И. П. Сенченко

Султанат Оман. Легенды, сказания и факты истории

Султанат Оман.

Стране, народу и правящей династии Аль Бу Са’ид —

ПОСВЯЩАЕТСЯ

К читателю

Снимая пласты песка и паутину времен с истории земель и племен Омана, мы приглашаем читателя в увлекательное путешествие в прошлое и настоящее по одному из интереснейших и красивейших уголков Аравии.

Ознакомившись с содержанием сохранившихся во времени «глиняных архивов» шумеров и ассирийцев, тесно общавшихся с арабами Омана, «лучшими морскими извозчиками», как они их называли, читатель сможет зримо представить себе жизнь и быт жителей древнейших оманских портовых городов, «колыбели мореходов» Аравии.

Сведения об Омане, оставленные именитыми собирателями аравийской старины, знаменитыми арабскими историками, географами и прославленными путешественниками-портретистами Аравии, изложенные в этой книге, расскажут любознательному читателю и о богатом историческом прошлом Омана, одного из мест обитания автохтонов Аравии, «арабов угасших», и о легендах, сказаниях, обычаях и нравах оманцев. Познакомят его с правившими в этой стране династиями и с морскими экспедициями оманцев, торговыми и военными, в «чужие земли», к берегам Восточной Африки, Индии и Китая. Информируют о приходе в Оман христианства и ислама, и о кровопролитных войнах племен Омана за независимость во времена Халифата. Поведают о вторжениях в Оман персов и карматов, сельджуков и ваххабитов, португальцев и турок, а также об острой схватке за Оман Англии и Франции, и об отношениях Омана с Соединенными Штатами.

Солидный массив архивных документов, представленный в этой книге, донесет до читателя интереснейшие сведения о неизвестных и малоизвестных страницах истории отношений Омана с Россией.

Взяв в руки эту книгу, читатель познакомится с сохранившимися в архиве времени, непубликовавшимися ранее заметками и записками об Омане, «крае ладана» и родине Синдбада-морехода, российских дипломатов и купцов, путешественников и капитанов судов, торговых и военных.

Часть I

Дневник памяти

Уман (Оман) в работах именитых исследователей Аравии, известных историков, географов и собирателей аравийской старины, в воспоминаниях мореходов и путешественников, в донесениях, заметках и записках дипломатов

Интересные главы увлекательной саги открытия Омана связаны с экспедициями Скилака и Неарха. Информацию о них донесли до нас сочинения историков и географов античности.

Со слов «отца истории» Геродота Галикарнасского (ок. 484 – ок. 425 до н. э.), Скилак из Карианды, греческий мореплаватель и географ, происходил из «древнего морского народа карийцев». По поручению Дария I, царя Персии из династии Ахеменидов (правил 522–486 до н. э.), у которого он состоял на службе, мореход прошел на судах (519–516) по р. Инд и вдоль побережья Южной Аравии. Пересек «неприветливое море», известное сегодня как Красное, «опасное рифами и ветрами сильными», и добрался до места у входа в нынешний Суэцкий канал. На составленное им описание этого морского пути, «Перипл Скилака» (руководство по навигации), с содержавшимися в нем характеристиками гаваней и крупных портов Южной Аравии, в том числе Сухара и Маската, ссылались впоследствии Аристотель (385–322), ученик Платона, а также историк и географ Страбон (64/63 до н. э. – 23/24 н. э.).

Весомый вклад в общемировой свод сведений о прибрежных землях Юго-Восточной Аравии, часть которых принадлежала в то время Оману, внесла вошедшая во всемирную историю мореплаваний экспедиция Неарха (умер около 312 г. до н. э.), друга детства Александра Македонского и его флотоводца. Цель данной экспедиции, предпринятой по завершении похода Македонского в Индию, состояла в исследовании морского пути из Индии в Месопотамию. Плавание продолжалось с 21 сентября 325 г. по 22 января 324 г. до н. э. (флотилия Неарха проследовала через Аравийское море, Ормузский пролив и Персидский залив). Помощником Неарха во время этого похода был Онексикрит, лучший кормчий Александра Македонского. Он убеждал Неарха, сообщает древнегреческий историк Арриан, пристать к мысу (к полуострову Мусандам), обнаруженному ими слева от входа в залив, что «разделяет земли персов и арабов». Отмечал, что южнее него, «на земле арабской», как рассказывал ему их лоцман-индус, находился «великий рынок оманский» и «большое пристанище корабельное» (речь идет о Сухаре), где непременно следовало бы побывать, дабы узреть «богатый край мореходов». Но Неарх «воспротивился». Сказал, что послан был Александром для того, чтобы разведать побережье персов. Собрать сведения об обитателях тамошних, их обычаях и нравах, о гаванях морских и колодцах; и понять: «плодородна та земля, или бесплодна, обитаема или пустынна». И потому «мыс гористый и большой» (полуостров Мусандам), что у входа в «залив персов и арабов», приказал пройти, не останавливаясь, как не настаивал на том Онексикрит. Личностью, к слову, был он неординарной. Ученик древнегреческого философа Диогена (412–323 до н. э.), блестящий офицер флота и историк, Онексикрит сопровождал Александра Македонского во всех его азиатских походах. И если Неарх командовал всем греческим флотом, то Онексикрит являлся личным кормчим Македонского.

В отчете об этой экспедиции, снабженном различного рода комментариями астрономического, географического и этнографического характера, Неарх, по словам Арриана, кратко описал и сам «залив персов и арабов», где встречались «твари морские невероятной величины», и острова, в прибрежных водах которых местные жители вылавливали «драгоценный жемчуг в большом количестве». Упомянул он и о том (первым, кстати, из европейцев), что слышал во время похода о гаванях морских, глубоководных и удобных, в землях арабов, что ниже от пролива, и о рынках торговых тамошних, бойких и богатых.

Пройдя древним морским торговым путем из Индии в Двуречье (Месопотамию), Неарх всецело и решительно, по выражению Арриана, поддержал намерения Александра Македонского по «освоению Аравии». Выступил горячим сторонником идеи своего военачальника, первооткрывателя Востока, насчет того, чтобы основать в «землях благовоний, алоэ и амбры», в центрах морской торговли арабов Южной Аравии, греческую морскую базу, а вдоль «побережья арабов» заложить цепь сторожевых постов – для контроля над судоходством на морском торговом пути из Индии в Вавилон.

Знаменитый арабский историк, географ и путешественник-негоциант Абу-л-Хасан ‘Али ибн ал-Хусейн ал-Мас’уди (896–956) поведал в своих увлекательных сочинениях о торговых связях арабов Прибрежной Аравии, в первую очередь Адана (Адена) и ‘Умана (Омана), с царствами и народами Индии и Восточной Африки. «Ходил он в земли черных людей», как тогда говорили, на аравийских парусниках «торговцев из ‘Умана». И воочию убедился как в высоких профессиональных навыках мореходов тамошних, «арабов из ‘аздов», так и в мощи, и величии «царства ‘Уманского», распростершего власть свою на ряд городов-портов на побережье зинджей. Владельцы судов и негоцианты Южной Аравии, отмечает ал-Мас’уди, йеменцы и оманцы, именовали в то время все народы Восточной Африки зинджами, то есть людьми с темным цветом кожи, а воды вдоль восточноафриканского побережья – Морем зинджей. В Со-фале, замечает он, торговцы из Йемена и Омана закупали золото, слоновую кость и «другие сокровища». Из Занзибара везли рабов, а из Малинди, еще одного популярного среди них рынка в Восточной Африке, – железную руду. Доставляли ее в Индию и размещали там заказы на изготовление железа, из которого впоследствии йеменские и оманские оружейники ковали мечи, делали кольчуги и кинжалы.

Жители Южной Аравии, пишет ал-Мас’уди, особенно оманцы, были искусными корабелами и опытными мореходами. Суда свои строили не только в Омане, но и в Индии. Загружали их товарами индийскими, и с попутными ветрами возвращались в родные гавани и порты.

В своем знаменитом сочинении «Золотые копи и россыпи самоцветов» ал-Мас’уди рассказывает, что торговцы и владельцы судов из Омана везли в Багдад и Дамаск специи и самоцветы из Индии и с Цейлона, шкуры «красных леопардов» (из них мастерили седла), «панцири черепах» и «клыки слонов» (бивни) из Африки. И все эти «товары дорогие» шли в земли Халифата, по его словам, в «огромном количестве». На рынках самого же Омана и особенно соседнего с ним Адена широким спросом пользовалась ад-дурра (просо), которую завозили из владений зинджей (из Африки).

Из свода рассказов мореходов Южной Аравии, представленных в книге «Цепь историй» Абу Зайда Хасана ас-Сирафи (ум. 979), известного собирателя сказаний об арабских путешественниках и мореплавателях, следует, что оманцев, наведывавшихся в земли зинджей морем и торговывших с ними финиками, они называли «счастливыми людьми» из «царства финиковых деревьев». Финики и сладости, приготовленные из них, зинджи обожали, и потому «лакомства оманские» обменивали на товар свой с превеликим удовольствием.

Передвигаться по по морю ал-Кулзум (Красное море), повествует ас-Сирафи, было непросто – из-за множества коралловых рифов в нем. Но мореходы-южноаравийцы хорошо знали «карту рифов» и календарь «противных ветров», и хаживали туда безбоязненно.

Именитый арабский географ, или «землеописатель», как его величали арабы Южной Аравии, Шамсуддин [Шамс ад-Дин] Мухаммад ибн Ахмад ал-Мукаддаси (945–991), автор труда «Лучшее разделение для познания климатов», сообщает, что самыми известными в его время торговыми городами-портами Омана считались Сухар (Сохар) и Маскат. Первый из них он именует «сокровищницей Востока», «преддверием Китая», аравийским центром торговли китайским шелком и фарфором. О Маскате говорит как о «пристанище купцов», городе неповторимых по колориту рынков и «восхитительных окрестностей».

Практически также писал об Омане и почитаемый среди арабов Аравии персидский поэт и мыслитель Абу Мухаммад Муслих ад-Дин ибн ‘Абд Аллах Саади Ширази (1210–1291). О Сухаре (Соха-ре), одном из древнейших городов Омана, отзывался как о «месте сосредоточения богатств и сладостей жизни», а о Маскате – как о «граде мореходов и корабелов».

Крупным центром кораблестроения прошлого характеризовал Древний Оман и автор «Перипла Эритрейского моря».

Оставил воспоминания об Омане и ряде других мест в Прибрежной Аравии бывавший там (1272) великий венецианский путешественник Марко Поло (ок. 1254–1324). В своей широко разошедшейся по миру «Книге о разнообразии мира» он упоминает, в частности, о Зафаре и Калхате. Называет их одними из самых знатных городов Южной Аравии того времени. О древнем Зафаре пишет как о «городе большом и красивом». Ежедневно приходило и бросало якорь в «пристанище зафарском», сказывает он, «кораблей купеческих множество, отовсюду и с товарами разными». Вывозили же купцы на судах своих из земель Зафара, где «ладану много», благовония аравийские. «Бойкой стоянкой для судов» по пути из Индии в Персидский залив выступал, по его словам, древний Калхат. Славился он гаванью удобной и портом отменным, откуда «специи и другие товары индийские» шли в города и деревни, располагавшиеся вдали от побережья. Везли из Калхата в Индию, рассказывает он, лошадей чистой арабской породы. И от товара того имели купцы «прибыль большую», и «состояния огромные» делали, ибо продавали они там «коня хорошего за 100 серебряных монет и дороже»[1].

Город этот, именитый некогда и богатый, говорится в сводах «аравийской старины», пришел в упадок из-за сильного землетрясения, и больше не поднялся.

Повествуя о сборе ладана в землях Южной Аравии, в том числе и в нынешнем оманском Дофаре, Марко Поло отмечает, что «деревья ладаноносные» по размеру небольшие – с «маленькие елки». Что надрезали их ножом, «во многих местах», и что через надрезы эти и проступала наружу камедь благовонная. Собранные жителями тех мест и доставленные на рынки благовония аравийские, сообщает Марко Поло, расходились оттуда, с караванами торговыми и судами купеческими, по всему белу свету, и приносили правителю тамошнему «доход большой».

Обратил внимание Марко Поло и на обилие рыбы в том крае. Большую рыбу местные жители разрезали на куски, сушили и ели, «как сухари». Мелкую же сушили, толкли в ступах и добавляли в корм скоту, а также удобряли ею сады и огороды[2].

Ведя речь о торговле края, упомянул Марко Поло и о вывозимой оттуда амбре (продукт внутренней секреции кашалотов), широко применявшейся в прошлом в странах Арабского Востока в медицинских целях и в парфюмерии. С помощью амбры «мастера ароматов» придавали духам «стойкость», как тогда говорили.

Посетил Марко Поло и легендарный Старый Ормуз (континентальный, на персидском побережье), один из центров мировой коммерции прошлого, «большой и славный город у моря». К сведению читателя, на протяжении более 240 лет (с 1261 по 1507 гг.) Ормуз (сначала континентальный, а потом островной) владел и некоторыми землями в Омане, в том числе портами Калхат и Сухар (Сохар), которые активно использовал в торговле с Индией и народами бассейна Персидского залива. Поскольку жара в тех местах стояла «сильная, невтерпеж», свидетельствует Марко Поло, то и обиталища свои люд тамошний строил со «сквозняками» (ветряными башнями-ловушками на крышах домов), и так охлаждал их[3].

Не обошел вниманием земли Омана в своем знаменитом географическом сочинении «Таквим ал-булдан» («Упорядочение стран») и именитый сирийский принц Абу-л-Фида’ (1273–1331), известный арабский историк и географ. Страна Оман, рассказывает он, обжитая ‘аздами, богата финиковыми пальмами и другими фруктовыми деревьями, рыбой и животными. Есть там красивый город Маскат «с гаванью, в которой кишмя кишат суда из Синда [Южного Пакистана] и Хинда [Индии], Сина [Китая] и страны Занджав [Африки]». Много на рынках тамошних купцов иноземных и торговых лавок богатых; есть среди них и такие, полы в которых устланы листами из бронзы[4].

Поведал Абу-л-Фида’ и о сокотрийском алоэ, пользовавшимся у заморских торговцев «повышенным спросом». Повествуя о Сокотре, упомянул о его «чудесном источнике» пресной воды, к которому непременно наведывались все посещавшие остров тот мореходы. И все потому, что вода из него, как гласило одно из поверий арабов Южной Аравии, «увеличива ум человека» и «разум его крепила»[5].

Интересные воспоминания о древних землях Омана, в том числе о Дофаре, одной из обителей ‘адитов, «арабов первородных» или «арабов утерянных» (‘араб ал-ба’ида), как о них говорится в преданиях арабов Аравии, принадлежат перу великого арабского путешественника и географа Ибн Баттуты (1304–1377).

Об Омане он отзывается как о крае пальмовых рощ и садов, красивых мечетей и многолюдных рынков.

Оставив Мурса Хасик (мыс и район Дофара), сообщает Ибн Баттута, их судно через 4 дня бросило якорь у Джабаль Кума’н, что посредине моря. Там, на вершине горы, проживал святой старец-отшельник. Поднявшись на ту гору, они увидели рядом с уединенным жилищем старца цистерну с дождевой водой. Самого его обнаружили спящим. Разбудили и поприветствовали. Завели с ним разговор. Слушал он их внимательно. Молчал, и только покачивал головой в ответ. Пищу, принесенную для него с судна, взять отказался. Когда попросили благословить их, то он зашевелил губами и что-то произнес. Но так тихо, что сказанное им не расслышал никто. Одет старец был в изорванную в клочья одежду. Голову его укрывал от солнца войлочный колпак греческого образца, неизвестно как к нему попавший. Ни кожуха для воды, ни посоха, ни сандалий он не имел.

Остаток дня и ночь, рассказывает Ибн Баттута, они провели у подножья той горы. Дважды за это время вместе со старцем, обладавшим, как оказалось, красивым и звучным голосом, помолились. Прочтя последнюю молитву, он знаком дал им знать, что хотел бы остаться один. И, попрощавшись с ним, пишет Ибн Баттута, они удалились.

Отойдя от него на какое-то расстояние, Ибн Баттута решил все же вернуться и задать старцу несколько интересовавших его вопросов. Приблизившись к тому месту, где они оставили отшельника, почувствовал, по его словам, что неожиданно теряет к тому охоту. Более того, что его одолевает страх. И, развернувшись и не оглядываясь, догнал своих компаньонов, и вместе с ними спешно проследовал прочь, выполняяя просьбу старца-отшельника оставить его наедине с Богом.

Взойдя на борт судна, повествует Ибн Баттута, они продолжили путь. И через два дня подошли к группе небольших необитаемых островков. Мореходы называли то место Обителью птиц (речь, судя по всему, идет об островах Джазаир Дайманийат, месте остановки перелетных птиц и откладывания яиц морскими черепахами). Бросили якорь и высадились. Птиц там, действительно, оказалось множество. Матросы тут же изловили с десяток пернатых. Забили их, не спустив, однако, как должно мусульманам, кровь. Ощипали, сварили в котле на разожженном ими костре и съели. Так же поступили и с собранными ими яйцами в гнездах этих птиц. Отведал того мяса, как следует из повествования путешественника, и находившийся на их судне один торговец, родом с острова Масира, но проживавший в то время в Зафаре. Стыдясь им содеянного, он потом говорил Ибн Баттуте, что и подумать не мог, что кровь у птиц матросы не спустили. Чувствовал себя торговец после этого разговора, судя по всему, настолько неловко, замечает Ибн Баттута, что ни разу после этого даже не подсел к нему, хотя он и приглашал его поговорить с ним и поведать ему о торговле края.

Сам же Ибн Баттута, с его слов, питался во время пути сначала тем, что прихватил с собой, – лепешками с маслом. Когда же припасы закончились, то перешел на рыбу с финиками. Чаще всего моряки предлагали им поесть на судне шир махи, как называли этот сорт рыбы персы, то есть лев-рыбу. Слово «шир» по-персидски значит лев, поясняет он, а «махи» – рыба. Ловили ее матросы по утрам и вечерам. Разрезали на большие куски, варили или поджаривали. Ели сами и предлагали каждому, кто был на судне.

На полпути к острову Масира, пишет путешественник, они попали в дикий шторм, свирепствовавший до рассвета и, чуть было, не потопивший их судно. Передвигался на нем в Оман и один пилигрим-индус. Звали его Хайдар. Другие находившиеся на корабле мусульмане-индусы почтительно именовали его муланой, то есть человеком, знавшим наизусть Коран. Был он к тому же еще и известным в своих краях каллиграфом, красиво воспроизводившим на бумаге «стихи» (айаты) из Корана. Похоже, замечает Ибн Бат-тута, индус этот никогда прежде не видовал такой морской стихии. И, накрыв голову плащом, безостановочно читал молитвы. После того как ураган стих и море успокоилось, Ибн Баттута поинтересовался, о чем он думал, какие мысли обуревали его. Когда море неистовствовало, ответил Хайдар, меня охватил ужас, и я закрыл глаза. По прошествии какого-то времени открыл их, чтобы узреть, не пришли ли по мою душу те ангелы, которые собирают души усопших. Не приметив их, сказал про себя: «Слава богу! Если бы судну суждено было пойти на дно, то они бы непремено явились. И потому опять закрыл глаза, и продолжил читать молитвы. И так еще много и много раз, пока Господь не услышал обращенной к нему мольбы о спасении и не отвратил угрозу со стороны моря и от их корабля, и от людей на нем.

Прямо напротив их судна, повествует Ибн Баттута, находилось еще одно. Но вот оно затонуло. Не спасся никто, кроме одного правоверного мусульманина. Ему удалось добраться до берега вплавь, с именем Господа на устах.

Следующим местом, где они встали на якорь, рассказывает Ибн Баттута, был остров Масира. Там проживал владелец их бума, океанского аравийского парусника. Рыбы на острове том имелось в достатке, а вот все другие продукты завозили с Оманского побережья, из Эль-Батины.

Покинув Масиру, проведя в пути день и ночь, сообщает Ибн Баттута, они пришли в «гавань большого города под названием Сур». Оттуда хорошо просматривался лежавший за ним древний город Калхат, о котором он много слышал от торговцев, арабов и индусов. Все они отзывались о граде том, как о месте «бойких и многолюдных рынков», и одной из красивейших в мире мечетей.

Ибн Баттута захотел непременно посетить Калхат. Но их судно, после стоянки в Суре, планировало пробыть там не больше суток. И потому он решил отправиться туда по суше, не дожидаясь отхода корабля из Сура. Путь в Калхат, говорит путешественник, оказался далеко не таким легким и близким, как он себе представлял, всматриваясь в его очертания из Сура. Ко всему прочему, постоянно приходилось быть начеку. И все потому, что нанятый им проводник, как понял Ибн Баттута, положил глаз на его вещи, и задался мыслью прибрать их к рукам. Всякий раз, когда провожатый во время ночлега под открытым небом начинал ворочаться, то путешественник, по его словам, ясно давал ему знать, что не спит.

И вот, наконец, перед его взором предстал Калхат. Стражник у въезных ворот, поинтересовавшись, кто он и зачем пожаловал, заявил, что Ибн Баттуте надлежит проследовать вместе с ним к губернатору города, дабы лично поведать ему о том, что привело его в Калхат, и куда он держат путь. Человеком, сообщает Ибн Баттута, губернатор оказался обходительным и любознательным. Заинтересовавшись беседой с ним, пригласил к себе в гости. И никак не хотел отпускать. Ибн Баттута прожил в его доме шесть дней. Жара в Калхате стояла невыносимая; и он, по его выражению, изрядно подустал, и едва держался на ногах.

Познакомившись с городом, Ибн Баттута, судя по всему, был сильно впечатлен всем тем, что увидел там. Особенно той мечетью, о которой так много слышал, мечетью с гробницей легендарной Биби Марйам, дочери правителя Ормуза Бахи ад-Дина Айаза. Возведенная на возвышенности и смотрящая изящным фасадом на море и гавань, она притягивала к себе взоры всех, без исключения, прибывавших в город мореходов, торговцев и путешественников. Стены ее, покрытые красивыми изразцами с изображениями животных и растений, изящный михраб, указывающий направление на Мекку, резные входные двери и потолок, действительно, делали мечеть эту одним из красивейших творений человека, говорит путешественник.

Находясь в Калхате, повествует Ибн Баттута, он ел там такую вкусную рыбу, какой прежде ему вкушать не доводилась, ни в одной другой стране мира. Подавали ее к столу с рисом. Завозили его из Индии. Оттуда же поступали и многие другие продукты. Ели оманцы исключительно руками, и торговцы, и шейхи, и простой люд.

Население Калхата, отмечает Ибн Баттута, составляли в основном торговцы. Язык жителей города, хотя и являлись они арабами, назвать чистым арабским можно было едва ли. Чувствовалось влияние персов. Каждое предложение, что интересно, рассказывает он, калхатцы «превращали в вопрос», добавляя в конце слово «ля» («нет»). Говорили, к примеру: «Вы ели сегодня, нет?»; «Вы ходили на рынок, нет?»; «Вы делали то-то и то-то, нет?». Большинство горожан и жителей сел в окрестностях Калхата, делает интересное замечание путешественник, являлись хариджитами (самая ранняя в исламе религиозно-политическая группировка, образовавшаяся в ходе борьбы за власть в Халифате между ‘Али и Му’авиййей). Однако открыто следовать их догмату не могли, поскольку находились под властью короля Ормуза, Султана Кутб ад-Дина, суннита.

Упомянул Ибн Баттута и о располагавшейся в окрестностях Калхата живописной деревушке Тайба, «с журчащими ручьми и цветущими садами». Оттуда, сообщает он, в Калхат поставляли фрукты, а на Ормуз – плоды «растения эль-муррувари». Смысл этого, укрепившегося за ними персидского названия, – «драгоценные», что говорит о том, настолько нравились они персам.

После Калхата, как следует из заметок Ибн Баттуты, он в течение семи дней добирался до Низвы, города, что во Внутреннем Омане, лежащего у подножья гор и окруженного фруктовыми садами и рощами финиковых пальм. В Низве, пишет он, которую арабы Омана именуют порой Назвой, – богатые рынки и красивые мечети, величественные и тщательно прибранные. Люди, проживающие там, – отважные и смелые; племена – воинственные, и потому, то и дело, схлестываются друг с другом. Арабы тамошние принадлежат к секте ибадитов. Когда имам их произносит в мечети хутбу (проповедь), то молится в ней только за «праведных» халифов Абу Бакра и ‘Умара, и ни словом не упоминает двух других – ‘Усмана и ‘Али (в пятницу, к сведению читателя, хутба предшествует молитве, а в другие дни – следует за ней). Если же в проповеди и ссылается на те или иные поступки или слова халифа ‘Али, то имени его не произносит, а называет Человеком. Говорит, к примеру: «Человек сказал то-то и то-то».

Женщины-оманки, жены и наложницы в гаремах, рассказывает Ибн Баттута, – «большие интриганки». Мужчины к проявлению женщинами ревности по отношению к ним абсолютно безразличны, и к интригам, что они плетут в гаремах, относятся спокойно.

Есть в Омане, пишет Ибн Баттута, и другие именитые города, помимо названных им, о которых он много слышал во время его путешествия по этой стране, а именно: Изки, Сухар (Сохар) и Эль-Курйат, Кальба и Хор Факкан (в наши дни два последних из них принадлежат ОАЭ).

Правителя земель ‘Умана (Омана), значительная часть которых, по словам Ибн Баттуты, «зависила в то время от Ормуза», он характеризует, как человека разумного. Сообщает, что происходил владыка Омана, имам Абу Мухаммад ибн Набхан, из колена племени ал-‘азд ибн ал-гаус. Слыл властелином справедливым и отзывчивым. Ежедневно усаживался у входных ворот во двор своего дома для встреч с населением, горожанами и бедуинами. Внимательно выслушивал их жалобы и просьбы, и, если мог, то непременно помогал им. Никому не запрещалось являться на эти встречи, ни арабам-оманцам, ни чужеземцам. И потому о том, что происходило во владениях его, узнавал он быстро. Не было у него, сказывает путешественник, ни управляющего двором, ни камергера. Но вот писарь и визирь, люди знающие и образованные, имелись. Гостей он принимал и чествовал в соответствии с традициями и обычаями предков. Угощал, как должно владыке, и одаривал щедро – «в соответствии со статусом гостя»[6].

Династия Набхани, о которой мы еще обстоятельно информируем читателя в этой книге, правила Оманом 460 лет (с 1164 по 1624 гг.).

‘Абд ар-Рашид Ибн Салих ибн Нури ал-Бакуви, знаменитый арабский географ второй половины XIV – начала XV, родившийся, к слову в Баку, писал в своем увлекательном сочинении, «Книге о “памятниках” и чудесах царя могучего», что Оман, раскинувшийся на морском побережье, восточнее Йемена, почитался у народов Аравии землей мореходов и торговцев. Ходили они оттуда за товарами и в страну ал-Хинд (Индия), и на Сарандиб (Цейлон), и к народам моря ал-Кулзум (Красное море), и в земли зинджей (Африка). Из Суфалы (город на юге Мозамбика), одного из центров троговли зинджей, везли золото и рабов, а из страны Хабаш – бивни слонов, которые называли «белой костью»; «черной костью» именовали африканских рабов.

Особо славился Оман, отмечает ал-Бакуви, отзывчивостью и гостеприимством его жителей. Потому-то Пророк Мухаммад и наставлял первых своих последователей, подвергавшихся жестоким гонениям со стороны язычников, чтобы те из них, кому трудно будет добыть средства к жизни, шли в Оман[7].

О вездесущих торговцах и талантливых мореходах из Омана, «владельцах судов из ‘аздов», упоминал в своих путевых заметках и итальянский путешественник Пьетро делла Валле (1586–1652). Из Маската, понравившегося ему своими рынками и фортами, он планировал попасть в Йемен, чтобы воочию познакомиться, как говорил, с великим письменным и архитектурным наследием химйаритов. Следует, думается, сказать и о том, что бывал он и в землях других ушедших в легенды крупных мегаполисов Древнего мира, тесно общавшихся с землями Омана, – в Вавилоне, Ниневии и Уре. Собрал там и вывез на родину богатую коллекцию клинописных табличек, с текстами об их торговых сношениях с Маганом, как именовали Оман жители тех мест.

Яркие и интересные заметки об Омане вообще и Маскате в частности оставили англичане. Так, Джон Фрайер (ок. 1650–1733), путешественник и писатель, посещавший Маскат в марте 1676 г., был впечатлен красивыми многоэтажными домами этого города. В Маскате, по его словам, проживали многочисленные коммуны торговцев. Самыми деятельными из них, «главенствовавшими на местном рынке», выступали крепко спаянные торговые сообщества арабов, евреев и индусов-банйанов [8].

Известно, что после изучения медицины в Кембриджском университете Джон Фрайер отправился в Индию, где состоял на службе в Ост-Индской компании, занимал должность врача-хирурга. С торговыми экспедициями компании побывал в землях Персии и Прибрежной Аравии.

Капитан Эдвард Сэй, судно которого потерпело крушение у острова Масира (вторая половина XVII века), долго прожил с оманцами. Много путешествовал по стране. И ни разу при этом, как вспоминал впоследствии, не был ограблен. Познакомился с обычаями и традициями, жизнью и бытом населения Омана, кочевников и горожан. Его перу принадлежат интересные зарисовки о дозорно-сторожевых башнях и крепостях Омана, замках и фортах, рынках и судостроительных верфях. Дерево для сооружения судов (доу, бугал и самбук), рассказывает он, завозили в Оман из Индии. Для мачт, киля и обшивки использовали малабарский тик, а вот шпангоуты изготавливали из местной акации. Корпус пропитывали акульим жиром[9].

Из воспоминаний капитана Александра Гамильтона, посещавшего Маскат в 1715 г., следует, что, гуляя вечером по тесным улочкам города, он повстречался с самим правителем Омана, которого сопровождала многочисленная охрана, вооруженная ханджарами (кривыми национальными кинжалами) и мечами. Дабы пропустить их, он прижался спиной к стене. И тогда, неожиданно для путешественника, владыка Омана подал знак гвардейцам посторониться и не препятствовать проходу гостя-иноземца, что те тотчас же и исполнили. Затем, повернувшись к Гамильтону, взглядом и поворотом головы дал знать, что он может следовать дальше, уступив, по сути, ему дорогу. Из сказанного явствует, замечает Гамильтон, как маскатцы относятся к чужестранцам – приветливо и уважительно.

Сполна ощутил на себе Гамильтон, побывавший также в Дофаре, на островах Куриа Муриа и Масира, на мысе Ра’с-эль-Хадд и в древнем городе Карйате, все «прелести» аравийского лета – страшную жару и нестерпимую духоту. Видел, находясь в Маскате, как местные жители жарили рыбу на раскаленных сонцем камнях[10].

О нестерпимо знойном воздухе в Маскате писал в своих заметках об Омане и бывавший там в 1716 г. капитан Генри Корнуолл. Отмечал наличие множества морепродуктов на местном рыбном рынке. Рассказывал и о случавшихся там, порой, плутовстве и мошенничестве со стороны торговцев, и рекомендовал быть начеку[11].

В 1765 г. Маскат посетил великий исследователь-портретист Аравии Карстен Нибур (1723–1815), немецкий ученый, состоявший на датской службе. Побывал он также в Хиджазе, Йемене и на Бахрейне. Повествуя в своем увлекательном сочинении «Описание Аравии» о сильных и слабых сторонах характера аравийцев, он упомянул, в частности, о присущих им, как сам в том убедился, гостеприимстве и тяге к знаниям, о готовности «познавать и учиться». Арабы Аравии, говорил он, не стыдились научиться у европейцев чему-нибудь полезному. Проявляли живой интерес ко всему новому. К иностранцам, или к представителям народов «чужих земель» в их речи, с «миром путешествовавших» по городам и весям Аравии, относились подчеркнуто уважительно.

Шейхов аравийских племен, будь то в Йемене или в Омане, или еще где-нибудь, Нибур величал «истинными хозяевами» своих мест обитания (даир). Владения их, сказывал он, были закрыты только для тех, кто «являлся к ним с дурными намерениями». Тех же, кто приходил с миром, чтобы торговать или «делиться знаниями жизни и ремесел», они привечали и принимали сердечно.

«Описание Аравии» – это увлекательный рассказ об Аравии кофейной и Аравии корабельной, о землях благовоний и жемчуга. Это – познавательное историко-этнографическое путешествие в йеменские Моху и Бейт-эль-Факих, некогда кофейные центры мира; в оманские Сур и Сухар с их крупными судостроительными верфями. Это – хождения с купцами на Бахрейн, «известный повсюду в мире своим жемчужным промыслом»; и, конечно же, в Маскат, откуда «в обилии» шли на вывоз финики, и где рыбы в прибрежных водах было «видимо-невидимо»[12].

Возвращаясь к разговору об известных англичанах-портретистах Омана, следует познакомить читателя и с Авраамом Парсонсом, посещавшим Оман в 1775 г., по пути из Бушира в Бомбей, и ярко описавшим его. Маскат с красивой гаванью и «портом удобным» он называл крупным центром торговли в землях Южной Аравии, где видел «много товаров и купцов заморских». Сказывал, что все суда английские, шедшие с товарами из Индии в Басру, непременно останавливались в Маскате, где скапливалось «огромное количество товаров». Мест для их хранения в порту не хватало, и товары складывали прямо на улицах, примыкавших к порту. Ночью и днем они оставались без присмотра, но случаев хищения и краж не наблюдалось. Когда он знакомился с Маскатом, вспоминал Парсонс, а было это летом, в августе месяце, то жара там стояла страшная, и люди за продуктами ходили на рынки только по вечерам[13].

Что касается «аравийской саги» Британской империи и ее деятельности конкретно в Омане, то ярко и интересно она отражена в работах сэра Джона Малкольма (1769–1833), шотландца, офицера английских колониальных войск в Индии, дипломата и разработчика британской политики в Южной Аравии и в Персидском заливе. Этот человек, к разговору о котором мы еще вернемся, справедливо рассматривается исследователями прошлого «Острова арабов» одной из наиболее заметных, после португальца д’Албукерки, фигур, когда-либо появлявшихся на авансцене истории колониализма в данном районе мира[14].

В январе 1800 г. Джон Малкольм во главе специальной миссии прибыл в Бендер– Бушир (Персия). В течение четырех месяцев малкольмовцы, как они фигурируют в донесениях российских дипломатов, трудились, не покладая рук. Обстоятельно исследовали не только побережье Персии и принадлежавшие ей острова, но и некоторые районы в Южной Аравии, в том числе Маскат, а также некоторые порты в землях Аш-Шамал (нынешние ОАЭ), в частности Кальбу, Хор Факкан и Ра’с-эль-Хайму. Деньги, потраченные миссией Малкольма на вербовку агентов и подкуп шейхов, были впечатляющими, сообщают историки. И английское правительство долго потом не могло забыть о «восточной расточительности» Малкольма. При всяком удобном случае Лондон напоминал ему о крупных финансовых средствах, «утекших из казны в Персию и Аравию», и о необходимости их восполнения – путем увеличения «портфеля колониальных приобретений» в зоне Персидского залива.

Во время пребывания миссии в Персии Малкольма наведался и в Маскат. Поднес владыке Омана богатые подарки и добился пролонгации чрезвычайно важных для Лондона англо-оманских договоренностей от 1798 г., не позволявших имаму вступать в какие бы то ни было контакты с Голландией и Францией, главными в то время соперниками Англии в зоне Персидского залива. Громкие заявления о «вечной дружбе», сделанные им во время встреч с имамом, оказались всего лишь дипломатическими реверансами в сторону Омана. Подтверждением тому – инициатива, с которой он выступил практически сразу же после этого, призывав английское правительство «подвинуть Маскат», и как можно скоро, от прямой торговли с Индией[15].

В 1816 г. Оман посетили два именитых англичанина – Уильям Худ (в ноябре) и Джеймс Силлк Букингем (декабрь). Последний из них, Букингем (1786–1855), был не только знаменитым путешественником, как первый, но и видным журналистом, писателем и общественным деятелем, членом парламента. В 1818 г. он основал популярный среди англичан журнал – «Culcutta Journal», принесший ему широкую известность. В 1823 г. его журнал опубликовал ряд острых критических статей по адресу Английской Ост-Индской компании, долгое время выступавшей проводником британской политики в зоне Персидского залива. Реакция английских колониальных властей в Индии на эти статьи, жесткая и даже озлобленная, как о ней отзывался Букингем, вынудила его покинуть Индию и возвратиться в Англию.

В своих заметках об Аравии он рассказал о крупнейшем в то время на полуострове невольничьем рынке в Маскате. Поведал о том, что «живой товар», то есть невольников-африканцев, торговцы оманские перевозили в трюмах большегрузных океанских парусников (доу), человек по триста.

Упомянул, как и многие другие путешественники, и о вывозе в Индию из Омана, Кувейта и Басры лошадей чистой арабской породы. Лошади в Индии, отмечал путешественник, и в первую очередь у расквартированной там английской армии, пользовались повышенным спросом. Доставляли их в Бомбей, Мадрас и Калькутту на специально оборудованных судах, по 80–100 голов на каждом. В Бомбее продавали половину ввозимых в Индию лошадей, другую половину – в Калькутте и Мадрасе. Чистая прибыль торговца составляла не менее 100 рупий с лошади[16].

Что касается Уильяма Худа, то из его книги «Вояж в Персидский залив и путешествие из Индии в Англию» следует, что прибыл он в Маскат 12 ноября 1816 года. Передвигался на арабском судне (покинуло Бомбей 26 октября 1816 г.) вместе с 90 другими пассажирами: персами и арабами, турками и евреями, торговцами и пилигримами. При входе в Маскатскую бухту видел, как ее покидала отправлявшаяся в Бомбей, как ему сказали, оманская торговая флотилия, состоявшая из 25 судов, в сопровождении фрегата с 40 орудиями. В самой бухте стояли два больших английских судна и 30–40 местных парусников, находившихся под погрузкой и разгрузкой товаров: фиников, соли, риса и других. На берег его доставила небольшая лодка с гребцами-рабами из Африки. У таможни на берегу, где он высадился, а также на улочках, шедших к рынкам, и на самих рынках толпились люди – горожане, кочевники и рабы. Среди них выделялись торговцы-индусы, стражники-белуджи и лоточники-евреи. Все попадавшие ему на глаза мужчины-оманцы и белуджи были вооружены; арабы – кинжалами, мушкетами с фитильными замками и копьями, а белуджи – ханджарами и двуручными мечами. И при этом – ни грубости, ни хамства, ни неучтивости, ни оскорблений.

В окрестностях города трудились рабы. Вот они-то, замечает У. Худ, дерзили и хамили прохожим, и даже, случалось, обирали невооруженных странников, оказывавшихся за чертой города, тех же любознательных торговцев и путешественников.

О маскатцах-ибадитах У. Худ отзывается как о людях прямолинейных и откровенных, честных и толерантных по отношению к представителям других вероисповеданий и рас.

Побывал У. Худ и на маскатском рынке невольников, где три раза в неделю устраивали торги рабов. Покупая их, осматривали с пристрастием, с головы до ног, особенно невольниц для утех.

Маскат У. Худ описывает как крупный торговый центр Омана, откуда торговцы везли финики, кофе, серу, лошадей и верблюдов. В городе, по его оценке, проживало около 30 000 чел., а вместе с четырьмя прилегавшими к Маскату селами численность тамошнего населения составляла около 47 000 человек.

Во время нахождения в Маскате У. Худ повстречался с правителем, сеййидом Са’идом ибн Султаном. Принимал он его вместе с другими просителями, на открытой веранде дворца, в окружении писарей-секретарей, толмачей и слуг-рабов.

По тому как владыка Омана поздаровался с ним, поднявшись со своего кресла, и по заданным ему вопросам, говорит У. Худ, было видно, что о каждом, явившемся на аудиенцию, ему доложили.

Сеййид Са’ид, отмечает У. Худ, владел крупным морским флотом, насчитывавшим до 35 судов. Войско его состояло в основном из наемников-белуджей; и в случае необходимости он мог выставить 7000 воинов под седлом[17].

В 1817 г. в Омане побывал английский путешественник Джон Джонсон. Делясь впечатлениями о Маскате, писал, что жара там летом стояла такая, что жители покидали город и перебирались в окрестности, поближе к пальмовым рощам, где разбивали шатры и проводили в них лето, коротая время по вечерам за дружеской беседой с чашкой кофе. Даже правитель Омана, замечает он, и тот оставлял столицу, и переселялся в Барку.

Поведал Джон Джонсон и о жизни рабов в Омане. Завозили их туда работорговцы, и довольно долго, надо сказать, на судах под француским флагом, дабы избежать задержания сторожевыми кораблями англичан. За разрешения на право пользования французским флагом, которые они получали во французском консульстве в Омане, либо же в Джибути, подвластном тогда Франци, платили ежегодные сборы.

В 1820–1829 гг. Бомбейское морское ведомство организовало несколько исследовательских экспедиций в Персидский залив. Был среди их участников-офицеров и лейтенант Уайтлок, неплохо, к слову, знавший арабский язык и рассказавший в своих воспоминаниях об арабах Оманского побережья. Отзывается о них как о людях гостеприимных и отважных, но в то же время – и как о лихих пиратах. Пишет, что совершали они морские набеги, дерзкие и грабительские, не только на торговые суда, но и на города, и села в прибрежных частях Аравии и Персии, Индии и Восточной Африки. Добычу, захваченную ими, включая, порой, и сами суда, дабы востребовать потом с торговцев выкуп за них, свозили и перегоняли в их «гнезда пиратские», свитые в гаванях и бухтах вдоль побережья от Ра’с-эль-Хаймы до Абу-Даби. Потому-то и именовалась земля та среди мореходов и торговцев «обителью пиратской».

Жители тех мест, повествует лейтенант Уайтлок, особенно арабы Ра’с-эль-Хаймы, племена кавасим, издавна занимались морским разбоем и грабежом, и потому само слово «кавасим» стало у англичинан синонимом слова «пират».

К сведению читателя, разбойничья флотилия этого племенного союза, по словам упоминавшегося уже нами У. Худа, состояла из 60 больших и 900 малых парусных судов. Некоторые из них имели на вооружении до 40 орудий и экипаж в 300 матросов (численный состав всей флотилии доходил до 19 000 человек).

Интересные воспоминания о Маскате, Оманском побережье и об Ормузе первой половины XIX века оставил Джеймс Фрейзер (1738–1856). В начале 1821 г., находясь в Бомбее, он познакомился с доктором Эндрю Джуксом, назначенным вскоре главой миссии Ост-Индской компании для проведения коммерческих переговоров в Персии. Он-то и предложил Джеймсу войти в состав этой миссии. К тому времени Джеймс Фрейзер довольно долго уже пробыл в Индии, куда приехал из Шотландии (1813). Успел поработать и торговым представителем одной фирмы в Каликуте (Калькутте), и поучаствовать в научной экспедиции, организованной его братом, Уильямом Фрейзером, в целях поиска истоков рек Ганга и Джамны. Предложение, сделанное ему, Джеймс Фрейзер принял охотно.

Судно «Френсис Варден», на борту которого находилась миссия Ост-Индской компании, вышло из Бомбея 14 мая 1821 года. По пути в Персию побывало в нескольких портах Омана, в том числе в Маскате. О впечатлениях об этом городе Джеймс Фрейзер поведал в своем увлекателном сочинении «Описание путешествий в Хорасан в 1821 и 1822 гг.». К побережью Омана, сообщает он, судно подошло 5 июля 1821 г., и бросило якорь у мыса Ра’с-эль-Хадд (Мыс оконечности земли). Там располагался небольшой одноименный городок. Заложили его в целях защиты земель Омана от набегов со стороны моря.

8 июля их шхуна вошла в живописную бухту, на берегу которой красовался древний город Маскат. Самым большим зданием в нем был стоявший у воды дворец правителя Омана. На северо-западной стороне города, на скале, возвышался форт с несколькими сторожевыми башнями, соединенными между собой высокой оборонительной стеной с 2–3 батареями орудий на ней. Напротив этого форта располагался еще один. Первый из них назывался Великолепный (Джалали), а второй – Превосходный (Камали [речь идет о форте Мирани]). Скалы, свисавшие над бухтой, рассказывает Дж. Фрейзер, венчали небольшие, но довольно мощные фортификационные сооружения со сторожевыми башнями. Население города насчитывало 10-12 тыс. человек, в том числе около 1 тысячи индусов, выходцев из Катча и Гуджарата[18]. Улочки Маската «кишмя кишели рабами», рослыми, как на подбор, и крепко сложенными.

Ведя речь о местных женщинах, Дж. Фрейзер отмечает, что сказать что-либо конкретно об их внешности он не может, так как с головы до ног их «укрывали длинные черные покрывала, служившие им и мантией, и паранджой одновременно». Походили они на «монахинь, покинувших свои кельи».

Повествуя о проживавшей в Маскате общине индусов, Дж. Фрейзер говорит, что, учитывая ее весомые роль и место в торговле Омана с Индией, владыка Омана взял даже купцов-индусов под личную опеку и защиту. Им разрешалось свободно исполнять свои религиозные обряды и иметь собственные храмы, посвященные в том числе богине Кали Деви, убившей, как гласят легенды, шайтана. Службу, вместе с тем, надлежало проводить в них «без лишнего шума», как подчеркивалось в указе правителя. Двумя влиятельными артелями торговой общины индусов в Маскате Дж. Фрейзер называет ювелиров из клана джейнитов и ростовщиков из касты банйанов.

Центром коммерческой деятельности купцов-индусов на Оманском побережье считался тогда Матрах, небольшой, в описании Дж. Фрейзера, городок вблизи Маската. Там они держали торговые ряды, меняльные конторы, отделения «денежных домов» (ссудных контор) и ювелирные мастерские.

Маскат, замечает Дж. Фрейзер, – одно из самых «облюбованных мореходами» мест на всем Аравийском побережье. Здесь они пополняют запасы воды и продовольствия. В горных районах Омана – множество финиковых рощ, фруктовых садов и виноградников. Оттуда в Маскат регулярно подвозят свежие фрукты: виноград, белый и черный; персики и плоды манго, сладкие и сочные; гранаты и лимоны; и, конечно же, финики. Они в Омане – в изобилии, восклицает Фрейзер.

Маскат, продолжает он, богат рыбой. Сортов ее в прибрежных водах столько, что и не счесть. Есть устрицы, мелкие, правда, но вкусные. Рынки отменно снабжаются мясом. Коз в этой стране – бесчисленное множество. Коровы – двугорбые, молока дают много. Масло – в избытке, и разных сортов. Домашний скот в окрестностях городов, где пастбищ недостает, кормят сушеной рыбой, слегка приправленной истолченными в порошок финиковыми косточками. Много домашней птицы. Быстро портящиеся продукты – рыбу, мясо, фрукты и овощи – поставщики, имеющие на то специальные разрешения от городских властей, завозят на рынки Маската ежедневно. Сбывают оптом, владельцам лавок. Что не удается реализовать в течение дня, распродают по вечерам, по минимально низким, символическим, можно сказать, ценам; и только в специально отведенных для этого местах, за городской стеной[19].

Погода в Маскате, пишет Дж. Фрейзер, – несносно жаркая. Состоятельные маскатцы проводят это время года в горной деревушке Сардаб, а правитель Омана – в летней резиденции, милях в 50–60 к востоку от Маската.

Деньги в землях Омана, по его словам, ходили в то время разные. За сто немецких крон, например, в меняльных конторах давали 217 бомбейских рупий. Однако цены на товары на рынках тамошних торговцы устанавливали только в местных мухамиди; 20 медных монет мухамиди равнялись одному испанскому доллару. Местные мелкие монеты назывались гузами; 20 гуз составляли один мухамиди, а полтора мухамиди приравнивались к одному франку[20].

Важной статьей собственного вывоза Омана были финики. В Маскате их ежегодно продавали на сумму 90–120 тыс. долларов США, а в других портах Омана – еще на 40 тыс. долларов. Неплохой доход в казну приносила торговля солью, поступавшей в Оман с принадлежавших тогда Маскату «соляных полей» Ормуза. Хороший спрос имела сера. Ее добывали в шахтах Хумира, что в Южной Персии, находившихся в то время в управлении Маската[21].

Основу жизнедеятельности Маската составляла торговля. Город традиционно являлся важным местом складирования товаров и обмена ими. В 1821 г. только в личном распоряжении правителя Омана насчитывалось пять военных кораблей, в том числе два фрегата: «Шах Аллум», с 50 орудиями на борту, и «Керолайн», оснащенный 40 пушками. Принадлежавший ему транспортный флот состоял из 6 большегрузных судов (2 бугал и 4 батил), совершавших в сопровождении боевых кораблей торговые экспедиции в Индию, на Мадагаскар и в земли Восточной Африки.

Полицейские функции в городах выполняли бедуины-наемники из нескольких племен, обитавших в приграничных районах страны.

Большая часть средств из казны расходовалась на содержание членов правящего семейства и конюшен правителя, а также на проведение карательных экспедиций против мятежных племен на суше и пиратов на море. Ежегодные доходы владыки Омана превышали его расходы примерно на сто тысяч долларов.

В собственности у него имелись обширные земельные угодья, пригодные для ведения сельского хозяйства, а также крупные стада верблюдов и другого домашнего скота. За сдачу земли в аренду он брал 1/10 часть с собиравшегося на ней урожая; в дела арендаторов не вмешивался. Немалый доход приносила торговля верблюдами. Процветала работорговля. Невольников доставляли с Занзибара («охотники на рабов» свозили их туда со всей Африки).

Славился Оман своими ткачами, оружейниками и кондитерами. Знаменитые оманские плащи аббас пользовались повышенным спросом во всех племенах Прибрежной Аравии. Также, к слову, как и холодное оружие, порох и халва (в переводе с арабского языка слово «халва» значит «сладость»).

За время нахождения миссии Английской Ост-Индской компании в Маскате стороны обменялись протокольными визитами. Аудиенция англичан у правителя проходила на открытой веранде дворца, стоявшего на берегу бухты. Угощали гостей фруктами, аравийскими сладостями и кофе. В качестве памятного подарка британцы поднесли владыке Омана меч в дорогих ножнах.

Затем с ответным визитом на английский корабль пожаловал и сам правитель – на 10-ти весельной самбуке, в сопровождении вазира (министра) и племянника. Пробыл на судне около часа.

В Омане тогда свирепствовала холера, заканчивает свое повествование об этой стране Дж. Фрейзер, жертвами которой стали более 10 тыс. человек.

В 1824 г. в Омане побывал и рассказал о нем в своих книгах Джордж Кэппел (1799–1891), человек знатный и именитый, шестой граф Албемарл. Служил в Индии, занимал должность помощника генерал-губернатора индийских владений Британской империи. В 1823 г. подал в отставку и вернулся на родину. Во время пути посетил Оман, Персию Ирак и Россию. Познакомился с Маскатом, Исфаханом, Баку, Москвой и Санкт-Петербургом. В 1829 г. принимал участие в походе английской эскадры в Константинополь.

Улочки древнего Маската, где он провел несколько дней, Дж. Кэппел описал как невероятно узкие и довольно грязные, а жителей города – как людей приветливых и гостеприимных. Отметил, что зрение у многих из них из-за яркого солнца сильно к старости ухудшалось, и «1/10 населения была вообще слепа на один глаз».

Особо впечатлили его, судя по всему, ежедневные маджлисы (встречи) правителя в диваниййи (специальном дворцовом помещении для собраний) с подданными. На них мог пожаловать, пишет Дж. Кэппел, зная, что непременно будет принят и внимательно выслушан, любой человек, «даже голодранец»[22].

Дабы не нарушить хронологию повествовния об исследователях-портретистах Омана, расскажем и об американце М. Расченбергере, перу которого принадлежат увлекательные очерки о Маскате первой половины XIX столетия и о подвластных султанату землях в Африке. Состоя хирургом американской дипломатической миссии, направленной в 1832 г. в страны Азии президентом США Эндрю Джексоном, он посетил Маскат и Занзибар. Миссию возглавлял особый правительственный агент Эдмунд Робертс. С султаном Маската ему удалось заключить договор о торговле, и зафиксировать в нем размер таможенной пошлины на товары, завозимые американскими торговыми судами в порты Омана и его доминионов (договор вступил в силу 30.06.1834).

Делясь впечатлениями о Занзибаре, подвластном тогда Оману, куда миссия прибыла в сентябре 1835 г. на шхуне «Enterprise» по пути в Маскат, М. Расченбергер сообщает, что поскольку султан на острове отсутствовал, то принимал членов миссии его 16-летний сын, в сопровождении Хасана ибн Ибрахима, начальника военного флота султана. Затем принц нанес ответный визит главе американской миссии, а потом прислал и подарок – парусник, «доверху груженный финиками, с тремя откормленными овцами в придачу».

Первое, что бросилось в глаза, говорит М. Расченбергер, когда они сошли на берег, так это огромная деревянная клетка у здания таможни со 150 рабами. Торги невольниками там, свидетельствует он, проводились ежедневно. Как правило, по вечерам, после захода солнца. Ежегодно на Занзибар, как он узнал из беседы с таможенником, доставляли из Африки не менее семи тысяч рабов. За ввоз их на остров для последующей продажи работорговцам взимали пошлину: от 50 центов до 4 долларов «за голову», в зависимости от «порта отгрузки раба». Некоторые жители Занзибара владели, по словам М. Расченберга, двумя тысячами невольников и более, по цене от 3 до 10 долларов «за голову»[23]. Пять дней в неделю рабы трудились на своих хозяев, и два – на себя, возделывая выделенные им участки земли.

Весомое место в торговле на Занзибаре, также как в Маскате, принадлежало общине индусов из клана банйан, пишет М. Расченбергер. Занимались они тем же, чем и евреи в городах Йемена и в портах Южной Аравии, а именно: ростовщичеством и коммерцией. Давали под процент деньги в ссуду, владели торговыми лавками и меняльными конторами на рынке и складскими помещениями в порту. Насчитывалось их в ту пору на Занзибаре человек 350. Проживали на острове посменно, в течение 4–5 лет. На место отъезжавших сразу же прибывали другие представители этого клана. Кстати, когда Васко да Гама оказался в Индии, то вся торговля там, как он вспоминал, находилась в руках банйанов. Конкуренцию им составляли только купцы-южноаравийцы, главным образом из Омана.

Делясь впечатлениями о Занзибаре, М. Расченбергер рассказывает, что дворец султана маскатского, сооруженный из коралловых блоков, располагался вблизи небольшого форта, возведенного еще португальцами и оснащенного пушками тех лет. Стражники-африканцы, дежурившие при входе, были вооружены копьями, а гвардейцы-арабы, которые несли службу внутри дворца, – мечами, щитами и «кинжалами искусной работы». У многих из них рукоятки холодного оружия, сделанные из рогов диких животных, «украшали драгоценные камни».

Обратил внимание М. Расченбергер и на «подчеркнуто уважительное» отношение арабов-оманцев к Корану. Брали они Священную книгу только «чисто вымытыми и надушенными руками». «Прибегали к Корану за советом», когда нужно было принять решение по тому или иному важному для них вопросу. Писали айаты («стихи») из Корана на бумаге и, вложив записки со словами из Священного текста в кожаные мешочки, вешали их на двери своих жилищ в качестве амулетов-оберегов. Брали с собой такие амулеты, отправляясь на войну[24].

Неизгладимое впечатление, судя по всему, произвел на М. Расченбергера обычай арабов-оманцев, за поведением которых он наблюдал на Занзибаре, снимать при входе в жилище не головной убор, как это принято в Америке или в Европе, а обувь. Необычной показалась ему и «система судопроизводства» тамошнего. Вершили суд на острове так. Каждый вечер, перед заходом солнца, жители острова собирались у ворот форта, где в присутствии трех судей султан маскатский, если он находился на острове, разбирал жалобы своих подданных и выносил по ним решения.

Остров Занзибар, отмечает М. Расченбергер, богат источниками пресной воды. Повсюду там – продавцы бананов и кокосов. По традиции, сложившейся на Занзибаре, гостя, приглашенного в жилище островитянина, встречают у порога с кокосовым орехом в руках. Испив сок кокоса, гость входит в дом[25].

Очень понравилось М. Расченбергеру и другим членам миссии блюдо из крабов, поданное им во время обеда. Местные жители, замечает он, крабов между собой именовали «пиратами», так те, как они поясняли, «изгоняли рыб из щелей в подводных скалах и селились там сами». Когда в 1449 г. Васко да Гама останавливался на Занзибаре, то, по свидетельствам португальских хронистов, «взял на заметку» бойкую торговлю золотом на местном рынке, которое торговцы завозили на остров из Момбасы и Софалы. По этой причине на Занзибар часто наведывались иностранные негоцианты. В период с сентября 1832 г. по май 1834 г. , согласно отчету американской миссии, остров посетило 40 торговых судов, в том числе 32 американских, 7 английских, одно французское и одно испанское[26].

Неизменными «постояльцами» удобных бухт острова М. Расченбергер называет доу, то есть крупнотоннажные океанские парусники арабов Аравии, водоизмещением до 400 тонн. Суда эти, говорит он, не изменившиеся, похоже, со времен Римской империи, встречались в Индийском океане повсюду.

Весомый вклад в исследование Омана внес лейтенант Английской Ост-Индской компании Джеймс Реймонд Уэллстед. Известно, что родился он в 1805 году. В 1828–1829 годах состоял секретарем сэра Чарльза Малкольма, суперинтенданта (управляющего) Бомбейского флота. В 1830 г. был назначен вторым лейтенантом на судно «Palinurus», занимавшееся в то время топографией Акабского залива и северной части Красного моря. В 1833 г. перешел в распоряжение капитана Стаффорда Хэйнса, принявшего командование этим судном и получившего задане тщательно, насколько можно, изучить южные и юго-восточные земли Аравии, подвластные тогда Оману. В мае 1833 г. он впервые посетил Маскат. Провел там месяц. Сходил морем на Ормуз. В очередной раз появился в Маскате в ноябре 1835 г., имея задание проследовать оттуда вдоль всего Оманского побережья.

Покинув Маскат, побывал в Калхате и Суре, в Билад бану бу ‘али и Билад бану бу хасан, то есть в даирах (местах обитания) этих племен, а также в Бидйа, Ибре, Низве и Джабаль-эль-Ахдар.

Возвратившись в Низву, намеревался добраться до Эль-Дир’иййи, столицы ваххабитов в Неджде. Однако осуществить задуманное им не смог, так как английский агент в Маскате наотрез отказался профинансировать данное путешествие. К сведению читателя, ваххабиты – это последователи религиозно-политического течения в исламе, возникшего в Аравии в середине XVIII века на основе учения Мухаммада ибн ал-Ваххаба, призывавшего к очищению ислама от поздних наслоений и нововведений и возврату к его первоначальной чистоте.

Подцепив в Низве лихорадку, горячку-трясучку в речи бедуинов, вынужден был возвратиться на побережье, в Эль-Сиб, некогда второй после Маската центр судостроения в Омане. Выздоровив, отправился через Барку, Мисану и Эль-Сувайк в Ибри, где видел «ужасные разрушения», учиненные ваххабитами во время их набегов на земли Омана. Пройдя через Сухар, побывал в Эль-Бурайми и на «Пиратском берегу».

В апреле 1837 г. возвратился в Маскат. Собирался предпринять еще одно путешествие по Оману. Но в очередной раз заразился лихорадкой. Будучи в бреду, выстрелил себе в рот. Остался жив, но пуля серьезно повредила верхнюю челюсть. Курс лечения проходил в Бомбее. Поправившись, вернулся на родину.

Полковник Сэмюэл Баррет Майлс, британский политический агент в Маскате, проработавший в Омане более десяти лет (1874– 1885), автор одной из лучших, на взгляд автора этой книги, работ по истории и этнографии Омана, считал лейтенанта Джеймса Уэллстеда человеком, внесшим большой вклад в пополнение знаний европейцев об этой стране. Высоко отзывался о карте Омана, составленной лейтенантом. Говорил, что в то время она была наиболее точной и полной, и заслуживавшей доверия.

Путешествуя по Оману, Джеймс Уэллстед, помимо главной задачи, поставленной перед ним руководством Английской Ост-Индской компании, по подробному описанию побережья, с акцентом на прибрежные города-порты и гавани, увлеченно интересовался обычаями и традициями коренных жителей этой страны, племенами Омана и местами их расселения. Будучи одним из немногих европейцев, кому удалось проникнуть в земли Внутреннего Омана, он первым из них подготовил карту этого района и нанес на нее практически все его важные населенные пункты.

Направляя лейтенанта Уэллстеда с поручением исследовать Оманское побережье, руководство Ост-Индской компании имело целью воспользоваться собранной им информацией и определить лучшие места для создания на том побережье угольных станций для кораблей своей специальной эскадры по контролю за судоходством на торговых путях у Южной Аравии.

Задание, порученное ему, Джеймс Уэллстед выполнял во время правления в Омане сеййида Са’ида ибн Султана. Принял он офицера английского флота тепло. Посоветовал самый безопасный, на его взгляд, путь передвижения. В память о встрече подарил ему мечь с золотой рукояткой и чистокровного арабского жеребца неджской породы. Предоставил в его распоряжение нескольких бедуинов-проводников с верблюдами и двумя борзыми, и вручил рекомендательные письма, адресованные шейхам племен, по землям которых пролегал дальнейший путь исследователя, – с обращением к ним насчет оказания помощи и содействия «отважному и любознательному инглизу».

Джеймс Уэллстед, вспоминая о своих встречах и беседах с сеййидом Са’идом, называл его «образцом цивилизованного восточного правителя». Отмечал повышенное внимание и заботу сеййида Са’ида по отношению ко всем селившимся в Маскате торговцам.

Рассказывая о самом Маскате, величал его городом многоконфессиональным, где жили, бок о бок, арабы и персы, индусы и курды, афганцы и белуджи, представители многих культур и конфессий, где все они, мусульмане и евреи, индуисты и христиане, имели свои мечети, синагоги и храмы. Упомянуд Уэллстед, повествовуя о «земле оманской», и о том, что в 1828 г. сеййид Са’ид предоставил убежище большой группе евреев, бежавших в Оман от притеснений и гонений Дауда-паши в Ираке.

Делясь впечатлениями о проживавших в Маскате «иноземных коммунах», писал, что афганцы вели замкнутый образ жизни, и держались в стороне от других. Белуджи, напротив, легко сходились со всеми, и пользовались уважением среди оманцев; служили наемниками в гвардии сеййида Са’ида. Персы занимались в основном торговлей: продавали на рынках ткани в кусках, кофе, кальяны и розовую воду. Имелись среди них и искусные кузнецы-оружейники, ковавшие мечи и изготавливавшие фитильные замки для ружей. Брачные союзы между собой, замечает Уэллстед, персы и арабы заключали крайне редко, а вот белуджи, напротив, брали арабок в жены часто. Коммуна индусов являлась в Маскате самой многочисленной. Их там жительствовало больше, чем где-либо еще в Аравии. Им разрешалось сжигать мертвых и исполнять другие обряды. Что касается евреев, то, в отличие от Египта, скажем, или Сирии, или соседнего с Оманом Йемена, никаких отличительных знаков на одеждах они не носили. Не должны были селиться в отдельных кварталах в городах, как в Йемене, и уступать мусульманам дорогу на улицах, уходя влево, как в Персии и в других землях в Аравии. В Маскате евреи занимались ювелирным делом, обменом денег и предоставлением ссуд торговцам, а также изготовлением хмельных напитков, которые сбывали втихую матросам заходивших в порт иностранных кораблей.

Такое же большое, как в Маскате, количество чужеземных общин и коммун, наличествовало, по словам Уэллстеда, еще только в двух местах в Омане – в Сухаре и Суре.

Жители Внутреннего Омана, рассказывает Джеймс Уэллстед, кочевники-бедуины и горожане, контрастно отличались друг от друга. Бедуины были людьми энергичными и жизнерадостными. Передвигались по городам, когда навещали рынки тамошние, вооруженными, с головы до ног. К въезным воротам, у которых оставляли своих верблюдов, приближались, восседая на них, гордо и величаво, непременно скрестив ноги. Именуя себя арабами истинными, свято чтили честь и достоинство их рода и племени, свою первородную, как сказывали, чистоту. Особенно, если история племени уходила корнями в седое прошлое, и рождением своим племя обязано было «арабам чистым», потомкам Кахтана, внука Сима, одного из сыновей Ноя. Оседлое население, жителей городов и поселений, называли «узниками стен», людьми несвободными.

Джеймс Уэллстед восхищался выносливостью бедуинов, которые в этом отношении, как он говорил, были сродни их верблюдам. В легких кожаных сандалиях, лишь частью предохранявших их голые ноги от раскаленного песка, они весь день спокойно могли брести по пустыне под жгучим аравийским солнцем, слепящим и валящим с ног европейца. А вечером, усевшись вокруг костра, и, потчуя себя финиками с кофе, радоваться тому, что даровал им Господь – остывшим, наконец песком, да легким дуновением свежего ветра.

С детства, делится своими наблюдениями Уэллстед, бедуины Аравии приучены к тому, чтобы подавлять в себе проявление любых эмоций, и терпеливо, со словами «Аллах велик!» на устах, преодолевать все тяготы и невзгоды жизни. Их отличает благородство и честь, мужество и отвага, гостеприимство и отзывчивость по отношению к соплеменникам. Но вот обид и оскорблений, нанесенных им, они не прощают, никогда и никому. И не успокаиваются до тех пор, пока не отомстят за них. Внимательны к детям. Терпеливо и с раннего возраста обучают их «урокам жизни». Ребятишки постигают передаваемые в племенах из поколения в поколение «правила достойной жизни» как в разговорах с отцами, так и во время традиционных для арабов Аравии маджалисов, мужских вечерних посиделок за чашечкой кофе с кальяном.

Высоко отзывался Уэллстед о гостеприимстве оманцев. Вспоминал, что во время пребывания в племени бану абу ‘али, которое некогда находилось в состоянии войны с англичанами, принимали его даже там тепло и радушно. Установили для него шатер. Забили овцу, и досыта накормили. А потом поочередно, один за другим, наведывались в шатер с кувшинами и поили его молоком, верблюжьим и козьим. Когда же он покидал племя, то провожали его, до самых границ становища, буквально все, кто там в то время был, и стар и млад, и мужчины и женщины.

Самым негостеприимным местом в Омане Уэллстед считал город Ибри, неподконтрольный тогда сеййиду Са’иду. Даже проживавшие по соседству с Ибри арабы и те, по словам Уэллстеда, сказывали ему, что, отправляясь туда, надо было быть либо вооруженным до зубов и максимально осторожным, либо притворившись нищим.

Через Ибри, город крепостей и фортов в речи историков, пролегали когда-то оживленные караванные пути, связывавшие разные части Аравийского полуострова.

Неизгладимое, судя по всему, впечатление произвело на Джеймса Уэллстеда и пребывание в племени бану абу хасан. Мужчины этого племени, сообщает он, с подчеркнутым вниманием относились к своим волосам. С рождения и до смерти ни разу их не стригли, и они отрастали у них до пояса. Во время передвижений по пустыне, располагаясь на ночлег под открытым небом, непременно лицом к звездам, вещи свои складывали в вырытую ими ямку. Засыпав ее, и расстелив сверху плащ-накидку, спокойно засыпали. При этом щит клали под голову, а меч и фитильное руже – по бокам, чтобы в случае возникновения опасности можно было сразу же воспользоваться оружием.

Путешествуя по району Джабаль-эль-Ахдар, Джеймс Уэллстед видел, как местные жители «доставляли себе удовольствие вином». Изготавливали его, и в большом количестве, из произраставшего там винограда. В оправдание говорили, что так поступали и их предки, борясь с «холодом гор».

Продолжая повествование о запретных для мусульман хмельных напитках, Уэллстед упоминает о том, как, будучи в Низве, хозяин жилища, где он останавливался на ночлег, потчевал своего гостя непонятно откуда взявшимся у него бренди; и сам пил его вместе с ним без стеснения. Крепкие хмельные напитки, пишет Уэллстед, попадали в земли Внутреннего Омана из Маската, куда их, в свою очередь, завозили контрабандой, и в большом количестве, на судах из Индии. Рассказывает, что в тех городах Омана, в окрестностях которых произрастал сахарный тростник, оманцы гнали из его отходов дововольно посредственный ром, но и он находил сбыт.

Ведя речь об оманских женщинах, Уэллстед замечает, что лиц своих, за исключением жительниц Маската, они в большинстве своем не скрывали. Что же касается Маската, то и там носили черные тонкие вуали, закрывавшие лишь нижнюю часть лица. Маски (бурги) и чадры, как в соседнем, к примеру, Хадрамауте, не надевали. В целом отзывется о женщинах Омана как о созданиях стройных, рослых и хорошо сложенных. С восхищением говорит о бедуинках, с большими, как он их рисует, сверкающими и живыми глазами, орлиными носами, ртами правильной формы и белоснежно-жемчужными зубами. Называет бедуинок Омана красивейшими из женщин Южной Аравии. В обычае у них, пишет он, было украшать части тела, кисти рук и стопни ног рисунками хной.

Женщины в Омане, свидетельствует Уэллстед, принимали активное участие в жизни их семейно-родовых и родоплеменных кланов, а во времена межплеменных розней и войн проявляли завидные мужество и отвагу. Наравне с мужчинами участвовали в защите своих земель, в обороне фортов и крепостей. Приводит, в связи с этим, интересные сведения об упоминавшемся уже нами выше племени бану бу ‘али, которым в отсутствие вождя управли его жена и сестра.

Отмечает, что бедуинки-оманки проявляли нескрываемое любопытство по отношению к странникам-чужеземцам, торговцам и путешественникам. Так, находясь в Ибри, в гостях у одного из тамошних шейхов, и возвратившись после встречи с ним в свой шатер, он неожиданно обнаружил, что в нем – полным-полно любознательных женщин. Все сундуки с его личными вещами они пооткрывали и тщательно, по его выражению, исследовали. Были увлечены настолько, что когда он попытался сказать им что-то, то несколько женщин подошли к нему и прикрыли его рот руками, дабы помолчал гость и не мешал им знакомиться с мужскими аксессуарами европейца. Ближе к вечеру «дамы» удалились, но тут же их место заняли старейшины племени и сопровождавшие их молодые люди, буквально засыпавшие его вопросами.

Наблюдая за торговыми сделками на рынках Омана, Уэллстед взял на заметку «один интересный восточный обычай», как он его называет, который часто пускали в ход торговцы-оманцы в переговорах с купцами-иноземцами, а именно: ведение двух-трехчасовых ценовых схваток. Выстоять в них мог только хорошо натренированный в этом деле хитрый и лукавый араб, заключает Уэллстед.

В землях Аш-Шамал (нынешние ОАЭ), где также побывал лейтенант Уэллстед, первым приютило его у себя племя бану абу амр. Несмотря на то, что и оно в свое время пострадало от действий англичан (вследствие предпринятой ими карательной экспедиции против племен кавасим), встретили там чужеземца приветливо. Немалую роль в этом сыграло то, что на руках у него имелось рекомендательное письмо правителя Омана. Надо сказать, что и сам Уэллстед умел находить общий язык с арабами Аравии. Искренне интересовался их обычаями, что, конечно же, не могло остаться ими незамеченным. Для гостя разбили шатер. Даже поставили почетный караул у входа, а вечером устроили дийафу, то есть празднество (высший у бедуинов знак внимания к чужеземцу). Неизгладимое, судя по всему, впечатление произвел на лейтенанта мужской военный танец – с «подбрасыванием в воздух обоюдоострых мечей, длиной не менее трех футов» (около 92 см.).

Сопроводив Уэллстеда до границ своих земель, начальник почетного эскорта из племени бану абу амр передал его под опеку бедуинов из племени бану джанаба. Воинов в нем насчитывалось, по оценке лейтенанта, не менее 3500 человек. Состояло оно из двух крупных родоплеменных кланов, один из которых занимался рыболовством, а другой – сопровождением торговых караванов. Кланы эти, что абсолютно не характерно для крепко спаянных внутри себя аравийских племен, друг с другом практически не общались. «Сыны пустыни», то есть бедуины-кочевники, «людей, живших морем», сторонились. Браков между собой не заключали. Совместных маджалисов (встреч) и гуляний не устраивали. Объединялись и сливались воедино лишь тогда, когда надо было противостоять нависавшей над ними угрозе со стороны тех или иных несоюзных с ними племен.

Владения Омана, рассказывает лейтенант Уэллстед простирались тогда вдоль побережья от Дофара до нынешнего эмирата Абу-Даби. Коренное население страны представляли два крупных межплеменных союза – гафири и хинави.

Побывал Джеймс Уэллстед и в оазисе Эль-Бурайми, где располагался в то время форпост ваххабитов. Исследовал и описал Хисн-эль-Гураб (Воронье гнездо), крупный некогда торговый центр Оманского побережья. В 1835 г. в одном из городов Омана столкнулся на улице с лейтенантом Уайтлаком, еще одной яркой личностью из списка исследователей земель Южной Аравии.

Крупным открытием, сделанным лейтенантом Уэллстедом в Южной Аравии, стали обнаруженные им в соседних с Оманом землях Хадрамаута, принадлежащих Йемену, развалины древнего замка (Накаб-эль-Хаджр). Камни в окружавшей его мощной защитной стене с двумя сторожевыми башнями были уложены так плотно, что между ними не проходило даже лезвие ножа. Так вот, на стенах этого руинированного замка он увидел и скопировал старинные письмена. Буквы неизвестного ему алфавита (химйаритского, как потом выяснилось), величиной в 8 инчей (20 см), позволили ему воспроизвести их с абсолютной точностью[27].

Весомый вклад в описание земель Омана внесли экспедиции английского брига «Palinurus», исследовавшего в 1833–1846 гг. южное и юго-восточное побережья Аравии. Одним из участников этих экспедиций был капитан Стаффорд Хэйнс, назначенный впоследствии первым политическим агентом Англии в колонизованном британцами Адене (проработал на этой должности 15 лет, с 1839 по 1854 гг.).

В своих заметках о Южной Аравии капитан Хэйнс рассказал, в частности, о Дофаре, крае плодородном и богатом, издревле известном торговлей благовониями. О мужчинах Дофара он отзывается как о людях невероятно смелых и отважных, умевших обращаться с оружием и хорошо подготовленных для схваток с противником на мечах и кинжалах. Пишет, что внешне они привлекательны и хорошо сложены, а женщины их – стройны и красивы. Отмечает, что, в отличие от жителей гор, обитатели долин в Дофаре робки и боязливы, и заядлые курильщики.

Упомянул он и об острове Халланиййа, единственном в его время обитаемом острове группы островов Куриа-Муриа (Джузур Хурийа Мурийа). О жителях тамошних С. Хэйнс сообщает, что были они мирными и безобидными, и очень бедными. Многие из них называли себя слугами пророка (наби) Салиха ибн Худа, и жили за счет подаяний гостей порта, торговцев и мореходов[28]. Согласно сказаниям, далекие предки этих людей поселились на островах Куриа-Муриа в незапамятные времена. Перебрались туда из Хадрамаута, куда пришли вместе с пророком Худой, которого Господь посылал к ‘адитам, «арабам первородным» или «арабам утерянным», автохтонам Аравии, дабы наставить их на путь истинный. Те из них, кто внял проповедям пророка Худа и уверовал в Бога Единого, спаслись. Все другие погибли. Истребил их, говорится в Коране, ураган страшный и «крик ужасный, коим Бог разразился с небес».

К сведению читателя, капитан Стаффорд Хэйнс, став губернатором Адена, сделал немало, чтобы превратить этот древний город на морском пути в Индию в хорошо укрепленный военно-сторожевой пост Британской империи в Южной Аравии. Особо преуспел, на что обращает внимание Гордон Вотерфилд в своей увлекательной книге «Султаны Адена», в налаживании широкой сети агентов-осведомителей. Использовал в этих целях еврейские коммуны, разбросанные по всей территории Йемена и портам соседнего с ним Омана. Личный интерес многих из этих агентов, сообщавшим своим соотечественникам в Аден, на непонятном арабам иврите, обо всем, что происходило в местах их проживания, заключался в гарантированной им Хэйнсом защите их собственности, которую они приобретали в Адене.

За те годы, что он управлял Аденом, город сделался местом бойкой морской торговли. Будучи, однако, морским офицером, а не градоначальником, и не имея влиятельных друзей в английской администрации в Индии, Хэйнс регулярно выслушивал обвинения в свой адрес в расточительстве и небережливости. Чиновники в Бомбее, взирали на Аден, как на некое «бремя», ежемесячно обходившееся казне в 150 тыс. фунтов стерлингов. И хотя деньги эти шли в основном на содержание базировавшегося в Адене военного гарнизона, вопросов к Хэйнсу с их стороны имелось немало. Когда же очередная проверка финансов Адена выявила нехватку средств в размере 28 198 фунтов стерлингов, то Хэйнса отозвали в Бомбей, отдали под суд и посадили в тюрьму. Провел он в ней долгие шесть лет. Позже выяснилось, что деньги были потрачены на приобретение лояльности шейхов племен, дабы они не препятствовали каравнной торговле Адена с Йеменом, Хадрамаутом и Дофаром. По распоряжению нового генерал-губернатора Бомбея Стаффорда Хэйнса освободили. Вышел он на свободу 9 июня 1860 г. Подхватил дизентерию, и умер (16.06.1860), в возрасте 58 лет, на боту торгового английского судна, стоявшего на рейде в порту Бомбея и готовившегося к отплытию в Англию. Похоронили С. Хэйнса в Бомбее. На надгробной плите, пишет Горден Вотерфилд, указаны только имя и дата смерти. Но истинным «мемориалом» С. Хэйнса стало его наследие в Адене[29].

Оставили воспоминанмя об Омане и три других участника английских экспедиций к берегам Южной Аравии на бриге «Palinurus» – топографы Чарльз Краттенден и Чарльз Коул, и хирург Генри Джон Картер.

Первый из них, Краттенден, во время стоянки судна в Мирбате, старинной столице Омана, известной в IX в. своим рынком лошадей, благовоний и невольников, проследовал в сопровождении двух бедуинов из племени бану кара в район Дхариз, что в провинции Салала. Познакомившись с жизнью и бытом жителей того края, был весьма удивлен и тронут их гостеприимством. Ибо до поездки туда слышал о них много дурного. На деле же все оказалось иначе. Выяснилось, что те слухи, что гуляли о них, в том числе о враждебном отношении к чужеземцам, они распускали сами – в целях самозащиты. В поселении Сагха, рассказывает Краттенден, местный вождь поселил его в своем жилище. Предложил сытный и вкусный обед, состоявший из вареной баранины и риса, и напоил кофе с финиками и медом[30].

Лейтенант Коул прошел в 1845 г. от Эль-Ашхары (небольшой городок в провинции Эль-Шаркийа) до Маската. Побывал в Эль-Бидиййа, Манахе, Низве, Джабаль-эль-Ахдаре и Сумаиле. Путешествовал инкогнито, выдавая себя за араба Салима. В Джалане чуть было не задохнулся, поперхнувшись молоком, которым его угостил хозяин дома, где он остановился на ночлег. Многие оманцы, свидетельствует Коул, владели тогда рабами, но относились к ним по-доброму. Жители Джабаль-эль-Ахдара употребляли с пищей изготавливаемое ими виноградное вино.

По пути из Низвы в Маскат лейтенант провел ночь в барасти (хижине из пальмовых ветвей), располагавшейся в окрестностях села Митти. В большинстве населенных пунктов Омана, замечает он, имелись в то время специальные, отдельно стоявшие, строения для путников, где те могли бы останавливаться на отдых[31].

Генри Джон Картер, находясь в Дофаре, внимательно осмотрел руины городища Эль-Билад. И пришел к выводу, что город этот был построен не дофарцами, а кем-то из более развитых цивилизаций Древней Аравии. Возможно даже – сабейцами, на что указывали сохранившиеся в Эль-Биладе статуи[32].

Интересные заметки о Хадрамауте и Дофаре, а также о некоторых городах-портах на Оманском побережье принадлежат перу Адольфа фон Вреде, баварского барона-путешественника. В 1843 г. он на самбуке, аравийском паруснике, добрался из Адена до Эль-Мукаллы, небольшого тогда портового городка на территории нынешнего Йемена. Голове тамошнему во время аудиенции заявил, что цель его приезда – побывать в Хадрамауте и поклониться могиле пророка Худа, пытавшегося по воле Творца и Господина миров вернуть ‘адитов, «арабов утерянных», автохтонов Аравии, на путь истинный – убедить их поверить в Бога Единого. Узнал же он о пророке Худе, чудесах его, и уверовал в силу, дарованную ему Господом, находясь на службе в Египте, где выучил и арабский язык. Когда же заразился там чумой, то воззвал к пророку Худе о помощи, и дал обет совершить – в случае исцеления – паломничество в земли ‘адитов и поклониться праху пророка на его могиле.

Во время ужина в доме губернатора Эль-Мукаллы, вспоминал фон Вреде, он едва не рассмеялся, когда мясной бульон ему подали в «емкости», предназначенной в Европе совсем для иных целей, – в ночном горшке внушительных размеров, разрисованном синими цветочками. Слуга, обслуживавший фон Вреде, поведал, что «сосуд» этот, считавшийся в жилище губернатора «украшением стола», один из местных торговцев получил в подарок от капитана английского судна, занимавшегося доставкой его товаров из Индии. И тот, в свою очередь, передарил горшок этот губернатору[33].

Жители Дофара и Хадрамаута, как следует из заметок фон Вреде, «питали отвращение» к мужчинам с рыжими волосами. Причиной тому – легенды седой старины. В них говорится о том, что когда Творец послал к народу самуд, одному из колен «арабов первичных», пророка Салиха, дабы наставил он самудитов, погрязших в пороках, на путь праведный, то потребовали они от него чуда – в знак подтверждения всемогущества Бога, от имени которого он к ним обращался. И тогда пророк Салих проследовал с ними к скале, «раскрыл ее и вывел оттуда верблюдицу, тут же разродившуюся верблюжонком». Совершив то, о чем просили его самудиты, пророк Салих предостерег их, чтобы не причиняли они вреда той верблюдице с ее верблюжонком, ибо постигнет их тогда кара небесная, и обрекут они себя на погибель.

Несмотря на его предупреждение, один из них, некто Кедар, по прозвищу Ахмар (Рыжий), стрелой из лука все же убил верблюдицу. И самудитов не стало. Сделались они «народом утерянным». Были погублены Богом за ослушанние. С тех пор и повелось в Хадрамауте и Дофаре, а потом и повсюду в Аравии, считать всякого рыжеволосого – человеком, сулящим несчастье. «Злополучный, как рыжий Кедар», – скажет и сегодня оманец по адресу мужчины, приносящему своему роду и племени одни неприятности, напасти и невзгоды[34].

Оставив Эль-Мукаллу, фон Вреде проследовал через Дофар в Хадрамаут, к гробнице пророка Худа. Когда до заветной цели оставалось всего лишь несколько часов пути, дорогу ему преградили бедуины, и заставили повернуть назад.

Бывал он и в землях Аш-Шамал, подвластных тогда Оману. Посетил даиру (места обитания) крупного племенного объединения бану йас, то есть территорию нынешнего эмирата Абу-Даби (ОАЭ).

По пути из Омана в Аден, в городке Сифа, что на Оманском побережье, будучи заподозренным в выполнении тайной миссии по сбору сведений о тамошних фортах и племенах, едва не лишился жизни. Оказался в тюрьме. Смог выбраться; за деньги, конечно. Путевые заметки, изъятые у него при обыске, бесследно исчезли. Чудом удалось сохранить, спрятав на теле, список химйаритских царей, полученный от одного из «просвещенных шейхов», а также надписи, скопированные им во время путешествия по Южной Аравии «с одной из царских гробниц».

Возвратившись в Аден, фон Вреде подготовил обстоятельную записку о своих похождениях в Аравии. Столкнувшись в порту Адена с известным уже читателю капитаном Стаффордом Хэйнсом, попросил его передать все эти материалы в Королевское Географическое Общество в Бомбее, что тот и сделал. Более того, лично выступил с докладом на заседании этого общества от имени фон Вреде. Изложил и собранные им самим сведения об Аравии.

Известно, что фон Вреде, завербовавшись в турецкую армию, хаживал с ней в Асир (Йемен) и Джидду. Оставив службу, перебрался в Константинополь, где прожил последние годы жизни в бедности и нищите, и умер на больничной койке.

Фон Вреде был первым из европейцев, кто описал «песчаные топи» Большого Нефуда, то есть самые вязкие и непроходимые места в этой пустыне. Бедуины Аравии величают их «царством духов-хранителей пустыни», местом – «запретном для всего живого», и для людей, и для животных. Одна из таких «топей» – Море Сафи. Легенды гласят, что жил когда-то царь Сафи, воинственный и отважный. И задумал он пройти великую аравийскую пустыню, и неожиданно напасть на врагов оттуда, откуда его никто не ждал – со стороны «песчаных топей». Но как только ступил он во владения духов и потревожил их, белые пески тотчас же разверзлись и заволокли в недра свои и самого царя, и его войско[35].

В 1850 г. во время хождений по делам служебным в Персию и на Цейлон в Маскате останавливался известный английский путешественник-арабист Роберт Биннинг (1814–1891). Он состоял в штате администрации Ост-Индской компании в Мадрасе. В 1845–1852 гг. посетил Сирию, Египет, Палестину, Цейлон, Персию, Оман и Персидский залив. Внес заметный вклад в ориенталистику. Собрал уникальную коллекцию из 140 древних арабских манускриптов (в 1877 г. подарил ее институту в Эдинбурге).

Повествуя об Омане времен сеййида Са’ида ибн Султана из династии Аль Бу Са’ид, отмечал все еще сохранявшуюся тогда в стране «патриархальную», как он ее называет, систему правления. Народ Омана, по его словам, владыку своего любил и ценил, а правители и жители земель соседних его уважали и дружбой с ним дорожили.

О Маскате, городе с кривыми и узкими, и далеко не чистыми улочками, Роберт Биннинг отзывается, как об одном из самых жарких мест, где ему довелось побывать. Находясь в Маскате, он, судя по всему, был крайне удивлен тем, что британским агентом там служил еврей, к которому местные арабы относились, тем не менее, почтительно[36].

В 1856 г. Оман посетил Чарльз Расбоун Лоу (1837–1918), офицер английского флота, историк и писатель, автор около десятка книг. Находясь в Маскате, встречался и беседовал с сеййидом Са’идом ибн Султаном, правителем этой страны, перенесшим столицу своих владений на Занзибар. Был он уже тогда в преклонном возрасте, но, как и прежде, оставался человеком здравомыслящим и прозорливым. Все c тем же повышенным вниманием относился к развитию торговых связей Омана с внешним миром и к наращиванию оманского флота, торгового и военного.

Упоминая в своих путевых заметках о Маскате, Чарльз Лоу писал, что, если смотреть на город с борта судна, при входе в гавань, то выглядит он довольно привлекательным. Но мнение о нем резко меняется, когда сходишь на берег и оказываешься на улочках Маската, запущенных и убогих.

Что касается арабов Омана, сказывал он, то они представляли собой расу, в которой переплелись в тугой узел добро и зло, правда и ложь, первородная чистота людская и наносные пороки – коварство, вероломство и мошенничество. Оманцев, делится своим мнением о них Чарльз Лоу, отличала «звериная отвага», ненависть и жестокость по отношению к врагам[37].

В том же 1856 г. в Омане побывал Уильям Эштон Шеферд, оставивший заметки о Маскате, его улочках и рынке. Сойдя на берег, путешественник, по его словам, обнаружил абсолютно голый от зелени город; зелеными там были только тюрбаны местных жителей, да редко встречавшиеся того цвета одежды. Проследовав через узкие ворота, он оказался на тесном, переполненном людьми рынке, рассказывает Шеферд. У входов в лавки, скрестив ноги и покуривая кальяны, восседали на разостланных ковриках торговцы. В наиболее бойких местах рынка «сидели на корточках, крепко сжимая в руках мушкеты», солдаты-белуджи, служившие наемниками у султана. Повсюду сновали «босоногие женщины с закрытыми лицами», да черные, как «эбеновое дерево», рабы, безбоязненно толкавшие встречавшихся им на пути европейцев локтями, зная, что им за это ничего не будет. Бегали и галдели звонкоголосые мальчишки в лохмотьях, останавливаясь и тыча пальцами в попадавшихся им на глаза неарабов-чужеземцев. На тесных и грязных улочках, шедших к рынку, то и дело попадались собаки и кошки, куры и овцы, отбросы и нечистоты[38].

Одно из нашумевших в свое время повествований об Аравии вообще и об Омане в частности принадлежит Уильяму Джиффорду Пэлгреву (1826–1888). Экспедицию в Аравию (1862–1863), выдавая себя за врача, он предпринял при финансовой поддержке Наполеона III (1808–1873), племянника Наполеона I.

В увлекательном рассказе о путешествии по Центральной и Восточной Аравии Пэлгрев поведал о своем пребывании в Хаиле и Эр-Рияде. Написал яркий портрет повседневной жизни населения оазисных городов Неджда (Наджда). Поделился впечатлениями о посещении им Катара и Бахрейна, шейхства Шарджа на «Побережье пиратов», а также Ормуза, Сохара (Сухара) и Маската.

Шарджу, входящую в наши дни в состав Объединенных Арабских Эмиратов, и Ормуз путешественник посетил по пути из Катара в Оман. Утром 16 февраля 1863 г., сообщает он, перед его глазами предстал «Оманский берег». Судно проследовало в гавань Шарджи. Одежда местных жителей состояла из «широкой, спускающейся до колен, иногда окаймленной бахрамой, белой простыни, обвернутой вокруг поясницы, и светлого тюрбана или цветного индийского платка, повязанного вокруг головы».

Владелец жилища, в котором остановился путешественник, местный житель ‘Аббас, занимался «торговлей овощами». Дом его, из «дерева и соломы», обустроен был в целом неплохо, а те недостатки, что в нем имелись, «сглаживались гостеприимством хозяина, доходившим до расточительности».

Все то время, что он находился в Шардже, путешественник, по его словам, «проводил в визитах, обедах и ужинах». Казалось, что жители Шарджи, пишет Пэлгрев, у которых он бывал в гостях, старались доказать на деле справедливость тех слов и отзывов о шарджийцах, что он слышал повсюду в Аравии, как о людях общительных и гостеприимных.

Обратил внимание Пэлгрев и на то, что пищу, которой его угощали в Шардже, ставили перед ним «не сваленной в кучу» на одном огромном медном подносе, как в Неджде, а каждое блюдо подавали раздельно.

20 февраля, сообщает Пэлгрев, их судно покинуло Шарджу и взяло курс на Ормуз. Легендарный и «знатный некогда своей торговлей» Ормуз, «бриллиант на золотом кольце мира», как о нем отзывались купцы и негоцианты во всех концах света, представлял собой груду развалин, живописную мозаику из остатков некогда красивых домов, бань и храмов. Мощные фортификационные сооружения Ормуза, хорошо укрепленные во времена владычества в зоне Персидского залива португальцев, были порушены. Неподалеку от руинированного форта, «в сотне или более жалких землянок», ютились местные жители, рыбаки и пастухи. Знаменитый в прошлом городской рынок являл собой жалкое зрелище. На нем имелся всего лишь один навес, укрывшись под которым, несколько человек торговали финиками, виноградом и табаком. Вот и все, что осталось от Ормуза, одного из ключевых в прошлом центров торговли Востока, заключает Пэлгрев.

Проведя три дня на Ормузе и переждав там шторм, путешественник проследовал на судне к побережью Омана. 3 марта 1863 г. прибыл в Сохар (Сухар). Намеревался двигаться оттуда с торговым караваном в Маскат. Но его убедили идти морем. И когда Маскат был уже виден невооруженным глазом, говорит он, неожиданно налетела буря. Волны опрокинули корабль, и он затонул. Погибли пять пассажиров и один матрос – «ушли на дно вместе с судном». Пэлгрев спасся. Но вот багаж его, с дневниками и путевыми заметками, не сохранился.

Уцелевшие пассажиры и члены экипажа, всего 12 человек, двигаясь вдоль побережья, вышли к резиденции правителя, сеййида Сувайни ибн Са’ида. Встречу с ним, проходившую в этой самой резиденции в Матрахе, Пэлгрев описывает так. Одет сеййид Сувайни «был хорошо, даже роскошно» – в длинную до пят белую рубаху, расшитую цветными узорами. Голову его венчала «белая кашмирская чалма, украшенная бриллиантами». За поясом красовался великолепный кривой кинжал, ханджар, в богатых ножнах, расшитых золотыми нитями и богато убранных драгоценными камнями. Сложения владыка Омана был крепкого; «красив лицом», приветлив и остроумен. «Добродушие и любовь его к наслаждениям», замечает Пэлгрев, проявлялись во всем – в манерах, в речи и в поведении. Рядом с ним во время той памятной аудиенции находился «темнолицый мальчик, сын султана от аббисинки-наложницы».

Повествуя об Омане, где он оставлся до 23 марта, Пэлгрев отмечает, в частности, что женщины там были «более открытыми», как он выражается, чем в Неджде, скажем, или на Бахрейне. Свободно покидали дома, и, не стесняясь, разговривали с иноземцами. В общем, нисколько не походили на женщин Неджда, того же Хаиля и Эр-Рияда, «запуганных и безмолвных».

Рассказывая о женщинах тех мест в Аравии, где ему довелось побывать, Пэлгрев оценивает их по своей, выстроенной им на основе собственных наблюдений, многоступенчатой шкале аравийской красоты, как он ее называет. Красивыми и стройными в его описании предстают уроженки Эль-Хасы и Омана.

Будучи в Сухаре (Сохаре), Матрахе и Маскате, Пэлгрев в беседах с чиновниками и торговцами тамошними, дабы оградить себя от подозрений всяческих, говорил, что главная цель его пребывания в Омане – это «отыскание чудодейственных трав и снодобий лекарственных», о которых сказывали ему купцы французские, хаживавшие в земли Омана.

Находясь в Аравии, Пэлгрев, как считают некоторые историки, выполнял одновременно и поручение Папы Римского, как миссионер римско-католической церкви (известно, что он был тесно связан с орденом иезуитов), и специальное задание Наполеона III, как офицер-разведчик. Представляется, что такие предположения не лишены оснований. Ко времени начала экспедиции Пэлгрева (1862), когда стало известно о строительстве Суэцкого канала, интерес Франции к Аравии, особенно к Маскату, заметно усилился. Думается, что, финансируя поездку Пэлгрева в Аравию, император Франции имел целью из первых рук получить информацию о внутриполитической ситуации в Хиджазе и Неджде, равно как и о расквартированных там военных силах турок, и о влиянии ваххабитов. Интересовали его и достоверные сведения о семейно-родовых кланах, правивших в шейхствах Аравии, в том числе и в Омане, и о деятельности крупных государств мира в бассейнах Персидского залива и Красного моря. Примечательными в этом плане являются заметки Пэлгрева о Бахрейне. Англичане и французы, пишет он, были там «известны». Немцы и итальянцы все еще «не имели места в бахрейнском словаре». Голландцы и португальцы – «преданы забвению», а вот «москови» (московиты) в речи бахрейнцев, то есть русские, – «столь же известны, как и страшны»[39].

В 1889 г. Маскат и 1895 г. Дофар посетили Джеймс Теодор Бент (1852–1897), английский путешественник и археолог, и его жена Мэйбл. Исследования и археологические раскопки, что они провели в Йемене и в Омане, позволили им открыть и нанести на карту легендарные пути благовоний, пролегавшие по землям Южной Аравии.

Делясь своими впечатлениями о Маскате, его древних, как сам этот город, рынках, тесных, крикливых и грязных, Джеймс Теодор Бент замечает, что видел там, как обожаемую им и его супругой халву оманскую месили и взбивали ногами в огромных чанах рабы-африканцы. И что после этого от халвы, когда им ее предлагали к кофе, они деликатно отказывлись.

О тогдашнем правителе Омана, сеййиде Са’иде, путешественник сообщает, что был он в ту пору «болен и слаб», и всеми делами в землях Омана ведал Файсал ибн Таймур. Любого человека по его повелению могли предать смерти, «бросив в клетку со львом», или же, «разрубив на части», скормить акулам в море[40].

Первым европейцем, посетившим наглухо закрытые для них, и довольно долго, земли Внутреннего Омана, стал итальянский доктор Винченцо Мауризи. В период с 1809 по 1814 годы, состоя на службе у правителя Омана, сеййида Са’ида ибн Султана, он побывал в Шинасе и в некоторых других городах Внутреннего Омана.

После окончания службы издал (в Лондоне, в 1819 г.) воспоминания об Омане, под названием «История сеййида Са’ида». Изложил в них интересные сведения о Шинасе, к примеру, Эль-Сувайке и Рустаке[41].

Богатый материал об истории Омана, обычаях и традициях его народа, в том числе о нравах жителей Внутреннего Омана, собрал и опубликовал в книге «Страны и племена Персидского залива» (1919) полковник Сэмюэл Баррет Майлс (1838–1914), прослуживший 14 лет британским политическим агентом и консулом в Маскате (1872–1886). Исполнял также по совместительству обязанности британского политического резидента в Персидском заливе, генерального консула в Багдаде (с 1879 г.), политического агента и генерального консула на Занзибаре (с 1881 г.).

Из биографии Сэмюэла Майлса известно, что, будучи сыном генерал-майора, он решил пойти по стопам отца. И в 1857 г., во время прогремевшего на весь мир восстания сипаев, поступил на военную службу в Ост-Индскую компанию, прапорщиком в 7-ой батальон Бомбейского полка пехоты. За девять лет дослужился до командира батальона (1864). В ноябре 1866 г. вместе со своим батальоном был переброшен в Аден, где впервые и ступил на землю Аравии. По прошествии 12 месяцев занял должность помощника политического резидента. Оставался в Адене до марта 1869 г.

За время нахождения на посту британского политического агента и консула в Маскате выучил арабский язык. Много путешествовал по стране. В сентябре 1874 г. на судне «Philomel» посетил Эль-Ашхар (для проведения разборки одного «пиратского дела», как отмечал в своем дневнике) и Калхат. В январе 1875 г. побывал в Сухаре, а затем и в оазисе Эль-Бурайми. В 1876 г. познакомился с обитателями Джабаль-эль-Ахдар и взошел на вершину этой горы. Ярко описал жилища местных жителей, термальные источники. Будучи в Эль-Аваби, видел, как женщины использовали хну и шафран «для наведения красоты» – окраски волос и росписи кистей рук и ступней ног. В конце 1884 г. на судне «Dragon» хаживал на острова Куриа-Муриа и в Дофар. Наведывался в Мирбат, древнюю столицу «ладаноносной земли». В 1885 г. предпринял путешествие по землям Внутреннего Омана. Дошел до границ великой аравийской пустыни Руб-эль-Хали.

После окончания службы в Аравии (1886) возвратился в Индию, где в 1887 г. получил звание полковника. Женился на Эллен Мари, старшей дочери сэра Брука Кея, и был назначен политическим резидентом в Мевар (раджпутское княжество на юге Раджастана). Прослужив в Индии до 1893 г., возвратился в Англию. Умер 28 августа 1914 г.

Когда он прибыл в Маскат, рассказывает С. Майлс, то властвовал в Омане сеййид Турки ибн Са’ид (правил 1871–1888), подавивший при поддержке англичан мятеж, поднятый ‘Аззаном ибн Кайсом. Во владениях этого шейха вино и табак находились под строжайшим запретом. Оманцы должны были посещать мечети в строго установленное для молитв время и тщательно следить за своими усами и борадами. Ранние годы правления сеййида Турки, сообщает С. Майлс, ознаменовались острыми междоусобицами племенных объединений гафири и хинави, а также набегами племен Внутреннего Омана и ваххабитов на Маскат и другие города на Оманском побережье. Поездки С. Майлса по стране и собираемая им информация о положении дел в Омане имели чрезвычайно важное значение для английских колониальных властей в Индии, дабы должным образом и своевременно реагировать на все происходившее как в самом Омане, так и в его доминионах.

С. Майлс оставил интересные заметки о заттах, оманских циганах, и о байасирах, как коренные жители называли потомков персов-завоевателей и детей от связей мужчин-оманцев с африканками-наложницами, «расах презренных» в словаре оманцев.

О заттах пишет, что, широко расселившись по землям Аравии, от Маската до Месопотамии, они образовали несколько многочисленных коммун в Омане. Держались обособленно, и в брачные отношения ни с кем, кроме собственных кланов, не вступали. На арабов взирали свысока, как на расу, стоящую ниже них. Среди оманцев, вместе с тем, пользовались уважением, ибо были «людьми рукастыми». Слыли умелыми ремесленниками: кузнецами, жестянщиками, плотниками и ткачами, а также отменными ветеренарами и маститыми цирюльниками – брадобреями и «стригунами» усов. Большая часть этой сферы деятельности в Омане находилась в их руках. Разговаривали они между собой на трудно понятном для оманцев диалекте, замечает С. Майлс, представлявшем собой смесь индийского, арабского и персидского языков. Стилем жизни, манерами и поведением походили на циган Европы[42].

Слово «затт», объясняет С. Майлс, происходит, от индийского слова «джатт», которым в Аравии индусы именовыли коммуны своих соотечественников. В Омане словом «затт» зачастую окликали и всх тех, кто плохо говорил по-арабски.

Что касается байасиров, то С. Майлс характеризует их, как людей миролюбивых, трудолюбивых и прилежных. Были среди них и лица состоятельные, говорит он. Но никто из них никаких административных постов в Омане не занимал. Оманцы относились к байасирам крайне настороженно, и никому из них ни в чем не доверяли. Когда байсар (множествнное число – байасир) встречал на пути арабского шейха, то приветствуя его, непременно целовал ему руку. Однако, прежде чем сделать это, то есть приблизиться к шейху и приложиться губами к его руке, непременно должен был сбрость с ног сандалии. И разуться как можно дальше от шейха. Все это, согласно бытовавшему тогда обычаю, указывало на то, что он среди оманцев – никто, и звать его никак[43].

Известный востоковед-исследователь Уилкинсон, в своей работе, посвященной родоплеменным кланам Омана, рассказывает, что поскольку предки оманских байасиров, пленные воины-персы, были мусульманами, то рабами, в полном понимании этого слова, не стали. Жили обособленно, на окраинах городов, в населенных только ими кварталах. Ал-Хамадани, сообщает Уилкинсон, повествуя о байасирах Омана, относил к ним и жителей Райсута, портового города в Дофаре. Считал их ранними поселенцами тех мест, отодвинувшимися в Дофар из Хадрамаута еще до прихода туда ‘аздов, которые их не признали и не приняли[44].

Крупная коммуна байасиров-персов, по словам С. Майлса, проживала в местечке Эль-Шерайджи, что в окрестностях Джабаль Ахдар. Со временем персов-дейлемитов, вторгшихся в X в. в Оман и захвативших Джабаль Ахдар, оттуда изгнали. Но вот некоторые из них Оман не покинули, остались в Эль-Шерайдже, и стали называть ее Малым Ширазом.

Доминировало среди племен в районе Джабаль Ахдар племя бану риам. Поглотило оно и население Эль-Шерайджи, превратившееся в одно из колен этого племени. Персы, которые довольно долго удерживали за собой отдельные части Омана, сообщает С. Майлс, ассимилировались с арабами, переняли у них язык, одежду и привычки. Но жили отдельными коммунами и брачные союзы с арабами заключали крайне редко. Оманцы считали их «расой испорченной». Те из них, кто остался в Эль-Шерайдже, с гор в долины никогда не спускались. Занимались в основном сельским хозяйством. Именно они, со слов С. Майлса, стали выращивать на оманской земле многие персидские фрукты: гранаты, виноград, грецкие орехи, персики и миндаль[45].

Повествуя о племенах Омана, С. Майлс отмечает, что все они принадлежали к двум крупным межплеменным конфедерациям: гафири (так именовали тех, кто мигрировал в Оман с севера Аравийского полуострова) и хинави (это название закрепилось за арабами-йеменитыми, теми, кто отодвинулся в Оман из Йемена). Рассказывает, что они постоянно враждовали друг с другом. Вместе с тем, когда над страной нависала угроза, то о междоусобицах своих они на время забывали, и объединялись, чтобы дать отпор врагу.

Упоминает С. Майлс и о существовавшем в Омане обычае хафир (смысл этого слова – «защитник», «стражник»). Суть данного обычая заключалось в том, что, передвигаясь по землям Омана, поделенным между племенами, чужестранцы, торговцы и путешественники, дабы избежать неожиданностей и неприятностей со стороны племен, места обитания которых они собирались пересечь, непременно должны были обзавестись хафиром (защитником), исполнявшим в то же самое время и роль проводника[46].

Поведал С. Майлс и о том, что в каждом из оманских сел непременно имелась сабла, то есть открытый со всех сторон помост с крышей из пальмовых листьев. Располагалась сабла в центре села и служила местом для ежедневных собраний старейшин семейно-родовых кланов. На этих собраниях, проходивших по вечерам, обсуждали то, что произошло в селе за день, все волновавшие сельчан вопросы и докатывавшиеся до них слухи и новости. Всем собиравшимся на встречу обязательно подавали кофе. А вот турецкие курительные трубки, популярные в тех частях Аравии, что прилегают к Месопотамии, хождения в Омане не имели[47].

Поделился С. Майлс и своими наблюдениями за тем, как обучали грамоте (счету и письму) оманскую детвору в одном небольшом местечке. Занятия проводили на открытом воздухе, под манговыми деревьями. «Учителями выступали старые муллы с розгами в руках». Ребятишки рассаживались прямо на земле, у ног своих «педагогов». В другом месте, где букве, цифирю и чтению по Корану учили тоже муллы, совместные занятия мальчишек и девчонок проходили при мечети. Поспешая по утрам в школу, детишки несли в руках мирфы, то есть деревянные подставки для Корана, и выкрашенные в белый цвет дощечки или верблюжьи лопатки, служившие им «тетрадками», на которых они, макая тростниковые палочки в миски с золой, учились письму[48].

Повествуя о рынках Омана, С. Майлс говорит, что посещал эти места, «людные и бойкие», в Маскате и Сумаиле, в Бахле и Сухаре, и во многих других городах. Но самое большое впечатление на него произвел все же рынок в Низве с его широко известными в Южной Аравии мастерскими медников, котельщиков и красильщиков. Там он наблюдал за работой изготовителей верблюжьих седел и оружейников, серебряных дел мастеров и сапожников, ткачей полотен для шатров, плотников и гончаров, кузнецов и каменотесов, вязальщиков циновок и рогожек, и «творцов», как их величали оманцы, национальных сладостей – халвы и патоки[49].

Рассказывая о знаменитых оманских финиках, С. Майлс пишет, что вывозили их в Индию и в Османскую империю, и даже в Америку. На рынки Бостона и Нью-Йорка торговцы поставляли финики сорта «фард» («единственный», «неповторимый»), одного из лучших в Омане[50].

Упоминает С. Майлс и об изготовлении виноградного вина в Джабаль Ахдар, большими охотниками до которого были, по его словам, проживавшие в горах ассимилировавшиеся с арабами персы.

Уделил несколько слов С. Майлс в своих заметках и традиционному архитектурному стилю домов оманцев. Обратил внимание на входные резные деревянные двери и на окна, «не застекленные, но закрывавшиеся на ночь столь же искусно выполненными резными деревянными ставнями». Балконы домов, откуда женщины наблюдали за тем, что происходило на улицах, укрывали от взоров прохожих решетчатые деревянные конструкции. Потолки в жилищах горожане делали из бревен тикового дерева. Полы устилали коврами и циновками. И никакой мебели в комнатах – ни столов, ни стульев. Только мощные деревянные резные сундуки по углам для хранения ценных вещей, да широкие полки на стенах с расставленными на них кофейными принадлежностями и изделиями из китайского фарфора[51].

Высоко отзывался С. Майлс о гостеприимстве оманцев. В какой бы деревне он не бывал, везде его встречали и принимали как почетного и дорогого гостя – под выстрелы из ружей и бой барабанов. От околицы села и до жилища шейха сопровождали с песнями и танцами. Должный прием гостя, его безопасность и комфорт, подчеркивает С. Майлс, – непременные атрибуты оманского гостеприимства.

Холодно к нему отнеслись, замечает С. Майлс, только в Ибри, крупнейшем в Омане в его время «рынке ворованных вещей», где распродавалось все награбленное местными племенами в ходе их набегов на Эль-Батину. Город этот, сообщает с. Майлс, пользовался дурной славой не только среди чужеземных купцов и путешественников, но и среди самих оманцев. Жительствующие там племена славились разбоем. Каждый взрослый и дееспособный мужчина имел оружие, искусно владел мечом и кинжалом, был хорошо обучен военному делу и готов к тому, чтобы по первому же сигналу выступить в набег. Частенько и сам Ибри, свидетельствует С. Майлс, из-за скапливавшихся там богатств, изъятых у населения ограбленных городов и отобранных у торговых караванов, подвергался набегам со стороны ваххабитов, подчистую обиравших ибрийцев[52].

Интересным представляется и краткий обзор сведений об Аравии древних греков, приведенный Сэмюэлем Майлсом в его сочинении «Страны и племена Персидского залива». Первым из них, кто составил описание Аравии, отмечает С. Майлс, был Эратосфен (276–194 до н. э.), греческий астроном и географ, служивший в знаменитой библиотеке Александрии и там же скончавшийся. Он достаточно много рассказал о Древнем Йемене, уточняет С. Майлс, но ничего об Омане. И добавляет, что из числа племен-переселенцев с севера Аравии на юг, упомянутых Эратосфеном, только одно отметилось в Омане – племя бану хуза’а, расселившееся вплоть до Маската. Более расширенный объем информации о Южной Аравии, пишет С. Майлс, содержался в пятитомном сочинении Агатархида, античного автора II века, историка и географа, известного своими описаниями Персидского залива и Красного моря. Некоторое время он также жил и трудился в Египте. К сожалению, все его работы, за исключением нескольких фрагментов из них, как и труды Эратосфена, не сохранились. Из того немногого, что дошло до наших дней, следует, что уже в тогда коммуны торговцев-аравийцев имелись во всех сколько-нибудь крупных портах Индии.

С ростом египетской торговли, продолжает С. Майлс, знания древних греков об Аравии пополнились, но вот что касается Омана, то они по-прежнему оставались скудными. Клавдий Птолемей (ок. 100 – ок. 170), к примеру, позднеэллинский астроном, астролог и географ, дает уже довольно аккуратное описание Оманского побережья, но не приводит о нем никаких исторических сведений. «Перипл Эритрейского моря», написанный в 80 г. н. э., информирует мореходов о крупнейших портах на побережье Южной Аравии от Баб-эль-Мандебского пролива до мыса Фартак, что в Эль-Махре (Йемен), но ни слова не говорит ни об одном порте между Маскатом и Персидским заливом. Данные об Омане, которыми располагали древние греки, заключает С. Майлс, были мизерными. Ведали они только о том, что в землях Омана, где властвовали некогда парфяне, имелись благовония. Даже в трудах Клавдия Птолемея, замечает С. Майлс, мало что сказано об истории раннего Омана. Многие из тех городов на юго-восточном и восточном побережьях Аравийского полуострова, о которых он повествует, угасли и не дожили до наших дней. Городок Рабана Раджиа, к примеру, где располагался «дом власти» (резиденция шейха) ушедшего в предания и легенды племени бану раббан ибн хальван ибн мирван, крупной когда-то ветви племени бану хуза’а. Давным-давно оно мигрировало из Неджда через Йамаму в Оман, где часть его осела рядом с ‘аздами, арабами-йеменитами. Птолемей, делает вывод С. Майлс, сообщает об Омане лишь то, что край этот очень зависел от внешних ресурсов, особенно от продовольственных поставок из Индии и Месопотамии, и считался землями мореходов, вовлеченных в доставку ценных товаров с Востока через Персидский залив на Запад. Самих же оманцев Птолемей именует пионерами морской навигации в Индийском океане[53].

Интересные заметки о крупных портовых городах Омана, некоторых его внутренних районах и о шейхствах в землях Аш-Шамал (нынешних ОАЭ) оставил сэр Перси Захария Кокс (1864– 1937), британский политический агент в Маскате (с 1899 г.).

За годы своей службы в Омане он предпринял несколько экспедиций по стране. Так, в 1902 г. на судне прошел вдоль Оманского побережья от Маската до Абу-Даби. Шейх Заид ибн Халифа, тогдашний правитель Абу-Даби, прозванный в народе Заидом Великим, не только тепло и радушно принял его, но и обеспечил всем необходимым – продовольствием, верблюдами, проводниками и даже небольшим отрядом охраны – по пути из Абу-Даби в Эль-Бурайми, а оттуда – через Захиру – в Мазун и Ибри. Перси Кокс высоко отзывался о личных качествах шейха Заида, человека мудрого, щедрого и внимательного по отношению к соплеменникам, их горестям и нуждам.

Возник Абу-Даби в 1761 году. Толчком к его появлению на свет стал один эпизод, который произошел во время охоты шейха племени бану йас, Дийаба ибн ‘Исы из рода Аль Нахайан. Выдвинулись охотники из оазиса Лива. Приблизившись к побережью, обнаружили следы газелей, которые привели их к броду у лежавшего неподалеку острова. Перейдя брод и попав на остров, погнались за грациозной белой газелью, и оказались у источника с пресной водой, где собралось на водопой целое стадо животных. Остров шейху понравился. На нем имелось достаточно растительности для выпаса домашнего скота – верблюдов и овец. В память о газели, приведшей охотников на этот остров, шейх назвал его Абу-Даби, что в переводе с арабского языка значит «Отец газели» или «Земля газели». Вскоре там возвели дозорно-сторожевую башню (для охраны источника). Затем построили крепость, вокруг которой и возник со временем город. Так о «рождении Абу-Даби», сообщает сэр Перси Кокс, рассказывали ему бедуины-кочевники, ссылаясь на предания предков.

Что касается самого племени бану йас, то рождением своим, как повествуют своды «аравийской старины», оно обязано легендарному Йасу, сыну Амира ибн Сааса. Сказания гласят, что бедуин-кочевник Йас, воин и поэт, вырыл в оазисе Лива, одном из мест расселения племен Древней Аравии, первый там колодец. И в знак благодарности за содеянное им все семейно-родовые кланы, жительствовавшие в той округе, стали именовать себя йасами. Были они мужественными и бесстрашными. Совершали дерзкие набеги на обширные владения правителей Омана и на земли соседнего с ними Катара. В течение 5–6 дней воождь племени бану йас мог собрать под свое знамя до 20 тысяч воинов на верблюдах.

Делясь впечатлениями о бедуинах, обитавших в землях Аш-Шамал, будь то в Абу-Даби, Шардже или Ра’с-эль-Хайме, английские и русские дипломаты, обращали внимание на такую, «общую для всех них черту характера», как «сочетание решимости и мужества, чувства собственного достоинства и гордости за свой род и племя». Основополагающим правилом их повседневной жизни было строгое следование обычаям, традициям и заветам предков. Самым драгоценным в ней они считали свободу. Превыше всего ставили честь – семьи, рода и племени.

В том же 1902 г. сэр Перси Кокс побывал в Низве, и через оазис Тануф возвратился в Маскат. За время службы там хорошо изучил город и его окресности. Вспоминал, что на скальных отвесах в бухте Маската видел начертанные на них названия заходивших туда боевых кораблей, тех из них, кто особо запомнился населению.

В 1904 г. сэр Перси Кокс был назначен исполняющим обязанности английского политического резидента в Персидском заливе и генеральным консулом в персидских провинциях Фарс, Лурестан и Хузестан, а также в Линге. Перед тем, как покинуть Маскат, совершил еще одно путешествие в Эль-Бурайми. Проследовал туда через Ра’с-эль-Хайму. Согласно преданию, в начале XVIII столетия в районе одноименной столицы этого эмирата верховный шейх племенного союза ал-кавасим поставил огромный шатер, служивший неплохим ориентиром для мореходов Южной Аравии. Они-то и нарекли эти земли Ра’с-эль-Хаймой, что в переводе с арабского языка значит «Верхушка шатра». На территории Ра’с-эль-Хаймы располагался некогда именитый Джульфар, крупный центр морской торговли Древней Аравии. Легенды гласят, что город этот был связан с бухтой каналом, прорытым по приказу царицы Зенобии, правительницы блистательной Пальмиры, города-царства в землях Сирии. И все для того, чтобы корабли негоциантов могли подходить прямо к ступеням ее дворца в Джульфаре. В сказаниях местных жителей говорится о том, что Зенобия, или «владычица За’аба», как ее величали арабы Аравии, «воспротивившаяся могущественному Риму», имела в виду – в случае поражения в схватке с римлянами за Восток – «укрыться от их гнева» в далеком от них Джульфаре.

Увлекательные рассказы об Омане, в том числе о внутренних районах этой страны, а также об обычаях и традициях оманцев, содержатся в книгах («Счастливая Аравия», «Арабы») и научных статьях Бертрама Сиднея Томаса (1892–1950). На протяжении почти семи лет (1924–1931) он служил вазиром (премьер-министром) при султане Маската и Омана. Занимался изучением арабского языка. Также, как и Сэмюэл Майлс, много путешествовал по Оману и землям Аш-Шамал. В ряде случаев – совместно с правителем Омана. Пользовался уважением среди местных племен, ценивших «усердие и прилежание инглиза» в познании жизни и быта оманцев, истории их края, сказаний и преданий предков. Исследовал и описал побережье Эль-Батины. Побывал, пройдя через горы, в Шардже (в наше время этот эмират входит в состав ОАЭ). Оттуда, уже на судне, добрался до Сухара. В 1927 г. неоднократно посещал районы Восточного Омана. Зимой 1927–1928 гг. совершил 650-мильный переход из Ра’с-эль-Хадда до Дофара; а зимой 1929–1930 гг. – 400-мильный переход из Дофара в Мугшен (вдоль границы песков) и обратно. В 1930 г. высаживался на полуострове Мусандам. Участвовал в карательной операции британских бригов «Lupin» и «Cycloman» в подавлении бунта шихухов, не пожелавших, чтобы английское судно «Ormonde» исследовало побережье земель их проживания. Во время этой экспедиции собрал много интересных сведений о самих шихухах, одного из самых загадочных племен Омана, их нравах и обычаях. В октябре 1930 г. морем дошел из Маската до Дофара, имея в виду, отправившись оттуда, пересечь пустыню Руб-эль-Хали и добраться до Катара. Оставался в Дофаре до декабря; побывал на горе Кара и в ее окрестностях. Готовясь к переходу пустыни, отрастил бороду, переоделся в одежду бедуинов и стал вести жизнь кочевника.

10 декабря 1930 г. караван Бертрама Томаса, состоявший из 15 верблюдов, покинул Дофар. Маршрут на север, к пустыне, пролегал через горы Кара и долину с плантациями благовоний. Там, между долиной и песками, лежал, по словам проводника, древний караванный путь. Арабы Южной Аравии называли его дорогой в Убар, в ушедший в легенды город, в «земную обитель ‘адитов», автохтонов Аравии, «арабов угасших».

Арабские историки прошлого писали об Убаре, как о «земном рае». Убар, город колонн и башен, повествуют сказания южноаравийцев, прославился своей великолепной архитектурой, накопленными в нем богатствами несметными и роскошными садами. Дворцы его – из золота и серебра, говорится в Коране, колонны дворцов – из хризолита и алмазов, люди его – гиганты. И не было на земле другого такого города, как Убар.

По мнению археологов, Убар – это Ирам Многоколонный, утерянный богатый город, основанный Шаддадом ибн ‘Адом. Легенды гласят, что, отстроив Ирам, «осколок рая на земле», возгордился Шаддад без меры. Возомнил себя, человека смертного, Богом. И возжелал, чтобы и люди поклонялись ему, как Богу. За что и был наказан Господом – «сражен молнией, пущенной в него с небес», когда намеревался торжественно въехать в чудный город свой. Народ же его, последовавший за ним, как за Творцом-Вседержителем, умертвил «крик ужасный, коим Бог разразился с небес». И сделал это Господь, согласно преданиям арабов Южной Аравии, в назидание людям, дабы не не боготворили они никого из смертных, ни деяния их земные. И исчез Ирам Многоколонный с «лица земли». Пески занесли его. И сделался он легендой.

Многие именитые исследователи Аравии, в том числе и Бертрам Томас, который первым из европейцев пересек (с юга на север) великую аравийскую пустыню Руб-эль-Хали, сходятся во мнении, что Убар был крупным перевалочным пунктом аравийской торговли, где ежедневно размещались на отдых 2 000 верблюдов и 500 погонщиков. Находился город этот в районе плодородного оазиса. Существовал в период с 2800 г. до н. э. по 100 г. н. э. Жители Убара занимались посреднической торговлей, сбором ладана и оптовой продажей благовоний, считавшихся у многих народов прошлого символом богатства. Ладаноносные деревья произрастали вблизи гор Кара. Здесь же располагался и таможенный пост. Известно, что вынашивались даже планы насчет сооружения Великой дофарской стены с дозорно-сторожевыми башнями, которая оградила бы земли Дофара, «кладовую благовоний» в речи южноаравийцев, от вторжений бедуинов с континентальной части и от набегов пиратов с моря.

Ладан по «пути благовоний», о котором повествует Бертрам Томас, шел в легендарную Герру, также утерянную (располагалась на Восточном побережье Аравии), а оттуда – в царства Древней Месопотамии. Другой маршрут пролегал в Петру, столицу Набатейского царства, и через нее – в Палестину, Сирию и Средиземноморье.

Убар, он же Ирам Многоколонный, один из блистательных городов Древнего Омана, как считали Бертрам Томас и Уилфред Тезигер (1910–2004), знаменитый британский путешественник, был занесен песками. Подтвердили это предположение и две археологических экспедиции в Оман, организованные в 1991 г. американским кинорежисером Николасом Клэппом, а также раскопки в оазисе Шисур, проведенные археологами, участвовавшими в тех экспедициях. Они привели их к выводу о том, что Убар стоял именно в том месте[54].

Итак, возвращаясь к рассказу о путешествии Бертрама Томаса по Руб-эль-Хали, отметим, что сначала, оставив земли Шу’аита, что на границе с пустыней, он в течение девяти дней пути находился под защитой шейха Салиха ибн Клута из племени бану расиди. Затем тот передал его в руки шейха Хамада ибн Хади, вождя легендарного племени ал-мурра, славившегося своими следопытами или «лучшими чтецами следов на песке», как о них говорили бедуины Аравии. Передвигаясь по пустыне, от Омана до Дохи (Катара), замечает Бертрам Томас, он пил только верблюжье молоко. Вода в колодцах, что попадались им на пути, была такой соленой, что, несмотря на жажду, ею даже ополаскивать рот и то не хотелось.

Познал Бертрам Томас во время этого путешествия и губительную силу нескольких страшных аравийских песчаных бурь (хамсинов).

В феврале 1931 г. прибыл в Доху. Путешествие завершилось. Из Катара он проследовал на Бахрейн (там располагалась ближайшая телеграфная станция). Оттуда отправил телеграмму (22.02.1931) в Королевское Географическое Общество. Сообщил, что пересек пустыню Руб-эль-Хали. И уже на следующий день информцию об этом напечатала газета «Таймс», подчеркнув, что Бертрам Томас стал первым европейцем, кто преодолел великую Аравийскую пустыню. Статья, опубликованная в «Таймсе», вызвала огромный резонанс во всем мире. С успешным завершением экспедиции Бертрама Томаса поздравили Лоуренс Аравийский и Филби. А вот американский консул в Багдаде, Александр Слоан, усмотрел в путешествии Бертрама Томаса по пустыне некий тайный умысел. В депеше, отправленной в Вашингтон, высказал предположение, что главная цель и этой экспедиции Бертрама Томаса, и его работы в Омане в должности советника султана состояла в том, чтобы исследовать земли Внутреннего Омана и прилегающие к ним пески. И собрать информацию для Англо-Персидской нефтяной компании о местах проступления нефти, которые были обнаружены в той части Аравии бедуинами-кочевниками[55].

Рассказывая о женщинах Дофара, Бертрам Томас сообщает, что для «украшения тела» они использовали краску индиго. Черной сурьмой обводили брови, ноздри и подпородок; прочерчивали прямые линии от ноздрей к ушам, и расписывали шеи. Носили множество колец – на пальцах рук, в ушах и даже в левой ноздре. У женщин, проживавших в горах Кара, что в Дофаре, существовал, по словам Бертрама Томаса, интересный, нигде в другом месте Омана не встречавшийся обычай, а именно: они обрезали волосы у лба, дабы держать брови, один из символов женской красоты по-омански, полностью открытыми.

Мужчины Дофара, в свою очередь, внимательно следили за своими усами и бородами. Усы аккуратно подрезали и даже сбривали. Но вот бороды холили и содержали в порядке. Лишиться бороды в Аравии считалось позором. Такую процедуру непременно совершали над поверженным в бою и захваченным в плен противником. Борода являлась настолько важным аксессуаром костюма бедуина, что лишавшийся ее мужчина становился посмешищем в глазах соплеменников. Поэтому сторонился людей, и ни в коем случае не появлялся на рынках, пока не отрастала новая. Волосами своей бороды, так же, к слову, как и своим верблюдом, в Аравии клялись. И клятву эту, надо сказать, держали крепко. Что касается волос на голове, то во многих племенах Дофара их вообще никогда не стригли, а скрепляли головными лентами. Бытовало поверье, что мужчину, лишившегося своих волос, ожидают горести и несчастья[56].

Повсеместно в Омане вообще и в Дофаре в частности исполнялся обычай обрезания: у мужчин – при достижении половой зрелости, а у женщин – при рождении. И если у женщин Северного Омана обрезали только верхнюю часть клитора, то у женщин Дофара его вырезали полностью.

Не так как в Европе, а с точностью наоборот, приветствовали друг друга в Дофаре мужчины и женщины. Встречаясь на улицах, женщины здоровались друг с другом за руку, как мужчины в Европе. А те свидетельствовали свое почтение друг к другу поцелуем в левую щеку, положив, правда, при этом левую руку на правое плечо. С мужчинами своего семейно-родового клана женщины здоровались легким касанием пальцев их рук[57].

Женщины в Дофаре, по наблюдениям Бертрама Томаса, были более свободными, чем где бы то ни было в других частях Омана. Во время работ, к примеру, на полях или в садах им даже разрешалось петь, за что в других районах Омана их могли побить. Несмотря на свободу, которой они пользовались, замечает Бертрам Томас, адюльтеры и внебрачные отношения женщин с мужчинами в Дофаре случались крайне редко.

В северных частях Омана, если женщина совершала прелюбодеяние, то ее могли убить, ибо такой поступок, согласно обычаям предков, марал честь и достоинство семьи и рода. Наказание блудницы исполняли либо ее отец, либо братья. При этом мужчина, что интересно, соблазнивший женщину, никакой ответственности не нес.

В Дофаре все было иначе. Девушку, уличенную в прелюбодеянии, из племени изгоняли. Покровительства и защиты своего племени она лишалась, раз и навсегда. Соблазнителя девушки полагалось убить, либо взыскать с него за то, что он совершил, – овцами и верблюдами.

Дойкой домашнего скота, а в некоторых племенах Дофара даже и приготовлением пищи, занимались мужчины. Обязанности жены сводились к выпасу скота, сбору хвороста для очага, доставке воды в дом, пряже тканий, изготовлению рогожек, уборке жилища и воспитанию детей.

Дофарцы, отмечает Бертрам Томас, были людьми очень суеверными. Верили в джиннов и духов, в силу оберегов и заклинаний. В целях умилостивления грехов совершали жертвоприношения. Бытовало поверье, что половину своих коров мужчина непременно должен был принести в жертву – во спасение его души после смерти[58]. Дабы уберечь себя, свой скот и урожай от «глаза дьявола» дофарцы воскуривали благовония. Перед жатвой забивали коров; кровью их окрапляли землю, а куски мяса разбрасывали по полям, – чтобы и в следующем году земля дала им урожай[59]. Потерю животными молока относили к «козням дьявола». Чтобы они поправились, окуривали головы животных благовониями. Делали это на рассвете или при заходе солнца. Когда дофарец строил дом, то непременно вколачивал в его углы 4 длинных гвоздя. Так, согласно поверью, он мог защитить жилище от «глаза дьявола». По завершении работ, чтобы стены дома стояли долго, совершал жертвоприношение – забивал овечку; и делал это на пороге его нового жилища[60].

Человек, подозревавшийся в убийстве, но отрицавший это, проходил «испытание огнем». «Дознание» проводили между предрассветной и полуденной молитвами. Люди собирались у костра, разведенного на центральной площади поселения, и старейшина, поднеся лезвие клинка к огню, приказывал обвиняемому открыть рот и высунуть язык. Затем одной рукой брал кончик его языка своим головным платком, а другой раскаленным лезвием клинка делал два молниеносных прикосновения к языку обвиняемого. Если по прошествии двух часов следы опухоли на его языке обнаруживались, то он признавался виновным. И в соответствии с традицией должен был быть «лишен жизни», либо же «выкупить жизнь» – в зависимости от желания тех, кто обвинял его в совершении убийства. Если же опухолей на языке не оказывалось, то обвиняемый признавался невиновным[61].

О бедуинах пустыни Руб-эль-Хали, Бертрам Томас отзывается, как о людях с непоколебимой силой духа и абсолютной верой в неизбежность судьбы. Отсюда, говорит он, и такие их аксиомы-поговорки, как: «Надеяться можно только на Бога» и «Что предначертано судьбой, того не избежать». Жизнь бедуинов в безлюдной пустыне и отчужденность от внешнего мира, свидетельствует Бертрам Томас, отражалась на их характере. Они были абсолютно безразличны ко всему тому, что вне мира пустыни. Их не интересовали ни восходы, ни падения цивилизаций, ни наука, ни культура, ни образование. Все это в их жизни отсутствовало, и поэтому для них не существовало[62]. Самой дикой, по выражению Бертрама Томаса, и хищной расой среди бедуинов Руб-эль-Хали он называет племя бану авамир.

Бедуин – человек свободолюбивый. Гордость бедуина – его родословная. В чести у бедуинов щедрость. Свято чтут они обычай гостеприимства.

В обычае у бедуинов, замечает Бертрам Томас, – словословить своих верблюдов: слагать в их честь стихи и даже сочинять гимны. Такое воспевание верблюдов кочевники именуют словом «ванна».

Во время маджалисов, вечерних посиделок за чашечкой кофе, оманцы, по словам Бертрама Томаса, как бедуины, так и горожане, частенько состязались в цитировании стихов прославленных златоустов, то есть поэтов. В особой чести у них были оды (касиды) выдающегося арабского поэта ал-Мутанабби (915-965). У султана Маската имелся даже личный чтец стихов, некто Сайф, а также знаток сказаний и преданий арабов Аравии.

Все разговоры бедуинов-проводников во время их путешествия по пустыне, рассказывает Бертрам Томас, вращались вокруг трех тем: верблюдов, женщин и оружия. Часы, похоже, кочевники видели впервые в жизни. И радовались, как дети, когда он разрешил им взять его часы в руки и послушать, приложившись ухом к циферблату, как те тикают. С неменьшим восторгом, по его словам, взирали бедуины и на вынутый им из сумки электрический фонарик, огонь в котором, как они с удивлением говорили, совершенно не жег их руки.

Упомянул Бертрам Томас и об алчности бедуина, когда в оплату своих услуг он мог потребовать все что угодно. Отметил и постоянно сопровождавшие кочевников раздоры – семейно-родовые, клановое и межплеменные, которые, похоже, были «солью их жизни».

Описывая пустыню Руб-эль-Хали, указал на наличие в ней гигантских песчаных дюн, «песчаных топей» и «поющих песков», издававших звуки, подобные гудкам пароходов. Обратил внимание и на цвет песков, менявшийся в дневное и ночное время, – от розово-красного до белоснежно-бриллиантового.

Повествуя о быте оманцев, Бертрам Томас, пишет, что ели они только руками, что ни вилок, ни ложек не было у них и в помине. Пищу с медных огромных подносов брали и клали в рот с помощью «абу хамсы» («отца пятерни»), то есть пятью пальцами правой руки, и с именем Господа на устах.

Угости бедуина всего лишь несколькими финиками и напои чашечкой кофе, свидетельствует Бертрам Томас, и он всю жизнь потом будет отзываться о тебе, как о человеке гостеприимном. А попотчуй его отменно, рисом с мясом, но не подай напоследок кофе – и он сочтет тебя человеком скаредным, а себя – глубоко оскорбленным. Вот какое важное место в повседневной жизни кочевников Омана, сообщает Бертрам Томас, и в обычае гостеприимства оманцев вообще занимает кофе.

Неизгладимое впечатление, судя по всему, произвел на Бертрама Томаса, обычай буруз или бурза, как его еще называли оманцы (смысл слова «буруз» – появление на людях). Три раза на день, объясняет он, утром, в полдень и вечером, шейхи племен и главы родоплеменных кланов встречались у своих жилищ с соплеменниками, чтобы лично выслушать то, что беспокоило каждого из них, и разобрать жалобы[63]. Бертрам Томас присутствовал на нескольких таких встречах, когда сопровождал султана Маската в поездках по стране. Все они непременно заканчивались кофепитием. Разносчик кофе, обходя собиравшихся на встречу людей, держал в одной руке кофейник, а в другой – с полдюжины маленьких чашечек, финджанов.

Рассказал Бертрам Томас в своих путевых заметках и о военном танце азва. Исполняли его в племенах Омана во время встреч почетных гостей, свадебных и праздничных торжеств. Мужчины с мечами и щитами, с ружьями и кинжалами, и с развернутыми боевыми знаменами, выстраивались в две линии, друг напротив друга. И затем, попеременно, под бой барабанов, надвигались волнами, одна на другую, паля из ружий в воздух и издавая боевые кличи.

На полуострове Мусандам, вспоминал Бертрам Томас, подбрасывание мечей над головами и выкрикивание боевых кличей, именуемых шихухами, тамошними жителями, словом «надаба», являлось непременным атрибутом свадебных и других церемониалов[64].

Интересуясь в разговорах с оманцами, кто привнес в их земли искусство сооружения афладжей, то есть древних оросительных систем, Бертрам Томас слышал в ответ много интересных историй. При этом подавляющая часть дофарцев считала, что первые афладжи в Омане построили ифриты, то есть джинны ада, сверхъестественные существа, проклятые Аллахом и служащие Иблису (сатане), которых царь Соломон подчинил его воле. Пожаловал же он в Оман, дабы лично узреть «край благовоний». Восседал, когда передвигался, на ковре, разостланном на крыльях подвластного ему ветра. Наблюдая за тяжелым трудом оманцев в их пальмовых рощах-кормилицах, и повелел царь Соломон ифритам проложить в те рощи афладжи, дабы воды, стекающие с гор после дождей, равно как и бьющие из хранящихся в них источников, поили и деревья, и огороды, разбитые между ними[65].

Болезни в глухих районах Омана лечили тогда, рассказывает Бертрам Томас (напомним читателю, что речь идет о конце 1920-х – начале 1930-х годов), все теми же дедовскими способами: прижиганиями и «настойками» на листках с текстами из Корана, привезенными из Мекки. Многие болезни приписывали заклинаниям, которые накладывали на людей колдуньи. Снимали заклинания чтением айатов («стихов») из Корана. В целях избавления от болезний женщины наведывались к целительницам-вещуньям. Если выздоравливали, то должны были вновь побывать в местах обитания целительниц-вещуний, которые вели уединенный образ жизни, и оставить там либо курицу, либо горшок с мукой, либо корзинку с яйцами, или же воскурить благовония[66].

Многие оманки, как и их далекие предки, повествует Бертрам Томас, верили в предсказание судьбы человека по звезде, под которой тот рождался, и по отпечаткам следов, что оставлял на песке. Так, во время одной из поездок по стране, он, по его словам, был свидетелем того, как к почитаемому в тех местах старцу явилась женщина с истощенным и изнуренным ребенком, и поинтересовалась, поправиться ли ее сынишка, если она изменит имя, данное ему при рождении. Женщина полагала, пишет Бертрам Томас, что звезда, под которой родился ее малыш, затаила обиду в связи с данным ему именем. И потому хотела выяснить у старца, слывшего к тому же искусным звездочетом, поможет ли она мальчику выздоровить, если назовет его другим именем?![67].

Из биографии Бертрама Томаса известно, что родился он в Бристоле. Карьеру начал в 1914 году. Два года служил в Бельгии, затем в Месопотамии. Проработал там 6 лет. Был награжден, и в 1922 г. направлен в Трансиорданию, на должность помощника английского политического агента в Аммане. В 1924 г. получил предложение перейти на работу к султану Маската, стать его вази-ром. Покинув Маскат и оставив службу, занялся научной деятельностью. В 1935 г. получил степень доктора наук в Кембриджском университете. Во время 2-й мировой войны исполнял обязанности офицера по связям с общественностью на Бахрейне (1942–1943). В 1944 г. возглавил основанный им Ближневосточный центр арабских исследований (The Middle East Centre of Arabic Studies), располагавшийся сначала в Палестине, а потом в Ливане. Умер в Бристоле, в 1950 г.

Делясь с журналистами впечатлениями от путешествий по Оману, Бертрам Томас непременно упоминал о том, что прославивший его переход через пустыню Руб-эль-Хали он совершил при поддержке султана Маската. Зная, что Бертрам Томас не женат, и что очень хотел бы побывать в пустыне Руб-эль-Хале, султан на одной из их встреч как-то сказал, что «в ближайшие несколько дней поможет ему жениться на той, кто ближе всего его сердцу». А секретарь султана, улыбнувшись, тут же добавил: «И, конечно же, на девственнице». Так, говорил Бертрам Томас, и состоялось его незабываемое путешествие по пустыне Руб-эль-Хали[68].

Интересные заметки об Омане принадлежат перу Эдварда Фирса Хендерсона. Родился он в 1917 г., в Южной Африке. Образование получил в колледжах Бристоля и Оксфорда. Изучал историю стран Ближнего Востока и арабский язык. В конце 2-ой мировой войны, в течение двух лет, служил в Арабском легионе в Иордании. Легион этот слыл отменно подготовленным воинским подразделением иорданского короля, состоявшим из 4500 человек, под командованием Глэбба-паши (так арабы называли командира легиона, английского генерала Глэбба). Побывал с британской армией в Палестине. Видел, как в 1948 г. еврейские нерегулярные военизированные формирования, используя оружие, ввезенное в Палестину контрабандным путем, выдавливали палестинцев из их домов в Хайфе. Ни британская армия, ни Арабский легион никак тому не препятствовали, и на защиту палестинцев, бежавших в Иорданию, не встали, ибо имели приказ в происходившее не вмешиваться. Именно британское правительство, как считал Эдвард Хендерсон, организовало захват арабских земель евреями.

Демобилизовавшись в 1948 г. из армии, поступил на службу в Иракскую нефтяную компанию. Получил назначение на работу в штаб-квартире этой компании на Бахрейне (тогда она располагала концессиями по всему побережью Аравийского полуострова от Катара до Омана). Со временем сделался представителем компании в Дубае. Главная задача его состояла в том, чтобы установить с шейхами Договорного побережья (нынешних ОАЭ) и сейййдом Са’идом ибн Таймуром, тогдашним султаном Маската и Омана, доверительные отношения, и склонить их к заключению соглашений о предоставлении Иракской нефтяной компании прав на поиск и добычу нефти в их землях.

В 1959 г. Эдвард Хендерсон был назначен на пост британского политического агента в Абу-Даби, а в 1960-м – переведен на службу в Иерусалим, консулом, где и встретил мисс Джозелин, на которой вскоре и женился. В 1970 г. Эдвард Хендерсон стал первым британским послом в независимом Катаре.

После ухода на пенсию, в 1974 г., его пригласил в Абу-Даби шейх Заид ибн Султан Аль Нахайан (1918–2004) – для организации Национального исторического архива, бессменным руководителем которого он являлся до конца своей жизни.

В течение года (1980–1981) Эдвард Хендерсон возглавлял Совет по развитию британо-арабских отношений со штаб квартирой в Лондоне. Затем отправился в Вашингтон для создания там аналога британского совета и чтения лекций об арабах Аравии в американских институтах.

По завершении этой работы возвратился в Абу-Даби, где и умер, в 1995 г., в возрасте 78 лет.

Супружеская пара Хендерсон (автору этой книги довелось знать их лично во время работы в российском посольстве в ОАЭ) искренне любила Абу-Даби. И местные арабы отвечали им тем же. Неслучайно, думается, с 1975 г., со времени прибытия в Абу-Даби по приглашению шейха Заида, супруги Хендерсон проживали там в качестве почетных гостей правящего семейства Аль Нахайан, людей гостеприимных и щедрых, высоко ценящих в иностранцах открытость, честность и желание понять арабов Аравии, познать их язык, обычаи,традиции и нравы.

Делясь с журналистами воспоминаниями об Абу-Даби 1970-х – 1980-х годов, Джозелин Хендерсон рассказывала, что в то время в нынешней красавице-столице ОАЭ, имелся один-единственный магазин, торговавший кое-какими импортными товарами из Европы. Но обожаемые ими «пахучие сыры из Англии» они с мужем получали с дипломатической почтой, вместе с документами и газетами. Зато морепродуктов было много, и стоили они очень дешево. Цена за один килограмм отборных свежих креветок, к примеру, не превышала трех дирхамов, что составляло около 50 центов.

Свободное время женщины английской колонии в Абу-Даби проводили в основном на территории британского посольства, где дипломаты разбили небольшой парк и обустроили теннисный корт. Англичанок нарасхват приглашали в гости местные знатные дамы, желавшие услышать что-нибудь интересное как о самой Англии, так и о принадлежавших ей колониях. Впоследствии, когда аравитянки свободно уже путешествовали по всему белу свету, говорила миссис Джозелин Хендерсон (сами англичане, к слову, величали ее Дамой Абу-Даби), прежнего интереса к британкам, их единственному некогда источнику новостей о «мире женщин в чужих землях», они уже не проявляли.

Что касается самого Эдварда Хендерсона, то во время его служебных командировок в Оман он встречался с шейхами многих племен, в том числе с племенем бану дуру, и от имени Иракской нефтяной компании вел с ними переговоры о получении согласия на поиск нефти в их землях. Участвовал даже в совместной оманско-британской операции по освобождению оазиса Эль-Бурайми от саудовцев в 1952 г.

Побывав в Эль-Батине, а также в горах и долинах Внутреннего Омана, и познакомившись с этими землями Южной Аравии, пишет Эдвард Хендерсон, он очень заинтересовался ими. О горцах-оманцах Хендерсон отзывается, как о людях гостеприимных и смышленых. Рассказывает, что большинство из них никогда в жизни не видело ни машин, ни радиоприемников, и не имело ни малейшего представления о том, что такое современная медицина или даже консервированные продукты. Их не интересовало ничто, что было «вне круга их жизни». Богатством, доставшимся им от предков, которым они, действительно, дорожили, являлись их обычаи и традиции, возделываемые ими земли и источники пресной воды[69]. Образ жизни жители гор вели патриархальный. Довольствовались самым малым. Пищи, как говорили, то есть лепешек, мяса и молока, фиников, меда и кофе, им хватало. Да и все остальное их устраивало. Всем они были довольны. И ничего больше им не требовалось. Хотели только одного, – чтобы не мешали им жить спокойно.

Жителей Омана Эдвард Хендерсон называет людьми толерантными. Даже в Ибри, замечает он, в месте по отношению к чужеземцам-иноверцам неприветливом, и там их команду геологов принимали тепло. Разместили на ночлег в одном из помещений мечети, несмотря на то, что были они христианами[70].

По землям обитания племени дуру, вспоминал Эдвард Хендерсон, геологи передвигались на автомобилях. Появление чужестранцев, да еще на «железных и плюющихся дымом чудищах», как арабы тамошние называли впервые увиденные ими автомобили, они посчитали вторжением в удел племени с целью его захвата. И, ничтоже сумняшеся, стали готовиться к схлестке с незваными пришельцами. Свернули становища, и начали созывать родоплеменные кланы под знамя войны. Урегулировать ситуацию удалось благодаря имевшемуся на руках у англичан рекомендательному письму султана Маската и Омана, адресованному вождю племени[71].

Заметную лепту в информирование европейцев о землях Омана 1960-х годов, абсолютно отрезанных тогда от внешнего мира и именуемых журналистами «аравийским Тибетом», внес английский офицер Дэвид Гвинн-Джеймс (род. 1937).

С 1957 по 1970 гг. он служил в британской армии. В составе ее подразделений находился в Кении, а затем в Радфане, что на границе тогдашнего британского Адена и Йемена. В 1963 г. со специальным заданием прибыл в Оман. О повседневной жизни оманцев тех лет, об их обычаях и нравах оставил увлекательные заметки.

Оман, повествует он, – это край приморских портовых городов, парусных судов, оазисов, финиковых рощ и, конечно же, гор и множества племен. Оман – это земля и люди, живущие жизнью, давно ушедшей в прошлое в Европе, жизнью, столетиями отстоящей от времени нынешнего, жизнью Средневековья. Взять, к примеру, Ибри, древний мегаполис с его домами и фортами, с водоводами (афладжами) и пыльной немощеной дорогой, ведущей к рыночной площади, уставленной верблюдами и ослами, все теми же и единственными у оманцев, как и у их далеких предков, «средствами» передвижения и перевозки грузов.

В городе женщины лица свои не скрывают. Паранджу надевают только тогда, когда выходят за стены города. Занимаются сбором хвороста, доставкой питьевой воды в дом, приготовлением еды и воспитанием детей. Женские встречи-посиделки в своих жилищах проводят отдельно от мужчин, в специальных женских комнатах. Там же, раздельно с мужчинами, принимают и пищу. Влияние на мужчин, вместе с тем, судя по всему, имеют большое[72].

Поделился Гвинн-Джеймс в своих заметках и впечатлениями от посещений жилищ оманцев в губернских городах. Попотчевать гостя по-омански, пишет он, значит усадить его на разостланный на полу ковер у огромного медного подноса с рисом и мясом, вареными яйцами и даже с целыми овечьими головами. Едят исключительно руками, и только правой. Левая рука считается у них «нечистой». Ею они пользуются в отхожих местах и при совершении омовений интимных мест перед молитвами. Кусок мясо, который хозяин жилища положит на тарелку гостя, не только попробовать, но съесть надлежит непременно, будь то мозги барана или его глаза, считающиеся у арабов Аравии деликатесом. Мух, слетающихся на запах пищи, отгоняет опахалом стоящий сзади гостя слуга.

По окончании трапезы слуга подносит гостю кувшин с водой и ставит перед ним таз, дабы сполоснул он руки перед приемом кофе. Угощение кофе – это венец гостеприимства по-аравийски. Церемониал кофепитий настолько почитаем в Аравии, что нарушение его считается не просто признаком дурного тона, а оскорблением памяти предков. При разносе кофе покидать встречу ни в коем случае нельзя, так же, как и отказываться от него. Пьют кофе в Омане с финиками, халвой и медом. Подают кофе в маленьких чашечках, и наполняют их обычно по три раза. Покачивание чашечки из стороны в сторону означает, что напитком этим гость насладился[73]. По завершении трапезы гостя окуривают благовониями и, проводив до дверей, обрызгивают при расставании духами.

Время в Омане, отмечает Гвинн-Джеймс, местные арабы не ставят ни в грош. Дни там – долгие и жаркие, жизнь – простая и размеренная. «Бог дал, Бог взял, – говорят они. – Спеши, не спеши, но что предначертано судьбой, то и сбудется!». Пунктуальности, как таковой, нет среди них и в помине. Пунктуальны они, пожалуй, только в одном – в точном соблюдении времени, установленного для молитв.

О чем бы оманцы не говорили, замечает Гвинн-Джеймс, во всем у них наблюдалась «полярность мышления», «срединных понятий» не существовало. Все они окрашивали в черный или белый цвет. Поступки соплеменников, к примеру, в их понимании, были либо благородными, либо низкими, и никакими другими. Поведение – либо честным, либо подлым, а жизнь – достойной, либо марающей честь человека, его семьи, рода и племени.

С самого детства, рассказывает Гвинн-Джеймс, полагаться оманцев учат не на удачу, а на трезвый расчет и жизненный опыт; поучают тому, чтобы «копилку знаний жизни» они пополняли непременно и постоянно. Давая такой совет, старейшины семейно-родовых кланов, часто ссылаются на популярную среди жителей Омана присказку предков, гласящую: «Имей достаточно воды и еды на все время пути, до того места, куда отправляешься».

Яркий портрет Омана времен сеййида Са’ида ибн Таймура оставил в своих заметках об этой стране Ян Скитт. Также, как и Уилкинсон, он сказывал о том, что сеййид Са’ид ибн Таймур не просто отрезал страну от внешнего мира, а наглуго запечатал ее, и притом надолго – на целых 36 лет[74]. Самого этого правителя Ян Скитт называл властелином жестким и прямолинейным, упорным в достижении поставленной перед собой цели и абсолютно уверенным в том, что только он, и никто другой, точно знал, что и когда надлежало делать в интересах его народа. На подданных своих, сообщает Ян Скитт, сеййид Са’ид Таймур взирал как на детей, обязанных повиноваться ему во всем и всегда[75].

О наличии начального школьного образование в Омане, даже в конце 1960-х годов, свидетельствует Ян Скитт, можно было говорить с большой натяжкой. В стране насчитывалось только три школы. Лучшая из них, «Са’идиййа», построенная еще в 1940 г., представляла собой в 1968 г. жалкое зрелище – невзрачное здание с покосившимися оконными рамами, разбитыми стеклами и слоем песка на полу. Начальное образование во всех этих школах за годы их существования получили только 640 учеников. Дело в том, объясняет Ян Скитт, что сеййид Са’ид ибн Таймур опасался, как черт ладана, того, что с привнесением образования в массы могут последовать «непоправимые», по его выражению, трудности. Ведь единственными учителями в то время в Аравии, за неимением местных, как он пояснял, были египтяне и палестинцы, которых сеййид Са’ид называл «бешеной стаей революционеров-националистов».

Однажды, пишет Ян Скитт, советник султана, полковник Хью Бустед, попытался, было, убедить сеййида Са’ида ибн Таймура открыть начальные школы во всех провинциях Омана, дабы позволить получить образование сыновьям шейхов племен и губернаторов провинций, которые со временем могли бы принять деятельное участие в управлении делами на местах. На что султан заметил: «Вы, англичане, потеряли Индию именно потому, что дали образование людям»[76].

Рассказывают, что в 1970 г., накануне дворцового переворота, сеййид Са’ид ибн Таймур решил закрыть в Омане и те три начальных школы, что там имелись, ибо они, по его мнению, превратились в ничто иное, как в «центры-рассадники коммунизма»[77].

Единственным медицинским учреждением в землях Омана в конце 1960-х годов был, по воспоминаниям работавших там англичан, небольшой госпиталь Аравийской миссии Датской реформаторской церкви Америки, располагавшийся в Матрахе. Оманцы называли его Домом милосердия. Население Омана повсеместно болело трахомой, а в стране, как информировала своих читателей газета «Таймс», имелся тогда лишь один доктор. Об отсутствии элементарного медицинского обеспечения в Омане упоминал, к слову, и Дэвид Холден, который посещал Оман десятью годами ранее Яна Скитта, то есть в конце 1950-х годов. Кроме повсеместной среди населения Омана трахомы, отмечал он, широкое распространение там имели также малярия, туберкулез, ревматизм и гниение зубов[78].

Подход сеййида Са’ида ибн Таймура к здравоохранению англичане деликатно называли странным. По словам полковника Дэвида Смайли (1916–2009), британского спецназовца и офицера разведки, командовавшего с 1958 по 1961 гг. армией султана, во время одной из их встреч, тот высказывался на эту тему так. Госпитали нам ни к чему. Мы – страна бедная, и ресурсы наши в состоянии поддержать только немногочисленное население. Сейчас, говорил он, много детишек умирает еще в младенчестве, и численность населения не увеличивается. Если же мы построим клиники, то ситуация изменится, и многие из них выживут. Но, спрашивается, зачем? Чтобы умереть с голода?[79].

Карательная система в Омане во времена сеййида Са’ида ибн Таймура была, по мнению тех же англичан, одной из самых жестких в Аравии. Заключенных в тюрьмах содержали в нечеловеческих условиях, тяжелых даже для зверей, практически без воды и пищи. Тех, к примеру, кто попадал в темницы крепости Джалали, приковывали цепями к стенам. Спали они на голых камнях. И, как правило, там и заканчивали свой жизненный путь. Умирали от обезвоживания, истощения и болезней[80].

Жители Омана времен сеййида Са’ида ибн Таймура, рассказывает Ян Скитт, страдали от множества введенных им ограничений. Без разрешения султана никто из оманцев не мог выехать за границу. Режим выдачи въездных и выездных виз находился под его личным присмотром. Действовали жесткие правила на ввоз в страну не только автомобилей, но даже мотоциклов и велосипедов, и радиоприемников. Тех, у кого в конце 1960-х годов имелись в Маскате мотоциклы, можно было пересчитать на пальцах одной руки. Обладателями их становились только с личного разрешения султана[81]. У водителей грузовиков английской компании, занимавшихся доставкой грузов, притом только из Матраха в Маскат, имелись специальные на то разрешения, опять-таки лично утвержденные султаном.

Маскат второй половины 1960-х годов, сообщает Ян Скитт, окружала мощная оборонительная стена с тремя въездными воротами, отворявшимися по утрам и закрывавшимися через три часа после захода солнца. Малые ворота предназначались для прохода в город пешеходов и осликов; Большие ворота (главные) – для торговых караванов и торжественных въездов в Маскат султана; и третьи, Баб Масаиб, – для проезда автомобилей с грузами (работали они, повторимся, только на линии Матрах – Маскат).

После того, как въездные ворота затворяли, «любые механические средства передвижения», как говорилось в указе султана, могли попасть в город или выехать из него только с личного разрешения губернатора Маската.

За 20 минут до закрытия въездных ворот раздавался громкий барабанный бой из форта Джалали. Так горожан и гостей Маската оповещали о наступлении времени передвижения по городу только с зажженными лампами и держа их у головы, чтобы лица идущих были хорошо видны гвардейцам султана, дежурившим на улицах Маската. Любому из европейцев выходить из дома в ночное время разрешалось только в сопровождении оманца с фонарем. Встречаясь на улочках со смотрителями порядка оманец непременно докладывал им о «цели ночного передвижения по городу чужеземца». Всех тех, кто нарушал установленные правила, арестовывали и сажали в кутузки. Во избежание каких-либо недоразумений жилища свои в это время суток оманцы без надобности старались не покидать[82].

Курение на главных улицах города, равно как и игра на музыкальных инструментах, и прослушивание радиопередач в общественных местах, на тех же рынках, скажем, или в кофейнях, запрещалось категорически. Многие оманцы, свидетельствует Ян Скитт, тайно бежали тогда в Дубай, на Бахрейн и в Кувейт.

Единственными иностранцами, более-менее свободно передвигавшимися по землям Омана во времена правления сеййида Са’да ибн Таймура, отмечает Ян Скитт, можно, пожалуй, назвать только геологов-нефтяников, да состоявших на службе у султана англичан. Журналисты вообще были преданы «анафеме».

Образ жизни, судя по воспоминаниям работавших в Омане британцев, сеййид Са’ид ибн Таймур вел замкнутый. Жил в своем виртуальном мире. В Маскат наведывался редко. Предпочтение отдавал Салале, городку в Дофаре, где и проводил большую часть времени. Там, «повернувшись спиной к внешнему миру», он наслаждался всеми доступными ему радостями жизни. Любил наблюдать за волнами Индийского океана[83].

Первым из россиян, кто повидал земли Южной Аравии и побывал в Омане, стал знаменитый тверской купец Афанасий Никитин (ум. 1474/1475). Летописи Твери повествуют, что на главной площади города издревле торговали «товаром индийским», перцем и другими специями, а также «ладаном аравийским», «зернами гурмызьскими» (жемчугом) и «драгоценными камнями, всякими и дивными», шедшими с караванами торговыми из Персии. Поэтому, когда узнали купцы тверские о том, что Самодержец Российский, царь Иван III, направляет в Ширван (Персия) с посольством Василия Папина, их бывшего земляка, купчину-тверчанина, «с кречетами в подарок для шаха ширванского», то «испросили позволения присоединиться к каравану посла московского». Получив на то «согласие высочайшее», снарядили «две ладьи с товаром русским», в основном с мехами, или «рухлядью мягкой», как тогда говорили. И от имени Великого князя Тверского, Михаила Борисовича, послали товар свой в Ширван в составе каравана Василия Папина. Сопровождать товар доверили Афанасию Никитину «со товарищами».

Весной 1468 г. добрался Афанасий Никитин до Гурмыза, «великого пристанища торгового» (речь идет об Ормузе, легендарном островном королевстве у входа в Персидский залив, одном из крупнейших в прошлом торговых центров Востока). И «узрел на рынках тамошних», по словам его, «много товара, разного и дивного». О самом Ормузе отзывался так: «Со всего света люди в нем бывают и всякий товар в нем есть; что на всем свете родится, то и в Гурмызе есть». Бойко, по выражению тверчанина, торговали там «зернами гурмызьскими» (жемчугом) и «лошадьми арабскими», высоко ценившимися, как ему сказывали купцы местные, в Индии.

Исполняя задание, данное ему Великим князем Тверским, непременно побывать в Индии и присмотреть товары для земли русской, «приобрел он на Гурмызе жеребца арабского и пошел есми за море Индийское», на таве (местном парусном судне) с конями[84].

Переход из «Гурмыза в Мошкат» (с Ормуза в Маскат), рассказывает Афанасий Никитин, с «заходом в Галат» (Калхат), занял 10 дней. Покинув земли оманские и проведя в море еще 4 дня, пристало, наконец, их судно арабское к берегу индийскому, что у города Диу.

На обратном пути Афанасий Никитин еще раз пересек «море Оманово» и побывал (1472) в Мошкате (Маскате), где отпраздновал, как вспоминал потом, «шестую за время его хождения за три моря Пасху». Следуя из Мошката на Гурмыз (из Маската на Ормуз), видел «на море разбойников много», грабивших суда купеческие. К счастью, «участь сея печальная» судно их миновала. Прибыв на Ормуз, где жара стояла страшная, или, как он говорил, «вар был силен настолько и солнце так варно», что могло человека сжечь, запасся там продуктами, и устремился через земли персидские в родные края. Но, будучи уже «на родной стороне», неожиданно скончался.

Повествуя об Афанасии Никитине в «Историии Государства Российского» Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) писал, что и Русь имела «своих Тавернье и Шарденей» (известные европейские торговцы-путешественники); менее, может быть, просвещенных, но таких же смелых и предприимчивых. И что, благодаря им, купцам-русичам, прослышали индусы о Руси (добавим, что и арабы Южной Аравии тоже) «прежде, нежели о Португалии, Голландии и Англии». «В то время как Васко да Гама, – отмечал М. Н. Карамзин, – мыслил только о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш тверитянин уже купечествовал на берегу Малабара и беседовал с жителями о догматах их Веры»[85].

В своем «Хождении за три моря» Афанасий Никитин упомянул, кстати, не только о Гурмызе (Ормузе) и Мошкате (Маскате), но и о Жиде (Джидде) и Кятобаграиме (Бахрейне).

В 1695 г. «хаживал в Индию, к Великому Моголу, через земли персидские, купчина московской гостиной сотни» Семен Мартынов Маленький, со слугой своим, Андреем Семеновым, вместе с несколькими купцами, да с «грамотой царской» и товарами государевыми. Первым, к слову, из русичей, он пожаловал в Индию «с официальной грамотой Государя Российского». Шли они в земли индийские от берегов персидских на двух «наемных судах». Одно из них, как следует из отчета по результатам этой миссии, «отбили арапы мошкатские [арабы маскатские]». И произошло это у «побережья Персидского, в Белом [Аравийском] море». Товарами же с другого судна купцы-русичи «расторговались знатно». Спрос на меха русские «был посюду велик». Хорошую цену за них давали и персы, и арабы, и индусы. На обратном пути, что интересно, Семен Маленький вновь «лично узрел», как говаривал впоследствии, что представляют собой на деле «пираты мошкатские», лихо ограбившие его судно с грузом имберя, орехов, чая и других «товаров индийских». В приказ Большой казны купцы-сотоварищи Семена Маленького (сам он неожиданно скончался на обратном пути) привезли, помимо «монет золотых», вырученных за «товары государевы» и «убереженные ими от пиратов мошкатских», две грамоты в «мешочках парчовых и за печатями красными». В одной из них, адресованной «государю Российскому от шаха Персидского», высказывалось пожелание насчет дальнейшего развития «отношений торговых, широких и бойких»[86].

Интересные воспоминания о «торговцах арабских», посещавших Астрахань и Казань с дорогими товарами аравийскими, в том числе c ладаном, жемчугом и кофе, оставил купец Василий Гагара. Жил он в Казани, в XVII веке. Был человеком предприимчивым и любознательным. «Знал букву и цифирь». Плотно «состоял в делах коммерческих» с Персией. Торговал коврами персидскими и «редкостями из земель Магометовых», в том числе ладаном, поступавшим в Казань, как ему рассказывали, из далеких земель, прозванных греками «Аравией Счастливой». Торговый дом Василия Гагары заключал самые крупные, как гласят своды «временных лет Казани», сделки с «жемчугами и благовониями аравийскими».

Яркие заметки о Маскате конца XVIII столетия принадлежат перу грузинского дворянина, дипломата и путешественника Рафаила Данибегашвили, больше известного в России как Рафаил Данибегов. В книге воспоминаний «Путешествие в Индию», которую он посвятил императору России Александру I, Данибегашвили сообщает, что Индию, а по пути туда и Маскат, он посещал неоднократно. Первый раз (1785) – по личному поручению царя Грузии Ираклия II. Останавливался в Багдаде, Басре и Маскате. В приморский город Маскат прибыл из Басры, на паруснике с «одним аравитянином». Владыку мест тех, пишет он, жители тамошние величали имамом. И когда показывался он подданным своим, то «повергались они ниц перед ним», и «с неизреченным благоговением» целовали руку его. Иностранцы, становившиеся свидетелями зрелища сего, также обязаны были «воздавать почтение имаму», что и делали – «каждый свойственным ему образом».

Ведя речь о Маскате, путешественник отмечает, что «солнечный жар» там «чрезмерно велик». Однако, несмотря на все это, на нездоровый климат и «недостаток во многих жизненных потребностях», местное население жизнью своей в целом довольно, и значительная часть его – вполне даже состоятельная[87].

Продукты в Маскат, повествует он, доставляли в то время морем из «Вавилонии [Месопотамии] и Персии», конкретно из Багры (Басры) и Бошерно (Бендер-Бушира).

В 1900 г. в рамках «наступательной политики России в Азии», как докладывал в Лондон генеральный консул Англии в Санкт-Петербурге г-н Мичел, Персидский залив со специальной миссией – в целях «изучения торговли в портах тамошних» – посетил статский советник, чиновник по особым поручениям Сергей Николаевич Сыромятников (1864–1933). Был он, к сведению читателя, одним из разработчиков новой политики Российской империи в зоне Персидского залива, «политики дела», и одним из первых русских исследователей Аравии.

Побывал Сергей Николаевич и в Маскате. «Господину Сыромятникову, – информировал Париж французский вице-консул в Маскате г-н Оттави, – имевшему поручение своего правительства подготовить обстоятельную докладную записку по вопросу об учреждении морской торговой навигации по маршруту Одесса – Басра, всюду был оказан теплый и радушный прием». Одна из «тайных струн» г-на Сыромятникова, замечает французский дипломат, – присущие русским обостренное чувство чести и достоинства, а также желание драться и побеждать. Г-н Сыромятников – «горячий сторонник развития русской торговли в Персидском заливе»[88].

Вернувшись из служебной командировки «на берега Персидского залива», С. Н. Сыромятников, как следует из документов Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ), представил Сергею Юльевичу Витте докладную записку «О рынках Персидского залива и наиболее ходких на них товарах». В целях «активизации русской коммерции» в Месопотамии, на Аравийском полуострове и в зоне Персидского залива предлагал: установить с портами Персидского залива регулярное морское сообщение; основать коммерческий банк в Персии; создать угольные склады для российских торговых судов, в том числе в Маскате. Находил целесообразным делигировать для работы в ключевых торговых центрах этого района русских торговых агентов. Для содействия русской торговли и упрочения политических позиций Российской империи в крае считал обоснованным «учреждение сети консульских агентств (и опять-таки, в том числе и в Маскате)[89].

В своем выступлении «Мировое значение Персидского залива и Куэйта [Кувейта]» на заседании Общества ревнителей военных знаний (ноябрь 1901 г.) в части, касавшейся Маската, докладывал, что город этот «жил торговлей». Доходы от таможни в 1900 г., согласно полученным им сведениям, составили около 200 тыс. руб.; ввоз – 3 360 000 руб., вывоз – 1 340 000 рублей. Численность населения Маската не превышала тогда 30 тыс. чел., а Омана в целом – 1,6 млн. человек. Действовали два дипломатических представителя – американский консул и британский политический агент [90].

В «Очерке Персидского залива», опубликованном в 1907 г., С. Н. Сыромятников упомянул о вывозе в Индию, большей частью через порты Кувейта и Омана, лошадей чистой арабской породы. Нижняя палуба парахода, на котором он следовал в Бомбей после завершения командировки в зону Персидского залива, была превращена, по его словам, в конюшню, и заставлена лошадьми настолько плотно, что свободного места для тех, кто присматривал за лошадьми там не оставалось и вовсе. И потому спали они на палубе первого класса[91].

«В январе 1902 г., – сообщают документы АВПРИ, – Императорское Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии командировало на берега Персидского залива для зоологических исследований, сбора зоологических материалов и коллекции морской фауны действительного члена названного общества, коллежского асессора Николая Васильевича Богоявленского» [92]. Посетил он и Маскат, притом дважды: по пути в Персидский залив и обратно.

Войдя в бухту, пишет Н. Богоявленский, мы оказались «среди громадных черных скал, отвесной стеной поднимавшихся с трех сторон. На берегу виднелся небольшой ряд белых, мирно спящих домиков. Ни огонька, ни звука. …Это был Маскат».

«Вид города, – делится своими впечатлениями русский ученый, – не напоминал ничего восточного». Он, скорее, походил на небольшой итальянский городок на Средиземном море. «Сторожевые башни, видневшиеся на вершинах скал, да две крепости султана маскатского, возвышавшиеся над городом, с целым рядом пушек в амбразурах стен, придавали городу что-то средневековое»[93].

На выступавшей из моря скале, замечает Н. Богоявленский, бросались в глаза названия судов, посещавших Маскат. Оставили их и русские моряки. Следуя традиции, они вывели на этой «мемориальной скале», белой краской, названия заходивших в Маскат кораблей Военно-морского флота России.

Упоминали об этих надписях и русские послы в Персии, посещавшие Маскат во время их морских путешествий-командировок в Бомбей. Особенно отчетливо, как они вспоминали, выделялась надпись с датами пребывания в Маскате крейсера 1-го ранга «Аскольд» (ноябрь 1902 г., командир – капитан I ранга Николай Карлович Рейценштейн).

Маскат, являясь крупным торговым портом Южной Аравии, представлял собой «лакомый кусочек» и для «хищных людей моря», как арабы Аравии называли пиратов, и для шаек «хищников пустыни», как горожане именовали ватаги разбойников-кочевников. В 1897 г., рассказывает Н. Богоявленский, бедуины подвергли Маскат тотальному, можно сказать, грабежу. Небольшими группами, человек по 5–10, под видом мирных жителей, явившихся, дескать, в Маскат, чтобы поторговать, они открыто прошли через въездные ворота вовнутрь города. Укрылись в нем, и, собрав мощный кулак, человек в триста, в «условленную ночь перебили весь гарнизон». После чего отворили ворота, впустили в город около полутора тысяч бедуинов, и учинили разбой. Продолжался он неделю. Султан все это время укрывался в крепости[94].

Близость Омана к Индии, отмечает Н. Богоявленский, проявлялась и в «большом наплыве в Маскат индусов, мало-помалу захвативших в свои руки всю местную торговлю». Будучи подданными Британской империи и находясь под защитой английских властей, они не подвергались поборам ни со стороны шейхов, ни стороны администрации города.

Кроме индусов, «значительную массу населения» Маската, составляли, тогда, по словам Н. Богоявленского, белуджи и рабы-негры. «Случаев освобождения рабов в Маскате, – пишет он, – бывало до 50-ти в год»; в 1900 г., к примеру, – сорок восемь[95].

Интересные заметки оставил Н. Богоявленский и о приеме, оказанном ему султаном Маската Файсалом ибн Турки во время его второго посещения Маската (с 22 по 29 июня 1902 г.). «По получении переданного мной рекомендательного письма от нашего консула в Бушире, – вспоминал Н. Богоявленский, – султан прислал на пароход, на котором я прибыл в Маскат, своего чиновника, который и препроводил меня в отведенное мне помещение. Свидание мое с султаном состоялось в тот же день. Встретил он меня в комнате, предшествующей приемной, провел в приемную и завел беседу. Разговаривал весьма дружелюбно. Просил передать привет (салям) российскому генеральному консулу в Бушире». Во время недельного моего пребывания в Маскате ежедневно интересовался, через своего чиновника, все ли в порядке, как обстоят дела, и нет ли в чем надобности.

Посетил Н. Богоявленского, как следует из его отчета, и визирь султана, также пожелавший, чтобы он передал русскому генеральному консулу в Бушире, что «султан Маската и он, его визирь, питают чувства симпатий и дружбы к России».

Кроме того, замечает Н. Богоявленский, навещали его и другие лица, «занимавшие у султана более или менее высокое положение», что, по мнению русского ученого, свидетельствовало о желании султана оказанием внимания русскому путешественнику продемонстрировать дружеские чувства к России.

При прощальном моем визите к султану Маската, рассказывает Н. Богоявленский, «он, провожая меня, спустился со второго этажа, где находилась приемная, на первый; довел меня … по коридору до того места, где … сидит военная стража, охраняющая наружный вход, и там уже простился со мной окончательно».

Этим, говорит Н. Богоявленский, «и закончилось мое пребывание в Маскате, где я провел семь дней». Султан Файсал ибн Турки и его брат, добавляет он, оказались «страстными фотографами-любителями»[96].

В Персидском заливе, делится своими наблюдениями русский ученый, в то время доминировали три государства: Персия, Турция и Англия. «Последняя ничем не владея de jure,de facto взяла под свое покровительство ту часть береговой Аравии, которая считает себя независимой от Османской империи», включая Маскат. Многим местным правителям, арабским шейхам, «Англия платит субсидии, и с одним только условием – не сообщаться с другими государствами Европы без ее ведома. … Для большего престижа … англичане имеют здесь несколько военных судов. Они постоянно стоят в Маскате, Бушире и Кувейте, и в случае надобности являются всюду, где нужно поддержать интересы британского правительства»[97].

В письме Императорского Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии в Министерство иностранных дел Российской империи от 17.02.1903 г. содержалась просьба передать благодарность султану Маската Файсалу ибн Турки за гостеприимство и помощь, оказанные Н. В. Богоявленскому во время его командировки на «берега Персидского залива»[98].

Увлекательные и малоизвестные донесения и справочные материалы о Маскате российских дипломатов хранятся в Архиве внешней политики Российской империи. «Маскат, – сообщал русский консул в Багдаде Петр Егоровия Панафидин (1848–?) в отчете о посещении им Аравийского и Персидского побережий Персидского залива (от 20.05.1889), – это столица Оманского султаната, владения которого занимают прибрежную полосу Аравийского полуострова от бухты Мирбат в Индийском океане до Катарской бухты».

Действуя жестко и целеустремленно, «англичане, мало-помалу, подчинили владения эти своему политическому влиянию; и в настоящее время султан Маската является покорным вассалом Англии. Подчинение это совершалось медленно, но последовательно, как и большинство “мирных” завоеваний англичан на Востоке».

Начиная с 50-х годов нынешнего столетия (XIX) английское правительство стало назначать в Маскат своего агента. Позиции их там кратно усилились после того, как они помогли восшествию на престол Омана сеййида Турки, «получившего воспитание в Индии. Султан этот скончался в мае минувшего года [речь идет о сеййиде Турки ибн Са’иде , султане Маската и Омана в 1871–1888 гг.]»[99].

По порядку престолонаследия, информировал П. Панафидин, существовавшему тогда в Омане, «власть должна была перейти к брату покойного, Джамаль ад-Дину, человеку, как говорят, энергичному» и влиятельному среди арабов. Но это никак не устраивало британцев. И «под их давлением на престол возвели второго по старшинству сына сеййида Турки, сеййида Файзулу бен Турки, молодого человека, 21 года, не обученного даже грамоте [речь идет о сеййиде Файсале ибн Турки, который правил Маскатом и Оманом с 1888 по 1913 гг.]». Джамаль ад-Дин считал себя законным наследником, и потому «собрал арабов и поднял восстание».

Английским политическим агентом в Омане, в настоящее время, отмечал консул, «состоит полковник Эдвар Мокклер… Он, собственно, и руководит султаном, направляя образ его действий согласно английским интересам»[100].

Порт Маскат, докладывал российский дипломат, «невелик, но удобен. …Город построен у подножья скалы. Поскольку место то окружено скалами, то жара там … – невыносимая. На вершине скалы, что у порта, прекрасно сохранились укрепления, возведенные португальцами, с башнями и бойницами, из амбразур которых выглядывают жерла пушек того времени».

Высадившись на берег, извещал П. Панафидин, он «счел уместным» навестить английского агента. «За отсутствием полковника Мокклера делами миссии заведовал лейтенант Генерального штаба Строттон (Strotton)». Принял он русского дипломата любезно. «Изъявил готовность оказать содействие при осмотре города». Но от предложения лейтенанта, П. Панафидин, по его словам, отказался.

По словам Строттона, отмечал П. Панафидин, власть султана простиралась «только на побережье Омана». Внутри же страны она являлась чисто номинальной. И потому «удаляться дальше 30 миль от берега» анличане не решались[101].

Посетил П. Панафидин и американского консула Арчибальда МакКерди, прожившего в Маскате к тому времени уже 8 лет. Предшественник его, как следует из заметок русского дипломата, «покончил жизнь самоубийством уже после годичного жительства в Маскате». Странное, на первый взгляд, присутствие американца в этих землях, писал Петр Егорович Панафидин, объяснялось наличием между двумя странами торговых связей. Оман славился своим финиками и халвой; вывозили их и в Америку.

В течение минувшего года (1888), информировал П. Панафидин, «вывоз Омана достиг 204 097 английских фунтов, а ввоз – 166 376 фунтов стерлингов». Доходы султана составили «30 000 фунтов стерлингов (вместе с субсидией, получаемой им от английского правительства)[102].

«Численность населения Омана, – сообщал П. Панафидин, – 1 500 000 человек». В Маскате проживало тогда около 35 000 жителей, а в порту Матрах, что в двух верстах от Маската – 12 000 человек. Среди других портовых городов Омана особое место, как докладывал П. Панафидин, занимал Сухар.

С точки зрения удержания своего господства в зоне Персидского залива, резюмировал Петр Егорович Панафидин, подпадание Омана под британский протекторат было весьма выгодно для англичан. Протекторат этот, писал он, предоставил им возможность, «с одной стороны, иметь лучший порт в Аравийском море – Маскат, а с другой – обладать Шарджахом, лежащем в Персидском заливе [речь идет о нынешнем эмирате Шарджа, входящем в состав ОАЭ]»[103].

Интересные заметки о Маскате содержатся в «Отчете временно командированного в 1897 г. в порты Персидского залива титулярного советника А. Адамова» (31.10.1897).

В 1868 г., рассказывает Александр Алексеевич Адамов (1870–?), между Англией и Францией было достигнуто соглашение насчет того, чтобы «уважать независимость не только владений занзибарского султана, но и области султана маскатского». Соглашение это стороны, подписавшие его, подтвердили еще раз в 1886 году. Однако в 1888 г. англичане, воспользовавшись смертью султана Маската и Омана сеййида Турки ибн Са’ида (правил 1871–1888), «при помощи интриг, подкупов и тому подобных средств» возвели на престол своего ставленника – сеййида Файсала ибн Турки (правил 1888–1913).

Франция, тогдашний соперник Англии в зоне Персидского залива, ответила на действия англичан «открытием вице-консульства в Маскате [1893] и назначением на этот пост г-на Оттави». Во время служебной командировки А. Адамова в Персидский залив в Маскате, «кроме английского политического агента, капитана Берилла, и г-на Оттави», находился еще и исполнявший обязанности американского консула г-н МакКерди (Mackirdy)»[104].

Французы, со слов А. Адамова, вели себя деятельно и инициативно. В порту Сур «большая часть судовладельцев» состояла «под французским покровительством». Суда эти занимались перевозкой занзибарских невольников и контрабандой оружия[105].

Обширный информационно-справочный материал о Маскате подготовил генеральный консул Российской империи в Багдаде Алексей Федорович Круглов (1864–1948). Из него следует, что «повышенное внимание англо-индийских властей к Маскату» определялось долгосрочными интересами Британской империи в данном районе мира. Цель Англии состояла в том, как указывал А. Круглов, чтобы, «подчинив себе Маскат, использовать обширные владения правителя Омана на Аравийском побережье для установления полного контроля Британской империи над морскими коммуникациями на подступах к Персидскому заливу, а также для проникновения в земли Прибрежной Аравии, а оттуда – в Центральную Аравию»[106].

До 1894–1895 гг., отмечал А. Круглов, англичане, реализуя свои цели и задачи «на оманском направлении», использовали, большей частью, политико-дипломатические методы и средства. Задабривая султана ценными подарками, выделяя ему денежные субсидии, вручая ордена и присваивая всевозможные титулы, планомерно «ограничивали власть султана как независимого правителя». Действуя осторожно и целеустремленно, превращали его в послушное орудие своей политики в Аравии. Этот период времени деятельности Британской империи в Омане А. Круглов именовал этапом «мирного наступления англичан на Маскат».

Кардинальные, по его мнению, изменения в деятельности Англии в Прибрежной Аравии произошли в 1895 году. Этап так называемого мирного наступления британцев на Прибрежную Аравию через Маскат закончился, и началась фаза ярко выраженной силовой политики, сориентированной на вытеснение с Аравийского полуострова Турции и подчинение Аравии британской короне, во что бы то ни стало и любыми средствами[107].

В поведении и поступках англичан, сообщал А. Круглов, стала проскальзывать «какая-то нервная поспешность», будто они опасались, «как какой-нибудь неожиданный враг не отнял бы у них добычу»[108].

Надо сказать, что для Российской империи такое развитие событий не явилось неожиданностью. Симптомы того, что Англия «может принять стойку кулачного бойца», российские дипломаты уловили еще в 1894 г., когда с назначением в Маскат французского консула «анличане будто бы сразу открыли глаза, и двинулись вперед, чтобы наверстать упущенное время». Пошли напролом, закусив, как говорится, удила, демонстрируя «озлобленную жестокость»[109].

Несколько страниц Оману посвятил в своем «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова» посол Российской империи в Константинополе, действительный тайный советник Иван Алексеевич Зиновьев (1835–1917). В России об истории Древнего Маската было известно немного, писал он. Из сводов «аравийской старины» явствовало, что «арабское население этой области … издревле пользовалось самостоятельностью и управлялось племенными старшинами».

В начале XVI столетия, писал И. А. Зиновьев, в Оман пришли португальцы. Владычество их в том крае, начало которому положил Афонсу д’Албукерки, великий конкистадор Востока, длилось около полутора столетий, «и было ниспровергнуто арабами в 1650 г.».

Во времена персидского шаха Надира (Надир-шаха Афшара, основателя династии Афшаридов, правившего в 1736–1747 гг.), дабы «обезопасить южную окраину Персии от набегов приморских арабов», он согласился «отдать Бендер-Аббас с прилегающей к нему прибрежной полосой и островами Кешм и Ормуз в аренду одному из оманских шейхов, который обязался уплачивать Персии … дань. Право на аренду эту стало впоследствии достоянием маскатских султанов»[110].

Излагая историю выстраивания Англией отношений с Оманом, И. А. Зиновьев отмечал, что в 1798 г., когда англичан «тревожил проект Наполеона о походе в Индию», Английская Ост-Индская компания и Султан ибн Ахмад (правил 1792–1804), имам Омана, 3-ий правитель из династии Аль Бу Са’ид, заключили соглашение. Султан обязался не пускать в свои порты в военное время французские корабли, и содействовать Англии в борьбе с Францией. Но вот отстроить укрепленную факторию в Омане, чего так добивалась тогда компания, не разрешил.

Два года спустя, продолжает И. А. Зиновьев, в 1800 г., генерал-губернатор Индии направил в Персию специальную миссию во главе с Дж. Малкольмом (1769–1833). Во время ее пребывания в Персии Дж. Малкольм посетил Маскат и подписал новый договор с султаном. Одна из статей этого договора давала Английской Ост-Индской компании право назначать в Маскат агента. Задача его состояла в том, как говорилось в документе, чтобы оберегать и сохранять установившуюся между сторонами дружбу, чтобы оставалась она непоколебимой до тех пор, «пока солнце и луна не прекратят сменяемого друг друга движения по небосклону»[111].

Упоминает И. А. Зиновьев в своем кратком историческом обзоре Омана и о посещении Маската, в ноябре 1903 г., вице-королем Индии лордом Керзоном, предпринятом на крейсере «Harding», в сопровождении боевых кораблей «Hyacinth», «Argonaut», «Fox» и «Pomona». Рассказывает, что на следущий день после прибытия лорда Керзона в Маскат на крейсере «Аргонавт» был устроен пышный дурбар (прием) с «церемонией возложения» на султана Фай-сала знаков высочайшего отличия Британской империи – ордена Звезды Индии. Рыцарский орден этот, учрежденный в 1861 г. королевой Викторией, пожаловал султану король Эдуард VII (правил 1901–1910 гг.)[112].

В «аравийском фонде» Архива внешней политики Российской империи хранится справочный материал под названием «Владения маскатского султана», подготовленный в 1905 г. действительным статским советником Николаем Помпеевичем Пассеком (1850– 1914), русским генеральным консулом в Бендер-Бушире [113].

Во времена правления в Омане имама Ахмада ибн Са’ида, пишет Н. П. Пассек, заложившего династию Аль Бу Са’ид, и его сыновей, сеййида Са’ида ибн Ахмада и сеййида Султана ибн Ахмада, Оман представлял собой сильный и влиятельный удел арабов Аравии. «В состав земель Омана входили или были подконтрольны ему: большая часть Юго-Восточной и Восточной Аравии; острова Бахрейн, Ларак, Кешм и другие; полуостров Катар; часть теперешней провинции Фаристан с портами Линге и Бендер-Аббас. Имелись у Омана владения и в Восточной Африке, к югу от мыса Гвардафуй. Ему принадлежали острова Сокотра и Занзибар».

«Земли Омана, – говорится в справке Н. Пассека, – изобилуют источниками пресной воды, и признаются наиболее плодородной частью Аравийского полуострова». Главные провинции владений султана маскатского – это Эль-Батина, Эль-Захира, Джабаль Ахдар и Билад Сур.

В провинции Эль-Батина, растянувшейся вдоль Аравийского моря, насчитывалось тогда, по сведениям, собранным Н. Пассеком, «700 тысяч жителей (из арабов-ибадитов, исконных врагов неджских арабов); несколько городов и 70 деревень». Самыми крупными из этих городов являлись Маскат (место резиденции владыки Омана), Эль-Матрах, Барка и Сухар. Численность населения провинции Эль-Захира составляла 80 тыс. человек. В провинции Джабаль Ахдар, которую он называет «срединной частью Омана», жительствовало 600 тыс. чел.; «племена отличались воинственностью и храбростью». Численность населения провинции Билад Сур не превышала 100 тыс. человек.

Повествуя о Маскате, Н. Пассек говорит, что по своему географическому местоположению его смело можно было считать «восточным ключом ко всей Внутренней Аравии». Сообщает, что там располагалась «конечная станция индоевропейского телеграфа»; что кабель туда был «проложен из персидского города Джаска»; что в Маскате «жительствовало 40 тыс. чел.»; что город обладал «подковообразной бухтой». Порт Маската Н. Пассек характеризовал как «первокласный», а о Маскатской бухте отзывался как о «завидной морской стоянке для судов».

Обратил внимание дипломат и на «прекрасный наружный вид города». Дома его передней линии, замечает Н. Пассек, «представленные дворцом султана (в три этажа), таможней, конторой компании “Бритиш Индиа” и зданием английского консульства», были построены «солидно, аккуратно и даже частью на европейский лад»; содержались «в чистоте и порядке». Что касается внутренней части города, то, «за исключением домов американского и французского консулов, она ничем не отличалась … от обыкновенного грязного восточного городка», который можно было «встретить повсюду в Азиатской Турции, в Персии и в самой Аравии. Вместо улиц – … узкие проходы. Дома – похожи на мазанки, частью построенные из необожженного кирпича, частью – из глины, смешанной с коровьим пометом и сеченой соломой».

Население города, «в этническом отношении», представляло собой «смесь арабов с африканскими неграми и с индусами. О климате тамошнем Н. Пассек сказывал как о «дурном и нездоровом, с постоянными эпидемиями лихорадок».

В Маскате, пишет Н. Пассек, находилась зимняя резиденции имама, а летняя – в городе Матрах. «Водное сообщение, катерное и парусное», действовавшее между Маскатом и Матрахом, было удобным. И переезд из одного места в другое, в тихую погоду, занимал «не более полутора-двух часов времени». Жителей в Матрахе насчитывалось около 25 тыс. человек.

Порт Сухар отличался активной торговлей и довольно развитыми промыслами. Население не превышало 5 тыс. человек, и состояло «почти исключительно из арабов-ибадитов», славившихся «приветливостью и гостеприимством»[114].

Таможня в Маскате принадлежала султану. Доход, получаемый от нее, «поступал в его личную казну. До 1901 г. он сдавал ее на откуп, на годовой срок, с аукциона». Начиная с 1901 г., таможней, подпавшей под его личный контроль, стали управлять «специально назначаемые им доверенные люди, и поступления … выросли. Найдя такой способ ведения дел для себя выгодным», султан повелел открыть в своих владениях новые таможни (в Барке, Масна’а, Эль-Сувайке и в Суре).

Из справочного материала Н. Пассека следует, что при учреждении таможни в Суре «султан столкнулся с существенными затруднениями». Жители Сура «не пожелали подчиниться нововведению», и «сколотили шайки вооруженных контрабандистов». Чтобы «усмирить непокорных оманцев, султан задумал, было, построить в этой местности высокую стену – … от морского берега внутрь страны, вплоть до горных отрогов Джабаль Ахдар. И, проделав в ней, в местах прохождения караванных путей, ворота, разместить при них таможенный надзор с … военной стражей. Проект не удался. Взамен стены, по совету англичан, установили цепь таможенных кордонов; преимущественно на путях, идущих из центра страны в Маскат. … В каждом таможенном пункте поставили вооруженную охрану»[115].

Помимо поступлений от таможен, действовавших в портах на побережье, султан, со слов Н. Пассека, получал доходы и от таможни в Гвадаре, что в Белуджистане. Располагаясь в 60–65 верстах от персидско-белуджистанской границы, говорится в справке Н. Пассека, Гвадар составлял тогда «лишь скудные остатки некогда обширных владений Оманского государства на Персидском побережье Аравийского моря». Пошлины, что взимали на той таможне, поступали в личное распоряжение султана. «Сама таможня ежегодно сдавалась им в аренду, с торгов; и арендовалась исключительно индусами. Средняя арендная плата колебалась от 25 000 до 30 000 талеров Марии Терезии в год (1 талер равнялся 78 коп.)».

В 1905 г., рассказывает Н. Пассек, султан прибыл в Гвадар, где держал своего наместника. Обстоятельно ознакомившись с работой таможни, «поднял арендную плату до 50 тысяч талеров или до 39 тысяч рублей. Новый контракт заключил с одним хайдарабадским купцом».

«Пошлины на все товары ввоза и вывоза на султанских таможнях», отмечал Н. Пассек, взымались в размере 5%. Главными статьями вывоза являлись финики, фрукты и некоторые другие товары. «В течение 1902–1903 гг. Маскат ежегодно посещало по 142 парохода». Подавляющее большинство из них – под английским флагом, а под русским – всего восемь. «Общий тоннаж судов составил 324 421 тонну»[116].

В торговле Маската с Занзибаром, Бендер-Аббасом, Линге, Бахрейном и Бомбеем «было также занято, – согласно данным, содержащимся в справке Н. Пассека, – 577 парусников (1902 г. – 283; 1903 г. – 294). Из них 274 ходили под английским флагом; 23 – под французским; 62 – под турецким; 176 – под маскатским; и 42 – под персидским. Общий тоннаж их достиг 22 552 тонны».

Самой «ходкой денежной единицей в Маскате и вообще во владениях султана маскатского» являлся, по словам Н. Пассека, талер Марии Терезии.

Информируя о ввозе в Маскат, Н. Пассек акцентирует внимание на поставках оружия и амуниции. Отмечает, что за два года (1902-1903) Англия ввезла этих товаров на сумму в 471 104 руб., а Франция – на 298 511 рублей.

Суммарный ввоз Маската Н. Пассек оценивал в 1 280 007 руб. за 1902 г., и в 1 954 980 руб. за 1903 г., а суммарный вывоз – в 2 353 454 руб. и 2 460 238 руб. соответственно[117].

Из депеши русского консула в Басре от 19.01.1912 г., ссылающегося на его беседу с французским вице-консулом в Маскате г-ном (Jeannier) Жанье, следует, что в столице Омана проживали в то время два русскоподданных. Один из них, «армянин Баграт Микиртичевич Гаракуюмчанц (загранпаспорт выдан в Тифлисе, 30 октября 1909 г.)», занимался торговлей оружием. Обвинялся маскатскими властями «в краже ружей у одного местного торговца».

С учетом сказанного французский дипломат предлагал взять на себя защиту русских подданных в Маскате, подобно тому, как русский консул в Бассоре [С. В. Тухолка] оказывал покровительство французским подданным».

В связи с запросом французского консула, уведомлял внешнеполитическое ведомство Российской империи С. Тухолка, он полагал, что данный вопрос находился скорее в компетенции русского консула в Бушире, нежели в Басре, «хотя о наблюдении за положением дел в Маскате», упоминалось и в полученной им инструкции[118].

Часть II

Странички из летописи времен

Оманская старина

‘Уманом (Оманом) территорию нынешнего Султаната Оман нарекли, как гласят своды «аравийской старины», переселенцы из племени ‘азд. Проживали они в Йемене, у города Ма’риб, в долине ‘Уман. В соответствии с традицией, йеменские родоплеменные кланы, отпадавшие от своих племен и уходившие жить в «чужие края», давали новым местам поселения названия «родных земель»[119].

Шумеры и ассирийцы именовали ‘Уман, активно торговавший с ними, Маганом, а аккадцы – Макканом. Смысл обоих названий – «край людей лодок» или «удел людей моря». Королевство Маган, его мореходы и купцы, выступали главными посредниками в торговле между царствами Древней Месопотамии и цивилизациями Древней Индии. И потому о маганцах (оманцах) народы Древней Месопотамии отзывались как о «лучших извозчиках моря».

Шумеры приобретали у торговцев из Магана медь, ладан и «мыльный камень» (стеатит), а также завозившиеся ими из Индии слоновую кость и «дерево месшаган» (использовали для строительства лодок). Чтобы быстро реагировать на потребности рынков Двуречья маганцы держали складские помещения на Дильмуне (Бахрейне). И оттуда, по мере надобности, их доверенные лица из числа местных торговцев вывозили хранившиеся там «дорогие товары» в мегаполисы Древней Месопотамии. Дильмун с «большими складскими местами» служил основным перевалочным пунктом знаменитой морской торговой цепочки, связывавший Маган с Двуречьем. Пролегала она через Диббу и Умм-ан-Нар (здесь также занимались складированием и продажей меди, добывавшейся в горах Хаджар), Файлаку и Дильмун. Медь в землях Древней Месопотамии была товаром широко востребованным. «Главным и богатейшим» ее источником «глиняные архивы» шумеров и аккадцев, датируемые 2300 г. до н. э., называют Маган[120].

Когда шумеры строили в Месопотамии ирригационные системы, а пришедшая им на смену Аккадская цивилизация возводила города и храмы, «морской народ», проживавший в землях, что у «края Большой воды», как фигурируют места обитания «извозчиков моря», мореходов Древнего ‘Умана (Омана), в речи жители Древней Месопотамии, занимался морской торговлей. «Глиняные архивы» шумеров и ассирийцев, обнаруженные археологами и прочитанные специалистами, дают основания утверждать, что в морскую торговлю население нынешнего Омана (Магана в прошлом) было вовлечено уже в 4500 г. до н. э.

Во времена правления Ур-Нанше (2520 г. до н. э.), властелина Лагаша, легендарного царства в Южной Месопотамии, когда морская торговля оманцев уже широко шагнула в просторы Индийского океана, суда из Магана регулярно доставляли в Лагаш товары из Индии: из Мелуххи, Хараппы и Мохенджо-Даро.

Древние персы, поселившиеся на северном побережье ‘Умана (Омана) во времена Кира Великого, стали величать их новую обитель, а потом и весь Оман – Мазуном. Так, к слову, именовали тот край, который они нарекли в свою честь, древние йемениты-кахтаниты из племени бану мазин из конфедерации племен бану ‘азд, переселившиеся в Оман задолго до прихода туда персов. Название Мазун пришлось по душе и персам, так как смысл персидского слова «мазн» – «край, изобилующий водой». Поэтому, думается, и закрепилось за Оманом у персов название Мазун.

Каменные орудия, обнаруженные археологами в Дофаре, позволяют предположить, что Оман – это место одного из самых ранних поселений людей на Аравийском полуострове. Мигрировали они в Южную Аравию из Южной Эритреи более ста двадцати тысяч лет тому назад. Перейдя вброд воды Красного моря, у нынешнего Баб-эль-Мандебского пролива, осели в землях нынешних Йемена, Омана и ОАЭ, и оттуда продвинулись дальше в Азию. В пещерах Ибри и Рустака сохранились наскальные рисунки каменного века.

По следам автохтонов Омана

Древнейшими обитателями Аравийского полуострова являлись «арабы первичные» или «арабы первородные». В сказаниях аравийцев о них говорится как об «арабах утерянных» или «арабах угасших» (‘араб ал-ба’ида). Собиратели арабских древностей именуют их «арабами исконными». К таковым предания аравийцев относят племена ‘ад и самуд, тасм и джадис, амалик и сухар, и некоторые другие. Одни из них перестали существовать вследстве кровопролитных междоусобиц и межплеменных раздоров (тасм и джадис). Другие «покинули мир людей» по причине вмешательства божественной силы – по воле Аллаха, как сказано в Коране (‘ад и самуд)[121].

Народы эти, давно исчезнувшие с «лица земли», и ушедшие в легенды арабов Аравии, упоминаются во множестве пословиц и поговорок аравийцев. «Как рассказы о тасме», скажет коренной житель Омана, услышав нечто такое, во что трудно сразу поверить. Это случилось давным-давно, еще во времена ‘адитов, заметит дофарец, ведя речь о том, что имело место в далеком прошлом.

‘Адиты, автохтоны Южной Аравии, были, согласно преданиям, людьми «огромного роста», сильными, мужественными и отважными. ‘Ад, родоначальник ‘адитов, сын ‘Ауса, рожденного ‘Аримом, внуком Ноя по линии его сына Сима, «человек роста гигантского и телосложения могучего», имел «четыре тысячи детей мужского пола от одной тысячи жен», и прожил 120 лет.

Ной, последний из ветхозаветных патриархов, – это потомок Сифа, сына Адама. У Адама родилось 28 детей: 18 дочерей и 10 сыновей, в том числе Каин, Авель, Сиф (Шис у аравийцев), Йакут, Идук и Нисрин. Три сына Ноя – Сим, Хам, Иафет – считаются прародителями всех древних народов.

Красивейшей земной обителью ‘адитов предания аравийцев называют ‘Убар. Город этот, говорится о нем в сводах аравийской старины, прославился своей великолепной архитектурой, накопленными в нем богатствами несметными и «великолепными садами, внутри и вокруг него». И «обуздала ‘адитов гордыня безмерная». Потому-то Господь и послал к ним пророка Худа, дабы наставить их на путь истинный. Но не вняли они проповедям Худа, ни сам правитель ‘адитов, ни народ его. И истребил их тогда Господь «ветром шумным и буйным». И валялись они на земле, говорится в Коране, «словно стволы пальм опрокинутых»[122]. С теми же немногими, кто прислушался к наставлениям пророка Худа, он отодвинулся в земли, известные сегодня как Хадрамаут. Оттуда часть ‘адитов выживших, рассказывает известный арабский путешественник Ибн ал-Муджавир (XIII в.), ушла дальше. И поселились они, как слышал он от сказателей йеменских, в местности, именуемой в наши дни Дофаром. Некоторые из них перебрались со временем на острова, получившие впоследствии названия Сукутра (Сокотра) и Масира.

Был среди ‘адитов выживших и легендарный мудрец Лукман, о котором упоминает Коран. Спасся он потому, что внял наставлениям пророка Худа и в Бога Единого уверовал. Господь уберег его, и «даровал ему жизнь долгую, равную жизни семи коршунов». Более того, наделил мудростью великой. Оставшись с семейством своим в Йемене и основав царство «вторых ‘адитов», Лукман, которого предания нарекли Мудрым, а потом и дети его, «удерживали достоинство царское» в течение тысячи лет. Господь хранил их. Земли «вторых ‘адитов» утопали в зелени и изобиловали ручьями. Процветало земледелие. Строились оросительные каналы. Люди жили в мире и согласии. Тогда-то и прозвали удел их в землях Йемена «краем счастья и благополучия».

Преемником Лукмана стал Лукайма, сын легендарного мудреца. Сильная рука его, сказывают летописи «временных лет» Йемена, «ужасала племена соседственные». Удача в битвах и походах «ласкала его». Но шло время. Образовывались, крепчали и мужали другие племена. Покачнулось и могущество семейно-родового клана Лукмана. Одержал верх над ним Йа’раб, сын Кахтана. «Вторые ‘адиты», опрокинутые и повержанные им, бежали и укрылись в горах нынешних Хадрамаута и Дофара. Многие из них погибли. Другие смешались с осевшими там еще до них потомками Куша, сына Хама, более многочисленными, чем они, и как самостоятельное племя в истории Древней Аравии больше не фигурировали.

Раньше, чем выжившие «вторые ‘адиты» переселились в Оман, туда пришли, как следует из сказаний арабов Аравии, потомки Ра’ама, одного из сыновей Куша, сына Хама, сына Ноя, и сложились там в племя бану ра’ам. Потомки брата его, Саботы, осели в Хадрамауте, где, как говорится в сводах аравийской старины, заложили царство богатое. Именно кушиты стояли у основания в землях Южной Аравии караванной торговли.

Укрепляя власть свою и раздвигая границы царства своего, послал Йа’раб брата Джурхума, повествуют предания, надзирать за землями соседнего Хиджаза. Двух других братьев отправил с аналогичной миссией в уделы кушитов, принявших ‘адитов выживших. Один из этих двух братьев стал присматривать за Хадрамаутом, названном так, как утверждают хадрамаутцы, которых сами арабы южной Араии и поныне величают хадрами, в честь Хадрама, одного из 13 сыновей Кахтана, внука Сима, сына Ноя. Другой брат исполнял те же полномочия в землях от Дофара до Маската.

События эти имели место, как считают некоторые именитые исследователи Южной Аравии, в 754 г. до н. э., то есть спустя год после основания Рима. Именно тогда пришли в земли нынешнего Омана и первые йемениты-кахтаниты.

Йашджуб, сын Йа’раба (род. 794 до н. э.), наследовавший власть отца своего, был человеком слабым и безвольным, что и привело к отпаданию от царства, доставшегося ему, нескольких земель, в том числе и в Юго-Восточной Аравии. Отложившись от Йашджуба, вожди тамошние объявили об образовании ими независимых уделов.

Сын Йашджуба, мудрый и могучий ‘Абд ал-Шамс, внук Йа’раба ибн Кахтана, прозванный Шебой (Саба’), унаследовал лучшие качества своего именитого предка. В легендах аравийцев он предстает человеком решительным и отважным. Приведя к повиновению земли, отложившиеся от Дома Йа’рабов во времена отца его, и восстановив власть кахтанитов на территориях нынешних Хадрамаута, Дофара и Эль-Батины, он основал новое царство. Столицей созданного им царства Сабейского, которому, как говорится в работах известного арабского географ ‘Абд ар-Рашида ал-Бакуви, он «придал поступь державную», Саба’ сделал Ма’риб.

У ‘Абд ал-Шамса было несколько сыновей. Предания сохранили имена двух из них – Химйара и Кахлана. Перед смертью, повествуют сказания южноаравийцев, разделил ‘Абд ал-Шамс между ними власть в выстроенном им царстве, великом и могучем. Химйар стал верховным правителем царства, а Кахлан – наместником всех окраин. Исполняя предсмертную волю отца, действовал он с Химйаром рука об руку, служил ему верной опорой и зорко охранял рубежи царства Сабейского. Любил охоту и кочевой образ жизни, и потому широко почитаем бедуинами-южноаравийцами и поныне.

Власть Химйара в Южной Аравии, абсолютная и никем не оспариваемая, простиралась до нынешнего Маската. Химйар, к слову, – это не имя, а прозвище. В переводе с арабского языка Химйар значит Красный. И прозвали его арабы-йемениты так потому, рассказывают собиратели «аравийской старины», что носил он одежды красного цвета, дабы видели его издалека – и подданные, и враги. И все для того, чтобы первые из них, узрев его, обращались к ниму за помощью в решении всех волновавших их вопросов, а вторые – прятались и укрывались, страшась стрел его, всегда попадающих в цель и разивших врага наповал. Сказания и предания южноаравийцев отзываются о Химйаре как о «мужчине статном и красивом, воине храбром и отважном, искусном наезднике и лучшем в царстве своем, непревзойденном никем стрелке из лука». Первым из династии Химйаритов он венчал голову короной, украшенной большим рубином посредине; и назвал ее «знаком царской власти». Настоящее имя этого ушедшего в легенды человека – то ли Азанджажд, то ли Газанджадж.

И даровал Господь Ибн Саму ибн Нуху (Симу, сыну Ноя), рассказывает Мухаммад ат-Табари (838–923), исламский историк и богослов, автор «Истории пророков и царей», пятерых сыновей, в том числе ‘Арама. Он, в свою очередь, имел трех сыновей: ‘Ауса, Гаспара и Хувайла. Гаспар был отцом Самуда, Сухара, Тасмы и Джадиса. Братья стали родоначальниками племен самуд и сухар, тасм и джадис.

Племя бану сухар заселило Эль-Батину. И хотя само оно не сохранилось, но вот поселение, заложенное ими и названное Суха-ром, выросло в крупный торговый порт, существующий и поныне.

Племя бану самуд, о котором упоминали в своих работах древнегреческий историк Диодор Сицилийский (90–30 до н. э.) и античный географ и историк Страбон (63 до н. э. – 23 н. э.), дожило в Омане до времен Иисуса Христа, асимилировалось с другими племенами, и как самостоятельное племя больше не упоминалось.

«Возгордились самудиты без меры», гласит легенда, обустроили жилища в недоступных горных утесах, и, укрывшись в них, «вздумали усомниться в могуществе Бога». И послал тогда к ним Господь пророка Салиха, дабы «усмирить их гордыню великую» и предостеречь от «дел неправедных». Долго и терпеливо призывал Салих самудитов внять гласу Всевышнего, покаяться и уверовать в Бога Единого. Они же требовали от него чуда, как доказательства возложенной на него пророческой миссии. Притом чуда не какого-нибудь, а сотворенного в соответствии с их пожеланиями, а именно: чтобы «вышла из скалы верблюдица, беременная, и тут же разродилась детенышем». И чудо свершилось. Но и тогда в Бога Единого они не уверовали. Вняли пророчеству Салиха лишь несколько человек. С ними пророк и удалися в земли Омана, а неуверовавшим сказал, что Всевышний терпелив и милосерден. И чудом явившая им себя верблюдица, которую он с детенышем оставляет с ними, будет зримым напоминанием им о Боге всесильном. Но если «причинят они вред» верблюдице, то постигнет их кара небесная. Случилось так, что один из них убил верблюдицу. И повторили самудиты судьбу ‘адитов. Ударом молнии испепеляющей, стихийным бедствием дотоле в землях тех невиданным, говорится в легенде, уничтожил Господь самудитов. Превратились они в «подобие сухой травы в загонах для скота». Люди вымерли, жилища их опустели, и «исчезли самудиты с лица земли»

Братья Тасм и Джадис отодвинулись со своими семьями из Йемена в Оман и расселились в местностях, известных сегодня как Эль-Джауф и Таввам, дав новым местам оседлости имена их родных земель в Йемене. Со временем «потомства их великие» сложились в племена тасм и джадис, но и они не сохранились[123].

Из преданий аравийцев известно, что один из царей тасмитов, коварный ‘Амликан (по другим источникам – ‘Амлик), покорил племя джадис, и правил им как тиран, «всячески притеснял джадиситов и вершил суд над ними по своему усмотрению». И когда ввел для себя «право первой ночи», согласно которому, все девушки в племени джадис, выходя замуж, должны были проводить первую брачную ночь не со своими мужьями, а с ним, то терпению джадиситов настал предел. И по призыву брата одной из невест люди из племени джадис собрались и решили: ‘Амликана – низвергнуть! Оковы тасмитов разорвать и всех их смерти предать!

В соответствии с традицией предков владыка ‘Амликан со своей семьей и свитой, и все члены племени тасм, мужчины и женщины, старики и дети, прибыли на свадьбу, что справляли в подвластном им племени джадис. И всех их во время свадебного пира безжалостно перебили. Чудом спасся лишь один из тасмитов. Он-то и поведал о случившемся шейху Хасану ибн Таба’, союзнику тасмитов, тогдашнему владыке Хадрамаута. Тот «пошел на джадиситов войной – и их не стало».

По одной из легенд, была в племени джадис женщина по имени ал-Зарка’ ал-Йамама, отличавшаяся «остротой зрения и прелестью глаз», «видевшая как коршун», и замечавшая любую опасность «на расстоянии одного дня пути». Хасан ибн Таба’ знал об этом. И чтобы не заприметили дозоры джадиситов выступившее на них войско, приказал воинам передвигаться, прикрывшись выдернутыми из земли кустами. Темнело, но ал-Зарка’ все же заметила противника и разгадала уловку Хасана ибн Таба’. Тут же предупредила соплеменников о грозящей всем им опасности. Но тогда словам ее никто не поверил. Ведь у входа в долину, лежавшую у спуска с гор, единственно откуда и мог появиться неприятель, круглосуточно дежурили дозорные. И никто из них ничего не приметил. Люди подумали, что поскольку ал-Зарка’ состарилась, то и зрение ее ослабло, и враг ей привиделся. И случилось то, о чем предупреждала соплеменников ал-Зарка’ – шейх Хасан ибн Таба’ с воинами своими напал на джадиситов «и их не стало»[124]. Племя джадис пополнило свиток «арабов утерянных». Название его вошло в сказания и предания племен Аравии, а имя ал-Зарка’ – в пословицы и поговорки. «Видит он лучше, чем ал-Зарка’ ал-Йамама», скажет оманец о человеке дальновидном и прозорливом.

В отличие от племен ‘ад и самуд, тасм и джадис, племя бану джасаин, одно из колен ‘амаликов («арабов первичных»), существует в Омане и сегодня[125]. ‘Амалики (члены племя бану ‘амалик), «арабы первородные», связанные с ‘адитами кровными узами, ушли из Йемена в земли Хиджаза. Из тех их колен, что остались в Йемене, одно или два перебрались в земли Омана. Произошли ‘амалики от ‘Амлака, внука Сама (Сима), сына Нуха (Ноя).

Когда «первичных арабов» не стало, говорится в преданиях оманцев, то историю Южной Аравии продолжили писать «арабы вторичные». Эту группу древних народов «Острова арабов», рассказывает арабский историк Ибн Халдун (1332–1406), составили племена, ведущие свою родословную от Кахтана (библейского Иоктана), потомка Сима (в четвертом поколении), сына Ноя. Тринадцать сыновей Кахтана дали начало группе южноаравийских племен, йеменитов-кахтанитов, известных под именем мут’ариба («арабов чистых» или «арабов вторичных»). Они заселили земли Южной Аравии.

Потомки одного из колен Й’араба, мудрого и могучего сына Кахтана, отодвинувшись в земли нынешнего Омана, сложились со временем в крупное племя бану й’араб. Прославилось оно своим семейно-родовым кланом Аль Й’ариб, правившим Оманом 125 лет (1624–1749).

‘Аднаниты, потомки ‘Аднана, брата Кахтана, и джурхумиты, потомки Джурхума, сына Кахтана, перебравшиеся из Йемена на север Аравии, смешались там впоследствии с исма’илитами, потомками 12 сыновей Исма’ила, сына Ибрахима (Авраама) от египтянки-наложницы Хаджар (библейской Агари). Они рассеялись по северной части полуострова, и вошли в историю племен Аравии как «арабы третичные» (муст’ариба). К роду джурхумитов принадлежала, к слову, вторая жена Исма’ила, мать его 12 сыновей.

Заселение Омана с юга осуществлялось племенами кахтанитов, то есть «арабами вторичными» (бану ‘азд, бану тамим и бану кинда), а с севера – ‘аднанитами, «арабами третичными». Племена йеменитов-кахтанитов, отодвинувшиеся из Йемена и поселившиеся в Омане, образовали крупную конфедерацию племен, известную сегодня в Юго-Восточной Аравии как йамани или хинави. Племена «арабов третичных», пришедших в Оман из Верхней Аравии, объединились в конфедерацию племен бану гафир и бану низар (аравийцы именуют их гафиритами или низаритами).

Знаток арабской древности и родословных аравийских племен Хишам ибн ал-Калби (737–819) и автор «Анналов Омана» Сирхан ибн Са’ид ибн Сирхан сохранили и донесли до нашего времени имя одного из легендарных предводителей ‘аздов-переселенцев в Оман – Малика ибн Фахма ибн Ганима ибн Дауса ибн Аднана ибн ‘Абд Аллаха ал-‘Азда. С родом своим он удалился в земли, входящие сегодня в Султанат Оман. Поселился там. Основал независимый удел, и в память о родных местах (Амман) в окрестностях Ма’риба величал его Аманом (Оманом), «местом безопасным и спокойным» [126] . Но вот писать почему-то название нового края арабы стали впоследствии несколько по-иному – ‘Уман.

Причиной ухода Малика из Йемена явился инцидент, связанный с одним из сыновей его брата , ‘Амра ибн Фахма. Дело было так. Когда он вел стадо домашнего скота на выпас и проходил мимо соседнего дома, то убил копьем собаку соседа. И все потому, что она имела привычку набрасываться на стадо и разгонять его именно тогда, когда он гнал его на выпас. Владелец собаки, будучи под защитой Малика, пожаловался ему на его племянника. И Малик, «воспламенившись и разгневавшись», как гласят сказания, прилюдно заявил, что он возместит потерю своего подзащитного. Но жить на той земле, где лица, находящиеся под его защитой, подвергаются актам насилия в отношении их собственности, притом со стороны его же родственников, больше не будет. Отложился от брата своего, несмотря на то, что тот просил его не поступать так, и удалился в земли Омана.

Думается, однако, как отмечают некоторые именитые исследователи Аравии, что имела место путаница, вызванная словом «собака», оскорбительным для любого араба. Дело в том, что тогда племя бану кальб ибн вабара, являвшееся одной из ветвей влемени бану куда’а, находилось в состоянии войны с ‘аздами ас-Сарата. Причиной тому – какое-то непонравившеся ‘аздам высказывание одного из «кальбов», то есть «псов» (слово «кальб» по арабски значит «собака»), по адресу божества-истукана племени бану ‘азд ас-Сарат, идола А’има. И ‘азды колена Малика ибн Фахма, наказав «кальбов», «забрав у них много жизней», и окрапив их кровью землю вокруг своего божества, не захотели проживать не то что рядом, но даже вблизи с этим «испачкавшим себя племенем», и отодвинулись в земли нынешнего Омана.

Оставив традиционные места проживания у Ма’риба, Малик со своими ‘аздами проследовал через Хадрамаут к побережью. Достигнув Райсута, процветавшего в то время портового города, встал у него лагерем, чтобы отдохнуть. Там к нему присоединились несколько семейно-родовых и родоплеменных кланов из племен бану махра, бану куда’а и бану хуза’а, решивших отпасть от своих племен и уйти в Оман (часть этих кланов осела в Эль-Шихре, а род Махра ибн Химйара остался жить в землях, что позади Эль-Шихра).

Поскольку путь был нелегким, то Малик счел целесообразным перебрость стариков, женщин и детей с имуществом и под вооруженной охраной морем в один из портов на Оманском прбережье, на взятых им в наем судах. «Анналы Омана» сообщают, что все они благополучно достигли Калхата, где временно и разместились.

Зная, что на побережье Эль-Батины властвовали в то время персы, Малик, прежде чем проследовать туда по суше, реорганизовал свое войско. Насчитывало оно, как повествует Сирхан, 6000 воинов, конных и пеших. Во главе передового отряда, численностью в 2000 всадников, поставил Малик своего сына, Хина (по другим источникам, – Фарахида), и повелел разведать местность.

Войдя в земли нынешнего Омана, он, по понятным причинам, сразу же устремился в Калхат, где мужчины воссоединились со своими семьями. Оттуда продвинулся в Эль-Джауф, и встал там лагерем. Послал к персам гонца, дабы дозволили они осесть ‘аздам вдоль побережья, жить с ними в мире и пользоваться их колодцами и пастбищами. Когда гонец Малика известил о том марзабана (начальника) персов, он тут же собрал совет старейшин, который и порешил: «Испрашиваемого ‘аздами позволения не давать!».

Согласно сказаниям, Малик, будучи извещенным об этом решении персов, послал к ним еще одного гонца. Но марзабан остался непреклонным. Более того, стал собирать войско, дабы выпроводить незваных пришельцев силой.

Армия персов, численностью около 40 тысяч человек, хорошо вооруженная, с несколькими боевыми слонами, выступила из Сухара и проследовала в вади Сумаил, где встала на привал, в Салуте, что между Зикки и Низвой.

Войско Малика, говорится в «Анналах Омана», насчитывало только 6000 человек. Командовать правым его крылом Малик назначил своего сына Хина, а левым – другого сына, Фарахида. Центр возглавил сам. Усевшись на боевого коня, обратился к ‘аздам-йеменитам с пламенной речью. Одет был в одежды красного цвета. Голову его венчал шлем, с желтым тюрбаном вокруг него.

Битва длилась три дня. Два первых из них – с рассвета до заката. В первый день сражения персы в качестве тарана пустили на ‘аздов боевых слонов. Но, подпав под «град копий и тучи стрел» йеменитов, рассказывают своды «аравийской старины», слоны, ревущие от боли, повернули вспять, и стали мять и топтать ряды персов. На третий день состоялся поединок Малика с персидским военачальником, и тот был повержен им. Армия персов рассеялась. Марзабан, начальник персидских поселений на побережье Омана, оказался в плену у ‘аздов.

Потерпев поражение в Салутском сражении и «познав силу меча йеменитов», персы направили к Малику гонца с предложением о перемирии. Малик на перемирие пошел, но поставил условием, чтобы в течение года они уладили все свои дела и покинули места их проживания на побережье. Персам, разгромленным Маликом, не оставалось ничего другого, как принять выдвинутое им условие. Прощаясь с гонцом, Малик дал слово, прилюдно, что в течение времени перемирия посягать на их поселения йеменцы не будут, но только в том случае, если и персы, с их стороны, не нарушат данного ими слова насчет сворачивания деятельности на побережье и возвращения на родину. На том и сошлись. Персы отодвинулись в Сухар, а ‘азды – в Эль-Джауф, где вплотную занялись обустройством своих даир, новых мест обитания.

Хронисты Омана сообщают, что как только персы, битые и посрамленные ‘аздами, явились в Сухар, то освобожденный из плена марзабан тут же доложил о происшедшем своему владыке, и попросил прислать подкрепление, чтобы «образумить неистовых ‘аздов и непременно выпроводить их из пределов Мазуна [Омана]». Иными словами, клятвенное обещание, что он дал Малику, никаких недружественных действий против йеменитов не предпринимать, интриг не плести и по истечении года перемирия побережье Мазуна покинуть, – нарушил.

Владыка персов отправил в Мазун (Оман) нового марзабана, с армией в 3000 воинов, и повелел ему «вторженцев-йеменитов из сатрапии Мазун изгнать». Армия проследовала сначала морем на Бахрейн, пополнила там количество судов, и выступила на Мазун (Оман).

Малик, прознав от своих лазутчиков о прибытии в Сухар нового марзабана с подкреплением, ждать, когда персы нападут на него, не стал. Собрал войско, и обрушился на них сам. В состоявшейся битве, в которой персы опять использовали боевых слонов, вновь одержал победу, заставил персов покинуть Сухар и другие места их обитания на побережье и уйти морем в Фарс. Согласно преданиям, в этой схватке с персами два сына Малика, отважный Хинат и доблестный Ма’ан, убили одного из слонов персов. Из сказаний южноаравийцев следует, что, спешно покидая земли Омана, персы порушили много даудий (афладжей, водоводов) из тех 10 000, что построил в том крае Южной Аравии инженер-ирригатор Сулаймана ибн Дауда (царя Соломона). Тех персов, кто не успел уйти на судах в море, ‘азды захватили, какое-то время держали в качестве заложников, но потом разрешили все же вернуться на родину.

Изгнав персов из Омана, Малик стал властвовать в заложенном им там новом уделе. Легенды гласят, что прожил Малик ибн Фахм 120 лет; в течение 70-ти из них правил Оманом, мудро и справедливо. Погиб случайно – от рук своего третьего, любимого сына, Салима, лучшего в то время среди йеменитов стрелка из лука. Братья завидовали Салиму, его отменным навыкам воина и, конечно же, той любви которой он пользовался у их отца. И потому задумали принизить его в глазах Малика ибн Фахма. Как-то вечером известили отца о том, что Салим несет караульно-дозорную службу недостойно. Случается, что во время ночных дежурств оставляет свой пост и развлекается с женщинами. Малик знал, что сыновья наговаривают на Салима. Но сказанное ими все же засело в его голове. И он, решив лично убедиться в том, как все обстоит на самом деле, вышел как-то раз ночью из дворца в сад, где в то время должен был дежурить Салим. День выдался тяжелым, и Салима одолел сон. Лошадь Салима, заметив в ночи силуэт Малика, громко заржала. Салим проснулся, взглянул на лошадь и увидел, что настороженные уши ее повернуты в сторону ближайших кустов. Салим знал, что лошадь, направляя уши на места едва уловимых звуков и неразличимых силуэтов в ночи, предупреждала его о грозящей ему оттуда возможной опасности. Недолго думая, он схватил лук и выпустил стрелу в ту сторону, куда указывали уши лошади. По раздавшемуся оттуда шороху отец догадался, что Салим поднял с земли лук, и прокричал: «Сын, не стреляй! Это – я, твой отец!». Но было поздно – стрела Салима пронзила сердце Малика.

«Гонимый позором и стыдом», Салим бежал с несколькими преданными ему людьми в земли персов, и осел в Джаске. Со временем женился на местной девушке по имени Асфахиййа. Затем перебрался в Керман (город в юго-восточной части Ирана). Будучи воином доблестным и отважным, и человеком щедрым и отзывчивым на горести людей, сделался марзабаном Кермана и правил им до смерти.

От жены-персиянки у него родилось 10 сыновей. Когда Салим умер, то между его потомками случился раздор. Некоторые из них возвратились в Оман, другие остались в Персии[127].

Спустя 60 лет после прихода Малика ибн Фахма с ‘аздами в Оман, повествуют предания, туда переселились и многие другие племена йеменитов. Первым из тех, кто «припал» к Малику, «Анналы» Сирхана называют ‘Имрана ибн ‘Амра ибн ‘Амира с его сыновьями ал-Хаджром и ал-Асвадом, ставшими прародителями нескольких оманских племен.

Отодвинулся в Оман с братьями и Рабиа’ ибн ал-Харис ибн ‘Абд Аллах ибн ‘Амир ал-Гитриф. Перебрались в Оман и многие семейства ‘аздов Шануа’ во главе с родом ал-Ма’авил. Имена двух из этих семейств, ал-Йахмад и ал-Хиддан, носят горы – Джабаль Йахмад и Джабаль Хиддан. Потомки легендарного ал-Йахмада правили Оманом сто лет, с 793 по 893 гг.

Ушли в Оман и осели там йеменские племена бану сама (во главе с Самой ибн Галибом), бану са’ид, бану ‘абд ал-кайс, бану та-мим , ал-хуза’а и бану ка’б, а также несколько ветвей из племен бану ал-харис (поселились в Диббе), бану йашкар, бану ‘амид и хавала. Шейх Сама, вождь племени бану сама, выдал свою дочь замуж за Ас’ада ибн ‘Имрана, сына ‘Имрана ибн ‘Амра, первого из ‘аздов, «припавших» к Малику.

Все племена эти, ступив в земли Омана, расселились там повсюду. Поскольку были они самыми многочисленными, то в трудах ранних арабских историков Оман часто именуется «землей ‘аздов»[128].

Шло время. Двое братьев Малика (одного из них звали Васи-лом), последовавших вскоре за ним в ‘Уман (Оман), подпавший уже к тому времени под власть Малика, попытались, было, вырвать ее у него силой. Затея не удалась. Малик бразды правления в уделе своем сохранил. И когда он умер, то они перешли в руки его старшего сына Хина, в честь которого племена ‘аздов, йеменитов чистокровных, удалившихся в земли ‘Умана, и стали называть конфедерацию своих племен бану хинави, а себя – хинавитами.

Была, к слову, среди ‘аздов и другая конфедерация племен – бану камам, образованная Шубабом, еще одним сыном Малика. Эти ‘азды поселились в оазисе Бурайми и смешались впоследствии с ‘аднанитами, «арабами третичными».

Cын отважного и доблестного Хина, скончавшегося от ран, полученных во время одной из схваток с потомками Васила, ‘Уман в своих руках не удержал. Потеснил его, силой, Саксак, сын Васила. И властвовать в ‘Умане стал род Васила.

Во времена правления Йасара ибн Саксака, то есть сына Сакса-ка, удел его, то и дело, сотрясали межплеменные раздоры и войны, которые он вел с сыновьями Малика, пытавшимися вернуть утерянную ими власть.

Нурман, единственный сын Йасара, родившийся уже после смерти отца, рос и воспитывался при регенте Зу-л-Ра’ише, потомке легендарного ал-Хариса ал-Ра’иша (одного из потомков Химйара) по прозвищу Тубба’ Великий. Известно, что он был владыкой сабейцев. Носил титул мукарриб (собиратель и защитник земель), что указывает на главную задачу, стоявшую перед ним и его потомками-преемниками, а именно: объединение уделов племен Южной Аравии под властью царства Сабейского, будь то посредством заключения союзов с ними или «силой меча»[129].

Мигрировали в Оман, несколькими волнами, и некоторые родоплеменные кланы арабов-‘аднанитов. Обосновавшись там, сложились в конфедерацию племен гафири-низари. Первые арабы-переселенцы из Верхней Аравии, из Наджда (Неджда), перекочевали в Оман во главе с Хатамой после нашествия на Эль-Катиф и Эль-Хаджар Шапура II (309–330), шахиншаха (царя царей) империи Сасанидов. Был этот Хатама сыном ‘Анмара, потомка Низара (родоначальника племени бану низар), отцом которого предания называют Ма’адда, сына ‘Аднана, потомка ‘Абира по линии Исма’ила.

Анмар, перебравшись из Неджда в Йемен, осел там в горах. Сыновья его, Хатама и Баджила, взяли в жены женщин из родов-потомков Кахтана. Род Хатамы, разроссшийся и окрепший, решил попытать счастья в Хадрамауте и Омане.

Среди племен ‘аднанитов, отодвинувшихся в Оман, арабские историки упоминают бану сафир, бану сахбан, бану батл, ал-‘араба, ал-са’ид, ал-рашид, бану ахзам, ал-вахиб, ал-маин, ал-самит, бану хадийа и бану ашраф.

В начале V века в Оман с очередной волной пришло несколько племен ‘аднанитов, численностью в 30 000 человек; часть из них проследовала затем в Хадрамаут.

Из истории народов и племен Древней Аравии явствует, что причиной миграции племен зачастую становились межплеменные войны, долгие, порой, и кровопролитные. В качестве примера можно сослаться на вошедшую в сказания арабов Аравии сороколетнюю войну между племенами бану ‘абс и бану зубйан. Спровоцировал ее спор (563 г.) по вопросу о том, чья из двух их прославленных лошадей, победителей многих межплеменных скачек-противоборств, жеребец Дахис или кобыла Габра, была лучшей[130]. Известно, что война эта послужила толчком к тому, что шейх племени бану ‘абс, витязь пустыни, Кайс ибн Зухайр, оставил родные края и с частью последовавших за ним соплеменников удалился в Оман. Жительствуя там, обратился в христианство и принял монашеский постриг.

Среди племен Неджда, переместившихся в Оман в VII в., было и племя бану рувайха, удерживающее за собой и сегодня ту долину в Омане, где оно поселилось и назвало ее своим именем.

Когда первые переселенцы племен ‘аднани появились в Омане, рассказывают своды «аравийской старины», то обнаружили, что горная часть его уже плотно заселена племенами йеменитов-кахтанитов. Тогда они проследовали на юго-восток, и обосновались вдоль тамошнего побережья, и назвали места те кратко и ясно – Аш-Шамал (Земли, лежащие к северу от Омана). Впоследствии, с подачи англичан, район этот долгое время именовали во всем мире Пиратским берегом, потом – Договорным Оманом. Сегодня это – Объединенные Арабские Эмираты.

«Матерью» своих племен гафириты считают племя бану наср. Родоплеменные кланы этого племени, в том числе клан ал-Гафири, – это потомки Насра ибн Муавиййи, рожденного в 315 г., одного из сыновей Хавазина, сына Кайса ‘Айлана, сына Музара, сына Ма’адда, сына ‘Аднана.

У племени бану гафир, давшему название одной из конфедераций племен ‘аднанитов в Омане, были и остаются очень тесные отношения с легендарным племенем бану кавасим (ОАЭ), одной из боковых ветвей бану гафир. У Му’авиййи, как повествуют предания арабов Южной Аравии, было два сына – Наср и Джушам (у аравийцев Джушам и Касим – это одно и то же имя – Касим), которые и стали родоначальниками племен бану наср и бану джушам, то есть бану кавасим. До 590 г. оба эти племени проживали в районе Мекки. Пришли в Оман через несколько веков после йеменских ‘аздов, и осели в Аз-Захире и в Ас-Сирре (в землях Аш-Шамал в речи йеменитов-кахтанитов, то есть на территории нынешних ОАЭ).

Оставили свой след в Омане и ханаане, потомки Ханаана, сына Хама, сына Ноя. Из Омана семейно-родовые кланы ханаан проследовали, двигаясь вдоль Восточного побережья Аравии, через земли нынешних ОАЭ, Катара, Бахрейна и Кувейта, в Месопотамию. В нижнем течении рек Тигр и Евфрат, на месте, где впоследствии возник Шумер, основали земледельческое поселение. Оттуда ханаане перебрались в долину реки Иордан, где заложили цветущие земледельческие коммуны[131].

Согласно легенде, ходившей среди шумеров, одного из народов-старцев земли, прославленных ирригаторов и земледельцев, их предки отодвинулись в Месопотамию из Аравии, со стороны «Моря восходящего солнца» (Персидского залива), и принесли с собой в новые места обитания саженцы финиковой пальмы. Тяга ханаан к земледелию – одно из подтверждений бытующей среди исследователей Аравии гипотезы, что многие районы Аравийского полуострова, начисто лишенные сегодня растительности, были прежде земледельческими. В пользу такой гипотезы говорит и обнаруженное в 1993 г., с помощью аэрокосмических съемок, занесенное песками русло некогда многоводной аравийской реки, протяженностью в 850 километров. В глубокой древности она питала обширные земли в Восточной Аравии, и исчезла с поверхности земли вследствие резких природных катаклизмов, еще во времена «арабов вторичных». Поскольку русло этой реки наиболее четко проступало на территории, входяшей сегодня в состав Кувейта, то и назвали ее ученые загадочной рекой Эль-Кувейт[132].

Из преданий арабов Южной Аравии следует, отмечал великий мусульманский историк Абу Джафар Мухаммад ибн Джарир ат-Табари (838–923), что в I в. до н. э. несколько племен йеменитов-кахтанитов разошлись по землям Великого Дильмуна. Включал он в себя в то время не только острова Бахрейнского архипелага, но и территории, простирающиеся в наши дни от Эль-Хасы, что в Саудовской Аравии, до Омана. Несколько семейно-родовых кланов ‘аздов, которые под предводительством Малика ибн Фахма утвердились в ‘Умане (Омане), продвинулись затем дальше на восток, и поселились в оазисе Бурайми (ОАЭ). Оттуда часть их переместилась на Дильмун. Объединившись там с другим коленом ‘аздов из рода ‘Имран, основали они на легендарном острове том поселение. Так, повествуют сказания аравийцев, и установил Малик ибн Фахм власть свою над землями от ‘Умана (Омана) до Дильмуна. Шло время, и ‘азды, вступив в союз с арабами из племени бану ас’ад ибн уабара из племенного союза бану куда’а, во главе с Маликом ибн Зухайром, сложились в крупный межплеменной альянс. Примкнули к ним и несколько колен ‘аднанитов из племени бану ийад. В сводах «аравийской старины» об этой новой конфедерации племен говорится как о народе танух.

Предания и сказания арабов Аравии утверждают, что большую роль в объединении кланов йеменитов-кахтанитов, разошедшихся по землям Великого Дильмуна, сыграла легендарная вещунья Зарка’ бинт Зухайр. Именно она посоветовала им сплотиться, наречь себя именем танух, и предрекла им славное будущее.

Образовав союз, «поклялись танухиты честью», гласят сказания аравийцев, что отныне будут поддерживать друг друга, «непременно и всегда», в дни войн и мира. Утвердившись в крае том и прожив в восточных пределах Великого Дильмуна около двух лет, стали подумывать об обретении ими удела и землях ас-Савад (в Нижнем Двуречье), «месте плодородном». Задались мыслью «поделить его» с проживавшими там племенами. Собравшись на маджлис, встречу шейхов племен, специально созванную по этому вопросу на острове Дильмун, постановили: «Племени бану танух в Двуречье быть!». И перебрались танухиты из пределов Великого Дильмуна в Двуречье (Месопотамию), «двумя волнами». Первыми покинули его ма’аддиты, потомки Ма’адда, сына ‘Аднана. Предводителем их был ал-Хайкар ибн ал-Хайк. Добравшись до Двуречья, разбили там поселения – в местностях Анбар и Хира. За ними двинулись и другие танухиты. Впоследствии они создали на Евфрате независимый удел (ок. 195 г.), вокруг которого сложилось легендарное царство Лахмидское (просуществовало до 602 г.)[133].

Не обошли вниманием Оман и финикийцы, загадочный народ мореходов. «Стремясь познать мир и раздвинуть горизонты торговли», они покинули Дильмун, обогнули «Остров арабов», пересекли море, известное сегодня как Красное, назвав его Эритрейским, в честь своего вождя, легендарного Эритра, и «ушли морем», согласно легенде, в земли современного Ливана, где создали великую морскую империю, павшую под натиском Рима. По пути в пределы Верхнего (Средиземного) моря, основали в Прибрежной Аравии несколько поселений, в том числе в районах нынешнего Сура (Оман) и Фуджайры (ОАЭ).

Финикийцы, величайшие мореплаватели человечества, открыли многие морские торговые пути прошлого. Сведения о них держали в строжайшей тайне, и плотно контролировали морскую торговлю Древнего мира.

Наиболее четко следы финикийцев в Прибрежной Аравии проступают на Дильмуне, где, как отмечал античный историк и географ Страбон (63 г. до н. э. – 23 г. н. э.), располагались их главные культовые сооружения. Сохранились отпечатки деяний финикийцев в Эль-Джубайле и Суре, что на территориях Восточной провинции нынешней Саудовской Аравии и Омана соответственно, где финикийцы поставили верфи для строительства и ремонта судов.

Наследие цивилизаций. Древний Оман

СЛЕД АССИРИЙЦЕВ. «Заморский край», коим ассирийцы именовали Маган (Оман), земли у «Большой воды», давал широко востребованные в Ассирии медь, слоновую кость (из нее вырезали статуэтки богов), дерево для строительства судов, панцири черепах, благовония, диорит и сердолик (шел на изготовление талисманов-оберегов). Доставляли все эти товары в Ассирию из Магана (Омана) морем. Там же, в землях Магана, славившихся потомственными навигаторами и судостроителями, ассирийцы набирали для своих нужд профессиональных мореходов – лоцманов и капитанов.

Маган (Оман) в царствах Древней Месопотамии слыл местом богатым и знатным. На него покушались практически все прославленные цари-воители Ассириии. «Ходил на Маган с мечом» Саргон Древний (2334–2279 гг. до н. э.), «покоритель многих земель и народов», основатель великого царства Аккадского, властелин одной из древнейших империй в истории человечества. Столица «царства Саргонова», величественный Аккад, находилась неподалеку от нынешнего Багдада. В клинописных анналах Саргона Древнего, на его мемориальных стелах, говорится, что «богатые корабли людей моря», торговцев из Магана, «постоянно бросали якорь у его причалов» с грузами черного диорита для статуй, меди и олова. И потому решил он «забрать в свои руки» Маган.

По пути в земли Южной Аравии Саргон Древний захватил и «поставил под власть меча своего» Дильмун и Млейху (нынешний эмират Шарджа, ОАЭ), где «взял добычу богатую». «Опустив на колени» Маган, Дильмун и Млейху, Саргон I вынашивал мысль «показать народам тамошним силу меча своего». Завладеть всеми ключевыми «стоянками корабельными» на морском пути из Магана в Аккад, и сделать свою столицу для тех товаров, что шли по пути тому в Аккад, единственными «торговыми воротами» в царства народов Верхнего (Средиземного) моря.

По неизвестным причинам, возможно, из-за нехватки воды и продовольствия, и болезней, сильно подкосивших его войско, дальше Млейхи Саргон Древний не продвинулся. Возвратился в Аккад. Умирая, завещал своим потомкам «непременно овладеть Маганом». Сожалел, как гласят предания, что сам не успел исполнить эту его давнюю и заветную мечту.

Оплотом «царства Саргонова» являлась сформировання им регулярная армия, численностью в 5 400 отменно обученных воинов. Ударную силу ее составляли отряды лучников, первые, к слову, в мировой военной истории. Династия, заложенная Саргоном Древним, носившим титул Шаррукин (Истинный царь), правила 200 лет[134].

Дело Саргона Древнего по «обретению земель у края Большой воды» и подчинению себе Магана продолжили два его именитых преемника – сын Маништусу (правил 2269–2255 до н. э.) и внук Нарам-син (правил 2254–2218 до н. э.) [135] . Следуя заветам своего великого предка, они предприняли военные походы в «уделы людей моря», то есть в земли арабов Прибрежной Аравии.

Грозный и воинственный Маништусу обрушился на них, как повествуют сказания южноаравийцев, как гром среди ясного неба. Пройдя морем мимо Файлаки и Дильмуна, пополнив там запасы воды, продовольствия и «число судов своих», он пересек Нижнее море (Персидский залив), побывал, судя по всему, на Умм-ан-Наре, одном из крупных, наряду с Дильмуном, мест складирования и продажи меди, и вторгся в земли Юго-Восточной Аравии. Где-то там, в прибрежной полосе, между нынешними эмиратами Шарджа и Ра’с-эль-Хайма, подвластных тогда Магану, произошла «великая битва», в ходе которой, как следует из надписей на его стелах, он сразился с армией правителей 40 или 42 городов. Хотя и потеснил их, но вследствие потерь, понесенных его войском, вынужден был прервать поход. И Маган, сообщают своды «аравийской старины», не подпал под власть «жадно взиравшей на него» Ассирии.

«Опрокинул и смирил» Маган, победив коалицию 17 правителей тамошних, Нарамсин, внук Саргона Древнего. Он пленил и увел в Аккад, как утверждают легенды, самого Маниума, отважного владыку Магана. Впоследствии небольшой городок вблизи Аккада, где держали в заложниках «великого пленника маганского», ассирийцы прозвали Маньюмки, городом Маниума, ставшим зримым символом могущества и доблести «рода Саргонова», раздвинувшего власть свою до края, что у Большой воды (Индийского океана), и поставившего на колени владыку «людей моря».

Пытался претворить он в жизнь и грандиозные планы деда – установить контроль над «великим морским путем» из Мелуххи (Индия) в Маган, в «земли меди и благовоний». По Нижнему морю (Персидскому заливу) путь тот шел из Магана – через Файлаку и Дильмун – в Двуречье, а по Эритрейскому (Красному) морю – в «страну пирамид». Чтобы крепко держать торговлю Древнего мира в руках своих, говорится в сказаниях арабов Аравии, захватил он в тех водах много «пристанищ морских, больших и малых, и обложил народы, жительствовавшие там, данью». В тех, что располагались в Нижнем море (Персидском заливе), в том числе на Файлаке и Дильмуне, учредил военно-сторожевые и таможенные посты. В несколько других, что на побережье самого Магана (Оманском побережье), возможно, в Сухар и на Умм-ан-Нар, назначил агентов-смотрителей. Дильмун превратил в базу своего морского флота[136].

В надписях на стелах Гудеа, властелина шумерского города-государства Лагаш (правил 2142–2122 до н. э.), Маган фигурирует как «именитый данник» Лагаша и «поставщик древесины». Сохранились сведения о том, что в 2069 г. до н. э. владыка Магана посылал в Ур (основан в 3800 г. до н. э.) в качестве дани «золотой песок», который маганцы уже в то время завозили из Африки. В клинописных «анналах Ура», доживших до наших дней, упоминается о том, что в 2027–2025 гг. до н. э. именитый торговец Лу-Энлилла, проживавший в Уре, величайшим указом своего владыки был уполномочен закупить в Магане или получить в счет дани для одного из храмов в Уре медь, полудрагоценные камни и охру.

Судя по всему, ассирийцы дорожили Маганом. Время от времени предпринимали военные кампании, дабы намомнить маганцам, что те являлись данниками Ассирии. «Глиняные хроники» ассирийцев сообщают об «усмирительных походах» в «уделы арабов у Большой воды» ассирийского царя Синнахериба (правил 705/704–681/680 до н. э.), сына и преемника Саргона II, покорившего сабейцев. «Видя силу и мощь Ашшура», повествуют предания арабов Южной Аравии, они испытывали страх и ужас от одной только мысли о нашествии на них «врагов, воинственных и отважных, числом великих и дерзостью своею страшных, не раз являвших им уже силу меча своего». Хорошо знали южноаравийцы о том, как обходился Синнахериб с жителями городов, не желавших покориться ему, сложить оружие и сдаться – всех их ставил на мечи. Обкладывал такие города данью тяжелой и, покидая их, непременно «срамил» – увозил с собой каменные статуи богов, которым поклонялись их жители. Пытаясь удержать Синнахериба от мысли об очередном вторжении в их земли, арабы Южной Аравии регулярно слали ему, помимо дани, и подарки богатые. Поступали так и правитель Дильмуна, и владыка царства Сабейского Кариб’ил Ватар I, и государь Магана.

Направляли послов с дарами щедрыми властелины Йемена (царь Хаза’ил), Магана и Дильмуна и к царю Асархаддону (правил 681/680–669/668 до н. .э.), сыну Синнахериба, подчинившему скипетру своему часть земель в Хадрамауте и Дофаре, в «крае благовоний». «Глиняные книги» ассирийцев информируют о том, что царь Хаза’ил, повелитель арабов Йемена, лично даже хаживал к царю Асархаддону в Ниневию с «дарами щедрыми», «склонялся у ног его» и слезно умолял «вернуть статуи богов их», «увезенных отцом» Асархаддона. И внял, дескать, Асархаддон речам его. Но, возвращая статуи те, повелел начертать на них слова хвалы богу Ассуру, верховному божеству ассирийцев. Более того, за то что возвратил он арабам «образы богов их предков», увеличил Асархаддон размер дани, установленной для них отцом его, Синнахерибом[137].

Три похода против арабов Аравии с целью «опечалить их земли», наказать за мятежи и неповиновение, совершил ассирийский царь Ашшурбанипал (правил 669/668–627 до н. э.). Во время одного из них добрался до земель Южной Аравии (655 г. до н. э.). И были походы те, как гласят предания аравийцев, невероятно жестокими. Достаточно сказать, что с зачинщиков мятежей, которых выявляло следствие, он повеливал прилюдно сдирать кожу и отправлять в кожевенные мастерские Ниневии. Васмы Ашшурбанипала, то есть метки его походов, говорится в сказаниях арабов Аравии, сохранились на века. Крепостные сооружения в покоренных им землях разрушали до основания. Мужчин-воинов, захваченных в плен, предавали смерти. Ремесленников уводили в рабство. Даже финиковые рощи в местах обитания арабов, осмеливавшихся противиться ему, если таковые там имелись, вырубали, а земли, пригодные для сельского хозяйства, засыпали селитрой, дабы «никогда больше не плодоносили они и не давали урожаев», и служили зримым напоминанием аравийцам, что ждет их в случае неповиновения ассирийцам.

Жалования воины Ашшурбанипала не получали. Им его заменяла военная добыча. Наибольшую ценность для них представляли золото, серебро, драгоценные камни и ювелирные изделия с ними. Люди, которых угоняли в рабство, ценились ниже скота. Даже правителей покоренных городов и земель, не говоря уже о простых смертных, проводили по улицам Ниневии как скот. На ночь пристегивали к столбам в загонах для скота. Днем использовали на полях, а по праздникам самых именитых из пленников выставляли в клетках на площадях – на потеху горожанам, которых глашатаи призывали прийти и поглядеть на «диких человекообразных зверей».

Взятых в плен правителей и вождей племен впрягали в царскую колесницу Ашшурбанипала. На ней он проезжал перед парадными посторениями своего войска в дни торжеств, которые устраивали после его возвращений из военных походов[138].

Дань Ашшурбанипалу вассалы слали точно в установленный им срок. Впасть в немилость Ашшурбанипала было для них «страшнее смерти». Посольские миссии с данью и подношениями богатыми приходили к нему из Йемена, Магана и Хиджаза. Самые щедрые дары поступали от «правителя земель Каде» (Дофара и соседних с ним областей современного Омана). «Глиняные хроники» свидетельствуют, что Хундару, царь Дильмуна лично каждый год являлся к нему с поклоном и дарами, дабы засвидетельствовать «своими устами» владыке Ассирии, чтимое Дильмуном, царем и народом, положение вассала грозного и могучего Ашшурбанипала[139].

Прославился Ашшурбанипал и своей богатейшей в Древнем мире библиотекой, насчитывавшей около 25 000 глиняных клинописных табличек с шумерскими, аккадскими, вавилонскими и ассирийскими текстами о «днях минувших», правителях древних царств и их деяниях. Ашшурбанипал хотел, как сам говорил об этом, собрать в одном месте, в его Царской библиотеке, все письменное наследие древних народов Двуречья и подвластных им земель, в том числе в Аравии. Беседуя как-то во дворце со своими мужами-учеными, изрек, что «мудростью правителя цветут государства».

Большое смятение среди маганцев вызвал поход в Южную Аравию, в 580 г., Набучаднеззара, больше известного как Навуходоносор II (605–562 до н. э.), великого царя-воителя Нововавилонского царства. Имея в виду направить торговые маршруты, наземные и морские, из Индии, Южной Аравии и Персии в Вавилон, он «поставил на колени» Хиджаз; «опрокинул египтян»; наголову разгромил иудеев, захватил и разграбил Иерусалим, сжег храм Соломона; «смял Набатею» и «сокрушил Тир». Покорив Египет, Иудею, Набатею и Финикию, он обрушился на царство Сабейское, дабы поставить под власть свою Йемен, а затем и Маган, подчинить себе земли мореходов и благовоний, утвердиться на идущих оттуда морских и сухопутных торговых путях с товарами из Индии, Персии, Южной Аравии и Восточной Африки. Навалился на Йемен со стороны Эритрейского (Красного) моря. Овладел Аденом, и нацелился на гавани Хадрамаута и Дофара, на порты Сур и Сухар, дабы учредить там военно-сторожевые посты. Из-за волнений, вспыхнувших в Набатее и Финикии, реализовать намеченные им цели в Южной Аравии Навуходоносор не успел. Не удержал и Аден. Порушив древню систему торговли и подкосив тем самым и ослабив царства Древней Южной Аравии, живших торговлей, он создал в том крае такие условия, которые, с одной стороны, подвигли к исходу из Йемена многие племена кахтанитов, а с другой подтолкнули к расселению на побережье Магана персов.

Способствовали тому и военные кампании царя Набонида (правил 555–538 до н. э.), властвовавшего после Навуходоносора. И хотя острие его походов было направлено против арабов Северной Аравии, отрицательно сказались они и на арабах Южной Аравии. Набонид прибрал к рукам самые крупные в то время оазисные города в Верхней Аравии: Тайму, Дедан, Фадак, Хайбар, Йадиа и Йасриб. Поставив под свой контроль эти ключевые пункты караванного пути, которыми пользовались и торговцы-южноаравийцы, он создал серьезные трудности для прямых поставок ими товаров, в первую очередь благовоний, в «земли пирамид», Пальмиру, Тир и Набатею.

ОМАН ВО ВРЕМЕНА ДРЕВНИХ ПЕРСОВ И ЭЛЛИНОВ. «Опрокинув Нововавилонское царство» (539 г. до н. э.), повествуют предания арабов Аравии, персидский царь Кир II Великий (правил 559–530) «поставил на колени» Дильмун (538 г. до н. э.), а вслед за ним «забрал в свои руки» и Маган (около 536 г. до н. э.). Так, древний край этот, отмечают арабские историки, стал одной из провинций первой персидской державы, заложенной династией Ахеменидов (550–330), ведущей свое начало от Ахемена, вождя союза персидских племен.

Держава Ахеменидов сделалась «центром силы» зоны Персидского залива. Кир II принял титул «царя Вавилона, царя стран мира». Первым наместником Вавилона и земель, перешедших в руки Кира II в Аравии, в том числе Магана и Дильмуна, хронисты династии Ахаменидов называют Камбиза II, сына Кира Великого, властвовавшего после него (530–522).

Своей администрации у персов в Магане при Кире II не было. Имелось только несколько сторожевых постов, установленных на побережье. Кир, судя по всему, довольствовался данью, регулярно поступавшей из Магана, и необходимости в назначении туда, в одну из малых сатрапий Персии, отдаленной от нее водами и песками, тогда не видел. Правил Маганом, сразу же после подпадания его под власть персов, Шаммир, потомок известного уже читателю Васила, брата Малика[140].

Где-то в это время (532 г.) прошла новая миграционная волна в Оман йеменских племен. Подвигли их к тому, как очередной размыв Ма’рибской плотины, подкосивший земледелие, так и резкое сокращение деловой активности на торговых караванных путях, морских и сухопутных, пролегавших по их землям и вдоль их берегов, и связывавших владения йеменитов-кахтанитов с Набатееей, Иудеей, Петрой и Мисром (Египтом).

Подавляющая часть йеменитов, переселившихся в Оман, входила в племенной союз ‘аздов. В истории Южной Аравии известны три ветви древних ‘аздов, прародителями которых были потомки Кахтана. Две из них – ‘азд Шинуа’ и ‘азд Саррат – проживали в Йемене, в местностях Шинуа’ и Саррат. Родоплеменные кланы этих племен, отодвинувшиеся в ‘Уман (Оман), образовали третью ветвь – ‘азд ‘Уман. Оманцы считают племя бану ‘азд «матерью племен» Омана. Девять крупнейших семейно-родовых кланов оманской ветви ‘аздов дали начало многим племенам Омана, составившим большинство населения этой страны. К таковым кланам хронисты Омана относят: Гассан, Аус, ал-Хазрадж, ибн Худжар, Барик, Даус, ‘Атик и Джуланда. Другие крупные и именитые некогда древние племена йеменских ‘аздов, придя в Оман, объединились там со временем с племенами, заложнными родоплеменными кланами «великой девятки», и поменяли свои названия. Напоминают о них сегодня только места их обитания в Древнем Омане, которые они клеймили, как тогда говорили, «именами своих племен».

Так, бану мазин, к примеру, древнее племя йеменитов-кахтанитов, которое одним из первых ушло в Оман, воссоединилось впоследствии с гассанидами, и имя свое утратило. Но метки, оставленные им в Омане, сохранились. Именно это племя дало название Мазун и всем землям нынешнего Оманского побережья, и Юго-Восточной Аравии в целом. Пришлось оно по вкусу и персам, как мы уже говорили в этой книге, утвердившимся в Омане во времена Кира Великого.

Своды «аравийской старины» повествуют, что племя бану мазин было «великим морским народом», потомками Мазина ибн ‘Азда. Некоторые исследователи Аравии полагают, что и полуостров Мусандам, о котром Неарх, флотоводец Александра Македонского, рассказывал своему полководцу как о землях арабов на мысе Макета, также получил свое название от осевших там родоплеменных кланов племени бану мазин, первых поселенцев Мусандама, на смену которым пришло небольшое племя бану шихух.

Не сохранилось и влиятельное в глубокой древности племя Южной Аравии бану камар. Его поглотили племена бану рийам и бану хадид. О племени бану камар, также славившемся своими мореходами, напоминают сегодня названия бухты Камар и горы Джабаль Камар в Омане, да Коморских или Малых лунных островов, что у Восточного побережья Африки, между Мозамбиком и Мадагаскаром. Название племени бану камар происходит от арабского слова «камар», что значит «луна». Племя поклонялось луне и носило ее имя.

Зримое свидетельство присутствия в Древнем Омане легендарного племени бану ‘акк, покинувшего М’ариб и ушедшего с первыми ‘аздами-йеменитами на юго-восток полуострова, – это вади ‘Акк, место, где оно проживало, лежащее в 50 милях от Маската.

Бану хуза’а, большое племя йеменитов-кахтанитов, расселившееся вдоль южного побережья Аравии от Йемена до Оманского залива, дало много ветвей. Несколько из них, как гласят сказания, «буйно проросли» и громко заявили о себе в Омане. Могила самого Хуза’а, отца-основателя племени, находится в Шихре.

Племя бану бахила заложило город своего имени (Бахила) во Внутреннем Омане, а племя ал-джа’алан, вышедшее из племени бану абд ал-кайс, назвало своим именем целый район в оманской провинции Шаркийа.

Племя бану дибба, одно из племен ‘аднанитов, аравийцев-северян, пришедшее в Древний Оман из Наджда (Неджда), заложило легендарный город Дибба. В 632 г., во времена распространения ислама в землях Южной Аравии, у Диббы произошла знаменитая «битва за веру», вошедшая в историю ислама (там осело племя бану харис, перебравшееся в Оман накануне ислама)[141].

Что касается размывов Ма’рибской плотины, вызывавших миграционные волны йеменитов в «чужие земли», в том числе и в пределы нынешнего Омана, то таковых было четыре. Первое разрушение плотины имело место в 130 г.; второе, по одним источникам, – в 450 г., по другим – в 454 г.; третье – в 542 г., во времена правления в Йемене легендарного абиссинца Абрахи, «ходившего со слонами и войском великим на Мекку». И последнее случилось около 600 г. Плотина эта, строительство которой предания приписывают мудрецу Лукману, располагалась между двумя грядами гор, у Ма’риба. Дождеве воды, стекавшие с гор по 6–7 ущельям, она собирала в огромное озеро. И когда требовалось, то воды оттуда спускали по шлюзам в дамбе в огромный резервуар, а из него по 70 ирригационным каналам орашали 70 сельхозугодий, площадью в 9600 гектаров земли. Дамба эта, высотой в 120 футов и длиной в 1000 футов, перестроенная ‘Абд аш-Шамсом Саба’, сложенная из мощных каменных блоков, достигала в высоту 120 футов и в длину 1000 футов.

Сам город Ма’риб, который Эратосфен, Страбон, Артемидор и Плиний называют в своих работах Мариабой, был крупнейшим, красивейшим и богатейшим городом Древней Аравии. Населяли его торговцы, занимавшиеся сделками с «дорогими товарами».

Первый размыв плотины предсказала Зарифа, жена ‘Амра, одного из двух правителей ‘аздов (‘Амрана и ‘Амра), забравших власть у Тубба’ Акрана ибн ‘Абд-л-Малика, и властвоваших вместе. Словам ее о том, что «подточат дамбу крысы и размоют ее сезонные дождевые воды», никто из них не придал внимания. И случилось то, что случилось, говорится в сказаниях. И тогда кто-то из ‘аздов ушел на север, в Неджд и Хиджаз, а кто-то на юго-восток. ‘Амр ибн ‘Амир Мазиикиййа со своим народом проследовал вначале в даиру (места обитания) племени бану ‘акк. Вождь этого племени, шейх Шинлук ибн Джубаб, принял переселенцев гостеприимно, и в землях своих осесть им разрешил. После смерти ‘Амра сын его, Талиб, повел свой народ в Мекку, откуда они мигрировали на Бахрейн. Однако большая часть йеменских ‘аздов отодвинулась все же Оман, несколькими волнами, с интервалом в 2–3 года[142].

Когда плотину размыло в первый раз, то то в целях ее быстрой починки властелин Ма’риба обратился с призывом к народу. И тех, кто «откликнулся на него», и прибыл на восстановительные работы, сообщают предания южноаравийцев, насчитывалось до «20 тысяч человек». Стены плотины поправили быстро. Питьевую воду для лиц, занятых на ремонтных работах, «возили на 1 тыс. пар крупного рогатого скота и 670 верблюдах».

Во время второго размыва плотины, повествуют своды «аравийской старины», вода затопила все окрестности Ма’риба, «произведя опустошение страшное». Поскольку восстановить плотину, как полагали проживавшие в той округе племена, «не представлялось возможным», то многие из них покинули родные края и «разошлись по чужим землям», кто в Неджд и Хиджаз, а кто в Хадрамаут и Оман. Однако Абрахе удалось все же сделать невозможное – «возвратить плотину к жизни».

Но вот последний размыв плотины был настолько серьезным, что восстановить ее уже не удалось.

В IV в. до н. э. громко заявил о себе в зоне Персидского залива Александр Македонский (356–323 до н. э.), эллин-первооткрыватель Востока. Возвращаясь из похода в Индию, он, со слов древнегреческого историка и географа Луция Флавия Арриана (92–175), поручил флотоводцу Неарху провести корабли по Заливу персов и арабов (Персидскому заливу) и разведать морские гавани и цитадели тамошние. В отчете об этой экспедиции (октябрь 325 – март 324 гг. до н. э.), рассказывает Арриан, снабженном разного рода комментариями астрономического, географического и этнографического характера, Неарх кратко описал свои наблюдения и впечатления. Упомянул он и о большом мысе Макета (полуострове Мусандам), ниже которого, как он слышал от своего кормчего, жителя тех мест, нанятого им в Индии, располагались «большое торжище арабское», где устраивались ярмарки, и «бойкое пристанище корабельное» (речь, по всей видимости, шла о Сухаре). Неарх, отмечают исследователи Аравии, стал первым европейцем, кто увидел земли Древнего Омана.

Пройдя морским торговым путем из Индии в Месопотамию, Неарх всецело и решительно, по выражению Арриана, поддержал намерения Александра Македонского включить земли Аравии Счастливой (Южной Аравии), богатые благовониями и алоэ, удобными гавнями морскими, как сказывали ему торговцы Вавилона, а также судоверфями отменными и мореходами потомственными, в состав своей империи. Разделял Неарх и мнение Александра о том, чтобы основать в одном из портов тамошних Александрию Аравийскую, морскую столицу, которая связала бы воедино, сквозной водной артерией, подконтрольные ему порты Средиземноморья с Египтом, Двуречьем (Месопотамией), Персией, Индией и Южной Аравией. Приветствовал Неарх и планы Александра насчет того, чтобы открыть в Южной Аравии морскую базу для греческого флота, а вдоль «побережья арабов» и на нескольких островах у него учредить сторожевые посты, и забрать в свои руки всю морскую торговлю Древнего мира на Востоке[143].

Увлеченность Александра Македонского Востоком, сообщает Страбон, была всепоглощающей. Сказания и легенды о землях Южной Аравии, впервые услышанные от финикийцев в покоренном им Тире, никогда не покидали мыслей Александра и будоражили его воображение.

В рамках подготовки к задуманному Александром, но не состоявшемуся по причине его внезапной смерти «аравийскому походу», Неарх отправил для изучения «берега арабов» несколько разведывательных экспедиций, которые возглавили капитаны Архий, Бахий и Андросфен. И только третий из них дошел до земель, подвластных в то время Древнему Оману, а в наше время входящих в состав ОАЭ. Некоторые арабские исследователи истории Древней Аравии полагают, что во время этой экспедиции Андросфен побывал в Млейхе, крупном торговом центре, располагавшемся на территории нынешнего эмирата Шарджа (ОАЭ). Следы эллинов в Прибрежной Аравии в виде руинированных греческих поселений обнаружены также в эмиратах Ра’с-эль-Хайма и Умм-эль-Кайвайн, территории которых также входили в то время в состав Омана.

Замысел Александра Македонского по покорению Южной Аравии, проект, поистине, грандиозный даже в формате времени настоящего, по велению судьбы, так и не осуществился. За три дня до начала «аравийской экспедиции» Александр Македонский скончался (13 июня 323 г. до н. э.).

После смерти Александра Македонского его друг, Неарх, эллинский первооткрыватель Залива персов и арабов (Персидского залива), задался мыслью основать «царство мореходов». В поисках земель, где можно было бы заложить такое царство, предпринял морскую экспедицию. Отправившись из Вавилона, прошел вдоль Берега арабов (Аравийского побережья) до Баб-эль-Мандебского пролива. По пути следования посетил острова Тилос (Дильмун) и Икарос (Файлака), которые отошли после раздела империи Александра Македонского к его полководцу, диадоху Селевку I Никатору (359–281 до н. э.). Высаживался на практически безлюдном тогда, по его словам, большом острове, что у входа в Залив арабов и персов (на Ормузе). Но больше всего ему понравились гавани и бухты на «земле оманской», на побережье, входящем сегодня в состав эмиратов Шарджа и Ра’с-эль-Хайма.

Особо приглянулись Неарху широко известные среди мореходов прошлого порты Дибба и Сур, Сухар и Маскат. Он считал их местами для задуманного им «царства мореходов» вполне подходящими, но, к сожалению, как говорил, «близко расположенными к Птолемею». Ссориться ни с Селевком, ни с Птолемеем, наследником египетской части империи Александра, он не хотел, и проследовал дальше. Добрался до Сукутры (Сокотры). Внимательно осмотрел этот остров, но потой же причине оставил и его. Пополнив запасы воды и взяв груз алоэ, высоко ценившегося в Древнем мире, ушел на Мадагаскар, где высадил небольшую группу греков-колонистов. Дальше следы Неарха в античной саге мореплавания теряются.

Оставил свой след в Юго-Восточной Аравии, на Умм-ан-Наре, входящем сегодня в состав эмирата Абу-Даби (ОАЭ), территория которого была подвластна в то время Древнему Оману, и представитель династии Селевкидов Антиох IV Эпифан (правил 175–164 до н. э.). Легендарная династия эта, заложенная Селевком I, просуществовала с 312 по 64 гг. до н. э. и пала под натиском Рима. Государство Селевкидов включало в себя часть территории Малой Азии, Сирию, Финикию, Палестину, Месопотамию, острова и некоторые прибрежные участки сегодняшнего Персидского залива, а также земли в Средней Азии и на территории нынешнего Пакистана. Во время похода в «земли арабов и персов» (165 г. до н. э.), что «на обоих побережьях их залива», он укрепил влияние Селевкидов в сатрапиях Армения, Персида и Дильмун. Усилил таможенно-сторожевые посты на островах Файлака и Тарут, и учредил еще один – на острове Умм-ан-Нар. Острова эти, наряду с древними городами-портами Сур и Дибба, Калхат и Герра в Прибрежной Аравии, являлись важными звеньями морского торгового пути из Южной Аравии в Месопотамию.

Затем Древний Оман и вся Восточная Аравия подпали под власть Парфянского царства (250 г. до н. э. – 227 г. н. э.), располагавшегося на территориях нынешних Туркменистана, Ирана, Ирака, Афганистана и Пакистана. Зародилось оно в сатрапии Парфа, подвластной государству Селевкидов. В 122 г. до н. э. владыка парфян Митридат II (правил 124/123–88/87 до н. э.) захватил Дильмун. Годом позже пало под его ударами и царство Харакена, заложенное в 130-х гг. до н. э. в низовьях Двуречья селевкидским сатрапом, персом по происхождению (Спасином по Птолемею, умершим в 124 г. до н. э.). В наследство от Селевкидов, вступивших в схватку на Востоке с Римом, ему достались также Дильмун с Файлакой и земли вокруг нынешней Кувейтской бухты. Город, ставший столицей царства Харакенского, основал, к слову, Александр Македонский, и назвал его Александрией-на-Тире. Он был разрушен наводнением. Его восстановили и обнесли дамбой. Отсюда – и новое название: Харакена (слово «харакс» значит «ограда»). Антиох IV , перестроивший Харакену, переименовал ее в Антиохию, а Спасин назвал этот город в свою честь Спасину Хараксом (Крепостью Спасина).

Разделил судьбу Персии и сделался вассалом парфян и Оман. Управлял землями Омана в то время легендарный ал-Харис ал-Ра’иш, потомок Химйара, первый король второй династии Химйаритов, взявший титул Тубба’ (Собиратель и защитник земель). Титул этот наследовали и его преемники, но только те из них, кто владел Йеменом, Хадрамаутом, Шихром и Оманом. Жил ал-Харис, как гласят сказания арабов Южной Аравии, за 700 лет до Пророка Мухаммада. Властвовал повсюду в Южной Аравии. Вторгался в Индию. Прозвище свое – ал-Ра’иш (Заставляющий дрожать от страха) – получил за то, что, куда бы ни приходил он с войском его великим, то народы тамошние, устрашенные силой и мощью йеменитов, опускались перед ним на колени. Из набегов (газу) на «чужие земли» он непременно возвращался с добычей богатой, и одаривал ею всех и каждого на торжествах, что устраивали по случаю оканчания военных кампаний.

Прославились и потомки ал-Хариса ал-Ра’иша: Зу-л-Манар, Африкиш и Зу-л-‘Аз’ар. Африкиш, к примеру, покорив племена могучие в Сирии и Палестине, склонив к ногам своим Миср (Египет), добрался с войском до земель, входящих сегодня в состав Ливии, и распространил власть свою на нынешнее Африканское побережье Средиземного моря. В местности, известной как Триполи Барбарийское, заложил он «город великий своего имени», давший впоследствии название всем землям африканским.

В Йемене, «колыбели арабов первородных», народов, говоривших на чистом арабском языке, помимо легендарного царства Сабейского, появившегося в XII в. до н. э., сложились (в VIII в. до н. э.) и громко заявили о себе несколько других именитых царств Древнего мира. О них высоко отзывались историки Древней Греции и Древнего Рима. Речь идет о Хадрамауте (столица Шабва), ‘Аусане (столицами ее поочередно были Хаджар, Йахирр и ‘Адан), Катабане (столица Тимна’) и Ма’ине (со столицей вначале в Йасилле, бывшем Баракише, а потом – в Карна’).

Хадрамаут, занимавший центральную и восточную части Древнего Йемена, владел плантациями ладана. Страбон и Плиний писали в своих сочинениях о Хадрамауте как о «ладаноносной стране», «земле благовоний и ароматов», «крае, украшенном величественными храмами и дворцами».

Катабан и ‘Аусан являлись соседями Хадрамаута на западе и юго-западе Йемена соответственно. Владыки их величали себя «владетелями мирры».

Ма’ин располагался к северу от Ма’риба. На минейцев (ма’инцев), историки прошлого указывают как на народ, заложивший торговлю ладаном с внешним миром и организовавшим, до того как подпасть под власть сабейцев, доставку благовоний в «земли пирамид» и в царства Средиземноморья.

Прямые связи со сборщиками благовоний в Хадрамауте, Дофаре и на Сокотре, равно как и отменно, для своего времени, налаженная система караванных перевозок, обеспечивали Ма’ину прочное присутствие на рынках многих стран Древнего мира. Торговцы Ма’ина имели своих представителей во всех крупных городах Аравии и Восточного Средиземноморья. Поставляли ладан в Миср (Египет) и Тир (Финикию). Напрямую торговали с Ассирией и Вавилоном.

Жизнедеятельность всех древних царств Йемена зиждилась на торговле и земледелии, основанном на использовании паводковых (равнинная часть) и дождевых (горные районы) вод. Войны, стопорившие торговлю и ломавшие ее структуру, равно как и природные катаклизмы, такие как дождевые паводки, размывавшие плотины и другие ирригационные сооружения, становились причинами миграционных волн, выплескивавших племена йеменитов в земли Верхней Аравии, Хадрамаута и Омана.

II в. до н. э. отмечен в Йемене зарождением (115–109) и подъемом Химйаритского царства, просуществовавшего более 600 лет (115 г. до н. э – 525 г. н.э. ). В конце I в. до н. э. оно присоединило к себе Ма’ин, а в I в. н. э. в состав царства Химйаритского вошел Катабан. В 270–280 гг. под власть Химйра встала Саба’ (покорили сабейцев властелины химйаритов Йасирум Йухана’им и его сын Шаммар Йухар’иш), а вслед за царством Сабейским склонил голову перед Химйаром и Хадрамаут (280–295). Так, все четыре царства, которые, как рассказывает греческий историк и географ Страбон (64/63 до н. э. – 23/24 н. э.), ссылаясь на Теофраста (372–287) и Эратосфена (284–202), доминировали в Южной Аравии в греко-римский период истории Древнего мира, стали подвластны великой державе Химйаритской. Цари их именовали себя владыками Саба’, Зу Райдана (царский дворец-замок в Зафаре, столице химйаритов), Хадрамаута и Йаманата, то есть всего Древнего Йемена. Главное внимание химйариты сосредоточили на продвижении своего влияния в земли нынешнего ‘Умана (Омана). Цель их состояла в том, чтобы забрать в свои руки все порты тамошние и, сделав это, подчинить себе торговые пути, морские и сухопутные, и рынки вдоль всего побережья Нижней Аравии.

Мусульманские источники сообщают, что в начале II в. н. э. Ма’зун, вождь крупного йеменского межплеменного объединения ал-‘азд, направил своего брата Насра с несколькими семейно-родовыми кланами в Аш-Шихр, что на побережье Хадрамаута. Повелел им «поселиться там и упрочиться», а затем поставить под власть свою и побережье Дофара, и земли в Прибрежном ‘Умане (Омане) с их портами. Выбор Шихра был неслучайным. Место это издревле славилось своей амброй, богатыми ярмарками и торговлей ладаном. И пришли туда ‘азды с оружием, повествуют предания, и, расселившись там, «обратили шихрийцев в своих вассалов»; и те стали платить им дань. Несколько кланов ‘аздов отодвинулись оттуда в Дофар и в другие земли нынешнего Омана. Заставили повиноваться себе персов в Прибрежном ‘Умане (Омане), где власть парфян к тому времени уже заметно ослабла.

Парфия, подкошенная нашествиями римлян, особенно походами Траяна (53–117), а также Луция Септима Севера (146–211), пала. Известно, что Траян готовил, но не осуществил из-за мятежей, вспыхнувших в Двуречье и нескольких других восточных провинциях империи (конец 116 – начало 117 гг.), военную кампанию в «удел торговцев и ловцов жемчуга» (на Бахрейн) и в «страну ладана». Парфянское царство исчезло с «лица земли», говорится в сказаниях арабов Аравии. И на подмостках истории Древнего Востока появилась и во всех голос заявила о себе, в том числе и в Омане, империя Сасанидов.

При царе Ардашире I, основателе династии Сасанидов (224– 651), владыке-воителе, который, согласно ат-Табари (838–923), правил 14 лет и 9 месяцев (226–241), персы превратили Персидский залив в центр своей деловой активности. Цель Сасанидов состояла в том, чтобы направить всю индийскую торговлю через Персидский залив, и полностью перекрыть для нее Красное море. Для того чтобы плотно контролировать воды у входа в Персидский залив, равно как и судоходство на морских путях у побережья Южной Аравии, персы нуждались в морской базе, и в качестве таковой избрали оманский Сухар. Предприняли, как пишет арабский энциклопедист Шихабуддин ан-Нувайри (1279–1333), несколько военных экспедиций не только против Омана, но и Йамамы, и Бахрейна.

Владыкой Омана перед приходом туда Ардашира летописи «временных лет» южноаравийцев называют ‘Амра ибн Вакида ал-Химйари, погибшего в одном из сражений с воинами Ардашира. Шагнув в Оман, рассказывает мусульманский путешественник, историк и географ Йакут ал-Хамави (1179–1229), Ардашир приказал незамедлительно освоить приморский край тех земель, Эль-Батину, увеличить численность тамошних поселений персов и разместить сторожевые посты. Оман, сделавшийся провинцией империи Сасанидов, вновь стал именоваться Мазуном, как и при Кире Великом. Именно там, как гласят своды «аравийской старины», Ардашир набирал мореходов для своего флота.

Внимание Мазуну (Оману), по словам арабских историков, Сасаниды уделяли болшое, особенно вопросам, связанным с кораблестроением и земледелием. Сухар сделался морской столицей юж-ноаравийского края их империи, а Рустак – столицей Внутреннего Омана. Полномочия своего наместника в землях Омана Сасаниды возложили со временем (в 450 г.) на семейно-родовой клан Джуланда, ‘аздов из племени бану ма’вал. Управлял этот клан Оманом до 793 года, из Рустака (то есть со времен Сасанидов и после прихода в Оман ислама). Сасаниды держали в Омане военный гарнизон, численностью в 4 000 воинов, и своего представителя при сменявших друг друга правителях-наместниках из рода Джуланда. Основателем легендарной династии правителей из этого рода арабские историки называют ал-Джуланда ибн ал-Мустатира ал-Ма’вали.

Северные оманцы с их столицей в Та’аме (оазис Бурайми) и торговым портом в Диббе, что интересно, под власть Сасанидов не подпали, и сохранили свою независимость. Во времена династии Ахаменидов они входили не в сатрапию Маган, как весь остальной Оман, а в сатрапию Мака.

После смерти Ардашира I, рассказывает ат-Табари, царем персов стал его сын, Шапур I (242–272). Он продолжил политику отца по «раздвижению границ» царства Сасанидского. Предпринял много завоевательных походов. Прославился военными кампаниями против арабов Аравии и Византии.

На сохранившейся во времени мемориальной стеле Шапура приводится перечень подвластных ему земель. Значатся среди них и «уделы арабов», что на «противоположной стороне моря» – Йамама и Мазун (Оман), а также Дильмун.

Арабские источники сообщают, что до прихода в Аравию ислама, во времена джахилиййи (идолопоклонства), Сасаниды «присутствовали на обоих побережьях» нынешнего Персидского залива. Вторгаясь в «чужие земли и уводя в плен другие народы», вели себя крайне жестоко.

«Лютой ненавистью» к арабам Аравии, как гласят сказания аравийцев, печально прославился шахиншах (царь царей) империи Сасанидов Шапур II (309–379). Дабы усмирить взбунтовавшиеся арабские племена и покончить, раз и навсегда, с их набегами не только на гарнизоны и поселения персов «на берегу арабов», но и на прибрежные города и порты в самой Фарсиде, Шапур II «пошел на них войной». Пересек на судах море и, «действуя копьем и мечом», по выражению хронистов династии Сасанидов, «раздавил арабов». Высадившись в землях Омана (на территории нынешних ОАЭ), он «предал огню шатры арабов», и преследовал их до гор Хаджар. Сохранились сведения о том, что Шапур II вырезал, поголовно, все население Эль-Хатты. Тех арабов-мужчин, кто выжил, он превратил во «вьючных животных». И, нагрузив на них кожухи с водой и мешки с продовольствием, проследовал дальше на север, грабя, круша и сжигая все на своем пути, не соглашаясь ни на какие «выкупы мира». Бойню людскую, пишет ат-Табари, что учинил Шапур II в уделах арабов Аравии, население тамошнее запомнило надолго. Не прошел он там мимо ни одного из колодцев, не засыпав его. Не пропустил ни одной из водосборных цистерн, не порушив ее, и не «отняв у людей воду», поивших и самих их, и финиковые сады, и поля с посевами[144].

В то время как персы-пехотинцы продвигались по «уделам арабов» по суше, «армада Шапура», состоявшая из 30 транспортных судов и трех боевых кораблей, следовала вдоль побережья «строптивых и непокорных арабов», сжигая все попадавшиеся ей на пути парусники и рыболовецкие лодки.

Среди арабских племен, отодвинувшихся тогда во Внутренний Оман и укрывшихся там, историки упоминают следующие: сахбан, са’ид, рашид, ахзам и вахиб.

Для охраны своих рубежей в Месопотамии, на границах с владениями византийцев, равно как и в качастве опоры персов в землях арабов на севере и северо-востоке Аравии, Сасаниды использовали в IV–VI веках семейно-родовой клан Насридов (колено Насра ибн Раби’а) из племени бану лахм. Наделили Насридов правом контролировать другие племена в вассальных им уделах в Верхней Аравии и в Месопотами. Резиденцией Насридов сделалась Хира, город-крепость в Южной Месопотамии.

Роль вассальных «пограничных арабов» как инструментов политики Персии и Византии на Востоке заметно возросла в период острого соперничества Константинополя и Ктесифона за эту часть света. Владыка персов, царь царей, Кавад Первый (правил 488–496 и 499–531), назначил Насрида Мунзира ибн Ну’амана (504–554) «сувереном арабов» во всех подвластных ему землях в Месопотамии и Аравии с правом взимать наложенную на них дань для последующей ее пересылки Сасанидам. В указе говорилось, что он, властелин империи Сасанидов, ставит Мунзира ибн Ну’амана «присматривать за народами», проживающими в уделах, простирающихся от Омана, Йамамы и Бахрейна до Та’ифа и «остального Хиджаза», а также за всеми теми арабами, земли которых он присоединит в будущем во владениях византийцев. Издав сей указ, Кавад повелел вождям арабских племен, подвластных ему в тех краях, повиноваться Мунзиру ибн Ну’аману беспрекословно.

Мунзир, пожалованный Сасанидами титулом «короля арабов», сообщает византийский хронист Прокопий (VI в.), «единолично правил сарацинами», подвластными персам. Дерзкий и отважный, он, как гром среди ясного неба, обрушивался, то и дело, на области, подконтрольные на Востоке Византии. И ни один вождь-сарацин из числа союзников Константинополя не мог противостоять ему.

Не дотянулась «ужасавшая всех рука Мунзира», повествуют предания, только до Мазуна (Омана). Но Кавад сам решил «напомнить арабам Мазуна о силе Сасанидов». И несмотря на то, что дань они платили сполна и в срок, отправил в их края войско. Но оно было бито. Более того, согласно перемирию, весь состав сторожевых гарнизонов персов на побережье Омана должен был в течение года покинуть Оман.

В 525 г., в правление Кавада I, в Йемен – в ответ на просьбу императора Юстина I «прийти на помощь христианам йеменским» и усмирить правителя тамошнего, Зу Нуваса, принявшего иудаизм и развязавшего гонения на христиан, – вторглись аббиссинцы и установили там свою власть.

Защитив руками абиссинцев христианство в Йемене, Византия стала подумывать о том, как лучше использовать Абиссинию и Йемен в своем противостоянии с Персией. В письме, направленном императором Юстинианом I (правил 527–565) негусу Абиссинии, властелин Византии призывал владыку Абиссинии «обратить оружие» против Кавада I, и опустошить вместе с химйаритами, вассалами Абиссинии, пограничные уделы персов в Верхней Аравии и их поселения на побережье Омана, и взять торговлю тамошнюю в свои руки.

Правили абиссинцы в Йемене, как гласят сказания арабов Аравии, «рукой твердой и властной», и довольно эффективно распространяли власть свою на север и на юго-восток Аравии, усмиряя и подчиняя себе местные племена.

В абиссинцах, утвердившихся в Йемене, Сасанидский правитель Хосров I Ануширван (531–579) ясно увидел угрозу территориальным и торговым интересам Персии. И задался мыслью воспрепятствовать дальнейшему распространению влияния Восточной Римской империи с помощью ее союзника, Абиссинии, через Йемен, в земли Южной и Юго-Восточной Аравии. Не остался незамеченным у Хосрова и поход Абрахи, правителя-наместника негуса Абиссинии в Йемене, с «войском великим и двенадцатью боевыми слонами» на Мекку (570 г.). И хотя поход этот, потрясший всех арабов Аравии, и не увенчался успехом, и святилище идолопоклонников в Мекке, Ка’абу, Абраха не порушил, но рельефно продемонстрировал устремления Византии поставить под власть свою всю Аравию.

Дабы стреножить дальнейшие действия в Южной Аравии абиссинцев, союзников Византии, Хосров I Ануширван поставил своей целью непременно выпроводить их из Йемена. Судьбе было угодно распорядиться так, что в это время его посетил йеменский принц Сайф ибн Зу Йазан ал-Химйари, по прозвищу ал-Мурра (Решительный), один из потомков славной династии Химйаритов. Из сочинений йеменского историка XII в. Нашвана ибн Са’ида ал-Химйари и арабского хрониста и мыслителя XIV в. ‘Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада ибн Халдуна известно, что Сайф ибн Зу Йазан «решил попытаться усмирить бесчинства абиссинцев» в Йемене. Деспотизм и трудовые повинности, наложенные ими на местное население, терзали и душили народ йеменский, и день ото дня обедняли его. И принц поклялся не пить хмельные напитки и не прикасаться к женщине, пока не отомстит абиссинцам за страдания и позор, нанесенные его семейному клану и всему народу Йемена.

Посетил, как в свое время и отец его, Константинополь, имея в виду «добиться справедливости» у императора Византии, друга и союзника негуса Абиссинии. Повстречавшись с императором Юстином II (правил 565–576), попросил его посодействовать йеменской знати в «усмирении бесчинств абиссинцев» в Йемене. В Константинополе на такое обращение отреагировали, мягко говоря, прохладно.

Тогда Сайф, побывав в Хире и переговорив с Ну’аманом ибн Мунзиром, владыкой царства Лахмидов, решил попытать удачу в другом месте – в империи Сасанидов, и отправился в Ктесифон (располагался на реке Тигр, на территории нынешнего Ирака).

Встреча Хосрова I Ануширвана с «высоким просителем из Йемена», как принца Сайфа представили владыке персов, проходила в тронном зале. Золотая корона Хосрова , богато украшенная «яхонтом, хризолитом и жемчугом», свисала над головой правителя персов, вспоминал потом Сайф, на «массивной золотой цепи, прикрепленной к козырьку трона»; и походила на «огромную чашу». Выдержать тяжесть такой короны шея человека едва ли смогла бы.

Принц Хосрову понравился. Говорил прямо, без обиняков и без лести, но почтительно. И Хосров отдал распоряжение готовить экспедицию. Та информация о Йемене и соседних с ним Хадрамауте и Омане, что Сайф предоставил Хосрову, и те дельные мысли, которыми он поделился с персами, позволили им подготовить хорошо продуманный план предстоящей кампании. Предусматривал он, надо сказать, не только действия по выпроваживанию абиссинцев из Йемена, но и по восстановлению влияния персов в Омане и на Бахрейне, в двух ключевых пунктах, по выражению Хосрова, на морском торговом пути из Индии в Двуречье.

Командование операцией, согласно ат-Табари, было поручено Вахризу, двоюродному брату Хосрова. Хамза ал-Исфахани (ок. 893 – между 961 и 971), иранский историк и лексикограф, сообщает, что звали полководца Харзадом ибн Нарсисом, а Вахриз, под именем которого он вошел в историю арабов Южной Аравии, – это фамилия его семейства, ведущего свою родословную от Ардашира. Экспедиция, возглавленная им, показала, что военачальником он был талантливым.

Что касается численности экспедиционного корпуса персов, отправившегося на судах из Оболлы, то информация на этот счет разнится. В персидских хрониках фигурирут цифра 3 600 человек. Ибн Кутайба (828-889), известный исламский богослов, историк, токователь Корана и хадисовед, упоминает о 7 500 воинах. Ат-Табари пишет, что экспедиция состояла из 8 судов со 100 воинами на каждом. И что во время перехода два судна со всеми теми, кто находился на них, затонули, и до берегов Йемена добрались только 600 бойцов. Сэмюэл Баррет Майлс отмечает, что войско персов состояло, судя по всему, из 16 000 человек, 12 000 из которых участвовали в схватке с абиссинцами за Йемен.

Выйдя из Оболлы (порт в Нижнем Ираке), Вахриз со своей эскадрой проследовал сначала на Бахрейн. Остров захватил и оставил там небольшой гарнизон. После этого выдвинулся на Сухар. Высадив там войско, он восстановил и в Прибрежном Омане пошатнувшееся, было, влияние персов. Краткое упоминание об этом содержится в «Анналах Омана» Сирхана ибн Са’ида ибн Сирхана, ссылающегося, в свою очередь, на ал-Изкави.

Персы, как уже говорилось в этой книге, проживали в Омане в основном на побережье, в заложенных ими поселениях. Землями Внутреннего Омана управлял род Джуланда. Помимо военного гарнизона, расквартированного в Прибрежном Омане, персы имели своего представителя и при дворе правившей династии Джуланда. В Оман, как правило, отправляли, в почетную ссылку (для надзора за тамошими поселениями персидскими и для командования персидским гарнизоном, численностью в 4 000 человек), влиятельных лиц, вызывавших неудовольствие или какие-либо опасения у сасанидских владык. И так продолжалось до прихода в Оман ислама.

Сирхан рассказывает, что штаб-квартирой персов в Прибрежном Омане выступал Джамсетжерд, выстроенный ими и хорошо укрепленный населенный пункт возле Сухара, руины которого сохранились до наших дней. Там располагалась и резиденция персидского марзабана (губернатора), назначавшегося сасанидскими владыками персов управлять двумя малыми сатрапиями (провинциями) в их империи – Бахрейном и Оманом. «Анналы Омана» сохранили имя одного из них – Файруза Хашмушфана, больше известного среди оманцев как ал-Мукаабир. Впоследствии он был подотчетен Мунзиру ибн Ну’аману, правителю царства Лахмидского, которому Сасаниды вверили в управление все их земли в Аравии, включая Оман, Бахрейн, Йамаму и часть Хиджаза.

Признавая сюзеренитет персов и выплачивая им дань, род Джуланда сохранял ровные отношения с Сасанидами, и осуществлял юрисдикцию над всеми оманскими племенами. «Дом власти» Джуландитов располагался в Низве.

Марзабан присматривал за побережьем Эль-Батина. В дела Внутреннего Омана не вмешивался.

«Поправив позиции персов в Эль-Батине», говорится в преданиях южноаравийцев, Вахриз с войском своим оставил Сухар и проследовал дальше. Высадился на побережье Хадрамаута, в Масубе, в районе, где проживал род Сайфа. И тот сразу же стал собирать там сторонников. Смог привлечь в ряды ополчения, за то время пока не подошли к Масубу абиссинцы, более трех тысяч человек.

Там же произошло и первое сражение персов с абиссинцами. Возглавлял войско абиссинцев Масрук, сын Абрахи, наместник-правитель негуса Абиссинии в Йемене. Восседал он на белом слоне, как повествуют сказания. Когда стороны стали сближаться, чтобы сойтись в схватке кровавой, Масрук спустился со слона и пересел на верблюда. Подумав, слез с верблюда и вскочил на коня. Когда же воины собирались уже ринуться друг на друга, распорядился подать мула. Сказал, что с врагом, явившимся из-за моря на судах, сражаться на лошади или на верблюде, не говоря уже о слоне, погнушался бы всякий уважающий себя воин-абиссинец. Йеменцы-ополченцы, сторонника Сайфа, и воины Вахриза увидели в этом доброе для них предзнаменование.

Во время состоявшейся схватки персы использовали новейшее для того времени оружие, совершенно не известное ни в Йемене, ни в Абиссинии. Речь идет о самострелах, то есть об арбалетах, получивших у арабов название ал-банджакан. Попало это оружие в Персию, судя по всему, из Китая. Полководец Вахриз взял один из этих самострелов, самый большой, тетиву которого, по словам сказателей, мог натянуть только он один. И пустил стрелу в Масрука. Целился в ярко сверкавший на солнце рубин, «величины огромной», свисавший надо лбом Масрука на золотой цепочке, прикрепленной к шлему. Стрела, пущенная Вахризом, насквозь прошила голову Масрука, и вышла из затылка. И тот замертво рухнул на землю. Туча стрел, накрывшая затем абиссинцев, изрядно подкосила их ряды. Смятение, охватившее абиссинцев, переросло в панику; они «отступили и рассеялись».

После этой победы (572 г.) о принятии вассалитета персов заявили арабы Хадрамаута и Дофара. И Сайф с Вахризом двинулись на Сана’а’, столицу Йемена. По пути туда на их сторону перешло еще «шесть тысяч арабов с оружием». Сана’а’ пала. Абиссинцы, теснимые повсюду и преследуемые йеменцами и персами, Йемен покинули, и бежали на судах на родину.

Вахриз возвратился в Персию – с первой данью, направленной Сайфом владыке персов. Воины же его остались служить гвардейцами при Сайфе, и сделались его опорой. В 577 г. Сайфа не стало. Был то ли убит, то ли отравлен состоявшим в его охране абиссинцем. Персы на происшедшее отреагировали незамедлительно: флот с десантом, посланный к берегам Йемена владыкой Ктесифона, вошел в Аденскую бухту и бросил там якорь (578 г.). Руководил кампанией все тот же Вахриз. Он быстро навел в Йемене «тишину и порядок», и сделался наместником всей Южной провинции. Так персы стали именовать подпавшие под их вассалитет земли в Южной Аравии (Йемен, включая Хадрамаут, Дофар и Побережный Оман вплоть до нынешнего Дубая). Властвовали там до прихода ислама[145].

Часть III

Приход в Оман ислама. Глубины прошлого

Оман накануне ислама и жизнь страны при первых «праведных» халифах

Задолго до обращения оманских племен в ислам там проживали, бок о бок, с арабами-идолопоклонниками и персами-зороастрийцами, христиане и иудеи. О наличии христианской общины в Омане свидетельствуют дошедшие до наших дней документы – Сборник актов Синода за 424 г. В них упоминается епископ Мазуна (Омана) по имени Джон. Последнего епископа Омана звали Стефаном (676 г.). Епископы Омана (центром их деятельности являлся Сухар) присутствовали на Синодах (соборах духовенства) 424, 544, 576 и 676 годов. Распространению христианства в Омане способствовало принятие христианской веры шейхом Кайсом ибн Зухайром (VI в.), вождем влиятельного племени бану ‘абс, о котором мы уже упоминали в этой книге. Известно, что на склоне лет он сделался служителем христианского храма в Сухаре (Сохаре) и даже принял монашеский постриг.

После кризиса христианской церкви в Персии (первая половина VI века) митрополитом всех христианских епархий Арабского побережья Персидского залива – Мазуна (Омана), Мухаррака (Бахрейн), Хаджара и Хатты (район на границе нынешних Омана и ОАЭ) – стал епископ Бахрейнский (учреждение этого поста на Бахрейне датируется 410 г.). В 676 г. епископы аравийских епархий встречались в Дарине, что на острове Тарут, подвластном тогда Бахрейну, с каталикосом Георгием I.

В ходе раскопок на территории нынешних ОАЭ археологи обнаружили руины двух христианских храмов, стоявших на островах, принадлежащих сегодня эмирату Абу-Даби, но прежде входивших в состав Омана.

Среди первых проповедников христианства в Южной Аравии, в землях Йемена и Омана, христианские источники называют апостолов Фому и Вафоломея. Первый из них, потерпев кораблекрушение по пути в Индию (52 г.), у острова Сокотра, обратил сначала в христианство проживавших там греков. Собственноручно воздвиг для них церковь – из обломков его затонувшего корабля, выброшенных на берег волнами. С ними ходил оттуда, морем, в земли благовоний, в Хадрамаут и Дофар.

О святом апостоле Варфоломее как проповеднике веры христианской в Южной Аравии сообщает в своем увлекательном сочинении «Судьба христианства в Южной Аравии от времен апостольских до утверждения в ней магометанства» игумен Арсений. Об этом писали, говорит он, и Филосторгий (ок. 368 – ок. 439), автор «Церковной истории», и Софроний, и Иероним, указывая на Варфоломея как на апостола, «проповедовавшего Евангелие Христово сабеям [сабейцам], нынешним гомеритам [химйаритам]», главенствовавшим тогда повсюду в Южной Аравии.

Симеон Метафраст (византийский писатель и государственный деятель, автор свода житий святых, ум. ок. 960 г.) полагал, что заметную роль в привнесении христианства в земли Древней Южной Аравии сыграл Феофил, или Теофилус Индус, как его именуют византийские хроники. Был он посланником императора Констанция (337–361), направленным к владыке химйаритов около 344 г. (по Филосторгию – около 350 года). На Феофила, повествует Симеон Метафраст, отправленного к народу, жившему в Аравии, близ Океана, император возложил важную миссию. Состояла она в том, чтобы, во-первых, «завязать с народом тамошним сношения мирные». И, во-вторых, «выхлопотать разрешение на постройку церкви», дабы «путешествующие купцы ромейские», находясь по делам торговым в «землях благовоний», а потом и «гомериты [химйари-ты], к христианству примкнувшие», совершать могли в церкви той богослужение. Среди подарков, взятых с собой Феофилом, имелось «200 каппадокийских лошадей». Владыка химйаритов, «пораженный святостью Феофила, склонился к христианству», и повелел, чтобы поставили в землях его три церкви христианских.

Первую из них возвели в Зафаре, столичном граде химйаритов. И была она, по словам Филосторгия и Фотия, одной из красивейших в той части света. Другую церковь построили в Адене, куда часто заходили «корабли и купцы ромейские» и где проживала коммуна торговцев из земель византийских. Оттого-то и звался одно время портовый город тот среди мореходов Средиземноморья «рынком ромейским» в Южной Аравии. Еще одну церковь заложили на «известном в том крае рынке персидском». По-видимому, как считают многие исследователи Омана, – в Сухаре. В ней и состоял служителем, приняв постриг, известный уже читателю шейх Кайс ибн Зубайр, вождь племени бану ‘абс [146].

Из истории Протестантской церкви в Омане известно, что первым ее настоятелем был Томас Френч (Thomas Valpy French), англиканский епископ. Прибыл он в Маскат в феврале 1891 г. , и вскоре там же и скончался (в мае 1891 г.).

В декабре 1893 г. ее возглавил Питер Цвемер, один из основателей Американской Арабской Миссии, брат Сэмюэла Цвемера, ее представителя на Бахрейне и одного из лучших, на взгляд автора этой книги, исследователей-портретистов Аравии. Проработал Питер Цвемер пастором Протестантской церкви в Омане до мая 1898 г.

Султан Омана выделил Протестантской церкви земельные участки в Маскате, где она открыла госпиталь, а также в Салале и Сухаре.

Действует в Омане и Римская католическая церковь. Шагнула она в Аравию в 1841 г., направив миссию в Аден. В 1854 г. появилась префектура, а в 1889 г. – викариат, ставший называться Викариатом Аравии. В настоящее время он находится в ОАЭ. В сферу его деятельности входит и Оман. Католические церкви в Омане действуют в Маскате, Салале и Сухаре[147].

В 2017 г. в Омане проживало 4,741 млн. чел., в том числе 204 тыс. христиан или 4,3% населеня страны (католиков – 144 000; протестантов – 4400; евангелистов – 5800; ортодоксов – 24 700; возрожденцев – 25 100).

История свидетельствует, что Древняя Аравия, как земля труднодоступная для иноземных завоевателей, всегда влекла к себе иудеев, бежавших туда от кровавых преследований поработителей. Селились они в Аравии и на севере – в Медине, Йасрибе и Хайбаре, и на юге – в Йемене, Хадрамауте и Омане. Уходили в Аравию целыми родовыми кланами и даже племенами. Жилища свои окружали высокими глинобитными стенами. Проживая, бок о бок, с арабами и подражая им в повседневной жизни, даже разговаривая на их языке, никогда при этом не поступались своей верой. Держались ее крепко, и старались распространять среди аравийцев. И порой, как это имело место в Йемене, обращали в нее и правившие династии.

Много евреев перебралось в Аравию после завоевания Иерусалима (70 г.) и разрушения Храма Титом Флавием Веспасианом (39–81), ставшим впоследствии императором (правил 79–81). Ко времени начала пророческой миссии Мухаммада в Омане насчитывалось несколько еврейских общин. Пришли туда иудеи из Йемена и Хадрамаута, потесненные абиссинцами. Осели в Сухаре (небольшое еврейское поселение там существовало до конца XIX столетия). Впоследствии несколько еврейских семейно-родовых кланов отодвинулось из Сухара в Хор Факкан (ОАЭ). Своды «аравийской старины» называют их «детьми Сарры»[148]. Письменных источников об иудейских общинах Омана практически не сохранилось.

Персы-зороастрийцы, крупные поселения которых располагались в Прибрежном Омане, поклонялись богу огня Атару. В основе их вероучения лежало представление о борьбе двух начал: «добра» и «зла», «света» и «тьмы». Символом света являлся огонь. Были среди них и такие, кто поклонялся лошади.

До прихода ислама арабы, мигрировавшие в Оман из Йемена (йемениты-кахтаниты), и те, кто переселился туда из земель Верхней Аравии, ‘аднаниты, поклонялись своим идолам (аснам). ‘Азды и тайй’иты, к примеру, – идолам Манах, Зу-л-Халса, Зу-л-Шура’ и Баджир.

Землями Омана во время утверждения в них ислама управляли два брата, ‘Абд и Джайфур, из упоминавшегося уже нами легендарного рода Аль Джуланда, прародителем которого оманские историки называют ал-Джуланда ибн ал-Мустатира ал-Ма’вали. Эта династия правила Оманом более 300 лет (с 450 по 793 гг.). Власть Джуландитов в землях Омана была абсолютной. Им присягнули на верность и платили подати все племена Внутреннего Омана и побережья, города и поселения. А порты, где устраивались ярмарки, выплачивали еще и налоги, что взимали с торговцев, в том числе и с тех, кто прибывал для участия в сезонных ярмарках. Проходили они в Сухаре и Диббе, двух древних торговых центрах Омана[149].

История утверждения ислама в землях Омана

Ислам в Аравии набирал силу. Число последователей Пророка Мухаммада день ото дня ширилось и росло. После «обращения в ислам языческой Мекки» посланцы Пророка побывали во многих уделах арабов Аравии и в соседних с ними землях с посланиями, в которых Он призывал племена и народы тамошние принять ислам. В Оман с такой миссией Пророк Мухаммад направил, в 630 г., своего соратника, ‘Амра ибн ал-‘Аса, «человека с острым умом», прекрасно к тому же владевшего «искусством слова». Будучи торговцем, ‘Амр много странствовал, по морю и по суше. Посещал, как полагают арабские историки, и Оман, его рынки в Диббе и Сухаре. Иными словами, знал о землях оманских и проживавших там народах и племенах, их обычаях и нравах не понаслышке. Сопровождал его в этой поездке Абу Зайд ал-‘Ансари.

Напутствуя ‘Амра и Абу Зайда перед дорогой, пишет арабский историк ал-Балазури (806–892), Пророк Мухаммад назидал их вести себя мудро. Если люди эти (оманцы), говорил Он, услышат призыв Его, обратятся в ислам, дадут слово поклоняться Аллаху и следовать тому, к чему их призывает и чему поучает Посланник Аллаха, то Он дает наказ ‘Амру ибн ал-‘Асу остаться в их землях и присматривать за ними. Абу Зайда наделяет правом быть их имамом, то есть предстоятелем на молитве, наставником в истинной вере и главой тамошней мусульманской общины. Распространяйте ислам в землях Омана, наставлял Он. Учите оманцев следовать Корану и проповедям Посланника Аллаха. Со всех обратившихся в ислам велел брать закат (налог на имущество и доходы) и собирать садаку (пожертвования на нужды уммы, мусульманской общины), а с огнепоклонников-персов и других иноверцев взимать джизйу (поголовную или подушную подать) и харадж (поземельный налог)[150].

Проследовав через Бурайми, ‘Амр ибн ал-‘Ас и Абу Зайд ал-‘Ансари достигли Эль-Батины. Повстречались вначале с марзабаном (губернаторм) персов, Москаном, в Джамсетжерде, что возле Сухара. Ознакомившись с посланием Пророка Мухаммада, марзабан, заявил, сразу и решительно, что менять веру предков негоже, и делать этого ни он, ни другие персы не станут.

После свидания с марзабаном ‘Амр ибн ал-‘Ас с Абу Зайдом повидались в Сухаре и с находившимся там ‘Абд ал-Джуландой, одним из братьев-правителей из рода Аль Джуланда. Поведали ему о цели их миссии. ‘Абд сразу же отправил гонца к брату, Джайфару, пребывавшему в то время у кочевников в пустыне. Высоких гостей разместил в специально разбитом для них шатре красного (почетного) цвета. Поставил у шатра охрану, дабы не причинили им никаких неприятностей персы.

Джайфар прибыл буквально на следующие сутки. Письмо Пророка Мухаммада, запечатанное Его личной печатью, ‘Амр ибн ал-‘Ас вручил старшему из братьев, Джайфуру. Учтиво взяв письмо в руки, вскрыв его и внимательно ознакомившись с содержанием послания Пророка Мухаммада, он передал его своему брату. Затем, оставив ненадолго посланцев наедине и посоветовшись, братья известили их о том, что окончательный ответ дадут после проведения маджлиса (совета) шейхов племен, как того требует традиция. Совет созвали. Проходил он в Низве. Посланцы Пророка Мухаммада находились в то время там же. Совет шейхов племен, притом обеих фракций, кахтани и ‘аднани, постановил: «Ислам принять! Налоги, установленные Пророком Мухаммадом, платить! Насталениям Его внимать беспрекословно, ибо Божественную миссию Посланника Аллаха отрицать уже невозможно!».

Поступая так, шейхи руководствовались целым рядом соображений, мотивов и обстоятельств. Во-первых, учитывали переход в руки мусульман Мекки, что вызвало мощный поток племенных делегаций к Пророку и принесение всеми ими клятвы Ему на верность. Во-вторых, полный разгром мусульманами крупной армии язычников в сражении, происшедшем в 630 г. в долине Хунейна, что между Меккой и Та’ифом. Войско язычников было представлено племенами бану сакиф, бану хавазин, бану саки, бану са’ад и бану джамми. Вести об этом крупном сражении достигли Омана и произвели сильное впечатление на местное население. Но самое главное – шейхи питали надежду на то, что переход в ислам поможет им, наконец, избавиться с помощью армии мусульман от персов, выпроводить их из своих земель, окончательно и навсегда. И, что не менее важно, получить от нового «центра силы» в Аравии кое-какие привилегии в торговле.

Нужно сказать, что оманцы, племенная и торговая знать, равно как и члены правившей тогда династии Аль Джуланда, внимательно наблюдали за ходом событий в Хиджазе, за схваткой Мухаммада с курайшитами, «хозяевами Мекки». Осознавая отдаленность и отрезанность Омана от Верхней Аравии песчаными пустынями и водами морскими, замечает ал-Навави, они полагали, что спешить с принятием решения насчет «отложения от веры предков» не стоит. Разумнее будет повременить и посмотреть, какая из сторон возьмет верх. Когда же стало ясно, что и Хиджаз, и другие земли, и живущие в них племена начали массово обращаться в ислам, а сила мусульман день ото дня расти и крепнуть, то и они решили припасть к мусульманам и присягнуть Пророку Мухаммаду.

Обратившись в новую веру братья-соправители из рода Аль Джуланда продолжили, как и прежде, управлять Оманом. О признании их таковыми мусульманской уммой заявили от имени Пророка Мухаммада, имея на то соответствующее распоряжене, данное им заблаговременно, и посланцы Пророка.

Практически сразу же после объявлении о переходе в ислам братья-соправители отправили своих посланцев в Дофар и Диббу, призывая население тех мест отказаться от идолопоклонства и принять новую веру, что они и сделали. Вначале – чисто номинально, но мирно и бескровно. Сведений о религозных гонениях, религиозных мятежах и бунтах в истории Омана в период прихода туда ислама в трудах арабских историков практически нет. Те из оманцев, кто не уверовал сразу в ислам, открыто поклоняться своим идолам и посещать в этих целях капища в их уделах, шейхи которых принесли клятву на верность Пророку, перестали.

Вслед за объявлением о переходе в ислам, шейхи оманских племен на очередной встрече в Низве приняли решение направить к Пророку Мухаммаду почетную депутацию из авторитетных вождей племен и влиятельных глав родоплеменных кланов. Цель ее состояла в том, чтобы официально уведомить Пророка Мухаммада, «своими устами», об обращении в ислам всего народа Омана, и присягнуть Пророку на верность.

Хроники свидетельствуют, что высокую депутацию знатных мужей оманских, прибывшую в Медину, Пророк Мухаммад принял с почетом. В ходе встречи распорядился, чтобы закат (налог на имущество и доходы), собираемый в Омане, в Медину не везли, а раздавали среди бедных и нуждающихся мусульман Омана. Получили шейхи и заверение Пророка Мухаммада в оказании им помощи и поддержки в случае сшибки их с персами.

В письме Пророку Мухаммаду, доставленном в Медину оманской делегацией, ‘Амр ибн ал-‘Ас сообщал, что ‘Абд и его брат Джайфар обратились в ислам, искренне уверовав в пророческую миссию Посланника Аллаха. Дозволили ему собирать садаку с принявших ислам оманцев (что он сделал и раздал ее бедным), и участвовать в управлении их мусульманской уммой.

Оманцы собственными глазами увидели положение дел в Хиджазе, масштабы и темпы утверждения ислама в уделах и племенах арабов Аравии, равно как и рост военной силы мусульман. Были впечатлены личностью Пророка Мухаммада. Обо всем этом и донесли по возвращении в Низву клану Джуланда[151].

Что касается персов, проживавших в Сухаре, а также в нескольких других поселениях в Эль-Батине и отказавшихся перейти в ислам, то шейхи, собравшись на маджлис, решили от них «освободиться». Братья-правители из рода Аль Джуланда обратились ко всем племенам Омана с призывом подняться против ненавистных им Сасанидов и под их с ‘Амром ибн ал-‘Асом, посланником Пророка Мухаммада, предводительством «сбросить персов в море» и из уделов своих изгнать.

Освобождение земель Омана от персов было давней и заветной мечтой рода Аль Джуланда. И когда с приходом в Оман ислама персы не согласились обратиться в новую веру и воспротивились сделанному им предложению-ультиматуму отказаться от претензий на сузеренитет над Оманом и платить джизйу, либо возвратиться на родину, то оманцы объявили им войну. Произошла битва (напомним читателю, что военный гарнизон персов в Прибрежном Омане насчитывал 4 000 человек). Сасанидский марзабан Маскан пал на поле боя. Разгромленные и посрамленные, персы отодвинулись в Дамсетжерд и укрылись в тамошней их цитадели. Плотно осажденные арабами, с моря и с суши, испытывая острую нехватку в продовольствии и амуниции, они приняли условия оманцев и сдались. Оманцы пообещали сохранить им жизни и разрешить вместе с семьями уйти на судах в «свои земли», если персы сдадут оружие и оставят все имевшееся у них на руках золото и серебро, и другое имущество.

В том месте, где братья-правители из рода Аль Джуланда получили из рук ‘Амра ибн ал-‘Аса письмо Пророка и зачитали его, оманцы построили мечеть – Масджид-эль-Шаудана. Отличительная особенность этой мечети состоит в том, что в ней – два михраба, то есть две ниши, указывающие мусульманам, куда они должны обращаться лицом во время молитвы. Одна из них указывает на Мекку, другая – на Иерусалим. Дело в том, что вначале Пророк Мухаммад предписывал мусульманам молиться, повернувшись лицом в сторону Иерусалима, и лишь потом – в сторону Мекки. Перед михрабом всегда встает имам, руководящий коллективной молитвой, и около михраба располагается минбар (возвышение с ведущими к нему ступенями, нечто вроде кафедры, откуда читаются проповеди в мечети).

Первым, кто обратился в ислам в Омане, задолго до прибытия туда ‘Амра ибн ал-‘Аса и Зайда ал-‘Ансари с посланием от Пророка Мухаммада, историки ислама называют Мазина ибн Газуба. Рассказывают, что он был хранителем идола Баджира, которому поклонялись несколько колен ‘аздов в долине Сумаил. Дважды во время хаджжа в Мекку, на поклонение языческой в то время Ка’абе, он посещал Медину. Повстречавшись там с Пророком Мухаммадом, уверовал в Его учение, и присягнул Ему. После возвращения из второго своего хождения в Медину за наставлениями к Пророку Мухаммаду, которого попросил помолиться за него и испросить у Аллаха о ниспослании милосердия народу оманскому, Мазин статую Баджира порушил. Затем, встав на колени, призвал соплеменников внять наставлениям Мухаммада, Посланника Аллаха, и проповедуемую им веру, ислам, принять.

По словам известного исламского богослова, факиха и мухаддиса Мухйиддина ан-Навави (1233–127), бежал в Оман во времемя гонений на мусульман, учиненных курайшитами в Мекке, один из последователей Пророка Мухаммада, некто Абу Башир ибн ‘Асид. Начал проповедовать ислам. Группа оманцев, обращенных им в веру исламскую, насчитывала человек 60-70, не больше.

За несколько лет до того, как в земли Оман прибыл с миссией ‘Амр ибн ал-‘Ас, в Медине побывали и повидались с Пророком Мухаммадом, как сообщают арабские историки Ибн Са’ад (784–845) и ал-Вакиди (747–823), делегации нескольких родоплеменных кланов из Омана, изъявивших желание перейти в ислам. Выступали они от имени только своих кланов. Главами одной из этих делегаций, повествует Ибн Са’ад, были Ас’ад ибн Йабру ал-Тахи и Салама ибн ‘Айас ал-‘Азди. И в ответ на их просьбу направил Пророк Мухаммад своего сподвижника, ал-Хадрами, в Оман, дабы собрал он садаку и «призвал и остальной народ тамошний к исламу». В качестве наставника оманцев в новой вере послал вместе с ним ‘азда из Медины – Махраба (или Махрама) ал-‘Азди.

О деятельности ал-Хадрами на Бахрейне известно, но вот сведений о том, что хаживал он с миссией Пророка и в Оман в хрониках ислама не сохранилось. Вместе с тем, обращает на себя внимание тот факт, что родом человек этот, первый мусульманский проповедник на Бахрейне, был из Южной Аравии, из Хадрамаута.

Упоминает Ибн Са’ад и посещении Пророка Мухаммада группой старейшин двух именитых оманских родоплеменных кланов – ал-Сумала и ал-Хиддан. Пишет, что было это сразу же после победоносного вхождения Пророка в Мекку и очищения Ка’абы от идолов. Одним из этих старейшин, присягнувших Пророку, Ибн Са’ад называет ‘Абд Аллаха ибн ‘Аласа ал-Сумали.

Ал-Вакиди, в свою очередь, рассказывает о встрече Пророка Мухаммада (до официального признания ислама в Омане) с родоплеменной группой ‘аздов из жителей Диббы, изъявивших желание и готовность принять ислам. Отмечает, что, благословив их, Пророк отправил к ним для сбора садаки Хузайфу. Сообщает об этом Хузайфе, как представителе Пророка в Диббе, и арабский историк ал-Балазури (806-892). Подчеркивает при этом, что все те делегации, которые прибывали к Пророку Мухаммаду из Омана до до 630 г. , то есть до обращения Омана в ислам, выступали исключительно от имени своих родов, родоплеменных кланов и отдельных племен[152].

Оман во времена правления первого «праведного» халифа Абу Бакра (632–634)

Не прошло и двух лет после возвращения депутации оманских шейхов из Медины, как Пророк Мухаммад занемог и умер, на 11 году хиджры. Новость о кончине Пророка доставил в Оман Хамиса ибн Аббан ал-Хиддани. Встретившись по прибытии из Медины со старейшинами своего клана, он сказал: «Пророк скончался. Люди в Медине – в состоянии, подобном кипящей воде в горшке, стоящем на огне».

Узнав о смерти Пророка, шейхи оманских племен собрались на маджлис и решили отправить в Медину делегацию из 70 нотеблей, которую сопровождал вернувшийся в вместе с ней Медину ‘Амр ибн ал-‘Ас. Автор «Анналов Омана», Сирхан ибн Са’ид ибн Сир-хан, пишет, что оманская делегация прибыла в Медину во главе с ‘Абд ибн ал-Джуландой, одиним из братьев-соправителей. Среди ее членов он назывет Джайфара ибн Джашима ал-‘Азди, Абу Суфрана Сарифа ибн Залима ал-‘Азди и ‘Укбу ибн Ну’амана.

Дело в том, что смерть Пророка стала шоком для верующих, и, чуть было, не создала коллапс новой веры. Возникла смута, известная в истории ислама как ар-ридда (отступничество). Смута эта охватила целый ряд крупных провинций Халифата. Опалила она и некоторые оманские земли, о чем и уведомили Абу Бакра соправитель Омана, ‘Абд ибн ал-Джуланда, и посланец Пророка ‘Амр ибн ал-‘Ас.

Встретившись с делегацией нотеблей Омана, Абу Бакр высоко отозвался об оманцах. Обращаясь к членам делегации с речью, сказал: «Люди ‘Умана [Омана], вы по своей воле приняли ислам. На вашей земле никогда не было ни верблюда, ни лошади Пророка. Вы, в отличие от некоторых других уделов арабов, никогда не выступали против Посланника Аллаха. И да благословит вас Аллах!»[153].

Тогда же, на той самой встрече, Абу Бакр пообещал оманцам военную помощь для усмирения мятежников и восстановления в их крае «мира и тишины». Зачитал высоким гостям и вручил ‘Абд ибн ал-Джуланде письмо, заверенное его личной печатью, в котором говорилось об утверждении им, халифом правоверных, правителями Омана братьев ‘Абд и Джайфара из рода Аль Джуланда.

Опережая ход повествования, заметим, что властвовали они в Омане до смерти. После них повелевал Оманом (во времена правления халифов ‘Усмана ибн ‘Аффана и ‘Али) ‘Аббад ибн ‘Абд ибн ал-Джуланда.

Еще при жизни Посланника Аллаха в Аравии появились два лжепророка: Мусайлима ибн Хабиб в Эль-Йамаме, в племени бану ханифа, и Кахин Абхала ибн Ка’аб ал-‘Анси, по прозвищу Асвад ал-‘Анси, в племени бану ‘анс, проживавшем в северо-западной части Йемена, в долине Хиббан. После смерти Пророка, рассказывает в своей увлекательной книге «Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид» И. А. Акрам, весь Аравийский полуостров оказался охвачен отступничеством. Оно «распространялось как степной пожар, угрожая поглотить Медину и Мекку, духовный и политический центры молодого исламского государства»[154]. Вожди некоторых племен и старейшины родоплеменных кланов начали выходить из исламской общины (уммы) и отказываться платить налоги. Возжелали вернуться к язычеству, когда не надо было молиться по пять раз на день и поститься. Отступничество арабских племен от ислама обернулось для Аравии расколом и смутами, войнами и пожарищами.

Когда Посланник Аллаха умер, вспоминала ‘А’иша, жена Пророка Мухаммада, «арабы стали отпадать от веры. Иудеи и христиане подняли головы. Лицемеры не скрывали больше своего лицемерия. И мусульмане походили на покинутое стадо в холодную зимнюю ночь, пока снова не воссоединил их Абу Бакр»[155]. Большую роль в подавлении мятежей сыграл величайший исламский полководец Халид ибн ал-Валид.

Абу Бакр (правил 632–634) был избран преемником Пророка Мухаммада в качестве духовного и светского главы мусульманской общины (уммы) в день смерти Посланника Аллаха. Немалую роль в том, что именно он стал первым халифом, сыграло то, что ему Пророк Мухаммад поручал в последние месяцы своей жизни руководить вместо себя молитвами в Масджид ан-Наби в Медине. «Истина, – говорил Абу Бакр, – основа веры; ложь ведет к предательству». И добавлял, повторяя ставшее среди аравийцев крылатым выражение Тарафы, «златоуста» Аравии, что «жизнь – это сокровище, уменьшающееся с каждой ночью», и потому жить надлежит достойно – в преданности вере и правде.

Историки ислама отзываются об Абу Бакре как о человеке щедром и честном, получившим у мусульман прозвище Ас-Сиддик (Честнейший). Известно, что все свои сбережения Абу Бакр передал на нужды мусульманской общины и на помощь бедным. Даже деньги, отложенные на похороны и содержание семьи после своей смерти, в размере 4 тысяч драхм, и те израсходовал на подготовку похода мусульман во главе с Пророком Мухаммадом в Сирию (в составе 10 тыс. всадников и 30 тыс. пехотинцев).

Мас’уди характеризовал Абу Бакра как человека скромного и благородного. Таким же, по воспоминаниям современников, был и его сын Мухаммад ибн Абу Бакр, сподвижник имама ‘Али, четвертого «праведного» халифа. За смелость и храбрость, проявленные им в битвах за веру, за неукоснительное следование заветам Пророка халиф ‘Али назначил его наместником Египта, где он и «нашел смерть» – погиб во время мятежа египтян. Спровоцировал тот мятеж ‘Амр ибн ал-‘Ас. И сделал это по приказу Му’авиййи, который оспаривал власть в Халифате у ‘Али. Известно, что после возвращения ‘Амра из Омана халиф Абу Бакр отправил его во главе военной экспедиции в Палестину, где ему удалось сокрушить византийцев. В 641 г. мусульмане во главе с ‘Амром захватили Египет, и заложили Фустат, древнюю столицу «страны пирамид» (Каир построили позже, во времена династии Фатимидов). Впоследствии он замарал свое имя участием в устранении сына халифа Абу Бакра. Тело убитого Мухаммада ибн Абу Бакра положили во чрево мертвого осла и сожгли[156].

Умер Абу Бакр 22 августа 634 г., в том же возрасте, что и Пророк Мухаммад. Было ему в ту пору 63 года. Мусульмане усмотрели в этом «знак Аллаха», свидетельствовавший о праведности халифа. Погребли Абу Бакра рядом с Пророком Мухаммадом.

Правление Абу Бакра пришлось на неспокойные времена, когда Халифат опалило движение отступничества (ар-ридда). Первая волна отступничества прокатилась по Йемену. Посеял смуту вождь племени бану ‘анс Кахин Абхала, больше известный среди арабов Аравии под прозвищем Асвад (Черный) ал-‘Анси. К концу апреля 632 г. большая часть территории Йемена перешла в его руки. Подавлением отступничества в Северном Йемене занимался направленный туда Абу Бакром мухаджир (сподвижник Пророка, перебравшийся вместе с Ним из Мекки в Медину) Ибн Абу ‘Умаййа, а в Йеменской Тихаме – Сувайд ибн Мукаррин.

В том же 632 г. Халид ибн ал-Валид разгромил армию лжепророка Тулайхи ибн Хувайлида, вождя племени бану ас’ад, в битве при Бузаке. Погасил мятеж племени бану ханифа во главе с лжепророком Мусайлимой ибн Хабибом в Йамаме (на стороне Мусайлимы выступило также крупное ополчение племен бану тамим и бану таглиб, которым руководила женщина, ясновидящая и поэтесса, лжепророчица Саджах бинт ал-Харис, она же – Умм Садира).

В 632 г. поднял мятеж отступников в Омане, плотно заселенном переселенцами из Йемена, сохранившими родоплеменные связи с землями предков, Лакит ибн Малик, больше известный как Зу-л-Тадж (Увенчанный короной). Во времена джахилиййи (язычества) он играл весомую роль в межплеменных отношениях Омана. Был личностью столь же влиятельной и авторитетной, как и братья-соправители из рода Аль Джуланда. Контролировал многие племена в районе Диббы. Одни арабские историки говорят, что принадлежал он к влиятельному в Диббе клану ‘Атик. Другие сообщают, что являлся членом племени бану малик ибн харис ибн малик ибн фахм. Третьи пишут, что корни его – в племени бану са’лаба, которое входило в конфедерацию племен бану малик ибн фахм. После смерти Пророка Мухаммада он объявил себя «истинным пророком истинной верры ‘аздов» и властелином Омана. Сделал Диббу своей столицей. Собрал и сплотил племена, поклявшиеся ему в верности, и потеснил ‘Абд ибн ал-Джуланда с его братом Джайфаром в горы. Тогда же, к слову, вспыхнули мятежи в Махре, Хадрамауте и на Бахрейне.

Подавлением ар-ридды в Омане по повелению Абу Бакра занимался ‘Икрима ибн Абу Джахл. До этого он командовал войском мусульман в Йамаме, но там с поставленной перед ним задачей не справился. Подавил мятеж Мусайлимы в Йамаме, как уже упоминалось выше, Халид ибн ал-Валид. И халиф Абу Бакр повелел ‘Икриме отправиться из Йамамы в Оман, где бы он, ‘Икрима, кому халиф всецело доверял, восстановил свое доброе имя полководца. Прибыв в Оман, ‘Икрима объединил и взял под свое главенство два других, пришедших туда из Хиджаза, военных отряда под командованием ‘Аджрафа ибн Харсама и Хузайфы ибн Мухсина ал-Галфани. Последний из них был родом из Диббы. После принятия ислама населением Диббы занимал там должность мусаддика, то есть сборщика садаки. Напутствуя военачальников перед походом, Абу Бакр наказал им действовать дипломатично, но решительно. «Порядок и тишину» в ‘Умане (Омане) навести непременно, и людей, отпавших от истинной веры, в лоно ислама вернуть!

Проследовав через Эль-Бурайми, войско мусульман выступило на Сухар. По пути туда ‘Икрима известил о своем приходе в Оман братьев-соправителей из рода Аль Джуланда. Покинув их цитадели в горах, они отправились в Эль-Батину, где и воссоединились с войском ‘Икримы у Сухара.

Будучи числом меньшим, чем воинство Зу-л-Таджа, мусульманские военачальники, прежде чем сойтись с противником на мечах, попытались, используя вес и влияние шейха ‘Амра Музайкиййи в племенах ‘аздов, расколоть ряды отступников. Затея удалась. Большая часть войска отпала от Зу-л-Таджа и пополнила ряды мусульман, сделав обе армии практически равными по силе. Немалую роль в побуждении мятежных племен к переходу на сторону мусальман сыграл сам факт появления в Омане армии Халифата. Это стало для оманцев свидетельством того, что власть в Халифате, в противоположность словам Лакита ибн Малика, после смерти Пророка не пала. По-прежнему сильна, и готова оказать ее сторонникам всяческую помощь.

Зелотам-вероотступникам предложили прекратить смуту и «сойтись для переговоров в Сухаре», у стен древнего форта. От встречи мятежники отказались. Укрывшись в Диббе, в городе с удобной бухтой, стали готовиться к схватке. Там-то, у Диббы, у крупного торгового и судоходного центра Южной Аравии прошлого, и произошла великая битва мусульман с отступниками (в конце ноября 632 г.). Кровавая сеча та, вошедшая в историю ислама, длилась весь день. Мятежники, хорошо защищенные высокими оборонительными стенами форта, не только выдерживали и отражали все атаки мусульман, но и, нанеся им ощутимые потери, готовились перейти в наступление. Однако удача, говорится в сказаниях арабов Аравии, отвернула от отступников свое лицо. К концу дня мусульмане получили неожиданное подкрепление, и оно кратно усилило их истощенные силы. Весы успеха покачнулись, и мусульмане одержали победу. Помощь им оказало вовремя подошедшее к Диббе ополчение племен бану ‘абд ал-кайс и бану наджиа.

В сшибке той, яростной и кровопролитной, как повествуют своды «аравийской старины», полегли тысячи воинов. Потери побежденных составили 10 тыс. человек. Тогда-то и родилось дожившее до наших дней широко известное среди мусульман Южной Аравии выражение «День Диббы», смысл которого – день торжества ислама над язычеством. Победа мусульман в битве под Диб-бой способствовала укреплению ислама и в Омане, и в землях всей Юго-Восточной Аравии. Само то место, где произошла эта легендарная «битва за веру», южноаравийцы и по сей день называют землей, где, по воле Аллаха, ислам посрамил идолопоклонство.

Дибба, город торговый и знатный, подвергся тотальному грабежу. И взятая там добыча богатая, как сказывают предания, стала наградой победителям. Одну пятую добычи той, включая 700 пленников (300 мужчин и 400 женщин), ‘Икрима отослал с ‘Аджрафом и ‘Абд ибн ал-Джуландой халифу Абу Бакру в Медину. Отправил с ним и письмо, известив халифа о победе, одержанной мусульманами в Омане в схватке с отступниками. Часть добычи получили и братья-соправители из рода Аль Джуланда, и шейхи племен, выступивших вместе с ними в поход на Диббу.

Что касается пленных, доставленных в Оман, то их, как пишет в своей книге, посвященной ранним годам ислама в Омане, ‘Исам Али Ахмад ал-Равас, ссылаясь на Зайда ибн Сабита, разместили по приказу Абу Бакра в жилом комплексе, состоявшем из нескольких зданий, принадлежавших Рамле ибн ал-Харису. Отмечает, что мужчин Абу Бакр намеревался казнить. Но ‘Умар высказался против. Заявил, что пленники, принявшие ислам, были бедны, не могли платить закат и потому вняли призывам Зу-л-Таджа и отпали от ислама, за что и понесли уже наказание. Более того, извинились за все ими содеянное, и потому достойны пощады. Абу Бакр согласился с доводами ‘Умара. Жизнь пленным сохранили[157].

Из сочинений арабских историков следует, что после подавления отступничества в Омане, в первый год властвования халифа ‘Умара (правил 634–644), к нему в Медину прибыла высокая делегация из Диббы во главе с Саби’а ал-Хамами и Харисом ал-Хадиди – c просьбой освободить плененных и уведенных в Медину соплеменников. Просьбу их халиф удовлетворил. Взамен не потребовал никакого выкупа. Более того, прощаясь с освобожденными пленниками, повелел выдать каждому из них по пять дирхамов[158].

Оманские племена из разгромленной армии Зу-л-Таджа, сдавшиеся мусульманам, извинившиеся за все ими содеянное и присягнувшие на верность исламу и халифу Абу Бакру, были отпущены с миром, и возвратились в их даиры (места обитания). Что стало с самим Зу-л-Таджом, точно сказать не представляется возможным. Сведения историков и хронистов на этот счет разнятся. Генерал-лейтенант А. И. Акрам, автор книги «Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид», пишет, что Зу-л-Тадж погиб в ходе сражения. То же самое сообщает о судьбе этого человека и арабский историк ал-Балазури (806–892). Более того, уточняет, что сразил его на поле боя Хузайфа. Но вот такой именитый исследователь истории Омана, как Сэмюэл Майлс, говорит, что, возможно, Зу-л-Тадж выжил. Смог избежать плена. И остаток жизни своей провел в непрерывных скитаниях, спасаясь от руки Хузайфы. Известно, что, в соответствии с распоряжением халифа Абу Бакра, Хузайфа остался в Омане, дабы управлять «укращенной Диббой» и помогать роду Аль Джуланда восстанавливать в стране закон и порядок. Находясь в Омане, ни на минуту не переставал думать о том, чтобы схватить Лакита ибн Малика ал-‘Азди, храброго и амбициозного шейха ‘аздов.

Оман за три года ридды распался на множество шейхств и племенных уделов, вновь объединенных воедино мусульманами во главе с родом Аль Джуланда и при активном участии в этом непростом и нелегком процессе Хузайфы, наместника халифа Абу Бакра в Омане. Не менее важным был в то время и вопрос о выстраивании отношений с проживавшими в ряде портов Омана влиятельными коммунами торговцев и общин христиан, иудеев и зороастрийцев, индусов и персов. Никаких несправедливостей и глумлений в отношении них Хузайфа, по словам оманских хронистов, управляя Диббой и присматривая за Оманом, не чинил. Вел себя достойно. Отношения с родом Аль Джуланда поддерживал ровные. ‘Абд ибн ал-Джуланда практически все это время находился в Хиджазе, а брат его, Джайфар, проживал в Низве[159].

‘Икрима, согласно распоряжению халифа, после подавления ридды в Омане, отправился с войском в Махру, а оттуда – в Хадрамаут и Эль-Шихр, где тоже произошли мятежи. Сопровождали его в этом походе отряды племен бану ‘абд ал-кайс и бану наджиа, а также небольшое ополчение из племени бану са’ад ибн заид манат ибн тамим. Войско махрийских мятежников, стоявшее лагерем в Джайруте, было разделено на две группы, каждая во главе со своим вождем. Одной из них руководил некто Сихрит, а другой – Мусаббих, что и облегчило задачу похода. ‘Икрима разбил свой лагерь напротив отступников. Предложил им вернуться в лоно ислама. Большая часть их отвергла сделанное им предложение. Отступников разгромили и мятеж подавили (начало января 633 г.). Сихрит со своими воинами, плотно окруженный мусульманами, превосходившими к тому же по силе его ополчение, голову склонил и сдался, еще до начала битвы, и его пощадили и простили. Мусаббиха же, не сложившего оружие и побежденного на поле боя, – казнили. Махрийцы приняли ислам и присягнули на верность халифу.

Смута в Хадрамауте зародилась среди киндитской знати, недовольной наложенными на нее налогами. Объединил и возглавил отступников Аш’ас ибн Кайс, сын легендарного вождя киндитов. «Способный полководец, мудрый вождь, отважный воин и замечательный поэт, – сообщает И. А. Акрама, – Аш’ас обладал пылким воображением и красноречием». Обаятельный и остроумный, он являлся одной из самых «колоритных личностей, выдвинутых отступничеством». В схватке с войском ‘Икримы (конец января 633 г.) потерпел поражение. С остатком своего племенного ополчения отступил в крепость Нуджайр, где к нему присоединились другие мятежные кланы. В феврале крепость пала (из-за предательства, к слову, самого же Аш’аса). На Аш’аса надели кандалы, заковали в цепи и отправили в Медину. Там его судьбу должен был решить Абу Бакр. Халиф прекрасно знал Аш’аса. В «год делегаций», когда посланцы киндитов приходили к Пророку Мухаммаду в Медину, дабы уведомить Его о принятия ими ислама и принесения клятвы на верность, Аш’ас состоял членом депутации киндитов. Более того, успел жениться на Умм Фарве, сестре Абу Бакра. Но, покидая Медину, с собой ее не взял. Обещал забрать в следущий приезд. Во время состоявшегося в Медине судебного разбирательства продемонстрировал красноречие – произнес пылкую, яркую и образную покаятельную речь, облаченную к тому же в стихотворную форму. Надо сказать, что на собравшихся она произвела глубокое впечатление. И халиф Аш’аса помиловал. В племя, однако, по понятным причинам, он не вернулся. Отличился впоследствии в сражениях в Сирии, а во времена правления халифа ‘Усмана ибн ал-‘Аффана (644–656) стал даже наместником-правителем Азербайджана. Небезинтересным представляется тот факт, что жена имама Хасана, отравившая своего мужа по наущению халифа Му’авиййи, который заплатил ей, по словам Ибн Кутайбы и Мас’уди, 100 000 дирхамов (другие историки называют цифру в 150 000 дирхамов), была дочерью Аш’аса[160].

При халифе Абу Бакре земли Омана и все другие территории Аравийского полуострова вошли в состав Халифата. Подавление отступничества стало главной заслугой халифа Абу Бакра перед исламом.

Справившись с отступничеством, халиф Абу Бакр объявил джихад (Священную войну) Персии и Византии. Призвал арабов Аравии сплотиться и выступить против неверных, освободить от них исконные арабские земли в Сирии и Ираке. Отправил письма с гонцами во все уделы Халифата, адресовав их действовавшим там сборщикам налогов. Повелел им созывать племена для собираемого им в поход войска. Из сводов «аравийской старины» явствует, что с большим числом ополченцев, набранных в Омане и Тихаме, возвратился в Медину из земель Южной Аравии ‘Икрима ибн Аби Джахль. Но вот что интересно, племена, «запачканные ар-риддой» (отступничеством), к участию в походах мусульман на Сирию и Ирак не допускались.

Побудил халифа Абу Бакра к решению «открыть для ислама Ирак» Мусанна ибн Харис, вождь племени бану бакр, которое обитало в северо-восточной части Аравийского полуострова, на границе с Ираком. Командовать армией мусульман халиф назначил Халида ибн ал-Валида, которому исполнилось в ту пору 48 лет.

В иракском походе Халида с 18-тысячным войском участвовали и ополченцы из оманских племен ‘аздов. Они сражались во главе с ним в знаменитой «битве цепей» в Казиме, что на территории нынешнего Кувейта (апрель 633 г.), где Халид одержал верх в поединке-единоборстве с военачальником персов, легендарным Хормузом, славившимся в империи Сасанидов своей непобедимостью. Мужественно дрались они под его началом и в битве в долине ал-Валаджа, где Халид сокрушил в аналогичном поединке персидского богатыря Хазармарда. В переводе с персидского языка Хазармард значит «тысяча человек». Таким почетным прозвищем в армии персов удостаивали самых могучих воинов. Так вот, сразив его мечом, Халид, как следует из истории войн ислама, уселся на грудь этого богатыря, приказал подать ему что-нибудь поесть – и основательно подкрепился[161]. С наилучшей стороны проявили себя оманцы и в операциях Халида по захвату Хиры. Впоследствии многие из оманских ‘аздов-ополченцев, участвовавших в завоевании мусульманами Ирака, осели в Басре. Одного из них, Ка’аба ибн Сура, халиф ‘Умар назначил первым мусульманским кади (судьей) Басры[162].

Оман при втором «праведном» халифе ‘Умаре ибн ал-Хаттабе (634–644)

Умирая (23 августа 634 г.), Абу Бакр завещал Халифат ‘Умару ибн ал-Хаттабу (правил 634–644), «человеку непреклонной силы воли и железного характера», который сфокусировал усилия на распространении ислама за пределами Аравии. При нем ислам шагнул в Ирак, Сирию, Египет и в пределы нынешней Ливии. Именно халиф ‘Умар повелел «очистить» земли Аравии, «колыбели ислама», от христиан и иудеев.

Интересна и сама история обращения ‘Умара в ислам. Произошло это во времена гонений и притеснений первых мусульман в Мекке курайшитами. ‘Умар в Мекке был лицом известным. Выделялся огромным ростом и недюженной силой. Одним видом своим, как гласят предания, наводил он ужас на всякого, кто осмеливался вступать с ним в спор. Когда же, «воспылав в споре», брал в руки посох или палку, то даже самые отчаянные из противников и недругов его бежали от него без оглядки. Рассказывают, что вначале ‘Умар люто ненавидел мусульман – «за чинимый ими, – по его выражению, – раздор среди курайшитов». Называл их «сабейцами, сеющими дрязги среди соплеменнеков». Хотел даже убить Мухаммада. Схватил однажды саблю и отправился в дом ал-Акрама, где, как ему донесли, собрались мусульмане. По пути туда повстречал Ну’айма, одного из своих дальних родственников, тайного последователя учения Мухаммада. В разговоре, завязавшемся между ними, Ну’айма посоветовал ‘Умару «разобраться сначала с близкими ему по крови людьми». Убедиться прежде в том, «нет ли среди них последователей новой веры», то есть еретиков, как он их называет; и уж потом «искать смерти их проповедника». Отвечая на соответствующий вопрос ‘Умара, сказал, что ислам исповедуют, и уже давно, и зять его Зайд, и сестра его Фатима. Разъяренный ‘Умар устремился к дому Зайда. И когда вошел в него, то увидел, что Зайд и Фатима читают какой-то текст, написанный на пальмовых листьях. Слово за слово – и между мужчинами завязалась потасовка. Фатима бросилась разнимать их, но ‘Умар грубо оттолкнул ее. Фатима упала и разбила лицо. Происшедшее несколько охладило пыл ‘Умара, и он попросил Фатиму ознакомить его с тем, что написано на пальмовых листьях (с проповедями Мухаммада, как выяснилось). Убедительность и сила услышанных им слов глубоко поразили ‘Умара, и он тотчас же отправился к Мухаммаду. Войдя в дом, заявил, что готов принять проповедуемую Мухаммадом веру, и последовать всем тем наставлениям, кои Мухаммад внял от Всевышнего и поучает им своих последователей. Так, повествуют историки ислама, и состоялось обращение ‘Умара в ислам[163].

Рассказывают, что ‘Умар строго исполнял предписания Корана. Являлся для мусульман «образцом сдержанности и бережливости». Терпеть не мог роскоши. Имел только две плащ-накидки – зимнюю и летнюю.

Халиф ‘Умар, взявший титул «Повелителя правоверных», учредил казначейские диваны. Роль их состояла в том, чтобы управлять всеми доходами Халифата на местах; вести списки мусульман (по племенам, семейно-родовым и родоплеменным кланам) и определять – сообразно их участию в «войнах за веру» – право каждого из них на долю в военной добыче.

Хронисты отмечают, что в годы правления халифа ‘Умара в землях Халифата было построено 1400 мечетей[164].

Известно, что в период его властвования мусульмане захватили Иерусалим. Капитуляцию города принимал лично ‘Умар (638 г.). Жители Иерусалима с удивлением наблюдали за тем, как их завоеватель входил в город: пешком, ведя на поводу верблюда, на котором сидел его слуга-невольник. Дело в том, что передвигался халиф по пути из Хиджаза в Иерусалим со своим слугой на одном и том же верблюде, поочередно, «день через день». И случилось так, что в тот день, когда он входил в Иерусалим, ехать верхом на верблюде должен был слуга-невольник.

Умер халиф ‘Умар, повелитель Аравии, Месопотамии, Сирии и Египта, Палестины и половины Персии, через несколько дней после смертельного удара, нанесенного ему в мечети, во время молитвы, рабом-персом Абу Лулуа Файрузом, невольником некого араба Мусайры. Похоронили халифа ‘Умара рядом с Пророком Мухаммадом и халифом Абу Бакром.

Приняв бразды правления, халиф ‘Умар отозвал из Омана Хузайфу ибн Мухсина ал-Галфани, и возложил обязанности наместника повелителя правоверных в том крае на Абу Билала ал-Ансари. Вскоре, однако, заменил и его. Присматривать за Оманом поручил прославленному воину ‘Усману ибн Аби-л-‘Асу ал-Сакифи. Возвратив в Медину с Бахрейна ал-‘Ала’ ибн ал-Хадрами, объединил Оман и Бахрейн в одну административную единицу Халифата, и управлять там делами повелел ‘Усману ал-Сакифи (636 г.). Он, в свою очередь, подчинялся наместнику халифа в Ираке Арабском.

‘Усман ибн ал-‘Ас, сообщают своды «аравийской старины», крепко держал в руках и Оман, и Бахрейн. Добился полного повиновения и послушания племен ал-‘азд и бану ‘абд ал-кайс, бану ибн наджийа и ал-тамим, которые контролировали все Восточное побережье Персидского залива.

Передав управление делами на Бахрейне своему брату, Хакаму, он отправился в Оман, где занялся подготовкой предпринятой им оттуда легендарной военно-морской экспедиции мусульман к побережью Фарса.

После победы мусульман в Ираке (637 г.), рассказывают историки Омана, халиф ‘Умар задался мыслью покончить, раз и навсегда, с выступлениями персов против исламского государства. Приказал своим наместникам в землях Халифата подумать и поделиться с ним мыслями насчет того, как это можно было бы лучше всего сделать. Послание халифа ‘Усман ибн ал-‘Ас получил, будучи в Диббе, где, как говорят, он проводил большую часть времени, и где сохранилась даже заложенная им мечеть – масджид ‘Усмани. Хроники свидетельствуют, что именно оманцы убедили ‘Усмана ибн ал-‘Аса в том, что набег на персов удобнее и безопаснее всего совершить со стороны моря, лучшего, на их, «людей моря», взгляд, пути в «удел персов», хорошо известный им к тому же.

‘Усман стал собирать войско. Послал гонцов в Джульфар (Ра’с-эль-Хайму) и Сухар. Известил о своем решениии братьев-соправителей из клана Аль Джуланда. Набрал 3 000 воинов из племен бану ‘азд, бану расиб, ал-наджийа и бану ‘абд ал-кайс. С отрядом ополченцев прибыл к нему с Бахрейна и его брат Хакам. Цель похода, как объявил ‘Усман, состояла в том, чтобы овладеть побережьем персов, и в первую очередь – расположенными там «уделами арабов», дабы создать плацдарм для броска на Истахр, раннюю столицу Сасанидов (являлся таковой с 224 по 226 гг., а затем – с 226 по 637 г. – ею выступал Ктесифон).

Армию свою ‘Усман разделил на три корпуса. Первым из них, сформированным из арабов племен ‘азд шану’а, поручил командовать Сабре ибн Сальману ал-Хиддани. Военачальником второго корпуса, представленного арабами племенного объединения малик ибн фахм, назначил Йазида ибн Джа’фара. Третий корпус возглавил Абу Суфра, отец ал-Мухаллаба ибн Аби Суфра[165].

Портом выступления экспедиции в поход был выбран Джульфар (нынешний эмират Ра’с-эль-Хайма). Первой целью мусульман стал остров Ибн Каван. Расстояние от него до побережья персов составляло около 10 миль. Захватив этот остров, мусульмане имели в виду превратить его в базу для проведения морских операций против прибрежных земель персов.

Оманские источники сообщают, что перед броском на побережье ‘Усман сформировал из ‘аздов ударный легион. Задача его сводилась к тому, чтобы, укрепившись в месте, намеченном для высадки армии, исключить любую возможность неожиданной атаки со стороны персов.

Узнав, что арабы вторглись в его земли, властелин персов, как гласят своды «аравийской старины», отправил им навстречу 40-ты-сячную армию во главе с Шухраком. Арабы и персы сошлись. Произошла сшибка. Персидская армия потерпела поражение. Шухрак погиб, пал на поле боя.

Опрокинув персов, армия ‘Усмана глубоко вторглась на их территорию. Тогда же, во время продвижения вглубь земель персов, ‘Усман, получив соответствующее указание от халифа ‘Умара, возвратился в Оман. Командование войском вверил своему брату ал-Хакаме ибн ал-‘Асу. Военачльником, судя по всему, ал-Хакама был талантливым. Армия арабов-мусульман одержала крупную победу в сражении у местечка Тадж. Поражение, которое потерпели персы, основательно их деморализовало. Они рассеялись, а армия мусульман продолжила наступление.

Следует сказать, что в то время, когда войско мусульман одерживало победы в землях персов, арабы Омана, опять-таки с подачи ‘Усмана и с согласия рода Аль Джуланда, предприняли несколько успешных морских набегов на побережье Синда (Южного Пакистана) и Хинда (Индии), и взяли там богатую добычу.

Халиф ‘Умар, что интересно, узнал о персидской экспедиции ‘Усмана постфактум. И в известном уже читателю письме с повелением передать управление войсками своему брату, а самому возвратиться в Оман и внимательно присматривать за всем происходящим там и на Бахрейне, на который «положили глаз персы», упрекнул его в том, что тот заблаговременно не поставил его в известность о своих планах. Поблагодарив ‘Усмана с его братом за одержанные ими победы, заметил, однако, что если бы экспедиция их потерпела неудачу, то в наказание за излишнюю самостоятельность он непремено бы «взял из племени ‘Усмана столько мужчин, сколько он потерял, и всех их предал смерти». Дабы хорошо усвоил каждый правоверный в землях Халифата, что халиф на то и халиф, чтобы знал он обо всем присходящем в его владениях, а тем более – о военных кампаниях, организуемых мусульманами.

Халиф ‘Умар, как отмечают историки ислама, питал отвращение к морю. Был родом из горного Хиджаза. Море с детства воспринимал как опасность. И до экспедиции ‘Усмана придерживался мнения, что «теснить персов» надлежит только с суши.

Должность свою ‘Усман ибн ал-‘Ас, прозванный в народе за его «ученость и знания обширные» ‘Усманом Просвещенным, сохранил. Присматривал за Оманом достойно и мудро. Действовал рука об руку с шейхами-правителями из рода Аль Джуланда. Статус этого рода, как правящей династии, халиф ‘Умар подтвердил – специальной грамотой за его личной печатью. Правили Джуландиты в Омане, можно сказать, самостоятельно. Подчиненность их удела Халифату проявлялось только в ежегодных выплатах заката (его собирал наместник халифа, ‘Усман ибн ал-‘Ас, которого они уважали), а также в отправке ополченцев по призыву халифа для участия в «войнах за веру»[166].

Джайфар ибн ал-Джуланда скончался в Низве, на 13-м году хиджры. Брат его ‘Абд погиб годом раньше. Поскольку сыновей у Джайфара не было, то бразды правления он передал своему племяннику ‘Аббаду ибн ‘Абд ибн ал-Джуланда.

Что касается оманских ‘аздов, участвовавших в военных походах мусульман и осевших в Басре, то влияние их общины там хронисты называют значимым и весомым. В силу этого и связи Омана с Басрой всегда оставались тесными.

В соответствии с указом халифа ‘Умара, Басра должна была стать новым крупным центром поселения арабских племен. Основал Басру – по распоряжению халифа ‘Умара – ‘Усба ибн Газван. Практически тогда же, к слову, появилась и Куфа. Заложил ее легендарный Са’ад ибн Абу Ваккас ал-Кураши (595–674), один из первых сподвижников Пророка Мухаммада, известный государственный деятель и полководец, внесший значительный вклад в покорение Сасанидского Ирана. С течением времени Басра сделалась важнейшим центром морской и караванной торговли Халифата; поддерживала – при активном участии Омана – динамичные коммерческие связи с Индией, Китаем и Южной Аравией. Оманские ‘азды проживали в Басре в отдельном квартале, известном как квартал ‘аздов (хайй ал-‘азд). Оманский историк ал-‘Автаби рассказывает, что первая группа оманских поселенцев в Басре насчитывала всего 18 человек. И самым именитым из них был упоминавшийся уже нами в этой книге Ка’аб ибн Савар ал-Лукайти, которого халиф ‘Умар ибн ал-Хаттаб назначил первым судьей (кади) Басры.

Влияние оманцев в Басре, как свидетельствуют хроники, достигло своего пика во времена Зийада ибн Абихи, иракского наместника ‘Умаййидов (Омейядов, правили в Халифате с 661 по 750 гг.). Тогда оманская колония считалась самой влиятельной среди басрийцев. К мнению ее старшин прислушивались все арабские племена Басры, Куфы и Хузистана. Способствовала тому и репутация Омана как крупного торгового центра зоны Персидского залива[167].

Оман в период властвования третьего «праведного» халифа ‘Усмана ибн ‘Аффана (644–656)

‘Усман ибн ‘Аффан, один из первых последователей Пророка Мухаммада, стал третьим «праведным» халифом. Время его правления ознаменовалось подготовкой окончательного свода текста Корана, приобретшего форму рукописной книги, а также завоеванием мусульманами Восточной Персии, Кипра и Карфагена. Женившись на двух дочерях Пророка Мухаммада, Рукайи и Умм Кулсум, он получил почетное среди мусульман прозвище Зу ан-Нурайн (Обладатель двух светочей).

В истории ислама халиф ‘Усман известен также своим роскошным образом жизни. Мусульмане не раз выказывали недовольство тем, что ‘Усман не следовал примеру Абу Бакра и ‘Умара – не проявлял «умеренности и воздерженности в расходовании средств мусульманской уммы [общины] на личные нужды».

Не добавляло уважения халифу среди мусульман и поведение его родственников, которых он «обогатил и возвысил», пожаловав им самые «хлебне» должности в Халифате. Назначая их правителями городов и областей, командующими войсками и начальниками государственных органов власти, ‘Усман не принимал во внимание ни их компетентность, ни отношение к ним простых людей. Мало того, что они беззастенчиво захватывали в свои руки имущество уммы, включая земли, так и еще вели себя по отношению к другим членам общины высокомерно и вызывающе.

Недовольство населения правлением ‘Усмана ширилось и росло. Народ с жалобами на притеснения его наместников сходился к нему, то и дело, из разных земель Халифата. Люди открыто выражали «несогласие с положением дел в Халифате». Так, население Куфы, которой управлял Валид ибн ‘Укба, брат ‘Усмана, просило халифа, и не раз, отстранить от дел Валида, поскольку тот попросту грабил людей. Более того, имел пристрастие к спиртным напиткам, и в пьяном виде являлся даже для совершения молитв в мечети[168].

Однажды представители Египта и Куфы, собравшись в очередной раз в Медине, у дома ‘Усмана, чтобы высказать ему все теже претензи, выведенные из себя его отношением к ним, взбунтовались. Дело приняло серьезный оборот. ‘Усман вынужден был обратиться за помощью к ‘Али. Тот встретился с людьми и поручился за ‘Усмана. Заверил их в том, что отныне халиф станет лучше вести дела в Халифате. И в течение ближайших трех дней выполнит требование протестующих – отстранит от власти притесняющих их и глумляшихся над ними наместников. Заключил от имени ‘Усмана договор с ними, и убедил людей разойтись.

Вскоре, однако, египтяне, возвращавшиеся на родину, перехватили у повстречавшегося у них на пути доверенного слуги-гонца халифа письмо ‘Усмана к его наместнику в Египте. В нем халиф повелевал наместнику наказать «главарей смутьянов» – ста ударами плетью каждого с последущим, если выживет, тюремным заключением на длительный срок. Такое вероломоство халифа возмутило людей настолько, что, вернувшись в Медину, дом его они вновь окружили и полностью «отрезали от мира», как тогда говорили. На просьбу халифа, разрешить подвезти ему воду и продовольствие, ответили отказом. И тогда ‘Усман вновь обратился за помощью к ‘Али. На этот раз он послал к халифу вместе с бурдюками с водой и корзинами с едой своего сына, Хасана (625–669), который доблестно, «не дорожа собой», как гласят хроники, защищал семейство ‘Усмана от недовольных им мусульман.

Терпение обеих сторон таило день ото дня. Слово за слово – и разъяренная толпа, взломав входные ворота в ограде дома, ворвалась в жилище халифа и предала его смерти. Рассказывают, что ‘Усман в то время читал свиток Корана; и свиток тот, обагренный кровью халифа, упал на пол. Найла, одна из жен халифа, попыталась, было, отвести сабельный удар от мужа, но он пришелся ей по пальцам, и отсек их. Женщина бросилась бежать, но какой-то человек настиг ее и убил.

Когда глумились над самим ‘Усманом, то другие жены халифа, бросившись к нему, прикрыли собой его бездыханное уже тело. Во время грабежа, учиненного в доме ‘Усмана, толпа вынесла из него буквально все. Забрали даже то, что имелось на женах халифа. Посдирали с них и драгоценности, и платья. Когда ‘Усмана несли хоронить, то народ собирался «бросать в покойниками камнями», повествуют своды «аравийской старины», но ‘Али не позволил сделать это. Он вышел к людям – и «отвратил их» от сего намерения недостойного[169].

Так, бесславно, закончил свой жизненный путь ‘Усман ибн ‘Аффан, в возрасте 82 лет. Поскольку смерть настигла халифа в его доме, то день убийства ‘Усмана именуется в истории ислама «Днем дома».

Когда халиф ‘Усман пришел к власти, то ‘Усмана ибн ал-‘Аса сразу же из Омана отозвал, и включил Оман в провинцию Басра. Ни одного нового наместника в Оман за время своего правления не назначил. Прямой связи с Мединой, как при прежнем наместнике, у Омана и у правившего там клана Аль Джуланда не имелось. Оманцы, сообщают сказания, считали себя народом, «забытым халифом», и были глубоко обижены на него за это[170].

Оман при четвертом «праведном» халифе ‘Али Абу Талибе (656–661)

Среди представителей земель Халифата, прибывших в Медину для выражения недовольства правлением халифа ‘Усмана, что вылилось в массовые беспорядки и закончилось убийством халифа, разразились диспуты и прения по вопросу о преемнике ‘Усмана. Бассорцы (басрийцы), по словам историков ислама, ратовали за Тальху, одного из ближайщих сподвижников Пророка Мухаммада. Куфийцы выступали за Зубайра, другого соратника Мухаммада. Египтяне хотели видеть халифом ‘Али, двоюродного брата Пророка и мужа Его дочери. В ходе острых дискуссий бассорцы и куфийцы тоже присоединились к сторонникам ‘Али. И он согласился быть преемником ‘Усмана, но при условии отсутствия возражений на то со стороны Тальхи и Зубайра. Учитывая настроение народа, и они, именитые и авторитетные среди мусульман люди, присягнули ‘Али на верность.

‘Али Абу Талиба провозгласили халифом и признали таковым во всех землях Халифата, за исключением Сирии. Му’авиййа ибн Абу Суфйан, наместник халифа в Сирии, ставший после смерти ‘Усмана старшим в роде ‘Умаййа, не только сам отказался подчиниться новому халифу, но и настроил против него мусульман Сирии. Обвинил ‘Али в «безучастном поведении» во время беспорядков в Медине, обернувшихся гибелью ‘Усмана. И хотя на деле, как явствует из сказанного выше, все было не так, многие мусульмане, даже значительная часть мединцев, хорошо знавших ‘Али, «отшатнулись от него», отмечает в своем увлекательном сочинении «Ирак Арабский» известный российский дипломат-востоковед Александр Алексеевич Адамов[171].

Мусульмане требовали от ‘Али срочной поимки и наказания лиц, причастных к убийству халифа ‘Усмана. Складывавшейся неспокойной ситуацией решили воспользоваться Тальха и Зубайр, присягнувшие ‘Али, как говорится в сказаниях, «против воли». Они «попытались вырвать власть силой». С этой целью отправились в Мекку, где выставили себя «мстителями за пролитую кровь ‘Усмана». Поскольку ‘Али, по их словам, «медлил с наказанием виновных», то они призвали мусульман совершить правосудие самим, «руками народа». И учинили мятеж, обернувшийся первой фитной (гражданской войной) и положившей начало разделению мусульман на суннитов, шиитов и хариджитов. Привлекли на свою сторону А’ишу, вдову Пророка Мухаммада, дочь Абу Бакра. Женщиной, судя по отзывам историков ислама, она была энергичной и властной. «Отличалась красноречием», обладала «даром слова».

«Набрав по одной тысячи сторонников», Тальха и Зубайр вместе с «припавшей» к ним А’ишей двинулись на Басру. Часть басрийцев их поддержала. Другая, во главе с наместником Басры и вставшей на его сторону оманской общиной, осталась верна ‘Али. Верша суд по своему усмотрению, главари мятежников отдали приказ «хватать приверженцев ‘Али и казнить их», как людей, замаравших себя выступлением на стороне человека, не привлекшего к ответственности лиц, убивших халифа ‘Усмана и надругавшихся над его женами. Среди таковых оказался и сам наместник Басры, и много членов оманской и куфской общин в Басре. Это и подтолкнуло оманцев и куфийцев активно выступить на стороне ‘Али, чтобы отомстить за пролитую кровь своих родственников и соплеменников. Когда ‘Али со своим отрядом подошел к границам Ирака, рассказывает А. Адамов, куфийцы и многие басрийцы «встали под его знамя»[172].

В 656 г. под Басрой произошла знаменитая «Верблюжья битва». Названа она так потому, что во время схлестки армии халифа ‘Али с противником А’иша находилась в центре сил мятежников, восседая на белом верблюде, в «паланкине, прикрытом кольчугами воинов», и играла роль «женщины-знамени». Верблюд ее, которому во время боя «подсекли жилы», рухнул на землю вместе с паланкином. Сама А’иша не пострадала. Мятежники потерпели поражение.

А’ишу, вдову Пророка Мухаммада, ‘Али тотчас же распорядился доставить в Медину. И даже выбрал для нее, дабы скрасить время в пути, «сорок собеседниц» из числа самых известных и знатных женщин Басры, в том числе и из влиятельной в городе общины оманцев. Более того, сопровождать А’ишу, «на целый день пути», повелел своим сыновьям, и лично провожал ее. Возвратившись в Медину, жизнь А’иша вела тихую. Считалась у мусульман, так же как и Фатима, дочь Пророка, лицом высококомпетентным в том, что касалось вопросов, связанных с жизнью и деяниями, высказываниями и поступками Пророка Мухаммада и его сподвижников[173].

Тальха ибн ‘Убайдалла во время «Верблюжей битвы» был смертельно ранен. Зубайр ибн ал-Аввам погиб уже после боя, по пути в Басру. Пал от руки араба, отомстившего ему за убийство его родственников в Басре. ‘Али полностью овладел Ираком. Перенес свою резеденцию из Медины в Куфу, ставшую оплотом шиитов, то есть приверженцев ‘Али (единственно законными преемниками Пророка Мухаммада шииты признают только ‘Али и его потомков, рожденных Фатимой, женой ‘Али, дочерью Пророка).

Разбив мятежников под Басрой, халиф ‘Али оказался втянутым в тяжелую борьбу с Му’авиййей, родственником халифа ‘Усмана и наместником в Сирии, не признавшим его власть. Мирным путем решить их разногласия не удалось. В решающем сражении при Сиффине (июль 657 г.), когда «победа клонилась уже в сторону ‘Али», он согласился на предложение Му’авиййи о перемирии и решении их спора из-за власти в Халифате с помощью третейских судей. Избежать поражения в этой битве Му’авиййи помогла одна уловка, подсказанная ему известным уже читателю ‘Амром ибн ал-‘Асом. Армия Му’авиййи, как повествуют историки ислама, была на грани разгрома. И тогда, по совету ‘Амра ибн ал-‘Аса, воины Му’авиййи прикрепили к своим копьм свитки-списки Священного Корана, запрещающего убийство мусульманами друг друга. «Пойти с мечом» на воинов с поднятыми над их головами Коранами не решился никто из воинов халифа ‘Али. И Му’авиййа отправил к халифу ‘Али гонца с предложением решить дело по обычаю предков – с помощью третейского суда (тахким) в лице избранных ими третейских судей. Халиф ‘Али предложение Му’авиййи принял. Третейскими судьями в рассмотрении спора халифа ‘Али и Му’авиййи выступили: со стороны халифа ‘Али – Абу Муса ал-Ашари, знаток Корана, а со стороны Муавиййи – ‘Амр ибн ал-‘Ас. В назначенное время арбитры встретились. Абу Муса сказал: «Амр, ты ведь прекрасно знаешь, что народу Ирака не нравится Му’авиййа, а людям Сирии не по душе ‘Али. И с этим ничего нельзя поделать. Не лучше ли будет тогда низложить их обоих и посоветовать правоверным в качестве халифа ‘Абд Аллаха, сына Умара?!». После небольшой дискуссии на том и порешили. Оповестить мусульман о принятом ими решении ‘Амр предложил Абу Мусе, как старшему из них по возрасту. Заметил при этом, что по сути вопроса они во мнении сошлись, и говорить будут одно и то же.

Когда настало время озвучить решение, Абу Муса встал перед собравшимися мусульманами и заявил, что, что он и ‘Амр считают, что единственное средство для установления мира, окончания смуты и кровопролития и объединения мусульман – это отстранение от власти ‘Али и Му’авиййи. «Таким образом, – объявил Абу Муса, – я снимаю ‘Али с трона халифа, так же, как я снимаю тюрбан со своей головы!». Произнеся эти слова, Абу Муса сдернул свой тюрбан и положил его на землю. Затем, обведя взглядом всех собравшихся, сказал: «Мы решили поставить халифом человека, отец которого был сподвижником Пророка, а потом и сам он стал соратником Посланника Аллаха, и имя его – ‘Абд Аллах, сын ‘Умара!».

После него слово взял ‘Амр. И вот тут случилось то, чего никак не ожидал Абу Муса. «Мусульмане, – молвил он, – только что Абу Муса низложил ‘Али и лишил его власти. Я подтверждаю его слова. Я также низлагаю ‘Али, и держателем власти в Халифате называю Му’авиййю».

«Это ложь! – гневно вскричал Абу Муса. – Мы отвергли его так же, как и ‘Али». «Это он лжет, – парировал в ответ ‘Амр. – Он низложил ‘Али, но я никогда не отрекался от Му’авиййи».

Возникло замешательство. Абу Муса, сгорая от стыда, сразу же покинул место собрания мусульман, проследовал на конюшню, оседлал лошадь и стремглав понесся в направлении Мекки. Куфу, где Абу Муса жительствовал со своей семьей, он оставил навсегда. И дал себе зарок с ‘Али больше не встречаться, никогда и нигде[174]. ‘Амр возвратился в Куфу, а Му’авиййа – в Дамаск. Третейский суд обернулся углублением раскола между мусульманами.

Му’авиййа продолжил властвовать в Сирии, а в удержанном им Египте поставил наместником ‘Амра ибн ал-‘Аса. Предпринял завоевательные походы на Восток. Захватил Бухару и Самарканд. В отличие от того, как отзываются о нем мусульмане-шииты, в сказаниях мусульман-суннитов Сирии Му’авиййа предстает человеком умным и практичным, правителем мудрым и щедрым. Историки-сунниты сообщают, что Му’авиййа «отличался ученостью и красноречием», покровительствовал поэтам. Потомков сподвижников Пророка Мухамма, наведывавшихся к нему в Дамаск, принимал с почетом. Действуя «по уму и с расчетом», смог расположить и даже «привязать к себе» сыновей многих именитых ансаров и мухаджиров (сторонников и соратников-сподвижников) Пророка Мухаммада.

Надо сказать, что согласие халифа ‘Али на третейское разбирательство их спора с Му’авиййей было поступком, с его стороны, благородным и честным. Тем не менее, это оттолкнуло от ‘Али достаточно много мусульман, примкнувших к нему, как отмечает А. Адамов, «с намерением проучить, и как следует, потомков Омейи [‘Умаййи] за их пристрастие к благам мирским и нерадение к исламу». Сторонники ‘Али в Куфе и Басре потребовали от него «признать допущенную им ошибку» и раскаяться перед Аллахом за согласие на третейский суд. Сделать это халиф ‘Али отказался. Тогда, отложившись от ‘Али и покинув войско халифа, около 12 000 бывших его сторонников отодвинулись в селение Харура, что у Куфы и основали секту хариджитов (смысл слова «хараджа» – «отпадать», «отрекаться» от кого-либо).

Перебравшись затем в местечко Нахраван, что вблизи Багдада, хариджиты объявили халифа ‘Али ими «низложенным» (658 г.); и избрали своим амиром ‘Абд Аллаха ибн Вахбу ал-Расиби, и принесли ему присягу на верность[175].

Действия хариджитов вынудили ‘Али применить против них силу. Армия, направленная им в Нахраван, сошлась с ними на поле боя (17.07.658), «опрокинула и рассеяла хариджитов». Кто-то из них укрылся в Месопотамии; кто-то бежал в Кирман и Систан (Южная Персия), а кто-то нашел убежище в Йемене и в Омане, где учение хариджитов получило широкое распространение.

Для самого ‘Али репресси против хариджитов обернулись смертью. Один из группы хариджитов, поклявшихся «предать смерти Му’авийю, ‘Амра ибн ал-‘Аса и ‘Али», которых они считали «виновниками горестей и кровопролитий, постигших арабов», смертельно ранил ‘Али, во время утренней молитвы, «мечом в темя». Произошло это 26 января 661 г., в ночь Предопределения. Совершил это злодеяние ‘Абд ар-Рахман ибн Мулджам. Через два дня, 28 января 661 г., «праведный» халиф ‘Али скончался, в возрасте 63 лет.

Давая последние наставления сыновьям, завещал им руководствоваться в жизни следующими правилами. Во-первых, беспрекословно исполнять предписания Божьи. Быть благочестивыми, вовремя «класть молитвы» и непременно платить закат. Помогать сиротам, беднякам и другим нуждающимся мусульманам. Во-вторых, «смирять гнев» и «поступать кротко с невеждами». В-третьих, «не щадить имущества своего на дела веры» и «благосклонно обращаться с соседями». В-четвертых, «сторониться дурных поступков» и «отвращать людей от всего дурного»[176].

«Нет лучшего богатства, чем ум, – не раз говаривал ‘Али, – и нет худшей нищеты, чем невежество. Наилучшее наследство – хорошее воспитание, а наилучшая поддержка – мудрый совет».

Отличаясь пристрастием к знаниям, ‘Али призывал сыновей «старательно набивать колчан знаний». Советуя им быть терпеливыми, объяснял, ссылаясь на свой жизненный опыт, что «сладость победы покрывает горечь терпения», а «превратности судьбы выявляют суть людей».

Халиф ‘Али – это одни из ближайших сподвижников Пророка Мухаммада. Высокие нравственные качества его, отвага и мудрость, справедливость, щедрость и красноречие снискали ему великую славу. По словам многих историков ислама, достойно вел он себя и на поле боя. Дрался отчаянно, и ни разу не показал спину врагу. Даже кольчуга его, сказывают своды «аравийской старины», крепившаяся на плечах застежками, не прикрывала спину. Во многих «битвах за веру» ‘Али вступал в поединки-единоборства с богатырями противников-язычников, и побеждал их. Так было и в схватке при Бадре (март 624 г.), где он расправился с Валидом ибн ‘Утбой, и в сражении при Ухуде (март-апрель 625 г.), где, будучи знаменосцем войск мусульман, сокрушил в поединке знаменосца язычников, богатыря Тальху ибн Тальху, прозванному воинами-язычниками за необыкновенную силу его «Тараном войска».

Славился халиф ‘Али, и свитетельством тому – сказания арабов Аравии, «подвигами шедрости и великодушия». В народе его величали «Ка’абой надежд бедняков и неимущих».

Халиф ‘Али стал для мусульман образцом набожности и благородства. Он – одна из самых трагичных фигур в истории ислама.

После смерти халифа ‘Али (661 г.) мусульманская умма (община) распалась на части. Образовалось множество религиозно-политических группировок. Среди них особо следует отметить упомянутых уже нами хариджитов. Источники называют более 20 хариджитских общин, наиболее значимыми из которых являлись азракиты, ибадиты, оставившие заметный след в истории Омана, и суфриты.

Оманские ‘азды, воевавшие в рядах армии ‘Али, а таковых было немало, после того как он принял решение третейского суда (тахким), отвернулись от него; и даже участвовали в сражениях с ним при Харура и Нахраване (658 г.). Ибадитское движение (о нем мы еще расскажем читателю), охватившее все земли Омана, рельефно обозначило тенденцию оманских племен – с переходом власти в Халифате в руки Умайй’идов (Омейядов) – к отпаданию от Халифата.

В годы правления халифа ‘Али (656–661) в фокусе его внимания находились Сирия и Ирак. На территории Омана никакой деятельности Халифата в то время не наблюдалось. Вместе с тем, в 659 г. халиф ‘Али назначил своим наместником-правителем в Диббу – с полномочиями присматривать (совместно с ‘Аббадом ибн ‘Абд ал-Джуландой) и над остальными землями Омана – ал-Халуфа ибн ‘Авфа ал-‘Азди. Прослужил он там недолго. Пал от рук убийцы. Стал жертвой группы обозлившхся на него членов жительствовавшего в Диббе племени бану наджийа. Подбил их к тому некто Хурайс ибн Рашид ан-Наджи. Известно, что человек этот во время выступления хариджитов в Ираке сколотил шайку, нещадно грабившую торговцев в Куфе. Из-за совершенных им убийств его объявили в розыск. И он со своими людьми бежал в Оман. По пути туда совершил целую серию «злостных дел», грабежей и убийств. Оказавшись в Диббе, затеял там мятеж. Склонил к нему и племя бану наджийа. Узнав о случившемся, халиф ‘Али отправил в Диббу другого наместника, Ма’кила ибн Кайса ал-Рийахи. Он шайку ал-Хурайса изловил, и всех разбойников поставил на мечи. Дабы удерживать «неспокойное племя бану наджийа» в повиновении, взял в заложники несколько человек из влиятельных в этом племени семейно-родовых кланов. Рассказывают, что спустя какое-то время халиф ‘Али велел всех их освободить[177].

Часть IV

Династия ‘Умаййидов (Омейядов) и ее отношения с Оманом (661–750)

Скрижали судьбы

После смерти халифа ‘Али народ Ирака присягнул на верность (661 г.) Хасану ибн ‘Али (ок. 625–669), старшему сыну ‘Али от его жены Фатимы, дочери Пророка Мухаммада. Однако по истечении шести месяцев, повстречавшись с Му’авиййей в Дамаске, Хасан открыто отрекся от власти в пользу Му’авиййи, получив денежную компенсацию и пенсион для своего младшего брата Хусайна. Договор, заключенный Хасаном с Му’авиййей, как утверждают шииты, предусматривал возвращение Хасану власти в Халифате после смерти Му’авиййи. Но Хасан неожиданно скончался. По преданию, – от раны, полученной или во время охоты, или в одной из стычек. Историки-шииты полагают, что в смерти его повинен Му’авиййа.

Властвовать в Халифате стал Му’авиййа (правил 661–680 гг.). Династия ‘Умаййидов (Омейядов), заложенная им, управляла Халифатом с 661 по 750 гг. Именно он установил наследственный принцип передачи халифской власти. Сын Абу Суфйана Сахра, одного из курайшитских вождей Мекки, внук Харба, правнук ‘Умаййи (Омейи), праправнук Абу Шамса ибн Абу Минафа, он принял ислам после завоевания мусульманами Мекки (630 г.). Состоял в штате писцов-секретарей Пророка Мухаммада; вместе с ними записывал божественные откровения Посланника Аллаха.

Матерью Му’авиййи была Хинда, одна из 15 женщин, принимавших участие на стороне курайшитов в сражении с мусульманами при Ухуде, в одной из первых «битв за веру». Вела себя храбро и дерзко. После окончания битвы нашла на поле боя тело Хамзы (сына ‘Абд ал-Мутталиба, дяди Пророка Мухаммада), убившего раньше, в схватке при Бадре, ее отца и павшего, в свою очередь, от руки нанятого ею убийцы, и накинулась на него, как стервятник. Вынула кинжал, «выпустила кишки и вычленила печень Хамзы. Отрезав от нее кусок, положила в рот. Попыталась разжевать и проглотить, но не смогла и выплюнула. Затем отрезала уши и нос Хамзы, и призвала остальных женщин поступить также с телами других погибших мусульман». Неистово орудуя ножом, рассказывет в своей книге «Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид» А. И. Акрам, сделала себе «ожерелье» и «ножные браслеты» из отрубленных носов и отсеченных ущей павших в бою мусульман; и надела их на себя. Настоящие же золотые украшения сняла с себя и отдала Вахши, рабу-исполину из Абиссинии, убийце Хамзы, как о обещала. Сотворив все это, взгромоздилась на тела стащенных ею в кучу мертвых воинов-мусульман, и громко продекламировала сочиненный экспромтом стих в благодарность Вахши[178]. После этого, повествуют хронисты, Хинд и прозвали в народе Пожирательницей печени, а Му’авиййю – Сыном пожирательницы печени.

Оман, как и многие другие земли и уделы арабов в Аравии, официально Му’авиййю, первого халифа из династии ‘Умаййидов (Омейядов), не признал. На верность ему ни род Аль Джуланда, ни народ Омана не присягнули. Контактов между Оманом и Дамаском, новой столицей Халифата, во времена властвования первых халифов из династии ‘Умаййидов (Му’авийи, Йазида и Марвана) не отмечалось. Если таковые и имели место быть, то сведений о них не сохранилось. ‘Аббад ибн ‘Абд ибн ал-Джуланда, правитель Омана, открыто против Му’авиййи и первых его преемников не выступал. Не до Омана было и ‘Умаййидам, занятым подавлением оппозиции в Ираке, в том числе в лице хариджитов. Военных походов против Омана первые халифы из династии ‘Умаййидов не предпринимали. Дел хватало и в центральных областях Халифата. Так продолжалось до прихода к власти халифа ‘Абд ал-Малика ибн Марвана (правил 685–705) [179].

Арабские историки называют ‘Абд ал-Малика «мужем благородным» и «государем решительным и волевым». В беседе с ним, сообщает именитый мухаддис Амир аш-Шааби (641–723), халиф демонстрировал обширные знания. Так, если он пересказывал ему какое-либо предание, то халиф непременно добавлял к сказанному известные ему интересные сведения и факты, касавшиеся этого предания. Амир аш-Шааби, житель Куфы, личность среди мусульман очень известная. Историк, кади (судья), знаток фикха (мусульманского права) и хадисовед он застал в живых более 500 сподвижников Пророка Мухаммада, передавших ему множество хадисов, то есть рассказов о поступках и высказываниях Мухаммада и Его ближайших сподвижников.

Взяв бразды правления в свои руки, ‘Абд ал-Малик вступил в острую схватку с ‘Абд Аллахом ибн аз-Зубайрой, который претендовал на власть в Халифате, и с хариджитами, отрицавшими установленную ‘Умаййидами систему наследования власти. Считая ‘Умаййидов тиранами (джабабира), они высказывались в том плане, что возглавить Халифат вправе любой мусульманин, который обладает – и доказал это делами – нужными качествами. В 691 г. халиф ‘Абд ал-Малик отобрал у Мус’аба ибн аз-Зубайра, брата ‘Абд Аллаха ибн аз-Зубайра, Басру и Куфу. Воином Мус’аб слыл храбрым; мужчиной был статным и красивым. В женах, к слову, имел Сокейну, дочь Хусайна ибн ‘Али, и ‘Аишу, дочь Тальхи.

Овладев Басрой, присматривать за делами тамошними ‘Абд ал-Малик поставил Хаджаджа ибн Йусуфа ал-Сакафи, переведенного туда из Мекки. Проработал он в Басре с 694 по 714 годы. Оман, подконтрольный прежде администрации Медины, вошел в сферу его компетенции и полномочий, и подпал под управление губернатора Басры. В Омане в это время властвовали, совместно, сыновья ‘Аббада ибн ‘Абд ибн ал-Джулана, Сулайман и Са’ид.

Следует сказать, что тесные связи Омана с Басрой, сложившиеся еще при халифе ‘Умаре, со временем только упрочились. В последние годы жизни халифа Му’авиййи (правил 661–680) и в начале деятельности халифа Йазида I (властвовал 680–683) влияние оманских ‘аздов в Басре, пришедших туда с несколькими миграционными потоками из Омана, заметно усилилось. Родоплеменные кланы оманских ‘аздов, осевшие в Басре, сложилась в племенную конфедерацию кахтани. Под защиту кахтанитов встало и племя бану раби’а, находившееся в натянутых отношениях с племенем бану тамим, которое, в свою очередь, объединилось с кайситами из племени ал-мудар. Эти две племенных фракции (кахтани и мудар) постоянно враждовали друг с другом. В 685 г., когда у руля власти в Халифате встал ‘Абд ал-Малик Марван в арабских общинах в Басре доминировали оманцы.

Оманские ‘азды (бану ма’авил и бану ‘атик) главенствовали и в Хорасане (Восточная провинция Халифата, нынешний Восточный Иран).

Подавив оппозицию в центральных частях Халифата и укрепив власть ‘Умаййидов в Ираке, ‘Абд ал-Малик ибн Марван сосредоточил внимание на Аравийском побережье зоны Персидского залива вообще и на Омане в часности. Дело в том, что морская торговля с Басрой, с учетом обретения этим портовым городом статуса центра морской торговли восточных провинций Халифата, велась через Персидский залив, вход в который контролировал Оман, как и морскую торговлю с Индией. И для Халифата крайне важно было удерживать Оман в повиновении.

Хаджадж ибн Йусуф, достаточно отчетливо продемонстрировавший уже к тому времени свою неугасимую ненависть к врагам и противникам ‘Умаййидов, столь же рельефно обозначил и его намерения насчет постановки Омана под власть Халифата. Притом как можно скоро, во что бы то ни стало и чего бы это ему ни стоило.

Отправил посланцев вместе с уполномоченными им сборщиками заката в Оман и в другие земли Южной и Юго-Восточной Аравии. Обязал довести до сведения правителей Омана, братев Са’ида и Сулаймана из рода Аль Джуланда, его повеление насчет незамедлительного возобновления мусульманами Омана уплаты заката. Под воздействием хариджитов, глубоко пустившими уже корни в землях Халифата, оманцы сделать это отказались. Братья-соправители требование Хаджаджа во всеуслашание отклонили, сразу и решительно.

Тогда Хаджадж решил принудить оманцев к повиновению силой. Организовал несколько военно-морских походов. Аналогичные экспедиции направил также в Мекран, на побережье Синда (Южного Пакистана). Цель кампания, предпринятой в отношении Омана, состояла в том, чтобы в полном объеме восстановить там власть Халифата, и добиться того, чтобы оманцы возобновили приостановленные ими с приходом к власти ‘Умаййидов выплаты заката в казну (Бейт ал-Маль) мусульманского государства. Еще одна, не менее важная задача силовых действий против Омана заключалась в том, чтобы «приструнить» тамошних ибадитов, одну из сект хариджитов, достаточно громко заявивших о себе и в Ираке, и в некоторых других частях Халифата[180].

Первую военно-морскую экспедицию в Оман Хаджадж отправил в 696 г., во главе с Касимом ал-Музани. Корабли бросили якорь у небольшой в то время деревеньки в бухте Джисса, что между горами Хаджар и Оманским заливом. Получив сведения о высадке войска Халифата, Са’ид и Сулайман срочно стали созывать племена. Встали под их знамя, отбросив в сторону разногласия, и йемениты-кахтаниты, и ‘аднаниты. Состоялась битва великая и бойня страшная, говорится в сказаниях. Воины Халифата дралось отважно. Но, будучи атакованными со всех строн, беспрерывно накатывавшимися на них, одна за другой, племенными волнами оманцев, выдержать такой мощный и плотный натиск оказались не в силах. Отступили и рассеялись. Касим пал на поле боя. Уцелеть и спастись, уйдя на судах в море, удалось немногим[181].

Узнав о сокрушительном поражении его войска в Омане, ‘Абд ал-Малик «воспылал жаждой мести» и отдал распоряжение Хаджаджу «непременно наказать племена Омана». Снаряжая армию в новый поход, Хаджадж предостерег ‘аздов Басры от оказания какой-либо помощи соплеменникам, «дабы не сожалеть потом о содеянном». Армия, отправленная им в Оман (698 г.), во главе с Муджа’а’, братом Касима, талантливым, как гласят своды «аравийской старины», полководцем, насчитывала не менее 40 000 человек, разбитых на два корпуса. Первый из них проследовал в Оман на судах, другой, численностью более 20 000 человек, на лошадях и верблюдах, – по суше.

Племенное ополчение оманцев под предводительством Сулаймана Аль Джуланда состояло из 3000 воинов на лошадях и 3500 бойцов на верблюдах. Лазутчики, уведомив род Аль Джуланда о выступлении армии Халифата, сообщили только о той части войска Халифата, которая двигалась в Оман по суше. Сведениями о корпусе, шедшем на судах по морю, они не располагали. Продвинувшись со стороны Сухара в оазис Бурайми, ополчение оманцев обрушилось оттуда на воинов Халифата. Схватка произошла у источника воды, в трех днях пути от пустыни, где-то у Балкаина, недалеко от Абу-Даби. И хотя армия Халифата превосходила по численности силы оманцев, воины халифа потерпели поражение, и откатились в пустыню Дахна.

В это время Муджа’а’ со своим корпусом пересек на судах Персидский залив, высадился на побережье Эль-Батина и двинулся оттуда на Барку, где и «сошелся на мечах» с Са’идом ибн ‘Аббадом ибн ‘Абд ибн ал-Джуландой. В битве той, длившейся, как повествуют сказания, с рассвета до заката, «пока ночь не развела противников», победу одержал Муджа’а’. Племенное ополчение Са’ида сражалось мужественно, но силы были неравными, и оманцы потерпели поражение. Будучи опрокинутым и преследуемым воинами Муджа’а’, оманцы во главе со своим военачальником ушли в горы Джабаль Ахдар, и укрылось в племени бану риам. Муджа’а плотно осадил их.

Прослышав о случившемся, Сулайман выступил на помощь брату. По пути узнал, что суда Муджа’а’ пришли в Маскат и бросили там на якрь. Флот его, по полученным им сведениям, состоял из 300 кораблей. Дабы отрезать противнику путь к отступлению, Сулайман проследовал в Маскат и организовал налет на флот Муджа’а’. Более 50 судов сжег. Еще несколько захватил. Остальным удалось уйти в море.

После завершения этой операции Сулайман двинулся на войско Муджа’а’, осаждавшего его брата. Полагал, что совместными силами ему с Са’идом удастся одолеть противника. Сшибка, произошедшая там, закончилась вничью. Однако Муджа’а’ счел свои позиции небезопасными и отодвинулся. Но был перехвачен, у Сумаила, и потерпел поражение. С остатками армии ушел в Джульфар[182].

Укрывшись в тамошней крепости, в деталях известил Хаджаджа о ходе операции. Тот уже знал о поражении, понесенном его первым корпусом, и активно занимался сбором подкрепления. Бросил на помощь Муджа’а’ 5000 бойцов, набранных из бедуинов в землях Аш-Шаама (Сирии), во главе с ‘Абд ал-Рахманом ибн Сулайманом. По другим источникам, возглавил эту армию ‘Абд ал-Рахман ибн Салима ал-Калби, один из известных военачальников халифа ‘Абд ал-Малика ибн Марвана. Был среди них, как повествуют предания, человек из племени бану ‘азд. Принадлежность свою племенную держал втайне. Под покровом ночи пробрался в лагерь Сулаймана и Са’ида, и рассказал им о подходе свежих сил.

Оманцы были измотаны, и силы их истощены. Братья-соправители понимали, что совладать с укрупненной силой Халифата им едва ли под силу. Осознавали они и то, что халиф в отношении Омана настроен серьезно, и использует все имеющиеся у него ресурсы, чтобы утвердить свою власть в Омане. Не испытывали они сомнений и в том, что пощады им не будет. И потому, погрузив семьи и имущество на суда, ушли с несколькими десятками своих сторонников в «земли зинджей» (черных людей) в Восточной Африке, где в основанных ими нескольких колониях и прожили до конца жизни.

Захватив Оман (705 г.), Муджа’а’ и ‘Абд ал-Рахман, говорится в сказаниях, «наложили на ‘аздов железную руку Халифата» и предприняли широкие репрессивные действия. Для жителей Омана вторжение армии Халифата в их земли обернулось разного рода притеснениями. Многие из ‘аздов покинули Оман[183].

Приглядывать за Оманом, управлять им от имени халифа и собирать дань, впервые установленную для оманцев, помимо заката, Хаджадж поставил ал-Хаййара ал-Муджаша’и.

Восстановив власть Халифата в Омане, Хаджадж с дозволения халифа сосредоточил внимание на Синде (Южном Пакистане), где оманцы пользовались большим влиянием. В качестве наместника (вали) Хаджадж отправил в Мекран Са’ида ибн Аслана ибн Зура’а ал-Килами. Прибыв туда, он устроил показательную казнь Сафхани ал-Хамами, который принадлежал к влиятельному в Омане семейно-родовому клану Алафи из племени бану асамат. Его родственники, Мухаммад и Му’авийа, сыновья ал-Хариса ал-Алафи, подняли мятеж. Са’ида ибн Аслана убили, прибывший с ним отряд поставили на мечи, и взяли власть в том крае в свои руки.

Узнав о случившемся, Хаджадж сразу же обезглавил одного из членов басрийского колена семейства ал-Алафи по имени Сулайман. Усмирять мятеж в Синде отправил с войском Муджа’а’ и ал-Тамими. Вскоре туда же прибыл на судах и отряд из Омана во главе с известным уже читателю ‘Абд ал-Рахманом. В ходе одной из операций по подавлению бунта, поднятого алафитами, отряд этот угодил в засаду и был перебит. Не стало и самого ‘Абд ал-Рахмана. Поняв, что они не в силах противостоять армии Муджа’а’, Мухаммад и Му’авийа бежали (704 г.) к королю Дубала, Захиру, и поступили к нему на службу.

Муджа’а’ на его посту на Мекранском побережье сменил Мухаммад ибн Харун ибн Зура’а ал-Мамари. Как только он приступил к исполнению своих полномочий, случилось одно очень громкое дело, прогремевшее на весь Халифат – пираты Дубала ограбили 8 торговых судов, шедших с Цейлона с подарками халифу.

Имея в виду решить дело миром, Хаджаждж послал к владыке Дубала посольство. Потребовал сатисфакции. Получив отказ, тут же воспользовался сложившейся ситуацией, и бросил на на «усмирение кафира [неверного]», принявшего к тому же у себя мятежников-алафитов, крупную военно-морскую экспедицию под началом ‘Убайда ибн Набхана.

В схватке с королем Дубала, на стороне которого выступили его союзники-оманцы, ‘Убайд потерпел поражение. Был захвачен в плен и казнен. Несмотря на провал предпринятой им операции, от планов «обуздать Дубал» Хаджадж не отказался. На место ‘Убайда назначил Буда’ила ибн Тахфу ал-Буджали, который в это время занимался подавлением мятежа, поднятого семейством Алафи в Омане. Отправился он в Мекран с войском на судах из Омана.

Мусульманским покорителем Синда арабские историки называют Мухаммада Касима. Завоевав Синд, рассказывают они, Мухаммад Касим простил алафитов (членов семейства Алафи, одного из именитых семейно-родовых кланов, отодвинувшихся из Омана в Синд, Хинд и на Занзибар после появления в Омане наместников ‘Умаййидов)[184].

После смерти халифа ‘Абд ал-Малика власть в Халифате перешла в руки его старшего сына, ал-Валида ибн ‘Абд ал-Малика ибн Марвана (ал-Валида I, правил 705–715), прозванного в народе Фараоном ‘Умаййидов. Хронисты отзываются о нем как об одном из лучших правителей династии ‘Умаййидов (Омейядов). При нем мусульманская империя достигла пика силы и величия. В годы его властвования арабы еще шире развинули границы Халифата. Покорили Андалусию и Индостан, Фергану и Кашгар (город в Восточном Курдистане). Прославился Валид I и построенными в его правление архитектурными сооружениями – красивейшими меча-тями в Дамаске, Медине и Иерусалиме. Большую мечеть в Дамаске, к примеру, повелел возвести у дворца Му’авиййи, потратив на ее строительство весь харадж (поземельный налог) Халифата, по одним источникам, за три года, по другим – за семь лет. Мечеть эта, восторженные упоминания о которой оставили многие известные арабские географы и путешественники, к сожалению, не сохранилась – сгорела во время захвата Дамаска Тимуром (1400 г.). Та же участь постигла, к слову, и Хадра’ Му’авиййа, легендарный Зеленый дворец первого халифа из династии ‘Умаййидов. После прихода к власти в Халифате ‘Аббасидов, о которых мы еще поговорим в следующих главах этой книги, дворец снесли, а на его месте устроили рынок медников[185]. Дело в том, что халиф ал-Валид I изгнал в свое время из Дамаска курайшита ‘Али ибн ‘Абд Аллаха ибн ал-‘Аббаса (691–735/736), прародителя ‘Аббасидских халифов. Поступил так потому, что ‘Али, по прозвищу ас-Саджжад (Тот, кто часто кладет тело на землю во время молитвы), стал плести интриги против ‘Умаййидов и «будоражить правоверных».

Хотя ал-Валид I и подтвердил полномочия Хаджаджа как своего наместника в Ираке, но поменял, вместе с тем, нескольких подотчетных ему губернаторов, в том числе в Омане (назначил таковым Салиха ибн ‘Абд ал-Рахмана ал-Лейси).

После смерти ал-Валида I власть в Халифате наследовал его брат, Сулайман ибн ‘Абд ал-Малик ибн Марван (правил 715–717). Халиф этот, свидетельствуют хроники тех лет, «питал пристрастие к женщинам, развлечениям и еде». Слыл человеком «крайне завистливым и подозрительным». Произвел широкие перестановки губернаторов, но полномочия Салиха ибн ‘Абд ал-Рахмана в Омане сохранил. Продержался он, однако, в Омане после этого недолго. Когда Хаджжаджа на посту наместника Ирака и Хорасана сменил известный оманец, Йизид ибн ал-Мухаллаб, то присматривать за Оманом он поставил своего младшего брата Зийада. Население Омана он не притеснял, и оно его уважало, и не роптало[186].

Халиф Сулайман, к слову, печально прославился своим отношением к двум прославленным мусульманским военачальникам, покорителям Испании, Тарику ибн Зийаду и Мусе ибн Мусайре. Опасаясь этих авторитетных в войсках мусульман полководцев, он предал их опале. И окончили они дни свои, проживая трущобах Дамаска, в нищете и безвестности. Гибралтар, к сведению читателя, получил свое название от словосочетания Джабаль Тарик, что в переводе с арабского языка значит Гора Тарика. Стоя на ней, как гласит легенда, Тарик приказал своему войску пересечь пролив, известный сегодня как Гибралтарский, и «шагнуть в Испанию»[187].

Во время властвования в Халифате ‘Умара ибн ‘Абд ал-Азиза ибн Марвана (‘Умара II, 717–720) Йизид ибн ал-Мухаллаб впал в немилость, был арестован, доставлен в Дамаск и какое-то время провел в темнице. Выйдя из нее, перебрался на жительство в Басру. Новым наместником Ирака и Хорасана ‘Умар II сделал ‘Ади ибн Арта ал-Фазари. Он, в свою очередь, отправил приглядывать за Оманом, вместо Зийада ал-Мухаллаба, одного из своих офицеров (имя его не сохранилось). Вел себя офицер этот как тиран. Нотебли Омана послали в Дамаск петицию с жалобой на него, и офицера убрали. Новым амиром (губернатором) Омана стал ‘Умар ибн ‘Абд Аллах ибн Сабиха ал-Аусари. Его народ полюбил, и он управлял Оманам до смерти халифа ‘Умара II (скончался 17.01.720; был отравлен приближенными из числа родственников, которым он не позволял запускать руку в казну Халифата). Хронисты характеризуют халифа ‘Умара II как человека чести и достоинства, а арабо-мусульманская историография – как праведника.

Власть в Халифате после смерти ‘Умара II перешла к Йазиду II (правил 720–724). Он отличался дикой злобой и лютой ненавистью по отношению к любым проявлениям непокорности и инакомыслия. Приказал арестовать Йизида ибн ал-Мухаллаба, что и подвигло его на мятеж. Поддержанный многими племенами Ирака, он захватил Басру и объявил себя халифом. Отозвал ‘Умара ал-Аусари из Омана и наделил полномочиями амира Омана своего брата Зийада. В следующем году Йизида ибн Мухаллаба не стало, был убит. Но вот брат его, похоже, сохранял за собой должность амира Омана до прихода к власти ‘Аббасидов (749 г.)[188].

Из хроник Омана следует, что во время восстания ибадитов Омана, выступивших против ‘Умаййидов в 746 г. во главе с Талибом ибн ал-Хакком, собственно к Зийаду у них никаких претензий не имелось.

Сэмюэл Майлс сообщает, что Зийад являлся внуком Абу Суфра ал-‘Азди, уведенного в плен после разгрома мятежников у Диббы. Полное имя имя этого человека – Залим ибн Саррак ал-‘Атики ал-‘Азди. Будучи помилованным, он осел в Басре. Стал отцом трех сыновей – Мухаллаба, Суфра и Муварака. При ‘Умаййидах, пишет С. Майлс, семейство это было столь же влиятельным и могущественным, как и семейство Бармакидов при Аббасидах.

Особенно прославился Мухаллаб. Арабские историки называют его одним из самых ярких военачальников своего времени. В 686 г. он занял пост губернатора Мосула. В 687 г. Мухаллаб подавил мятеж хариджитов в Ираке; в 690 г. изгнал их из Кермана, удела белуджей, что в юго-восточной части нынешнего Ирана, и из Фарсистана (страны парсов, Фарса, провинции Южной Персии). В 694 г., когда хариджиты вновь громко заявили о себе в Ираке, то тамошний наместник халифа, Хаджаждж ибн Йусуф, поручил Мухаллабу «обуздать хариджитов». Кампания длилась 18 месяцев, и Мухаллаб, как повествуют предания, покончил с ними, за что и получил прозвище Покорителя хариджитов. Затем служил губернатором Хорасана, где и умер (701 г.)[189].

После Йазида II властвовал в Халифате Хишам ибн ‘Абд ал-Малик ибн Марван. В годы его правления (724–743) арабы захватили много островов в Средиземном море, в том числе Кипр, Родос и Крит. Со смертью Хишама, сходятся во мнении арабские историки, ‘Умаййиды поблекли и Халифат их стал стремительно угасать. Известно, что при последних ‘Умаййидах, халифах Хишаме, ал-Валиде II (734–744), Йазиде III (744), его брате Ибрахиме и Марване II, в Омане сменилось несколько губернаторов. Ими поочередно являлись: ал-Хейраи ибн Сираха ал-Муджашаи, Салих ибн ‘Абд ал-Рахман ал-Лейси, Йизид ибн Сайф ибн Хани ал-Хамадани, ‘Ади ибн ‘Артах ал-Физари, ‘Умар ибн ‘Абд Аллах ибн Сабиха ал-Ауси, Зийад ибн Мухаллаб (оставался вали Омана до прихода к власти в Халифате ‘Аббасидов). Всего за период властвования в Халифате династии ‘Умаййидов (Омейядов, 661–750) в Омане побывало 18 губернаторов: 8 – при ‘Абд ал-Малике ибн Марване; 4 – при ал-Валиде ибн ‘Абд ал-Малике; 2 – при Сулаймане ибн ‘Абд ал-Малике, 2 – при ‘Умаре ибн ‘Абд ал-‘Азизе и 2 – при ал-Валиде ибн Йазиде.

Ибадиты и их имамат в Омане

Во время борьбы халифа ‘Али с Му’авиййей, как уже упоминалось в этой книге, 12 000 сторонников ‘Али, осудивших согласие халифа на третейский суд, отпали от него и сложились в религиозно-политическое течение хариджитов. Были они поборниками равенства среди мусульман. Считали, что имамом может стать любой правоверный, хорошо сведущий в догмах ислама и знающий военное искусство. В списке именитых лидеров хариджитов, составленном хронистами, фигурируют имена имама Абу Билала Мирдаса ибн ‘Удаййа ал-Тамими и поэта ‘Имрана ибн Хиттана. С течением времени внутри хариджитов образовалось несколько группировок – азракитов, ибадитов и суфритов. Названия эти они получили по именам своих вождей: Нафиа’ ибн ал-Азрака, ‘Абд Аллаха ибн ‘Ибада ал-Мурри ал-Тамими и Зийада ибн ал-Асфара.

В 658 г. в ходе военной кампании против хариджитов халиф ‘Али практически всех их в сражении при Нахраване (658 г.) поставил на мечи. Из 4 000 хариджитов, участвовавших в той схватке с войском ‘Али, выжили, как гласят своды «аравийской старины», и укрылись в землях Халифата только 9 человек. Двое из них ушли в Оман, где занялись миссионерской деятельностью[190].

Сведений об ‘Абд Аллахе ибн Ибаде ал-Мурри ал-Тамими из племени бану тамим, основателе течения ибадийа (ибадизм) сохранилось мало. Известно, что он поддержал ‘Абд Аллаха ибн Зубайра (род. 622), сына одного из ближайших сподвижников Пророка Мухаммада, претеновавшего на власть в Халифате. Рассказывают, что когда Басру и Куфу контролировал (684–691) Мус’аб иб Зубайр, брат ‘Абд Аллаха ибн Зубайра, то Ибн Ибад в письмах своих к халифу ‘Абд ал-Малику (правил 685–705) пытался даже склонить его к ибадизму. Участвовал вместе с Нафиа’ ибн ал-Азраком и Надждой ибн ‘Амиром ал-Ханафи, в защите Мекки от войска ‘Абд ал-Малика. Когда ‘Абд Аллаха ибн Зубайра не стало (погиб в бою с войском халифа в пригороде Мекки, в 692 г., пал от руки Хаджаджа Ибн Йусуфа, которого халиф назначил вскоре наместником Хиджаза, а потом поставил наместником Ирака и Хорасана), то Ибн Ибад возвратился в Басру.

Сказания повествуют, что после участия в защите Мекки от ‘Умаййидов, одна группа мусульман-хариджитов, в которой находился и ‘Абд Аллах ибн Ибад, вернулась в Басру. Другая, во главе с Надждой ибн ‘Амиром ал-Ханафи, проследовала в Йамаму, где и осела. Со временем тамошнее крупное племя избрало Наджда ибн ‘Амира своим имамом. Эта группа хариджитов известна в исламе под именем наджда (в качестве достижения поставленной перед собой цели они уповали исключительно на военную силу). Став вождем одного из ключевых племен Йамамы и объединившись с другими жительствовавшими там племенами, Наджда начал совершать набеги на сопредельные с Йамамой земли. В 687 г. с армией в 3000 бойцов высадился на Бахрейне. Цель кампании – поставить под свой контроль племя ‘абд ал-кайс, самое могущественное тогда на Бахрейне.

После успешного набега на племя ‘абд ал-кайс, Наджда задался мыслью завладеть Оманом. Отправил туда с экспедицией одного из своих командиров, ‘Атийа ибн ал-Асвада ал-Ханафи. Властвовали в Омане в то время, как уже говорилось в предыдущих главах этой книги, Са’ид и Сулайман Аль Джуланда. Произошла битва. Племенное ополчение оманцев потерпело поражение. Братья-соправители вместе с остатками армии укрылись в горах. Через несколько месяцев ‘Атийа с большей частью войска Оман покинул. Оставил там своим представителем Абу-л-Касима ал-Ханафи.

Оманцы воспользовались сложившейся ситуацией, объединились и под руководством братьев Са’ида и Сулаймана Аль Джуланда разгромили расквартированный в Омане отряд надждов, а самого Абу-л-Касима поставили на мечи.

Прошло какое-то время и между имамом Надждой ибн ‘Амром и его военачальником ‘Атийа ал-Ханафи возникли острые разногласия. И ‘Атийа замыслил отпасть от Наджды и заложить в Омане независимый удел. Поскольку оманцы отказались принять его у себя, то он со своими последователями из племен бану ханифа, бану тамим и бану ‘абд ал-кайс проследовал на судах из Омана в Керман, чтобы объединиться с тамошними племенами. Учение Наджда ал-Ханафи в Омане не прижилось.

После подавления восстания хариджитов в Басре многие из суфритов, сторонников Зийада ибн ал-Асфара, основателя общины суфритов, одной из трех основных общин хариджитов, нашли убежище в Омане. Проповедником этого религиозно-политического течения являлся поэт-мистик ‘Имран ибн Хиттан (ум. в 703), бежавший от преследования Хаджаджа, иракского наместника халифа, в Оман. Встретили его оманцы приветливо. Тронутый их добросердечностью, Ибн Хиттан даже сложил касиду (поэму в стихах) о гостеприимстве оманцев. Ибн Хиттан активно распространял мазхаб суфриййа (учение суфритов) среди оманцев, и оно дало побеги[191].

Учителя-проповедники ибадизма приступили к своей деятельности в Омане после суфритов. Но их учение обрело большее количество последователей. События разворачивались так. Вскоре после возвращения в Басру ‘Абд Аллах ибн Ибад был арестован, и вместе с Нафиа’ ибн ал-Азраком и 140 другими задержанными ополченцами из числа басрийцев-хариджитов угодил в тюрьму. Во время очередных беспорядков в Басре всем им удалось бежать. И они распались на два крыла: сторонников силовой схватки с ‘Умаййидами (самая непримиримая из хариджитских общин; ее возглавил ал-Азраки) и приверженцев несиловых методов борьбы. К последним примкнул и ‘Абд Аллах ибн Ибада.

Хариджиты, избравшие силовой путь достижения цели (отстранения от власти ‘Умаййидов), объявили устами Ибн ал-Азрака всех инакомыслящих мусульман, равно как и тех, кто «отсиживается по домам во время восстаний», неверными. Говорили о них как о «стоящих в оппозиции» (вакафа би-л-исти’рад) к мусульманам истинным, азракитам, и потому подпадающих под категорию тех, в отношении которых дозволены и набеги, и грабежи, и убийства.

Первоучителем и идеологом ибадитской общины, разработчиком ее религиозно-правовой школы (мазхаба) историки Омана называют Джабира ибн Зайда ал-‘Азди, выходца из Омана, уроженца деревни Фарг, что возле Низвы, представителя клана Йахмад из племени бану ‘азд. В раннем возрасте он покинул Оман и перебрался в Басру для изучения ислама и исламского права. Проживал в квартале ‘аздов. Обучался у нескольких сподвижников Пророка Мухаммада и у известного толкователя Корана ‘Абд Аллаха ибн ‘Аббаса (ум. 687), передавшего ему несколько хадисов о Пророке. Вошел в историю ислама как знаток Корана и хадисов. Собрал свод высказываний Пророка Мухаммада, важных для мусульманского правоведения (фикх), фикх-юриспруденции. Свод этот, известный как «Диван Джабир ибн Зайд», утерян. За свои знания получил прозвище Ал-Факих ал-‘Алим (Ученый-правовед). Большую часть жизни прожил в Басре. Будучи муфтием (высшим духовным лицом) Басры, призывал мусульман вернуться к устоям мусульманского государства, существовавшего при первых «праведных» халифах. Образ жизни вел аскетический. С хариджитами сошелся после сражения при Нахраване (660 г.). Состоял в дружеских отношениях с шейхом Абу Билалом Мирдасом ибн ‘Удаййа, вождем умеренного крыла хариджитов Басры. Когда губернатор Басры стал предпринимать жесткие меры против хариджитов, то Абу Билал открыто осудил его действия и выступил против него. Последователей своих призывал «руку на мусульман не поднимать»; грабить, убивать и брать пленных из числа мусульман запрещал. Вместе с тем, считал, что на правителей-тиранов, на «запачканных тиранией» наместников халифа в областях Халифата и губернаторов городов, совершать газу не только можно, но и должно. Абу Билал погиб в сражении с войском амира Ирака у деревни Аска, что в провинции Ахваз (680 г.).

После смерти Абу Билала и ухода его оставшихся в живых сторонников из Басры в разные провинции Халифата, в том числе и в Оман, Джабир ибн Зайд создал тайную организацию, в которой состоял и ‘Абд Аллах ибн Ибада. Наместник халифа в Ираке, Хаджадж, который хотел обуздать хариджитов путем ареста видных улемов, схватил Джабира ибн Зайда и его сторонников, и заключил их в тюрьму. Среди его последователей, оказавшихся вместе с ним в темнице, хронисты упоминают Ибн ал-Са’иба, Абу ‘Убайда Муслима Абу Карима и Сухара ал-‘Абди.

По прошествии какого-то времени Джабира ибн Зайда, человека в Басре влиятельного, знатока Корана и мусульманского права, все же освободили, но тотчас же выслали на родину, в Оман. Историки Омана считают, что решение о помиловании Джабира ибн Зайда наместник халифа в Ираке, Хаджадж, принял не без участия своего секретаря, Йазида ибн Абу Муслима, близкого друга Джабира.

Минуло несколько лет и Джабир возвратился в Басру, где вскоре и умер. Даты смерти называют разные (711, 714, 721 гг.), но, скорее всего, скончался он в 711 г.

Организацию, основанную им, возглавил один из его учеников-последователей – Абу ‘Убайда Муслим ибн Абу Карима ал-Тамими, а Ибн Ибада стал ее идеологом-наставником.

По предложению Абу ‘Убайда центром своей деятельности ибадиты избрали Оман. Руководствовались при этом несколькими соображениями. Во-первых, «удаленностью Омана от центральных властей Халифата». Во-вторых, тем, что Оман сделался местом убежища многих хариджитов, а потом и ибадитов, бежавших из Басры от преследований и гонений этих властей. И, в-третьих, наличием тесных связей между ‘аздами Омана и Басры[192].

Зародившись и сложившись в религиозно-политическое течение в Басре, ибадиты сразу же начали засылать своих миссионеров в Хорасан, Персию, Хадрамаут ( Йемен), Оман и в Северную Африку. Главные положения ибадизма – это равенство всех мусульман и неприятие тирании. По мнению ибадитов, имамом (главой) мусульманской уммы (общины) может стать любой достойный мусульманин, представитель любого племени, а несправедливый имам должен быть низложен. Власть ‘Умаййидов они считали незаконной, и противились им, как могли. Особо буйно пророс ибадизм в Омане и Хадрамауте. Образовались коммуны ибадитов в Ливии, Тунисе и Алжире. Ибадийа (ибадизм), говорится в анналах истории Омана, как религиозно-политическое течение, зародился в Басре, но начало ему было положено в Медине. Отсуда – и широко известный среди оманцев, 75% которых составляют мусульмане-ибадиты, афоризм: «Яйцо учения снесено в Медине, высижено в Басре, откуда птица знания прилетела в Оман». Столицей ибадизма сделался город Низва, один из крупнейших «центров знаний» Древней Аравии, «колыбель» серебряных ремесел Омана, «удел чеканщиков» по золоту и серебру и мастеров-изготовителей ханджаров, национальных кинжалов[193].

Особое внимание Абу ‘Убайда уделял подбору учителей-наставников, проповедников ибадизма (хамала ал-‘ильм), которых направлял в разные земли Халифата, и где они основывали общины ибадитов. В самом Омане он набирал таковых из самых влиятельных местных племен. Проповедники ибадизма продолжали активно действовать и во времена ал-Рабиа’ ибн Хабиба ал-Фарахиди ал-‘Азди, преемника Абу ‘Убайды. Группа оманских проповедников ибадизма состояла из четырех человек. Оманские историки сходятся во мнении, что один из них, Мухаммад ибн ал-Му’алла ал-Фахши, был первым, кто призвал оманцев к созданию в Омане ибадитского имамата.

Практически все эти проповедники возглавили со временем провинции Омана, в которых проживали влиятельные в межплеменной иерархии Омана племена. Обратились в ибадизм члены многих видных оманских семейно-родовых кланов ‘аздов, в том числе и представители рода Аль Джуланда. Все это способствовало тому, что уже к середине VIII в. ибадизм среди оманцев стал доминирующим религиозно-политическим течением.

Учение Наджда, сообщают хроники Омана, жители этой страны отвергли. Мазхаб суфритов выжил, но доминировать в Омане стали ибадиты.

Среди первых носителей знаний веры ибадитов в Омане историки называют ал-Рабиа’ ибн Хабиба ибн ‘Амира ал-Фарахиди ал-‘Азди (ум. 786), Мусу ибн Аби Джабира ал-Изкави (ум. 797) и Башира ибн ал-Мунзира ал-Низвани (ум. 802)[194].

Восстание ибадитов в Хадрамауте, как пролог к образованию ибадитского имамата в Омане

В 745 г., в период заката династии ‘Умаййидов, должность судьи (кади) Хадрамаута занял тайный ибадит ‘Абд Аллах ибн Йахйа ал-Кинди, более известный как Талиб ал-Хакк (Стремящийся к правде). Из своих сторонников в Хадрамауте ему удалось сформировать довольно мощный военный кулак и взять власть в крае в свои руки. В ходе поднятого им восстания в Южной Аравии против ‘Умаййидов он захватил резиденцию наместника халифа в Даммуне, а самого его бросил в темницу. Из Хадрамаута выдвинулся на Сана’а’. В походе том, как гласят сказания южноаравийцев, принимали участие и ополченцы из числа ибадитов-‘аздов из Омана.

Джабал ибн Махрам ал-Кинди, наместник ‘Умаййидов в Йемене, поджидал ибадитов под стенами Сана’а’, в хорошо укрепленном лагере, окруженном глубоким рвом. Несмотря на численное превосходство своих сил, сдержать наступление ибадитов не смог. Под покровом ночи они предприняли дерзкое нападение на лагерь Джабала и овладели им, а вслед за этим поставили под свой контроль и Сана’а’ (конец 746 г.). Население города никакого сопротивления ибадитам не оказало. Часть денег из казны наместника, оказавшейся в руках ибадитов, ал-Кинди велел раздать горожанам.Через несколько дней провозгласил создание Ибадитского имамата в Йемене и Хадрамауте (с центром власти в Сана’а’), первого ибадитского государства в исламском мире, и был избран его главой (имамом).

В августе 747 г. имам ал-Кинди направил хадрамаутско-оманское войско ибадитов в Хиджаз. Во главе с военачальником Абу Хамзой ал-Мухтаром оно овладело Меккой и Мединой. Событие это имело место в середине сезона хаджжа. Наместник Медины и Мекки ‘Абд ал-Вахид ибн Сулайман ибн ‘Абд ал-Малик, правнук халифа Марвана ибн ал-Хакама, будучи не в состоянии противостоять ибадитам, Священный город оставил (пост наместника Мекки и Медины традиционно занимал представитель рода ‘Умаййидов). Но уже через три недели, собрав 8-тысячное ополчение, возглавил поход на Мекку. Узнав об этом, Абу Хамза двинулся ему навстречу. Противники сошлись (9 сентября 747 г.) у местечка Кудайда, в дне пути от Мекки. Силы их были практически равными. Сражались доблестно и упорно. Успех, однако, сопутствовал ибадитам. Ополчение ‘Абд ал-Вахида потерпело поражение. После этого ибадиты сразу же двинулись на Медину, и сходу овладели Городом Пророка (13 сентября). Утвердившись в обоих Священных городах, ибадиты выступили в поход на Аш-Ша’м (Сирию), нацелившись на Дамаск, столицу ‘Умаййидов.

В августе 747 г., когда ибадиты «явили себя в Мекке», рассказывают своды «аравийской старины», прибывший с ними имам ‘Абд Аллах ибн Йахйа ал-Кинди выступил перед паломниками с пламенной проповедью. Там-то с ним и познакомился Абу Хамза Халид ибн А’уф ал-‘Азди, ярый противник династии ‘Умаййидов. Присягнув на верность ‘Абд Аллаху ал-Кинди, он отправился в Басру и, набрав там ополчение из племен наср бану ‘азд и наср бану захран, существенно пополнил военные силы ибадитов.

Халиф Марван II бросил на войско Талиба ал-Хакка отборный сирийский четырехтысячный кавалерийский корпус под командованием ‘Абд ал-Малика ас-Са’ди. Состоял этот корпус из закаленных в боях с Византией воинов-всадников из числа кайситов. В сражении у вади Эл-Кура ибадиты потерпели сокрушительное поражение. Военачальник их погиб. Голову его ‘Абд ал-Малик насадил на острие копья своего знаменосца, и начал преследовать осту-павших ибадитов. Отобрал у них Медину (конец 747 г.), а потом и Мекку. Всех попавших там в плен ибадитов (400 человек) обезглавили, а тела их распяли, при входе в Мекку[195].

Изгнав ибадитов из Хиджаза, ас-Са’ди продолжил поход на Йемен. В сражении у города Джураша, на пути в Сана’а’, погиб Талиб ал-Хакк (749 г.). Новым вождем ибадитов Йемена стал Йахйа ‘Абд Аллах ибн Са’ид ал-Хадрами. С остатками войска он отступил в Аден. Вскоре ибадитов потеснили и оттуда. Йхйю, убитого во время боев за Аден, распяли.

Выжившие ибадиты ушли в Хадрамаут. Ополченцы-оманцы из числа ибадитов-‘аздов возвратились на родину. Они, собственно, и подвигли оманцев к созданию первого ибадитского имамата (государства ибадитов) в Омане. Своим главой (имамом) ибадиты Омана избрали, в 750 г., ал-Джуланда ибн Мас’уда, ‘азда из династии Аль Джуланда, внука Джайфара ибн ал-Джуланда, одного из братьев-соправителей Омана, принявших ислам и способствовавших его приходу в земли Омана. Известно, что он был среди тех ибадитов-оманцев, кто присягнул на верность Талибу ал-Хакку и принимал участие в организованных им операциях в Йемене и Хиджазе.

Процессу становления ибадитского имамата в Омане способствовало то, что первыми тамошними наместниками династии ‘Аббасидов, сменившей у власти в это время династию ‘Умаййидов, являлись представители племени бану хина. Семейно-родовые кланы этого племени возглавляли крупные племенные объединения ‘аздов в Омане, а также влиятельные общины ‘аздов в Басре и Хорасане.

‘Аббасиды считали, что поскольку оманцы выступили против ‘Умаййидов, то они представляли собой их естественных союзников. Поэтому Сулайман ибн ‘Али, дядя халифа Абу ал-‘Аббаса, получив в управление Басру, и контролировавший также Бахрейн и Оман, назначил присматривать за Оманом от имени ‘Аббасидов ‘азда. Им стал Джуна ибн ‘Убада ибн Кайс ибн ‘Умар ал-Хинаи. Оманцы, испытавшие уже на себе тяжелую руку правления наместников династии ‘Умаййдиов, неохотно приняли представителя новой династии. Вместе с тем, сбору им податей, зная крутой характер Абу ал-‘Аббаса, не противились. Внимательно наблюдали за тем, что происходит в Халифате, и присматривались к новому наместнику. Человеком он, по отзывам хронистов, был осмотрительным и сдержанным, прозорливым и смышленым. Действовал мягко и обходительно, дабы не вызвать неудовольствия у населения, к которому относился с симпатией. Более того, впитал идеи ибадизма и стал тайным сторонником учения ибадитов.

Надо сказать, что, возглавив имамат, ал-Джуланда ибн Мас’уд столкнулся с оппозицией внутри своего семейно-родового клана. Джа’фар ибн Са’ид ал-Джуланда и его сыновья, Назр и Заид, представители другой ветви этого клана, отказались присягнуть на верность имаму ал-Джуланде ибн Мас’уду, своему родственнику. Учинили мятеж, за что и поплатились жизнью – были казнены.

Имам ал-Джуланда ибн Мас’уд показал себя правителем дееспособным и энергичным, справедливым и щедрым. Пользовался среди оманцев уважением и авторитетом. Преуспел в наведении «мира и тишины» в землях Омана[196].

Одно из «детищ» имама ал-Джуланды – созданная им хорошо вооруженная армия. Солдат в нее набирали только из племен ‘аздов, и только ибадитов. Ежемесячное жалование воина составляло семь дирхамов. Жениться им не разрешали.

Часть V

Оман во времена Халифата ‘Аббасидов (750–1258)

Лица и факты

Военная экспедиция ‘Аббасидов в Оман и падение первого оманского ибадитского имамата

Слухи о сближении наместника ‘Аббасидов в Омане с ибадитами дошли до Эль-Хашимиййи, где располагалась резиденция Абу ал-‘Аббаса. И Джуну заменили. Новым амиром Омана назначили его сына, Мухаммада. Это вызвало брожение среди оманских племен. Когда же Джуна во всеуслашание объявил себя ибадитом, то волнения усилились. ‘Аднаниты-низариты встали на сторону нового амира, племена ибадитов ему решительно воспротивились и перестали платить налоги. Мухаммад вынужден был покинуть Оман, и отправился ко двору халифа с докладом о состоянии дел в Омане.

Отказ ибадитов Омана от уплаты налогов в казну Халифата первый халиф из династии ‘Аббасидов, Абу ал-‘Аббас (правил 749– 754), воспринял как намерение оманцев отпасть от Халифата, и решил отправить в Оман военную экспедицию (750). Тем самым он намеревался показать воспротивившимся ему ибадитам-оманцам, кто в доме хозяин, продемонстрировать, что они – не внедосягаемости «руки отмщения» ас-Саффаха.

Экспедицию возглавил шейх Шибам. Однако ас-Саффах недооценил своего противника. Контингент, проследовавший в Оман на судах из Басры, был небольшим. Прибыв в Оман и высадившись на побережье, войско халифа вскоре сошлось на поле боя с племенным ополчением оманцев во главе с Хилалом ибн ‘Атиййа ал-Хорасани и Йахйа ибн Наджихом. Уже в самом начале сражения Шибам, военачальник ‘Аббасидов, пал от выпущенной в него стрелы, и войско Халифата обратилось в бегство.

Неудачу оманской кампании имам воспринял крайне болезненно, и тут же повелел снарядить в Оман еще одну экспедицию. Руководить ею поставил Хазима ибн Хузайму ибн Ханзала из племени бану тамим. Повелел ему «усмирить Оман», а по пути туда очистить Арабское побережье Залива от укрывшихся там сторонников ‘Умаййидов, а заодно – и от «гнезд хариджитов», в том числе на острове Ибн Каван, во главе с их вождем Шайбаном ибн ‘Абд ал-‘Азизом ал-Йашкури.

Армии ‘Аббасидов, отправившейся в поход на Оман, было придано племенное ополчение, численностью в 6700 бойцов, представленное племенами бану тамим и бану хазима. Губернатор Басры, Сулайман ибн ‘Али, подготовил для экспедиции суда.

Достигнув острова Ибн Каван, Хазим со своим войском наголову разбил хариджитов-суфритов в произошедшей там схватке. Те из суфритов, кто выжил, ушли морем в Джульфар (нынешний эмират Ра’с-эль-Хайма). Жители Джульфара принять их у себя отказались, и изестили о беженцах-суфритах имама Джуланду ибн Мас’уда. Он тотчас же направил туда отряд под руководством Хи-лала ал-Хорасани и Йахйи ибн Наджиха. Военачальники призвали суфритов перейти в ибадизм или же оставить Джульфар и с миром уйти в другие земли. Предложение, сделанное им, суфриты отклонили. Они понимали, что время упущено, и что укрыться в море от преследующей их флотилии ‘Аббасидов им уже едва ли удастся.

Перед началом сшибки суфритам еще раз предложили принять ибадизм. Ответ их был тем же. И стороны сошлись на поле боя. В сражении том (751 г.) пали Йахйа ибн Наджих и вождь суфритов Шайбан ал-Йашкури. Небольшой по численности отряд суфритов уничтожили практически полностью. В живых осталось несколько человек.

Буквально на следующие сутки к Джульфару подошла военная экспедиция ‘Аббасидов. При высадке войска ‘Аббасидов на берег оманцы никакого сопротивления не оказали. Достаточными силами для этого не располагали. Ожидали подхода подкрепления во главе с самим имамом.

В ходе состоявшихся переговоров Хазима, военачальник армии ‘Аббасидов, предъявил Джуланде ибн Мас’уду несколько требований. Во-первых, чтобы ему отдали кольцо-печатку и мечь Шайбана ал-Йашкури, которые в качесте свидетельства гибели вождя суфритов он предъявил бы в Багдаде. Во-вторых, чтобы Джуланда признал власть Багдада и от имени народа Омана присягнул на верность ‘Аббасадам, и сделал это во время пятничной проповеди (хутбы) в мечети. В случае принятия этих требований Хазима обещал Оман «не трогать».

Джуланда попросил дать ему время для обсуждения требований, выдвинутых Хазимой, с вождями оманских племен. Созвал маджлис (совет) ведущих ибадитских улемов и шейхов. Принять требования Хазимы и «склонить голову перед ‘Аббасидами» они отказались.

И тогда, сообщают хронисты Омана, произошла под Джульфаром битва великая, в ходе которой полегло много воинов армии Хазима, велючая его брата, Исма’ила. Вначале удача сопутствовала Джуланде. С помощью двух вовремя подоспевших ему на помощь отрядов во главе с Хилалом ал-Хурасани и Шабибом ал-‘Умани, он, чуть было, не сбросил армию Хазима в море. Но изворотливый Хазима путем придуманной им хитроумной уловки покачнул весы удачи в свою сторону. Он распорядился поджечь Джульфар. И многие жители этого города, состоявшие в ополчении имама Джуланды, увидев заполыхавший Джульфар, оставили поле боя и бросились спасать от пожара свои дома, семьи и имущество. Армия имама потерпела поражение. Сам имам, по одним источникам, погиб во время сражения, а, по другим, – попал в плен и был придан смерти чуть ли ни самим Хазимой[197].

Отсеченные головы имама и захваченных в плен лидеров ибадитов Хазима отправил в Басру, где их выставили на всеобщее обозрение на центральной площади города. Затем головы те доставили в Багдад и предъявили халифу Абу ал-‘Аббасу, по прозвищу ас-Саффах (Проливающий кровь). Прозвище это он получил за то, что, придя к власти, тотчас же отдал приказ истребить, причем поголовно, всех членов клана ‘Умаййидов (Омейядов). Непосредственный исполнитель этого повеления, дядя халифа, ‘Абд Аллах, поступил так. Устроил в честь ‘Умаййидов «пир» в крепости Абу-Футрус (Сирия). И всех приглашенных на него гостей, общим числом человек 80, включая принцев, распорядился «поставить на мечи». Сразу же после этой жуткой резни, в том самом зале, где это случилось, повелел накрыть стол и справить по ‘Умаййидам тризну. Пировали всю ночь. Пили и веселились, с ухмылкой поглядывая на валявшиеся вокруг них трупы ‘Умаййидов. После этого членов клана ‘Умаййидов стали вылавливать и вырезать в Халифате повсюду, где только могли найти. Дошло до того, что последовало указание: могилы умерших ‘Умаййидов разрыть и мощи их осквернить! Избежал смерти лишь один человек –‘Абд ар-Рахман I. Он укрылся в Магрибе. Оттуда перебрался в Испанию, где в 756 г. основал независимый эмират со столицей в Кордове.

Со смертью имама Джуланда ибн Мас’уда (правил два года и один месяц) первый оманский ибадитский имамат пал (752 г.). В течение месяца Хазима оставался в Омане. Затем, в соответствии с повелением халифа, возвратился вместе с армией в Ирак. Управлять Оманом оставил Мухаммада ибн Заида и Рашида ибн Шадхана ибн ал-Назра из рода Аль Джуланда, но из той ветви, что отказалась в свое время присягнуть ал-Джуланде ибн Мас’уду.

В Омане наступили неспокойные времена, период смут и межплеменных раздоров. Резко обострились разногласия между йеменитами-кахтанитами Омана под предводительством ‘аздов и ‘аднанитами (во главе с племенем бану салих), отодвинувшимися в Оман из Верхней Аравии. Так продолжалось до образования 2-го ибадитского имамата в Омане.

Второй ибадитский имамат в Омане и появление на авнсцене истории этой страны новой правящей династии Аль Йахмад (властвовала в Омане сто лет, с 793 по 893 гг.)

Сведений об Омане времен 753–793 гг. практически не сохранилось. Из хроник Омана следует, что до избрания нового имама местных ибадитов (793 г.) в Омане существовала только формальная центральная власть, представленная одним из колен рода Аль Джуланда. Вместе с тем, муката’а (фиксированная выплата, производившаяся провинциями вместо всех налогов и десятины) собиралась. Занимались этим выезжавшие в Оман чиновники из Багдада. Оманские племена, опасаясь нашествий на их земли могущественных ‘Аббасидов, «показавшим уже силу свою», доли их в установленную для Омана суммарную ежегодную плату в казну Халифата вносили сполна и в срок.

Большую роль в возрождении имамата ибадитов в Омане сыграл имам Убу ‘Убайда Муслим ибн Аби Карима, глава ибадитской общины Басры. Он отправил в Оман группу своих учеников. Поставил перед ними задачу возродить имамат ибадитов в Омане, потеснив от власти ставленников ‘Аббасидов в лице одной из ветвей клана Аль Джуланда (конкретно Рашида ибн ал-Назра; его брат Мухаммад к тому времени уже скончался).

После смерти Абу ‘Убайды его преемник, ал-Раби’а ибн Хабиб ал-Фарахиди, новый имам ибадитской общины Басры, перебрался в Оман. Вел активную деятельность в Центральном Омане. Скончался в 786 г.

Работа в Омане ибадитских проповедников из Басры дала результаты. Сложилась мощная племенная оппозиция роду Аль Джуланда. Мятеж против Джуландитов возглавили Мухаммад ибн ал-Му’алла и ал-Ахфиши ал-Фухши из племени бану кинда. Они призвали Рашида ибн ал-Назра ал-Джуланда отойти от власти. На стороне восставших ибадитов выступили племена бану сама, бану йахмад и другие. Поддержали их и именитые ибадитские улемы Омана.

Поскольку договориться стороны не смогли, то сошлись на поле боя (декабрь 793 г.). Сшибка состоялась в местечке Эль-Маджаза, а районе Захира, на территории племени бану наджиййа. Армию ибадитов возглавлял Мухаммад ибн Аби ‘Аффан ал-Йахмади. Войско Рашида ибн ал-Назра (находился у власти к тому времени уже больше 40 лет) было разбито. Рашид и его сын из Низвы бежали.

793-й год историки Омана называют «годом кончины правления Джуландитов», властвовавших в Омане более 300 лет (450– 793 гг.).

После отстранения от власти Рашида ибн ал-Назра Аль Джуланда и объявления о восстановлении имамата ибадитов в Омане ибадитские улемы собрались на встречу в Манхе, что возле Низвы, чтобы обсудить вопрос об избрании имама. Встреча проходила под председательством Мусы ибн Аби Джабира, старейшины ибадитских улемов Омана. Самостоятельно Муса передвигаться не мог, болел, и потому привезли его в Манху из Изки, где он проживал, на повозке. Большинство улемов высказались за избрание имамом ибадитского имамата Омана Мусы ибн Аби Джабира. Однако он, в свою очередь, предложил поставить имамом Мухаммада ибн Аби ‘Аффана из родоплеменного клана ал-Йахмад племени бану йахмад, входившего в конфедерацию племен ‘аздов, и, по сути, сам назначил его таковым. Заметил при этом, что улемы уже оценили заслуги Абу ‘Аффана по восстановлению имамата, доверив ему управлять Низ-вой и городами Эль-Джауфа (другому лидеру ибадитов-ополченцев, Мухаммаду ибн ал-Му’алле ал-Кинди, поручили заниматься делами в Сухаре).

Имамом возрожденного имамата ибадитов в Омане стал Мухаммад ибн Аби ‘Аффан ал-Йахмади (правил 793–795), заложивший новую правящую династию Омана – Аль Йахмад.

Имам Мухаммад ибн Аби ‘Аффан, как отмечают хронисты Омана, в качестве верховного вождя устраивал многие племена Омана. Слыл он человеком мудрым и щедрым. Показал себя отважным воином и талантливым военачальником в битве при Эль-Маджазе. Ко всему прочему его всецело и решительно поддерживала община ‘аздов-ибадитов Басры, к голосу которой в Омане прислушивались. Собственно басрийские ‘азды-ибадиты и отправили его в Оман (с учетом знания военного дела и богатого опыта участия в войнах) для оказания помощи ибадитам Омана в восстановлении имамата.

Имелись, однако, и племена-противники, воспротивившиеся ему как новому правителю Омана. Среди таковых значились не только племена-сторонники отстраненных от власти Джуландитов, но и племена, не пожелавшие признать его, поскольку был он, как они говорили, хотя и ‘аздом, но родом из Басры, потомком первых ‘аздов-переселенцев.

Придя к власти Мухаммад ибн Аби ‘Аффан сразу же назначил во все города и поселения своих губернаторов. Визирем и командующим армией поставил Са’ида ибн Зийада ал-Бакри, которому и поручил навести «тишину и порядок» в мятежном Восточном Омане. Ал-Бакри с поставленной задачей справился. Действовал, подогреваемый воспоминаниями об имевшей место в 762 г. острой конфронтации между племенами бану хина и бану ал-харис, в которой он участвовал, крайне жестко. Непременно хотел взять реванш над своим бывшим врагом. Сады финиковых пальм племени бану наджу, к примеру, одного из мятежных племен, сторонника Рашида ибн Назра, срубил и сжег, а жилища порушил. Следует сказать, что действия эти ранние ибадитские улемы Омана осудили. Охарактеризовали их как не вписывавшиеся в исламские обычаи и правила войны и потому «пачкавшие» наследие государства ибадитов.

Улемы, собравшись на совет (795 г.), лишили имама Мухаммада ибн Аби ‘Аффана ал-Йахмади его полномочий. Аргументировали свое решение тем, что был он, по сути, не избран, а назначен на пост имама избранным ими старейшиной ибадитских улемов Омана, и являся к тому же человеком военным, а не улемом. Будучи смещенным и став в Омане парием, объявленным даже тираном, Мухаммад ибн Абу ‘Аффан возвратился в Басру, где проживали его клан и семья[198].

Новым имамом ибадитского имамата Омана совет ибадитских улемов избрал ал-Вариса ибн Ка’аба ал-Харуси ал-Шари ал-Йахмади ал-‘Азди (правил 795–807), одного из шейхов племени бану йахмад. Проживал он в селе Хиджжар, что в вади Бану Харус. Был землевладельцем. С предложением его кандидатуры на пост имама, дабы удержать баланс племен, выступил, что интересно, тот самый Муса ибн Аби Джабир, кто поставил имамом Мухаммада ибн Аби ‘Аффана, а потом и инициировал его отстранение от власти.

Имея целью достижение мира и стабильности в стране, новый имам первым делом изгнал из Омана Са’ида ибн Зийада ал-Бакри, который перебрался с семьей на Бахрейн.

В годы его правления, повествуют историки Омана, он добился примирения племен. Отличался честностью и добросердечностью по отношению ко всем жителям Омана и к каждому оманцу, кем бы он ни был. Родственников своих «держал в стороне от власти», ни на какие должности в имамате не назначал. В схватках с противниками проявлял мужество и отвагу. Погиб во время крупного наводнения в одной из долин, куда после обильных дождей обрушились потоки воды с гор Джабаль Ахдар. Случилось это, когда он пытался спасти заключенных из находившейся в том месте затопленной тюрьмы. После того как воды спали, тело имама нашли и захоронили, в Низве (ушел из жизни в 807 г.)

Чрезвычайно актуальным для Омана в годы правления ал-Вариса оставался вопрос о взаимоотношениях с Багдадом, с династией ‘Аббасидов. Придя к власти, халиф Абу ал-‘Аббас назначил губернатором Басры своего дядю, Сулаймана ибн ‘Али. Оман вошел в состав провинции Басра.

Среди наместников Халифата ‘Аббасидов в Омане наиболее яркий след в истории этих земель оставил Тасним ал-Хаввари, назначенный на должность наместника во время правления халифа Абу Джа’фара (754–775), больше известного под прозвищем Победитель (в хрониках Халифата его еще называют Богом вспомоществуемый). По приглашению этого халифа, пишет в своих работах по истории ислама Владимир Владимировия Бартольд (1869–1930), арабский историк Ибн Исхак (704–768), «выходец из мединской школы богословов», покинул Медину и перебрался в Багдад, где и составил первое полное жизнеописание Пророка Мухаммада, переработанное впоследствии Ибн Хишамом. Так вот, ал-Хаввари прославился тем, что организовал военно-морскую экспедицию в Индию, из которой возвратился с богатой добычей и укрепил в сознании ‘Аббасидов идею насчет превращения Омана в плацдарм для походов на Восток.

В 785 г. халиф ал-Махди (правил 775–785) назначил своим наместником в Оман ал-Хасана ибн Таснима, сына Таснимы, который также показал себя чиновником деятельным и трезвомыслящим, как и его отец.

Известно, что в конце правления имама ал-Вариса и в годы властвования в Халифате легендарного халифа Харуна ар-Рашида (786–809) губернатор Басры по указанию халифа отправил в Оман (807 г.) целую флотилию, в составе 13 кораблей, во главе с Йахйей ибн Са’адом ал-Са’иди. Цель экспедиции заключалась в том, чтобы «положить конец ибадитам в Омане», «приструнить эту непокорную и упорствующую в неподчинении Халифату провинцию», а также «закрыть воды Залива [Персидского залива] для судов пиратов и беспечить безопасность торгового судоходства». Армией, доставленной в Оман на судах флотилии, руководил генерал ‘Иса ибн Джаафар ибн Абу ал-Мансур. Состояла она из 1 000 кавалеристов и 5 000 пехотинцев.

Суда бросили якорь в Джульфаре. Губернатор Сухара, извещенный о прибытии армии ‘Аббасидов, незамедлительно поствил в известность об этом имама ал-Вариса, находившегося в Низве. Приказ имама, отданный ему, гласил: «Армии ‘Аббасидов противостоять!». На помощь губернатору имам отправил племенное ополчение, численностью в 3000 человек во главе с шейхом Фарисом ибн Мухаммадом.

Высадившись на берег, армия ‘Аббасидов проследовала в направлении Сухара. Противники сошлись в окрестностях вади Хатта. Верх в схватке той одержали оманцы, хорошо знавшие местность и проявившие отвагу и мужество.

С остатками войска своего, сообщают хронисты, ‘Иса отступил в Джульфар и попытался, было, уйти на судах в Басру, но Фарис ибн Мухаммад послал ему в догонку три быстроходных судна с отрядом во главе с Абу Хамидом ал-Салуни и ‘Амру ибн ‘Умаром. Они прехватили его в море, отправили в Сухар и посадили в подземную темницу в тамошнем форте.

Когда имаму ал-Варису доложили о высоком пленнике, то он созвал в Низве совет по вопросу о том, как быть с ‘Исой. Один образованный шейх ‘аздов, ‘Али ибн ‘Азра, взяв слово, сказал: «Если ты предашь его смерти, то поступишь правильно; если же пощадишь, то поступишь достойно!». И имам решил оставить ‘Ису в живых, и держать его заложником. С учетом того, что ‘Иса состоял в родственных отношениях с халифом, то решение, принятое имамом, как отмечают историки, было правильным.

Однако одна группа ибадитов, во главе с Йахйей ибн ‘Абд ал-‘Азизом, не согласилась с таким решением. Сочла его мягким в отношении человека, «обнажившего мечь» против оманцев. Не поставив в известность имама, члены этой группы отправились в Сухар. При содействии своих тамошних сторонников перебрались с помощью веревочных лестниц через стены форта, скрытно проникли в подземную темницу и убили ‘Ису, и той же ночью возвратились домой.

Узнав о происшедшем, Харун ар-Рашид решил непременно ответить оманцам и направить в их земли другую, более крупную армию. Объявил сборы. Народ Омана, говорится в сказаниях, «пребывал в страхе». Но Харун ар-Рашид скончался, и задуманный им новый военный поход в Оман не состоялся.

По пути из Басры в Оман, как гласят своды «аравийской старины», воины ‘Исы ибн Джа’афара во главе со своим военачальником чинили повсюду, где высаживались, на побережье и на островах, насилия и грабежи. Слухи об этом дошли и до Омана. Донесли их капитаны оманских торговых судов, пришедших из Басры. И тогда, собравшись на маджлис (встречу), шейхи во главе с имамом и решили: «Войско ‘Аббасидов в страну не пускать!».

Разгромив армию ‘Аббасидов, имам ал-Варис ибн Ка’аб ал-Йахмади укрепил свои позиции и авторитет в племенах Омана, а ‘Ису ибн Джа’афара после смерти Харуна ар-Рашида казнил[199].

Халифат ‘Аббасидов, сообщают историки ислама, в годы правления Харуна ар-Рашида «достиг вершины своей славы». На фоне всех своих предшественников владыка этот выделялся тем, что «погодно», по выражению хронистов, «то совершал паломничество в Мекку, то вел войны с неверными». В хаджж отправлялся пешком. В пути его всегда сопровождали правоведы, человек сто. С ними он непременно советовался при принятии решений по тем или иным обращениям к нему паломников и жителей городов, через которые пролегал его путь. В отличие от других халифов, он лично участвовал практически во всех войнах с неверными. В 806 г., в ходе военной кампании против Византии, голову его украшала чалма с надписью «Воитель за веру. Паломник»[200]. Человеком Харун ар-Рашид слыл щедрым. Любил поэзию и слагал стихи. Обладал «красноречием и ученостью», обширными знаниями по арабской древности и аравийской старине. Умер в Тусе, в провинции Хорасан, где и был похоронен.

Поражение ‘Аббасидов в Омане и последовавшая за этим смерть деятельного халифа Харуна ар-Рашида (809 г.), повествуют предания, надолго похоронили морскую активность ‘Аббасидов в Персидском заливе. Халифат после смерти Харуна ар-Рашида переживал неспокойные времена. Власть в Халифате наследовал Мухаммад ал-Амин (809–913), младший сын Харуна ар-Рашида, «сторонник арабской партии при дворе». Ал-Ма’мун, старший сын, управлявший Хорасаном, власть брата, можно сказать, не признал. Разногласия и вражда между ними вылились в войну, которая закончилась осадой и взятием Багдада (813 г.). Ал-Амина пленили и убили. Голову его в золотом ларце положили у ног Ма’муна. И власть в Халифате перешла к нему (правил 813–833)[201].

Халиф Ма’мун, свидетельствуют летописцы, отличался «прямым суждением» и проницательностью. Обладал «необыкновенной телесной силой» и «исключительной храбростью». Известен в истории династии ‘Аббасидов как один из «мудрейших и благоразумнейших халифов». Скончался на 48 году жизни, во время одной из военных кампаний. Незадолго до смерти отправил в Оман наместника.

Возвращаясь к рассказу об имаме ал-Варисе, отметим, что время его правления, длившееся более 12 лет, ибадиты Омана называют «золотым веком имамата». Именно он, утверждают они, заложил опоры национального единства и мира. Правил справедливо, по уму и по чести, непременно консультируясь по всем злободневным и острым для Омана вопросам с ибадитскими улемами. Уважением их дорожил и с мнением их считался.

После смерти имама ал-Вариса ибн Ка’аба ал-Йахмади ибадитские улемы организовали встречу с участием в ней шейхов ибадитских племен, более того – под председательством двух именитых ибадитских шейхов, Сулаймана ибн ‘Усмана и Са’ада ибн Тамима. Сторонники мнения Сулаймана ибн ‘Усмана предложили провести опрос мнения среди населения Омана и Ас-Сирра (нынешних ОАЭ) и поинтересоваться, кого бы они хотели видеть новым имамом. Сторонники мнения Са’ада ибн Тамима высказались за то, чтобы избрать имама на уже созванном ими маджлисе, не вынося этот вопрос на обсуждение с народом, дабы не вызвать тем самым разногласий и не спровоцировать межплеменной розни. После бурных и долгих дискуссий ибадитские шейхи и улемы все же избрали имама сами, без консультаций с народом. И с тех пор это сделалось традицией. Имамов стали избирать на аналогичных маджлисах и из числа влиятельных шейхов ибадитских племен, но при активном участии ибадитских улемов как в самих выборах, так и в управлении имаматом. Новым имамом был объявлен Гассан ибн ‘Абд Аллах ал-Фаджхи ал-Йахмади (правил 15 лет, семь месяцев и семь дней, с 807 по 832 гг. включительно).

Гассан ибн ‘Абд Аллах ал-Йахмади стал третьим по счету имамом второго ибадитского имамата в Омане из родоплеменного клана Аль Йахмад. Надо сказать, что некоторые племена все же воспротивились его избранию. И в первую очередь – бану джуланда во главе с родом Аль Джуланда, утратившим власть в Омане, а также бану хина’, их традиционный сторонник и протвник бану йахмад, и еще несколько племен из Внутреннего Омана. Следствием этого явились мятежи, учиненные племенем бану хина’. В ходе одного из них повстанцы во главе с Рашидом ал-Хина’и из племени бану мухариб совершили набег на Даму, нынешний Сиб. Губернатора, посталенного там имамом, убили. Город разграбили. Имам Гассан отправил отряд, чтобы арестовать вождя мятежников, среди которых, как повествуют хроники, был и ал-Сакр ибн Мухаммад ал-Джуланда. Однако сделать это не удалось. Рашид ал-Хинаи бежал в Рустак и попросил защиту у проживавшего там клана ал-Фаджх из племени бану йахмад, к которому принадлежало семейство имама Гассана. Будучи как-то связанным с этим кланом по линии одной из своих жен, защиту он у него получил.

Имам Гассан жестко вел себя по отношению к родоплеменному клану Аль Джуланда, действия которого в попытке вернуть власть расшатывали, по мнению ибадитских улемов, устои имамата. Казнил шейха ал-Сакра ибн Зайда, помогавшего Джуландитам деньгами и оружием.

Стабильность в имамате ибадитов имам Гассан восстановил. При нем имамат начал создавать свои военно-морские силы – для защиты Омана от внешней угрозы со стороны моря.

‘Аббасиды никаких силовых действий в отношении Омана в годы правления имама Гассана не предпринимали. И он, в свою очередь, проявлял осторожность и осмотрительность в своих действиях, дабы «не озлобить Багдад»[202].

Одной из самых острых и актуальных проблем Омана тех лет являлась защита портовых городов и поселений на Оманском побережье от набегов пиратов, индусов в основном и персов. Гавани и бухты Оманского побережья, сообщают хронисты Омана, были наводнены их судами (баваридж). Сухар, Джульфар и Дибба страдали от пиратских набегов больше других; они подвергались им часто и грабили их подчистую.

Году где-то в 819/820-м имам Гассан перенес даже столицу имамата из Низвы в Сухар, дабы укрепить центральную власть на побережье и постоянно держать данный вопрос в поле зрения. Перебравшись в Сухар, активно занялся созданием военного флота для борьбы с пиратством. Рассказывают, что участвовал даже в разработке небольших маневренных и быстроходных парусников-таранов для атак на суда пиратов и дал им название – ал-шадха (в преводе с арабского языка смысл этого слова – «дробящий», «раскалывающий»).

Совладать с пиратами и положить конец их наскокам на побережье Омана имаму Гассану удалось. Тогда же родилась и идея насчет создания охранных эскадр для сопровождения оманских морских торговых караванов в Индийском океане. Сухар при нем приобрел статус центра морской торговли Омана и одной из ключевых складских и перевалочных баз на пути из Басры в Восточную Азию и Восточную Африку.

Обеспечив безопасность побережья, имам Гассан вновь перенес свою резиденцию в Низву. И тогда же задался мыслью положить конец выступлениям племен в районе Захира.

При халифе ал-Ма’муне ни присутствия ‘Аббасидов в Омане, ни попыток установить контроль над Оманом с их стороны не наблюдалось. С падением династии Джуландитов (793) влияние ‘Аббасидов в Омане практически сошло на нет.

Большое внимание, по словам историков Омана, имам Гассан в годы его правления уделял вопросам развития земледелия, ремонту и строительству ирригационных систем, фаладжей или даудий, существоваших в Омане с незапамятных времен.

Древний город Низва приобрел статус центра исламских знаний. Оманцы называли его Байда-л-Ислам (Яйцом ислама) и Тахт малик ал-‘араб (Троном короля арабов). Во времена имама Гассана были составлены своды оманской старины и обобщены хроники «временных лет» Омана.

Развивались мореходство и морская торговля. Приподнялся и расцвел Сухар, сделался крупным центром морской торговли зоны Персидского залива. Арабские историки и торговцы стали даже именовать его Воротами Китая (Бавваба-ал-Син).

Жестко при имаме Гассане каралось воровство. Лицу, уличенному в краже, прилюдно отрубали руку. Имам запретил землевладельцам Эль-Батины принуждать рабов трудиться по ночам. Если они это делали, то днем, после ночных работ, рабы должны были отдыхать. Но вот сама работорговля при нем заметно расцвела. Рабов в Омане традиционно использовали при обработке земель, для ухода за садами финиковых пальм и на судоверфях.

При имаме Гассане в Сухаре сложилась крупная община торговцев-персов, шиитов. Их лидером в то время хронисты Омана называют некого Бакиййа. Он активно занимался популяризацией шиизма среди населения Сухара. Ибадитские улемы, раздраженные деятельностью проповедников-шиитов в Сухаре, обратились к имаму Гассану с требованием «обуздать шиитов». И он повелел Бакиййе покинуть Оман. На сборы и решение всех торговых дел дал четыре месяца[203]. Умер имам Гассан ибн ‘Абд Аллах ал-Йахмади в 822 г.

Четвертым имамом второго ибадитского имамата Омана стал шейх ‘Абд ал-Малик ибн Хумайда (правил 823–840), азд, выходец из г. Йанкуль, что в районе Захира. Известно, что вместе с Муххаммадом ибн Аби ‘Аффаном, первым имамом второго ибадитского имамата, он принимал активное участие в ибадитском восстании против Рашида ибн ал-Назра. Возглавил имамат уже в довольно преклонном возрасте. Правил достойно, по справедливости и по уму. При нем, как сообщают летописи, Оман жил в целом тихо и спокойно. Процветала торговля. Имам ‘Абд ал-Малик почитался оманцами за его набожность и справедливость, честность и прямоту суждений.

Поскольку имам находился уже в преклонных летах, плохо слышал и видел, и быстро уставал, то управлять имаматом ему помогала группа ибадитских улемов во главе с их старейшиной, шейхом Мусой ибн ‘Али (занимал должность вазира, министра). Именно он исполнял функции имама во время болезни Ибн Хумайда. Был человеком, как показало время, амбициозным и изворотливым.

В годы властвования имама Ибн Хумайда, повествуют предания, в Южном Омане произошел крупный мятеж. Учинили его племена Махры, и сопровождался он разбоями, убийствами и грабежами. Дело в том, что махрийцы являлись не просто сторонниками, а опорой некогда правившего в Омане семейно-родового клана Аль Джуланда, и потому облагались властями второго ибадитского имамата довольно тяжелыми налогами. При очередном их взимании произошла ссора нескольких махрийских кланов с прибывшими к ним с этой целью сборщиками налогов, которых они убили, а вслед за этим и раздули мятеж.

Никаких трений с ‘Аббасидами у Омана в это время не наблюдалось. Стремительно развивался город Сухар, превратившийся в крупный центр торговли, кораблестроения и знаний. Здесь сложились и действовали секты мутазилитов и кадаритов, имелись крупные общины евреев, персов и африканцев[204].

Имамат после кончины шейха Ибн Хумайда (840) возглавил шейх ал-Муханна ибн Джайфар ал-Фаджхи ал-Йахмади ал-‘Азди (правил 840–851), избранный имамом в день смерти своего предшественника, в пятницу 3 раджаба (седьмой месяц мусульманского календаря) 840 года. Он был родственником имама Гассана. Историки Омана отзываются об имаме ал-Муханне как об истинном ибадите, человеке твердого и решительного характера, властелине строгим и грозным, пользовавшимся уважением и авторитетом в племенах и поддержкой ибадитских улемов.

Рассказывают, что во время проводимых им совещаний с улемами и шейхами племен «пустословить никому решительно не дозволялось». В межплеменных конфликтах он никогда сразу не становился на сторону ни одной из спорящих сторон. При вынесении вердикта по таким спорам непременно руководствовался третейским решением улемов. К тем, кто критиковал и порицал его лично, относился с подозрением и устанавливал за ними слежку, а тех, в ком видел угрозу стабильности имамата, наказывал по всей строгости закона.

Уделял большое внимание вопросам укрупнения и вооружения регулярной армии. Довел ее численность до 10 000 человек. Штаб армии располагался в Низве. Основательно пополнил морской флот, составивший при нем 300 боевых кораблей. Ввел правило, согласно которому во время войн и при проведении морских экспедиций могли быть использованы, в случае необходимости, и частные коммерческие суда. Разместил крупные военно-сторожевые посты в Сухаре, Джульфаре и в Даме (нынешнем Сибе).

Всячески способствовал развитию морской торговли и сельского хозяйства. В годы его правления увеличилась численность населения Омана. Заметно пополнились общины торговцев-иноземцев в портовых городах.

Имел место и мятеж, поднятый племенем ал-джуланда, к которому традиционно примкнули и племена Махры. Восстание возглавил ал-Мугхира ибн Равсан ал-Джуланди. Мятежники захватили оазис Бурайми. Тамошний губернатор, ‘Абд ал-Вазз, погиб в схватке. На подавление мятежа имам отправил армию во главе с ал-Сакром ибн ‘Аззаном. Повелел подключиться к кампании губернаторам Сухара, Адама и Джа’алана. Крупное ополчение, численностью в 12 000 человек, во главе с шейхом ал-Маттаром, прислал из Сухара губернатор Абу Мирван. Мятеж подавили. Правителя Махры, Васила ибн Джа’афара, схватили и заточили в темницу (впоследствии его освободили – под обязательство племен Махры самим являться со своми стадами верблюдов раз в году в Низву для уплаты садаки, без присылки к ним сборщиков налогов). Деревни и поселения племени ал-джуланда порушили и сожгли. Многие семьи этого племени бежали и укрылись в пустыне. С того самого времени, говорится в сказаниях оманцев, о племени ал-джуланда никто больше не упоминал. Оно угасло. Тех из джуландитов, кто выжил, поглотило другое племя.

Это восстание, отмечают историки Омана, стало последней попыткой родоплеменного клана Аль Джуланда, главенствовавшего в Омане более 300 лет, подвинуть от власти сменивший его клан Аль Йахмад.

Что касается Махры, то с того самого времени она подпала под сюзеренитет Низвы. Сама форма выражения признания сюзеренитета была довольно интересной, и заслуживает того, чтобы поведать о ней читателю. Раз в году племена махрийцев являлись со своими стадами верблюдов и других домашних животных в Низву и обходили, одно за другим, каменную колонну, специально установленную в этих целях на центральной площади города. С одной стороны, такой обход как бы символизировал собой публичное признание ими верховенства в их землях ибадитского имамата со всеми вытекающими из этого обязательствами. С другой стороны, использовался для прилюдного, то есть не вызывающего никаких сомнений, расчета десятины, взимавшейся со скота[205].

Шестым имамом второго оманского ибадитского имамата был избран ( в день смерти имама ал-Муханны) ал-Салт ибн Малик из клана Аль Йахмад. Правил 35 лет, 7 месяцев и восемь дней (851 – 885). Умер в 888 г., в пятницу.

Придя к власти, сразу же сменил всех губернаторов. Абу Мафвана, управлявший Сухаром, возвратился в Низву. Всех немусульман новый имам обязал носить отличительные одежды.

Известно, что в 851 г. ежегодная муката’а Омана Багдаду исчислялась в 300 000 золотых динаров, что свидетельствует о неплохом состоянии дел в Омане – торговли, промыслов, земледелия и скотоводства.

В последние годы правления ал-Салта, повествуют хроники Омана, случилось сильное наводнение. Оно унесло много человеческих жизней и причинило огромный ущерб земледельцам и скотоводам. Размыло поля, на которых выращивали сельхозпродукты, и опустошило огороды. С корнем повыворачивало финиковые пальмы и другие фруктовые деревья в садах. Нанесло серьезный урон стадам домашнего скота.

Особенно пострадал район Эль-Батина. Прибрежные города опустели. Торговля упала. Оманцы целыми родоплеменными кланами стали переселяться в соседние земли, уходить на судах в Басру и на Бахрейн. Пострадали и некоторые города северо-восточного Омана, в том числе Бидбид, Кика и Сумаил.

Оставил свой след в истории Омана имам ал-Салт и тем, что организовал военно-морскую экспедицию на остров Сокотра (где-то между 882 и 885 гг.), дабы восстановить там власть ибадитов, порушенную христианами-абиссинцами. Впервые ибадиты появились на Сокотре во времена ибадитского имамата в Хадрамауте и Йемене, в конце правления династии ‘Умаййидов. Когда имамат этот под натиском ‘Аббасидов пал, то ибадиты отодвинулись в Северный Оман и на Сокотру. Экспедицией в составе 100 судов руководил Мухаммад ибн Шамлан. С задачей, поставленной перед ним, справился.

Сведений об отношениях оманского ибадитского имамата с Халифатом времен халифа ал-Му’тасима (правил 833–842), за исключеним выплаты налогов, практически не сохранилось. Сам халиф вошел в анналы истории арабов строительством города Самарра и созданием лучшей за время существованя Халифата конной гвардии, состоявшей из рабов, преимущественно тюркского происхождения.

В конце правления имама ал-Салта против него выступили несколько ибадитских шейхов во главе с Мусой ибн Мусой. Ибадитские племена распались на две фракции: йеменитов-кахтанитов и аднанитов-низаритов. Разделились и ибадитские улемы. Многие из них остались верны имаму ал-Салту, но были и такие, кто ратовал за его отстранение от власти по причине старости и утрате способности должным образом заниматься делами.

Муса ибн Муса вместе с его сторонниками, йеменитами-кахтанитами, и собранным ими племенным ополчением выдвинулись на Фарк, что у Низвы, где и встали лагерем, в трех милях от штаба армии имамата. Муса ибн Муса отправил к ал-Салту гонца с посланием, в котором говорилось, что если имам не отречется добровольно, то его отстранят от власти силой.

Дабы избежать кровопролития между оманцами, имам ал-Салт покинул резиденцию главы имамата и переехал в дом своего сына, Шадхана (885 г.). Иными словами, оставил «дом власти» (Бейт-эль-Имама) и сложил с себя полномочия имама[206].

После этого Муса ибн Муса с согласия поддержавших его улемов продвинул на пост имама шейха Рашида ибн ал-Назра ал-Фаджхи ал-Йахмади (правил 885–890), а сам стал его первым советником и верховным кади (судьей). Наделение Рашида ибн ал-Назра полномочиями имама состоялось в деревне Фарк, возле Низвы (885 г.), где ему поднесли на серебряном подносе печать (хатм) имама и тюрбан (кумма), главные символы «держателя верховной власти имамата».

Правителем имам Рашид ибн ал-Назр, по отзывам хронистов Омана, был слабым и безвольным. Реальная власть в имамате находилась в руках Мусы ибн Мусы.

Практически сразу же после прихода к власти против имама Рашида восстали племена Махрана. Случился бунт и в Рустаке, на подавление которого он бросил регулярную армию. Племена окончательно раскололись и началась гражданская война (886 г.). Оппозицию возглавили Фахм ибн Варис ал-Калби ал-Йахмади и Мус’аб ибн Сулайман. Среди лидеров племенной оппозиции в Рустае был замечен и Шадхан, сын смещенного имама ал-Салта. Сам ал-Салт никак в происходившее не вмешивался. Из дома не показывался, но за ходом событий (при участии своих сторонников) следил внимательно.

Лидеры оппозиционных сил в Рустаке обратились с призывом к шейхам племен сместить имама Рашида. Объединившись с теми, кто встал на их сторону, выступили в поход на Низву. Будучи извещенным об этом, имам направил им навстречу армию во главе с ‘Абд Аллахом ал-Фаджхи ал-Йахмади и ал-Хаввари ал-Хаддани (один из вождей племени бану салут). В схватке у местечка Эль-Равза’ армия имама Рашида одержала победу.

Сшибка при Эль-Равза’, в которой полегло много йахмадитов, а сам Фахм ибн ал-Варис попал в плен, еще больше углубила раскол и между йахмадитами. Против имама Рашида после этого сражения восстали многие другие племена ‘аздов, в том числе бану малик и бану фахм. Обстановка накалилась до предела. Неожиданно на сторону оппозиции перешел и Муса ибн Муса.

‘Азды-повстанцы вошли в Низву и взяли «дом власти». Имама Рашида арестовали, отстранили от власти (890 г.) и бросили в тюрьму[207].

Новым имамом (с подачи все того же деятельного Мусы ибн Мусы) шейхи и улемы избрали шейха ‘Аззана ибн Тамима ал-Харуси (правил 890–893), друга Мусы, который сохранил за собой должность верховного кади.

В первый же месяц своего правления имам ‘Аззан заменил всех губернаторов. Флотом назначил командовать ‘Аззана ибн ал-Хузбара, а главой пятничных молитв в Соборной мечети Низвы поставил Набхана ибн ‘Усмана.

В течение года Муса и имам ‘Аззан жили в согласии. Затем между ними случился разлад. Имам лишил Мусу его должности, и тот отправился в Изки, туда, где родился и вырос. Опасаясь, что изворотливый и лукавый Муса, уже взбаламутивший горожан, может «возбудить и все племена тамошние», имам послал в Изки армию. Город армия осадила, захватила, разграбила и подожгла (в месяц шаабан 891 г.). Погибло много горожан. Нескольких самых именитых из них, вставших на сторону Мусы, прилюдно сожгли – на специально разожженном на площади костре. Мусу ибн Мусу схватили и насмерть забили, прямо у мечети. Никогда прежде, говорится в сказаниях, древний город этот не подвергался таким зверствам и жестокостям.

Тех, кто доставил имаму новость о взятии «гнезда Мусы», он принял с почетом, и одарил богато. Устроил по этому случаю дийафу (застолье).

Надо сказать, что многие оманские племена осудили эту жестокую акцию имама. ‘Аднаниты-низариты, пострадавшие больше всех, поклялись честью, что отомстят имаму за пролитую кровь их соплеменников. Направили посланцев, коими выступили именитые старшины родоплеменных кланов, к шейхам племен-союзников с призывом о помощи в схватке с имамом. Один из этих посланцев проследовал в Эль-Сирр (нынешние ОАЭ), другой – в Эль-Батину. Возглавил альянс низаритов Абу-л-Фадл ибн ал-Хаввари ал-Сами ал-Низари, шейх племени бану сама. Его активно поддержали шейхи племен бану ал-харис, бану ‘авф ибн ‘умар ибн са’са’а и другие.

Объединившись, племена низаритов избрали своим имамом ал-Хаввари ибн ‘Абд Аллаха ал-Хиддани. Затем армия низаритов выдвинулась на Сухар и овладела им. В город вошла в пятницу.

Имам ‘Аззан бросил на подавление мятежа целую армию. Возглавил ее ал-Ахйаф ибн Хамхам, шейх племени бану хина’. По пути к нему присоединился Фахм ибн Варис ал-Йахмади.

Стороны сошлись на поле боя, в местечке ал-Ка’, 26 шаввала (10-й месяц лунного календаря) 981 года. Низариты потерпели поражение. Потери убитыми составили более 600 человек. Погиб в сражении том и ал-Хаввари.

После сшибки у ал-Ка’ низариты-повстанцы направили двух своих шейхов, Мухаммада ибн Абу ал-Касима ал-Сами и Башира ибн ал-Мунзира, на Бахрейн – с обращением к Мухаммаду ибн Нуру, наместнику ‘Аббасидов в землях Восточной Аравии, включая Оман, о предоставлении им военной помощи. Оба они были из племени бану сама ибн лава ибн галиб, одного из сильнейших среди низаритов Омана. Внимательно выслушав посланцев, Ибн Нур посоветовал им посетить Багдад и напрямую попросить об этом халифа.

Мухаммад ибн ал-Касим с письмом наместника, в котором тот изложил конкретные соображения на этот счет, отправился в Багдад, а Башир ибн Мунзир остался на Бахрейне. Халиф гостя из Омана принял, переговорил с ним, и распорядился послать в Оман военную экспедицию. И дабы не повторила она печальную судьбу экспедиционного отряда Харуна ар-Рашида, повелел Мухаммаду ибн Нуру выступить в поход с «крупной силой» и самому возглавить войско. Ополченцев для похода набирали во всех племенах Северной Аравии. Прибыло даже ополчение таййи’итов-низаритов из Сирии. Приказ, отданный имамом Мухаммаду ибн Нуру, гласил: «’Уман [Оман] в состав Халифата вернуть! Дань с народа тамошнего собрать!»

Экспедиционный корпус, собранный для похода, насчитывал 25 000 человек, в том числе 3500 всадников. Мухаммад ибн Нур разделил его на две бригады. Одна из них отправилась в Оман морем, на судах из Басры. Захватила Джульфар, и оттуда проследовала в Таввам (район оазисов Бурайми и Эль-‘Айн), к месту сбора обеих бригад. Другая, во главе с самим Ибн Нуром, – выдвинулась по суше. По пути к этой бригаде, прибывшей в Бурайми 24 мухаррама (первый месяц мусульманского лунного календаря) 893 г., присоединилось несколько племен Эль-Сирра.

Когда новость о походе в Оман армии ‘Аббасидов широко разошлась по городам и селам Омана, то оманцы, в первую очередь жители портовых городов, стали массово покидать родные земли. Многие из них перебрались на Хурмуз (Ормуз), а также в Шираз, Сираф и в Басру. Среди тех, кто оставил Оман, был и Сулайман ибн ‘Абд ал-Малик, один из именитых племенных шейхов ‘аздов, активно участвовавший в подавлении мятежей низаритов. Все те, кто бежал, люди состоятельные, хотели сохранить свои капиталы и имущества, и переждать лихие времена в безопасных местах.

Овладев Эль-Сирром, экспедиционный корпус ‘Аббасидов, увеличившийся после присоединения к нему ополченцев-низаритов до 30 000 человек, устремился на Низву, которая сдалась без боя. Имам ‘Аззан из Низвы бежал. Укрылся в деревушке Самад аш-Ша’н, где и произошла решающая битва (25 сафара 893 г.). Сражение, как сообщают хронисты Омана, было яростным и кровопролитным. Длилось с рассвета до заката. Имам ‘Аззан погиб. Оман перешел в руки ‘Аббасидов. Тело имама ‘Аззана распластали у ног Мухаммада ибн Нура. Он лично отсек ему голову, положил в ларец и отослал в Багдад, в подарок халифу ал-Му’тадиду (правил 892 – 902), вместе с головами других 400 обезглавленнх знатных ‘аздов, улемов и шейхов.

Ибадитский имамат в Омане пал, 25 сафара (второй месяц мусульманского лунного календаря) 893 г. (ибадиты удерживали власть в Омане в своих руках 163 года, 1 месяц и 12 дней). Оман перешел в управление Мухаммада ибн Нура, наместника халифа в землях Восточной Аравии, включая Оман, с резиденцией на Бахрейне. Прибыв в Низву, он стал жестко и рьяно подавлять очаги ибадитского сопротивления во Внутреннем Омане и собирать садаку. Всех противившихся ему оманцев ставил на мечи, мятежные поселения сжигал дотла, а их жителей обирал до нитки. За проявленную им жестокость получил у оманцев прозвище Ибн Барр (Сын заброшенных земель). И, действительно, таких земель в годы его хозяйничанья в Омане (893–896) появилось довольно много. В сказаниях оманцев, человек этот, печально прославившийся своими зверствами, фигурирует также под прозвищами Монстр Аравии и Ястреб жестокости и бессердечия.

И тут опять проявил себя ал-Ахйаф ибн Хамхам, вождь племени бану хина’, лидер йеменитов-кахтанитов в битве при ал-Ка’. Он обратился ко всем племенам Омана с призывом объединиться и изгнать Мухаммада ибн Нура из своих земель. Человеком шейх ал-Ахйаф слыл мужественным и волевым. Многие из племен откликнулись на его призыв, и отпраили к нему отряды ополченцев. Собрав армию, ал-Ахйаф выступил против Мухаммада ибн Нура.

Армия Мухаммада ибн Нура ужалась к этому времени до 12 000–15 000 человек, расквартированных к тому же по множеству гарнизонов в городах и поселениях Омана. Многие племенные ополченя низаритов, захватив в Омане богатую добычу, возвратились в Месопотамию и Верхнюю Аравию.

Армия шейха ал-Ахйафа неожиданно навалилась на Низву со стороны гор. Мухаммад ибн Нур, не в силах противостоять ей, оставил Низву, и отошел к морю. Миновав Зикки и проследовав через Сайку, вышел на побережье, где его и настигли оманцы.

Там, зажатый между морем и горами, он и принял бой. Войско Мухаммада ибн Нура было уже на грани разгрома, как неожиданно на момощь ему пришел шейх низаритского племени бану сама с большим отрядом верблюжей кавалерии, «с двумя воинами на каждом из верблюдов». И Мухаммад ибн Нур одержал победу. Ал-Ахйаф и многие другие знатные люди из племени бану хина’ и из других племен ‘аздов погибли.

Мухаммад ибн Нур вновь возвратился в Низву и жестоко посчитался с населением города, учинил там настоящий террор. Всем, кого уличали в причастности к мятежу, отрубали руки и ноги, отрезали носы и уши, рвали языки и ноздри, и выкалывали глаза. Оросительные каналы (фаладжи) порушили. Книги учения ибадитов, изъятые из мечетей и жилищ горожан, сожгли. И край тот, говорится в сказаниях, обезлюдел. Имя Ибн Нур сделалось в Омане нарицательным, самым грязным и постыдным.

Установив власть ‘Аббасидов в Омане, Мухаммад ибн Нур возвратился на Бахрейн. Надзирать за Оманом в должности вице-губернатора назначил Ахмада ибн Хилала. Своей резиденцией новый представитель Халифата в Омане избрал Бахлу, древнийгород, что в долине у горы Джабаль Каур. Не прошло и года, как разъяренная толпа буквально разорвала его на части. Так же, к слову, оманцы поступили и с его представителем в Низве, шейхом Бахарой Абу Ахмадом, тираном и изувером-фанатиком. Он сделался настолько ненавистным для населения, что его схватили и убили, а труп расчленили кинжалами на части и побросали в навозную яму[208].

В заключение рассказа об ибадитском имамате в Омане, во главе которого сто лет стояла династия Аль Йахмад (793–893), следует упомянуть о том, что в оппозиции этой династии выступили такие именитые племена ‘аздов как ал-‘атик, родом из которого были многие владыки Омана; бану хина’ (оно являлось опорой династии Аль Джуланда), а также бану ал-хидда и бану ал-харис, «сыны Малика ибн Фахма», как их именуют предания оманцев.

Карматы и Буиды

В период с 893 по 931 гг., когда в земли оманцев вторглись кар-маты, в Омане сменилось девять имамов: Мухаммад ибн ал-Хасан ал-Харуси (сместили); ал-Салт ибн ал-Касим (сместили); ‘Аззан ибн Хазабр ал-Ма’лики (сместили); ‘Абд Аллах ибн Мухаммад ал-Хаддани, больше известный как Абу Са’ид ал-Кармати (сместили); ал-Салт ибн ал-Касим (вторично; умер на 2-ой день после избрания); ал-Хасан ибн ал-Сахтайни (умер через месяц после избрания); ал-Хавари ибн Матраф ал-Хаддани; ‘Умар ибн Мухаммад ибн Матраф[209].

Карматы – это ветвь религиозно-политической секты исмаилитов, последователей исмаилитского проповедника (да’и) Хамдана ибн ал-Ашаса. В народе его прозвали Курматом или Карматом, что в переводе с одного из диалектов арабов Месопотамии значит Человек с обезображенным лицом (умер в Сирии, 874/5 г.).

В смутные времена, порожденные восстанием зинджей (африканских рабов) в Месопотамии (869–883), образовалась и громко заявила о себе секта карматов. Году где-то в 890-м карматы заложили на берегу Евфрата крепость. Назвали ее, по аналогии с Мадиной (Мединой), Городом Пророка Мухаммада, – Дар-эль-Хиджра (Домом убежища или Домом переселения), то есть местом резиденции махди, мессии карматов.

В 899–901 гг. несколько крупных семейно-родовых кланов кар-матов во главе с Абу Са’идом ал-Хассаном ал-Джаннаби, возглавившим секту в 894 г. и правившим ею до 913 г., отодвинулись из Месопотамии в Эль-Хасу. Оттуда, в 902 г., переселились на Бахрейн. Подчинив его своей власти, карматы основали там, в период с 904 по 906 гг., общинный независимый удел.

При их предводителе Абу-л-Касиме Са’иде (правил 913–923) карматы раздвинули границы своего удела на земли Восточной Аравии, от Эль-Хасы до нынешнего Кувейта, и образовали Государство карматов с центром в Эль-Лахсе, сегодняшнем Эль-Хуфуфе. Во владения карматов, которые хозяйничали на Восточном побережье Аравии в X–XI вв., входили Эль-Хаса, территории нынешних Кувейта, Катара и Бахрейна. Острова Файлака и Тарут являлись их военно-сторожевыми постами в бассейне Персидского залива, а Бахрейн и Катар – морскими форпостами. На полуострове Катар размещался также один из отрядов легендарной верблюжьей кавалерии карматов.

Карматы объявили необязательными молитвы, посты и паломничество. Допускали употребление хмельных напитков.

Государство карматов располагало хорошо вооруженной и отменно подготовленной армией. Многие исследователи-портретисты «Острова арабов» называли Государство карматов «Аравийской Спартой». В 930 г. карматы захватили Мекку. Во время набега на Священный город погибло 30 000 пилигримов и горожан. Кар-маты похитили и вывезли в Эль-Хасу много драгоценностей, в том числе жемчужину Йатиму, посох Моисея, золотые сережки матери Ибрахима, сына Пророка Мухаммада, а главное – Священный Черный камень (святыню удалось вернуть спустя 21 год)[210].

Первую попытку завладеть Оманом карматы предприняли в 905 г.; вторую – в 917 г.; третью – в 930 году. Присутствовали в Омане, утвердившись в нем (931 г.), до 985 г. (с 931 по 942 гг. Оман вообще находился под плотным контролем карматов).

О первой попытке карматов прибрать к рукам Оман (905 г.) упоминает, в частности, арабский энциклопедист ал-Нувайри (1279–1333). Карматы ненадолго заняли во время этого набега один из оманских фортов, в Тавваме (Бурайми) или в Джульфаре. Но вскоре их потеснили оттуда, и во время сшибки практически полностью уничтожили; тогда оманцы поставили на мечи более 600 карматов.

Во время второй попытки овладеть Оманом (917 г.) карматы во главе с легендарным Абу Тахиром Сулайманом, которому было в ту пору только 22 года и который позже, в 923 г. разграбил Басру, в 925 г. опустошил Куфу, а в 930 г. совершил набег на Мекку, в очередной раз потерпели поражение. Амир Омана, Ахмад ибн Хилал, прознав о готовившемся карматами походе на Оман, обратился за подмогой к халифу ал-Муктадиру (правил 895–932). Халиф военную помощь предоставил, и экспедиция Абу Тахира Сулаймана, продолжавшаяся два года (917–919), закончилась неудачей.

В 930 г., после набега на Мекку, карматы во главе с Икданиййа совершили очередной поход на Оман. На этот раз он увенчался успехом. Оманцы, йемениты-кахтаниты и ‘аднаниты-низариты, приведенные в ступор набегом карматов на Мекку, практически никакого сопротивления им не оказали. Дань, которую Оман ежегодно выплачивал Багдаду, стала поступать в Лахсу, в казну карматов. Наместник халифа в Омане бежал в Персию. После захвата Омана карматами имам ‘Умар ибн Мухаммад ибн Матраф полномочиия имама с себя сложил (931 г.). До 936 г. имамы в Омане не избирались. В 936 г. имамом выбрали Мухаммада ибн Йазида ал-Кинди. Его резиденция располагалась в Самад ал-Кинди. Карматы этому не противились. Дань из Омана поступала в срок.

Из хроник Омана следует, что при нем оманцы задумали воспользоваться присутствием карматов в своих землях и, оказавшись под их сюзеренитетом, отпасть от Халифата ‘Аббасидов и перестать платить муката’а.

Багдад отреагировал молниеносно и жестко – направил в Оман две армии. Одну из них – в Эль-Сирр, другую – в Эль-‘Атик. Карматов потеснили в горы. Имам Йазид ал-Кинди из Омана бежал (то ли в Йемен, то ли на Занзибар).

Не прошло и года, как карматы, получив подкрепление, войска Халифата из Омана потеснили и власть свою в землях Омана восстановили. Сложились условия для избрания нового имама. Им стал шейх ал-Хакама ибн ал-Му’алла ал-Бахри. Вскоре он умер.

В это неспокойное время страна, как никогда прежде, нуждалось в авторитетном и здравомыслящем лидере. И оманцы поставили таковым Абу ал-Касима Са’ида ибн ‘Абд Аллаха ибн Хубайра. По словам хронистов, он был правителем дееспособным, прозорливым и дальновидным; являлся для оманцев отцом нации, примером человека образованного и начитанного, символом набожности и порядка. Знания его, отмечают историки Омана, превосходили знания всех тех имамов, кто властвовал до него. Рассказывают, что по популярности в народе он превзошел даже Джуланду ибн Мас’уда, самого выдающегося правителя Омана раннего времени. При нем Оман сплотился, приподнялся с колен, и стал набирать силу. Активизировалась торговля. Его жизнь трагически превалась в 939 г., когда он пытался «силой слова» погасить мятеж, вспыхнувший в Рустаке.

На встрече в Низве шейхи ибадитских племен решили поставить новым имамом шейха Рашида ибн ал-Валида. Несколько крупных племен выступили против его кандидатуры, и тогда решено было созвать племенной маджлис (совет). Проходил он в доме Рашида ибн ал-Валида. Среди собравшихся преобладали его сторонники. Члены совета высказались за шейха Рашида. После этого все участники встречи вместе с шейхом Рашидом проследовали в вади Кальба, куда прибыли представители из всех земель Омана, чтобы узнать решение совета. Огласил его Абу Мухаммад ‘Абд Аллах ибн Сайхна, и призвал всех присутствовавших поддержать их решение, что и произошло.

Приняв полномочия имама, шейх Рашид ибн Валид отправил своих доверенных лиц во все районы Омана для сбора садаки, муката’а и других налогов. Реорганизовал дозорно-сторожевые посты. Карматский агент, прибывший в Низву для сбора дани, против избрания шейха Рашида имамом не возражал. Правил имам Рашид, как повествуют хроники Омана, по совести. С людьми обходился вежливо и учтиво. Ни одну из религиозных сект в Омане не притеснял.

Имелись, однако, у него и противники. И вследствие тех интриг, что они плели, возникли острые межплеменные разногласия. Популярность имама в народе упала. Именно в это время в Низву начали поступать сведения о том, что армия Халифата, выступившая на Оман, уже на пути в Эль-Сирр. Имам Рашид стал, было, собирать племена. Но вожди ибадитских племен на призыв имама Рашида не откликнулись. Низариты, в свою очередь, приветствовали приход в Оман армии ‘Аббасидов.

Во главе со своим военачальником, Йусуфом ал-Ваджихом, она проследовала через Эль-Захиру в направлении Низвы. Племенное ополчение, собранное имамом Рашидом, и примкнувший к нему отряд карматов, расквартированный в Омане, встретили ал-Ваджиха на пути в Низву. Войском оманцев командовал шейх ‘Абд Аллах ибн Абу ал-Мазир. В сражении неподалеку от Низвы (942) оманцы потерпели поражение. Их военачальник погиб. Низва пала. Вслед за ней встали на колени и другие города и форты, сдались ал-Ваджиху без боя. В очередной раз Оман был объявлен провинцией Халифата, а оманцы вновь стали платить налоги в казну Багдада.

Имам Рашида ибн ал-Валид укрылся в горах вади Сумаил. Оставленный друзьями, преследуемый врагом и не получив убежища ни в одном из племен, он, в конце концов, возвратился в родной дом, в Низву. Был низложен и принужден к унизительному служению при дворе Йусуфа ибн Ваджиха, назначенного наместником ‘Аббасидов в Омане (942 г.). И вскоре умер.

В период 942–945 гг., когда Халифат переживал очередную фазу турбулентности и находился, можно сказать, на грани коллапса, карматы попытались вернуть Оман. В 943 г. предприняли в этих целях набег на Оман, и в нескольких провинциях утраченные ими позиции на какое-то время восстановили. Но вот удержать их за собой не смогли. В 943 г. умер Абу Тахир Сулайман, самый талантливый военачальник карматов. Его смерть ослабила Государство карматов. И Йусуф ибн Ваджих потеснил их из Омана.

В 950 г. карматы повторили набег на Оман, и в захваченных ими нескольких районах стали собирать дань. Попыток удержать за собой Оман, сообщают местные хронисты, правители карматов не прекращали до 985 г.

По мнению Ибн Сирхана, автора «Анналов Омана», переведенных полковником Чарльзом Эдвардом Россом, политическим агентом в Омане (1872–1891), ни один имам после имама ал-Салта ибн Малика (правил 851–885) не признавался таковым всеми провинциями и племенами Омана, а только некоторыми из них[211].

В тесных отношениях с карматами состоял, к слову, очень популярный в Омане выдающийся арабский поэт ал-Мутанабби (915– 965). Родился он в Куфе, в семье водоноса. Когда в 925 г. карматы напали на Куфу, он ушел вместе с ними. Жил в пустыне.

Участвовал во многих походах карматов. Угодил в тюрьму, за что и получил прозвище ал-Мутанабби. Выйдя на свободу (935), сделался странствующим поэтом. Зарабатывал на жизнь сочинением стихов. В 948 г. поступил на службу ко двору халебского князя Сайфа ад-Даулы. В 957 г. перебрался ко двору Абу-л-Миска Кафуру в Египет. Пытался даже стать губернатором Сидона, но получить эту должность не смог. В отместку написал сатирический памфлет на Кафура, и вынужден был бежать из Египта. Затем жительствовал и творил в Ширазе, при дворе шаха (до 965 г.). Пал от руки убийцы, во время путешествия в Куфу (965). До нас дошли свыше 100 написанных им касид (од).

С конца 945 по 1055 гг. ‘Аббасиды находились под властью иранской дейлемитской династии Буидов (Бувайхидов), правившей в западном Иране и в Ираке. В декабре 945 г. они во главе со своим военачальником, Ахмадом ибн Бувайхой, одним из трех сыновей основателя династии, Абу Шуджа Бувайха, вошли в Багдад. Халиф ал-Мустакфи пытался, было, бежать, но не сумел, и подчинился Буидам. Ахмад ибн Бувайха принял титул Муиз ад-Давла, и вся власть в Халифате де-факто перешла к Буидам. Имя Ахмада чеканилось на монетах вместе с именем халифа, и упоминалось в хутбе (проповеди) во время пятничных молитв. Два брата Ахмада, Али и Хасан, помогавшие ему в управлении, приняли титулы Адид ад-Давла и Рукн ад-Давла. Последующие сто десять лет ‘Аббасиды находились под пятой эмиров из династии Буидов, и никакой реальной властью в Халифате не обладали.

Амир Омана, Йусуф ибн Ваджих, Буидов не признал. В это самое время произошел разрыв между Буидами и карматами. Союз их, установленный в 950 г., распался, чем и решил воспользоваться Йусуф ибн Ваджих. Он вступил с карматами в переговоры по вопросу об их участии в задуманном им набеге на Басру. Пообещав верховному даи отдать Басру на разграбление карматам, он подвиг его к совместным действиям – к оказанию ему помощи с суши во время его штурма Басры с моря.

О планах Ибн Ваджиха стало известно находившемуся в то время в Ахвазе буидскому вазиру ал-Мухаллиби. Он с приданным ему войском поспешил в Басру, и вошел в нее до прибытия флотилии Йусуфа ал Ваджиха. Происходило это в начале 952 года. Бросив якорь у Басры, Ибн Ваджих узрел, что город – начеку, и неожиданно напасть на него, как он планировал, не получится. Более того, донесли ему и о том, что на помощь осажденной им Басры идет с войском Муиз ад-Давла, и что военный отряд карматов во главе с братом Абу Тахира, Абу Йакубом Йусуфом ал-Хассаном ал-Джаннаби, двигавшийся ему на подмогу, Буиды перехватили и принудили отступить.

Несмотря на все это, Йусуф ибн Ваджих взять Басру все же попытался. Однако после двух дней безуспешных боев, потеряв большую часть флота и почти все свое войско, вынужден был операцию свернуть и возвратиться в Оман.

В 953 г. Нафи, черный раб Йусуфа ибн Ваджиха, убил своего господина и занял его место, наместника ‘Аббасидов в Омане. Оставался у власти 12 лет (953–965).

В 963 г. амир аль-умара (верховный главнокомандующий) и вали (губернатор) Ирака, Муиз ад-Давла, вознамерился забрать в свои руки и ставший ненавистным ему Оман. Распорядился отправить туда из Басры военно-морскую экспедицию. Возгавить ее поручил своему вазиру, Абу Мухаммаду ал-Хассану ибн Мухаммаду ал-Мухаллиби, хорошо проявившему себя в ходе обороны Басры. Во время перехода собранной им армии из Багдада в Басру вазир тяжело заболел, и через два месяца умер. Гроб с его телом доставили в Багдад, где и захоронили. Поход на какое-то время отложили. Муиз ад-Давла, что интересно, сразу же конфисковал все имущество вази-ра, движимую и недвижимую собственность, нажитую им за 13 лет нахождения на своем посту. Перешли к Муизу ал-Давле и все рабы вазира, его жены и наложницы.

Прошло месяца три прежде чем Муиз ад-Давла вознамерился реализовать свои планы по захвату Омана. Возглавить экспедицию решил лично (по другим источникам, доверил это дело своему брату, Адиду ад-Давла). И она возымела успех. Оман вновь стал провинцией Халифата. Нафи прилюдно присягнул на верность Муизу ад-Давле. Имя Муиза ад-Давла стали произносить в хутбах во время пятничных молитв в оманских мечетях и чеканить на оманских монетах. Покидая Оман (963 г.), амиром и сборщиком дани в землях Омана Муиз ад-Давла назначил Нафи, которому удалось завоевать его доверие.

Вскоре после того, как легионы Буидов покинули земли Омана и возвратились в Басру, ибадиты Омана решили отпасть от Халифата, оказавшегося во власти Буидов, и объявили о независимости Омана. Оказать им помощь в этом деле обещали карматы. И прежде чем Нафи успел принять меры по подавлению мятежа ибадитов, карматы уже вошли в Эль-Джауф и Захиру. Получив подкрепление с Бахрейна, продвинулись к Низве, и заняли большую часть горных районов Омана.

Потерпев поражение в схватке с ибадитами и карматами, Нафи бежал в Месопотамию, и оповестил Буидов о случившемся.

Войско карматов, пришедшее в Оман, насчитывало 8–10 тысяч человек. По отношению к местному населению карматы вели себя как захватчики, всячески притесняли оманцев и обирали их.

Покидая Оман, военачальник карматов оставил их представителем в Омане, уполномоченным присматривать за землями Омана и собирать дань, ‘Али ибн Ахмада. Хронисты Омана называют его самым жадным и бесчестным из всех тех сборщиков дани, которых оманцам довелось повидать до него. Рассказывают, что, помимо официальной дани, он еще бесстыдно установил для оманцев какой-то выдуманный им налог, который намеревался взимать в личных целях. Жадность этого человека не знала границ, и по прошествии нескольких месяцев оманцы добились его замены.

Новым представителим карматов и сборщиком дани в землях Омана стал коренной оманец, Ибн Тугхан, вождь небольшого племени. Это вызвало недовольство у многих вождей влиятельных и крупных племен. И Ибн Тугхана, повествуют своды «аравийской старины», охватила злоба. Он собрал совет старейшин нескольких именитых родоплеменных кланов. И практически всех тех, кто отозвался на его приглашение и прибыл на встречу, захватил. Таковых оказалось немало, человек восемьдесят. Некоторых из них он поставил на мечи, других – утопил. Прошло какое-то время и на очередной встрече шейхов племен двое племянников одного из казненных им шейхов убили Ибн Тугхана.

Место Ибн Тугхана занял другой оманец, ‘Абд ал-Вахаб ибн Ахмад ибн Мирван. Однако бывший вали (губернатор-наместник) карматов в Омане, ‘Али ибн Ахмад, занявший при нем пост казначея, стал плести против ‘Али интриги. Суть его замысла состояла в том, чтобы всеми доступными ему средствами переманить на свою сторону ударную силу расквартированного в Омане войска карматов, представленного освобожденными из неволи, отобранными и обученными военному делу неграми-исполинами, численностью в 6 000 человек. И поступил вот как. Выплачивая жалование войску, «белой его части», как он называл воинов-арабов, выдавал всю положенную сумму, а вот «черной части», то есть освобожденным рабам-неграм, – только половину положенного им жалования. При этом утверждал, что поступал так по указанию ‘Абд ал-Вахаба. Обещал, что добьется в этом деле справедливости, если они поддержат его и потребуют отдать ему должность ‘Абд ал-Вахаба. Следствием затеянной им интриги стал разлад в войске карматов, обернувшийся кровопролитной схлесткой. Верх в ней одержали воины-негры. ‘Абд ал-Вахаб из Омана бежал. И полномочия вали вновь перешли к ‘Али ибн Ахмаду. Оманцы, в свою очередь, недовольные деятельностью ‘Али, воспользовавшись слабостью карматов, из Омана их потеснили. Все это произошло в 965 г.[212].

В конце 965 г. Муиз ад-Давла организовал вторую экспедицию в Оман. Командование экспедиционным корпусом, размещенным на 100 вышедших из Басры судах, вверил генералу Абу-л-Фараджу Мухаммаду ибн ‘Аббасу ибн Фасани. По пути в Оман он сделал остановку в Сирафе. В ходе состоявшейся встречи с тамошним наместником Муиза ад-Давли они приняли решение объединить силы и «идти на Оман вместе». Высадившись в Джульфаре и овладев городом, войско Буидов учинило тотальный грабеж населения. Было сожжено 89 оманских судов. В мечетях Омана во время пятничных молитв вновь стала звучать хутба с упоминанием имени Муиза ад-Давла.

В 967 г., будучи извещенным о кончине Муиза ад-Давла, генерал Абу-л-Фарадж покинул Оман и возвратился в Багдад. Муиз ад-Давла, являясь амиром аль-умара (верховным главнокомандующим) и вали (губернатором) Ирака, де-факто управлял Халифатом 22 года (945–967). На посту вали Ирака Ахмада ибн Бувайха сменил его сын, Бахтияр, взявший титул Изз ад-Давла. Человеком он слыл слабохарактерным, не в пример отцу. И империя Буидов пошатнулась и начала распадаться на части.

Для поддержания власти Буидов в Омане туда отправили довольно крупный военный контингент, большую часть которого составили освобожденные из неволи и прошедшие военную подготовку рабы из Восточной Африки. В 972 г. они учинили мятеж, убили буидского губернатора в Омане и избрали своим лидером ал-Хилладжа.

Новости о мятеже достигли Багдада. В отличие от Изза ад-Давла, которому, как он заявил, было в то время не до Омана, вали Фарса, Адид ад-Давла (Али ибн Бувайха), придерживался другого мнения. Он давно присматривался к Оману. Получив известие о мятеже, решил воспользоваться представившейся ему возможностью – и послал в Джульфар экспедиционный корпус во главе с Абу-л-Харабом Гугхуном. Высадив войско на Оманском побережье, этот военачальник захватил Сухар и другие портовые города Омана, и подавил смуту.

В 973 г. Адиду ад-Давле донесли о новом восстании в Омане, на сей раз поднятом выступившими против него оманцами. Он тут же направил в Оман, в подкрепление расквартированному там своему войску, свежий экспедиционный корпус во главе с вазиром Фарса, Абу-л-Касимом ибн ‘Абд Аллахом. Суда с подкреплением прибыли в Хор Факкан, что на побережье Аш-Шамал (нынешние ОАЭ). Оттуда корпус Абу-л-Касима двинулся на Сухар и занял его. Проследовав дальше, в сторону Карйата, и достигнув вади Сайка, Абу-лКасим схлестнулся там с племенным ополчением оманцев во главе с вождями Вардом и Хафсом, и разбил их.

Затем произошла еще одна сшибка, в районе Низвы. Шейх Вард аз-Зийад пал на поле боя, а шейх Хафс ибн Рашид отодвинулся к побережью, и с группой своих сторонников ушел оттуда морем в Йемен.

Несмотря на тяжелые потери, понесенные в сражениях под Карйатом и Низвой, оманцы стали собирать новое ополчение, в районе гор Джабаль Ахдар, и готовиться к очередной схватке с персами. Известный исламский историк Ибн ал-Асир (1160–1233) пишет, что племенное ополчение оманцев, ядро которого составило племя бану рийам, насчитывало 10 000 человек. Лазутчики Абу-л-Касима донесли ему о сборе ополчения. И он неожиданно обрушился на оманцев в месте их сбора, опрокинул их, и Оман подпал под власть вали Фарса, Адида ад-Давла, именовавшего себя, к слову, маликом (королем) Фарса.

Назначив префектов в области Омана и расставив дозорно-сторожевые посты, вазир Абу-л-Касим отбыл (974 г.) в Керман (город в юго-восточной части Ирана)[213].

После смерти Адида ад-Давла (умер в 982 г., в возрасте 47 лет), земли, контролировавшиеся им и подвластные ему, стали делить между собой его сыновья. Оман отошел Ширзаиду. Затем, в 984 г., Оман забрал в свои руки Самсам, брат Ширзаида. Чехорда с переходом Омана из рук в руки продолжалась еще несколько лет. Сказать точно, кому он принадлежал в период с 989 по 998 гг., затрудняются даже хронисты Омана.

Карматы сохраняли свое присутствие в Омане, хотя и очень ужавшееся, до 985 г. Последним гнездом карматов в Омане историки называют оазис Бурайми.

В 999 г. вали (губернатором) Буидов в Омане стал Абу Мухаммад ибн Мукрим. Имамом Омана при нем улемы и шейхи ибадитских племен избрали Халиля ибн Шазана. Резиденция буидских губернаторов располагалась в Рустаке. Известно, что в период с 1036 по 1039 гг. за Оманом присматривал Абу-л-Джайш Мукрин.

Когда в 1041 г. в Оман предпринял военный поход вали Фарса Абу-л-Калиджар, то губернатором там поставил своего сына.

В 1050 г. оманцы восстали против персов-дейлемитов. Повстанцами руководил шейх Рашид ибн Са’ид. Персов разбили, а форт, в котором располагалась резиденция вали (губернатора) Буидов в Омане, разрушили. Изгнав персов, оманцы выбрали своим имамом шейха Рашида.

Вали Фарса с поражением, нанесенным ему, не смирился. И вскоре предпринял очередную военную кампанию против Омана, в ходе которой ушел из жизни имам Рашид (1053 г.).

В заключение рассказа о карматско-буидской страничке в истории Омана к месту, думается, будет упомянуть, слегка опережая ход повествования, и о последнем контакте карматов с оманцами, имевшем место в 1058 г. Произошло это во время восстания бахарнов (коренных бахрейнцев) на Авале (Бахрейне) против карматов. Подвигли бахарнов к бунту крупные налоги, установленные для них карматами. И вот тогда, спустя 73 г. после ухода карматов из Омана (985 г.), вазир Государства карматов, Абу ‘Абд Аллах Синбар, дабы совладать с мятежом на Бахрейне, обратился за помощью к ибадитам Омана. Отправил к ним своего сына. Обращение карматов, что интересно, в Омане услышали. Это говорит о ровных в целом отношениях, которые сохранялись на протяжении всех тех лет между Оманом и Государством кар-матов. Сын вазира покинул Оман с 5 000 динаров и 3 000 копий. Таков был вклад Омана в подготовку карматов к походу против повстанцев-бахрейнцев. Однако помощь эта до Лахсы так и не дошла. Караван с ней перехватили на побережье союзные бахарнам племена. Сына вазира и 40 сопровождавших его лиц поставили на мечи, а караван разграбили[214].

Буиды оставались в Омане до прихода Сельджуков.

Сельджуки и Газневиды

В 1055 г. Тогрул-бек, внук Сельджука, к которому обратился за помощью халиф ал-Каим (правил 1031–1075), вошел со своим войском в Багдад, потеснил из Ирака Буидов и взял бразды правления в свои руки. Де-факто управлять Халифатом стали Сельджуки (тюркские племена во главе с семейством Сельджука). ‘Аббасидские халифы никакой реальной властью в Халифате не обладали.

Оман, гласят своды «аравийской старины», был последней провинцией Халифата, растоптанной железной пятой Сельджуков. Ибн ал-Муджавир, знаменитый арабский путешественник XIII в., сообщает, что Оман принадлежал правителям Кермана из династии Сельджуков (властвовали они в Омане с 1063 по 1187 гг.).

Тогрул-бек, рассказывает о нем Абу-Бекр ар-Равенди, «выказывал умение править и знание обычаев царствования». Именно он и являлся, по сути, «господином Багдада». Халиф ал-Каим «отдал распоряжение читать хутбу с именем Тогрул-бека, выбивать его имя на монете и величать титулом: султан Рукн ад-Давла Абу Талиб Тогрул-бек эмир ал-муаминин». Умер Тогрул-бек, пишет ар-Равенди, «от кровотечения из носа, вследствие сильной жары в Рее, перед женитьбой на сестре халифа» (1036 г.)[215]

После того как Керман перешел в управление туркменского племени гузов, удерживавших его за собой с 1224 по 1346 гг., то подпал под их власть и Оман.

Первым из сельджуков, кто установил их власть в Кермане, хронисты называют Кадир-бека по прозвищу Кавард (Волк), старшего сына Чагры-бека. Будучи поставленным присматривать за Керманом его дядей, Тогрул-беком, он с 1041 по 1056 гг. управлял им вместе с буидским принцем Абу Мансуром Фуладом. Когда Мансур умер, то вся власть в Кермане перешла в руки Каварда. В 1063 г. он стал править и всей провинцией Фарс. Тогда же обратил внимание и на Оман. И приказал своему амиру (наместнику) в Ормузе, который располагался в то время не на острове, а на побережье Ирана, собрать суда для морского похода в Оман. Возглавил экспедицию лично, и впервые в жизни вышел в море.

Обрушились Сельджуки на Оман, как гром среди ясного неба. Тамошний вали дейлемитов, Шахрийар ибн Тафил, никакого сопротивления им не оказал. Сельджуки быстро овладели Оманом. Забрав власть в свои руки, Кавард объявил себя истинным владыкой Омана. Повелел, чтобы его имя упоминалоь в хутбе во время пятничных молитв в мечетях и чеканилось на монетах. После чего приступил к главной цели экспедиции – к сбору добычи. Учинил тотальный грабеж населения. Дома жителей захваченных им городов, особенно крупных торговых центров, вычищались его воинами буквально подчистую.

Изловив Шахрийара, обошелся с ним, можно сказать, достойно. Сохранил за ним его прежнюю должность, но оставил при нем своего представителя. Освободил его жен и детей, взятых в заложники (при этом, однако, Шахрийар отдал Каварду все накопленные им богатства). Поменяв власть в Омане и взяв богатую добычу, Кавард возвратился в Гармсир[216].

В 1072 г. был убит сельджукский султан Багдада, Алп-Арслан. Еще до смерти он назначил своим преемником второго своего сына, Джалала ад-Дина Абу-л-Фаза. Взойдя на трон, тот титуловал себя королем-шахом (малик-шах), владыкой арабов и властелином персов.

Кавард в Кермане объявил себя независимым правителем, и Джалал ад-Дин во главе армии Сельджуков выступил против него. В состоявшемся сражении, одном из самых кровопролитных, по отзывам хронистов, в истории Ирана, Джалал ад-Дин одержал победу. Кавард попал в плен и угодил в темницу, где его практически сразу же отравили. В течение двух последующих лет провинциями Фарс и Керман, а также Оманом управляли офицеры-наместники Джалал ад-Дина.

В 1074 г. Джалал ад-Дин помиловал сына Каварда, Султан-шаха. Более того, возложил на него управление Керманом с подвластными ему землями в Омане. Тот, в свою очередь, назначил в Оман своего наместника – для надзора за страной и сбора дани.

В том же 1075 г. в Багдаде скончался халиф ал-Каим, которого сменил его внук Муктади. Оман продолжал оставаться вассалом сельджукского тогда Кермана.

В 1101 г. Оман на какое-то время перешел в ведение Басры. И сельджукских амиров в Оман стали назначать оттуда. Первым из них был Абу Са’ид Мухаммад ибн Мазар ибн Махмуд. Затем все вернулось на круги своя. Властелинами Омана оставались сельджукские правители Кермана. Особенно запомнились оманцам Арслан-шах (ум. 1141) и Малик Могхес ад-Дин. Последний из них, придя к власти, повелел ослепить своих братьев. Но одному из них, Сельджук-шаху, удалось все же бежать и укрыться в Омане. Тамошний сельджукский наместник контроль над Оманом утратил. Власть перешла в руки Сельджук-шаха.

Малик умер в 1156 г. Походов против брата в Оман не предпринимал.

Когда Сельджук-шах скончался, то у руля власти в Омане встал шейх Мухаммад ибн Ханшаб. Последнего принца из правившей в Кермане династии Сельджуков изгнал из Кермана, в 1187 г., Малик Динар; его, в свою очередь, сменил Абу-л-Касим ал-Зузини.

Новым имамом после смерти шейха Мухаммада ибн Ханшаба оманцы избрали его сына, Хафса ибн Мухаммада (1161)[217].

В 1222 г. Керман, который захватили гузы, воинственное племя туркменов во главе с их вождем, Бурайком Хаджабом, перешел в руки семейства Газневидов (основатель династии Газневидов – военачальник Алп-Тегин). Вслед за Керманом подпал под власть этого семейства и побережный Оман (1224). Властвовали Газневиды в Кермане и в Омане до 1346 г.

В 1258 г. Багдад захватил Хулагу-хан, внук Чингис-хана. Династия ‘Аббасидов пала. Последний халиф этой династии, ал-Мустасим, был казнен. Тиктанические сдвиги, произошедшие в землях распавшегося на части Халифата, дали о себе знать и в уделах Халифата зоне Персидского залива. На Оман с вожделением начали поглядывать ормузцы и ширазцы.

В 1261 г. Рукн ад-Дин Махмуд, 12-й король континентального тогда Ормуза (пришел к власти в 1243 г.), отправил в набег на Оман одного из своих полководцев, Махмуда ибн Ахмада ал-Каши. Цель набега – сбор дани с Набханидов, братьев-правителей земель Внутреннего Омана, Абу-л-Ма’али Кахлана ибн Набхана и ‘Умара ибн Набхана. Придя на судах в Калхат (древний город в 20 км. от Сура), Махмуд предъявил братьям требование об уплате дани. Но они ему в этом отказали. Заявили, что управляют только Внутренним Оманом, и что средств для выплаты дани у населения нет.

Будучи не в силах вторгнуться во Внутренний Оман, Махмуд оставил гарнизон в Калхате, проследовал морем в Дофар и учинил грабеж населения на тамошнем побережье. С богатой добычей вернулся в Калхат. Решил поживиться и в других городах Омана. Затея не удалась. И он возвратился в Ормуз (1262 г.).

В 1265 г., рассказывают хронисты, на Оман совершили набег «люди Шираза», то есть управлявшие тогда Ширазом монголы, совметно с подпавшими под их власть ормузцами. Захватил Старый Ормуз, располагавшийся на побережье Кермана, Хулагу-хан (ум. 1265).

В 1276 г. в Оман подвергся очередному нашествию со стороны подвластных тогда монголам персов. Войско, численностью в 4500 всадников, во главе с Фахр ад-Дином и Шахаб ад-Дином, высадившись в Сухаре, устремилось на Низву. Город захватили и ограбили. Базары и мечети порушили. Все религиозные книги ибадитов, найденные в мечетях и домах горожан, свезли на центральную площадь и сожгли. Происходило все это во время правления Кахтана ибн ‘Умара ибн Набхана. Он попытался, было, отбить Низву. Напал на незваных пришельцев, но потерпел неудачу. Потерял 300 воинов.

Опрокинув ополчение Кахлана, Фахр и Шахаб пошли на Бахлу, столицу Набханидов. Но сей раз удача изменила им – 7-тысячное ополчение оманцев от Бахлы их потеснило. Неожиданная смерть Фахра ад-Дина положила конец этой кампании. После четырехмесячного пребывания в Омане персы Оман оставили и возвратились в свой удел.

Около 1300 г. правитель Старого Ормуза, Кутуб ад-Дин, имея в виду обезопасить народ свой от опустошительных набегов монголов, решил основать Новый Ормуз – на лежащем у входа в Персидский залив острове Джарун (Зарун у Абу-л-Фида’), переименованном им в Ормуз. Так возникло ушедшее в легенды и предания арабов Аравии островное Королевство Ормуз.

В 1330 г. Оман посетил известный арабский путешественник Ибн Баттута (1304–1377). В своих дневниках он отметил, что Кал-хат находился в руках Кутуб ад-Дина, короля Ормуза, а Внутренним Оманом управлял Абу Мухаммад ибн Набхан[218].

Часть VI

Правление в Омане династии Аль Набхани (1154–1624)

Линия жизни

Острые разногласия между племенами Внутреннего Омана привели к верховенству в тех землях племени бану набхан во главе с династией Аль Набхани (1154). Являясь властелинами Внутреннего Омана, со столицей (домом власти) в Бахле, династия эта, главы которой величались маликами (королями), играла ключевую роль в делах Омана до 1624 года. Власть маликов передавалась по наследству, и с 1154 по 1435 гг. находилась исключительно в руках Набханидов. После возрождения в Омане имамата (1435) Набханиды продолжали оставаться во власти в Омане, будучи избираемыми на пост имама.

Племенем-праотцом племени бану набхан (его еще называют бану набахина), согласно сказаниям, было племя ал-таи’, покинувшее Йемен в 250 г. до н.э. Поэтому в межплеменной структуре Древнего Омана бану набхан часто именовали потомками ‘Амра ибн Гауса, прародителя таи’итов. Большая часть их ушла из Йемена в Верхнюю Аравию и осела на севере Неджда. Несколько родоплеменных кланов отодвинулись в Оман. Их верховный шейх, Набхана, и стал родоначальником племени бану набхан, а брат его, Хина, родоначальником другого крупного племени – бану хина. Два этих племени, разросшиеся со временем в племенные союзы, и составили большинство бедуинских племен Внутреннего Омана. Это и определило верховенство среди них Набханидов.

Создав в своих землях в Омане собственную систему власти и сделав Бахлу своей столицей, Набханиды активно занялись возведением фортификационных сооружений – фортов, дозорно-сторожевых постов и оборонительных стен вокруг городов. Повышенное внимание уделяли военной подготовке мужчин. В сводах оманской старины упоминается имя женщины-зодчия по имени Гейта. В сказаниях говорится, что именно она руководила работами по строительству 12-километровой оборонительной стены вокруг Бахлы. Стена имела 15 въездных ворот и 132 сторожевых башни. Поскольку клали ее из саруджа (глины, соломы и камней), то со временем она подверглась разрушениям, и до наших дней сохранилось только 3 ворот и 6 башен.

Хотя ибадитские имамы в Омане в период до возрождения имамата (1435 г.) и избирались, но никакой светской властью не обладали. Хроники Омана сохранили имена некоторых из них: ал-Халиль ибн Ша’асан, Рашид ибн Са’ид (ум. 1053), Мумаммад ибн Хабис (1116–1119), Рашид ибн ‘Али (1119– ?), Муса ибн Джабир ал-Му’али (ум. 1154), Мухаммад ибн Ханшаб (ум. 1161), Хафс ибн Рашид, Ха-бис ибн Хишам, Малик ибн ‘Али ал-Хувари (1406–1429).

С окончанием правления Газневидов в Кермане (1346) освободился от их ярма и Оман. Главенствовал в межплеменной структуре Омана род Набханидов. До избрания имамом ибадитов Омана Малика ибн ‘Али ал-Хувари (ум. 1429) соперничества между Набханидами и имамами ибадитов не наблюдалось. Первым о восстановлении имамата в Омане заговорил имам Малик. Причиной тому – непрекращавшиеся трения и часто возникавшие острые разногласия по вопросу о верховенстве между племенами-братьями: бану набхан и бану хина. Ссоры эти расшатывали сложившуюся межплеменную иерархическую структуру и негативно отражались на состоянии дел в Омане.

В 1430 г. новым имамом ибадиты Омана выбрали ‘Абд ал-Хасана ибн Хамиса (ум. 1441). При нем и состоялось возрождение ибадитского имамата в Омане.

Следующий имам, ‘Умар ибн Хаттаб ибн Мухаммад ибн Ахмад ибн Шидан ибн Салт, возглавивший имамат в 1441 г., сразу же лишил Набханидов их главного источника жизнедеятельности – изъял у Набханидов земли и сады, отчужденные ими у оманцев, и роздал их прежним хозяевам.

Набханиды отреагировали жестко. Их племенное ополчение наголову разбило войско имама ‘Умара в сражении в вади Сумаил, и подвинуло ‘Умара от власти. Возглавлял ополчение Набханидов Сулайман ибн Сулайман ибн Музаффир ал-Набхани.

Однако следующие имамы (Мухаммад ибн Сулайман ибн Ахмад ибн Муфарридж, ‘Умар ибн Ширраф, Мухаммад ибн Сулайман и Ахмад ибн Умар) заставили все же Набханидов смириться. Впоследствии племена бану набхан и ал-хина сплотились и доминировали среди племен Внутреннего Омана. Несколько их шейхов стали имами. И таким путем, избрав новую тактику, Набханиды главенствовали в Омане до прихода к власти (1624) династии Йа’риба.

Королевство Ормуз

Королевство Ормуз, заложенное на острове Джарун у входа в Персидский залив Кутуб ад-Дином, считалось самым богатым и знатным рынком морской торговли зоны Персидского залива. Негоцианты, прибывавшие туда со всех концов света, отзывались о нем как о «торговом центре Востока». О баснословных богатствах Нового Ормуза писали и прославленный арабский путешественник Ибн Баттута, посещавший островное королевство в 1331 г., и тверской купец Афанасий Никитин, оставивший о нем интересные записки. Гурмыз, сказывал он, «есть морское пристанище великое; всего света люди в нем бывают, и всяк товар в нем есть». Везли туда, по его словам, «всяк и все», а оттуда – и кто куда – «все, что на свете есть»[219].

Знаменитый среднеазиатский историк и путешественник, шейх ‘Абд ар-Разак Самарканди (1413–1482), побывавший в Королевстве Ормуз в 1442 г., отмечал в своих сочинениях, что «селились там купцы из многих земель», в том числе из Индии и Китая. И продавали «все самое драгоценное и редкое», что «могло только быть перевезено тогда морем»: золото и серебро, драгоценные камни и жемчуг, специи и шелковые одежды, бивни слонов и благовония. Торговали честно. Никто не позволял себе по отношению к кому бы то ни было «действий недостойных». Потому-то и слыл Хурмуз (Ормуз) среди негоциантов и мореходов, свидетельствует Самарканди, «обителью безопасности» (Дар ал-Амн)[220].

Шупальцы Ормуза, «торгового спрута» бассейна Индийского океана, как в шутку назыали это островное королевсттво негоцианты из Европы, простирались до Индии и Китая, Цейлона и Мадагаскара. По словам хронистов Гоа, торговые представители Ор-муза имелись в землях Индонезии, Филиппин и Китая, в крупных портовых городах на побережьях Бенгальского залива и Южно-Китайского моря, где на рынках тамошних проживали также коммуны торговцев из Южной Аравии (в основном из Омана) и Гуджарата[221].

Ормуз плотно контролировал морские торговые пути, пролегавшие в зоне Персидского залива, а также нынешний Ормузский пролив. Без получения официального разрешения , уплаты торговых налогов и портовых сборов заниматься коммерцией на Ор-музе и в его доминионах в этом районе мира не смел никто. Под неусыпным наблюдением Ормуза находился нынешний Ормузский пролив. Присматривали за ним ормузцы как со стороны своего острова, так и из перешедшего к ним оманского порта Калхат. За беспрепятственный проход судов через теснину Ормуз (Ормузский пролив) взимали плату.

Политика королей Ормуза в отношении Омана сводилась к тому, чтобы, утвердив свое влияние в Прибрежном Омане, поставить под власть Ормуза ключевые оманские порты. Особый акцент делался ими на Калхате и Сухаре. Порты эти они основательно поправили, как тогда выражались, и обустроили. Оманские прибрежные города обеспечивали суда Ормуза водой и провиантом, а тамошние судоверфи и сообщества мореходов – судами, лоцманами и капитанами.

В то время, когда на Ормузе гостил ас-Самаркади, правитель этого островного королевства, Фахр ад-Дин Туран-шах II, владел уже многими портами на Оманском побережье. Ему были подвластны Джульфар и Хор Факкан, Сухар, Калхат и Бахри. Впоследствии к Ормузу отошли также Карйат и Кальба.

В сказаниях и преданиях оманцев, этих дошедших до наших дней изустных архивах коллективной памяти племен Омана, говорится о том, что богатый и знатный Карйат, «крупное складочное место морской торговли Ормуза», славился также своим рынком лошадей чистой арабской породы. Кальба с ее мощной цитаделью, располагаясь на южной оконечности полуострова Мусандам, считалась «первым рубежом обороны» Королевства Ормуз, а Сухар – его главной судоверфью[222].

В начале XV в. Королевство Ормуз контролировало огромную территорию, протяженностью от острова Харк до мыса Ра’с-эль-Хадд на юге Омана и до Мекрана в землях Персии. Под его управлением состояли: Маскат, ключевые порты на Восточном побережье Аравии, включая Джульфар, Диббу и Лиму, порт Линге и прибрежный район на территории Персии, длиной в 70 километров. В состав доминионов Королевства Ормуз входили Бахрейн, острова Кайс, Кешм и Харк, Файлака и Тарут, провинция Эль-Хаса с портом Эль-Катиф. Бахрейн являлся одной из провинций Ормуза и управлялся им напрямую, выступал главным складочным местом Ормуза в Персидском заливе.

Калхат, к слову, – это родина легендарного Хваджи Аттара, всесильного визиря Ормуза. Ибн Баттута отзывался о Калхате как о городе с «бойкими базарами» и красивыми мечетями, население которого составляли в основном торговцы[223].

«Большую прибыль королю Ормуза давал», сообщает итальянский путешественник Лодовико ди Вартема (ум. 1517), Джульфар, известный на Оманском побережье рынок торговли жемчугом[224]. Богатый Джульфар, пишет в своей знаменитой «Всеобщей истории торговли» Адольф Бэр, был одним из главных в Южной Аравии мест складирования индийских товаров[225].

Заметное место в торговой структуре Ормуза занимала и подпавшая под его власть Шарджа (эмират нынешних ОАЭ). На рынках города, отмечает Адольф Бэр, торговали шалями, оружием и тканями из Бенгалии. Имелись и собственные высокоразвитые ремесла – гончарное и ювелирное. В Шардже, повествует Реклю, изготавливали золотые и серебряные украшения, отличавшиеся «удивительной тонкостью работы». Пользовались спросом у купцов и изделия тамошних ткачей, в частности шерстяные плащи, очень популярные и среди самих оманцев[226].

Жители Королевства Ормуз разговаривали на персидском и арабском языках, исповедовали ислам (правившая династия, основанная выходцами из Йемена, принадлежала к арабам-суннитам). Помимо арабов и персов, на острове проживали хорошо спаянные коммуны финансистов-евреев и индусов-банйанов. Важную роль в деловой жизни Ормуза играла, по словам арабских историков и путешественников, колония армян. Поселились они на острове еще во времена основания королевства. Ассимилировались с местным населением. Изучили арабский и персидский языки, переняли обычаи и стиль одежд арабов и персов[227].

Всеми вопросами повседневной жизни Нового Ормуза (островного) ведал совет, состоявший из визиря, начальника таможен, командующего военным гарнизоном, сборщиков налогов и помощников визиря. Официальная корреспонденция велась в двух экземплярах: один из них предназначался для канцелярии визиря, другой – для администрации короля. Визирь лично следил за соблюдением провозглашенного королевством принципа «всеобщей безопасности торговли». Смысл его заключался в том, чтобы никто не позволял себе по отношению к кому бы то ни было «несправедливого действия»: ни органы центральной власти по отношению к жителям острова и посещавшим Ормуз и доминионы королевства по торговым делам купцам, ни торговцы по отношению к покупателям. «Торговцев нерадивых» карали нещадно. За плутовство, обман и обвес, наказывали и телесно, и материально. Закон гласил, что лицо, «уличенное в недовесе», подлежало наказанию. После показательной порки на центральной площади нарушителя закона с позором, то есть посадив на ослика лицом к хвосту, провозили по улицам города до гавани и выпроваживали с острова восвояси[228].

Военный флот Королевства Ормуз насчитывал 500 кораблей. Ежедневно к причалам Ормуза пришвартовывалось до 300 торговых судов. На острове действовало 400 торговых домов и факторий.

В 1475 г. от Королевства Ормуз, расшатанного острыми династическими спорами, отпали Маскат и Бахрейн. Сделать это они пытались неоднократно. Но всякий раз попытки их заканчивались неудачей. Так, восстание, поднятое племенами Бахрейна в 1384 г., ормузцы подавили с крайней жестокостью, так же как и мятеж, учиненный оманцами в 1461 году.

Прибрежная полоса Омана оставалось под контролем Ормуза до 1507 г., то есть до прихода в земли Южной Аравии португальцев.

«Падение величия» Ормуза (арабы Аравии называли его не иначе как «алмазом на золотом перстне мира») началось с появлением в «восточных морях» португальцев, надолго подчинивших Ормуз владычеству Лиссабона. Подобно тому, как не дожили до наших дней такие величественные мегаполисы прошлого, как Вавилон и Ма’риб, не сохранился под натиском времени и Ормуз Великолепный.

Португальцы

До эпохи великих географических открытий Побережье Южной Аравии вообще и Оманское побережье в частности находились вне сферы влияния европейских держав. Начало их проникновения туда можно датировать временем появления в Индийском океане флотилии Васко да Гамы (1498). Цель его экспедиции состояла в поиске морского пути в Индию, к «рынку пряностей».

Господство Лиссабона в зоне Персидского залива было долгим (1507–1650), а для арабов Аравии – тяжелым. Действуя жестко и изобретательно, силой и подкупами, Португалия создала на Востоке огромную колониальную империю, протяженностью от побережья Восточной Африки, зоны Персидского залива и Индии до Индонезийских островов и Китайского моря. Продвигаясь на Восток, имела перед собой конкретную цель: прибрать к рукам торговлю специями, и в первую очередь – черным перцем. В то время купцы в Европе именовали его «черным золотом», так как сделки с ним приносили колоссальные доходы.

Первым шагом португальцев на пути к установлению своего господства в зоне Персидского залива стал захват ими острова Сукутры (Сокотры). Овладев крепостью арабов и разместив в ней первый в Южной Аравии португальский военный гарнизон, превратив остров в сторожевой пост Лиссабона у Баб-эль-Мандебского пролива, эскадра португальцев разделилась и проследовала дальше. Один отряд отправился в Индию, а другой, в составе 7 кораблей с 500-ми матросами, во главе с адмиралом Афонсу д’Албукерки, выдвинулся на Ормуз (10 августа 1507 г.). Продвигаясь вдоль побережья Южной Аравии, д‘Албукерки захватывал, грабил и сжигал все встречавшиеся ему на пути суда сарацинов (арабов), разрушал все неповиновавшиеся ему портовые города, безжалостно казнил и калечил пленных, и потому приобрел у арабов Южной Аравии прозвище Жестого зверя и печальную славу палача и неприятеля мусульман.

Побывав на острове Масира, обогнув мыс Рас-эль-Хадд и проследовав мимо Сура, названного в судовом журнале флагманского корабля д’Албукерки небольшой деревушкой, португальская эскадра пришла в Калхат. В первый день стоянки никаких контактов с властями города не происходило. На следующий день, утром, д’Албукерки отправил на берег двух офицеров с переводчиком.

Губернатор Калхата принял их учтиво. Информировал, что город подвластен королю Ормуза, и все, что нужно португальцам, будет им предоставлено. На следующий день имел место еще один контакт – губернатора города с д’Албукерки. Тот потребовал, чтобы он встал под власть португальской короны. Губернатор ответил, что данный вопрос – не в его компетенции, и подлежит обсуждению с королем Ормуза. Вместе с тем, отметил, что Калхат уже продемонстрировал свое доброе отношение к португальцам, и готов и в будущем оказывать им всяческое содействие. Расставаясь, преподнес д’Албукерке в подарок несколько больших корзин с финиками, любимым лакомством аравийцев. Калхат д’Албукерки не тронул, а вот аденское торговое судно с 200 тоннами груза, стоявшее в порту, захватил, и потребовал за него выкуп. Покинув Калхат, выдвинулся на Карйат.

Пришел в Карйат ночью. На следующее утро, увидев, что ни одна лодка порт не покинула, провел рекогносцировку побережья. И обнаружил, что Калхат приготовился к обороне и располагает двумя батареями по четыря орудия в каждой. Выведя их из строя прицельным огнем со своих кораблей, д’Албукерки город штурмовал и захватил. Тридцать восемь судов, стоявших в порту, больших и малых, сжег. Население Карйата, не склонившее голову перед «неистовым португальцем», подверг жестокому насилию. Женщинам велел отрезать носы и уши, а мужчин, захваченных в плен, лишить рук и ног; и искалеченными – в назидание тем, кто смог укрыться, бежав в горы, – оставил лежать, истекая кровью, на городской площади.

Оставив сожженный им Карйат, д’Албукерки через четыря дня пришел в Маскат. Увидел, что город хорошо укреплен, и взять его непросто. Жители Маската, прослышав о судьбе Карйата и не желая подвергнуть и свой город той же участи, направили к д’Албукерки двух нотеблей. Д’Албукерки вступил с ними в переговоры. Но поскольку на руках у них никаких документов, выданных губернатором Маската и удостоверяющих их полномочия вести переговоры, не имелось, – отправил посланцев обратно. Сказал, что ждет их вместе с губернатором на борту своего флагманского судна следующим утром. После этого сразу же распорядился промерять и обследовать гавань, и внимательно осмотреть побережье на предмет определения местоположения фортификационных сооружений. Согласно собранным им сведениям, оманцы соорудили из камня довольно мощный оборонительный вал вдоль побережья и установили на нем несколько орудий. Переговорщикам, явившимся к нему на следующий день, д’Албукерки заявил, что маскатцы должны будут платить годовую дань и обеспечивать его флот, когда потребуется, водой и продовольствием. Стороны, вроде бы, примирились. Губернатор Маската распорядился доставить португальцам необходимые им продукты – в знак внимания и уважения к ним, как подчеркнул, со стороны короля Ормуза. Однако в ночь того же дня в Маскат прибыло около двух тысяч воинов с Ормуза. И когда несколько лодок с матросами д’Албукерки подошли на следующее утро к побережью, дабы пополнить запасы воды, то их всех перебили, а лодки сожгли. Д’Албукерки город захватил. Оманцев в схлестке той, как повествуют сказания, полегло немало. Погиб и губернатор Маската. Город подвергся тотальному грабежу.

Проведя в Маскате восемь дней, произведя починку судов, пополнив запасы воды и продовольствия, и переместив на свои суда 30 захваченных им в Маскате пушек, д’Албукерки собирался уже покинуть Маскат, и при этом непременно спалить его – в отместку за оказанное ему сопротивление.

В это саме время к нему прибыла депутация знатных горожан с просьбой «пожалеть город и стоящие в бухте суда». Д’Албукерки потребовал выкуп – в размере 10 000 ашрафи золотом, к полудню следующего дня. Собрать такую сумму и заплатить выкуп к установленному времени оманцы не смогли. Реакция д’Албукерки последовала незамедлительно – город подожгли, а 34 крупнотоннажных судна, стоявших на якоре в бухте, спалили.

Не сохранилась и главная мечеть Маската, большая и красивая, по воспоминаниям путешественников, с искусной резьбой по дереву. Согласно преданиям, трое португальцев, подрубавших деревянные опоры мечети, оказались под рухнувшими на них сводами. Все думали, что они погибли, но португальцы ко всеобщему удивлению выжили. Д’Албукерки расценил это как знак Всевышнего в отмщение за притеснения, что христиане понесли в свое время от сарацинов. И, встав на колени, возблагодарил Господа.

О Маскате, «важном складочном месте Королевства Ормуз», д’Албукерки отзывался впоследствии как о «большом и очень населенном городе у края моря, окруженном горами и скалами», где много фруктовых садов и огродов, и пальмовых рощ с колодцами пресной воды. Гавань тамошнюю, «в виде лошадиной подковы», считал отменной, «хорошо защищенной от всех ветров». Маскат называл бойким рынком Южной Аравии, где «торговали лошадьми чистой арабской породы и финиками отменными».

В донесении королю Португалии отмечал, что Маскат являлся в то время «частью Королевства Ормуз», а земли, что лежали за ним, во Внутреннем Омане, управлялись тремя братьями во главе с владыкой Омана по имени Ибн Джабир. И простирались они чуть ли не до Адена. Принадлежали им также Фартак и Дофар. Упомянул д’Албукерки и о том, что один из братьев правителя Омана отобрал у короля Ормуза остров Бахрейн, лежащий в пяти днях морского пути от Ормуза, где «вылавливали лучший в мире жемчуг», а также Эль-Катиф, что на Восточном побережье Верхней Аравии. В землях властелина Омана, писал он, «разводят лошадей на продажу». Там много овец и другого домашнего скота. Местные жители – страстные любители охоты с соколами и быстроногими, хорошо натасканными собаками масти «салюки».

Прослышав о зверствах португальцев в Карйате и в Маскате, торговцы Сухара город до прихода туда эскадры д’Албукерки покинули. Губернатор Сухара отправил своего посланца к д’Албукерке, дабы тот известил его, что город этот принадлежит королю Ормуза. И что если португальцы высадятся на берег с миром, то и приняты будут, как подобает, по всем правилам гостеприимства. Если же сойдут на берег с обнаженными мечами, то и сами напорются на мечи собранного на побережье племенного ополчения.

Ответ д’Албукерки был предельно кратким и лаконичным. И звучал, по словам хронистов, примерно так: или губернатор немедля сдаст город и присягнет на верность португальскому королю, и тогда и сам останется в живых, и жители города не пострадают, либо по прошествии суток город вместе с фортом перейдет в руки португальцев со всеми вытекающими из этого последствиями.

Распрощавшись с посланцем, д’Албукерки отдал приказ готовиться к штурму Сухара. Бросок на город намеревался предпринять на рассвете следующего дня. И когда солдаты стали уже усаживаться в лодки, прибыла депутация сухарцев и известила д’Албукерки о том, что, не получив обещанной помощи с Ормуза, губернатор Сухара собранное им 7-тысячное ополчение распустил. И, желая не допустить разрушения Сухара, готов заключить с д’Албукерки договор о мире. Д’Албукерки ответил, что примет сдачу города и Сухар не тронет, если губернатор признает вассалитет Португалии, поднимет над своим фортом португальский флаг и станет платить Лиссабону дань, в том же размере, что выплачивал прежде королю Ормуза. Депутация с условиями д’Албукерки согласилась, и договор подписали. Португальский флаг, доставленный в форт города, торжественно водрузили под залпы из корабельных орудий на самой высокой башне форта. Затем губернатор Сухара вручил д’Албукерке письмо с официальным уведомлением о признании Cухаром вассалитета Португалии. Д’Албукерки в ответ вверил город в управление прежнему губернатору, разрешил держать в форте небольшой гарнизон и гарантировал безопасность городу со стороны Португалии.

Самое сильное сопротивление «дьяволу д’Албукерке», как прозвали его оманцы, оказали жители Хор Факкана. По признанию самих португальцев, сарацины (арабы) Хор Факкана проявили мужество и отвагу. Дрались яростно и нанесли им ощутимые потери. Высадив десант и заняв прибрежную полосу, д’Албукерки в течение нескольких дней не мог, как ни старался, взять город и завладеть его крепостями. Имея в виду оказать на осажденных психологическое воздействие, заставить встать на колени и признать вассалитет португалькой короны, д’Албукерки распорядился ежедневно и прилюдно убивать на побережье, в зоне видимости с оборонительной стены города, по несколько захваченных им в плен оманцев. Однако желаемого результата, к его удивлению, это не дало. И все потому, что среди пленных, как выяснилось, был местный шейх, которого арабы хотели обменять на сдачу ими города. Д’Албукерки его освободил, а город, оставленный после этого племенным ополчением, захватил и разграбил. Пленных из числа молодых и крепких мужчин распорядился использовать в качестве гребцов на галерах. Многим пожилым людям, даже женщинам, повелел отрезать носы и уши – «поставить клеймо д’Албукерки», как говорили арабы Южной Аравии. Такое поведение португальцев не укладывалось в рамки обычаев и традиций войны, существовавших у народов и племен Аравии. Старики, женщины и дети издевательствам и надругательствам во время войн не подвергались. И потому зверства португальцев долгое время ассоциировались потом в землях Южной Аравии с христианством. Захватив Хор Факкан, проведя в нем три дня, пополнив запасы воды и продовольствия, и предав город огню, д’Албукерки выступил на Ормуз (сентябрь 1507 г.)[229].

26 сентября 1507 г. эскадра д’Албукерки подошла к Ормузу. К защите острова ормузцы подготовились основательно. Военный кулак, собранный ими, насчитывал около 26 тысяч воинов, в том чиcле 4 тысячи лучников, и 400 парусников, включая весь военный флот королевства, числом в 60 кораблей с 2500 матросами. Д’Албукерки предложил королю Ормуза сдаться и стать вассалом Португалии, либо умереть. Стороны вступили в переговоры. Поняв, что ормузцы тянут время, рассчитывая на подход подкрепления из их доминионов, д’Албукерки переговоры прервал, флот Ормуза в разгоревшемся вслед за этим сражении практически весь сжег. Видя, что город в огне и флот утрачен, ормузцы сдались и направили к д’Албукерки посла с предложением о мире. Ормуз перешел в руки португальцев (10 октября 1507 г.). Потери мусульман составили 1600 воинов, а португальцев – всего 10 человек, а также 50 человек ранеными.

Королю Ормуза, Сайф ад-Дину II, было в то время только 12 лет. Делами в королевсте де-факто заправлял его визирь. Он поднял над дворцом правителя белый флаг, после чего вместе с королем и верховным кади (судьей) Нур ад-Дином заключил с д’Албукерки договор. В соответствии с этим договором, всесильный некогда властелин зоны Персидского залива, владыка Королевства Ормуз, сделался вассалом Лиссабона. Португальцы получили право на строительство форта и открытие на острове торговой фактории. Комендант форта наделялся полномочиями поверенного в делах короля Португалии на Ормузе. Размер ежегодной дани, подлежавшей к выплате Ормузом португальской короне, устанавливался в размере 15 000 ашрафи (золотая монета). Король Ормуза и д’Албукерка поклялись на Коране и Библии соответственно соблюдать и уважать заключенный ими договор[230].

После падения Ормуза все его доминионы , в том числе порты на Оманском побережье, подпали под управление португальцев. Согласно новому договору, от 1515 г., Маскат, Джульфар, Калхат, Хор Факкан, Хасаб, Кальба, Эль-Бидийа (Фуджайра) и Сур (центр судостроения и перевалочный пункт работорговли из Восточной Африки) выплачивали дань Португалии уже напрямую. Главными портами португальцев на Оманском побережье выступали Маскат, Калхат и Сур.

В ноябре 1521 г. – в ответ на распоряжение короля Мануэла I насчет перехода всех ормузских таможен, в том числе и на Оманском побережье, под прямой контроль Португалии – арабы подняли мятеж. Активными участниками его стали Ормуз и Бахрейн, Сухар, Калхат и Карйат. В письмах к подвластным Ормузу шейхам портовых городов на Оманском побережье и к шейху Мукрину, владыке Королевства Эль-Джубур с центром в Эль-Катифе, воцарившемуся тогда и на Бахрейне, король Ормуза Туран-шах призвал их выступить вместе с ним против португальцев, 30 ноября 1521 г., и «освободиться от ярма Лиссабона». Практически все они отреагировали на этот призыв положительно.

Серьезным препятствием в реализации плана, задуманного королем Ормуза, могла стать португальская эскадра, постоянно дежурившая в водах у Ормуза. Задача ее состояла в контроле над судоходством через Ормузский пролив и в оказании помощи, если потребуется, португальскому форту на Ормузе, в прямом подчинении у коменданта которого она находилась. И король предпринял следующую уловку. Накануне восстания он сообщил коменданту форта, что доминионы Ормуза на Оманском побережье превратились, дескать, в объекты для пиратских набегов. И их следует решительно и незамедлительно пресечь, дабы не лишиться таможенных и портовых сборов. Комендант, дон Гарсия де Континья (Don Garcia de Coutinho), отреагировал незамедлительно. Тут же отдал приказ капитану эскадры, Мануэлю де Суза Таваресу (Manoel de Souza Tavares), чтобы он со своими судами срочно отправился к Оманскому побережью и защитил доминионы Ормуза. Капитан счел, что и двух из четырех имевшихся в его распоряжении сторожевых кораблей для такой операции будет достаточно, и лично возглавил экспедицию[231].

В ночь на 30 ноября арабы подняли восстание на Ормузе и на Бахрейне, в Калхате и в Сухаре. Мятеж на Ормузе начался с захвата двух стоявших на якоре в тамошней бухте сторожевых кораблей португальцев. Завладев ими, ормузцы подали условный сигнал факелом повстанцам на берегу – и те устроили настоящую охоту на португальцев. Погибло и было схвачено 60 из 400 расквартированных в городе португальских солдат. Те из них, кто выжил, укрылись в форте. И мужественно оборонялись, пока не подошло подкрепление из Индии[232].

Сразу же после начала восстания на Ормузе комендант португальского форта отправил одного из своих офицеров, Жоао де Мейра (Joao de Meira), на небольшом паруснике в Индию. Приказал проследовать вдоль Оманского побережья, собрать сведения о положении дел в Калхате, Сухаре и Маскате и обо всем обстоятельно доложить вице-королю Португальской Индии.

На Бахрейне повстанцы захватили и перебили всех португальцев. Их агента на острове, Бэйла, подвергли пытком, а потом прилюдно распяли. В Сухаре выжило только несколько португальцев, успевших уйти на лодках в море. Не пострадали португальцы только в Маскате, губернатор которого к мятежу, затеянному королем Ормуза, не присоединился. Стремясь скинуть с себя «ярмо Ормуза», шейх Рашид ал-Маскати счел происшедшее удобным случаем, чтобы отпасть от Ормуза и выстроить самостоятельные отношения с португальцами. И нотебли Маската его решение поддержали. Когда главный политический агент португальцев в Калхате и на Оманском побережье, Вас де Вейга (Vas de Veiga), объявился в Маскате, бежав туда из Калхата, то шейх Рашид заявил ему об отпадании Маската от Ормуза, выходе из-под вассалитета Ормуза и переходе под сюзеренитет Португалии.

Вице-король Португальской Индии, дон Дуарте де Менезис, будучи проинформированным о мятеже на Ормузе и в его доминионах на Оманском побережье и на Бахрейне, тут же отправил на Ормуз подкрепление под главенством дона Гонкало. Одновременно с этим отдал распоряжение готовить к походу эскадру во главе со своим братом, адмиралом доном Луисом де Менезисом.

В феврале 1522 г. португальская эскадра в составе 3 галер, 4 парусных фустас и 1 каравеллы покинула Индию и отправилась в зону Персидского залива с задачей восстановить там позиции Португалии.

Новым комендантом португальского форта на Ормузе, вместо Континья, чьи полномочия, сроком в три года, к тому времени истекли, был назначен Жоао Родригес да Норонья (Joao Rodrigues da Noronha).

Первым местом, где португальская эскадра бросила якорь стал Калхат. Адмирал Луис де Менезис потребовал от губернатора Кал-хата освободить удерживаемых им в заложниках 20 португальцев. Тот ответил, что должных полномочий от короля Ормуза он на то не имеет, но немедленно исполнит требование португальцев как только получит соответствующее указание от своего владыки.

Калхат, как поняли португальцы, к защите и обороне города подготовился. Но вот у самих португальцев запасы воды закончились, и, прежде чем ввязаться в схватку с оманцами, им таковые запасы надлежало пополнить. И они проследовали в Фуджайру, где и произошла их первая стычка с арабами Оманского побережья. Потерпев поражение, аравийцы в ярости забили кинжалами 7 находившихся в их руках пленных португальцев.

Находясь в том городе, адмирал получил послание от шейха Рашида. Он уведомлял его о выдвижении на Маскат, по суше, крупного племенного войска из Калхата, центра повстенцев на Оманском побережье, во главе с их предводителем (раисом), шейхом Даламиром-шахом ал-Фали, братом Шараф ад-Дина, визиря Ормуза. Просил оказать ему помощь. Адмирал со своей эскадрой направился в Маскат. Но уже до ее прихода туда шейх Рашид ал-Маскати организовал набег на двигавшееся на Маскат племнное ополчение и разбил его. Шейх Даламир погиб во время боя. Португальская эскадра вошла в бухту Маската двумя днями позже этой битвы. Поблагодарив шейха за верность данному им слову и за его заботу о португальских торговцах в Маскате, он разместил там первый португальский военный гарнизон, в составе 20 солдат с офицером и одним военно-сторожевым судном[233].

Из Маската португальская эскадра намеревалась проследовать в Сухар, где, как донесли адмиралу лазутчики шейха Рашида, располагался дозорно-сторожевой отряд ормузцев. Информировали они его и о том, что Сухару в то время угрожали набегом два арабских шейха, состоявших во вражде с королем Ормуза. Отряд одного из них, шейха Султана ибн Мас’уда, занявший уже окружавшие город холмы, состоял из 250 всадников и 3000 пеших бойцов. Другой, более крупный отряд, во главе с шейхом Хусайном ибн Са’идом, вождем племени ибн джабир, насчитывал 500 всадников и 4000 пехотинцев. Португальские хронисты сообщают, что племя бану джабир состояло в союзе более чем с 500 племенами Центральной, Южной и Юго-Восточной Аравии.

Дон Луиc задался мыслью договориться с этими шейхами о совместных действиях против Сухара. Отправил к ним гонцов с письмами. Пообещал отдать им в управление и тамошний форт, и город вместе с портом, если они помогут ему потеснить оттуда ормузцев. Предложение адмирала шейхи приняли. Однако по прошествии нескольких дней шейх Султан ибн Мас’уд неожиданно оставил занятые им позиции у Сухара и ушел со своим отрядом в их племенной удел.

План адмирала состоял в том, чтобы его союзники-арабы блокировали Сухар с суши, а он со своей эскадрой атаковал город с моря. Подойдя к Сухару, 11 марта 1522 г., был оповещен агентами шейха Хусайна о готовности отряда шейха к броску на форт. Сигналом к началу атаки должен был стать начавшийся обстрел города орудиями палубной артиллери португальских кораблей.

Еще до того как португальская эскадра встала на якорь у Сухара, ормузский губернатор этого города, раис Шахаб ад-Дин, Сухар оставил и бежал на Ормуз. Примеру своего начальника последовал и тамошний ормузский гарнизон, состоявший из 80 солдат. Дело было так. Не дожидаясь атаки намного превосходящих его сил противника, комендант гарнизона подкупил арабский сторожевой дозор шейха Хусайна у въездных ворот в город, и под покровом ночи ормузцы просочились через ряды осадивших Сухар арабов и скрылись.

Высадившись на берег и готовясь к броску на Сухар, португальцы как-то прознали о том, что ормузский гарнизон город оставил. Не долго думая, перебрались с помощью веревочных лестниц через оборонительные стены, ворвались в город и учинили грабеж. Сделав дело, Сухар подожгли. Адмирал, что интересно, находившийся на флагмаском судне, ничего о том, что происходило на берегу, не знал.

Не ведал о том и шейх Хусайн ибн Са’ид. Когда же ему донесли о случившемся, то страшно разгневался, так как не принял участия в грабеже города, что являлось его основной целью. Обвинил адмирала в вероломстве и в том, что он не держит данного им слова, о чем обещал непременно известить все союзные с ним племена на побережье от Маската до Бахрейна.

Адмирал, дабы погасить ярость шейха и снять раздражение появившееся у него в отношении португальцев, распорядился отдать ему всех пленных и часть военной добычи. Более того, объявил Сухар неподвластным Ормузу, и назначил управлять им от имени португальцев шейха Хусайна. В качестве советника оставил при нем одного из своих писцов, приказав ему вести учет доходов и расходов Сухара – для должного взимания дани .

Из Сухара португальская эскадра ушла на Ормуз. Не преуспев в попытке «очистить остров от неверных», Туран-шах, властелин Ор-муза, бежал со своим окружением на остров Кешм, и задался мыслью заложить там новый независимый удел[234].

В январе 1526 г. вспыхнул еще один мятеж арабов на побережье Омана – в Маскате и Калхате. Спровоцировали его действия коменданта Ормуза Диего де Мелло (1524–1528). Весть о мятеже дошла до Гоа в феврале 1526 г., незадолго до смерти тогдашнего вице-короля Португальской Индии Лопо Энрике де Мензуса (Lopo Henrique de Menzus, умер 21 февраля 1526 г.). Реакция поэтому последовала только в мае, когда новый губернатор Гоа, Лопо Важ ди Сампаю (1526 -1528), лично посетил Калхат и Маскат, где на встрече с шейхами племен обещал наказать Диего де Мелло. Недовольство арабов, не прибегая к насилию, удалось погасить.

Находясь в Маскате, он отдал распоряжение усилить тамошний португальский гарнизон и построить небольшой административно-жилой комплекс, известный у оманцев под названием «Гариза». Здания в нем предназначались для нужд португальской фактории. Там разместились также резиденция коменданта португальского форта в Маскате, казармы португальского гарнизона и капелла. Стройку завершили в 1531 г. После изгнания португальцев из Омана в комплексе том проживали сеййиды (правители) Маската[235].

В 1529 г. в Маскате и Калхате побывал Нуну да Кунья, новый вице-король Португальской Индии, сын знаменитого португальского адмирала Тристана да Куньи, представителя первых конкистодоров Португалии в бассейне Индийского океана. Прибыв в Калхат (10 мая 1529 г.), повстречался там с капитаном португальской эскадры, защищавшей порты на побережье Омана от набегов пиратов, и со старейшинами местной торговой общины. Во время беседы с торговцами внимательно выслушал все их жалобы, в том числе на португальского торгового агента в Калхате, Гомеса Феррейра (Gomez Ferreira), бывшего слугу герцога Браганского (Braganza). Человек этот, как они заявили, вел себя недостойно – давал им деньги на коммерческие операции с поставками лошадей в Индию под грабительский, по их мнению, процент. К немалому удивлению арабских торговцев, вице-король не только рассмотрел все их жалобы, чего прежде не случалось, но и наказал нескольких официальных лиц за чинимые ими вымогательства – поснимал с занимаемых ими должностей и забрал с собой, когда покидал Калхат.

Будучи в Маскате (19 мая), имел обстоятельную беседу с шейхом Рашидом, «другом португальцев», поддержавшим их во время восстания арабов в 1521 году. Обстоятельно доложив о положении дел в Маскате, шейх поведал да Кунье о том, что сделался объектом жесткого давления на него со стороны Шарафа ад-Дина, визиря Ормуза, желавшего, во что бы то ни стало, вернуть Маскат под свой контроль. Преследуя эту цель, визирь всячески пытался заставить шейха явиться на Ормуз, ссылаясь на некую образовавшуюся, якобы, у него задолженность перед Королевством в размере 20 000 ашрафи. Зная, что ждет его на Ормузе, появись он там, шейх от посещения Ормуза всячески уклонялся. В доказательство несостоятельности утверждений визиря об имевшихся, якобы, у него долгах перед ним, шейх представил да Кунье все заключенные им договоры с Ормузом. Более того, сказал, что готов отправиться на Ормуз под защитой португальцев и в присутствии их ответить на все обвинения, предъявляемые ему визирем, предоставив третейским судьям в их лице все имеющиеся у него на руках счета.

Будучи уверенным в лояльности шейха Рашида португальцам и в правдивости его слов насчет выдуманных визирем долгов, да Кунья проследовал с шейхом Рашидом на Ормуз. Именно шейх Рашид, как сообщают хроники Гоа, донес да Кунье, во время их беседы, что Шараф ад-Дин, визирь Ормуза, и был главным зачинщиком мятежа в Прибрежном Омане в 1521 г., что он подбил своего брата, Далавара-шаха, поднять против португальцев арабские племена Оманского побережья. По прибытии на Ормуз да Кунья создал смешанную комиссию, которая проверила все счета шейха Рашида и никаких задолженностей, как он и предполагал, у шейха перед Королевством Ормуз не выявила.

После этого, обвинив Шарафа ад-Дина в наветах на их друга и во враждебных действиях по отношению к Португалии, арестовал его и сослал в качестве заложника в Лиссабон. Новым визирем Ормуза да Кунья назначил шейха Рашида ал-Маскати.

Пребывание да Куньи на Ормузе ознаменовалось провалом португальской экспедиции на Бахрейн, в ходе которой погиб его брат Симон. Неудача с походом на Бахрейн обернулась для португальцев дальнейшим падением их престижа среди населений Прибрежной Аравии и Побережной Персии.

Оставив Ормуз (15 сентября 1529 г.), да Кунья возвратился в Маскат, а оттуда отбыл в Индию[236].

Антипортугальские народные волнения, охватившие в 1521 г. Ормуз, Оманское побережье и острова Персидского залива, включая Бахрейн, подвигли португальцев к мысли о необходимости создания в зоне Персидского залива, и как можно скоро, так называемого резервного опорного пункта, равного Ормузу по военной силе и огневой мощи. Выбор пал на Маскат.

Был усилен размещенный в Маскате отряд военно-сторожевой службы, наделенный полномочиями контроля над морским трафиком через Баб-эль-Мандебский пролив. Маскат служил также местом для отдыха матросов португальской эскадры, несшей службу в этой части Индийского океана. Военно-сторожевой пост португальцев в Маскате являлся их главным опорным пунктом по противодействию акциям турок в Южной Аравии со стороны Красного моря.

Страницы из истории «аравийского поединка» Португалии и Османской империи

Принимая на себя удары турок во время их военно-морских экспедиций к берегам Южной Аравии, о чем мы еще расскажем читателю, португальский военный гарнизон в Маскате основательно расстраивал планы Порты по неожиданному вторжению на тамошние территории, подконтрольные Лиссабону. Каждый раз португальцы, используя своей военно-морской флот, базировавшийся в Гоа, наносили ответный удар. Как правило, – результативный. И восстанавливали статус-кво Португалии на территориях, временно отходивших к туркам.

Аренами схватки Португалии с Османской империей на Востоке выступали Персидский залив, Красное море и прилегающая к Южной Аравии зона Индийского океана. Португальцы понимали, что если не они, а кто-то другой станет хозяйничать в водах Красного моря, то это создаст угрозу подконтрольным им морским коммуникациям у побережья Южной Аравии и Восточной Африки. Поэтому несколько раз пытались, но так и не смогли, закрепиться в Красном море. Первую военно-морскую экспедицию, имевшую целью захватить Аден и Баб-эль-Мандебский пролив и «повесить португальский замок на входных дверях в Красное море», предпринял в 1513 г. д’Албукерки. Успехом она не увенчалась, равно как и другие, состоявшиеся в 1517, 1520, 1525 и 1528 гг.

Первую попытку турок потеснить португальцев с Оманского побережья хронисты датируют 1538 годом. Тогда турецкий флот в составе 30 кораблей и 16 тысяч янычар под главенством Сулеймана-паши, наместника султана в Египте, предпринял бросок на Маскат. Эта акция стала ответом турок на блокаду португальцами Красного моря. Захватить Маскат османам не удалось.

Еще один раз пошатнуть влияние Португалии в Южной Аравии и лишить ее опорных пунктов в тамошних портах турки попытались в 1546 г. Под прицелом палубной артиллерии турецкой эскадры в составе 4 галиотов вновь оказался Маскат. Однако, как и в первый раз, овладеть городом они не смогли[237].

Удача улыбнулась туркам в 1552 г., когда в ходе третьей военно-морской экспедиции к Оманскому побережью, совершенной ими в июле из Суэца силами эскадры в составе 24 галер и 4 судов поддержки во главе с Пири-беем, они все же вошли в Маскат. Обстреляв город из орудий палубной артиллерии, турки высадили десант, ворвались в Маскат и разграбили его. Дочиста обобрали тамошнюю богатую торговую факторию португальцев. Затем плотно осадили форт, в котором укрылись португальцы. Их гарнизон, численностью всего в 60 человек, во главе с капитаном дон Жоао да Лисбоа мужественно и стойко защищал форт в течение 18 дней. Своих жен и детей португальцы успели отправить морем на Ормуз еще до подхода турецкой эскадры.

Португальские историки сообщают, что в Маскат капитана Лисбоа направил лично король Португалии. Поручил возвести там, и как можно скоро, крепость – для защиты гавани и города. Строительство этой крепости, в которой и укрылся португальский гарнизон, когда турки напали на Маскат, завершено не было. Разместив орудия на окружавших крепость холмах, турки стали прицельно вести огонь по одной из недостроенных стен крепости – и разрушили ее. Португальцы, испытывавшие острую нехватку в воде и в боеприпасах, понимали, что удержать крепость им едва ли удастся. В это самое время некто Хуан да Барреа, португальский перебежчик, состоявший на службе у Пири-бея, явившись для переговоров в форт, предложил португальцам сдаться в обмен на сохранение жизни. Капитан Лисбоа настоял на личной встрече с турецким адмиралом, в ходе которой тот дал слово сохранить жизнь и свободу всем оставшимся в живых защитникам португальской крепости. Однако слова своего не сдержал. Часть сдавшегося гарнизона перебил, а другую, вместе с капитаном Лисбоа, заковал в кандалы и отправил в качестве гребцов на галеры.

Основательно разрушив португальский форт, погрузив на суда захваченные им португальские пушки и богатую добычу, Пири-бей выдвинулся в направлении Персидского залива. Цель его экспедиции состояла в том, чтобы, забрав в руки турок Маскат, проследовать затем на Ормуз и «принудить его к повиновению Порте». После чего, если все сложится удачно, – подчинить Порте Бахрейн. И, таким образом, «очистить Персидский залив и Южную Аравию от неверных», как того требовал султан[238].

Задержка турок в Маскате позволила коменданту португальского гарнизона на Ормузе, Алваро да Норонья, извещенному его лазутчиками о приготовлениях турок к броску на Ормуз, не только подготовить форт к обороне (осада началась 31 августа 1552 г.), но и организовать эвакуюцию с острова всех торговых коммун, их семьи, товары и имущество. Военный гарнизон португальцев на Ормузе насчитывал 700 солдат, а в прибрежных водах острова стояли на якоре несколько сторожевых кораблей. Капитанам двух из них Алваро ди Норонья отдал приказ встать на дозор за полуостровом Мусандам. Задача их сводилась к тому, чтобы, заметив на горизонте идущую из Маската эскадру, тут же одному из капитанов проследовать с этой новостью на Ормуз, а другому – в Гоа. Задачу, поставленную перед ними, они выполнили.

Ормуз Пири-бей захватил. Город разграбил, но вот форт взять так и не смог. И после 20-дневного обстрела форта из корабельных орудий осаду снял. Предложение Пири-бея насчет выкупа удерживаемых им португальских пленных, в том числе капитана Лисбоа, комендант форта отклонил. Вместе с тем, жену капитана, захваченную турками у Хор Факкана, на задержанном ими там судне, перевозившем на Ормуз бежавших из Маската жен и детей португальцев, освободил.

Покинув Ормуз, Пири-бей двинулся на остров Киш, где, как ему донесли, укрылись со своими капиталами, товарами и ценным домашним скарбом эвакуированные с Ормуза торговцы. Поживился Пири-бей и там изрядно. Захватив богатую добычу и много пленных, среди которых, как повествуют хроники тех лет, был и богатейший торговец Ормуза, испанский еврей Соломон, Пири-бей ушел в Басру, дабы организовать оттуда бросок на Бахрейн.

Узнав от торговцев тамошних, вернувшихся из Индии, о выступившей уже оттуда в Персидский залив для пресечения его действий крупной эскадре, Пири-бей спешно покинул Персидский залив, боясь потерять захваченные им огромные богатства. Сдать их турецкому губернатору Басры отказался. Передав командование эскадрой одному из своих офицеров и погрузив взятую им во время похода добычу на три судна, возвратился через Красное море в Египет. Одно из этих трех судов потерял во время шторма у берегов Бахрейна. С двумя другими пришел в Суэц. Там его тотчас же и арестовали, и по распоряжению, поступившему из Константинополя, вскоре казнили – за то, что нанес он своим «бегством из Персидского залива ущерб престижу турецкого флота», как говорилось в указе султана[239].

Не справился с задачей по пресечению деятельности португальцев в зоне Персидского залива и в бассейне Красного моря и Мурад-паша, вали (губернатор) санджака (провинции) Катиф. В соответствии с наказом султана, ему надлежало сформировать в Басре новую эскадру, потеснить португальцев из Персидского залива и, пройдя вдоль побережья Южной Аравии и достигнув Красного моря, разгромить крейсеровавшую у берегов Джидды португальску эскадру.

В августе 1553 г. Мурад-паша оставил Басру и с эскадрой в 16 кораблей выступил в поход. По пути одно из его судов затонуло, а два других сели на рифы. Капитан Норонья, комендант португальской крепости на Ормузе, внимательно отслеживал передвижение турецкой эскадры. Неожиданно напав на турок в районе полуострова Мусандам, почти полностью уничтожил ее. Погибли два турецких капитана, реис Сулайман и реис Раджаб, и много турецких матросов. Уцелевшие корабли разгромленной турецкой эскадры отодвинулись под покровом ночи в Басру. И возмездие разгневанного владыки не заставило себя долго ждать – Мурада-пашу обезглавили[240].

Руководство действиями турецкого флота в Персидском заливе перешло в руки Сиди Али Челяби, блестящего морского офицера, участника многих сражений в Средиземном море и автора популярного среди мореходов сочинения «Мохит» («Океан»).

Известно, что до этого назначения он заведовал Арсеналом в Стамбуле и служил в Египте. Получив приказ султана возглавить турецкий флот в Персидском заливе, отправился из Константинополя (декабрь 1553 г.), где тогда находился, через Алеппо, Мосул и Багдад, в Басру. Прибыв на место новой службы, сразу же приступил к ремонту и снаряжению кораблей. Поручил вали (губернатору) Басры, Мустафе-паше, разведать, как у португальцев обстоят дела на Ормузе. Вскоре тот доложил, что гарнизон «неверных» на Ормузе небольшой, и в распоряжении у них только 4 небольших сторожевых судна.

В июле 1554 г. турецкая эскадра выступила в поход. По пути остановилась на Бахрейне, где Сиди Али повстречался и переговорил по интересовавшим его вопросам с тамошним турецким вали.

С Бахрейна Сиди Али проследовал к полуострову Мусандам, откуда собирался нанести сначала удар по опорным пунктам португальцев на Оманском побережье, а затем, лишив их возможности получения оттуда поддержки, обрушиться на Ормуз. 10 августа 1554 г. прибыл в Хор Факкан.

Точной информацией о местах дислокации морских патрульно-сторожевых отрядов португальцев в зоне Персидского залива, равно как и об их численности, турки не располагали. Чем и воспользовался командир португальской эскадры в Персидском заливе дон Фернандес де Менезис. Заблаговременно извещенный осведомителями о готовящемся выходе эскадры противника из Басры, он успел собрать достаточное для схватки с турками количество судов (фустас, каравелл, барок и галеонов), общей численностью в 25 единиц. Дабы сбить турецких лазутчиков с толку, укрыл, до поры до времени, часть своей флотилии в Маскате. Расставил дозорно-сторожевые посты – под видом арабских рыболовецких лодок – вдоль всего ожидаемого маршрута турецкой эскадры, и потому точно знал и место ее нахождения, и количество судов в ней.

Устроил туркам засаду у полуострова Мусандам. И когда ему донесли, что турецкая эскадра стала огибать полуостров, отдал приказ собранным им в кулак капитанам судов своей эскадры быть готовыми к обстрелу противника. Однако из-за неожиданно разразившегося шторма, во время которого турки укрылись в небольшой бухте на Мусандаме, схлестки не произошло.

После этого португальская эскадра разделилась. Часть ее отправилась в Сухар, а другая отбыла в Маскат. Во время ночного налета на турок, организованного португальцами у Сухара, они изрядно потрепали османов. Решающее сражение произошло у берегов Маската (25 августа 1554 г., утром, в 9 часов).

Накануне этого сражения, как гласят сказания оманцев, в Маскатскую бухту заплыло некое чудище морское, коего никто и никогда прежде там не видовал. И несколько раз, помахивая гигантским хвостом, обошло флагманское судно португальцев. Оманцы, находившиеся на берегу и видившие это чудище, расценили происшедшее как доброе предзнаменование, как приветствие прихода португальской эскадры в оманские воды самим «королем» тамошних вод и тварей морских.

Вслед за этим над местом предстоящей битвы пронеслась по ночному небу светящаяся комета, что, по мнению арабов, явилось еще одним добрым для португальцев знаком-предзнаменованием, оповещавшим их о грядущей победе над противником.

И, действительно, в последовавшем вскоре сражении верх одержали португальцы. Хроники сохранили имя португалского капитана, судно которого первым схлестнулось с турками, – Джеронимо Кастелло Бранко (Jeronymo Castello Branco). Португальцы захватили 6 каравелл турок. Османы понесли тяжелые потери. Остатки турецкого флота отнесло штормом к побережью Индии.

Сражение это произошло в 6 милях от Маската, у небольшого скалистого островка Фахал, который португальцы стали именовать «Островом Победы».

Адмирал Сиди Али покинул Индию в ноябре 1554 г., и, двигаясь по суше, через Персию, возвратился в Константинополь в мае 1557 г., с пятьюдесятью спутниками-соотечественниками. О постигшей его неудаче в Константинополе к тому времени уже подзабыли. Новой должности не предложили, а вот пенсию, хотя и небольшую, все же назначили[241].

Серия неудачных военных кампаний османов против португальцев в зоне Персидского залива обернулась для них потерей всего базировавшегося там военного флота. Попытки султана «вырвать из рук португальцев гегемонию в Персидском заливе» закончилась ничем. Ни Маскатом, ни Сухаром, ни Ормузом он не овладел и судоходство в Персидском заливе под свой контроль не поставил.

Последняя турецко-португальская схватка у Оманского побережья произошла в 1580 году. Сообщения о готовившемся турками набеге на Маскат из перешедшего в их руки Адена стали поступать на Ормуз вместе с прибывавшими туда из Йемена торговцами. Португальский комендант Ормуза отнесся к этим сообщениям, мягко говоря, прохладно. Подкрепление в Маскат не послал. Ограничился тем, что отдал распоряжение коменданту тамошнего португальского гарнизона быть настороже. Тот же, прознав от своих лазутчиков о том, что на самом деле происходило в Адене, серьезно занялся подготовкой к отражению задуманного турками броска на Маскат.

Имея в виду исключить возможность внезапного нападения на город, послал своего разведчика, Алваро Мурато (Alvaro Murato), на быстроходном паруснике к Ра’с-эль-Хадду. Приказал внимательно наблюдать за всеми передвижениями судов со строны Адена в направлении Маската, и незамедлительно информировать его обо всех идущих на Маскат отрядах и эскадрах кораблей.

Донесли ему и о том, что шейхи нескольких оманских племен, замыслив с помощью турок потеснить португальцев из Маската, всячески подталкивали турецкого губернатора Йемена к скорму, как можно, налету на Маскат. Обращали его внимание на слабую, на их взгляд, защиту города и хорошую возможность неплохо там поживиться путем грабежа богатых лавок на рынках и складов с товарами в порту.

Руководство морским набегом на Маскат турецкий губернатор Йемена доверил некому Мир Али-бею. В августе 1580 г. он во главе морского отряда в составе 4 судов покинул Аден и взял курс на Маскат. Во время перехода одно судно затонуло, вместе с закованными в цепи рабами-гребцами. Обойдя стороной Ра’с-эль-Хадд и не попав в поле зрения Алваро Мурато, три турецких судна на рассвете 22 сентября 1580 г. подошли к Маскату.

Полагая, что гарнизон португальцев начеку и может сорвать набег, Мир Али-бей предпринял следующий ход. Вместо того, чтобы войти в бухту, высадить десант и напасть на город, проследовал, не останавливаясь, мимо Маската. Бросил якорь в небольшой бухточке у приморского поселения Сидаб. Сойдя там на берег со своим отрядом, численностью в 150 человек, приказал капитанам доставивших их судов возвратиться в Маскат. И на рассвете следующего дня после их прихода туда встать перед входом в бухту и бомбардировать город. Имитировать спуск на воду лодок для высадки десанта. И все для того, чтобы сосредоточить на себе внимание португальского гарнизона.

В это время Али-бей со своим отрядом прошел в течение ночи от той деревушки, где высадился, до Маската. Оказавшись под стенами города, с той стороны, где португальцы турок и не ждали, разделил свой отряд на три группы, и каждую из них еще до рассвета разместил у трех въездных ворот в город. Приказал им прижаться к стенам, притаиться и не двигаться, пока не заговорят пушки с турецких кораблей. Залпы корабельных орудий по городу и станут для них сигналом для штурма.

Численность португальской колонии в Маскате составляла тогда 500 человек. Держать оружие в руках могли только 70 из них. Никаких сигналов от морского дозорного, Мурато, о приближении противника не поступало.

Задумка Мир Али-бея удалась. Хотя нападавших и обнаружили, но было уже поздно. Дело обстояло так. Один португальский торговец, Диего Мачадо, обеспокоенный гулявшими по городу слухами о предстоящем набеге турок на Маскат и желая уберечь свои капиталы и ценности, решил спрятать их за стенеми города. Действие сие предпринял в ночь перед броском турок на Маскат. Отправился в этих целях к одним из трех въездных ворот. Заплатив бакшиш стражникам, просочился за стены города и угодил в руки одной из сидевших там в засаде групп Али-бея. Боясь быть обнаруженными, турки купца-бедолагу тут же убили. Мешок с деньгами и драгоценностями забрали. Слуга торговца, сопровождавший своего хозяина в этой вылазке, умудрился как-то выскользнуть из рук турок, устремился к въездным воротам и поднял крик. Но в это самое время открыли огонь по городу и три вошедших в бухту турецких судна. Неожиданное появление противника вызвало переполох и среди солдат португальского гарнизона, и среди горожан. В возникшей суматохе турки, подошедшие к Маскату с тыла, перебрались с помощью веревочных лестниц через защитные стены города и перебили размещенные у них небольшие сторожевые посты. Появление турок с фронта и с тыла настолько обескуражило и припугнуло португальцев, что они инстинктивно собрались и укрылись в самом на тот момент безопасном месте в городе – в отстроенном ими форте. Горожане, кто успел, бежали в Матрах и в близлежащие к Маскату села.

Цель, которую ставил перед собой во время этого набега на Маскат лично Али-бей состояла не в том, чтобы потеснить португальцев из Маската, как того хотелось турецкому губернатору в Йемене, а в том, чтобы ограбить Маскат, взять там добычу и обогатиться. Ворвавшись в город, он объявил, что сразу же освободит из неволи всех тех рабов, кто укажет туркам места схорона богатств в домах своих хозяев, что те и сделали. Дочиста обобрав город и погрузив добычу на суда, Али-бей с триумфом возвратился в Аден. Своих кораблей, чтобы перевезти все, что он награбил в Маскате, оказалось недостаточно, и он прихватил еще три торговых судна, стоявших тогда в Маскатской бухте.

Надо сказать, что португальский комендант Ормуза, де Менезис, узнав от торговцев о готовившемся выходе из Адена турецкой эскадры, отправил на ее перехват 2 больших и 6 малых судов. Командир этого отряда, не зная точной даты выхода турецкой эскадры и, полагая, что времени у него еще достаточно, решил по пути в Маскат поживиться – и ограбил три прибрежных городка, в том числе Гвадар. Добычу взял, но вот Али-бея упустил[242].

Дальнейшая судьба самого Али-бея заслуживает того, чтобы рассказать о ней хотя бы вкратце. После прославившего его захвата Маската он стал предпринимать аналогичные грабительские набеги на португальские доминионы в Восточной Африке. Действовал дерзко и изобретательно. Но все же угодил в капкан португальцев, в 1589 г., во время налета на Момбасу. Был отправлен в Лиссабон. Находясь в тюрьме, под присмотром инквизиции, обратился в христианство. Там же и умер. Думается, что вследствие перенесенных им пыток.

Набег Али-бея на Маскат наглядно продемонстрировал португальцам, что защита города со стороны моря – недостаточная. Полагая, что Османская империя положила глаз на Маскат и, рано или поздно, попытается завладеть им, чтобы обезопасить торговлю Басры с Индией, Лиссабон решил укрепить Маскат. Указание на этот счет вице-король Португальской Индии получил в 1586 году. В соответствии с данным указанием на вершине одной из окружающих Маскат скал, на восточной стороне города, уже в следующем году португальцы возвели хорошо укрепленной форт с двумя сторожевыми башнями и мощной оборонительной стеной (сохранился до наших дней). И назвали его «Святой Жоао» («Сан Жоао»). Арабы же именовали этот форт Каль’а Джалали (Величественная крепость).

Новый вице-король Индии, дон Мануэль де Суза Континья, отправляясь из Лиссабона к месту службы, получил указание закончить работы по укреплению оборонительных сооружений Маската, начатые его предшественником, доном Дуарте де Менезисом. Выполнение их он, в свою очередь, возложил на де Мелло Помбейро, прославившегося разгромом турок во время экспедиций османов в Восточную Африку. Но тот неожиданно скончался. Тогда строительными работами занялся его преемник, возглавивший в то же самое время и флотилию португальцев на Ормузе. В 1588 г. он завершил строительство еще одного форта в Маскате, заложенного известным уже читателю капитаном Лисбоа, – на западной стороне города. В нем поставили костел с чашей со святой водой. Этот форт португальцы назвали «Капитаном» – в честь их храброго морсого офицера, попавшего на галеры турок. У арабов же за ним закрепилось название Каль’а Мирани (Крепость Мирани)[243].

В 1550 г., в разгар соперничества Турции с Португалией в зоне Персидского залива, на Оманском побережье родились два будущих вождя крупных племенных объединений, сыгравших важную роль в политической жизни этого района и заложивших правящие династии в нескольких княжествах, входящих сегодня в состав ОАЭ. Первый из них – Фаллах, возглавивший со временем родоплеменной клан Аль Бу Фаллах, отец Нахайана, великого предка правящего в Абу-Даби семейства Аль Нахайан из племени бану йас. Второй – Ибн ‘Удван, по прозвищу Решительный, легендарный предок правителей нынешних княжеств Ра’с-эль-Хаймы и Шарджи, верховный шейх могущественного племенного союза ал-кавасим.

Поворотным моментом в истории португалского владычества в зоне Персидского залива стал захват Бахрейна персами (1602). Если переход Басры в руки турок (1546) болезненно отразился на доходах португальцев в Персидском заливе, то потеря ими Бахрейна уменьшила эти доходы на одну треть. Король Португалии отдал распоряжение вице-королю Португальской Индии, Жуану де Каштру, использовать все имевшиеся у него средства и убедить шаха Персии уступить Бахрейн португальской короне. Но было уже поздно. Шах, сделав ставку на появившихся в Персии англичан, начал целеустремленно вести линию на полное вытеснение португальцев из зоны Персидского залива.

Действуя в этом направлении, захватил Бахрейн (1602). В 1608 г. персам отошел остров Кешм, а в 1614 г. – Гамра (нынешний Бендер-Аббас), небольшая в то время рыболовецкая деревушка. Поскольку она располагалась поблизости от Ормуза, то являлась важным пунктом складирования и перегрузки товаров, шедших на Ормуз и с него сухопутными и морскими путями.

Все эти события стали прелюдией к кампании персов по изгнанию португальцев с Ормуза. В предметные переговоры с англичанами по данному вопросу шах вступил в 1603 г., предлагая взамен военной помощи долю в торговле шелком. Так и сложился англо-персидский военный альянс.

В начале 1616 г. правитель Сухара, Мухаммад ибн Муханна, предпринял набег на Сиб, которым управлял ‘Умайир ибн Химйар. Самого ‘Умайира в Сибе тогда не было. За делами присматривал его брат, ‘Али ибн Химйар, погибший во время происшедшей там схлестки. Опечаленный смертью брата и грабежом Сиба, учиненным ‘Умайиром, правитель Сухара, согласно обычаю кровной мести, объявил ему вендетту. Обратился за помощью к португальцам. Обещал, что, захватив при их поддержке Сухар и поквитавшись с ‘Умайиром, он одтаст им этот портовый город в управление. Комендант Ормуза, понимая, что переход Сухара, торгового соперника Маската, в руки португальцев, явится подспорьем их торговле в зоне Персидского залива, рекомендовал вице-королю Португальской Индии положительно отреагировать на обращение ‘Умайира ибн Химйара о помощи и послать в Сиб военно-морской отряд.

И такой отряд сформировали. Состоял он из 5 дозорно-сторожевых кораблей, базировавшихся на Ормузе, и приданным им 6 судов во главе с капитаном доном Франсиско Ролимо, пришедшим на Ормуз в феврале 1616 г. с Гоа.

‘Умайир, сделав Маскат своей штаб-квартирой, активно занялся сбором ополчения. Объединив под своим знаменем 1200 человек, выдвинулся по морю на Сухар, вместе с небольшим португальским отрядом, присоединившимся к нему в Маскате. Прибыв туда, с ходу захватил окресности города, и наглухо обложил его со всех сторон. Буквально на следующий день подошла к Сухару и португальская эскадра с Ормуза. Высадив на берег десант с орудиями и обстреляв город, португальцы с ополченцами ‘Умайира ворвались в него и захватили форт. Сухар пал. Мухаммад ибн Муханна погиб. Форт, согласно договоренности с ‘Умайиром, перешел к португальцам. И они сразу же приступили к восстановлению его стен, порушенных во время штурма. ‘Умайир со своим отрядом и военной добычей, захваченной в Сухаре, возвратился в Маскат. Разделив там добычу, оставил Маскат и удалился в свой удел. За смерть брата отомстил сполна. Но вот важный в торговом и военно-стратегическом отношении Сухар вследствие этого межплеменного конфликта вновь оказался в руках португальцев[244].

В 1618 г. персы подписали мирный договор с турками, и шах Аббас вплотную занялся подготовкой военной кампании против португальцев. Осада Ормуза, организованная персами совместно с англичанами, началась 9 февраля 1622 г., и 23 мая 1622 г. Ормуз подпал под власть персов.

Во время этой кампании арабские племена атаковали и захватили Джульфар (нынешний эмират Ра’с-эль-Хайма), являвшийся главным источником поставок продовольствия для португалского гарнизона на Ормузе.

Оставив Ормуз, португальцы перебрались в Маскат. Вскоре персы захватили Сухар, и нацелились на Маскат. Вновь понадобилась помощь англичан. И персы вступили в переговоры по этому вопросу с командиром английской военной эскадры, участвовавшей в захвате Ормуза. Однако требования, выдвинутые им, они сочли чрезмерными. Лихой британец заявил, что взамен предоставления военной помощи англичане хотели бы, чтобы персы передали им в управление Ормуз, более того, – закрепили за ними половину ежегодной выручки, получаемой с таможен Ормуза. Обещал, что британцы будут постоянно держать на Ормузе – в целях защиты острова и судоходных путей вдоль него – четыре боевых корабля. Отметил также, что в случае, если персы решат продолжить военные действия в Омане и провести кампанию против Маската самостоятельно, то он готов продать им один английский фрегат, тот, что получил незначительные повреждения во время захвата Ормуза.

Военно-морская экспедиция персов против Маската, состоявшаяся в начале 1623 г., провалилась. Причиной тому – хорошо обдуманные и отменно просчитанные действия португальского адмирала Рая Фрере да Андрада. Из португальских хроник следует, что этот талантливый и опытный морской офицер, оказавшийся в плену у англичан во время захвата Ормуза, смог из плена бежать. Добрался до Маската, и оттуда проследовал на Гоа. После встречи и беседы с вице-королем португальских владений в Индии, доном Франциско да Гамой, получил в свое распоряжение 6 боевых кораблей, и в апреле 1623 г. выступил в поход с заданием снять осаду персов с Маската. Сделал это так решительно и умно, что персы с тех пор завладеть Маскатом больше и не помышляли.

По окончании данной кампании, получив подкрепление в виде нескольких боевых кораблей, он продолжил военные операции против персов. Первой его целью было вернуть Сухар, и он выступил туда со своей эскадрой, состоявшей из 16 кораблей. Форт в Сухаре персы к тому времени успели уже укрепить. И неплохо, можно сказать, подготовились к схватке с португальцами. Подтверждением тому – неудача, постигшая португальцев, во время их первой попытки овладеть фортом. В ходе этой атаки португальцы потеряли более 20 солдат и матросов, а также 4 офицеров. Не преуспев с захватом города с хода, плотно осадили его. И персы сдались – на условиях сохранения жизни и свободы, и возвращения на родину.

Оставив португальский гарнизон в цитадели захваченного им Сухара, Рай Фрере выдвинулся на Хор Факкан, тоже находившийся тогда в руках персов. И там одержал победу. Цитадель взял, а несдавшийся ему персидский гарнизон поставил на мечи.

Подвинув персов с Оманского побережья и обезопасив Маскат от их угрозы, нацелился на решение главной задачи – на возвращение Ормуза. Подойдя к острову и высадив десант, полностью отрезал Ормуз от внешнего мира, перекрыл снабжение острова водой и продовольствием. Удерживал блокаду в течение 6 месяцев. Персидский гарнизон, доведенный до истощения, готов был уже сложить оружие и сдать форт. Однако иссякли силы и у португальцев. И Рай Фрере, не получив обещанного ему подкрепления с Гоа и остро нуждаясь в продовольствии, вынужден был снять осаду с почти уже сломленных им персов, и совершенно неожиданно для них оставил Ормуз и возвратился в Маскат.

Первая группа военных судов, собранных португальцами для захвата Ормуза, выступила из Гоа в Маскат только в апреле 1624 г., во главе с Санчо да Тоаро. Вскоре к ней присоедились еще 5 португальских кораблей, и ожидалось прибытие дополнительно трех галеонов.

24 апреля 1624 г., накануне прихода в Маскат подкрепления из Индии, Фрере отправил к побережью Ормуза военно-морской отряд под командованием капитана Михаэля Перейра с заданием возобновить блокаду Ормуза. Но минуло еще 4 месяца. И только 24 августа все выделенные для похода на Ормуз португальские боевые корабли собрались в Маскате, флотилия, наконец-то, была сформирована (насчитывала 25 галеонов и несколько десятков небольших парусников) и приказ выступить на Ормуз отдан.

Свой гарнизон на Ормузе персы за это время усилили и обеспечили продовольствием. Однако натиск португальцев был настолько мощным, что форт определенно пал бы и оказался в их руках, если бы на помощь ему не подошла эскадра в составе 10 английских и датских кораблей. Восстановление власти португальцев над Ормузом не отвечало интересам ни англичан, ни датчан. Первая схлестка в море (январь 1625 г.) англо-бельгийской и португальской эскадр закончилась вничью. Обе стороны понесли ощутимые потери. Тяжелое ранение получил португальский вице-адмирал Нуну Альвареш Ботелло. Не преуспели португальцы, хотя и обладали большей, чем их противник, силой и во время происшедшей вскоре второй сшибки. Ожидаемых результатов оба сражения португальцам не принесли. Рай Фрере, отважный и опытный флотоводец, осаду с Ормуза снял. Отодвинулся сначала на остров Ларак, а оттуда – в Хасаб. Рассчитывал получить подкрепление с Гоа, и возобновить кампанию. Несколько судов, действительно, пришли ему на помощь. Но изменить ситуацию в свою пользу португальцы уже не могли. Их новоявленные конкуренты, англичане и датчане, сделать это им не позволили. Ормуз португальцы не вернули. И других попыток сделать это больше не предпринимали.

Потеряв Ормуз, все свое внимание португальцы сосредоточили на Маскате. Восстановили порушенную оборонительную стену. Поставили новые ворота на главном въезде в город (на них сохранилась дата их установки – 1625 г.). Поправили разгрузочно-погрузочные причалы в порту и верфи в доке у западного форта. Укрепили дозорно-сторожевые башни на путях в Маскат из Кальбы, Риама и Сидаба. Пригласили племянника престарелого короля Ормуза в Маскат, и намеривались принудить арабов Оманского побережья признать его своим владыкой. Задумка не удалась. Более того, оманские племена стали сплачиваться и подумывать о том, чтобы выпроводить португальцев из своих земель[245].

Последующие события развивались так. В августе 1648 г. восставшие арабские племена Омана окружили Маскат, и взамен предоставленной португальцам возможности сохранить там свой военно-сторожевой пост потребовали от них уйти из Карйата, Диббы и Матраха. В январе 1650 г. оманцы потеснили португальцев из Маската, перевернув, тем самым, последнюю страницу в истории португалского владычества в зоне Персидского залива.

Компанию по изгнанию португальцев из Омана начал Насир ибн Муршид (правил 1624–1649), первый имам из династии Йа’риба. Он выпроводил их из всех земель Омана, за исключением Маската. Оттуда португальцев заставил уйти кузен имама, шйх Султан ибн Cайф, сменивший имама Насира у руля власти в 1649 году. В декабре того же года он осадил Маскат. Примерно шестистам португальцам удалось бежать из города; уходили на судах. Другие, укрывшиеся в форте Эль-Мирани, сдались (23 января 1650 г.).

Перелистывая страницы португальского владычества в зоне Персидского залива и конкретно на Оманском побережье, следует выделить следующие даты и факты:

– первые контакты португальцев с арабами Южной Аравии непосредственно на их территории датируются временем второй экспедиции Васко да Гамы в Индию (1502–1503). В ходе этой экспедиции он заходил в Сур – для починки судов и закупки продовольствия. Морской путь из Восточной Африки в Каликут, где суда Васко да Гамы бросили якорь в мае 1498 г., показал португальскому мореплавателю Ахмад ибн Маджид, прославленный лоцман из Джульфара.

Повествуя об открытии Васко да Гамой морского пути в Индию (1498), португальский историк Жуан де де Барруш (1496–1570) сообщает, что помог ему в этом деле человек по имени Молемо Канка, мавр-лоцман из Гуджарата. Васко да Гама, повстречавшийся с ним в Малинди (современная Кения), был поражен его высокой профессиональной подготовкой: умением обращаться с астролябией, отменным знанием Индийского океана и наличием у него морских карт, с точным обозначением на них бухт, гаваней и портов на побережьях Восточной Африки, Аравии, Персии и Индии. В Малинди, как вспоминал впоследствии Васко да Гама, он отыскал в лице посетившего его корабль мавра истинного «рыцаря моря», «большое сокровище». Такие люди, как говорил прославленный мореплаватель, «украшают книгу истории». Имя этого лоцмана – Малемо Канка.

С древнеиндийского языка слово «канка» переводится как «человек, знающий астрологию и астрономию». Слово же «малемо», являющееся производным от арабского слова «му’аллим», значит «учитель/наставник». Выходит, что Малемо Канка – это не имя, а прозвище. И носил его именитый аравийский лоцман Ахмад ибн Маджид.

Карта Индийского океана, полученная Васко да Гамой от Ахмада ибн Маджида, который привел корабли Васко да Гама в Каликут (20 мая 1498 г.), давала португальцам полную информацию обо всех известных арабам портах Индийского океана и морских путях к ним. Более того, делала возможным сверять впоследствии правильность действий на их судах (в водах Индийского океана) арабских и индийских навигаторов, состоявших у них на службе.

Среди арабских лоцманов из числа тех первых, кто оказал помощь португальцам в освоении Индийского океана и вод зоны Персидского залива, хронисты называют также некого мавра ‘Умара. Рассказывают, что когда в 1506 г. португальцы захваттили Сукутру (Сокотру), то взяли там в плен и того самого ‘Умара. Вот он будто бы и нарисовал им ту карту побережья Южной Аравии, которой пользовался д’Албукерки во время похода на Ормуз[246];

– первым португальцем, продемонстрировавшим «маврам Южной Аравии силу оружия европейцев», стал Висенте Содре (Vicente Sodre), дядя Васко да Гамы, капитан военной эскадры. Он сопровождал мореплавателя во время его второй экспедиции в Индию, и должен был принять руководство над ней, случись что-то непредвиденное с Васко да Гамой. В июле или в августе 1503 г. получил приказ выдвинуться с отрядом в составе 6 кораблей к побережью Южной Аравии. Цель похода состояла в том, чтобы захватить Сокотру, разведанную уже к тому времени Васко да Гамой. Заложить там военно-сторожевой пост и «закупорить» Красное море, как морской путь в Индию, для торговцев Средиземноморья. Непременно, и это подчеркивалось в приказе особо, ему надлежало сжигать и пускать на дно все встречавшиеся на пути «суда мавров».

Овладеть Сокотрой сходу он не смог. Отошел к Оманскому побережью. Якорь бросил у островов Куриа-Муриа. Мореходы Южной Аравии именовали их островами Зенобии (королевы Пальмиры). Оманцы приняли португальцев тепло. И когда те, пополнив запасы воды и продовольствия и дождавшись попутных ветров, вновь решили выйти в море, имея в виду повторить попытку с захватом Сокотры, посоветовали им с ветрами во время плаваний у побережья Южной Аравии быть поосторожнее. Предупредили, что, по всем приметам, надвигается шторм. Но Содре, как пишет в своем увлекательном сочинении «Арабы и Аравия» Роберт Хойленд, не последовал «совету мавров» – и поплатился за это. Корабли Содре и его брата, Браса, потерпели крушение. Однако и сами они, и большая часть экипажей затонувших судов спаслись, добравшись вплавь до побережья. Там их и обнаружили экипажи уцелевших судов. От планов о повторном походе на Сокотру пришлось отказаться[247];

– человеком, заложившим фундамент португальской колониальной империи на Востоке, можно смело называть герцога Афонсу д’Албукерки. Считая военно-сторожевые посты важнейшей составляющей механизма по контролю над судоходстством и морской торговлей в Индийском океане и в зоне Персидского залива, он, начиная с 1509 г., активно учреждал их вдоль всего побережья;

– первые две схлестки португальцев с англичанами в зоне Персидского залива произошли в декабре 1620 г., в Оманском заливе, в районе Джаска. Португальскую эскадру, пришедшую из Лиссабона, чтобы «пресечь торговую активность ангичан в Прибрежной Персии», возглавлял дон Фрере да Андрада. Англичане одержали победу, и Джаск за собой сохранили.

Имамом Омана в то время, когда португальцы начали утверждаться на Оманском побережье, был шейх Мухаммад ибн Исма’ил ал-Исма’или (избран в 1500 г; умер в 1535 г.). Резиденция его располагалась в Рустаке. Оманское побережье контролировалось Ормузом. Наместник короля Ормуза проживал в Калхате.

Следующим имамом ибадиты избрали его сына, Бараката ибн Мухаммада ибн Исма’ила. В 1556 г. он оставил Бахлу, где размещалась его резиденция, поскольку город перешел в руки шейха Мухаммада ибн Хилала. В том же 1556 г. , когда отмечалось острое противостояние родоплеменных кланов за верховество в землях Внутреннего Омана, Султан ибн Мухсин ибн Сулайман ибн Набхан взял Низву. Этим шагом клан Аль Набхани продемонстрировал, что по-прежнему является доминирующей силой Внутреннего Омана. Следует сказать, что почти полуторовековое господство Португалии на Оманском побережье стало возможным именно из-за разобщенности оманских племен, одни из которых выступали на стороне Набханидов, а другие поддерживали имамов.

У Султана ибн Мухсина, скончавшегося в 1565 г., имелось трое сыновей: Тахайс ибн Султан, Султан ибн Султан и Музаффар ибн Султан, которого и провозгласили следующим имамом (правил до 1588 г., родоплеменной клан его принадлежал конфедерации племен бану хина).

Власть в имамате после смерти Музаффара наследовал его несовершеннолетний сын Сулайман. Всеми делами управлял де-факто его дядя, Фаллах ибн Мухсин. Так продолжалось семь лет. В 1595 г. Сулайман ибн Музаффар взял бразды правления в свои руки. В годы его властвования произошел крупный раздор между племенами бану ма’аи и бану ниййир из конфедерации племен бану хина. Причиной раздора, как это часто бывало тогда в Аравии, стала ссора двух женщин, и что не менее интересно – из-за верблюда[248].

После смерти Сулаймана ибн Музаффара власть перешла к его сыну, Музаффару ибн Сулайману. Правил он два месяца. Его место занял Махзум ибн Фаллах ибн Мухсин (проживал в Йанкуле, умер в 1615 г.). Право на верховенство оспаривал его брат, Набхан ибн Фаллах. В течение двух последующих лет в клане Набханидов шла острая борьба за власть. Основным соперником Набхана ибн Фал-лаха, главного претендента на лидерство, выступал его кузен ‘Умайр ибн Химйар. В 1617 г. в сражении при Йанкуле ‘Умайр разгромил племенное ополчение Набхана и возглавил клан Набханидов. В период с 1617 г. по 1624 г. верховенствовали в этом клане ‘Умайр ибн Химйар и его кузен-союзник Сайф ибн Мухаммад. С кончиной ‘Умайира ибн Химйара (1624) династия Аль Набхани угасла[249].

Часть VII

Оман при династии Аль Йа’риба (1624–1749)

Путь в истории

Династия Аль Набхани оставалась у власти в землях Внутреннего Омана и доминировала в межплеменной структуре Омана более 460 лет. После того, как эта династия угасла, началась острая схватка за власть между основными родоплеменными кланами крупнейших конфедераций племен Омана. Одним из сильнейших и влиятельнийших кланов того времени оманские историки называют род Йа’риби. Представитель этого рода, глава Рустака, шейх Малик ибн ‘Абд ал-Арар ал-Йа’риби, считался главнм претендентом на власть. Но его избранию имамом воспротивился влиятельный и популярный среди оманцев кади (судья) Хамис ибн Са’ид ал-Шакаси. Он созвал в Рустаке (1624 г.) маджлис (встречу) шейхов ибадитских племен и улемов. И они единогласно избрали имамом шейха Насира ибн Мухаммада ал-Йа’риби из племени бану йа’риб, который и заложил новую правящую династию Омана – Аль Йа’риба.

Взяв бразды правления в свои руки, имам Насир занялся укреплением власти. Многие города и форты Внутреннего Омана контролировали тогда влиятельные семейно-родовые кланы из главенствовавших в тех местах племен. Рустаком и Нахлем, к примеру, управляли родственники имама Насира; оазисом Бурайми и одним городом в Эль-Захире – клан ал-Хилали из племени бану хилал. При поддержке племени ал-йахмад имам Насир сразу же занял форт в Рустаке, которым с 1620 г. владел шейх Малик. Главная цель предпринятых им действий состояла в том, чтобы, консолидировав власть и объединив оманские племена, потеснить чужеземцев, персов и португальцев, с Оманского побережья, раз и навсегда.

Сплотить племена было непросто. Ко времени прихода шейха Насира к власти резко увеличилась численность племен низари, практически сравнявшихся по величине и силе с йеменитами-кахтанитами. При халифах из династий ‘Умаййидов (Омейядов) и ‘Аббасидов низариты представляли собой меньшинство, что определяло их соответствующие роль и место в межплеменной структуре Омана. Теперь же, окрепнув, склонять голову перед йеменитами они больше не хотели. Сблизить обе племенные конфедерации помогло их горячее обоюдное желание освободиться от португальцев и персов.

В 1625 г. имам Насир, собрав племенное войско, завладел фортом в Нахле, отбрав его у своего знаменитого дяди, Султана ибн ‘Абд ал-Арара. Возвратившись в Рустак, созвал новое ополчение из племен ал-йахмад, бану рувайха и нескольких других, и с благословления кади Хамиса ибн Са’ида пошел на Изки. Старшины Изки сдали ему город без боя. Отуда он проследовал в Низву. Поставив Низву под свою власть и какое-то время прожив там, совершил еше один поход, в ходе которого подчинил себе всю провинцию Эль-Шаркийа.

Затем имам Насир развернул кампанию по усмирению воспротивившихся ему племен низари, которым принадлежали все ключевые форты в Эль-Захире. Верховным вождем низаритов являлся в то время Насир ибн Кахтан, шейх племени бану хилал. Он владел фортами Габби и Занк. Вначале имам занял форт Габби. Во время схватки за этот форт потерял брата. Не удержали низариты и форт Занк. Несмотря на то, что комендантом этого форта имам назначил брата шейха Насира ибн Кахтатна, тот на протяжении всех лет правления имама Насира оставался его главным противником. Пощечину, нанесенную ему имамом, отобравшим у него форты, забыть не мог. Укрепляя свою власть в вотчине низаритов, имам Насир также утвердился в Бахле, Макинийате и в других городах Эль-Захиры.

Овладев после этого фортами в оазисе Бурайми, нацелился на Маскат. Командовать собранным им ополчением назначил Мас’уда ибн Рамзана. Достигнув окрестностей Маската, оманцы натолкнулись на жесткое сопротивление португальцев.

Свернув операцию по захвату Маската, имам организовал поход на Джульфар, где располагались два хорошо укрепленных форта. Одним из них владели португальцы, и держали там два военных судна. Другой порт принадлежал ормузцам, и находился под управлением перебравшегося туда с Ормуза Насира ад-Дина. Армия имама во главе с ‘Али ибн Ахмадом захватила оба форта (1633), и с триумфом возвратилась в Низву.

Успех с «усмирением» хорошо укрепленного Джульфара подвиг имама к тому, чтобы попытаться забрать в свои руки и Сухар. И он отдал приказ вали (губернатору) Ливы, Хафизу ибн Сайфу, собирать ополчение. Экспедицию решил возглавить сам. Его набег на Сухар (1633), в котором принимали участие племена бану халид, бану лахм и ал-амир, португальцы отбили. Однако имам преуспел в выдавливании португальцев из Сура (1634), и они оказались в весьма сложном положении. С учетом происшедшего и имея в виду оказать хоть какое-то давление на оманцев, потеснивших их практически со всего Оманского побережья, португальцы доступ к рынкам и портам Маската и Сухара для торговцев Внутреннего Омана закрыли.

Не преминул воспользоваться сложившейся ситуацией и насолить своему противнику и шейх Насир ибн Кахтан. Со своим племенем бану хилал и при участиии нескольких других племен низаритов он совершил набег на Эль-Джауф и Эль-Батину. Имам отправил туда военный отряд. Пресечь действия шейха Насира полностью не удалось. Набеги низаритов под его главенством продолжались. Во время одного из таких набегов у него произошла сшибка с отрядом имама под командованием ‘Али ибн Ахмада. Потерпев поражнние и преследуемый ‘Али, шейх Насир стал отодвигаться в земли Аш-Шамал (нынешние ОАЭ). Действовал хитро. И не раз неожиданно нападал на своих преследователей, нанося им потери.

Силой справиться с ним имам так и не смог. Все его действия против мятежного шейха желаемого результата не возымели. В одной из схваток с имамом на юге он его армию практически полностью разграмил. Успокоился шейх Насир ибн Кахтан ал-Хилали только после того, как имам стал выплачивать ему за лояльность достаточно большую финансовую субсидию[250].

В 1640 г., получив сведения о том, что запасы воды и пороха у португальского гарнизона в Маскате практически истощены, имам Насир неожиданно обрушился на Маскат. Рассчитывал на то, что сможет завладеть Маскатом, потеснив из него португальцев, до подхода их флота, действовавшего в то время у побережья. Набег провалился . Имам вынужден был отойти. Потери понес большие[251].

В 1643 г. верховный шейх племен Ливы, Сайф ибн Мухаммад, состоявший во вражде с имамом, обратился за помощью к португальцам. И они предоставили в его распоряжение небольшой отряд, прибывший из Сухара. Мятеж этот имам подавил. Шейха повиноваться заставил. Часть португальского отряда пленил, другую – перебил.

Развивая успех, двинулся на Сухар. После непродолжительной осады город занял. Португальский гарнизон поставил на мечи.

К этому времени имам состарился и сильно сдал. В течение последующих пяти лет военных действий против португальцев не предпринимал. В 1648 г. имела место еще одна кровопролитная схлестка оманцев с португальцами – у стен Маската. Армией оманцев, брошенной на Маскат, командовали Мас’уд ибн Рамзан и Са’ид ибн Халифа. Осада Маската началась 16 августа и длилась до 11 сентября 1648 года. Согласно «Анналам Омана», арабы, захватив военно-сторожевые башни Маската и плотно осадив португальский форт, довели укрывшийся в нем португальский гарнизон до такого состояния, что португальцы запросили мира. Имам в ответ потребовал, чтобы все форты, удерживаемые португальцами вне Маската, в том числе в Карйате и Суре, перешли в руки оманцев. Это, во-первых. Во-вторых, чтобы торговцы Внутреннего Омана были освобождены от уплаты таможенных пошлин в порту Маската на ввозимые и вывозимые ими товары и имели право торговать в городе свободно. И, в-третьих, чтобы португальцы, оставаясь в Маскате, платили дань.

Условия, предъявленные оманцами, португальцы сочли для себя обременительными – и осада Маската продолжилась. Шесть недель португальцы стойко оборонялись. К оманцам за это время перешел форт «Капитан». Боеприпасы и провизия у португальцев между тем закончились. Потери они понесли большие. И комендант Маската вынужден был заключить с оманцами мирный договор (31 октября 1648 г.). Согласно этому договору португальцы обязались: не предпринимать никаких враждебных действий против имама; форты в Суре и Карйате и сами эти города вернуть в управление оманцев; никаких таможенных пошлин и портовых сборов в маскатском порту с оманских судов и торговцев не взимать.

Следует сказать, что как только оманцы осадили Маскат, комендант города, дон Жулиао, отправил на Гоа гонца с просьбой о предоставлении помощи. И она последовала. В середине ноября 1648 г. в Оман прибыл небольшой военно-морской отряд. Коменданта Маската за то, что он принял столь обременительные для португальцев условия мирного договора, тут же арестовали и доставили в Гоа. В приказе от января 1649 г., полученном португальской администрацией в Индии из Лиссабона, говорилось, что ей надлежало приложить максимум усилий к тому, чтобы Маскат из своих рук не упустить. В этих целях администрации предписывалось держать в Маскатской бухте на постоянном дежурстве большее число военно-сторожевых кораблей, а также укрепить, и как можно скоро, форт Хасаб[252].

Оманские историки отмечают, что если бы не смерть имама На-сира ибн Муршида (1649), а слово свое он держал крепко, то португальцам какое-то время удалось бы сохранить за собой Маскат. Но смерть имама (умер 14 апреля 1649 г.; правил около 26 лет; был похоронен в Низве) и приход к власти Султана ибн Сайфа (1649) обернулись для португальцев большими для них неприятностями. Враждебность оманцев по отношению к ним при новом имаме выплеснулась наружу с такой силой, что уже к концу 1649 г. Маскат вновь оказался в осаде.

В заключение рассказа об имаме Насире ибн Муршиде следует упомянуть об одном интересном эпизоде в деятельности португальцев, имевшем место в годы его правления. Португальцы, торговля которых в зоне Персидского залива сокращалась, попытались, было, мирным путем обрести то, что не смогли силой, – купить или взять в аренду у персов остров Ормуз. С соответствующим обращением на этот счет вице-король португальских владений в Индии, дон Мигель да Норонья, отправил к персам своего посланца, Доминика да Тирале Валдеза (1631 г.). Прибыв в Маскат и обсудив этот вопрос с Райем Фрере, все еще возглавлявшим тогда португальскую эскадру в зоне Персидского залива, они с этой эскадрой проследовали на Ормуз. Переговоры, состоявшиеся там с персами, закончились ничем.

Тогда-то Рай Фрере, дабы показать персам, что Португалия в зоне Персидского залива все еще присутствует, и что считаться с ней все же стоит, проследовал с кораблями в Джульфар. И заложил там, бок о бок с фортом ормузцев, тот самый форт, которым, как уже упомилось выше, и завладел в июле 1633 г. имам Насир.

Имам Насир, сообщают хронисты Омана, правил мудро и справедливо. Освободил страну от ормузского и португальского засилия. И потому после его кончины у племен Омана не возникло никаких вопросов относительно того, что преемником его должен стать представитель семейно-родового клана Аль Йа’риба. На встрече шейхов племен, улемов и религиозных судей, созванной в Рустаке в день кончины имама Насира, новым имамом единогласно был избран Султан ибн Сайф ибн Малик Йа’риба (Султан I, правил 1649–1669), кузен имама Насира.

Встав у руля власти, повествуют хроники Омана, имам Султан I объявил джихад (Священную войну) против христиан-португальцев, оставашихся в то время на Оманском побережье только в Маскате; лично руководил взятием города, и Аллах даравол ему победу. Он потеснил португальцев из Маската через 9 месяцев после прихода к власти. Происходило это так. Возглавив страну, имам Султан I, сразу же занялся укреплением флота – для защиты оманского побережья и торгового судоходства вдоль него от акций португальцев, организуемых из Индии. Обратился к племенам Омана с призывом выступить против португальцев с оружием и очистить от них Маскат. Племена, отреагировавшие на призыв имам, собрались в окрестностях Матраха. Заканчивался 1649 год. Близилось Рождество. И тут, к великому удивлению португальцев, хорошо вооруженный отряд оманцев под покровом ночи неожиданно напал на город. Действовал слаженно. Португальский гарнизон захватил врасплох и в считанные часы занял Маскат. Португальские торговцы, опасаясь грабежей, устремились со всем своим ценным имуществом к стоявшим в бухте судам. Два из них арабы все же перехватили. Семьсот португальцев бежали из Маската в свою колонию на острове Диу (Индия). Португальскую факторию, знаменитую Гарезу, где размещались также склады с оружием и амуницией, оманцы плотно окружили и осадили. После короткой, но кровопролитной схватки с войском имама комендант Маската со своим гарнизон укрылся в форте «Капитан». Факторию приказал оборонять состоявшему у него на службе дозорно-сторожевому взводу белуджей. Несмотря на присутствие в Маскатской бухте отряда португальских сторожевых судов, оба форта («Капитан» и «Святой Джон») комендант сдал, 28 января 1650 года. Факторию Гареза, к слову, белуджи удерживали за собой после этого еще три дня.

Губернатором Маската имам Султан I назначил своего сына, Би-л-‘Араба. И повелел ему защитные стены города, кое-где порушенные, незамедлительно поправить.

Рассказывают, что к броску на Маскат имама подвиг проживавший там индус-торговец по имени Нораттам из клана банйанов. Известно, что он являлся генеральным агентом португальских торговцев, открывавших свое дело в Маскате, а также то, что португалький комендант, Парейра, очень хотел взять в жены дочь Нораттама. Но выдавать ее замуж за португальца он не хотел. И потому решил помочь имаму захватить Маскат. Договорившись с комендантом о дате свадьбы, предпринял следующие шаги. Предложил коменданту воспользоваться паузой тишины в отношениях с имамом и питьевую воду, долго уже хранившуюся в городских водосборниках слить, водосборники почистить и наполнить свежей войдой – на случай непредвиденных обстоятельств. Настоятельно рекомендовал также изъять весь порох, хранившийся в сторожевых башнях, и просушить его. Как только португальцы приступили к реализации его предложений, написал письмо имаму. Известил его обо всем, и посоветовал напасть на Маскат в установленный для свадьбы день, когда португальский гарнизон будет веселиться и гулять. Имам информацией и советом торговца воспользовался. Скрытно подошел с войском к стенам Маската, со стороны гор. Защитные стены с помощью веревочных лестниц оманцы преодолели и город заняли. В знак благодарности имам освободил торговца от уплаты всех податей.

Согласно сводам «аравийской старины», одна группа воинов имама, овладевшая во время этой операции сторожевой башней у главных въездных ворот, вошла в Маскат открыто – под видом крестьян, явившихся, дескать, в город для торговли на рынке. Оружие пронесли, спрятав его в вязанки с колючим хворостом, который, как сказали стражникам на въездных воротах, доставили в Маскат для продажи горожанам.

Португальцы, бежавшие из Маската и добравшиеся до Диу, сразу же информировали о случившемся вице-короля Португальской Индии, дона Филиппе Машкаренья. И он тут же отправил в Маскат эскадру, на помощь тамошнему гарнизону. Однако прибыв туда и увидев, что город – в руках оманцев, со всеми его фортами и дозорно-сторожевыми башнями, эскадра, не сделав ни единого выстрела, возвратилась на Диу.

О том, как оманцы обошлись с захваченным ими португальским гарнизоном в Маскате, сведения арабских историков разнятся. Одни из них пишут, что его поставили на мечи, сразу и в полном составе. Другие сообщают, что часть гарнизона арабы все же пощадили, и этим португальцам позволили уйти на судне в Индию. Арабы во время штурма города потеряли от четырех до пяти тысяч человек. Тех из португальцев, кто нес службу на дозорно-сторожевых башнях, стоявших на дорогах, шедших в город, практически всех перебили. Сохранили жизнь только тем, кто согласился отречься от христианства, перейти в ислам и сделать обрезание. Таковых было 18 человек. Надо сказать, что португальский гарнизон оборонялся мужественно, и стойко держал осаду в течение 6 месяцев. Комендант Маската, видя неизбежность пленения, бросился с башни в море, разбился о прибрежные скалы, и тело его поглотило море[253].

Еще одну попытку вернуть Маскат португальцы предприняли в 1652 году. Подойдя к Маскату, их военно-морская эскадра, выступившая из Гоа, обнаружила у побережья несколько оманских кораблей, тут же укрывшихся в бухте и вставших под защиту крепостных орудий. Португальцы, как отмечают хронисты Омана, вполне могли справиться с небольшим морским сторожевым отрядом оманцев, и даже попытаться взять город. Но почему-то не сделали этого. И возможность нанести удар по противнику упустили. После этого никаких акций по возвращению в Маскат больше не совершали.

В 1650 г., когда Маскат перешел в руки оманцев, громко заявила о себе в торговле в зоне Персидского залива датско-голландская фактория в Гомберуне. Избавившись от сильного конкурента в лице португальцев и получив достаточное количество востребованных среди местного населения товаров из Европы, доставленных двумя крупнотоннажными голландскими судами, фактория заметно укрепила свои позиции в тамошней торговле. Роль ее в коммерции этого края еще больше усилилась с прибытием в 1651 г. в Гомберун 11 торговых судов с грузами из Гааги.

Престиж датчан возрос настолько, повествуют хроники Омана, что в 1651 г. Султан ибн Сайф лично навестел Гомберун. В ходе состоявшейся встречи с директором фактории предложил датчанам, которое, поссорившись в 1641 г. с шахом Персии из-за торговли шелком, искали надежные обходные пути для доставки своих товаров в Басру, как раз такой, заинтересоваший их, путь. Посоветовал им открыть складское место в Абу-Даби, и оттуда, по суше, с верблюжьими караванами, завозить товары Басру и Эль-Катиф. Выразил готовность предоставлять им для этих целей верблюдов и караванщиков.

Освободив от португальцев Маскат, положив конец их присутствию в Омане и справившись с накопившимися внутренними делами, имам Султан ибн Сайф развернул против португальцев военную кампанию в Индийском океане – с акцентом на выдавливании их из Индии и из Восточной Африки. Организовал в этих целях несколько морских экспедиций. В 1655 г. один из его морских отрядов совершил набег на Бомбей (оманские мореходы именовали его Колабахом) и разграбил город (повторил набег в 1661 г.). Другой отряд проследовал в Момбасу, чтобы оказать помощь местному населению. Желая сбросить с себя португальское ярмо, старшины Момбасы посетили Маскат и изложили имаму соответствующую просьбу. Заявили, что в обмен на содействие в достижении этой цели они готовы будут признать сузеренитет Омана.

Форт в Момбасе, осажденный арабами, португальцы сдали, и из Момбасы ушли. Место их занял оманский гарнизон под командованием Мухаммада ибн Мубарака, которого имам назначил губернатором Момбасы. Однако форт этот находился в руках оманцев недолго. Португальцы вернулись, и арабов изгнали. С населением города обошлись крайне жестоко. Членов депутации, посещавшей имама, имена которых им стали известны, – казнили. Момбасу удерживали в своих руках целых 37 лет, пока она вновь не перешла к оманцам (в 1698, после двух лет осады). Занзибар подпал под власть Омана в 1655 г., и оставался его доминионом более 300 лет, до 1964 года. В 1668 г. оманцы предприняли первый набег на принадлежавший тогда португальцам Диу (впоследствии нападали на него еще дважды – в 1670 и 1676 гг.). В 1670 г. атаковали португальский в то время Бендер-Канг, что на Персидском побережье, а в 1674 г. – ограбили факторию португальцев в Бомбее, располагавшуюся в районе Бассейн.

Схватки оманцев с португальцами в Индийском океане продолжались с 1650 по 1739 гг. После изгнания португальцев из Омана они закрыли принадлежавшие им индийские порты для оманских торговцев.

В правление имама Султана ибн Сайфа беспорядков и мятежей в Омане практически не наблюдалось. Люди его уважали. Любой оманец мог подойти к нему, когда он шел по улице, и высказать просьбу. Внимание свое имам сфокусировал на строительстве флота, организации морских экспедиций и развитии торговли. Сам активно занимался ею. Имел широкую сеть торговых агентов. Положил начало созданию легендарной оманской морской державы с подвластными Маскату территориями в Восточной Африке и в Прибрежной Персии. Соорудил огромный водосборник и проложил акведук в Барке. Возвел хорошо укрепленный форт в Низве.

Скончался имам Султан ибн Сайф в пятницу, 11 ноября 1668 г. Был похоронен в Низве, рядом с имамом Насиром[254].

Новым имамом был избран Би-л-‘Араб ибн Султан Аль Йа’риби (правил 1668–1679 гг.), сын умершего имама Султана ибн Сайфа. Резиденция его располагалась в Низве. Со временем он перенес ее в Джабрин, где на месте древней дозорно-сторожевой башни возвел новый хорошо укрепленный форт.

Историки Омана отзываются об этом имаме, как о человеке благородном и великодушном, щедром и просвещенном, склонном к наукам. Отмечают, что он интересовался историей Омана, сказаниями и преданиями оманцев, покровительствовал образованию. Построил в Джабрине знаменитую на всю страну мадрасу (школу), проработавшую не один десяток лет. Продолжил кампанию, начатую его отцом, по выдавливанию португальцев из их доминионов в Индии и в Восточной Африке. Через два года после прихода к власти совершил дерзкий и неожиданный для португальцев набег на Диу (1670). Остров и город на нем захватил и ограбил, нанеся тем самым очередную пощечину португальцам. Эскадра оманцев подошла к Диу под покровом ночи. Десант, высаженный на побережье, не будучи обнаруженным, тихо проследовал к защитным стенам города. И на рассвете, когда въездные ворота отворили, практически беспрепятственно вошел в город. Грабеж, учиненный в нем оманцами, продолжался три дня. Гарнизон португальцев укрылся в форте. Сделать что-либо, дабы защитить жилища и храмы от разорения, он был не в силах. Погрузив захваченную военную добычу на суда, оманцы втащили несколько орудий на колокольню ближайшего к форту костела и обстреляли этот форт, но взять его так и не смогли. Прицельным огнем из тяжелых орудий, установленных на стенах форта, португальцы заставили их от цитадели отодвинуться. По тем костелам откуда оманцы вели по ним огонь, португальцы, по просьбе своих священников, не стреляли. Костелы в городе оманцы обобрали подчистую. Поснимали золотые и серебряные оклады со всех икон.

Дабы потеснить оманцев с Диу, губернатор отпустил на свободу содержавшихся в форте рабов и заключенных. И они, объединившись с солдатами, и создав отряд, численностью в 4 тыс. человек, совершили успешную вылазку, и город отбили. Потери оманцев составили около 1000 человек. Набегом на Диу руководил воинственный и амбициозный брат имама, Сайф ибн Султан, носивший титул Каид-эль-Ард (Повелитель земли).

В это же самое время другая оманская эскадра осаждала Ормуз. Однако захватить форт, несмотря на трехмесячную осаду, и потеснить персов с острова оманцам не удалось. А вот земли, входящие сегодня в состав Мозамбика, они от португальцев все же освободили (1670).

В сентябре 1673 г. вице-король португальских владений в Индии, отправил, по традиции, в поход к побережью Персии и Южной Аравии крупную военно-морскую эскадру – в целях демонстрации силы и арабам, и персам. Подойдя к Маскату и увидев хорошо укрепленные форты и множество орудий на крепостных стенах, адмирал эскадры отдал приказ следовать дальше, в бухту Сидаб. Но прежде чем выдвинуться туда, огнем корабельных орудий порушил в ряде мест крепостную стену Маската.

В декабре 1673 г., в ответ на эту акцию португальцев, оманская эскадра атаковала возле Диу флотилию торговых судов португальцев, перевозивших зерно под охраной отряда военных кораблей. Большая часть португальских судов была уничтожена.

В феврале 1674 г. оманская эскадра совершила набег на португальскую факторию в Бомбее. Десант, высаженный на берег, численностью в 600 человек, факторию захватил и ограбил.

После этой экспедиции в морских набегах оманцев на владения португальцев в Индии возникла пауза. Причиной тому – схватка за власть между имамом Би-л-‘Арабом и его братом Сайфом. Страна разделилась на два лагеря. Схватка эта, говорится в хрониках Омана, жестокая и кровопролитная, принесла столько горя людям, что имама в народе стали называть Мясником, а Сайфа – Бичом/Плетью арабов.

Надо сказать, что оба брата были людьми энергичными и активными. Однако у Сайфа имелось больше сторонников среди факихов (мусульманских правоведов), улемов и шейхов, и потому он пользовался большей поддержкой среди племен. Его сторонники забрали в свои руки форты в Сухаре, Нахле, Зикки, Сумаиле и в ряде других городов. Имам оказался запертым в его крепости в Джабрине, где, как сказывают, и закончил свой жизненный путь, в 1679 г.[255].

Избрание Сайфа ибн Султана (Сайфа I, правил 1679–1711) имамом состоялось сразу же после смерти его брата, Би-л-‘Араба. Племена признали его таковым без колебаний. Популярность Сайфа была на пике. Он завоевал уважение среди племен своей воинственностью и отвагой, и, конечно же, тем, что в организуемых им набегах на чужие земли ему непременно сопутствовала удача, и возвращался он в родные края с богатой военной добычей.

Придя к власти и переняся столицу в Рустак, имам Сайф активно занялся строительством военных судов, таких же по размеру и по огневой мощи, как у португальцев. Столь крупным военным флотом, как у имама Сайфа, численностью в 28 кораблей, один из которых, «Ал-Фалак», имел на борту 80 орудий, никто из его предшественников-правителей, по словам историков Омана, не располагал.

Построив крупный флот, имам возобновил налеты на владения португальцев в Индии и в Восточной Африке, а также на портовые города персов. В 1694 г. один из его морских отрядов совершил набег на Даман и на Сальсетт. Увел в рабство 1400 человек. Другой отряд, в составе 5 кораблей с 1500 воинами на борту, предпринял поход в Персидский залив и разорил Бендер-Канг. Взял там добычу на 60 000 персидских туманов. Оттуда проследовал на Гомберун. План похода состоял в том, чтобы, объединившись у Гомберуна с другим морским отрядом и образовав эскадру в 12 кораблей, завладеть Гомберуном. Однако из-за разразившейся бури и готовности Гомберуна к отражению атаки план этот реализовать не удалось. Вместе с тем, морские набеги оманцев на персидское побережье и торговые суда, шедшие в персидские порты, активизировались, и персы замыслили ответный набег на Маскат. Узнав об этом, имам довел до сведения глав английских и датских факторий в зоне Персидского залива, что если они окажут помощь персам, то подвергнут их торговые корабли той же участи, что уже испытали на себе португальцы и персы. Поскольку торговые суда англичан и датчан имам не трогал, то и они в стычки оманцев с персами не вмешивались.

В 1695 и 1696 гг. имам организовал две военно-морских экспедиции к побережью Индии. Дважды захватил и разграбил Мангалор, разрушил и сжег тамошнюю португальскую факторию.

В 1698 г. он забрал в свои руки Момбасу (1698). Управлять ею поставил шейха Насира ибн ‘Абд Аллаха ал-Мазру’и. Затем занял Пате, Кильву и Малинди, важнйшие торговые центры в восточных землях зинджей (африканцев). А вот набег на Мозамбик успехом тогда не увенчался, и оманская эскадра возвратилась в Момбасу. За схватками португальцев с оманцами на побережье Восточной Африки внимательно наблюдало тамошнее население. И успех оманцев подвиг африканцев к всеобщему восстанию против португальцев, чем не преминул воспользоваться имам. Изгнав на волне этого восстания португальцев из Джазират-эль-Хазра’ (Пембы) и завершив постановку под контроль Омана побережья Восточной Африки, имам Сайф положил конец могуществу португальцев в Индийском океане. К 1699 г. Оман превратился в крупную региональную морскую державу, «раскинувшую власть свою», как говорится в хрониках Омана, от Ормузского пролива до берегов Восточной Африки.

В 1699 г. оманцы предприняли очередной набег на Сальсетт (на этом острове в гавани расположен Мумбай), и разграбили его.

С учетом роста морской силы оманцев и масштабов их налетов на города индийского побережья Английская Ост-Индская компания приняла решения укрепить перешедший к ней старый, выстроенный еще португальцами, форт в Бомбее, а сам город превратить в коммерчиский центр региона с удобным и хорошо защищенным портом. Не идя на открытую конфронтацию с англичанаме, имам Сайф суда их все же, время от времени, перехватывал.

Англичанин Чарльз Локьер, посещавший Маскат в 1705 г., вспоминал, что город за время, прошедшее после изгнания из него португальцев, заметно окреп и приподнялся. Обратил внимание он и на стоявшую в бухте военную эскадру, численностью в 14 боевых кораблей, являвшуюся, как ему сказали, только частью сформированной имамом военной флотилии. На борту каждого из кораблей имелось, по его словам, не менее 20 орудий, а самый большой из них был оснащен 70 пушками.

Непрекращавшиеся захваты оманцами персидских судов подвигли шаха Персии к тому, чтобы обратиться к англичанам и датчанам с призывом о совместных действиях на море против имама Сайфа (1707). Для обсуждения этого вопроса шах отправил в Бомбей Мирзу Насира, а другого своего представителя собирался послать в Ботавию. Резидент Английской Ост-Индской компании отреагировал на обращение шаха позитивно, и, что не менее важно, – сразу же. Идею, высказанную им, о совместных действиях против Омана на море поддержал. Поступил так потому, что был абсолютно уверен в том, что датчане, когда шах обратиться с аналогичным предложением и к ним, помощь ему непременно окажут, а взамен получат преференции в торговле на персидских рынках. Допустить этого он не мог. И тут же инструктировал своего агента в Гомберуне сообщить шаху, что как только война в Европе закончится (речь шла о Северной войне), то Англия тотчас же вышлет в помощь шаху крупную военную силу. Ответ этот подоспел вовремя. Шаха он удовлетворил и своего посланца к датчанам в Ботавию владыка персов не направил.

Объектом пристального внимания имама Сайфа в годы его властвования в Омане оставался Бахрейн. Легендарное островное королевство это славилось своими богатыми жемчужными отмелями и удерживалось в то время персами. Имам мечтал потеснить их с Бахрейна и завладеть им. Поход, предпринятый оманцами в этих целях в конце 1699 г. , увенчался успехом. Бахрейн, хотя и ненадолго, но все же в руки Омана перешел.

Во времена правления имама Сайфа I заметно активизировалась морская торговля. В разы увеличилось количество морских торговых экспедиций в дальние страны, в том числе в Китай. Проведены масштабные работы по ремонту сети оросительных каналов (фаладжей) в Эль-Батине, и построено много новых акведуков. Ибн Рузайк повествует, что во времена нахождения у власти имама Сайфа было посажено 30 000 финиковых пальм и 6 000 кокосовых деревьев.

Правил имам Сайф справедливо, сообщают «Анналы Омана». Крепко держал в руках своих оманские племена, и вселял страх в сердца племен и народов соседствующих. Внутренних неурядиц и мятежей при нем не происходило. Ссориться с имамом не хотел никто, ни одно из арабских княжеств в Прибрежной Аравии, ни один из городов-портов в зоне Персидского залива, ибо вражда с имамом, как жаловались в 1707 г. англичанам торговцы Басры, непременно оборачивалась для них стагнацией торговли.

Историки Омана называют имама Сайфа одним из величайших правителей династии Аль Йа’риба. В годы его властвования Оман сделался крупным центром силы не только зоны Персидского залива, но и Индийского океана. Он неустанно организовывал морские набеги на португальски фактории и суда. Часто участвовал в них лично. Много неудобств доставил персам.

Буйным цветом в Прибрежной Аравии и в Индийском океане расцвело в то время пиратство. Наряду с пиратами Оманского побережья, в водах Аравийского моря и Индийского океана промышляли тогда и английские корсары. Пик их деятельности там пришелся, пишет С. Б. Майлс, на 1690–1720 годы. Первый набег пиратов-англичан на торговые суда в этом районе историки Омана датируют 1686 годом, когда два пиратских английских судна ограбили несколько арабских океанских парусников на 6 лахсов рупий (600 000 рупий). Рассказывают, что в зоне Персидского залива печально прославился английский корсар Корнелиус , действовавший на своем легендарном быстроходном корабле «Утренняя звезда» («Morning Star»). Отряд его флибустьеров состоял из англичан, датчан, французов и освобожденных из рабства африканцев.

Имам Сайф, по словам хронистов Омана, был человеком богатым. Ему принадлежало много земельных угодий и около трети садов финиковых пальм (остальные находились в собственности членов его клана). Он владел 700 рабами-мужчинами и сотнями рабынь-наложниц. Гарем его хронисты описывают как «умопомрачительный». Предаваться «усладам жизни» в паузы отдыха между военными походами имам любил.

Морской флот имама, торговый и военный, год от года увеличивался. В 1705 г. он владел 14 боевыми и 20 торговыми судами. Главный боевой корабль имама имел на вооружении 70 пушек, все остальные – не менее 20 каждый. В 1715 г. один из его военных кораблей располагал 74 орудиями, два других – 60-тью каждый, еще один – 50-тью. 18 меньших по размеру судов также были отменно оснащены. Количество установленных на них орудий колебалось от 32 до 18 –ти. Гребные суда имели на борту от 4 до 8 пушек каждое. В мирное время военные суда использовали для перевозки грузов.

Умер имам Сайф ибн Султан, четвертый имам из династии Аль Йа’риба, 4 октября 1711 г., в пятницу, ночью, за три дня до окончания Рамадана, в Рустаке, где и был похоронен. Могилу его украшала красивая и величественная надгробная стелла, разрушенная в начале XIX века во время одного из набегов на Оман ваххабитов [256].

Пятым имамом Омана из династии Аль Йа’риба стал Султан ибн Сайф (Султан II, правил 1711–1719 гг.). Избранию его имамом воспротивились только несколько религиозных авторитетов и несколько шейхов племен Внутреннего Омана. Оказавшись у руля власти, он продолжил политику своего отца, имама Сайфа, в отношении персов и португальцев. Организовывал морские набеги на их поселения, фактории и суда. Правил жестко, но, как явствует из летописей Омана, прозорливо и справедливо. Острие своих военных кампаний направил на Персидский залив. Воспользовавшись неурядицами в Персии, потрясшими страну при шахе Султане Хусейне (правил 1694–1722), захватил Аравийское побережье Персидского залива вплоть до Бахрейна. Поставил под свою власть и сам Жемчужный остров (1717). Забрав в свои руки острова Ормуз, Бахрейн и Кешм и превратив их в опорно-сторожевые посты Омана, установил к 1720 г. контроль над морскими коммуникациями в Персидском заливе, а также в Аравийском море и в Оманском заливе. Сил и средств на усиление престижа и авторитета Омана, его величия и могущества не жалел.

Обладая крупным морским флотом, в количестве 400 кораблей, в том числе 25 военными, Оман господствовал в водах Персидского залива в течение последующих 20 лет (1717–1736), и сделался в годы правления имама Сайфа одним из ключевых «центров силы» зоны Персидского залива. Только при Надир-шахе Афшаре (правил 1736–1747) власть Омана в Персидском заливе пошатнулась и пошла на убыль.

Резеденцию свою имам практически сразу же перенес из Рустака в Эль-Хазм, что в Эль-Батине, где построил отменно укрепленный форт, такой же мощный, как в Низве, и сделал его «домом власти». На сооружение этого форта потратил не только все то, что оставил ему в наследство отец, но и значительную часть вакуфа (вакфа, движимого и недвижимого имущества, что оманцы передавали или завещали на религиозные и благотворительные цели).

Первая морская экспедиция, предпринятая им к побережью Индии в 1714 г., закончилась неудачей. Поначалу все складывалось хорошо. Военно-морской отряд оманцев перехватил крупное океанское судно португальцев, шедшее с товаром из Китая. Совершил также несколько набегов на португальские фактории, и неплохо в целом поживился. Вице-король португальских владений в Индии, разозленный этими акциями оманцев, бросил им вдогонку военную эскадру, вернувшуюся к тому времени из похода к побережью Персии. Противники сошлись, и 19 февраля 1714 г., у Сурата, состоялась схватка. Продолжалась весь день, с рассвета до заката. И оманцы потерпели поражение. Их флагманский корабль получил множество пробоин и затонул.

Имея в виду поквитаться с португальцами и восстановить престиж Омана, имам Султан снарядил еще одну экспедицию. На сей раз – в Персидский залив. Португальскую факторию в Бендер-Канге оманцы разграбили и сожгли. Франсиско да Силва, командир португальской эскадры в Персидском заливе, попытался, было, перехватить оманский морской отряд, но не смог.

В 1715 г. военный флот имама насчитывал, как уже говорилось выше, 25 боевых кораблей. Один из них располагал 74 пушками, два других – 60 орудиями каждый, и еще один – пятьюдесятью. Восемь-надцать меньших по размеру кораблей имели на вооружении от 12 до 32 орудий каждый, а гребные суда – от 4 до 8 орудий на борту.

В 1717 г. имам Султан отнял у персов Бахрейн и разместил там военный гарнизон. В том же году оманская эскадра в составе 13 кораблей совершила набег на Диу и Даман, и захватила несколько торговых португальских судов у побережья Индии. Морскому отряду из 5 боевых кораблей, брошенному доном Луисом де Менезисом, вице-королем португальских владений в Индии, вдогонку оманской эскадре, перехватить ее не удалось.

В феврале 1719 г., в соответствии с обращением шаха Персии к португальцам насчет совместных действий против оманцев на море, португальская эскадра отправилась в Персидский залив, и встала там на боевое дежурство. В начале августа 1719 г., когда эскадра находилась у порта Бендер-Канг, туда подошел военно-морской отряд оманцев. Произошло сражение (5 августа), длившееся с 9 часов утра до 7 часов вечера. На следующий день схватка возобновилась. Оманский отряд, теснимый португальцами, покинул Персидский залив и укрылся в одной из бухт на Побережье пиратов (нынешние ОАЭ). Португальская эскадра, прекратив преследование оманцев, возвратилась в Бендер-Канг, а оманцы ушли в Джульфар. Потери оманцев составили 500 человек убитыми и ранеными, а португальцев – 10 человек убитыми и 35 ранеными.

27 августа португалький адмирал вернулся в Джульфар, и потеснил оттуда морской отряд оманцев. Через 4 дня состоялась их очередная стычка в море. Оманцы потерпели поражение. Последний удар по ним португальцы нанесли 2 сентября.

Это поражение оманцев случилось незадолго до смерти имама, скончавшегося в 1719 г. Умер он в выстроенном им форте в Эль-Хазме, где его и похоронили[257].

Власть в стране перешла (1719) к Сайфу II ибн Султану, старшему сыну имама Султана II, которому исполнилось в то время только 12 лет. Некоторые религиозные авторитеты на встрече, созванной в Рустаке, высказались против него. Заявили, что он слишком молод, чтобы быть наделенным всеми атрибутами власти имама, светской и религиозной. Пояснили, что юноша не в состоянии возглавить имамат, так как не может в силу своего несовершеннолетия руководить молитвой уммы (мусульманской общины) в мечети. Несмотря на их возражения, имамом Сайфа II, дабы не допустить вспыхивания на этой почве мятежей, все же избрали. Но назначили при нем регента – его дядю, шейха Муханну, младшего брата имама Сайфа ибн Султана, который пользовался поддержкой многих религиозных авторитетов. Об избрании Сайфа II главой имамата, назвав Сайфа не имамом, а амином, то есть правителем-смотрителем, объявил кади Ибн Сулайма, сторонник шейха Муханны.

Такое решение вызвало раздражение среди целого ряда племен и представителей других ветвей правящего семейства. Начались внутридинастические трения и межплеменные раздоры. Состояние мира и тишины в Омане пошатнулось. Участились стычки между конфедерациями племен гафиритов (аднанитов-низаритов) и хинавитов (йеменитов-кахтанитов).

Ситуацией, складывавшейся в стране, решили воспользоваться сторонники шейха Муханны. Была среди них и сестра последнего имама (Султана), личность, как отмечают хронисты Омана, в семействе Аль Йа’риба влиятельная и амбициозная. В конце 1719 г. они объявили шейха Муханну новым имамом, учинив, по сути, дворцовый переворот. Юный Сайф ибн Султан укрылся в Эль-Хазме.

Узурпацию власти шейхом Муханной его именитые противники-оппоненты среди местной племенной элиты встретили в штыки. Понимая шаткость своего положения, шейх Муханна делал все, что было в его силах, чтобы олабить оппозицию и консолидировать власть.

Желая добиться популярности среди населения и иностранных торговых коммун, отменил таможенные пошлины в маскатском порту, и разрешил беспошлинный ввоз и вывоз товаров. Цены на рынках Маската упали. Однако снять напряженность в стране и объединить племена ему все же не удалось.

Персы, внимательно наблюдавшие за всем происходившим в Омане, сочли момент подходящим для того, чтобы вернуть то, что потеряли. Вознамерились отобрать у оманцев захваченные ими острова в зоне Персидского залива, потеснить их от побережья Персии и положить конец опустошительным морским набегам арабов Омана на свои приморские города и села. Вступили в контакты с португальцами, и те отправили им на помощь военную эскадру. Затея не удалась. Оманцы эскадру ту перехватили и основательно потрепали. И португальцы, несолоно хлебавши, возвратились в Гоа.

Недовольство оманцев имамом Муханной и его главным сторонником, кади Ибн Сулайманом, меж тем росло. Во главе тех, кто выступил в оппозиции ему, встал его племянник, Йа’раб ибн Би-л‘Араб. Собрав племенное ополчение, он двинулся на Маскат. Вошел в город через открытые ему горожанами главные въездные ворота, не встретив никакого сопротивления. Пост губернатора Маската занимал в то время Мас’уд ибн Мухаммад ал-Рийами. Шейх Муханна находился в провинции Эль-Джав. Прослышав о переходе Маската в руки Йа’раба, человека деятельного и решительного, сразу же возвратился в Рустак, чтобы организовать оборону города. Однако горожане его не поддержали, и Рустак тоже отошел Йа’рабу. Шейх Муханна укрылся в форте. Лишенный какой бы то ни было поддержки, оставленный, как сообщают хроники Омана, друзьями и сторонниками, и положившись на слово Йа’раба, обещавшего ему защиту и свободу, форт сдал. Однако Йа’раб слова своего не сдержал. И как только Муханна вышел за ворота форта, его тотчас же схватили и заточили в темницу, где через несколько дней и убили. Произошло это в конце 1720 г.[258].

Бразды правления в Омане перешли де-факто в руки Йа’раба ибн Би-л-‘Араба. Будучи человеком смышленым, он на титул имама сразу не замахнулся. Объявил себя регентом при восстановленном в полномочиях имаме Сайфе II. Управлял делами в Омане в течение года. Старался, изо всех сил, завоевать поддержку в племенах и поставить под свой контроль как можно больше фортов в стране.

В мае 1722 г., почувствовав, что вес и авторитет его в племенах Омана достаточно упрочились, сбросил с себя маску регента и был объявлен имамом Рустака (огласил это решение, что интересно, все тот же кади Ибн Сулайман). Однако его последующие действия население Рустака не приветствовало. Недовольство горожан день ото дня росло, и в июне 1722 г. Йа’раб вынужден был бежать из Рустака.

Оппозицию ему возглавил Би-л-‘Араб ибн Насир, шурин бывшего имама Султана ибн Сайфа. Он изгнал из Рустака вали (губернатора) города, сторонника имама Йа’раба, который начал настраивать против него племя бану хина, доминировавшее в районе Низвы, где укрылся имам Йа’раб.

Прознав обо всех этих действиях Би-л-‘Араба, имам Йа’раб отправил из Низвы военный отряд, численностью в 400 человек, с приказом: Рустак у мятежников отобрать! Однако сделать это отряд не смог, и вернулся в Низву ни с чем.

Действуя активно и напористо, Би-л-‘Араб предложил вали Маската, Химйару ибн Муниру, сдать город, что тот и сделал. Примеру его последовал и вали Нахля, что в 90 км. от Маската. Через несколько недель после этого военный отряд Би-л-‘Араба во главе с Маликом ибн Сайфом ал-Йа’риби, выступивший из Рустака, захватил Эль-Сумаил, а затем вместе с племенем бану рувайха занял еще несколько городов.

В это время имам Йа’раб схлестнулся у Низвы с племенным ополчением во главе с ‘Али ибн Мухаммадом, правителем (сахибом) Эль-Анбара, и пал на поле боя.

Далее события развивались так. Кади ‘Адий ибн Сулайман в компании с кади Сулайманом ибн Хальфаном оставили имама Йа’раба и возвратились в Рустак. Там их схватили и казнили, а мертвые тела обоих, как повествует Ибн Рузайк, «проволокли по улицам, как мертвую скотину».

Сахиб Эль-Анбара продолжил наступление на Низву, где укрылись Йа’раб и его сторонники из племени бану рийам. После недолгого сопротивления они сдались. Йа’раб прилюдно отказался от имамата и сложил с себя полномочия имама (на услових сохранения жизни и свободы, а также дозволения перебраться в форт Джабрин и поселиться там).

Имамом Рустака и Низвы был избран (в третий, заметим, раз) принц Сайф ибн Султан (1722), а Би-л-‘Араб объявлен регентом. Среди шейхов племен и нотеблей, прибывших в Рустак для того, чтобы присягнуть на верность имаму Сайфу II ибн Султану, был шейх Мухаммад ибн Насир, верховный вождь (тамими) племени бану гафир из конфедерации племен низаритов. Между ним и регентом Би-л-‘Арабом призошел спор. Из-за чего, – историки умалчивают. Но точно известно, что регент оскорбил шейха, притом прилюдно, в присутствии шейхов других племен и старейшин именитых родоплеменных кланов. И тот поклялся отомстить ему. Направил посланца с письмом к Йа’рабу ибн Би-л-‘Арабу, потесненному от власти, побуждая его поднять знамя восстания и продолжить схватку с Би-л-‘Арабом.

Вслед за этим шейх Мухаммад ибн Насир отправился в Эль-Захиру, чтобы сговориться о совместных действиях с шейхами племен бану на’им, бану каттаб и несколькими другими, состоявшими в союзе с бану гафир.

Би-л-‘Араб, понимая, что сшибки не избежать, обратился, в свою очередь, за помощью к племени бану хина, проживавшему в Низве. И выслал на подавление мятежа три отряда: один – в вади Сумаил, другой – в Бахлу (оба они потерпели неудачу) и третий – в вади Бану Гафир, где тот схлестнулся с племенным ополчением низаритов, собранным там шейхом Мухаммадом ибн Насиром, и был разбит.

В это самое время Йа’раб ибн Би-л-‘Араб, присоединившийся к мятежу, поднятому шейхом Мухаммадом, предпринял три безрезультативных попытки захватить Зикки. Шейх Мухаммад ибн На-сир ал-Гафири, в отличие от него, действовал успешно. Совершив удачные набеги на Эль-Захиру, проследовал в Низву. Напал по пути на лагерь неприятеля в Фарке, и заставил его уйти оттуда. После краткой стоянки в Низве выдвинулся в вади Бану Гафир, а потом – в Рустак.

С учетом всех поражений, что понес Би-л-‘Араб в схватке с шейхом Мухаммадом, он стал искать мира. И его заключили – на условиях передачи Рустака и всех фортов в Омане в руки шейха. Тогда же шейх Мухаммад ибн Насир был объявлен новым регентом при имаме Сайфе II ибн Султане. Бывший имам Йа’раб ибн Би-л‘Араб ушел из жизни 16 марта 1723 г.; скончался в Низве.

Армия шейха Мухаммада ибн Насира к этому времени заметно усилилась – пополнилась двумя крупными племенными ополчениями. Первое из них, численностью в 4 000 человек, под руководством Хамиса ибн Мунира ал-Хавали, сформировали племена ал-кавасим и бану шихиййин из Джульфара. Другое ополчение, насчитывавшее 2500 человек, выставили племена ал-ка’аб, бану каттаб и несколько других.

Вскоре шейху Мухаммаду ибн Насиру донесли, что коменданты фортов в Маскате и в Барке условия мирного договора, заключенного им с Би-л-‘Арабом, не выполнили и форты не сдали, сославшись на отсутствие соответствующих приказов Би-л-‘Араба, регента имама Сайфа. Шейх приказал Би-л-‘Араба арестовать, связать по рукам и ногам и бросить в темницу. Поступил в отношении него так жестко потому, что гарнизоны в обоих этих фортах были представлены членами племени бану хина, противниками бану гафир. Более того, новым губернатором Маската, назначенным на свою должность буквально накануне подписания мирного договора, стал шейх Халаф ибн Мубарак ал-Хинави, лидер конфедерации племен йеменитов, ярый антагонист шейха Мухаммада ибн На-сира ал-Гафири, его самый грозный и непримиримый противник. И проявление им враждебности в отношении шейха Мухаммада не заставило себя долго ждать. Прослышав, что шейх назначил нового коменданта форта в Барке, ‘Али ибн Мухаммада ал-Харуси, он проследовал в Барку, дождался его прибытия и убил. И Барку за собой удержал.

Зная, с кем он имеет дело, шейх Мухаммад бросил на захват Барки – с последующим выступлением на Маскат – все свои силы. Армия шейха Мухаммада разбила лагерь в Масна’а, что в 15 милях от Барки, и стала готовиться к атаке на город. Шейх Халаф, будучи извещенный лазутчиками о том, что после Барки шейх Мухаммад пойдет на Маскат, и город нужно готовить к обороне, Барку покинул. Оставив там сильный гарнизон, ушел морем в Маскат. Прибыв туда, сразу же направил посланцев к шейхам племен, состоявшим в союзе с племенем бану хинави. Призывал их сплотиться и потеснить гафиритов.

Шейх Мухаммад осаждал Барку в течение четырех месяцев. Из-за нехватки продовольствия блокаду города вынужден был снять и возвратиться в Рустак. Заразился там оспой, и, чуть было, не умер.

Поправившись, через 2 месяца предпринял поход в Эль-Захиру. Взял с собой, на случай непредвиденных обстоятельств, двух именитых заложников, юного имама Сайфа ибн Султана и захваченного им в плен Би-л-‘Араба ибн Насира. Цель похода состояла в том, чтобы подчинить своей власти проживавшие в том крае племена йеменитов-кахтанитов. Армия его, представленная воинами из племен низари, насчитывала 12 000 человек. Костяк ее состовляли члены племени бану йас. Захватив Йанкуль и перекрыв пути снабжения его водой, он обрушился затем на Сидаб. Несмотря на жествое сопротивление, оказанное там ему, овладел и им.

Не сидел, сложа руки и его соперник, шейх Халаф ибн Мубарак. Он в это время захватил Рустак и Нахль. Вскоре в руки его перешел и Сухар, главный город на побережье Эль-Батина. Вслед за этим он осадил Эль-Хазм, и призвал тамошнего вали (губернатора), ‘Умайра ибн Мас’уда ибн Салиха ал-Ухафири, сложить оружие и сдаться. Сделать это вали отказался. Умудрился как-то информировать об осаде Эль-Хазма шейха Мухаммада. И тот неожиданно обрушился на шейха Халафа и разгромил его.

После этого возвратился в Эль-Захиру. Провел там какое-то время, и пошел оттуда на Билад Сайт и Низву. Поставив их под свою власть и пробыв 6 месяцев в Низве, предпринял набег на плодоносный район Манх (Мандж). Усмиряя проживавшее там племя бану хина, стал вырубать их сады финиковых пальм. Цели своей добился, и возвратился в Эль-Захиру.

Шейх Халаф ибн Мубарак, укрывшийся после разгрома под Эль-Хазмом в Рустаке, собрал крупное племенное ополчение, костяк которого составило племя бану ма’авал, и предпринял несколько набегов, в том числе на Нахль. Однако все они оказались безуспешными.

Затем военные действия сторон переместились в Восточную провинцию. Там племя бану хина во главе с шейхом Халафом ибн Мубараком, объединившись с двумя другими крупными племенами, бану авамир и ал-вахиби, жестко схлестнулось с армией шейха Мухаммада ибн Насира. Битва произошла недалеко от Акила. Успех вначале сопутствовал хинавитам (йеменитам-кахтанитам), но потом верх взяли низариты, северные племена. Хинавиты рассеялись и бежали.

После этого сражения шейх Мухаммад возвратился в Эль-Захиру. За время его отсутствия сложилась свежая племенная коалиция йеменитов, в районе Низвы, под лидерством шейха Са’ида ибн Джуванда ал-Хинави. В схватке между ними победу вновь одержал шейх Мухаммад ибн Насир ал-Гафири. Шейх Са’ид пал на поле боя.

Разгромив в очередной раз йеменитов и пополнив силы в Эль-Захире, шейх Мухаммад напал на поселения йеменитов в Эль-Батине и подчистую опустошил их. Шейх Халаф ибн Мубарак, находившийся в то время в Маскате, собрал племенное ополчение и выдвинулся ему навстречу. В состоявшейся схватке был разбит.

Забрав потом в свои руки и Рустак, шейх Мухаммад ибн Насир ал-Гафири, задался мыслью сложить с себя полномочия регента при имаме Сайфе и самому стать полноправным имамом. В этих целях отправился в Низву. Прибыв туда, разослал гонцов во все земли Омана, приглашая шейхов племен и старейшин крупных и знатных родоплеменных кланов на встречу. И она состоялась. Председательствовали на ней кади Насир ибн Сулайман и вали Низвы ‘Абд Аллах ибн Мухаммад ибн Рашид. Выступая перед собравшимися, шейх Мухаммад, поставивший к тому времени большую часть страны под свою власть, заявил, что хотел бы уйти на покой и передать управление делами в государстве в руки другого регента, назначенного шейхами. Задумка удалась. Шейхи, достаточно уставшие уже к тому времени от многолетних и кровопролитных межплеменных схваток, изрядно потрепавших их племена, и опасаясь, что приход к управлению делами в стране нового человека повлечет за собой очередной всплеск вражды и междоусобиц, провозгласили шейха Мухаммада имамом (2 октября 1724 г.) [259].

Межплеменные войны в Омане погасли. Благодаря своему таланту военачальника и правителя, имам Мухаммад удерживал власть в стране крепко. Владея Низвой и большей частью Эль-Захиры, планомерно укреплял свои позиции в других провинциях. Ведя деятельный образ жизни, знал обо всем, что происходило в стране. В резиденции в Эль-Джабрине не засиживался. Мятежи и беспорядки подавлял жестко. Искусно парировал все действия со стороны его заклятого и лукавого врага – шейха Халафа ибн Мубарака. Тот, как отмечают историки, тоже не дремал. Был всегда наготове, чтобы воспользоваться любой оплошностью имама Мухаммада и навредить ему. Инициировал, то и дело, набеги (газу) бедуинских племен хи-нави на города Омана; и пресечь их на корню имам был не в силах.

В течение всего того времени, что шейх Мухаммад удерживал власть в Омане, принц Сайф ибн Султан всегда находился при нем. Он брал его с собой и в военные походы, и в поездки по стране.

После трех лет пребывания на посту имама, шейх Мухаммад задался мыслью подчинить себе несколько крупных городов на побережье (Сухар, Маскат, Барку и Эль-Сиб), все еще не подвластных тогда ему и находившихся под контролем шейха Халафа ибн Мубарака. Затем намеревался утвердиться и в Рустаке. Собрав к концу 1727 г. крупную военную силу из северных племен, на которые он опирался, имам Мухаммад выдвинулся на Сухар, и в марте 1728 г. осадил его.

Как только о походе имама стало известно шейху Халафу, он тотчас же поспешил из Маската на подмогу Сухару. Встал лагерем в Сахаме, что в 35 км. от Сухара. Начал созывать племена. Ополчение, собранное им, оказалось все же меньшим чем то, что имелось у имама (в его распоряжении насчитывалось 15 000 воинов).

Едва армия имама подошла к Сухару, как жители города, опасаясь предстоящей схватки двух непримиримых противников со всеми вытекающими для них последствиями в виде грабежей, мородерства и пожарищ, ворота в город имаму открыли и впустили его без сопротивления. Однако гарнизон города под командованием ал-Амура, укрывшийся в цитадели, защищал ее мужественно и отважно. Поставив Сухар под свою власть и плотно осадив цитадель, имам Мухаммад обрушился на лагерь Халафа в Сахаме, и воспрепятствовал его походу на Сухар для оказания им помощи осажденным. Тогда у шейха Халафа созрел дерзкий план – поссорить имама с племенами Аш-Шамала, и таким путем основательно подточить его войско, что он и сделал. Племена ал-на’им, бану кавасим и бану каттаб оставили имама и возвратились в свои даиры (места обитания). Несмотря на это, наступление на шейха Халафа имам продолжил и войско его разгромил. Сам Халаф во время сражения пал на поле боя. Голову перед противником не склонил.

После этого имам возвратился в Сухар и цитадель захватил. Но во время штурма получил тяжелое ранение в грудь. Его перенесли в дом Мухаммада ал-‘Аджами, где он вскоре и умер (март 1728 г.). Похоронили шейха в день его смерти, тайно, под покровом ночи. Армии об уходе имама из жизни сообщили только через три дня[260].

Гарнизон Сухара присягнул на верность Сайфу ибн Султану, который во время всех походов покойного имама Мухаммада находился при нем. Из Сухара Сайф проследовал в Рустак, а оттуда -в Низву.

На маджлисе (встрече) шейхов племен и улемов, созванном в Низве, новым имамом был избран (в четвертый раз) достигший уже зрелого возраста Сайф II ибн Султан (2 апреля 1728 г.), которому исполнилось в ту пору 20 лет. Решение о переходе власти в имамате к Сайфу ибн Султану довел до сведения народа кади Насир ибн Сулайман ал-Нарбийа.

В месяц и в год кончины доблестного и храброго имама Мухаммада ибн Насира, повествуют хроники Омана, опечалило оманцев еще одно известие, пришедшее из Восточной Африки. В нем говорилось, что имамат лишился Момбасы, и она вновь отошла к португальцам (удерживали они ее, к слову, в течение трех последующих лет).

Дело было так. Где-то в конце 1727 г. урожениц острова Пате, повздорив со слугой-негром тамошнего султана, наместника оманского имама, бежал в Мозамбик. Повстречавшись с губернатором португальского в то время Мозамбика, доном Луисом де Сампайо, поведал ему о малочисленности оманского гарнизона на острове, и убедил его напасть на Пате и забрать остров в свои руки. Представившейся возможности поквитаться с оманцами губернатор не упустил. Пришел к побережью Пате с морским отрядом в составе четырех кораблей и завладел островом. Находясь там, принял посланцев, направленных к нему жителями Момбасы. Они восстали против коменданта оманского форта и обратились к нему за помощью в «высвобождении от оманцев». Дон Луис отреагировал на это обращение незамедлительно – проследовал в Момбасу и сходу захватил и ее.

Так все побережье Восточной Африки вскоре вновь перешло к португальцам. Однако произвол и насилия, чинимые ими, оказались в разы болезненнее всего того, что местное население испытало на себе от оманцев. И в конце 1731 г. в Оман из Момбасы прибыла депутация знатных горожан с просьбой о помощи в «избавлении от португальцев». В ответ на их обращение имам Сайф ибн Султан направил в Момбасу военный отряд, состоявший из 3 кораблей, под командованием Мухаммада ибн Са’ида ал-Ма’амири. Момбаса вновь встала под вассалитет Омана. Комендантом форта и своим наместником в Момбасе имам назначил Салиха ибн Мухаммада ал-Хадрами.

Что касается положения дел собственно в Омане, то сразу же после прихода к власти имам Сайф II активно занялся делами. Предпринял кое-какие меры по развитию морской торговли. Предложил, в частности, английским купцам в Бомбее начать торговать в Маскате. Стал наводить мосты с персами. Принял у себя их посла. Появился, однако, у него и соперник, деятельный и изворотливый. Им оказался его кузен, Би-л-‘Араб ибн Химйар Аль Йа’риби, избранный имамом общиной ибадитов одного небольшого городка (1732/1733).

В то время когда имам Сайф прилагал усилия к тому, чтобы поставить под свой контроль форт в Нахле и прочно утвердиться в Маскате, объявив его столицей имамата, Би-л-‘Араб ибн Химйар активно занимался вербовкой сторонников, и вскоре уже контролировал значительную часть земель Внутреннего Омана. Племен, поддержавших его, оказалось больше, чем тех, кто выступил на стороне имама Сайфа. Соперничество между Би-л-‘Арабом ибн Химйаром, резиденция которого находилась в Низве, и имамом Сайфом день ото дня ширилось и обострялось. Имам Сайф доминировал в провинциях Эль-Батина и Эль-Шаркийа, и располагал флотом.

С новой силой воспламенилась вражда и между стоявшими за ними конфедерациями племен хинави и гафири, и с такой силой, что вскоре опалила все земли Омана. Торговля увяла. Пошатнулся престиж Омана в землях Индии и Восточной Африки. Намного сузились масштабы деятельности некогда крупного и вездесущего, по выражению арабских историков, оманского флота. Верховенство в морской торговле в зоне Персидского залива Оман утратил. Количество судов имама сократилось до девяти[261].

Мирным путем урегулировать соперничество за верховенство в Омане между имамом Сайфом II и Би-л-‘Арабом ибн Химйром, и стоявшими за их спинами конфедерациями племен гафири и хинави, не получалось. И в 1736 г. имам Сайф II, чтобы положить конец затянувшейся схватке, отрицательно сказывавшейся на положении дел в стране и на жизненном уровне населения, задался мыслью потеснить соперника силой. Задумал сойтись с ним на поле боя и разгромить его. Огнестрельным оружием в то время оманские племена практически не располагали. Вооружены были в основном копьями и мечами, луками со стрелами и кинжалами. И имам решил пополнить свою армию наемниками-белуджами, слывшими отважными и отменно подготовленными воинами, да и еще и вооруженными уже к тому же мушкетами. Отправил к белуджам Мекрана посла, дабы испросил он у их верховного шейха разрешение на наем к нему на службу воинов-белуджей. Встреча посла с шейхом состоялась, и вскоре отряд наемников прибыл в Маскат. Передав его в распоряжение своего брата, Би-л-‘Араба ибн Султана, который командовал племенным ополчением, набранным из племен Эль-Батины, имам приказал ему выступить против Би-л-‘Араба ибн Химйара.

Будучи оповещенным лазутчиками о военной кампании, начатой против него имамом, Би-л-‘Араб ибн Химйар со своей армией выдвинулся навстречу армии имама Сайфа, и разгромил ее. Командир наемников-белуджей пал на поле боя. Те из них, кто выжил, в Мекран не вернулись, а остались жительствовать в Омане, в поселении Мазун, что в Эль-Захире.

Поражение, понесенное от соперника, отрицательно сказалось на престиже имама среди оманских племен, и без того невысоком. От него стали отпадать племена, отворачиваться союзники и друзья. Рост непопулярности имама объяснялся также и чертами его характера. Человеком он был малодушным и неволевым. Поступал, и довольно часто, несправедливо. Пренебрегал предписаниями Корана. Имел порочные привычки – склонность к излишествам и употреблению спиртных напитков.

На одной из пирушек, в ходе застольной беседы, офицеры имама посоветовали ему обратить внимание на Ахмада ибн Са’ида из клана Аль Бу Са’ид, торговца из Сухара, человека, по их словам, авторитетного среди торговцев, смелого, к тому же, и верного данному им слову. И Сайф вскоре назначил его губернатором Сухара. Управлял он делами по уму и по чести, мудро и справедливо. И завоевал всеобщие любовь и уважение среди населения города. Внимательно относился к просьбам всех племен, и хинавитов, и гафиритов. Популярность его в племенах день ото дня росла. Люди приходили к нему толпами. Слову его верили, потому что держал он его крепко.

Все это стало вызывать не только зависть, но и опасения у имама Сайфа. И он решил подстраховаться. Пригласил Ахмада на встречу в Маскат, и распорядился, чтобы по прибытии в город его арестовали и поместили в восточный форт, на всякий случай.

Ахмад на вызов имама отреагировал незамедлительно, и отправился в Маскат, в сопровождении одного слуги. Случилось так, что по пути туда он повстречался и имел дружескую беседу с дедом Ибн Рузайка, историка династии Аль Бу Са’ид, который служил секретарем и счетоводом у имама. Он-то и предупредил Ахмада о том, что его ждет в Маскате. И тот, к досаде имама, возвратился в Сухар. Неудовольствие свое в связи с происшедшим имам сполна выместил на тех офицерах, кому поручил задержать Ахмада на въезде в город, а потом и на человеке, известившем Ахмада о том, что уготовил ему в Маскате имам.

Потерпев неудачу с задержанием Ахмада, имам на этом не успокоился. С отрядом в состове 4 боевых кораблей отправился в Сухар. Бросив там якорь, послал за Ахмадом гонца, который передал ему приглашение от имени командира отряда прибать на встречу к нему на корабль – для обсуждения вопросов, связанных с мероприятиями по укреплению защитных сооружений города. О том, что имам лично пожаловал с тем отрядом, Ахмад не знал. И, ничего не подозревая, отправился на встречу. Но, подойдя к флагманскому кораблю, заметил поданный ему оттуда сигнал, предупреждавший его об опасности. Тут же развернулся, и возвратился на своей быстроходной парусной лодке в Сухар. И больше на контакты с имамом не выходил.

При посредничестве вождей нескольких крупных племен имам и Ахмад, в конце концов, померились. Но вот сына своего, Хилала, по существовавшей тогда традиции, Ахмад все же имаму в руки отдал – в качестве заложника.

В это время громко заявил о себе новый владыка Персии – Надир-шах Афшар (правил 1736–1747). В 1737 г. он отобрал у оманцев Бахрейн и другие острова в Персидском заливе, захваченные дедом и отцом Сайфа II. Завершив эту операцию, персидская эскадра проследовала в Джульфар (10 марта 1737 г.). Явились персы в Оман по приглашению имама Сайфа или по собственной инициативе, точно неизвестно. Но имам лично встречал их в Джульфаре. Войско персов, отправленное в Оман беклербеком (губернатором) провинции Фарс, Таки-ханом, с заданием занять Хор Факкан и Джульфар, насчитывало 5000 воинов и 1500 лошадей[262].

Рассказывают, что шах, имея в виду составить представление о Сайфе, понять насколько он смел и решителен, послал ему в подарок дикую, необъезженную еще лошадь. И к немалому удивлению персов, Сайф ее обуздал, и сделал на ней несколько кругов.

После приема, устроенного в честь персов, имам Сайф вступил с ними в переговоры и договорился о совместных действиях против его соперника. Би-л-‘Араб, прознав о прибытии персов, созвал племена и организовал на них набег, но потерпел поражение и отошел в Низву. Увеличив военный гарнизон в Низве, стал внимательно отслеживать дальнейшее развитие событий.

После первой сшибки с Би-л-‘Арабом ибн Химйаром персы совместно с племенным ополчением имама Сайфа проследовали в оазис Бурайми. По пути туда, говорится в хрониках Омана, персы бесчинствовали, грабили местное население, сея повсюду насилие и смерть. Захватывали и отправляли на рынок рабов в Ширазе оманских женщин и детей. Имам Сайф, возмущенный поведением персов, сильно повздорил с их командиром, и даже вывел, хотя и ненадолго, свое ополчение из состава совместных сил. Вскоре они помирились. Персы между тем, взяв богатую военну добычу и увидев необходимость в пополнении сил для реализации их главной цели – оккупации Омана, начатую ими операцию свернули. Возвратились в Джульфар, оставили там военный гарнизон, рассчитывая использовать в дальнейшем Джульфар в качестве плацдарма для своих действий в Омане, и ушли в Персию.

Имам Сайф, расставшись с персами, отправился в Бахлу. Заняв ее, разместив там военно-сторожевой пост и назначив шейха Салима ибн Хамиса ал-‘Уфри губернатором Бахлы, вернулся через Тисму и Зикки, обойдя Низву, в Маскат.

В это время произошла цепь событий в Восточной Африке и в Индии, которые, так или иначе, но отразилось и на Омане. Так, смена в 1739 г. вали (губернатора) Момбасы, когда на место Салиха ибн Са’ида ал-Хазрами, занимавшего эту должность на протяжении четырех лет, был назначен Мухаммад ибн ‘Усман ал-Мазруи’, привела к тому, что в Момбасе впоследствии сложилась династия, которая управляла Момбасай около века, и доставила Маскату немало хлопот. В том же 1739 г. Надир-шах вошел в Индию, а Чимнаджи Аппа, брат последнего махаратского пешвы (верховного правителя), потеснил португальцев из Северного Конкана (до этого они потеряли свои владения в Махине, Танне и других местах). Одним из последствий лишения португальцев их владений в Индии явилось прекращение войны на море, которая велась между ними и оманцами на протяжении около ста лет.

Претензии Би-л-‘Араба ибн Химйара на власть в Омане после поражения, понесенного от персов в 1737 г., поубавились. Имам Сайф II хотя и продолжал оставаться у руля власти, но авторитет его в племенах упал еще больше. В большинстве своем они от него отвернулись. Из всех главных фортов в Омане он смог удержать в своих руках только те, что располагались в Маскате, Барке, Сухаре и Рустаке. Заметно уменьшился флот имама, состоявший в 1741 г. только из 9 судов.

Так продолжалось до конце 1741 года. В начале февраля 1742 г. шейхи племен и религиозные авторитеты (улемы и судьи) Низвы, Сумаила и других мест, недовольные деятельностью бесхребетного имама-сластолюбца, как они о нем отзывались, собрались в Нахле. Обвинив имама Сайфа II в несоблюдении канонов ислама, отстранили его от власти (в четвертый, но уже в последний раз) и избрали новым имамом шейха Султана ибн Муршида ибн Джади (Султана III, правил 1742–1743).

После того, как новому имаму присягнули на верность жители Зикки, Сумаила, Низвы, Бахлы и нескольких других городов, он пошел на Рустак. Утративший власть, но не смирившийся с происшедшим Сайф II, попытался, было, не пустить своего противника в Рустак. Однако усилия его не увенчались успехом. Имам Султан III городом овладел. Назначив губернатором Рустака Сайфа ибн Муханну, выдвинулся на Маскат, намереваясь «разорить гнездо» Сайфа. Осаждал Маскат в течение нескольких месяцев. Не будучи в силах взять город, захватил соседний с ним Матрах. И стал делать все, чтобы переориентировать морскую торговлю из Маската на Матрах, и лишить Сайфа II главного источника финансирования его деятельности. Существенно сократил в этих целях размер таможенных пошлин и предложил купцам льготные условия по ведению дел в Матрахе.

Видя, что Султан ибн Муршид получил в Омане всебщее признание и что полагаться ему в схватке с ним не на кого, Сайф II обратился за помощью к персам. Направил к Надир-шаху посланцев. Встреча проходила в Исфахане (весной 1742 г.). Успешный поход в Индию, из которого Надир-шах возвратился в 1740 г., подвиг его к решению о принятии дальнейших шагов по «возвращению величия Персии», в том числе путем обретения владений в Южной Аравии.

Шах обоснованно полагал, что доминирование Персии в региональной морской торговле станет важным шагом на пути к усилению могущества Персии, ее роли и места в региональных делах. Но для этого требовался должный флот, торговый и военный. И шах отдал приказ строить суда в Ахвазе, а лес туда доставлять из Мазендерана. Однако задумка эта успеха не возымела. И тогда Надир-шах, по воспоминаниям фрранцузского консула в Басре, приобрел два судна у датчан, а два других отобрал у англичан (одно в Бендер-Аббасе, а другое в Басре). Потом он все же заплатил бриттам за эти суда, и они согласились построить ему еще два, в Сурате.

Обращение Сайфа II ибн Султана за помощью к шаху Персии отвечало его целям и задачам по усилению влияния Персии в Прибрежной Аравии, и он приказал беклербеку (генерал-губернатору) Фарса, Таки-хану, готовить экспедицию для похода в Оман. Главная цель похода состояла в том, чтобы, прикрываясь просьбой Сайфа II о помощи, забрать у него Маскат, один из крупнейших после Басры торговых центров зоны Персидского залива. Остро нуждался шах и в профессиональных мореходах, капитанах и лоцманах, для своего флота. Их ему мог помочь заполучить из Омана Сайф II ибн Султан[263].

В сентябре 1742 г. экспедиционный корпус персов, численностью в 6000 человек, во главе с Мирзой Мухаммадом Таки-ханом и его помощником Мирзой Али-ханом, выступил из Бушира в Джульфар. Опорными пунктами для своих операций в Омане персы избрали Джульфар и Хор Факкан. Предприняли усилия к тому, чтобы завладеть фортом в Хасабе, потеснив из него бану кавасим.

Сайф ибн Султан, прослышав о приходе персов в Джульфар, тут же оставил Маскат и морем, в сопровождении 4 боевых кораблей, проследовал в Хор Факкан, а оттуда – в Джульфар, где размещалась штаб-квартира командующего персидской эскадрой. Встретившись там с Таки-ханом, попросил передать слова благодарности шаху и выразил готовность к совместным с персами действиями.

Об одной из конкретных договоренностей Сайфа II с Мирзой Мухаммадом Таки-ханом упоминают все историки и хронисты Омана – об обещании Сайфа в ответ на помощь в восстановлении его власти в Омане признать сюзеренитет Надир-шаха и передать в полное его распоряжение порт Сухар вместе с фортом.

Надо сказать, что капитаны тех кораблей, с которыми Сайф пришел в Джульфар, прослышав о его готовности встать под эгиду персов и отдать им Сухар, имама оставили, возвратились в Матрах и перешли на сторону имама Султана ибн Муршида.

Персидская эскадра разделилась. Один отряд, во главе с Мирзой Али-ханом, отправился в Сухар, имея приказ занять порт и крепость. Другой отряд, во главе с Мирзой Мухаммадом Таки-ханом, взял курс на Маскат. Оба похода закончились ничем. И персы, понеся потери, возвратились в Джульфар[264].

В январе 1743 г., получив солидное подкрепление из Шираза, персы вновь стали готовиться к захвату Маската и Сухара, но уже с учетом уроков, извлеченных из предыдущих неудач. Вторая попытка персов овладеть Сухаром натолкнулась на столь же жесткое сопротивление, как и первая. Губернатором Сухара в то время был Ахмад ибн Са’ид, основатель династии Аль Бу Са’ид, правящей в Омане и поныне.

И тогда Мирза Мухаммад Таки-хан решил сосредоточить все свои силы и все свое внимание на решении главной цели экспедиции – на захвате Маската. Однако имам Султан ибн Муршид обхитрил персов – придумал одну удачную военную уловку, на которую они и попались. Находясь в то время в Матрахе, он приказал коменданту маскатского гарнизона открыто покинуть город, днем, на виду у всех, а въезные ворота после этого не затворять. Уловка сработала. Прослышав от своих лазутчиков, что оманский гарнизон из города ушел и что Маскат остался незащишенным, Таки-хан тут же высадил на берег крупный десант. Солдаты, не встретив никакого сопротивления, ворвались в город, разместили у въездных ворот небольшой сторожевой пост и, рассеявшись по улицам города, занялись любимым делом – поиском и сбором военной добычи. Имам, люди которого внимательно отслеживали все происходившее и доложили ему о том, что персы основательно погрязли в грабеже, неожиданно напал на них и поставил на мечи. Захватил несколько персидских кораблей в бухте.

Потерпев очередное поражение, понеся крупные потери и испытывая позор от нанесенной ему пощечины, Мирза Мухаммад Таки-хан попытался взять реванш. И организовал бросок по суше на Матрах, где, как он точно знал, находился в то время имам. Двигаясь вдоль побережья Эль-Батины, захватил Эль-Сувайк, Эль-Хабуру, Барку и Масна’а. Завладел также Нахлем. После чего обрушился на Матрах. Обороной города руководили имам Султан и комендант форта Сайф ибн Химйар. Несмотря на мужественное сопротивление, город персы все же взяли. Сайф ибн Химйар погиб. Имам Султан смог от персов ускользнуть и укрылся в Сухаре, где вскоре, будучи тяжело раненым в очередной схватке с персами, и скончался, в середине 1743 г.

Укрепившись в Матрахе, Мирза Таки-хан предпринял очередной морской набег на Маскат. Участвовал в нем и низложенный имам Сайф II. Город персы заняли. Но вот овладеть двумя расположенными в нем фортами, Мирани и Джалали, как не пытались, не могли. Мирза Таки-хан потребовал от Сайфа, чтобы он повелел комендантам обоих фортов сложить оружие, но тот сделать это категорически отказался. И тогда лукавый перс, рассказывают историки Омана, пошел на хитрость. Пригласил Сайфа на обед, устроенный на борту персидского корабля, и, зная слабость Сайфа к ширазскому вину, споил его. После чего изъял у Сайфа его личную печать, и заверил ею два подготовленных им письма с указанием комендантам сдать форты, что те и сделали. Сайф ибн Султан, опозоренный и униженный той ролью, что он, не желая того, сыграл в захвате персами фортов в Маскате, и возмущенный коварством Таки-хана, отношения с персами разорвал и удалился в форт Эль-Хазм, где и умер, прожив остатки дней в одиночестве.

Мужественно и стойко сопротивлялся персам Сухар во главе с Ахмадом ибн Са’идом. Большую помощь в деле защиты города, сообщают хроники Омана, сыграл оманский флот. Командиры кораблей совершали, то и дело, неожиданные набеги на суда противника, стоявшие в гавани. Они же доставляли в Сухар продукты и боеприпасы. Во время осады Сухара имели место два крупных морских сражения у Эль-Сувади. И оманская флотилия, которой командовал шейх Салим, дважды посрамила персов, захватив у них три судна.

В мае 1743 г. Мирза Мухаммад Таки-хан и его помощник Алихан, оставив сильные гарнизоны в фортах Маската и Матраха, вновь выступили на Сухар. В битве, разыгравшейся там, обе стороны понесли большие потери. Ахмад ибн Са’ид, успевший к тому времени восстановить порушенные оборонительные стены города и получить подкрепление, оказал персам жесткое сопротивление, и атака их захлебнулась.

Однако от Сухара персы не отошли. Схватка за него продолжалась до конца года. Город этот, расположенный на побережье Эль-Батины, окружали высокая крепостная стена, земляной вал и глубокий ров. Форт Сухара, где размещалась резиденция губернатора, представлял собой неприступный бастион. Ахмад ибн Са’ид, отражая атаки персов, организовывал частые ночные вылазки из города. Держал персов в постоянном напряжении, и срывал планируемые ими броски на Сухар. В пределах защитных укреплений города имелось несколько неглубоких колодцев, которые обеспечивали горожан питьевой водой. Водовод, шедший в Сухар из вади Джиззи, что в 15 милях от города, персы порушили.

В начале 1744 г., Таки-хан, будучи не в силах взять Сухар и чувствуя рост недовольства среди солдат его войска, крайне измотанного постоянными стычками с оманцами и нуждавшегося в отдыхе, уведомил Надир-шаха о необходимости «паузы тишины» в отношениях с Оманом, и получил разрешение на заключение мира. В ходе состоявшихся переговоров Ахмад ибн Са’ид и Таки-хан подписали договор, согласно которому персы обязались снять осаду с Сухара и покинуть Оман, а оманцы, со своей стороны, согласились выплачивать персам дань. За Надир-шахом сохранялся захваченный им Маскат, а Сухар и Барка – за Ахмадом ибн Са’идом.

После этого Мирза Мухаммад Таки-хан посадил свое войско на суда и ушел в Бендер-Аббас. По отзывам историков и хронистов, человеком он был жадным и алчным, и столь же безжалостным и беспощадным. Жестокости, чинимые его войском, оманцы запомнили надолго. Убрался «хищник персидский» из Омана, говорится в сводах «оманской старины», изрядно обогатившись. Военную кампанию, доверенную ему, превратил в затянувшуюся и обременительную для персов войну, изрядно подкосившую так и не успевший встать на ноги флот персидский, чем вызвал недовольство Надир-шаха. Вскоре после возвращения в Персию Таки-хан учинил мятеж, задумав обособиться и создать независимый удел в Фарсе. Мятеж подавили, а инициатора мятежа – наказали.

Ведя переговоры с Таки-ханом и подписываяая договор о мире с персами, Ахмад ибн Са’ид действовал от своего имени. Делал это осознанно. Поскольку полномочиями на то он от имама не располагал, то и договор, заключенный им, законной силы не имел. А потому и удержание Маската персами считалось де-юре незаконным. И когда Таки-хан со своим флотом из Омана ушел, то Ахмад ибн Са’ид счел момент подходящим, чтобы изгнать персов из Маската и положить конец их присутствию на побережье Омана.

Приняв такое решение, Ахмад ибн Са’ид во главе собранного им большого племенного ополчения отправился из Сухара в Барку. Назначив губернатором Барки своего друга, Халфана ибн Мухаммада ибн ‘Абд Аллаха, предпринял меры по полной изоляции Маската, с суши и с моря. Прервал всяческую торговлю Маската с внешним миром, караванную и морскую. Торговцев и владельцев судов призвал перенести торговлю в Барку, и предоставил им много всяких льгот. План сработал. Ни одно судно, повествуют хроники Омана, и ни один торговый караван не проследовали с того времени в Маскат. Расквартированный там персидский гарнизон оказался в тяжелейших условиях. Обращение персидского губернатора Маската за помощью к шаху осталось без ответа. Причиной тому – беспорядки, вспыхнувшие в Персии. Властям тамошним было не до Маската.

Когда надежды персидского губернатора Маската на получение помощи расстаяли, он решил вступить в переговоры с Ахмадом ибн Са’идом, и известил его об этом. Тот отреагировал незамедлительно. Послал в Маскат своего представителя, Хамиса ибн Салима, с приглашением губернатору и старшим офицерам встретиться с ним в Барке и обстоятельно все обсудить. Безопасность гарантировал.

Когда губернатор и офицеры, не имея альтернативы, прибыли в Барку, то Ахмад ибн Са’ид устроил в их честь пир. Как только персы приступили к трапезе, глашатай имама, стоявший подле него, объявил: «Всякий, у кого есть зуб на персов, может поквитаться с ними!» И всех их перебили. Поставив на мечи 50 присутствоваших на пиру персидских офицеров, Ахмад обезглавил гарнизон персов в Маскате и заставил его сложить оружие. Тех, кому удалось бежать и, усевшись в лодки, уйти в море, догнали, и в них же заживо и сожгли.[265].

После того, как стало известно, что имам Султан ибн Муршид скончался (середина 1743 г.), два члена семейства Аль Йа’риба предъявили претензии на власть. Одним из них был Би-л-‘Араб ибн Химйар, а другим – Маджид ибн Султан, брат смещенного имама Сайфа II. Новым имамом избрали (Рустак, 1743 г.) Би-л-‘Араба ибн Химйара. Сделавшись фактическим правителем Омана, в распоряжение которого перешли все ресурсы страны, финансовые и военные, он никаких усилий к тому, чтобы освободиться от персов, как сообщают историки Омана, не предпринимал. Более того, подозрительность и зависть его по отношению к Ахмаду ибн Са’иду были настолько сильны, что сражавшийся с персами Сухар, находившийся в то время в тяжелейшем состоянии, имам бросил на произвол судьбы. Действовал, по словам хронистов Омана, исключительно в интересах своего семейства. Передавал в распоряжение членов его клана (Аль Йа’риба) земли и другую собственность, что изымал у своих противников.

Недовольство им среди населения росло, а вот авторитет и популярность Ахмада ибн Са’ида, напротив, день ото дня крепчали, особенно в Прибрежном Омане. Ахмад ибн Са’ид стал для населения побережья образцом сына нации и олицетворением патриотизма. Неслучайно поэтому шейхи племен, религиозные авторитеты и главы крупных родоплеменных кланов, собравшиеся на встречу в Маскате для обсуждения всех текущих дел, высказались за то, чтобы поставить своим главой Ахмада ибн Са’ида, и избрали его имамом.

Первой задачей Ахмада ибн Са’ида было «вернуть к жизни Маскат», измотанный вконец и истощенный оккупацией персов. И делал он для этого все, что мог. Один за другим стали возвращаться в свои дома торговцы, бежавшие от произвола персов. Заработали порт и рынки. И город задышал. В течение короткого времени отремонтировали форты и усилили военный гарнизон Маската. Губернатором города Ахмад ибн Са’ид назначил Хальфана ибн Мухаммада ибн ‘Абд Аллаха.

Не успели оманцы оправиться от нашествия персов, говорится в «Анналах Омана», как на них обрушились новые невзгоды, вызванные схваткой за лидерство между имамом Ахмадом ибн Са’идом, который контролировал все побережье Омана, и имамом Би-л-‘Арабом ибн Химйаром, удерживавшим за собой Внутренний Оман. В этом противостоянии имама Би-л-‘Араба поддерживали племена из конфедерации племен гафири в Эль-Захире и Сумаиле, а на стороне имама Ахмада ибн Са’ида выступали племена союза племен хинави, то есть йемениты-кахтаниты из Эль-Батины.

Ополчение, собранное Би-л-‘Арабом, насчитывало до 5 000 воинов. Вошли в него и отряды нескольких племен Ас-Сирра (нынешних ОАЭ), в том числе бану кавасим и ал-на’им. План имама Би-л-‘Араба состоял в том, чтобы, отобрав у имама Ахмада несколько фортов на побережье, укрепиться в Эль-Батине. В этих целях он предпринял набег на Маскат, но, встретив мощный отпор, вынужден был отступить.

Попытался затем захватить Сухар. Имам Ахмад, извещенный его сторонниками о приготовлениях Би-л-‘Араба к броску на Сухар, прибыл туда раньше него, и активно занялся подготовкой города к предстоящей схлестке. Результат сражения у Сухара, имевшего место в начале 1745 г., оказался для имама Ахмада неудачным. В последний момент сражения, как это не раз случалось в прошлом в межплеменных войнах арабов Аравии, несколько племен, подкупленных противником, оставили его. И он отступил. Едва избежал плена. Преследуемый Би-л-‘Арабом, отодвинулся в Йанкуль, где нашел убежище, и довольно долго там скрывался. Поселился, как рассказывают, под видом бродяги-бедняка, в хижине одной старухи. Уходя от преследователей и имея в виду сбить их с толку, отпустил на свободу своего верблюда с его оружием и одеждой.

Попытка Би-л-‘Араба захватить Сухар успехом не увенчалась, и он возвратился в Рустак. Но как только слух о гибели имама Ахмада дошел до него, он собрал крупное племенное ополчение, численностью до 20 000 человек, и выступил в поход а Низву. Город осадил. Когда имам Ахмад узнал обо всем этом от вернувшейся с рынка старой женщины, приютившей его, то тут же, под покровом ночи, отправился в Сухар. Наступил 1749 год. И имам Ахмад ибн Са’ид с войском, сформированным им в Сухаре, пошел на Би-л-‘Араба, стоявшего лагерем у гор Джабаль Ахдар. Сражение это стало последним в их затянувшемся противостоянии. Гафириты, опрокинутые и разбитые хинавитами, то есть воинами имама Ахмада, бежали. Хилал ибн Ахмад, сын имама, преследуя Би-л-‘Араба, настиг его и убил.

Смерть Би-л-‘Араба ибн Химйара стала, по выражению историков Омана, и кончиной династи Аль Йа’риба, властвовашей в Омане с 1624 по 1749 годы. Только один член этого семейства, Мухаммад ибн Сулайман, кузен имама Султана ибн Муршида, попытался, было, противостоять имаму Ахмаду ибн Са’иду. Но, не получив достаточной поддержки со стороны племен, и он склонил голову перед ним. Прилюдно признав верховенство имама Ахмада ибн Са’ида, получил от него в управление Нахль, и больше претензий на власть не предъявлял[266].

Часть VIII

Династия Аль Бу Са’ид (правит в Омане с 1749 г.)

Портрет в интерьере времени

На встрече религиозных авторитетов и шейхов племен во главе с улемом Хабибом ибн Салимом ибн Мухаммадом ибн ‘Амиром ибн ‘Ариком ал-‘Адвани, состоявшейся 9/10 июня 1749 г. в Рустаке, имамом Омана единогласно избрали Ахмада ибн Са’ида. Династию Аль Йа’риби у руля власти в Омане сменила династия Аль Бу Са’ид, правящая в стране и поныне.

Ахмад ибн Са’ид Аль Бу Са’ид ал-‘Азди был чистокровным арабом, сыном погонщика верблюдов, членом небольшого племени бану са’ид. Родился в 1700 г., в деревушке Адам, что на границе с Великой аравийской пустыней. Повзрослев, начал заниматься торговлей. Сделал состояние, и стал одним из видных людей Сухара (Сохара). Пользовался авторитетом среди местной торговой общины. Обладал, как говорится в сказаниях, талантами торговца, воина и дипломата, чем и обратил на себя внимание имама Мухаммада ибн Насира ал-Гафири, а потом и имама Сайфа II ибн Султана, назначившего его губернатором Сухара (1737). Ничего наспех не делал. Все просчитывал. Во всем и всегда руководствовался присказкой предков, гласившей, что, «отправлясь в путь, лучше идти дорогой дальней, но известной, и вернуться домой живым и здоровым». Рассказывают, что, будучи уже имамом, он породнился с кланом Аль Йа’риби, взяв в жены одну из дочерей имама Сайфа II (она родила ему сына Мухаммада). Придя к власти, имам Ахмад учредил финансовый, судебный и фискальный диваны (департаменты). Назначил суперинтенданта присматривать за военным флотом. Все военные дела держал под личным контролем.

В рамках проводимой им реформы административной системы государства губернатором Маската поставил Хальфана ибн Мухаммада ибн ‘Абд Аллаха Аль Бу Са’иди (он и его сыновья – Мухаммад, Сулайман, Маджид и ‘Али – управляли Маскатом и торговлей в нем в течение 40 лет). Функции верховного кади (судьи) при имаме Ахмаде исполнял Ибн ‘Арик, а директора таможен – дед Ибн Рузайка, хрониста династии Аль Бу Са’ид, а потом и его отец.

В годы правления имама Ахмада оживилась торговля. Поднялось сельское хозяйство. Были приведены в порядок порушенные войной оросительные системы, восстановлен и укрупнен практически утраченный оманский флот, торговый и военный.

Имам Ахмад создал гвардию, состоявшую из 1 100 специально приобретенных им в этих целях рабов-африканцев (1 тыс. зинджей и 100 нубийцев) и 1 000 наемников (белуджей и оманцев). Расквартировал гвардейцев в Рустаке. Каждому из них выдал лошадь или верблюда.

По словам историков, имам Ахмад уделял большое внимание вопросам, связанным с атрибутами власти. По стране передвигался непременно с четырьмя развернутыми знаменами. Древка двух из них венчали наконечники из золота, а древка двух других – наконечники из серебра. В поездках по городам и уездам его всегда сопровождала пышная свита, состоявшая из нескольких авторитетных среди племен Омана кади (судей) и улемов, а также нотеблей из именитых родоплеменных кланов. Кортеж его сопровождали отряд гвардейцев и несколько палачей.

Во времена властвования имама Ахмада активно развивались связи Омана с Майсурским княжеством в Индии, мусульманский правитель которого контролировал Малабарское побережье с портами Мангалур и Каликут. Сын его, Типу, сделался одним из главных торговых партнеров Омана. Дабы стимулировать торговлю «чужих земель» с Оманом, имам Ахмад снизил таможенные пошлины – с десяти процентов до шести. Способствовало росту коммерции и то, что Оману принадлежали – на правах аренды и собственности – порты на побережьях Персии, Белуджистана и Восточной Африки (Бендер-Аббас, Чахбар, Гвадар, Занзибар, Пемба и другие).

В 1750 г. имам Ахмад отправил крупную морскую экспедицию к берегам Восточной Африки, и назначил в Момбасу, Кильву и на Занзибар, вновь отошедшие к Оману, наместников. Оманские торговцы вывозили из земель зинджей, то есть черных людей, как они называли доминионы Омана в Африке, рабов, слоновую кость и камедь копалового дерева.

С помощью восстановленного им флота имам Ахмад смог потеснить от берегов Омана индийских пиратов. Основав на побережье Индии крупный пиратский удел, корсары Индии стали настоящим бичом для торговцев Омана. Зарождался их удел так. В 1643 г. вблизи Раджапура потерпело крушение одно маскатское судно. Среди выживших членов экипажа, плененных индусами, оказался некто Самбу, человек невероятного мужества и отваги. Он-то, как сообщают историки Омана, и заложил в тех землях прибрежной Индии этот легендарный удел пиратов, и основал правившую в нем династию Ангрия. Погиб в 1675 году. Дело Самбу продолжил его сын, Пура, убитый в 1686 году. Особенно прославился Конходжи Ангрия, сын Пура. Свив пиратское гнездо в Виджайдурге, он начал нападать не толко на торговые парусники арабов и индусов, но и на суда Английской Ост-Индской компании. Успешно отбил несколько экспедиций, организованных против него англичанами. После смерти Конходжи управляли уделом пиратов Сумбхаджи и Туладжи. Усмирить пиратов удалось только в 1756 г., притом силами целой английской эскадры в составе 14 боевых кораблей во главе с адмиралом Уотсоном и полковником Клайвом[267].

В 1756 г. датчане обратились к имаму Ахмаду с просьбой дозволить им открыть торговую факторию в Маскате. Но получили разрешение только на аренду складского места в порту. У Английской Ост-Индской компании, к слову, имелся в то время в Маскате агент-маклер (даллал) из местных торговцев, поставлявший им информацию о состоянии дел на рынках Омана. Впоследствии британцы узнали, что втайне от них он оказывал те же услуги и датчанам, и французам.

Году где-то в 1758/1759-м имам Ахмад решил предпринять военно-морскую кампанию против племен кавасим в Ас-Сирре (территория нынешних ОАЭ), которые также доставляли Оману немало хлопот и неприятностей на море. Название свое союз племен кавасим получил от имени легендарного шейха Касими, объединившего их и заложившего независимый племенной удел в землях Юго-Восточной Аравии с центром в Джульфаре (Ра’с-эль-Хайме). Родоплеменные кланы этого племенного союза владели землями и на персидском побережье – от Гомберуна до Ра’с-Бердистана. Союз племен кавасим представлял собой в то время крупный «центр силы» зоны Персидского залива, с которым вынуждены были считаться все шейхства Аравийского побережья. Парусники племен кавасим отличались «быстротой бега», как говорили тогда мореходы-аравийцы, и маневренностью; лоцманы – доскональным знанием морских торговых путей, сезонных ветров, бухт и мелей; матросы – профессиональным мастерством и бесстрашием.

Чтобы зримо представить себе флот арабов кавасим тех лет, приведем почерпнутые из архивов времени данные. Согласно информации Английской Ост-Индской компании, в 1798 г. флотилия племен кавасим насчитывала 900 парусных судов, транспортных и военных, в том числе 63 крупнотоннажных океанских, превосходивших по скорости хода суда англичан. Общая численность экипажей флотилии кавасим составляла 18 760 человек.

Всемирно известный исследователь «Острова арабов» Карстен Нибур (1723–1815), посетивший в первой половине 1760-х годов Джидду, Йемен и Маскат, отмечал в своих путевых заметках, что флот шейха Рашида ибн Маттара Аль Касими (1727–1777), большой и отменно укомплектованный, «вел активную морскую торговлю». Фрэнсис Варден, генеральный секретарь правительства Английской Индии, с восхищением отзывался, в свою очередь, о «деловой хватке» и «оборотистости» арабов-торговцев из племенного союза кавасим. В 1770-х годах они, по его словам, «управляли на рынках Бомбея самыми доходными делами».

По пути в Джульфар, имам Ахмад поставил под свою власть Хасаб, что на полуострове Мусандам. Правитель Хасаба, шейх Хасан ибн ‘Абд Аллах, присягнул ему на верность.

Из Хасаба оманская флотилия в составе 4 боевых кораблей и 10 аравийских крупных парусников доу проследовала в Ас-Сирр и блокировала побережье. Эти действия крайне негативно отразились на жемчужном промысле и морской торговле населения Ас-Сирра. И вскоре все прибрежные города и уделы арабов Ас-Сирра признали верховенство имама Ахмада (1762). Не покорился ему только Джульфар (Ра’с-эль-Хайма). Острое противостояние сторон продолжалось в течение года.

Под прессом морской осады сник со временем и Джульфар. Шейх Сакр, сын верховного вождя племен кавасим, шейха Рашида ибн Маттара, вместе со своим дядей, шейхом ‘Абд Аллахом ибн Маттаром, и шейхом Мухаммадом ибн ‘Али посетили Рустак (1763) и заключили с имамом мир. Морская блокаду с Джульфара имам снял. Верховный вождь кавасим, со своей стороны, обязался никаких враждебных действий против Омана не предпринимать, ни на море, ни на суше, и независимость от имама сохранил.

В 1761 г., во время кампаниии имама Ахмада против арабов Ас-Сирра, в Маскате побывал небольшой французский морской отряд в сотаве корабля «Булонь», вооруженного 14 орудиями, и небольшого судна поддержки. Командовал отрядом граф д’Эстен. Заходил он в Маскат в рамках задуманного им плана по подрыву торговли англичан в зоне Персидского залива. Дело в том, что в 1758 г., во время осады Мадраса, д’Эстен попал в плен к британцам. Был доставлен в Англию. Выйдя на свободу и возвратившись во Францию, решил поквитаться в британцами. Отправился на Маврикий (остров перешел к французам в 1715 г.), откуда и совершил поход в Персидский залив. Во время пребывания в бухте Маската, напал на стоявшее там английское судно. Однако захватить его губернатор Маската ему не позволил. Огнем из крепостных орудий заставил «свирепого француза» покинуть бухту. Проследовав оттуда в Гомберун, д’Эстен ограбил тамошнюю английскую факторию и возвратился на Маврикий.

Где-то в это же самое время начали налаживаться торговые связи Маската с островом Маврикий, которые сохранялись на протяжении последующих 50 лет. Маврикий ввозил в Маскат сахар, а вывозил финики, кофе и соленую рыбу. Губернатор острова и имам поддерживали теплые отношения, обменивались подарками. В качестве одного из таких подарков губернатор Маврикия прислал однажды имаму судно с пушкой и несколькими бочками с порохом.

Надо сказать, что до начала XVIII столетия, то есть до назначения торгового агента в Басру, никакой коммерческой деятельности в зоне Персидского залива французы не вели, но отношения с Оманом поддерживали. В Маскате останавливались их торговые суда, ходившие в Индию.

Первые политические контакты Франции с имамом Ахмадом историки Омана датируют 1749 г. Состоялись они в Ауфе, что возле Сухара. Обсуждался вопрос об инциденте, имевшем место в Маскатской бухте в феврале 1749 года. Тогда капитаны трех частных французских торговых судов с острова Маврикий попытались, было, захватить стоявшее там английское судно. Губернатор Маската, Хальфан ибн Мухаммад, сделать им это помешал. Наглядно продемонстрировав французам огневую мощь орудий крепостной артиллерии, принудил их уйти из Маскатской бухты[268].

В 1769 г. правитель Персии Керим-хан, потребовал у имама Ахмада выплаты дани за занятие им Ормуза. Имам напомнил Керим-хану, что в свое время Ормуз у Омана отобрал Надир-шах. И заявил, что если Керим-хан хочет заполучить этот остров, то пусть попытается забрать его у оманцев силой.

К 1770 г. военный флот Омана окреп настолько, говорится в сводах «оманской старины», что имам Ахмад мог позволить себе не только так разговаривать с шахом Персии, но даже решил наглядно продемострировать ему морскую силу Омана. Предпринял в этих целях военный поход на Бендер-Бушир. На кораблях его эскадры, пришедшей в Персидский залив, насчитывалось до 5000 воинов. Однако вырвать из рук персов Бендер-Бушир и «взыскать тем самым за все то, что они захватили в свое время в Омане», как сказывал имам, ему не удалось.

Еще раз шах и имам схлестнулись во время сражения персов с турками за Басру (1775). В конце 1774 г., Керим-хан, обеспокоенный ростом Басры, замкнувшей на себя торговлю зоны Персидского залива с Индией, шедшую прежде через Бендер Аббас, повелел «отобрать Басру у турок». Перенос англичанами центра их торовой деятельности в этом районе мира из Абу Шахра в Басру (после 1763 г.) сделал ее к тому времени богатейшим городом края.

Информацию о приготовлениях шаха к броску на Басру губернатор этого города, Сулейман-ага, получил от торговцев в январе 1775 года. Сразу же занялся вопросами обеспечения обороны Басры. Укрепил военно-сторожевые дозоры. Поставил на боевое дежурство в Шатт-эль-Арабе два небольших двухмачтовых корабля, с 14 орудиями на каждом. Суда эти, заказанные турками у Английской Ост-Индской компании, пришли в Басру из Индии в начале 1774 г. Однако всего этого с учетом свединий о том, что численность персидского войска, собранного для похода на Басру, составляла не менее 50 000 человек, было недостаточно. И мутасаллим (губернатор) Басры обратился за помощью к наместнику турецкого султана в Багдаде, Омару-паше. Предоставить ее тот оказался не в состоянии. Должным ресурсом не располагал. И тогда Сулейман-ага адресовал аналогичную просьбу имаму Омана. Призывал его подсобить Басре, торговому партнеру Маската, силами оманского флота. Сделать это имам Ахмад пообещал.

Персидское войско, выступившее на Басру, возглавил Садик-хан, брат шаха. Начав военную кампанию, шах Персии заявил, что это – его ответ туркам на поборы пилигримов-шиитов, отправлявшихся на паломничество из Персии в Неджеф и Кербелу; и что достойной наградой и лучшим военным трофеем для него в походе на Басру явилась бы голова паши Багдада.

Имам Ахмад слово свое сдержал. Эскадру боевых кораблей, выступившую из Маската (август 1775 г.), возглавил лично. Состояла она из флагманского корабля «Рахмани», на котором передвигался сам имам, 9 боевых кораблей с прямым парусным вооружением, 70 галиотов и 50 парусников доу с 10 000 воинов. Прорвав металлическую цепь, которой персы перекрыли вход в Шатт-эль-Араб, оманская эскадра атаковала и рассеяла стоявшую там персидскую эскадру во главе с шейхом Насиром, губернатором Бушира (11 сентября). Затем продвинулась к Басре, и в течение нескольких месяцев сковывала осадные действия персов.

Имам Ахмад намеревался даже сыграть роль посредника в достижении мира между турками и персами и отправить на переговоры с Керим-ханом своего сына, Са’ида. Но в это время, рассказывает С. Майлс, в Персидский залив с аналогичной миссией прибыл из Индии посланец Хайдера, правителя Майсурского княжества.

Участвовали в защите Басры и находившиеся в то время в Шатт-эль-Арабе три английских корабля Бомбейского флота: фрегат «Реванш», с 28 артиллерийскими орудиями на борту; и два двухмачтовых судна – «Орел», вооруженный 16 пушками, и «Успех», оснащеннй 14 орудиями.

Оманцы сражались бок о бок с турками до конца, до тех пор, пока османы не оставили город и не ушли из Басры, сдав ее персам.

События, связанные с осадой и взятием Басры персами, и участием в ее защите оманцев, ярко описал в своих заметках датский путешественник Абрахам Парсонс. В конце 1774 г. он пришел с караваном из Алеппо в Басру и стал очевидцем обороны Басры и ее захвата.

За ту помощь, что имам Ахмад оказал туркам в сражении за Басру, султан Османской империи повелел своему наместнику в Месопотамии отправить имаму всю подушную и поземельную подать, собранную за тот год с жителей города. Распорядился также наделить имама монопольным правом на поставки кофе в Басру, а оманским торговцам предоставить льготные условия для ведения дел в Басре. Назначил имаму финансовую субсидию (регулярно и точно в срок турки выплачивали ее даже после смерти имама Ахмада, вплоть до прихода к власти в Омане его внука, сеййида Са’ида).

В ответном послании турецкому султану имам Ахмад писал, что Маскат и Басра – это два тесно связанных между собой морских торговых порта, делящих между собой и хорошее, и плохое.

Флот имама в 1775 г. состоял из четырех больших, построенных в Бомбее судов, каждое из которых имело на вооружении по 40 орудий; 25 местных галиотов с 8–14 пушками каждое, а также большого числа крупнотоннажных аравийских парусников доу и барж.

Доходы в казну давли портовые и таможенные сборы (от 3 до 5 лаков в год; 1 лак равнялся 100 000 рупий или 10 000 фунтов стерлингов), а также налоги, взимавшиеся с населения, а именно: ‘ушр (десятина) – налог на торговцев; харадж – поземельный налог; закат – налог на скот, имущество и доходы мусульман. Поступала в распоряжение имама и садака (добровольные отчисления мусульман на нужды бедных и обездоленных), собиравшаяся губернаторами городов и провинций[269].

В 1775 г. имам Ахмад и верховный вождь племен кавасим, шейх Рашид, опять повздорили и начали враждовать. Надо сказать, что племена кавасим, сильные в то время, как никогда прежде, доставляли торговцам Омана немало хлопот, и на море, и на суше. Организовывали дерзкие набеги на морские и верблюжьи караваны. Так продолжалось два года. В 1777 г. шейха Рашида у руля власти в уделе племен кавасим сменил его сын, шейх Сакр. Противники встретились и заключили договор о мире.

В июле 1775 г. в Маскатской бухте бросил якорь английский фрегат «Морской конек» (Seahorse) под командованием капитана Фармера, прибывший из Бушира. Заход этого фрегата в Маскат, где он простоял два месяца, примичателен тем, что среди его гардемаринов находился Горацио Нельсон, будущий командующий британского флота, разгромивший французов при Абукире.

В том же году имам Ахмад отправил в Мангалур, на судне «Рахмани», в сопровождении двух боевых кораблей, своего посланца, чтобы он выяснил причину приостановки поставок риса в Оман. Посланца приняли радушно, и объяснили, что причиной тому – действия мангалурских пиратов. Посланец попросил предоставить в его распоряжение местного лоцмана, хороша знавшего прибрежные воды, и со своим отрядом атаковал «гнездо корсаров» на побережье. Суда их спалил, а вождя флибустьеров убил.

Вскоре после этого в Рустак с ответным визитом пожаловал из Мангалура посланник Хайдера Али, владыки Майсурского княжества, с поручением подписать с имамом конвенцию о торговле, и остаться в Маскате в качестве политического агента. По приказу имама для него построили большой дом в Маскате, известный как бейт-эль-нувваб (Дом помощников правителя Майсура).

Где-то в то же время, говорится в сказяниях, земли Омана опечалил новый межплеменной конфликт, ставший следствием вражды, вспыхнувшей между имамом и шейхом Насиром ибн Мухаммадом, гафиритом, служившим губернатором на Бахрейне во времена правления имама Султана ибн Сайфа Аль Йа’риби. После захвата Бахрейна персами он возвратился в Эль-Захиру. Личностью в племенах гафиритов был популярной, и сделался их вождем. Имам, дабы укрепить отношения с гафиритами, отдал шейху Насиру в жены свою дочь, а сам женился на его сестре. Но по прошествии какого-то времени они разругались – и шейх Насир учинил мятеж. Обратился с призывом объединиться и выступить вместе против имама к шейху Ибн Рахману, вождю племени бану хавала, одному из самых авторитетных шейхов племен Северного побережья. Имам, со своей стороны, созвал племенное ополчение. Пополнил его наемниками-белуджами. В сражении, имевшем место, войско имама потерпело поражение. Стороны заключили договор о мире. После смерти Насира ибн Мухаммада договор этот продлил от своего имени его сын, Сайф ибн Насир, ставший во главе гафиритов. События эти наглядно показали, что главенство племен гафиритов в провинции Эль-Захира являлось бесспорным, а власть имама там – чисто номинальной. И с этим имаму Ахмаду, хочешь не хочешь, нужно было считаться.

В мае 1778 г. у побережья Омана произошел очередной французско-английский инцидент. Французский капер, то есть корабль, занимавшийся морским разбоем, напал в Оманском заливе на английское торговое судно, шедшее с грузом в 500 тонн из Сурата в Бушир. Спасаясь от преследования пиратов, англичане укрылись в Маскатской бухте. И вновь, в третий уже раз, захвату анлийского судна французами помешал губернатор Маската, Хальфан ибн Мухаммад. В письме, доставленном капитану французского капера, губернатор предупредил его, чтобы он никаких враждебных действий в Маскатской бухте и вообще в прибрежных водах Омана, сохраняющего нейтралитет во «французско-английской вражде», против англичан не предпринимал. Видя, что предупреждению его французы не вняли, Хальфан ибн Мухаммад приказал судно их обстрелять. И французы, потеряв убитыми пять матросов, из бухты ушли.

Через месяц после этого инцидента вновь осложнились отношения Омана с племенами кавасим, шхуны которых пиратствовали у берегов Омана. Морские набеги шейха Сакра, верховного вождя племен кавасим, на торговые суда приобрели такой размах, что имам вынужден был прибегнуть к каратильным действиям. В ноябре 1778 г. отправил в поход на Джульфар целую эскадру, состоявшую из 12 боевых кораблей и 100 малых парусников. Однако из-за мелководья, случившегося в том году, подойти вплотную к берегу и обстрелять город эскадра имама не смогли. Операцию свернули и возвратились в Оман.

Не прошло и месяца, как ответный набег на побережье Эль-Батины совершил шейх Сакр. Но и его попытка захватить Рустак не увенчалась успехом.

Вражда между имамом Ахмадом и шейхом Сакром разгоралась. Пиратская флотилия племен кавасим сделалась настоящим бичом для морской торговли в Аравийском море и в Персидском заливе. Грабила всех и вся. Нападала даже на суда Английской Ост-Индской компании. Первый захват пиратами кавасим английского торгового судна хронисты датируют декабрем 1778 года. Случилось это в Персидском заливе. Английский бриг с грузом на борту атаковали 6 парусников кавасим. И после трехдневнего сражения захватили и отвели в Джульфар. Английский резидент в Бушире попытался, было, выкупить судно у пиратов, но шейх племен кавасим запросил за него слишком высокую цену. Захотел получить с «богатых инглизов», как сообщают историки Омана, 4 000 рупий.

В январе 1779 г. 10 пиратских шхун кавасим напали на английское судно (Success), шедшее с грузом из Маската в Бушир. Налет пиратов удалось отбить и от их преследования уйти. В феврале 1779 г. пираты атаковали английское судно «Assistance». Но на его борту находился отряд белуджей, нанятый капитаном Джонсоном в Маскате для защиты корабля от корсаров, и захватить его им не удалось.

Имам старался, как мог, приструнить пиратов, и потому раздор между ним и вождем племен кавасим не затухал. Опережая ход повествования, скажем, что мир в отношениях Омана с племенами кавасим восстановился только в 1785 г.[270].

В последние годы жизни имама Ахмада между его сыновьями начался спор за первенство. У имама Ахмада ибн Са’ида было три дочери и семеро сыновей: Хилал, Са’ид, Кайс, Сайф, Султан, Талиб и Мухаммад. Поскольку первый из них, Хилал, из-за катаракты глаз практически ничего не видел и в силу своих физических недостатков возглавить страну не мог, то наследником-преемником власти имам Ахмад намеревался сделать второго по старшенству сына, Са’ида, и закрепить тем самым наследственный принцип власти. Историки называют Са’ида сибаритом, человеком изнеженным, праздным и сладострастным. Имам Ахмад отдал ему в управление Рустак, Низву, Изки и Сумаил.

Хилал хотел вылечить болезнь глаз и отправился в Гуджарат, где рассчитывал найти врача-хирурга. Но заболел там и умер.

Третий сын имама, Кайс, личность, по словам хронистов Омана, упрямая, своевольная и склонная к авантюрам, получил в управление Сухар. Должность губернатора Сухара сохранялась за его потомками, кайситами, на протяжении столетий, вне зависимости от того, какая из ветвей рода Аль Бу Са’ид оказывалась у руля власти.

Двое других сыновей имама, Сайф и Султан, были самыми дерзкими и своенравными из его детей, как пишет о них полковник С. Б. Майлс, один из лучших, на взгляд автора этой книги, исследователей истории Омана. По линии матери, клан которой пользовался огромным влиянием в провинции Сумаил, они принадлежали древнему и знатному племени бану тамим, входившему в межплеменной союз бану джабир, состоявший членом конфедерации племен гафири. В силу знатности клана их матери и места ее племени в межплеменной структуре Омана они считали, что прав на преемственность власти в стране имеют больше, чем их брат Са’ид. Предчувствуя скорую кончину состарившегося отца-имама, Сайф и Султан вступили в схватку за власть. Самое малое, что рассчитывали получить, так это добиться перераспределения управления землями и доходами. Опирались на поддержку целого ряда племен, в том числе и нескольких крупных в землях Ас-Сирра. В 1780 г. с группой своих сторонников из Нахля предприняли набег на Барку, что на побережье Эль-Батина. В город вошли и форт в нем захватили. Узнав об этом, имам направил в Барку войско. Форт, в котором укрылись сыновья, подвергся осаде и обстрелу. Сайф и Султан сдались и покаялись, и имам Ахмад их простил.

Вместе с тем, поскольку братьв поддержали повстанцы из Нахля, то имам предъявил обвинения в смуте и губернатору этого города, шейху Мухаммаду ибн Сулайману Аль Йа’риби (получил Нахль в управление еще в 1749 г., после смерти Би-л-‘Араба ибн Химйара). Войско, брошенное имамом на Нахль, плотно осадило город. Но в силу того, что у шейха Мухаммада имелось много сторонников среди племени бану на’им и других племен Эль-Захиры, а город был хорошо укреплен, то кампания эта закончилась ничем. Армию имама он разбил. И имам заключил с ним мир.

Наступил 1781 год, поссоривший, по выражению хронистов Омана, имама Ахмада с французами. Дело обстояло так. Французский морской отряд с острова Маврикий (в составе трех кораблей под командованием капитана Чени) перехватил в Оманском заливе английское судно «Беглербег», направлявшееся из Сурата в Моху. Не преуспев с захватом другого судна англичан, укрывшегося в Маскатской бухте, французы проследовали в сторону Персидского залива. По пути туда, у побережья Сухара, взяли на абордаж и завладели имамским фрегатом «Салих», шедшим с грузом из британских владений в Индии в Басру. И спустя какое-то время продали его махрийцам.

Прошло два месяца. Одно из этих трех французских судов зашло в Маскат, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия. И имам приказал арестовать его, вместе с экипажем. После чего отправил на Маврикий своего посланца с требованием возместить ущерб забранного у него французами судна с грузом на нем, стоимостью в 120 тысяч рупий.

Параллельно с этим выразил протест и французскому правительству – через французского генерального консула в Багдаде, монсеньера Руссо, который состоял в теплых и даже дружеских отношениях с имамом. Известно, что монсеньер Руссо родился и вырос в Исфахане. Поступив на дипломатическую службу, показал себя с наилучшей стороны. Он должным образом информировал Париж о происшедшем. Правительство Франции, заинтересованное в сохранении добрых отношений с Оманом, высказало сожаление в связи со случившимся и отправило в Маскат, в качестве компенсации за изъятое у имама судно «Салих», другое, – специально приобретенное для него, – «Conrier de l’Isle de France». Но по пути в Оман его перехватил английский крейсер.

Урегулировать этот вопрос удалось только в 1790 г. , уже после смерти имама Ахмада. Небольшое французское судно «Escurial», переименованное в «Салих», доставили в Маскат в сопровождении фрегата «La Thetis» под командованием капитана Макнамары и передали имаму Са’иду. Тогда же Макнамара попытался, было, заключить с имамом союзническую конвенцию, но смог договориться только о подписании декларации о добрых намерениях сторон по отношению друг к другу. Акция французов с захватом судна «Салих» оставила у династии Аль Бу Са’ид горький осадок.

Возвращаясь к рассказу о событиях, происходивших в 1781 г. в Омане, следует сказать, что братья Сайф и Султан, сдав войску имама Барку и извинившись перед отцом за все ими содеянное, от намерений своих потеснить брата Са’ида и не допустить его прихода к власти после смерти отца не отказались. Удерживая за собой небольшой форт На’аман возле Барки, стали вынашивать план по захвату Маската. Заручившись поддержкой вождя племени бану джабир, шейха Джабира ибн Мухаммада, их дяди по линии матери, сформировали небольшой отряд и двинулись на Маскат. Не вызвав никаких подозрений у стражи на въездных воротах, вошли в город. Губернатор Маската, Хальфан ибн Мухаммад, принял их тепло и радушно, как сыновей имама. Но уже через несколько дней, как только губернатор город покинул, отправившись по делам в Манах, братья со своими сторонниками хитростью завладели фортами «Мирани» и «Джалали». Оскорбленный и уязвленный тем, что его обманули, губернатор Маската, извещенный об этом, сразу же информировал о происшедшем имама, и попытался, было, вернуть форты, но не смог.

Узнав о новой выходке сыновей, имам Ахмад во главе собранного им войска большого, говорится в сказаниях оманцев, выступил из Рустака на Маскат, полный решимости мятеж, учиненный Сайфом и Султаном, жестко пресечь. Через доверенных ему лиц загодя оповестил торговцев, чтобы они на время штурма Маската город со своими капиталами покинули. Прибыв на место, повелел сыновьям сдать форты. Получив отказ, начал осаду. Сайф и Султан, со своей стороны, прознав о приготовлениях имама к походу на Маскат, отправили посланца с просьбой о помощи к шейху Сакру, верховному вождю племен кавасим. И тот на их обращение откликнулся. Но вместо похода на Маскат, двинулся на Рустак, тогдашнюю столицу имамата. Прибыл туда, собрав по пути крупное племенное ополчение, в апреле 1781 г., и плотно окружил город. Имам, дабы не допустить захвата Рустака, что отрицательно сказалось бы на его имидже и авторитете в племенах Омана, прибег к посредничеству религиозных авторитетов Маската и заключил с сыновьями мир. Передал каждому из них в управление по форту в Маскате, а всем другим, вовлеченным в мятеж, пообещал прощение и пощаду. И сразу же после этого видвинулся на Рустак. Племена кавасим, прослышав об этом, осаду с Рустака сняли и отодвинулись в свой удел.

По прошествии какого-то времени, прознав от лазутчиков о пребывании сына Сайфа в Бидбиде, имам повелел его схватить и доставить в Рустак. Встретившись и переговорив с ним, в очередной раз простил. Но вот форт «Мирани» у сыновей-бунтарей отобрал. Сохранил за ними только форт «Джалали». Сайфа после этого отпустил.

Складывалось впечатление, что кризис, вызванный мятежом принцев Сайфа и Султана, удалось преодолеть. Воцарились мир и тишина. Однако сыновья не угомонились. Обманным путем заманили брата Са’ида в форт На’аман. Схватили, связали, доставили морем в Маскат и бросили в подземную темницу в форте «Джалали». Понимая, что жизнь Са’ида в опасности, пожилой и сильно сдавший уже к тому времени имам Ахмад поспешил ему на помощь. В Маскат прибыл 1 января 1782 г. Расположился, к слову, в бывшем португальcком кафедральном соборе. Получив отказ сыновей сложить оружие, приказал коменданту форта «Мирани» и стоявшим в бухте боевым кораблям оманского флота форт «Джалали» бомбардировать.

Во время этого обстрела принц Са’ид, воспользовашись возникшей суматохой и помощью со стороны его надзирателя, сохранившего верность имаму, из форта бежал. Выпущенный им из темницы, спустился ночью по канату, который надзиратель закрепил на крепостной стене. Схватка продолжилась. И только когда братья узнали, что шейх Ибн Рахман, вождь племени бану хавали, обложил со своим 30-тысячным войском северян Рустак, что могло покачнуть династию Аль Бу Са’ид, они сдались. Имам возвратился в Рустак и мятеж северян подавил..

Рассказывают, что боясь гнева отца, братья, сдав форт, бежали под покровом ночи на судне в Белуджистан. Укрылись у Насирхана, правителя ханства Калат на территории Белуджистана (по другим источникам, – в Гвадаре, у правителя Макранского ханства, что на юго-западе нынешней пакистанской провинции Белуджистан).

Скончался имам Ахмад ибн Са’ид в ночь с 14 на 15 декабря 1783 г., в Рустаке. Был погребен в Большой мечети города. На его надгробной плите – после изречений из Корана – высечены следующие слова: «Это – могила нашего Господина, нашего Сеййида, имама-правителя, человека справедливого и щедрого, трудолюбивого и благочестивого, мужа мудрейшего и ученейшого, лучшего из нас, украшения и света нации, ее знамени в борьбе за веру и независимость Омана.

Здесь покоится Ахмад ибн Са’ид ибн Ахмад ибн Мухаммад ибн Халаф ибн Са’ид Аль Бу Са’иди, ‘азд, оманец, ибадит. Умер в понедельник, 19 мухаррама [первый месяц мусульманского лунного календаря]»[271].

Имам в Омане избирался примерно в течение 900 лет; до прихода к власти династии Аль Йа’риби – из разных родоплеменных кланов, а при них – только из семейства Аль Йа’риби. Когда управление страной перешло в руки династиии Аль Бу Са’ид, заложенной имамом Ахмадом, то власть в стране сделалась наследственной. Сыновья-принцы имама Ахмада, а потом и их потомки стали именоваться сеййидами (лордами) и получать в управление провинции в разных частях Омана.

После смерти имама Ахмада ибн Са’ида шейхи племен и религиозные авторитеты, кади (судьи) и улемы, собрались на встречу в Рустаке и в соответствии с желанием покойного имама, которого население страны уважало и любило, избрали новым имамом его второго сына, Са’ида ибн Ахмада (Са’ида I , правил 1783–1786).

Ему присягнули на верность все племена, губернаторы провинций и коменданты фортов (три из них – в Эль-Хазме, Нахле и Джа-брине – находились в то время в руках клана Аль Йа’риба; а фортом в Сухаре управлял принца Кайс, третий сын имама Ахмада).

Сразу же по восшествии на престол имам Са’ид назначил своих старших сыновей, Хамада и Ахмада, губернаторами Барки и Сувайка соответственно. Маскатом доверил управлять Мухаммаду ибн Хальфану из клана Аль Бу Са’ид.

Человеком новый имам, по словам историков Омана, был слабохарактерным, а правителем малокомпетентным. Центральная власть в стране ослабла. Обострилась схватка за управление провинциями и городами Омана, равно как и их финансовыми ресурсам, как внутри правящего семейства Аль Бу Са’ид, так и между крупными родоплеменными кланами и стоявшими за ними племенами. Вспыхнула межплеменная вражда. Роль и место гафиритов в делах государства усилились.

Первой серьезной угрозой, нависшей над Оманом в годы правления имама Са’ида, стала военная кампания, развернутая против него шейхом Сакром, вождем племен кавасим. Инициировали ее принцы Сайф и Султан, возвратившиеся в страну после избрания нового имама. В 1784 г. на основании их обращения к ниму с просьбой помочь сместить имама Са’ида и поставить у руля власти в Омане Сайфа шейх Сакр ибн Рашид объявил имаму войну, и вскоре забрал в свои руки Джазират-эль-Хамру (Красный остров у Ра’с-эль-Хаймы), Шарику (Шарджу), Рамс и Хор Факкан. Действия, предпринятые имамом по возвращению городов, захваченных племенами кавасим, успехом не увенчались. Но и племенам кавасим и их союзникам дальше развить успех тоже не удалось.

Цель военной акции шейха Сакра и примкнувших к нему нескольких других шейхов племен Аш-Шамала (нынешних ОАЭ) состояла в том, чтобы высвободиться из под власти Омана и образовать полностью независимые от него уделы, признанные в качестве таковых новым сувереном Омана, которого они приведут к власти.

Осознав, что очередная смута, учиненная ими, желаемых результатов не принесла, и что дальнейшее пребывание на Оманском побережье чревато угрозой их жизни, братья-бунтовщики из пределов Омана бежали. Сайф отправился в Восточную Африку, а Султан – сначала в Шарджу, где какое-то время прожил под защитой клана ал-Вахиба, а потом – в Гвадар.

Достигнув побережья Восточной Африки и высадившись на острове Ламу (Кения), Сайф развернул бурную деятельность. Все внимание вначале сфокусировал на Кильве. Дело в том, что в 1784 г. зависимый от Кильвы остров Мафиа (в 160 км. от Занзибара) попытался, было, отпасить от Кильвы. Сайф, повстречавшись с султаном Кильвы, пообещал ему помощь в удержании острова взамен на совместные с ним действия против наместника имама Са’ида на Занзибаре, где он замыслил создать независимый удел.

Когда Сайф явился в Кильву, то с султаном там вел переговоры насчет заключения торгового соглашения француз Крассон де Медой. Султан представил его Сайфу. О содержании их беседы Крассон информировал губернатора острова Маврикий. Сообщил, что Сайф мечтает о том, чтобы забрать в свои руки Маскат, а потом и весь Оман. При посредничестве султана Кильвы рассчитывает на получение помощи со стороны Франции. В случае успеха обещает предоставить Франции широкие льготы, в том числе таможенные, и преференции в торговле на территоии Омана и в его доминионах. Обязуется передать в управление французов один из фортов в Маскате. Более того, восполнить со временем все расходы, которые они понесут в связи с участием в реализации его плана. Выражает готовность прибыть в Париж и лично представить свой план на рассмотрение французского правительства.

Со своей стороны Крассон пообещал Сайфу двести до сведения французских властей все им услышанное, а также предоставить ему две пушки, пару десятков ружей и боеприпасы для планируемого им набега на Занзибар.

Ответа французского правительства на его предложение Сайф так и не дождался, но вот налет на Занзибар совершил. Захватил там один небольшой форт и, превратив его в опорный пункт своих действий на Занзибаре, плотно осадил два главных форта. Лишив гарнизоны обоих фортов подвоза продовольствия, имел целью заставить их сдаться, захватить форты и установить на Занзибаре свою власть.

Слухи о происшедшем дошли до имама. И он, встревоженный новыми интригами брата, отправил туда с морской экспедицией своего сына Хамада. Прибыв на место, он заставил Сайфа сложить оружие. Окончательно сломленный, Сайф отказался от всех своих претензий к имаму Са’иду, и был отпущен Хамадом под честное слово. Возвратился в Ламу, где вскоре и умер.

Хамад продолжил поход. Проследовал в Момбасу, подтвердившую свой вассалитет Оману, а оттуда – в Кильву. После имевшей там место жесткой схлестки султан Кильвы признал над собой сюзеренитет Омана, и, сохранив свои статус и титул, и одну пятую с доходов таможни, обязался никаких враждебных действий против Омана впредь не предпринимать, и ни в какой союз, направленный против Маската, ни с кем не вступать.

После Кильвы Хамад побывал на островах Пемба и Мафиа, где также навел тишину и порядок. Статус этих островов, как доминионов Омана, восстановил.

По прошествии какого-то времени губернатором Кильвы и острова Мафиа был назначен ‘Али, сын Сайфа. Оставался на своем посту до начала XIX столетия. Управлял делами достойно. Поправил руинированный форт XIV столетия на северо-западе Кильвы. Привел в порядок таможню. Присматривать за ней поставил доверенного человека, и поступления от таможенных сборов заметно увеличились.

Что касается Султана, то, оказавшись в Гвадаре, что на побережье Макрана, он проследовал оттуда в Калат, в поисках убежища у Насир-хана, правителя этого княжества (ханства) на территории Белуджистана. Тот принял его тепло. Взял под свою защиту. Отдал ему в управление порт Гвадар с гаванью, и наделил правом удерживать за собой половину доходов Гвадара[272].

1 сентября 1785 г. в Маскат с острова Маврикий пришел морской французский отряд в составе трех кораблей. Первым из них, фрегатом «Венера», с 44 орудиями на борту, командовал граф де Розели; вторым, «Превойанс», с 8 орудиями – Шевалье Санлуер; и третьим, «Амфитритой», – капитан Ламберт. Во время встречи и беседы с губернатором Маската, Мухаммадом ибн Хальфаном, граф де Розелье заявил, что прибыл с миссией получить разрешение имама на открытие в Маскате, в целях развития двусторонних торговых связей, фактории Французской Ост-Индской компании. Просил передать имаму Са’иду поздравления короля Франции и губернатора острова Маврикий в связи с его восшествием на престол. Однако просьбу графа, как и все предыдущие обращения французов насчет учреждения французской фактории в Маскате, губернатор по указанию имама деликатно отклонил. После Маската французский морской отряд посетил Бендер-Бушир и Басру.

Авторитет имама Са’ида в племенах Омана неуклонно падал. Уважением и любовью у населения страны он не пользовался. И не делал абсолютно ничего, чтобы изменить то крайне негативное мнение о нем, что сложилось у оманцев. Растерял практически всех друзей и сторонников.

Неслучайно поэтому, собравшись в конце 1785 г. на встречу в Масна’а, что на побережье Эль-Батина, религиозные авторитеты при участии шейхов нескольких племен избрали своим имамом Кайса ибн Ахмада, брата имама Са’ида, управлявшего Сухаром, важнейшим портом Эль-Батины.

В поисках союзников для дальнейших действий Кайс отправился в Нахль, к шейху Мухаммаду ибн Сулайману, старейшине родоплеменного клана Аль Йа’риба. По линии матери он состоял в родственных отношениях с этим кланом (его покойный отец, имам Ахмад, женился на сестре Насира ибн Мухаммада Аль Йа’риби). Но обнаружил, что шейх к бунту не расположен. И мятеж, едва вспыхнув, погас.

Раздоры хинавитов с гафиритами меж тем участились. Особенно рельефно они проявились (1786) в местности Зикки. Население там разделилось на два лагеря, каждый из которых занимал хорошо укрепленную худжру, то есть поселение, с мощными оборонительными стенами и рвами. Гафиритов в разгоревшейся схватке хинавиты разбили.

Следует сказать, что ни уважения, ни симпатий по отношению к имаму Са’иду гафириты не выказывали. В отличие от своего отца, покойного имама Ахмада, две жены которого были из конфедерации племен гафиритов, и братьев Султана и Сайфа, мать которых принадлежала к влиятельному клану гафиритов, имам Са’ид родственных связей с гафиритами не установил. И в силу сказанного в отношениях с племенами гафиритов сталкивался с большими трудностями.

Начались беспорядки в Низве, столице конфедерации племен гафиритов. Верховный кади (судья) Низвы ‘алим (знаток мусульманского права) Са’ид ибн Ахмад ал-Кинди, гафирит, считал, что мужчинам Низвы негоже вмешиваться в борьбу за власть, разгоревшуюся среди кланов семейства Аль Бу Са’ид.

Помимо того, что имам Са’ид не пользовался авторитетом среди религиозных авторитов Низвы, он еще конфликтовал и с влиятельным ибадитскким ‘алимом Абу Набханом[273].

Воспоминания о Маскате тех лет оставил английский капитан Франклин, который с несколькими другими британскими офицарами, направляясь в Персию, посетил тогда Маскат. Прибыли они туда 1 января 1787 г., на арабском судне. Капитан Франклин тепло отзывался и о городе, и его гостеприимных жителях. Отмечал бойкую торговлю на местных рынках, и наличие множества иноземных судов в бухте. Единственно, что омрачило их пребывание в Маскате, писал он, так это смерть сослуживца, капитана Миддлтона. Похоронили они его в Маскате с почетом – под залпы орудий стоявших в бухте английского фрегата во главе с капитаном Стюартом и датского судна.

Хронисты Омана сообщают, что морская торговля Омана, действительно, находилась на подъеме. Поступления в казну от таможенных и портовых сборов равнялись налоговым сборам с населения, и составили в 1786 г. по два лака рупий, то есть по 200 000 рупий. Принц Талиб ибн Ахмад, младший брат имама Са’ида, умно и эффективно управлял Суром. Там базировался так называемый кофейный флот Омана, занимавшийся поставками йеменского кофе из Эль-Худайды (Ходейды) и Мохи в Басру, а также в порты Персии и Индии. Оманцы пытались конкурировать с датчанами в торговле перцем. Но потеснить «перечную монополию» датской колонии в Траванкоре (юго-восточная часть индийского континента) с рынков зоны Персидского залива не смогли. Неплохой доход приносила торговля рабами. Вывоз их шел из доминионов Омана на Восточном побережье Африки.

Хотя попытка принца Кайса подвинуть брата Са’ида от власти не удалась, но шейхи и религиозные авторитеты сочли все же необходимым и своевременным, чтобы к управлению делами в Омане подключился старший сын имама Са’ида, деятельный принц Хамад. Он был тем, повествуют историки Омана, кто мог и хотел заниматься делами. И потому шейхи и улемы наделили его такими полномочиями. С 1786 по 1792 гг. фактическим правителем Омана являлся Хамад ибн Са’ид.

Он начал с того, что поставил под свой контроль Маскат, его форты, таможню и порт, заручившись клятвой верности ему Мухаммада ибн Хальфана. Затем под его управление стали подпадать, один за другим, и другие форты Омана. И реальная власть в Омане, де факто, перешла к Хамаду ибн Са’иду, резиденция которого располагалась в Маскате. Правил он рукой твердой, и дела вел умно. Флот, доставшийся ему в наследство, состоял всего из трех крупных океанских судов, одного малого и восьми военных доу. Отец его, имам Са’ид, сохранив за собой полномочия религиозного главы, проживал в Рустаке, где предавался любимому делу – усладам жизни. И ничто другое его не интересовало. .

В 1787 г. вновь активизировались племена кавасим, находившиеся во врадже с уделами племени бану ‘утуб в Кувейте и на Бахрейне, который они отобрали (1783) у персов. Пытаясь подточить морской флот ‘утубов и их торговых партнеров оманцев, главных своих конкурентов в морской торговле, кавасим стали совершать набеги на торговые суда тех и других. И Хамад, говорится в сказаниях оманцев, объявил племенам кавасим войну. Выступив в поход, продвигался в земли Аш-Шамал по суше и по морю. Оманским флотом поставил командовать Мухаммада ибн Хальфана, а сухопутные силы возглавил сам. Экспедиция была успешной. Хамад вернул Хор Факкан и Джазират-эль-Хамру, и осадил Рамс. Но, извещенный о мятеже, вспыхнувшем в одной из провинций Омана, вынужден был возвратиться в Маскат. Флоту приказал идти на Джульфар и, если удастся, «пленить его».

Во время этих событий принц Султан ибн Ахмад, укрывавшийся в Гвадаре, решил вернуться на родину и, вступив в союз с шейхами племен гафиритов, со многими из которых он поддерживал связь, состоя с ними в переписке, попытаться, в который уже раз, взять власть в стране в свои руки. Прибыв в Оман и остановившись в своей бывшей резиденции в Эль-На’амане, что возле Барки, начал собирать вокруг себя сторонников. Познакомившись с положением дел в Омане и заручившись поддержкой племени бану джабир и других племен гафиритов из долины Сумаил, решил первым делом захватить все крепости в том районе, что были подконтрольны Хамаду. Тот, в свою очередь, собрав довольно крупное войско, тоже выдвинулся туда. Но, обнаружив, что дядя его, Султан, располагает там силой, не меньшей, чем у него, в стычку с ним не вступил. Занял выжидательную позицию.

Спустя какое-то время Хамад оставил Сумаил и возвратился в Рустак, дабы повстречаться и переговорить с отцом. Султан, воспользовавшись его отсутствием , предпринял набег на Эль-Батину и ограбил Матрах. Губернатор Маската, Сулайман ибн Хальфан, попытался, было, перехватить его и вернуть награбленное, но не смог. Султан с захваченной им добычей от него ушел. Вскоре после этого Хамад и Султан заключили мир.

Оманские историки называют принца Хамада человеком мужественным и отважным, но столь же хитрым и лукавым. Рассказывают, что голова его была полна разного рода замыслов и планов, невероятно дерзких и даже фантастических. Один из таких замыслов состоял в том, чтобы с участием всех племен побережья Омана организовать набег на Бомбей, отдать им его на разграбление и за счет захваченной там добычи богатой поправить их и его финансовые дела.

Похоже, отмечают, хронисты, что в 1792 г., он, действительно, был занят подготовкой какой-то крупной морской экспедиции, либо к берегам Восточной Африки, либо к побережью Индии. Активно собирал племена и вел переговоры о наеме судов. Но, подхватив оспу, неожиданно скончался (13 марта 1792).

Смерть Хамада, первого человека в династии Аль Бу Са’ид, который стал носить почетное звание сеййид, говорится в летописях Омана, высвободила имама Са’ида из объятий летаргии и апатии, прервала его бездеятельность и отсутствие интереса к делам в государстве. Весь груз власти, вопротив его желания, вновь на какое-то время лег на плечи имама. Но вскоре он опять переложил его на плечи родных и близких ему людей. Сына своего Ахмада, к примеру, поставил губернатором Маската, а племянника ‘Али ибн Мухаммада – губернатором Барки. Доверив сыновьям, братьям и племянникам управлять закрепленными за ними провинциями и городами, сам возвратился в Рустак, где, как и прежде, стал вести праздный образ жизни.

Не дремал и брат его Султан. Он очень внимательно наблюдал за всем присходившим в Омане. И когда Хамада не стало, то счел наставшее время наиболее подходящим для того, чтобы осуществить, наконец, свою давнюю мечту – забрать власть в свои руки.

Начал он с того, что овладел фортом в Барке. Затем, заручившись поддержкой могучего родственника, шейха Мухаммада На-сира ал-Джабари, и других своих сторонников среди гафиритов, двинулся на Маскат, и захватил город практически без боя. Помог симпатизировавший ему начальник сторожевого поста у одних из въездных ворот. Укрепившись в Маскате и усилив этой акцией свой авторитет и престиж в племенах гафиритов, стал помышлять о том, где и когда сойтись на мечах с братьями, имамом Са’идом и Кай-сом. Задался мыслью воспрепятствовать их объединению. Пошел на хитрость. Написал Кайсу, что взял Маскат, дабы передать город в его управление. И посоветовал ему отговорить их брата, имама Са’ида, от организации похода на Маскат. Кайс клюнул, и известил брата-имама, что если войско его проследует на Маскат, то он, Кайс, выдвинется на Рустак. Вскоре Кайс понял, что его попросту обманули. И тогда, договорившись о совместных действиях, Кайс, его брат-имам и Мухаммад ибн Хальфан собрали племенное ополчение в 60 тысяч человек и устремились на Маскат. Путь их туда пролегал по даирам (местам обитания) гафиритов, и они надолго увязли там. Стычки продолжавшиеся с гафиритами в течение тех нескольких месяцев, когда имам Са’ид, Кайс и Мухаммад ибн Хальфан пытались прорваться к Маскату, основательно подточили их силы. Племена, одно за другим, стали покидать их. И ополчение распалось, так и не добравшись до Маската.

Рассказывают, что Султан, замыслив порушить союз Кайса с Са’идом и окончательно избавиться от Кайса, как соперника в затеянной им игре за власть, еще раз бесстыдно обманул его. И, в очередной раз, насмеявшись над ним и деморализовав его, добился того, чего хотел. Дело было так. Султан пообещал Кайсу, что если он выйдет из союза с Са’идом, то он отдаст ему в управление форты в Бидбиде и Сумаиле. Кайс союз с Са’идом разорвал. Но когда появился со своим отрядом у стен Бидбида, то его туда не впустили и даже обстреляли.

К концу 1792 г. Кайс, сломленный, посрамленный и окончательно потерявший надежду на успех, от борьбы за власть отказался. Заявил, что вполне удовлетворен тем, что имеет – полномочиями губернатора Сухара, которыми его наделил покойный его отец, имам Ахмад.

Вскоре после этого, собравшись на встречу в Барке, улемы, шейхи племен, представители крупных родоплеменных кланов и торговых общин, постановили, что имам Са’ид останется религиозным лидером страны с резиденцией в Рустаке, а Кайс – губернатором Сухара. Мухаммад ибн Ахмад будет управлять Сувейком, Талиб – Суром, а Султан – Маскатом, Баркой и Масна’а, а также присматривать за всеми текущими делами в стране, за исключением религиозных. С решением, принятым в Барке, сообщают хроники тех лет, согласились племенные союзы гафиритов и хинавитов, и в Омане наступили мир и тишина [274].

Рассказывая о Султане ибн Ахмаде, С. Б. Майлс сообщает, что родился он году где-то в 1775, вероятнее всего, – в Рустаке. Детство и юность провел среди бедуинов, обитавших в окрестностях Адама. Мужчиной был статным, высоким, крепко сложенным, с благородной внешностью, а человеком – неустрашимым, наделенным железной силой воли, справедливым и щедрым.

Учитывая географическое местоположение Маската, его роль в морской торговле края и военно-обронный потенциал на случай схваток с врагом, внутренним и внешним, Султан ибн Ахмад решил сделать его «домом власти», и сразу же перенес туда столицу страны и свою резиденцию.

Вслед за этим отправил управлять Гвадаром от его имени Сайфа ибн ‘Али, одного из своих родственников. Прибыв туда, он прибрал к рукам еще и Чахбар, небольшую в то время деревушку на Макранском побережье, в 100 милях от Гвадара. По прошествии какого-то времени Султан ибн Ахмад отнял у племени бану на’им и вновь постаил под контроль Омана острова Кешм и Ормуз, а вместе с ними – и судоходство через Ормузский пролив. Операцией руководил лично. Восстановил власть Омана над Хенгамом и Минабом.

В 1794 г. предпринял морскую экспедицию к побережью Персии и получил от шаха право на управление таможней в Бендер-Аббасе («сроком на 3/4 века», как говорилось в фирмане шаха, то есть на 75 лет, и с платой в 6 000 туманов в год).

Возвратившись из экспедиции, прознал о походе, организованном несколькими племенами Аш-Шамала, в том числе бану йас и ал-на’им, на Эль-Батину, и об их намерении захватить Сухар. Объединившись с Кайсом, управлявшим Сухаром, они племена эти разбили – в сражении при Диббе, в том самом месте, где в 632 г. состоялась знаменитая битва мусульман с отступниками.

В 1796 г. резко обострились отношения Омана с Персией. Шейхи Бушира и Мухаммары получили приказ шаха собирать военную силу для набега на Оман. Однако из-за отсутствия финансовых средств для наема судов задумання ими акция не состоялась.

В начале 1797 г. возобновили налеты на суда пираты кавасим. 18 мая 1797 г. двадцать два пиратских парусника из Ра’с-эль-Хаймы под командованием шейха ‘Абд Аллаха, брата шейха Сакра, атаковали, взяли на абордаж и ограбили английский военный корабль «Бассейн» во главе с капитаном Торином, шедший в Басру. Инцидент произошел у острова Кешм. Судно это пираты удерживали в течение двух дней. Потом отпустили. В ответ на соответствующий запрос англичан из Бомбея, шейх Сакр ответил, что определить принадлежность судна не представлялось, дескать, невозможным. И случилось то, что случилось.

В октябре 1797 г. в гавани Бушира корсары племен кавасим совершили дерзкий налет на находившийся там английский крейсер «Viper», оснащенный 10 орудиями. Дело было так. Флотилия кавасим вошла в гавань Бушира и в ожидании торгового каравана, следовавшего, как им стало известно, из Сура в Басру, встала там на якорь. Командир флотилии корсаров, шейх Салих, племянник шейха Сакра, связался с английским резидентом в Бушире и, заверив его в отсутствии у них каких бы то ни было враждебных намерений, попросил снабдить их порохом и пулями. Резидент, не желая ссориться с кавасим, отдал распоряжение капитану крейсера «Viper» предоставить им все это из тех запасов, что у него имелись. Пока резидет и капитан корабля обсуждали данный вопрос – путем переписки с использованием посыльных – кавасим, не получив тотчас же того, что они хотели, предприняли атаку на английский корабль и попытались захватить его. Вылазку корсаров удалось отбить. Англичане потеряли 35 человек убитыми и ранеными, в том числе командира судна, капитана Каррузерса, что говорит о том, что схватка была кровопролитной. Английский резидент в Басре, г-н Монести, в связи с происшедшим выразил протест шейху Сакру, верховному вождю племен кавасим. Но получил от него всего лишь уклончивый ответ. По словам шейха, налет на английский корабль предприняли арабы, которые давно вышли из конфедерации племен кавасим и объединились с племенем бану малик, которое обитало на побережье Персии. Однако он, тем не мене, с племенем этим обещает разобраться.

Рельефно в 1797 г. обозначилась угроза Оману со стороны ваххабитов. Утвердившись в Эль-Хасе, они начали планомерно продвигать свое влияние в уделы арабов Аравийского побережья Персидского залива. Один отряд ваххабитов, во главе с генералом Ибн ‘Уфайсаном, стал совершать набеги на Катар и Кувейт, а другой отряд, под командованием Мутлака ал-Мутайри, – на Ас-Сирр (территория нынешних ОАЭ), где жестко схлестнулся с племенами кавасим и бану йас. Верховный вождь племен ал-кавасим, шейх Рашид, сильно состарившийся уже к тому времени и передавший большую часть своих полномочий сыну Сакру, отправился в Линге, чтобы попросить помощи у персов. Опережая ход повествования, скажем, что схватка племен Ас-Сирра с ваххабитами продолжалась три года. Не получив поддержки со стороны персов, племена ал-кавасим покорились ваххабитам, и встали на их сторону (1800). Угроза Оману со стороны ваххабитов усилилась. Примкнув к ваххабитам и приняв их веру, племена ал-кавасим обязались платить им 1/5 своих доходов.

Практически весь 1798 г. Султан ибн Ахмад активно занимался внутренними делами, но в декабре 1798 г. отправил оманский флот в Персидский залив. Цель похода состояла в том, чтобы урегулировать с турками вопрос о таможенных пошлинах, что взимали в Басре с оманских торговых судов.

Стремясь обезопасить Прибрежный Оман от набегов племен кавасим на время отсутствия в стране флота, Султан ибн Ахмад заключил мир с верховным вождем кавасим. Находясь в то время, как уже упоминалось выше, в схватке с ваххабитами, шейх с готовностью пошел на примирение с Султаном ибн Ахмадом.

Паша Багдада и мутасаллим (губернатор) Басры с тревогой восприняли поступившую к ним информацию о походе оманского флота в Персидский залив. Достаточным количеством судов для того, чтобы противостоять, если придется, флотилии Омана турки не располагали. И потому обратились за помощью к г-ну Монисти, английскому резиденту в Басре. Попросили его выделить для защиты города, на случай возникновения ему угрозы со стороны флота Омана, два зашедших в Басру крейсера, что несли дежурство в Персидском заливе. В ответ на это обещали предоставить англичанам преференции в торговле. Британцы, желая сохранить дружеские отношения и с турками, и с оманцами, заняли нейтральную позицию. Резидент получил указание «обещать туркам деятельное посредничество» в решении всех тех разногласий, что появились в их отношениях с Оманом. Выступив в роли посредника в переговорах мутасаллима Басры с командующим оманской флотилией, вставшей (по пути в Басру) на якорь в Бушире, г-н Монисти добился полного урегулирования вопросов, возникших в отношениях Омана с Басрой[275]. Так, к примеру, стороны договорились, что суда каждой из них (Маската и Басры) будут платить таможенные пошлины в размере 3% с сумарной стоимости перевозимых ими грузов в портах друг друга.

Установления более широких отношений с Оманом добивались в то время и англичане, и французы. Вторым из них активно помогал французский доктор, состоявший на службе у Султана ибн Ахмада. Престиж Франции на Арабском Востоке после занятия Наполеоном Египта (1798) заметно укрепился. Бонапарт, как стало известно англичанам, планировал после египетского похода предпринять еще один – и захватить Индию. Готовясь к броску на Индию, Наполеон отправил своих эмиссаров к нескольким восточным правителям, в том числе к Султану ибн Ахмаду в Оман и к махарадже Майсура (Индия), Типу Сахибу, который вел в то время военные действия против англичан. Всех их он призывал объединиться с Францией, вступившей в схватку с Англией на Востоке. Письма, адресованные Султану ибн Ахмаду и Типу Сахибу, перехватил капитан С. Уилсон, британский агент в Мохе, и переслал генерал-губернатору английских владений в Индии. Так англичане и узнали о планах Бонапарта. Встревожились, надо сказать, не на шутку. Мирза Али-хан, новый английский агент, назначенный в Басру, получил указание срочно посетить Маскат, повстречаться с Султаном ибн Ахмадом, заключить с ним военно-политический союз и таким путем «очистить Оман от французского влияния».

Мирза Али-хан прибыл в Маскат в сентябре 1798 г., и 12 октября оманско-британское соглашение было подписано. Согласно этому документу Оман обязался во всех возникавших тогда в том районе мира межгосударственных спорах Англии с Францией «держать сторону Англии». Подтверждал готовность всячески содействовать английскому флоту и не допускать французов на свою территорию: не предоставлять им никаких льгот и преференций, не дозволять французским судам входить во все контролируемые Оманом порты, а также иметь в Маскате угольную станцию. Содержалось в нем и разрешение Омана на открытие англичанами торговой фактории в Бендер-Аббасе, контролируемом тогда Оманом, с правом на размещение там отряда вооруженной охраны, численностью до 800 сипаев. Учредить такую факторию англичане хотели в Маскате, но основать ее Султан ибн Ахмад разрешил им в Бендер-Аббасе.

Тогда же Султан ибн Ахмад, столкнувшийся с участившимися набегами на Оман ваххабитов, высказал готовность принять у себя в Маскате английского офицера в качестве постоянного представителя Английской Ост-Индской компании и его, Султана ибн Ахмада, военного советника.

Заключив это соглашение, Султан ибн Ахмад стал первым аравийским правителем, вступившим в политические отношения с Англией.

В следующем, 1799 г. Султан ибн Ахмад был занят внутренними делами: урегулированием острых межплеменных раздоров и пресечением мятежей, учиненных двумя крупными нелояльными ему племенами, – бану дуру в Эль-Шаркийе и ал-на’им в Эль-Захире. Племя бану дуру совершало разорительные набеги на Эль-Батину и Султану ибн Ахмаду удалось их пресечь. Другое племя гафиритов, бану на’им, объединившись с несколькими северными племенами, в том числе с бану йас из Абу-Даби, предприняло поход на Сухар. Совместными усилиями Кайс и Султан ибн Ахмад смогли остановить и разбить ополчение северян на пути к Сухару. Племена земель Аш-Шамал (нынешние ОАЭ) считали себя независимыми от Омана. Хотели завладеть крупным и удобным портом у входа в Персидский залив, лучшим из которых, на их взгляд, являлся Сухар. Воспользовавшись победой, одержанной над северянами, Султан ибн Ахмад двинулся на Диббу, что севернее Хор Факкана, в одном дне пути от Ра’с-эль-Хаймы. Диббу занял и отдал ее в управление Кайсу. С учетом всего происшедшего возвел в Эль-Батине, в вади Фулайдж, новую крепость, служившую ему и защитным бастионом от набегов северян, и плацдармом для организации против них карательных экспедиций.

В том же году (весной 1799) Султан ибн Ахмад предпринял военный поход на Бахрейн. Дело в том, что подпадание Бахрейна под власть одной из ветвей племени бану ‘утуб во главе с родом Аль Халифа вызвало злобу и зависть у многих других ключевых участников морской торговли края. Сразу же оскалили зубы давно ощетинившиеся против него шейхи арабских племенных уделов на Персидском побережье Залива. Нахмурились и косо стали поглядывать в его сторону вожди племенного союза ал-кавасим, конкуренты бану ‘утуб в «морском извозе» товаров из Индии. Зачесались руки в отношении Бахрейна и у претендовавшего на него, и даже некогда владевшего им Маската. Поводом для начала этой кампании послужил отказ правящего на Бахрейне семейства Аль Халифа платить специальный сбор Оману за проход торговых судов Бахрейна через контролируемый Оманом Ормузский пролив (в размере 2,5% со стоимости перевозимого товара). Цель набега заключалась в том, чтобы «отобрать» богатый и знатный Бахрейн у рода Аль Халифа и помешать дальнейшему «возвышению ‘утубов» в системе торговли края. Флотилия, выступившая в поход под командованием Султана ибн Ахмада, состояла из его фрегата «Ганджава», трех боевых кораблей и 60 парусников типа бугало. По пути на Бахрейн оманская флотилия захватила три шедших из Индии крупнотоннажных бахрейнских торговых судна с товарами, .

Следует сказать, что как только на Бахрейне прознали о подготовке Оманом военно-морской экспедиции, семейство Аль Халифа поспешило встать под защиту Персии, заплатив шаху дань за предыдущий год. Шах повелел шейху Насиру, управлявшему Абу Шахром, отправить на защиту Бахрейна морской отряд.

Завладеть Бахрейном Султан ибн Ахмад тогда не смог. Но по пути в Маскат высадился на острове Харк, и вступил в переговоры с персами по вопросу о его аренде. Сделка не состоялась. Персы его предложение по условиям аренды отклонили, и Султан ибн Ахмад возвратил им остров (июль 1799 г.).

Прошло какое-то время и Мирза Али-хан, английский агент в Басре, донес британским колониальным властям в Индии, что Султан ибн Ахмад все же вошел в отношения с французами. И капитан Джон Малкольм, глава британской миссии, выезжавший в Персию, получил указание побывать и в Маскате. Ему надлежало, заключить новое соглашение, непременно подтверждающее основные положения договора от 1798 г., и укрепить англо-оманский союз.

Капитан Малкольм и его команда отправились из Индии на фрегате «Бомбей» во главе с капитаном Селби. Прибыли в Маскат 8 января 1800 г. В соответствии с просьбой Султана ибн Ахмада капитан Малкольм привез с собой врача-хирурга Богла, назначенного резидентом Английской Ост-Индской компании в Маскат. В тот же день, когда фрегат «Бомбей» бросил якорь в Маскатской бухте, капитана Малкольма посетил губернатор Маската Сайф ибн Мухаммад и известил о том, что Султана ибн Ахмада в Маскате нет, что он с оманским флотом выступил в поход против племени бану ‘утуб, и когда вернется, – неизвестно. Нанеся ответный визит и оставив в Маскате доктора Богла для выполнения вверенной ему миссии агента Английской Ост-Индской компании, капитан Малкольм отправился на поиски Султана ибн Ахмада. Обнаружил его флот у острова Хенгам, 18 января. Повстречавшись с Султаном ибн Ахмадом и вручив ему подарки от английских колониальных властей в Индии, объяснил цель его с ним свидания. Недвусмысленно дал понять, что британское правительство, в руках которого находились тогда, как он подчеркнул, все морские порты от Сурата до Калькутты, сожалеет о выстраивании Оманом отношений с Францией, и могло бы в ответ на это закрыть индийские порты для торговых судов Омана и исключить Оман из торговли с Индией.

Султан Ибн Ахмад понимал, что сохранить нейтралитет Омана в схватке Англии с Францией не представляется больше возможным, и что те действия, которые англичане в состоянии и намерены принять в отношении Омана, могут основательно подкосить торговлю страны. И потому заявил о желании и готовности укрепить отношения Омана с Англией, и, как свидетельство тому, что он сказал, – подписать с Малкольмом то соглашение, которое ему поручено с ним обсудить. В тот же день они его и заключили (18 января 1800 г.). Состояло оно из двух статей. В первой из них повторялось содержание статей договора от 1798 г., а во второй говорилось о принятии Султаном ибн Ахмадом у себя в Маскате английского политического агента. Отношения дружбы и взаимопонимания между ними стороны, как отмечалось в документе, намеревались оберегать и сохранять вечно, до тех пор, «пока солнце и луна не прекратят сменяемого друг друга движения по небосклону»[276].

Среди других важных событий 1800 г. оманские хронисты называют схватку в прибрежных водах Маската (ноябрь) английского и французского крейсеров, победителем из которой вышел английский корабль «Interpid», и вторжение в Оман воинственных ваххабитов из Неджда.

Вождь ваххабитов, эмир ‘Абд ал-‘Азиз ибн Мухаммад, вознамерился покончить с ибадизмом в Омане и обратить его племена в ваххабизм. Согласно Ибн Рузайку, он направил к Султану ибн Ахмаду, шейхам оманских племен и губернаторам городов своих посланцев со списками главных положений учения Мухаммада ибн ‘Абд ал-Ваххаба («Книги дозволенных и недозволенных дел в единобожии»), и призвал их принять ваххабизм. Получив отказ, решил показать ибадитам силу, и организовал военный поход на Оман. Цель похода – забрать в свои руки Сухар. Первым делом ваххабиты захватили оазис Эль-Бурайми. Руководил отрядом верблюжьей кавалерии ваххабитов, численностью в 700 воинов, их прославленный полководец, бывший нубийский раб, Салим ибн Хилал ал-Харик. Войдя в Эль-Бурайми, ваххабиты принялись восстанавливать тамошний старый форт, намереваясь превратить его в опорную базу для набегов на земли Омана. И затем выдвинулись на Сухар. Султан ибн Ахмад совместно с Кайсом и собранным ими племенным ополчением преградили ваххабитам путь на Сухар, и потеснили их в Эль-Бурайми. Попытались, было, выдавить их и оттуда, но не смогли. С учетом сложившейся ситуации Султан ибн Ахмад и ал-Харик заключили перемирие. Султан ибн Ахмад возвратился в Сухар. Ал-Харик остался в Эль-Бурайми. Более того, стал собирать там закат.

В январе 1801 г. ваххабиты совершили новый набег на Эль-Батину, захватили и увели с собой в Эль-Бурайми 150 оманцев. Покидая Эль-Батину, оповестили население того района, на который напали, что их эмир, ‘Абд ал-Азиз, полон решимости овладеть Оманом и готовит к отправке в поход в земли Омана крупное войско, численностью не менее 25 000 человек, во главе со своим сыном Са’удом.

Тогда же произошел инцидент, следствием которого стало пополнение рядов ваххабитов еще одним их сторонником в схватке с Оманом. Дело было так. Шейх Насир, вождь племени бану сувайди, которому Султан ибн Ахмад доверил собирать джумрук на Ормузе, то есть плату за проход торговых судов через Ормузский пролив, прибрал к рукам груз с одного из британских кораблей. На обращение к нему английской администрации в Бомбее вернуть груз сделать это отказался. Тогда британцы, состоявшие в особых отношениях с Оманом, попросили Султана ибн Ахмада принять в отношении шейха Насира репрессивные меры. И Султан ибн Ахмад выставил шейха с Ормуза, вместе со всем его племенем. Тот перебрался в Катар. Встал под защиту ваххабитов и сделался активным участником их набегов на побережье Омана.

На рубеже 1800–1801 гг. резко обострились отношения бахрейского крыла племени бану ‘утуб с персами, и беклербек Фарса отдал приказ губернаторам всех подвластных ему портов готовиться к морскому походу на Бахрейн. Получил такое указание и Султан ибн Ахмад. Но исполнить его отказался, так как не был вассалом Персии, а являлся только арендатором Бендер-Аббас, как написал в ответном послании беклербеку.

Вместе с тем, сам организовал набег на Бахрейн. Дело в том, что в противостоянии с персами, обозначившемся в начале 1800 г., ‘утубы Бахрейна, пытаясь не допустить совместных с персами действий оманского флота, вошли в отношения с Султаном ибн Ахмадом и пообещали платить ему дань. Заплатили, однако, только за 1800 году. В наступившем же 1801 г. выплату не произвели, полагаясь на помощь, обещанную им ваххабитами.

Морской экспедицией руководил Сайф ибн ‘Али. Флот Омана состоял из флагманского судна «Ганджава», двух бригов, шести крупнотоннажных парусников доу и бугал, предоставленных для похода Маскатом и Баркой, и десяти доу из Сура. Участвовали, к слову, в этой экспедиции, рассчитывая на долю в военной добыче, персы и арабы Абу Шахра. Готовясь к походу, Султан ибн Ахмад недвусмысленно дал понять беклербеку Фарса, что если тот проигнорирует его приглашение к совместному набегу на Бахрейн, то он закроет для торговцев-персов Маскат. Силы, собранные Султаном ибн Ахмадом, составили 2450 человек.

Высадившись на побережье Манамы (4 сентября 1801 г.) и заняв Бахрейн, Султан ибн Ахмад хотел не допустить дальнейшего роста торговли на Бахрейне, а значит – и усиления места и роли семейно-родового клана Аль Халифа и племени бану ‘утуб в целом в системе межплеменных отношений Прибрежной Аравии.

Бахрейн оманцы «пленили». Разместили на острове военный гарнизон. В качестве заложников вывезли в Оман и поселили в деревушке Судаба, что возле Маската, представителей 26 крупных семейно-родовых кланов бахрейнского крыла племени бану ‘утуб [277]. Несколько членов семейства Аль Халифа перебрались на материк, где и укрылись, в том числе в Кувейте, которым управляло другое колено племени бану ‘утуб во главе с кланом Аль Сабах.

Овладев Бахрейном, оманцы намеревались напасть на Зубару, что на полуострове Катар. Но поскольку Зубара перешла уже к ваххабитам, то сунуться туда они не решились. Ваххабиты к тому времени довольно прочно укрепились на побережье Северо-Восточной Аравии. Поставили под свой контроль Эль-Хасу с портом Эль-Катиф и Катарский полуостров.

Тогда оманцы задались мыслью проследовать в удел племени бану ‘утуб в Кувейте и «собрать долги» с укрывшихся там бахрейнских владельцев судов, не заплативших Маскату за проход Ормузского пролива, а заодно «приструнить» и сам Кувейт. Обвинили правящее в Кувейте семейство Аль Сабах в неуплате судами кувейтского торгового флота сборов за проход Ормузского пролива оманскому сторожевому посту на полуострове Мусандам[278].

Удалось ли Султану ибн Ахмаду «взискать» хоть что-то с Кувейта во время этого похода, точно неизвестно. Сохранились лишь сведения о том, что после короткого пребывания у побережья Кувейта оманские корабли возвратились на Бахрейн, откуда вскоре ушли в Маскат. Исследователи истории Кувейта рассматривают данную акцию Султана ибн Ахмада как неудавшуюся попытку демонстрации силы Кувейту, имевшую целью заставить шейха Кувейта и кувейтское крыло племени бану ‘утуб признать верховенство ‘Умана (Омана) над бахрейнским уделом племени бану ‘утуб.

Захватив Бахрейн, оманцы полагали, что останутся там надолго. Но просчитались. Вскоре Бахрейн они потеряли. С помощью ваххабитов, к которым род Аль Халифа обратился за помощью, оманцев с острова изгнали. Наместником Султана ибн Ахмада на Бахрейне был тогда его 12-летний сын Салим.

В 1802 г. Султан ибн Ахмад предпринял очередную попытку «вернуть Бахрейн». Оманский флот вновь осадил Манаму, но захватить остров и поставить Бахрейн под свою власть не смог. Бахрейнцы опять вошли в союз с ваххабитами, которые в ответ на действия оманцев против Бахрейна организовали набег на северные уделы Омана. Во время этого набега ваххабиты заняли довольно обширные земли во владениях Омана, в том числе и часть важной в торговом отношении провинции Ас-Сирр (эта территория принадлежит сегодня ОАЭ). Оманский флот вынужден был возвратиться в Маскат.

Готовясь к этому походу и понимая, что одному ему с Бахрейном не совладать, Султан ибн Ахмад обратился за помощью к персам (апрель). Направил на переговоры в Шираз шейха ‘Али. Прибыв туда с дорогими подарками, он попытался склонить губернатора Шираза, сына шаха, к совместному походу против племени бану ‘утуб на Бахрейне, их торговому сопернику. Еще один посланец Султана ибн Ахмада посетил шейха Насира, губернатора Бушира. В послании, переданном ему, Султан ибн Ахмад просил шейха На-сира, исползуя все свои возможности и связи при дворе губернатора Шираза, убедить его предоставить Оману крайне необходимую ему военную помощь. Приложил к письму чистый лист бумаги с его, Султана ибн Ахмада, личной печатью, на котором, как пояснил посланец, персы могли написать их условия по предоставлению такой помощи.

Не дождавшись ответа от персов, Султан ибн Ахмад в начале июня 1802 г. пошел со своим флотом на Бахрейн один. Высадил десант и атаковал бахрейнское крыло бану ‘утуб. Признать верховенство Омана племя бану ‘утуб отказалось, и продолжило сопротивление, совершая, то и дело, набеги на сторожевые посты оманцев.

На просьбу Султана ибн Ахмада о помощи Шираз отреагировал только через два месяца после начала военной кампании против Бахрейна – отправил из Бушира для участия в этой кампании 200 кавалеристов и 2000 пехотинцев. И племени бану ‘утуб не оставалось ничего другого, как признать верховенство Омана. Но вскоре оманцы под давлением ваххабитов опять покинули Бахрейн. Уходя с острова, практически полностью уничтожили его военный флот и сожгли много торговых судов.

В начале 1803 г. Султан ибн Ахмад в сопровождении группы знатных людей Омана, среди которых были правитель Нахля шейх Муханна ибн Мухаммад Аль Йа’риби, а также правитель Фуджайры и шейх Раби’а ибн Ахмад, вождь племени бану руваха, совершил паломничество в Мекку. Управлять текущими делами поручил своему сыну Салиму. Во время отсутствия Султана ибн Ахмада в стране его племянник, Бадр, сын Сайфа ибн Ахмада, вошел в сговор с Маджидом ибн Хальфаном, братом губернатора Маската, и попытался завладеть восточным фортом Маската. В заговоре участвовали также Сайф ибн ‘Али, двоюродный брат Султана, и ‘Али ибн Хилал, один из его племянников. Затея не удалась. Бадр бежал, и укрылся в ‘Аджмане (нынешний эмират ОАЭ), у шейха племени бану на’им. Вместе с ним покинул Оман и ‘Али ибн Хилал. Вскоре Бадр оставил ‘Аджман и переселился в Зубару, подпавшую тогда под ваххабитов. Приняв их учение, дважды совершал с ними набеги на Оман, и дважды терпел неудачу. В 1804 г. перебрался в Эль-Дир’иййю, в столицу ваххабитов, и встал под защиту эмира Са’уда, сменившего у руля власти своего отца, ‘Абд ал-‘Азиза ибн Мухаммада (был убит в 1803 г.). Султан ибн Ахмад понимал, что пребывание Бадра в Неджде определенно обернется для Омана неприятностями – новыми вторжениями ваххабитов в Оман, что и произошло.

Надо сказать, что эмир ваххабитов был настроен против Султана ибн Ахмада крайне враждебно. И все потому, что правитель Омана положительно отреагировал на просьбу шарифа Мекки о предоставлении ему помощи в защите Святых мест от ваххабитов, и направил в Хиджаз военную силу. Остановить ваххабитскую лавину, накатившуюся на Мекку, оманцы, не смогли, но вот гнев их вождя по отношению к Оману разожгли. И эмир ваххабитов объявил войну Оману. Приказал племенам кавасим, подпавшим под его власть, обратить все свои силы и весь свой флот против Омана – и подорвать его торговлю. Но поскольку начался уже сезон жемчужной ловли, то шейх племен ал-кавасим попытался, было, возразить, но эмир повторил свой приказ, и в таком тоне, что арабам Ра’с-эль-Хаймы не оставалось ничего другого, как вместо «жемчужной охоты» начать охоту на торговые суда Омана.

Племенной союз кавасим возглавлял в это время шейх Султан ибн Сакр Аль Касими, правитель прозорливый, осторожный и расчетливый. Действовать, когда требовалось, он мог быстро и решительно. Выстраивать политические комбинации и заключать союзы умел самые неожиданные, но для него самого – определенно результативные. Примером тому – его совместные с ваххабитами действия против Маската. Именно в период правления шейха Султана ибн Сакра племена кавасим потеснили Маскат в морской торговле края и восстановили свое превосходство на морских путях у берегов Южной Аравии, что отрицательно сказалось на объемах морских торговых операций Маската с Кувейтом и с Бахрейном.

Со всем основанием можно говорить о том, что арабы племен кавасим, доминировавшие в прибрежных водах ‘Уман-эль-Сирра (земель современных ОАЭ), состоя в союзе с ваххабитами, являлись эффективным инструментом последних по реализации их замыслов и намерений в Персидском заливе, выступали в качестве рычага давления на Маскат.

В июле 1803 г., в разгар действий флота ал-кавасим у побережья Омана, ал-Харик и примкнувшие к нему Бадр ибн Сайф и ‘Али ибн Хилал совершили очередной набег на Эль-Батину, грабя поселения и города, и уводя в рабство мужчин, женщин и детей. В августе ваххабиты подошли к Сухару, но войско, собранное Султаном ибн Ахмадом, вернувшимся из паломничества, заставило их отодвинуться.

Персы и турки в этом противостоянии Омана с ваххабитами заняли сторону Омана. Однако помощь их была ничтожно малой. И вскоре они вообще оставили Оман один на один с его бедой в лице ваххабитов, четко обозначивших свое намерение захватить Оман.

Оказавшись в крайне сложной, критической, можно сказать, ситуации, Султан ибн Ахмад попытался умилостивить своего противника. Отправил в Эль-Дир’иййю посольство и заключил с эмиром ваххабитов мир. Вернее будет сказать, купил его, сроком на три года, на условиях выплаты ежегодной дани в размере 12 000 луидоров Марии Терезии, и согласия на присутствие в Маскате ваххабитского агента.

В понимании арабов Аравии уплата дани являлась знаком выражения подчиненности более сильному, со всеми вытекающими из этого негативными последствиями для авторитета и престижа рода Аль Бу Са’ид среди родоплеменных кланов Маската, племен ‘Умана (Омана) и ‘Уман-эль-Сирра (нынешних ОАЭ).

Однако условия перемирия эмир ваххабитов вскоре нарушил. И отправил своего военачальника, ал-Харика, в набег на Оман. Его отряд стремительно проследовал в Эль-Батину, чиня повсюду насилия и грабежи, и легко опрокидывая на своем пути сопротивление разрозненных оманских племен.

Прослышав о действиях ал-Харика в Эль-Батине, Султан ибн Ахмад собрал войско и во главе с своим племянником, Мухаммадом ибн Хамадом, отправил его навстречу ваххабитам. В сражении в вади Хаймали, что выше Эль-Сувайка, оманцы потерпели крупное поражение. Мухаммад ибн Хамад погиб.

С учетом степени ваххабитской угрозы Оману Султан ибн Ахмад созвал в Барке военный совет. Пригласил на него всех главных членов семейства Аль Бу Са’ид, шейхов крупных пемен, гафиритов и хинавитов, дабы обсудить план совместных действий. Объединить племена, сплотить их и повести за собой против их общего врага ему удалось. Согласно договоренностям, достигнутым в Барке, каждое племя обязалось выставить ополчение, и в установленный день, собравшись в Эль-Хабуре, сообща выдвинуться на ваххабитов.

После сражения в вади Хаймали Ал-Харик со своим отрядом отодвинулся к Сухару, осадил город, и стал готовиться к схватке с выступившим против него племенным ополчением оманцев, численностью в 12 000 бойцов, во главе с Ахмадом ибн Са’идом.

В это самое время ал-Харик, получив известие об убийстве эмира ‘Абд ал-‘Азиза ибн Мухаммада (октябрь 1803 г., Эль-Дир’иййа), снял осаду с Сухару и возвратился в Эль-Бурайми.

Воспользовавшись уходом ваххабитов, султан ибн Ахмад заключил мир с племенами кавасим, чтобы обезопасить поселения в Эль-Батине от угрозы их набегов.

Все тяготы войны с ваххабитами легли на плечи Омана. Ни турки, ни англичане, несмотря на их громкие заявления о дружбе с Оманом, никакой реальной помощи Султану ибн Ахмаду не оказали. Потеснить ваххабитов из Эль-Бурайми он не смог, но в то же время не позволил им укрепиться в Эль-Батине и продвинуться к столице, к Маскату.

Шейх Са’уд, сын ‘Абд ал-‘Азиза, новый эмир ваххабитов, придя к власти, сконцентрировал внимание на Хиджазе. И ваххабитская угроза Оману на какое-то время притупилась.

В сентябре 1804 г. Султан ибн Ахмад отправился с последней своей морской экспедицией в Персидский залив, намереваясь посетить Басру. Цель похода состояла в том, чтобы, во-первых, урегулировать с турецкими властями возникшие между ними разногласия по вопросу о таможенных пошлинах на товары, ввозимые в Басру торговцами Омана. Во-вторых, получить ежегодную финансовую субсидию, пожалованную турецким султаном правителю Омана за помощь, оказанную османам во время осады Басры персами. И, в-третьих, обсудить план совместных действий против ваххабитов, о чем турки неоднократно заявляли.

Разочарованный приемом в Басре и тем, что он там услышал, Султан ибн Ахмад оставил Басру. На обратном пути решил побывать в Прибрежной Персии, дабы проверить работу тамошних оманских факторий и серных шахт, арендованных его семейством у шаха Персии. Встав на стоянку у островов Малый Томб и Большой Томб, посчитал возможным идти дальше без военного сопровождения. Пересел на неболшой парусник и проследовал в направлении побережья Персии. В тот же день, в полночь, на его судно напали три пиратских шхуны из Ра’с-эль-Хаймы, совершенно случайно, не зная и не ведая о том, на кого они совершили налет. Волею судеб, в одно и то же время пираты оказались на одном и том же отрезке морского пути в Линге, куда направлялись на свадьбу к родственникам, что и Султан ибн Ахмад. Схватка длилась недолго. Султан с экипажем дрались храбро, и даже потеснили пиратов. Но один из корсаров прицельным выстрелом из мушкета сразил Султана ибн Ахмада. Захватив и ограбив судно, но обнаружив, на кого они напали и кого отправили на тот свет, пираты тут же ретировались. Случилось это в ноябре 1804 года. Даты историки называют разные: 14, 17, 18 и 20 ноября. Похоронили Султана ибн Ахмада в Линге.

По пути в Маскат, флагманский корабль ушедшего из жизни Султана ибн Ахмада встал на якорь у Барки. Один из его слуг-рабов сошел на берег и известил о гибели своего господина членов семейства Султана ибн Ахмада, находившихся в то время в их загородной резеденции в вади Эль-Фулайдж, а именно: его сыновей, Салима и Са’ида, а также сестру. Салим и Са’ид с новостью о гибели отца тут же отправились в Маскат. И вскоре печальное известие это докатилось до самых отдаленных уголков Омана.

Расклад сил в Омане на тот момент был следующим. Власть имама Са’ида распространялась только на Рустак, где он проживал. Кайс, брат Са’ида, управлял Сухаром. Их младший брат, Мухаммад, владел Эль-Сувайком. Клан Аль Йа’риба удерживал за собой Нахль, а бану гафир – Джабрин. Племена Омана разделились: одни из них выступали на стороне Салима и Са’ида, сыновей Султана ибн Ахмада, а другие поддержали Кайса, его брата.

Серьезную опасность для Омана представляли ваххабиты. Заняв оазис Эль-Бурайми и разместив там крупный военный гарнизон, они стали совершать набеги (1805) на Эль-Захиру и на земли арабов северного побережья[279].

Смутными временами, наступившими в Омане, тут же воспользовались племена ал-кавасим в Ра’с-эль-Хайме и Линге. Совместно с племенем бану на’им они на короткое время забрали в свои руки острова Кешм и Ормуз, а также Бендер-Аббас и Минаб.

Англичане и французы отзывались о Султане ибн Ахмаде как о правителе деятельном и волевом. Встав у руля власти в Омане (1792) и перенеся столицу государства в Маскат, он закрепил за собой и своими потомками титул султана Маската. Именно с того самого времени оманское государство, как считают многие исследователи истории Омана, как бы разделилось на две части – на имамат Оман во главе с имамом и со столицей в Рустаке, и Султанат Маскат.

Оманские историки рассказывают, что Султан ибн Ахмад очень внимательно подходил к вопросу о назначении своих представителей в доминионы Омана и в его владения в Персии и в Восточной Африке, и часто менял их, при первом же признаке какой бы то ни было самостоятельности.

Активно занимался развитием торговых связей Омана с внешним миром. В каждый новый, переходивший в его руки порт, будь то в Восточной Африке, на Макранском побережье или в Персидском заливе, он назначал управляющего таможней, и только из проверенных им лиц, и размещал там военный гарнизон. Особо значимым в структуре принадлежавших ему портов считался Бендер-Аббас, взятый в аренду у персов. Таможней там управлял Хаджжи Халиль, богатый торговец и финансит, сполна и в срок выплачивавший арендные платежи Султана персам. Таможней в Маскате, где проживала крупная колония торговцев из Индии, заведовал индус Мавджи. Англичане называли его одним из самым богатых людей в Маскате. Бухгалтером у него служил индус Вишну Дас, который в период с 1799 по 1803 гг. исполнял также функции брокера Английской Ост-Индской компании.

Большое внимание Султан ибн Ахмад уделял наращиванию коммерческих отношений Омана с Индией вообще и с Английской Ост-Индской компанией в частности. Его первым представителем в Бомбее был Ибрахим ибн ‘Али, йеменец. Он занимался закупками необходимых для Омана товаров у англичан и консультировал Султана ибн Ахмада по вопросам взаимотношений с британцами. После 1800 г. Султан ибн Ахмад перевел Ибрахима ибн ‘Али на службу в Маскат, а на его место в Бомбее назначил Хаджжи Хусайна ибн Абд ‘Аллаха.

Капитан Дэвид Сетон вспоминал, что в беседе с ним Вишну Дас рекомендовал ему непременно поддерживать отношения с тремя самыми влиятельными в то время людьми в Маскате. Таковыми, по его словам, являлись: Мухаммад ибн Хальфан, губернатор Маската; Ибрахим ибн ‘Али, отвечавший за торговые связи Маската с внешним миром; и начальник отряда наемников-белуджей, командарм Даррак ибн Джум’а ал-Балучи. В 1801 г. таможенные пошлины на ввоз товаров в Оман составляли для иноверцев, немусульман, 8%, а для мусульман – 5%. Султан ибн Ахмад и лица из его ближайшего окружения таможенные пошлины не платили.

Суммарный ввоз товаров в Персидский залив и вывоз из него в 1801 г. Джон Малкольм оценивал в 16 000 000 рупий. Из них 10 000 000 проходило через Маскат, что указывает на ту важную роль, которую этот портовый город играл тогда в региональной торговле.

В 1802 г. поступления в казну Султана ибн Ахмада от одних только таможенных сборов и только в порту Маската, составили, по оценке Дэвида Сетона, 3 лака или 300 000 рупий. Таможенные сборы в портах Омана на Восточном побережье Африки, где Маскат контролировал Занзибар, Кильву, Пембу, Малинди и несколько других земель, по сведениям тех же англичан, пристально наблюдавших за состоянием дел в Омане и его доминионах, превысили в 1804 г. 100 000 рупий[280].

Из донесений Джона Малкольма (1800) и Дэвида Сетона (1802) следует, что по состоянию на конец 1802 г. флот Омана был представлен флагманским судном «Ганджава» с 32 орудиями на борту; тремя боевыми кораблями, на вооружении каждого из которых имелось 20 пушек; 15 судами, водоизмещением от 400 до 700 тонн; 3 бригами; 50 океанскими парусниками доу и 50 быстроходными и маневренными самбуками.

В период с 1775 по 1800 гг. оманский крупнотоннажный флот увеличился с 9 до 19 судов, удвоилось количество малых судов.

Судовладельцами Маската в 1800–1804 гг. являлись в основном индусы, несколько персов и 7–8 арабов, в том числе сам Султан ибн Ахмад, Сайф ибн Мухаммад и семейство ал-Хальфан. Для того чтобы обеспечить экипажами все оманские суда, требовалось до 6000 матросов. Набирали их из арабов Оманского побережья, а также из индусов, белуджей и рабов-африканцев.

Процветала работорговля. У Султана ибн Ахмада насчитывалось до 300 рабов. Каждый состоятельный маскатец владел 20–25 невольниками.

Хронисты Омана сообщают, что Султан ибн Ахмад поддерживал теплые отношения с негусом Абиссинии. Ежегодно получал от него подарки – девушек-наложниц и евнухов. Намеревался заложить там торговую факторию. Вывозил из Абиссинии овец, воск для свечей и шкуры животных. Абиссинцы закупали в Маскате в основном ткани и одежды.

Торговля с Ботавией являлась монополией Султана ибн Ахмада. Ежегодно он посылал туда три судна – для закупок сахара и специй.

Если в торговле с Индией Султан ибн Ахмад никакими привелегими не располагал, то в отношениях с Афганистаном и Синдом (Южным Пакистаном) таковые у него имелись. И получил он их в ответ на те портовые льготы, что он даровал в Маскате для паломников-афганцев и пакистанцев, совершавших хаджж в Святые места ислама в Мекке и Медине.

Оманцы пользовались монопольным правом на поставки йеменского кофе в Басру; завозили его в Персию и Индию. В Басре закупали финики и лошадей. Из Персии вывозили ковры, серу, шелковые ткани и одежды, сушеные фрукты и зерно.

По оценке британцев, в 1802 г. Султан ибн Ахмад при участии своих братьев и племен бану джабир и ал-вахиба, на которые он опирался, мог в течение нескольких дней собрать до 24 000 воинов. Его гвардия состояла из 300 рабов и 1700 наемников-белуджей во главе с Дарраком ибн Джум’а ал-Балучи.

Некоторое время после гибели Султана ибн Ахмада делами в стране управляли совместно два его сына, Салим и Са’ид ( с 1804 по 1806 гг.).

Салиму в 1804 г. исполнилось 15 лет (родился в 1789 г.). Са’ид был на год младше. Ни репутацией, ни влиянием в племенах они не располагали. Опорой их выступали шейх Мухаммад ибн Насир ибн Мухаммад ал-Джабри, вождь племени бану джабир, которого сеййид Султан ибн Ахмад, отправляясь с экспедицией в Басру, назначил их опекуном, и шейх Муханна ибн Мухаммад, правитель Нахля. Поддерживала братьев и влиятельная в семействе Аль Бу Са’ид сеййида Муза, дочь покойного имама Ахмада ибн Са’ида.

Принц Салим, в описании Ибн Рузайка, предстает человеком набожным и благочестивым, тихим и мягким, а принц Са’ид – деятельным, энергичным и амбициозным, наделенным качествами лидера.

Первым желанием шейха Мухаммада ибн Насира было отправить сеййда Са’ида с четырьмя боевыми кораблями на остров Кешм, чтобы он поквитался с пиратами кавасим за смерть отца. С той же целью шейх намеревался предпринять и военный поход по суше на Джульфар. Однако реализовать эти планы в силу крайне накалившейся обстановки внутри страны ему не удалось.

Стремясь помочь братьям удержать в своих руках Маскат, он сделал все, что только мог, чтобы собрать в этих целях в Маскатской бухте оманский флот, разбросанный по разным портам и гаваням Омана.

Сеййид Кайс ибн Ахмад, управлявший Сухаром, счел момент подходящим, чтобы забрать в свои руки и власть в стране в целом. Не теряя времени, он собрал войско, и вместе со своим братом Мухаммадом, вставшим на его сторону, в начале 1805 г. захватил Матрах и нацелился на Маскат.

Сеййида Кайса в схватке за власть поддержал и другой его брат, имам Са’ид. Предпочтение ему отдавали торговцы и финансисты. Симпатизировали ему и улемы Рустака.

Шейх Мухаммад ибн Насир, готовясь к защите Маската, объединил под своим главенством несколько племен гафиритов. Но видя, что уберечь Маскат от захвата его Кайсом, войско которого с каждым днем стремительно увеличивалось, едва ли сможет, попытался договориться с ним. Обещал отдать Кайсу в управление, наряду с Сухаром и перешидшим в его руки Матрахом, и Эль-Хабуру, а также ежемесячно выплачивать ему по 2000 луидоров Марии Терезии. Однако предложение шейха Мухаммада он отклонил и Маскат осадил.

В складывавшейся ситуации шейх Мухаммад ибн Насир, переговорив с сеййидой Музой, сестрой покойного имама Ахмада ибн Са’ида, и другими сторонниками братьев Салима и Са’ида в семействе Аль Бу Са’ид, решил обратиться за помощью к Бадру ибн Сайфу, находившемуся в то время в Неджде. Тот, прослышав о смерти своего дяди, сеййида Султана ибн Ахмада, и заручившись обещанием ваххабитов оказать ему помощь, и сам уже собирался возвратиться в Оман, и вступить в схватку за власть. Поэтому обращение к нему шейха Мухаммада насчет совместных действиях подоспело, как нельзя кстати. Предложение шейха полностью совпадало с планами Бадра, и он его принял. Отправился из Неджда в Ра’с-эль-Хайму, а оттуда проследовал в Маскат. Прибыл в критический момент, когда шейх Мухаммад ибн Насир и сыновья Султана ибн Ахмада готовы были уже сдаться и уступить Маскат сеййиду Кайсу. Оказавшись на месте, Бадр ибн Сайф тут же обратился за помощью к ваххабитам. И они, имея в виду заставить Кайса отодвинуться от Маската, бросили на захват Сухара крупный военный отряд. План удался. Кайс, прослышав о блокаде Сухара ваххабитами, согласился снять осаду с Маската, но при условии перехода в его управление Эль-Хабуры и части Эль-Батины. Условие, озвученное им, было принято. И он сразу же поспешил в Сухар, и потеснил оттуда ваххабитов.

Прошел месяц, и Кайс нашел предлог, чтобы возобновить вражду, и вновь пошел на Маскат. Однако, получив известие о выдвинувшейся на Сухар морской экспедиции ваххабитов, в составе 15 доу и 4 000 бойцов, прервал поход и возвратился в Сухар.

Хроники Омана повествуют, что ваххабиты, едва показав себя у Сухара, тут же из прибрежных вод Омана ушли. Цель акций шейха Са’уда, эмира ваххабитов, состояла в том, чтобы, оказывая поддержку Бадру ибн Сайфу в его схватке с Кайсом, истощить силы обоих противников, а потом забрать Оман в свои руки. Отдавать власть в Омане Бадру эмир Са’уд и не думал, и использовал его в качестве инструмента в собственных целях по овладению Оманом.

Согласно новому договору, заключенному между Бадром и Кайсом, последнему в дополнение к перешедшим уже под его управление городам отходил Матрах. Бадр обязался также выплачивать ему ежемесячную финансовую субсидию, в размере 1 000 луидоров Марии Терезии.

Ситуацией, сложившейся в Омане, и характеризовавшейся обострившейся схваткой за власть среди членов семейства Аль Бу Са’ид и новым всплеском межплеменных раздоров, не преминули воспользоваться пираты кавасим. В конце 1804 г. они захватили два брига, «Shannon» и «Taimmer», находившиеся в распоряжении г-на Монисти, английского резидента в Басре, и отвели их в Ра’с-эль-Хайму (Джульфар). Капитанов обоих судов, Бэбкока и Каммингса, через какое-то время освободили.

Через несколько дней после этого инцидента пиратская флотилия в составе 40 доу окружила и напала на английский крейсер «Mornington» с 24 орудиями на борту, но завладеть им не смогла. Под огнем палубной артиллерии крейсера пираты налет их на английский корабль свернули.

30 апреля 1805 г., неподалеку от Маската, пираты кавасим атаковали английский крейсер «Queen», направлявшийся в Персидский залив, но захватить его не смогли.

В схватке членов клана Аль Бу Са’ид за власть в Омане англичане занимали выжидательную позицию. А вот в борьбе с пиратами принимали самое активное участие. Так, английский резидент в Маскате, капитан Дэвид Сетон, предпринял против них поход на крейсере «Mornington». Осадил корсаров на острове Кешм и нанес им значительные потери.

После этой схлестки капитан Д. Сетон вместе с пришедшим к нему на помощь еще одним англиским судном («Minerva») отправился в Бендер-Аббас, где английский отряд поджидал уже Бадр ибн Сайф с маскатским флотом. Дело в том, что после гибели Султана ибн Ахмада шейх Хуссайн ал-Маини, правитель Кешма, захватил Бендер-Аббас, находившийся в аренде у Омана. Бендер-Аббас оманцы в ходе этой операции, предпринятой совместно с англичанами, вернули. В благодарность за помощь, оказанную им, дозволили англичанам восстановить там их порушенную факторию и другие сооружения, и увеличить численность приданного фактории военного гарнизона.

В июле 1805 г. Бадр ибн Сайф срочно возвратился в Маскат. Причиной, прервавшей его совместный с англичанами поход против кавасим, стало известие о том, что Кайс ибн Ахмад нарушил достигнутые с ним договоренности, и в союзе с пленами кавасим и правителем Кешма, потесненном из Бендер-Аббаса, выступил из Сухара на Маскат. Кайс ко времени прибытия Бадра уже стоял в окрестностях Маската и готовился к его осаде.

Бадр опять обратился за помощью к ваххабитам. Попросил их предпринять очередной набег на Сухар и вынудить Кайса и его союзников отойти от Маската. Ваххабиты на обращение к ним Бадра откликнулись. В это самое время с наилучшей стороны показал себя юный сеййид Са’ид ибн Султан – он отбил у сторонников Бадра города Бидбид и Фанджа (город-оазис), что в долине Сумаил.

Кайс, потесненный со всех сторон, понял, что силы и возможности свои он переоценил, и что другого пути, как купить мир, у него нет. В обмен на сохранение за собой Сухара он вернул Бадру Матрах и отказался от назначенной ему финансовой субсидии.

Рельефно проявилась на фоне всех этих событий и зависимость Бадра от ваххабитов, к которым он неоднократно уже обращался за помощью. Его заискивание перед ваххабитами негативно воспринималось в племенах Омана и соответствующим образом отражалось на авторитете и престже среди них. Все чаще и чаще оманцы сравнивали отношения Бадра с ваххабитами с тем, как вел себя с ними покойный сеййид Султан ибн Ахмад, который достойно противостоял всем их попыткам завладеть Оманом. Раздрожало оманцев и то, что, помимо выплаты ваххабитам ежегодной дани и содержания расквартированного в Барке отряда ваххабитской кавалерии, численностью в 400 человек, им силой, воспротив их воли, навязывали чуждое суннитам и ибадитам учение Мухаммада ибн ‘Абд ал-Ваххаба. Особое раздражение и даже негодование вызывали у них действия ваххабитов, связанные с разрушением минаретов ибадитских и суннитских мечетей. Недовольство народа Бадром, с которым оманцы связывали появление в Омане ваххабитов, день ото дня росло.

Карательные действия анличан в отношении пиратов кавасим, которые они предпринимали совместно с оманцами, принесли результаты. Пираты изъявили готовность отказаться от набегов на английские суда и заключить с британцами мир. Был подписан соответствующий договор (6 февраля 1806 г.). В соотвествии с этим документом верховный вождь племен кавасим обязался английским судам, а заодно и оманским, впредь не досаждать, и сразу же информировать британцев, если ваххабиты станут принуждать их к тому. Со своей стороны англичане обещали не чинить кавасим никаких препятствий в торговле в индийских портах от Сурата до Бенгалии.

Вскоре, однако, Бадр и и шейх племен кавасим вновь сильно повздорили. Спровоцировал раздор правитель острова Кешм, и Бадр отправил туда экспедицию. Шейха Хуссайна захватили, доставили в Маскат и удерживали в качестве заложника. Отпустили в начале 1807 г., получив в качестве выкупа согласие вернуть Маскату острова Кешм и Ормуз.

В конце 1806 г., желая полностью отодвинуть своих кузенов, Салима и Са’ида, от управления делами в Маскате, Бадр ибн Сайф отдал Салиму в управление Масна’а, а Са’иду – Барку. Если Салим назначение свое губернатором Масна’а воспринял спокойно, то Са’ид счел себя не только обиженным, но и оскорбленным. Подстрекаемый своими сторонниками, Са’ид решил вернуть себе Маскат, а заодно избавить и себя, и страну от Бадра, и стоявших за его спиной ваххабитов. Замыслил организовать убийство Бадра. Обратился за помощью к шейху Мухаммаду ибн Насиру ал-Джабри. Лично участвовать в устранении Бадра он не захотел, но от оказания помощи в организации заговора не отказался.

Под каким-то благовидным предлогом сеййид Са’ид заманил Бадра на встречу в деревушку На’аман, что в 4 милях от Барки. В беседе, состоявшейся там, принимал участие, кроме них двоих, еще шейх Мухаммад ибн Насир, которого сопровождал преданный ему слуга, подававший им кофе. Шейх Мухаммад смог ловко обезоружить Бадра, выхватив из его ножен кинжал. Как только он это сделал, сеййид Са’ид тотчас же набросился на Бадра, и ударом меча отсек ему руку. Несмотря на страшную боль, Бадр защищался отважно. И даже смог вырваться из дома, выпрыгнув из окна. Вскочил на лошадь, и пытался, было, бежать. Гвардейцы-телохранители сеййида Са’ида, заранее проинструктированные своим господином, бросились за ним вдогонку. Бадр, потерявший много крови и обессиливший, свалился с лошади. Гвардейцы его настигли и мечами буквально рассекли на части. Произошло это в марте 1807 года. Период регенства Бадра был недолгим.

Ваххабитский гарнизон, располагавшийся в Барке, монимая, что недовольство им местного населения в свете случившегося может вырваться наружу, место своего расквартирования сразу же покинул и возвратился в Эль-Бурайми.

Опасаясь гнева ваххабитов из-за убийства их союзника, Бадра ибн Сайфа, сеййид Са’ид незамедлительно написал письмо эмиру Са’уду, и, ничтоже сумняшеся, обвинил в убийсте Бадра шейха Мухаммада ибн Насира. Назвал его мятежником, и даже призвал ваххабитов к совместным с ним действиям против него. Письмо это, препровожденное богатыми подарками, отправил в Эль-Дир’иййю со специальным посланником.

Слова сеййида Са’ида не ввели эмира Са’уда в заблуждение. Он был хорошо информирован о происшедшем. Скрывая свои истинные чувства, ответил сеййиду Са’иду в миролюбивом тоне. Отписал, что извинения за убийство Бадра принял. Но от участия в совместных с сеййидом Са’идом каких бы то ни было репрессивных акциях против шейха Мухаммада отказался.

Последовавшие затем практические действия ваххабитов наглядно продемонстрировали, что убийство Бадра они сеййиду Са’иду не простили. Ответили тем, что заняли остров Кешм. И когда оманское судно с шейхом Хуссайном на борту прибыло туда, то принять его и заплатить оманцам выкуп за шейха, как договаривались, путем возвращения им острова Кешм, ваххабиты отказались.

Не удовлетворившись содеянным, ваххабиты организовали еще и морской набег на Сур – силами пиратской флотилии кавасим. Однако набег этот, в котором участвовали 22 пиратских судна кавасим, ожидаемых результатов не дал. Натолкнувшись на жесткое сопротивление и понеся тяжелые потери, кавасим из прибрежных вод Сура ушли.

Убийство Бадра повысило авторитет и престиж сеййида Са’ида во всех племенах Омана. На него стали смотреть, как на спасителя, избавившего, наконец, Оман, от человека, приведшего в страну ваххабитов. И он возвысился над всеми другими претендентами на власть. Первым главенство сеййида Са’ида ибн Султана признал Кайс ибн Ахмад. Поддержал сеййида Са’ида и его брат сеййид Салим, а вслед за ним и другие члены семейства Аль Бу Са’ид. На состоявшемся вскоре семейном совете, а затем и на совете улемов и шейхов племен было решено, что править Оманом братья продолжат совместно, но уже без регентов. Первенствовал в их дуэте в период с 1807 по 1821 гг. сеййид Са’ид[281].

Первой акцией сеййида Са’ида стал организованный им, совместно с сеййдом Кайсом, набег на базу пиратов в Хор Факкане (май 1808 г.). Дело в том, что флибустьеры племен ал-кавасим во главе с их верховным вождем, шейхом Султаном ибн Сакром ал-Касими, представляли тогда для Омана такую же угрозу на море, как ваххабиты на суше. Их налеты на суда основательно подтачивали морскую торговлю Маската. После кровопролитной схватки форт пиратов в Хор Факкане оманцы захватили, а его гарнизон поставили на мечи. Как только новость о походе оманской флотилии на Хор Факкан достигла Ра’с-эль-Хаймы, лежащей в 20 милях от Хор Факкана, шейх Султан ибн Сакр сразу поспешил на помощь соплеменникам, но прибыл туда, когда форт уже перешел в руки к оманцам. Несмотря на малочисленность своего отряда, шейх Султан с ходу вступил в схватку с оманцами, потеснил их, вынудил возвратиться на суда и уйти. Потери оманцы понесли большие. Погиб и сеййид Кайс. Управлять Сухаром стал его сын ‘Аззан.

19-летний в то время сеййид Са’ид, вступивший в схватку с ваххабитами и племенами ал-кавасим, остро нуждался в союзнике. С учетом того, что англичане занимали тогда выжидательную позицию и в его отношения с ваххабитами не вмешивались, он решил обрести союзника в лице Парижа и восстановить связи с Францией, разорванные в свое время Султаном ибн Ахмадом по требованию англичан. Отправил на остров Маврикий для переговоров по данному вопросу своего посланника, Маджида ибн Хальфана. Инициатива сеййда Са’ида увенчалась упехом – заключением соответствующего соглашения от 15 июня 1807 г. Подписали его сеййид Са’ид и генерал Декан (Decaen). В июле 1808 года в Маскате появился французский консульский агент М. Даллон (M. Dallons).

Ваххабиты в 1808 г. находились в зените величия и славы. Эмир Са’уд от намерения прибрать к рукам Оман не отказался. Более того, объявил, что лично возглавит поход на Маскат. Он держал политического агента в Маскате, и был хорошо осведомлен о том, что там происходило. Предпринять задуманный им бросок на Оман намеревался из Эль-Бурайми, где располагался тогда крупный военный гарнизон ваххабитов.

В это самое время произошел один инцидент, следствием которого и стало вторжение ваххабитов в Оман. Речь идет о задержании шейха Мухаммада ибн Насира, бывшего опекуна и союзника сеййида Са’ида и его брата, обвиненного ими, как уже говорилось выше, в убийстве Бадра ибн Сайфа. Заманив его в Маскат, сеййид Са’ид приказал шейха арестовать. Цель акции состояла в том, чтобы в виде выкупа получить за освобождение шейха несколько фортов, находившихся под его управлением в Бидбаде и Сумаиле. Однако шейх Мухаммад из-под ареста умудрился бежать. Укрылся в Эль-‘Айнейне (крепость в Ибри), где его тепло принял шейх Хамид ибн Насир ал-Гафири, и отдал под его управление форт в ‘Азке.

Оттуда шейх Мухаммад ибн Насир перебрался вскоре в Эль-Дир’иййю, где обратился за помощью к эмиру ваххабитов, шейху Са’уду ибн ‘Абд ал-‘Азизу. И тот, готовивший уже экспедицию для похода в Оман, предоставил ему в помощь военный отряд во главе с Мутлаком ал-Мутайри, лучшим своим генералом.

Вместе с этим отрядом и племенным ополчением, собранным им, шейх Мухаммад ибн Насир захватил форт в Шинасе , что в 30 милях от Сухара. Оттуда двинулся на Сухар. Овладеть им не смог, и проследовал вдоль побережья в сторону вади ал-Ма’авал, разоряя и грабя поселения, что встречались ему на пути.

Во время этого набега к шейху Мухаммаду ибн Насиру и следовавшим вместе с ним ваххабитам припали со своими отрядами недовольные сеййидами Салимом и Са’идом шейхи Хамид ибн Насир ал-Гафири и Малик ибн Сайф Аль Йа’риби, а также бывший вали Сумаила. Произошло несколько стычек. После чего Мутлак с его ваххабитами и богатой добычей возвратился в Эль-Бурайми, а шейх Хамид – а Эль-‘Айнейн. Шейх Мухаммад начал собирать племена для похода на Маскат.

Активизировались пираты племен кавасим. Они смогли кратно увеличить свой флот. Довели число судов в нем до 876, включая 63 океанских доу и бугал, а суммарную численность экипажей флотилии – до 19 000 человек. Подстрекаемые вахабитами, стали совершать набеги на побережье Эль-Батина и на Западное побережье Индии. Весной 1808 г. у берегов Южной Аравии захватили 20 арабских парусников, перевозивших товары из Индии в порты Персидского залива, и доставили их для продажи на Бахрейн. Другая флотилия кавасим, в составе 50 доу, отправилась в поход к побережью Индии. Находясь там, пираты попытались, было, захватить два английских крейсера (один с 24 орудиями на борту, другой – с 18-ю), но сделать это им неудалось. Вскоре (23 мая 1808 г.) они завладели, однако, крупным британским торговым судном «Минерва», шедшим с грузом в Басру. Отвели его в Ра’с-эль-Хайму. Экипаж перебили, а капитана вообще посекли на части. На борту «Минервы» находилась плененная пиратами жена лейтенанта Тейлора, члена английской резидентуры в Бендер-Бушире. Ее выставили для продажи на невольничьем рынке в Ра’с-эль-Хайме. Но она чудом избежала рабства. Женщину выкупил знавший ее в лицо араб-торговец с Бахрейна. Доставил ее в Бендер-Бушир, и за вознаграждение в 1000 серебряных луидоров Марии Терезии передал английскому резиденту в Персидском заливе.

Из воспоминаний У. Худа следует, что в налете на судно «Минерва» участвовало 55 парусников кавасим и 5 000 пиратов. Захват длился два дня. Капитан Хопгуд, будучи тяжело раненым и понимая, что спасти корабрь едва ли удастся, отдал свой пистолет с единственным оставшимся патроном одному из его помощников. И приказал выстрелом в бочку с порохом, стоявшую в трюме, взорвать судно, когда пираты окажутся на его борту. Но помощник струсил. Думал только о том, как спастись. Наказ капитана не исполнил. И пираты захватили «Минерву». Сразу же совершили обряд «очищения судна от духа неверных»: всех оставшихся в живых членов экипажа под возгласы «Аллах велик!» поставили на мечи. Жизнь сохранили только одному человеку, тому самому струсившему и обнаруженному ими в трюме помощнику капитана. Высадили его в ближайшем порту, дабы разнес он весть о том, что будет с каждым неверным, пожаловавшим в пределы мусульман[282].

Случилось так, что тогда же вождь племен кавасим, шейх Султан ибн Сакр, вошел в отношения с англичанами и с сеййидом Са’идом, и оказался в немилости у эмира Са’уда. Ваххабиты схватили его и доставили в Неджд. Но он смог бежать, и укрылся в Джидде, у Ибрагима-паши. Вскоре по его поручению отправился с миссией в Маскат – с предложением Мухаммада ‘Али, правителя Египта, сеййидам Салиму и Са’иду о заключении союза в борьбе с ваххабитами. Предложение Мухаммада ‘Али братья-соправители приняли, о чем и сообщили в ответном послании.

В апреле 1809 г. оманская флотилия во главе с сеййидом Са’идом предприняла поход на Ра’с-эль-Хайму, но потерпела поражение. Маскат оказался в критической ситуации. Ваххабиты тогда крайне озлобились на сеййида Са’ида еще и потому, что он не захотел участвовать вместе с ними в набеге на Басру. И вот тогда-то, имея в виду пресечь действия пиратов в прибрежных водах Индии, а заодно помочь и Оману в его схватке с племенами кавасим и ваххабитами, англичане организовали военно-морскую экспедицию в Персидский залив. Британцы осознали, что если не придут на помощь Маскату, то крупную торговую гавань эту надолго потеряют, а племена Омана, так же как и племена ал-кавасим, подпадут под власть ваххабитов со всеми вытекающими из этого негативными последствиями для английской торговли в зоне Персидского залива.

Генерал-губернатор британских владений в Индии, лорд Мин-то, отдал распоряжение готовить военную экспедицию. Эскадра, собранная в поход, состояла из двух фрегатов с 32 орудиями на борту каждого из них, 9 крейсеров, 2 канонерских лодок и 4 транспортных судов. В походе участвовали 65-ый батальон под командованием полковника Смита и часть приданного ему 47-го батальона (всего 700 военнослужащих англичан), а также 1000 сипаев. Политическим офицером экспедиции лорд Минто назначил капитана Дэвида Сетона, переведенного уже к тому времени из Маската на службу в Бомбей, человека, хорошо знавшего страну и располагавшего широкими связями среди губернаторов приморских городов Омана и старшин проживавших в них торговых коммун. За действия флотилии отвечал капитан-лейтенант Вэйнрайт.

Английская эскадра проследовала сначала в Маскат, где полковник Смит повстречался и переговорил с сеййидами Салимом и Са’идом. И уже оттуда она выдвинулась на Ра’с-эль-Хайму. Прибыла на место 11 ноября 1809 года. Город англичане обстреляли, захватили и подожги; склады и верфи – порушили, а стоявший в бухте флот кавасим полностью уничтожили и вывели из строя.

По возвращении в Маскат братья-соправители попросили полковника Смита предпринять совместно с оманским флотом еще один поход – на Шинас. Состоялся он 4 января 1810 года. После упорного сопротивления Шинас пал[283].

Прослышав о военной кампании британцев против племен ал-кавасим, Мутлак ал-Мутайри, находившийся в то время с армией ваххабитов Эль-Бурайми, поспешил им на помощь. Понимая, что подсобить Ра’с-эль-Хайме не успеет, проследовал в Шинас. Но и туда прибыл уже после занятия Шинаса англичанами. В течение трех дней английский экспедиционный корпус, извещенный о подходе Мутлака к Шинасу, ожидал нападения ваххабитов на город. Мутлак же, инсценировав отход его отряда от Шинаса, затаился и стал поджидать подходящего момента для атаки. И как только англичане уселись на суда и ушли из Шинаса, тут же напал на оставленный ими военный гарнизон и перебил его.

Положение братьев-соправителей крайне осложнилось. Их могучий враг, ваххабиты, не только озлобился, но и воспылал к Оману, с учетом всего происшедшего, еще большей ненавистью. Понимая это, сеййид Са’ид, возвратившись из совместного с англичанами похода, сразу же занялся укреплением фортов в Эль-Батине. Французский консул в Маскате посоветовал ему попытаться найти компромисс с Мутлаком и остудить пыл ваххабитов. Но он его не послушал. И в апреле 1811 г. ваххабиты стояли уже под стенами Маската.

Потеснив их, сеййид Са’ид задался мыслью настичь Мутлака, неожиданно напасть на него и уничтожить. Но сам угодил в ловушку. И в битве в долине Ма’авал потерпел сокрушительное поражение.

Еще в конце 1810 г. сеййид Са’ид обращался за помощью к англичанам. Отмечал, что его совместное с ними участие в кампании против пиратов кавасим, союзников ваххабитов, сильно озлобило их, и что они непременно попытаются отомстить ему. Но англичане вступать во вражду с ваххабитами не захотели. И тогда сеййид Са’ид решил заручиться подмогой у персов.

На переговоры с генерал-губернатором Фарса отправился сеййид Салим, со свитой и подарками богатыми. Явившись в Шираз, запросил у персов 3000 кавалеристов (с обязательством предоставить им провиант, оружие и оплатить услуги по исполнению той миссии, что они с братом возложат на них в Омане). Получил в свое распоряжение 1500 воинов во главе с Саади-ханом (имелись среди них, к слову и 42 русских казака, попавшим в плен к персам). Прибыв на судах из Бендер-Аббаса, персы высадились на побережье Эль-Батина, неподалеку от Барки.

С помощью персов сейиид Салим осадил и захватил Нахль. Затем, получив подкрепление от ‘Аззана ибн Кайса и Талиба ибн Ахмада, занял Сумаил, сдавшийся ему без боя.

Шейх Мухаммад ибн Насир вновь потесненный из Сумаила сеййидом Са’идом, призвал на помощь Мутлака, перехватив его в пределах удела племени бану йас, на пути в Неджд. Обещал хорошую добычу. Объединившись с ваххабитами и несколькими поддержавшими его племенами из Эль-Захиры и Аш-Шамала, напал на оманско-персидское войско сеййида Салима, разгромил его и потеснил к Барке. Овладев ситуацией, стал совершать грабительские набеги на побережье Омана. Однако вследствие активных военных действий, развернутых против ваххабитов египетской армией во главе с Туссуном-пашой, наскоки свои на Прибрежный Оман вынужден был свернуть.

Воспользовавшись занятостью ваххабитов в схватке с египтянами в Верхней Аравии и пытась укрепить свое влияние на Аравийском побережье Персидского залива, сеййид Са’ид позитивно отреагировал на обращение к нему семейства Аль Халифа насчет оказания помощи в изгнании ваххабитов с Бахрейна. Посредником в переговорах Бахрейна с Маскатом выступил шейх ‘Абд ал-Рахман ибн Рашид, один из заложников, взятых ваххабитами на Бахрейне. Во время их доставки в Дир’иййю он умудрился сбежать из-под стражи и укрылся в Маскате. Через него шейх Бахрейна из рода Аль Халифа и заключил союз с султаном Маската. Согласно достигнутым между ними договоренностям, султан отправил своего кузена, Хилала ибн Хамида, с экспедицией в Зубару (Катар) и на Бахрейн. При поддержке оманцев шейх Бахрейна ваххабитов с острова изгнал (конец 1811 г.). Удирживаемых ими там заложников освободил, и даже захватил в плен и посадил в темницу агента ваххабитов в Зубаре и на Бахрейне, ‘Абд Аллаха ибн ‘Уфайсана. В соответствии с договором о союзе и дружбе, заключенном Бахрейном с Оманом, семейство Аль Халифа взамен обязательства об уплате ежегодной дани Маскату власть за собой на Бахрейне сохранило. Дань до 1813 г. выплачивало, в срок и сполна.

В конце 1811 г. был назначен новый генерал-губернатор Бомбея, сэр Эван Непин (Evan Nepean). Это возродило у сеййида Са’ида надежду на возможность получения помощи от англичан в схватке с ваххабитам. И он отправил в Бомбей своего эмиссара, искусного переговорщика Маджида ас-Сури, с просьбой прислать в Оман двухтысячное войско, чтобы не допустить захвата ваххабитами Маската. Посланец прибыл в Бомбей в июне 1812 года. Поскольку реакции британцев на обращение Омана о предоставлении военной помощи не последовало, то он возвратился в Маскат.

Вместе с тем, английский резидент в Бендер Бушире, господин У. Брюс, который в то время находился по служебным делам в Бомбее, получил указание на обратном пути в Бушир посетить Маскат и обстоятельно поговорить с братьями-соправителями о положении дел в Омане. Ему надлежало также обсудить с ними вопрос о назначении в Маскат агента Английской Ост-Индской компании из числа местных жителей, который действовал бы в тесной координации с английской резедентурой в Бушире, наделенной, начиная с 1813 г., полномочиями по наблюдению за всей зоной Персидского залива.

Господин У. Брюс, задание, данное ему, выполнил. Перед тем как покинуть Маскат, к нему обратился с просьбой сеййид Са’ид. Суть ее состояла в том, чтобы он сопроводил его во время задуманного им похода к Побережью пиратов (нынешние ОАЭ), дабы восстановить в правах правителя Ра’с-эль-Хаймы, шейха Султана ибн Сакра, низложенного ваххабитами. Таким путем сеййид Са’ид намеревался не только основательно поправить его отношения с племенами кавасим, но и продемострировать арабам всего побережья, что он пользовался уважением и влиянием у англичан, и с чем всем им следовало считаться.

Господин У. Брюс согласие на участие в экспедиции дал, и она состоялась. Присоединиться к экспедиции обещал и шейх Шахбут, верховный вождь племени бану йас (территория проживания племени – эмират Абу-Даби). Но сделать это в силу неожиданно возникших у него самого проблем с ваххабитами не смог. И потому тех результатов, что сеййид Са’ид ожидал от этой экспедиции, он не получил.

Деятельное участие сеййда Са’ида в судьбе шейха Султана ибн Сакра и его акцию в отношении ваххабитского наместника в Ра’с-эль-Хайме в Эль-Дир’иййе восприняли с крайней озлобленностью. Мутлак со своим отрядом в Эль-Батине получил приказ предпринять набег на Оман. Ваххабиты вторглись в Эль-Батину и добрались до Масна’а. Не в силах противостоять им, сеййид Са’ид при деятельном участии ‘Аззана ибн Кайса, встреившись с Мутлаком и заплатив ему 40 000 луидоров, дальнейшее продвижение ваххабитов в земли Омана остановил. С этими деньгами и другой военной добычей Мутлак прибыл в Неджд. Но эмир Са’уд остался крайне недовольным тем, что действия ваххабитов в Омане Мутлак свернул, и назначил на его место генерала Аздака. Повелел кампанию возобновить. Однако по дороге в Эль-Бурайми, в одной из стычек с бедуинами, Аздак погиб, и руководить операциями ваххабитов в Омане эмир вновь поставил генерала Мутлака.

В ноябре 1813 г. он со своим войском вторгся в Эль-Захиру. Оттуда проследовал в Эль-Шаркийю, где столкнулся с крупным племенным ополчением оманцев. В завязавшейся схватке был убит, выстрелом в голову из мушкета. Ваххабиты рассеялись, и отошли в Эль-Бурайми. Согласно традиции, оружие Мутлака и его плащ-накидку доставили в Маскат и предъявили братьям-правителям в качестве вещественного доказательства гибели человека, причинившего оманцам множесто горестей и бед. Место Мутлака занял Ибн Мазруа. По прибытии в Эль-Бурайми он организовал набег на Бахлу[284].

В начале 1814 г. в Мокке (Мохе), возвращаясь из паломничества, умер ‘Аззан ибн Кайс; и Сухар после его смерти перешел под управление сеййида Са’ида. Через три месяца в Эль-Дир’иййе скончался от лихорадки эмир Са’уд. Следствием этих смертей стало дальнейшее усиление позиций сеййида Са’ида внутри страны и ослабление внимания к Оману со стороны ваххабитов.

Зато активизировались племена кавасим, заметно попритихшие после карательной экспедиции англичан, предпринятой против них в ноябре 1809 года. К этому времени они восстановили свой флот, пополнили его экипажами и вновь подняли голову.

Сеййид Са’ид предпринял новую попытку восстановить права шейха Султана ибн Сакра в Ра’с-эль-Хайме, но из-за вялых действий его союзников реализовать свои намерения не смог. Вместе с тем, помог шейху Султану обрести позиции в Шардже, что в нескольких милях от Ра’с-эль-Хаймы. И прежде чем покинуть Пиратский берег, заключил мир с проживавшими там племенами из конфедерации племен ал-кавасим.

В августе 1814 г. пираты Ра’с-эль-Хаймы совершили налеты на несколько индийских судов под английским флагом у побережья Катиавара (полуостров на Западном побережье Индии). Английский резидент в Персидском заливе, г-н Брюс, обратился за разъяснениями к Хассану ибн Рахме, наместнику ваххабитов в Ра’с-эль-Хайме. Никакого ответа от него не получил, а с самим посланцем, отправленным им в Ра’с-эль-Хайму, вообще обошлись, мягко говоря, невежественно и грубо.

Последовала серия новых пиратских нападений, в том числе и у побережья Индии, где корсары Ра’с-эль-Хаймы захватили и увели к себе в гавань шесть индийских судов.

В 1815 г. они обратили свое внимание на морские торговые коммуникации, связывавшие Индию и побережье Дофара с бассейном Красного моря. Нанесли ощутимый урон торговле Индии с Мохой. В ходе одного из морских набегов захватили четыре крупнотоннажных судна из Сурата с грузом, стоимостью в 12 лаков рупий (120 000 рупий).

Вскоре после этого, у побережья Карйата, атаковали маскатский фрегат «Кэролайн» c 40 орудиями на борту, и чуть было не завладели им. Судну, на котором находился сеййид Са’ид, получивший во время стычки тяжелое ранение, едва удалось уйти от их преследования.

Затем последовали налеты корсаров Ра’с-эль-Хаймы на английский крейсер «Аврора» и на два американских торговых судна («Persia», «Cintra»).

К 1816 г. свой флот, сожженный ранее англичанами, племена кавасим практически полностью восстановили. В нем насчитывалось 60 крупнотоннажных и 40 малотоннажных судов, рассредоточенных – в целях обеспечения их безопасности – между Ра’с-эль-Хаймой, Шарджой и Хор Факканом.

Масштабы пиратских действий в отношении торговых судов и их удар по коммерческим интересам Омана были настолько ощутимы, что в 1816 г. сейиид Са’ид предпринял третью экспедицию против Ра’с-эль-Хаймы. Блокировал ее с моря, держал в осаде около 4 месяцев, но взять так и не смог.

Вслед за этим, в сентябре 1816 г., к Ра’с-эль-Хайме подошла эскадра из Бомбея. Англичане потребовали, чтобы шейх Хассан возместил убытки, понесенные торговцами Индии вследствие захвата и грабежа суратских судов в Аденском заливе. Сделать это шейх отказался. Более того, заявил, что, согласно учению ваххабитов, принятому племенами кавасим, они вправе нападать на суда неверных, в том числе на индусов-немусульман и британцев. C учетом же того, что англичане, судя по всему, собрались защищать индусов, то арабам Ра’с-эль-Хаймы вообще не остается никакого другого выбора, как только грабить и британцев.

После смерти эмира Са’уда (правил 1803–1814) управлять уделом ваххабитов стал его сын ‘Абд Аллах. Потери, понесенные ваххабитами от египтян, вынудили их сосредоточить все свое внимание на Неджде. Желая не потерять в Омане то, что у них уже там имелось, эмир ‘Абд Аллах, отправил в Маскат своего нового представителя. Инструктировал его вести себя с братьями-соправителями обходительно, и заключить с ними договор о мире. Но вот по вопросу о восстановлении полномочий шейха Султана ибн Сакра в Ра’с-эль-Хайме стороны договориться так и не смогли, и между ними вновь воспылала вражда.

Вследствие беспорядков в Нахле, обострилась обстановка и в самом Омане. Породил недовольство и волнения мятеж, учиненный Химйаром ибн Сулайманом Аль Йа’риби в союзе с шейхом Мухаммадом ибн Насиром ал-Джабри. Как только переговоры братьев-соправителей с представителем эмира ваххабитов в Маскате зашли в тупик, они захватили форт в Нахле и призвали племена, обитавшие в той округе, к неповиновению Маскату.

Сеййид Са’ид попытался, было, обуздать мятежников. Сошелся с ними на поле боя, но потерпел поражение. Затем, используя весь имевшийся в его распоряжении потенциал, финансовый и межплеменной, все же переманил шейха Химйара на свою сторону, а потом и убил его.

В июне 1816 г. сеййид Са’ид предпринял новый поход на Бахрейн. В качестве предлога для начала военной кампании указал на нарушение семейством Аль Халифа договора о дружбе, заключенного с Оманом взамен обязательства об уплате Маскату ежегодной дани. До 1813 г. дань эту семейство Аль Халифа выплачивало безоговорочно, в срок и сполна. Но как только узрело, что позиции Омана в Персидском заливе в результате усиления турок в Аравии пошатнулись, тут же аннулировало все взятые на себя обязательства, и вступило в диалог с англичанами (1814), достаточно громко уже заявившими о себе и в Южной Аравии, и в бассейне Персидского залива.

Попытка Омана «образумить бахрейнского данника» успехом не увенчалась. Род Аль Халифа подготовился к схватке основательно – собрал и поставил под ружье 7 000 бойцов. Оманцы угодили в засаду и ушли, как говорится, не солоно хлебавши.

События развивались так. Утвердившись во мнении, что «наказать Бахрейн» надлежит непременно, сеййид Са’ид предложил персам предпринять совместный с ним поход. Затянувшееся молчание их воспринял, как нежелание шаха вмешиваться в дела Омана с Бахрейном, и решил действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Однако успех ему не сопутствовал. Бахрейнцам стали известны сроки начала готовившейся экспедиции, что и предрешило печальный исход затеянной им кампании. Высадившись на побережье, войско сеййида Са’ида попало в западню. Оказалась зажатой в гавани, как в клещах, и морская эскадра оманцев. Сам он спасся чудом. Просочился под покровом ночи с гвардейцами-телохранителями к месту стоянки судов и, прорвавшись на своем быстром и маневренном галиоте сквозь цепь сторожевых кораблей неприятеля, едва-едва смог уйти от погони. Оманцы понесли тяжелые потери. Во время этой кампании погиб сеййид Хамид, младший брат сеййида Са’ида.

В кампании сеййида Са’ида против Бахрейна в 1816 г. принимал участие Рахма ибн Джабир, легендарный корсар Персидского залива. Известно, что родился он в Кувейте, около 1760 г., а умер в Катаре, в 1826 г. Принадлежал к клану ал-Джалахима, одному из участников тройственного семейно-родового союза, стоявшего у основания Кувейта. В 1766 г. клан этот покинул Эль-Кут (Кувейт) и перебрался в Зубару, что на территории нынешнего Катара. Начинал Рахма как торговец лошадьми. Когда занялся пиратством, то под его началом было 2 000 флибустьеров. За непослушание, в том числе за несанкционированное ваххабитами участие Рахмы в оманском походе на Бахрейн, эмир ваххабитов, под защитой которого Рахма состоял, отношения с ним разорвал и форт его в Даммаме разрушил. Рахма с его пиратами и их 500 семьями бежал в Бу-шир. Сеййид Са’ид предлагал ему стать его подданным и поселиться на побережье Эль-Батины, но Рахма отказался.

Возвратившись в Маскат посрамленным, потеряв в бесславной кампании брата, сеййид Са’ид горел желанием отомстить арабам Бахрейна, чего бы это ему не стоило.

Род Аль Халифа, обеспокоенный новыми военными приготовлениями Маската и возможностью выступления на его стороне персов, пришел к мнению, что дешевле будет откупиться. В соответствии с решением, принятым на встрече шейхов племен и крупных родоплеменных кланов, предложил Маскату заключить договор о мире – на условиях уплаты, как и прежде, ежегодной дани. Ответа из Маската не последовало, что указывало на то, что, рано или поздно, но военную кампанию Маскат против Бахрейна предпримет.

В течение 1817–1818 гг. сеййид Са’ид занимался урегулированием внутренних межплеменных разногласий и борьбой с племенами ал-кавасим, вновь забравшими в свои руки Хор Факкан. Пираты кавасим, флот которых насчитывал в то время, помимо множества маневренных парусников самбук, 64 океанских военных корабля доу, вооруженных длинноствольными пушками, и примерно 7000 матросов, активно действовал и в прибрежных водах Южной Аравии, и у побережья Индии.

Успешные действия египтян против ваххабитов в Верхней Аравии заставили эмира ваххабитов отозвать из Барки и Эль-Бурайми расквартированные там гарнизоны. В апреле 1818 г. Ибрагим-паша, сын Мухаммада ‘Али, паши Египта, осадил Эль-Дир’иййю, столицу ваххабитов, а в сентябре захватил ее и разрушил.

Племена ал-кавасим лишились главного их союзника. Англичане, внимательно отслеживавшие положение дел в уделах арабов на Арвийском побережье, сочли время подходящим, чтобы покончить с пиратами Ра’с-эль-Хаймы, раз и навсегда. В рамках подготовки к карательной операции посланец английских колониальных владений в Индии, капитан Садлер, побывал в Маскате и в ставке Ибрагима ‘Али – для обсуждения вопроса о скоординированных действиях против пиратов кавасим.

7 мая 1819 г. он на фрегате «Тетис» («Thetis») посетил Маскат. В ходе состоявшейся с ним встречи и беседы сеййид Са’ид выразил готовность к совместным с англичанами действиям. Обещал им всестороннюю помощь. Но вот от какого бы то ни было сотрудничества с турками, которых ненавидел так же, как и ваххабитов, отказался.

После Маската капитан Садлер отправился в Эль-Катиф. Пересек Неджд и в сентябре 1819 г. повстречался с Ибрагимом-пашой, стоявшим лагерем у Медины. Переговоры закончились ничем. Задучу, поставленную перед ними султаном Османской империи египтяне выполнили – Мекку и Медину от ваххабитов освободили, гнездо их в Эль-Дир’иййе порушили, и от участия в совмесных с англичанами действиях против племен кавасим отказались.

Экспедицией против кавасим, выступившей из Бомбея в ноябре 1819 г., руководил сэр Уильям Грант Кейр. В состав его эскадры входили флагманский корабль «Ливерпуль» с 50 орудиями на борту под командованием капитана Лоча, один фрегат, 6 крейсеров и несколько транспортных судов с 1600 военнослужащими-англичанами и 1400 солдатами-сипаями. Воссоединение английской эскадры с оманским флотом произошло в Маскате, откуда они и предприняли совместный поход на Ра’с-эль-Хайму. В экспедиции участвовало около 4000 оманцев. После бомбардировки и высадки десанта горд они захватили (9 декабря 1819 г.), фортификационные сооружения разрушили. В руки к ним перешло около 80 судов, но часть их успела все же уйти и укрыться в близлежащих гаванях. Стойкость и мужество, проявленные защитниками Ра’с-эль-Хаймы, признали даже англичане. Достаточно сказать, что никто из арабов в плен не сдался. Жители, оставшиеся в живых, покинули разрушенный город и укрылись в соседних землях. Предстать перед противником, побежденным и униженным, не захотел никто.

Вслед за Ра’с-эль-Хаймой пали Умм-эль-Кайвайн, ‘Аджман, Шарджа, Дубай и Абу-Даби. Англичане тщательно исследовали всю прибрежную полосу в шейхствах Аш-Шамал. Ни один сколько-нибудь значимый населенный пункт не остался нетронутым. Уничтожив флот Рас-эль-Хаймы и других шейхств на побережье Аш-Шамал, Англия силой, буквально под жерлами орудий, навязала им кабальные двусторонние договоры и соглашения.

8 января 1820 г. правителей повержанных арабских уделов в землях Аш-Шамал доставили на флагманский корабль сэра Уильяма Кейра, стоявший на рейде в бухте спаленной им дотла Ра’с-эль-Хаймы. Там они и подписали с англичанами коллективный документ – Генеральный договор о мире. Днями раньше с каждым из них был заключен отдельный договор – о «капитуляции и сдаче всего, что составляло их силу», то есть фортов, пушек и уцелевших судов. Генеральный договор о мире знаменовал собой установление господства Британской империи над землями Аш-Шамал, то есть над важной в судоходно-портовом отношении прибрежной полосой Океанской Аравии.

В соответствии с этим договором англичане впоследствии сами себя наделили полномочиями третейских судей в урегулировании межплеменных споров и междоусобиц среди «усмиренных арабов» Аравии. Закрепили за собой исключительное право по контролю за судоходством и морской торговлей в зоне Персидского залива. Даже переименовали территорию Аш-Шамал. Так появился Договорный Оман.

Генеральным договором о мире от 1820 г. Англия силой лишила все уделы арабов в землях Аш-Шамал их национальных флагов. Отныне всем «усмиренным арабам» надлежало иметь знамя единого образца – «белый, пронизанный красным», с надписями или без надписей на нем, по их усмотрению. Такой флаг англичане называли стягом-символом мира. Он, по их выражению, отличал в море суда прибрежных арабов, находившихся в договорных с англичанами отношениях о мире, от других, не состоявших с ними в таких отношениях арабов Аравийского побережья зоны Персидского залива[285].

В марте 1820 г. английская эскадра возвратилась в Бомбей. Но вот британский военный контингент оставался в Ра’с-эль-Хайме и наблюдал за исполнением арабами заключенных ими соглашений до июля месяца.

1 ноября 1820 г. англичане предприняли поход против племен бану хасан и бану ‘али, проживавших у Джа’алана. Еще в 1811 г. племена эти обратились в ваххабизм, и к договору от 1820 г. не присоединились. Экспедицию возглавил капитан Томсон. Участвовал в ней и сеййид Са’ид с отрядом, численностью в 1000 человек. Будучи блокированными с моря и отрезанными с суши, племена бану хасан и бану ‘али изъявили готовность заключить с англичанами договор о мире. Но вот разоружиться и сдать британцам оружие, на чем те настаивли, категорически не соглашались. Завязалась ожесточенная схватка (9 ноября 1820 г.). Британцы потерпели поражение. Потеряли убитыми 6 офицеров и 270 солдат. Арабы захватили все артиллерийские орудия англичан. Те из них, кто выжил, ушли в Маскат (17 ноября).

Получил ранение в руку в той схватке и сеййид Са’ид, пытаясь вынести с поля боя подстрелянного английского артиллериста. В знак признательности за ту помощь, что он оказал британцам в ходе этой кампании английские колониальные власти в Индии наградили его почетным оружием (мечом). Меч этот от имени генерал-губернатора Бомбея ему вручил, в начале 1821 г., прибывший в Маскат специальный представитель, г-н Джукс.

Дабы восстановить свой престиж среди арабов Прибрежной Аравии, пошатнувшийся вследствие поражения, понесенного в схватке с племенем бану ‘али, англичане организовали против него еще одну экспедицию, в январе 1821 года. Боевую эскадру, вышедшую из Бомбея, возглавил генерал Л. Смит. На сей раз англичанам сопутствовал успех. Племя бану ‘али они, по их выражению, усмирили. Фортификационные сооружения захватили и разрушили (2 марта). Потери племени бану ‘али и его союзников убитыми и ранеными составили 500 человек. Англичан в этом походе сопровождал только сеййид Са’ид. Воины-маскатцы участия в данной кампании не принимали. В плен к англичанам попали вожди племени бану ‘али – шейх Мухаммад ибн ‘Али и его брат Кадима ибн ‘Али (умер от полученных ран по пути в Маскат), а также 80 их соплеменников. Те из них, кого заточили в тюрьмы Маската, поумерали. Те же, кого отправили на поселение в Индию, включая шейха Мухаммада ибн ‘Али, проживали в Бомбее. Со временем их освободили, и они возвратились в Джа’алан.

В Маскате во время отсутствия сеййида Са’ида скончался его старший брат Салим (февраль 1821 г.). И править страной продолжил сеййид Са’ид, единолично.

Где-то во второй половине 1820 г. совет директоров Английской Ост-Индской компании принял решение отправить к побережью Южной Аравии специальную экспедицию с заданием составить карту Персидского залива, а также всех гаваней и бухт на побережьях полуострова Мусандам и Договорного Омана. В походе принимали участия суда «Дискавери» и «Психея» во главе с капитанами Морганом и Гайем соответственно. Именно тогда англичанам удалось обнаружить тайную пиратскую бухту Хор-эль-Шим, которую они переименовали в бухту Элфинстоун (назвали так в честь тогдашнего губернатора Бомбея г-на Монстюарта Элфинстоуна).

По состоянию здоровья капитан Морган вскоре после этого похода уволился со службы. Руководить экспедицией продолжил капитан Гай. Его, в свою очередь, сменил капитан Брукс, который и закончил исследование побережий.

Слегка нарушая хронологию повествования, скажем, что в 1828–1829 гг. два английских судна, «Дискавери» («Открытие») и «Инспектор» («Наблюдатель»), занимались исследованием Оманского побережья от полуострова Мусандам до Маската. Впоследствии судно «Дискавери» сменило судно «Benares» во главе с капитаном С. Хэйнсом, который обследовал побережье Южной Аравии от Маската до Адена[286].

В 1822 г. капитан Ф. Морсби, прибывший в Маскат на судне «Menai», заключил с сеййидом Са’идом соглашение о запрете на работорговлю. Потери одного только Маската от приостановки торговли рабами оценивались тогда примерно в 5–6 тысяч фунтов стерлингов в год.

В 1821–1823 гг. сеййид Са’ид занимался вопросами консолидации власти. Разобравшись со всеми острыми внутренними проблемами, отправился в паломничество (март 1824 г.). Управлять текущими делами на время отсутствия в стране назначил своего племянника, Мухаммада ибн Салима. Отбыл из Маската на судне «Ливерпуль», оснащенном 74 орудиями.

Принимали сеййида Са’ида в Хиджазе пышно. Мухаммад ‘Али, паша Египта, даже отправил для организации торжеств по случаю прибытия правителя Омана одного из своих доверенных офицеров. Турецкий губернатор Джидды лично встречал сеййида Са’ида в порту. По пути в Мекку и Медину его сопровождал эскорт кавалеристов. Где бы сеййид Са’ид не останавливался на отдых, всюду он раздавал населению богатые подарки. И народная молва о «подвигах щедрости» властелина Омана докатывалась до следующего пункта его остановки задолго до того, как он там оказывался. Несмотря на то, что сеййид Са’ид был ибадитом, иначе говоря, – сектантом, шариф Мекки проявил к нему максимум внимания и оказал ему наивысшие почести. Прощаясь, поднес подарки, и от себя лично, и от паши Египта, Мухаммада ‘Али. По возвращении в Маскат, горожане устроили ему радушный прием. Празднества продолжались несколько дней.

В июне 1826 г. сеййид Са’ид организовал морскую блокаду Бендер-Бушира. По просьбе английского резидента от нападения на город воздержался. Губернатор Бушира, шейх ‘Абд ал-Рассул, на месте отсутствовал. Но когда он возвращался к месту службы из командировки, оманцы судно его перехватили. Плененного шейха доставили в Маскат, и удерживали там до следующего года. Отпустили только после того, как он заплатил выкуп, в размере 80 000 луидоров Марии Терезии, и согласился выдать сеййиду Са’иду персидскую принцессу, внучку правителя Персии Фетха Али-шаха, сестру Резы Кола Мирзы, обещанную ему в жены. Дело в том, что губернатор Бендер-Бушира, сам желая взять ее в жены, насильно удерживал принцессу в Бушире, чем и вызвал гнев сеййида Са’ида.

В ноябре 1826 г. сеййид Са’ид, не добившись от губернатора Басры выплаты задолженности по финансовой субсидии, установленной для Маската султаном Османской империи, отправил в поход на Басру оманский флот. Отряд турецких кораблей, стоявший там на рейде, оманцы взяли в клещи, а город блокировали. Так продолжалось до тех пор, пока паша Багдада и мутасаллим Басры не погасили задолженность турок перед Маскатом в размере 104 000 луидоров Марии Терезии.

В 1827 г. сеййид Са’ид стал активно готовиться к новой кампании против Бахрейна. Дабы сбить семейство Аль Халифа с толку и неожиданно обрушиться на Бахрейн, решительно опровергал все слухи о замысленном им набеге на Бахрейн. Говорил, что собирается, дескать, отправить экспедицию к побережью Восточной Африки. Но в ноябре 1828 г. его флот появился у берегов Бахрейна. Правили там в то время шейхи ‘Абд Аллах ибн Ахмад Аль Халифа (1769–1843) и Халифе ибн Сальман, сын шейха Сальмана ибн Ахмада, скончавшегося в 1825 г.

Новую попытку Маската овладеть Бахрейном островетянам удалось отбить. Набег на Бахрейн обернулся для сеййида Са’ида очередным поражением и большими потерями. Сам он во время схватки получил ранение, и бесславно возвратился в Маскат. После этого клан Аль Халифа попытался, было, убедить британцев выступить гарантами мира межда Бахрейном и Оманом. Однако те заявили, что готовы взять на себя лишь роль посредника в деле достижения мира, не более того. Выступив таковым, добились того, что в декабре 1829 г. мир Оман и Бахрейн все же заключили[287].

В том же 1829 г., после убийства шейха Мухаммада ибн Акила, правившего Дофаром с 1804 г., сеййид Са’ид предпринял поход в Дофар. Цель его состояла в том, чтобы поставить Дофар под контроль Маската. Пробыв в Дофаре несколько месяцев и утвердившись там, сеййид Са’ид во главе оманского флота с 1 200 воинами отправился в поездку по доминионам Омана в Восточной Африке (15 декабря 1829 г.). Управлять делами в Маскате оставил Мухаммада ибн Салима.

Прежде всего захотел «остепенить Момбасу», вознамерившуюся «освободиться от Маската». Хроники Омана сообщают, что первую военно-морскую экспедицию против мятежной Момбасы сеййид Са’ид предпринял еще в 1822 году. Успеха она и не возымела, но вот деятельность клана ал-Мазруи, управлявшего Момбасой со времен изгнания оттуда португальцев, то есть с 1689 г., его усилия по отпаданию от Омана и созданию независимого удела активизировала. Действуя в данном направлении, клан этот попытался, было, встать под протекторат Британской империи. Обратился с такой просьбой к английским колониальным властям в Индии, но получил отказ.

В феврале 1824 г. в Момбасу пришел английский фрегат «Левен» («Leven»), и глава клана, ничтоже сумняшеся, высказал аналогичную просьбу капитану этого судна, Уильяму Оуэну, и тот договор с ним о протекторате подписал (8 февраля 1824 г.). Надо сказать, что британское правительство договор этот официально аннулировало (25.07.1826). Вместе с тем, настроенность клана ал-Мазруи на «отпадание от Омана» после этого проявилась еще рельефнее. Спустя какое-то время глава клана, Насир ибн ‘Абд Аллах, открыто отказался признать суверенитет Омана и объявил о независимости Момбасы.

Во время последней экспедиции сеййид Са’ид предпринял несколько атак на Момбасу, но все они закончились неудачей, и сеййид Са’ид проследовал на Занзибар[288].

В разгар всех этих событий произошли волнения в Омане. Бунтовщики захватил форт в Эль-Сувайке, и стали совершать набеги на земли в Эль-Батине. К мятежу присоединился и Хамид, младший брат сеййида Са’ида. Он занял Сухар, Эль-Хубару и Шинас, и стал готовиться к броску на Маскат.

Обо всем происшедшем Мухаммад ибн Салим сразу же информировал сеййида Са’ида, направив к нему посланца с письмом. С учетом масштабов мятежа и лиц в него вовлеченных рекомендовал сеййиду Са’иду прервать поход и возвратиться в Маскат. Параллельно с этим обратился за помощью к англичанам в Бомбее. Британцы отреагировали незамедлительно. И послали ему на подмогу два крейсера. Приготовил несколько судов для отправки в Маскат и английский политический резидент в Бушире, капитан Хэннел. Дабы избежать конфронтации с Англией, он в обращении к сеййиду Хамиду убеждал его не покушаться на Маскат.

Возвратившись в Маскат (май 1830 г.), сеййид Са’ид заявил, что Мухаммад ибн Салим мог бы справиться с мятежом и сам, не отвлекая его от дел в Восточной Африке. Выступив в поход против сеййида Хамида, вернуть Сухар и Эль-Хубару, однако, не смог. И довольствовался только отбранием у него Шинаса. В сентябре 1831 г. сеййид Са’ид еще раз попытался захватить Сухар, но и эта попытка окончилась неудачей. Потерпев поражение в схватке за Сухар с сеййидом Хамидом и потеряв до 500 человек убитыми, он операцию против Сухара свернул. Утрата Сухара негативно сказалась и на имидже сеййида Са’ида, и на поступлениях в казну Маската.

В 1831 г. сеййид Са’ид отправился с новой экспедицией в Восточную Африку. Управлять Маскатом оставил сеййида Мухаммада ибн Салима. В помощь ему назначил своего старшего сына и губернатора Барки Са’уда ибн ‘Али. Отряд, собранный им для похода, состоял из флагманского судна «Ливерпуль», 4 военных кораблей и 6 океанских бугал, с 1400 воинами на борту. Цель экспедиции – взятие Момбасы. Прибыв на место и проведя три дня в переговорах, но не добившись никаких результатов, он Момбасу бомбардировал, тамошний форт захватил и поставил Момбасу на колени.

В договоре, подписанном им с губернатором Момбасы, говорилось, что тот, как и все члены его семейства до него, призная, что Момбаса – это доминион Омана, продолжит исполнять полномочия губернатора. Отмечалось, что проживать губернатор (Салим ибн Ахмад) будет в форте, с расквартированным в нем военным гарнизоном оманцев, и что доходы от таможенных сборов будут делиться между Маскатом и Момбасой пополам. Перед тем как покинуть Момбасу сеййид Са’ид поправил разрушенный форт и разместил в нем оманский гарнизон, численностью в 350 человек, оманцев и наемников-белуджей.

«Усмирив Момбасу», проследовал на Занзибар. Находясь там, принял решение разместить на Занзибаре свою резиденцию и сделать Занзибар второй столицей. Построил там трехэтажный дворец (принимал в нем жителей Занзибара и других доминионов Омана в Восточной Африке по пятницам и понедельникам). Заложил еще один, Бейт-эль-Ра’с, на мысе, глубого вдающимся в океан, но до окончания его строительства не дожил. Завез на остров культуру гвоздичного дерева (пряность) и насадил гвоздичные плантации.

Прошло какое-то время и сеййид Са’ид вынужден был покинуть Занзибар и отправиться в Оман. Причиной тому – острые разногласия, что возникли в отношениях Мухаммада ибн Салима, которого он оставил присматривать за Оманом, с Са’удом ибн ‘Али, губернатором Барки. В сложившейся ситуации проявили свои амбиции, взявшись за оружие, и Хамуд ибн ‘Аззан, губернатор Сухара, и Хи-лал ибн Мухаммад, губернатор Эль-Сувайка, и шейх Султан ибн Сакр, вождь племен кавасим. Последний из них занял Хор Факкан и Диббу, а двое первых стали обдумывать набег на Рустак. Разгорелся новый мятеж. Возникла угроза захвата мятежниками Маската.

Имея в виду не допустить отстранения сеййида Са’ида от власти и сохранить его правление в Омане, английский политический резидент в Бушире срочно отправил в Маскат отряд британских сторожевых кораблей, находившихся на дежурстве в Персидском заливе, а также своего посланца с письмами к бунтовщикам. Жестко предупредил инсургентов, что в случае продолжения мятежа в отношении них будут предприняты карательные меры силами всего английского флота, базирующегося в Бомбее.

Сеййид Са’ид возвратился в Оман 10 сентября 1832 года. Разобравшись с внутренними делами, решил выступить в поход на Ра’с-эль-Хайму и вернуть захваченные у него Хор Факкан и Диббу. Стал готовить экспедицию. Обратился за помощью к англичанам. Те посоветовали ему пореже покидать Оман и внимательно наблюдать за своими доминионами в Аравии.

Непросто складывлись и отношения с ваххабитами. Оказать им сопротвление сеййид Са’ид был не в силах, и потому платил ваххабитам дань. Сначала эмиру Турки, а когда его не стало (1831), то эмиру Файсалу ибн Турки – в размере 5000 луидоров Марии Терезии в год .

Стремление ваххабитских эмиров подчинить себе Маскат, подпавший уже под протекторат Англии, отмечал в одном из своих донесений, посвященных истории Неджда, известный дипломат-востоковед Российской империи А. Адамов, «привели ваххабитов к столкновению с Великобританией, которая зорко охраняла целостность владений Маската от всяких поползновений ваххабитов». Но, как бы там ни было, Маскат, дабы обезопасить себя от ваххабитов с севера, «принужден был все же выплачивать дань» их эмирам[289].

Когда сеййид Са’ид, прибыв с Занзибара, находился в Маскате, туда пришел американский военный шлюп «Peacock» с мистером Эдмундом Робертсом, полномочным представителем президента США, для заключения договора о дружбе и торговле с Оманом. Стороны подписали его в сентябре 1833 г., и он стал образцом для заключения аналогичных договоров с Францией и Англией.

Во время встречи и беседы с г-ном Робертсом сеййид Са’ид заявил, что взамен предоставления военной помощи, необходимой для осуществления его планов, он готов разрешить американцам строительство факторий с фортами в его африканских доминионах, притом там, где они захотят, будь-то на Занзибаре, или на побережье Восточной Африки.

Как только об этом стало известно в Бомбее, то на Занзибар срочно отбыл фрегат под командованием капитана Харта. Цель его миссии состояла в том, чтобы детально ознакомиться с положением дел на острове и сделать все возможное для того, чтобы воспрепятствовать укреплению позиций американцев в африканских доминионах Омана. Прибыв на Занзибар (1834), капитан смог не только не допустить реализации предложения, сделанного сеййи-дом Са’идом американцам, но и побудить его к обсуждению данного предложения с англичанами.

Следует упомянуть и о том, что когда в августе 1832 г. сеййид Са’ид вынужден был оставить Занзибар и возвратиться в Маскат, клан ал-Мазруи вновь забрал власть в Момбасе в свои руки. Узнав об этом, сеййид Са’ид повелел вали (губернатору) Пембы, Насиру ибн Султану ал-Мискири, зрейшему недругу семейства ал-Мазруи, проследовать в Момбасу, отстранить от дел Салима ал-Мазруи и взять управление Момбасой в свои руки.

Прибыв в Момбасу, Насир вручил соответствующее письменное распоряжение сеййида Са’ида и самому Салиму ал-Мазруи, и коменданту тамошнего гарнизона. Если комендант повеление владыки Омана сразу же исполнил, то Салим ал-Мазруи выполнять его отказался. Более того, заявил, что в течение 24 часов Насир должен покинуть Момбасу. Тогда Насир укрылся в форте, где располагался гарнизон, и начал обстреливать город, что побудило население Момбасы выступить на стороне Салима. Форт окружили и полностью отрезали от внешнего мира. Поставки продовольствия и боеприпасов прекратились. Осада длилсь семь мясяцев. Гарнизон, доведенный до изнеможения, сдался. Коменданту и солдатам дозволили покинуть Момбасу, а вот Насира заковали в цепи и бросили в темницу форта.

Сеййид Са’ид попытался, было помочь, Насиру. Отправил ему на помощь отряд во главе с Хамидом ибн Ахмадом, на судне «Шах Аллум», но подмога прибыла поздно.

До ноября 1833 г., то есть до заключения мира с ваххабитами (переговоры по этому вопросу сеййид Са’ид вел с генералом Са’идом ибн Мутлаком), заниматься Момбасой он не мог. Но как только урегулировал все свои дела с ваххабитами, сразу же отправился в Момбасу. Управлять делами в Маскате назначил своего третьего сына Сувайни. Отряд, с которым он проследовал в Момбасу, состоял из его флагманского судна «Ливерпуль» с 74 орудиями на борту, двух корветов и нескольких океанских парусников бугал с 1400 солдатами на борту.

Накануне прибытия сеййида Са’ида в Момбасу Салим ал-Мазруи распорядился своего недруга Насира, заточенного в темнице, задушить, и готовиться к обороне. Попытка сеййида Са’ида взять Момбасу с ходу не удалась, и он приказал бомбордировать город. После чего высадил десант и атаковал Момбасу, но и она закончилась ничем. Момбасу не только отбили, но во время стычки захватили у сеййида Са’ида два судна. Cтолкновения продолжались в течение восьми дней. Совладать с Момбасой сеййид Са’ид оказался не в силах, и вступил в переговоры с Салимом ал-Мазруи. Предложил ему заключить мир на прежних услових. Салим предложение принял. Признал подчиненность Момбасы и семейства ал-Мазруи Маскату. Обязался, более того, – поклялся на Коране, никаких беспорядков и мятежей впредь не чинить. Взамен потребовал передачи в его руки форта и вывода из него расквартированного там оманского гарнизона. На том и порешили. Сеййид Са’ид взял с собой в заложники, согласно бытовавшей тогда традиции, двух родственников Салима и проследовал на Занзибар[290].

В увлекательном сочинении «Страны и племена Персидского залива» полковник С. Майлс рассказывает, что еще со времени своего первого посещения Занзибара сеййид Са’ид состоял в переписке с Радамой I, королем Мадагаскара. И в 1834 г., спустя шесть лет после его смерти (1828), будучи на Занзибаре, отправил на Мадагаскар, к вдове Радамы I и его преемнице, королеве Ранавалуне I (правила 1828–1861), посланца с предложением стать его женой. Хотя предложение о супружестве королева и отклонила, но обещала отдать ему в жены, вместо себя, молодую принцессу. Из сказанного следует, что таким путем сеййид Са’ид намеревался укрепить позиции Маската на Мадагаскаре.

Историки Омана сообщают, что во время этого пребывания сеййида Са’ида на Занзибаре имели место беспорядки в африканских доминионах Омана, в том числе на острове Пате (архипелаг Ламу, Кения).

Однако сеййид Са’ид вновь вынужден был прервать свое пребывание на Занзибаре и срочно возвратиться в Маскат. Причиной тому – мятеж, учиненный Хамудом ибн ‘Аззаном, управлявшим тогда Баркой. Воспользовавшись неразберихой, возникшей в Рустаке вследствие убийства Са’уда ибн ‘Али его кузеном, Султаном ибн Ахмадом, ‘Аззан, полагая, что Рустак – это его наследственный удел, проследовал туда со своими сторонниками, захватил город и восстановил в Рустаке полномочия кайситов. После чего решил идти на Сумаил, где после смерти шейха Мухаммада ибн Насира ал-Джабри, губернатора Сумаила, сложилась ситуация, аналочичная той, что наблюдалась в Рустаке. Появились опасения, что, поставив под свое управление, помимо Барки, еще и Рустак, и Сумаил с их фортами, он окажется в состояниии захватить и Маскат.

С учетом всего происшедшего и имея в виду поддержать Сувайни, сына сеййида Са’ида, управлявшего в отсутствие отца Маскатом, британский резидент в Персидском заливе повстречался с Хамудом. Во время состоявшейся беседы прямо заявил, что если Хамуд не успокоится, то британское правительство будет считать его своим врагом со всеми вытекающиими из этого негативными последствиями и для него самого, и для его семейства.

Предупреждение, сделанное англичанами, на какое-то время приструнило Хамуда. Но потом амбиции взяли верх над разумом, и он захватил Эль-Сувейк. И хотя Хамуда оттуда вскоре и потеснили, авторитет и престиж его в племенах Омана заметно усилились. Сеййид Сувайни обращался за помощью к шейхам племен ал-кавасим и бану йас, но осилить Хамуда так и не смог.

В апреле 1835 г. сеййид Са’ид вернулся в Маскат. Сразу же отправился в поход на Сухар, но потеснить оттуда Хамуда ему не удалось. Тогда он встал лагерем у Эль-Масна’а и пригласил к себе на встречу шейхов племен. Явилось к нему не менее 80 племенных вождей. Увидев, что многие из них, хотя и встали под его знамя, но никакого желания вступать во вражду с Хамудом не высказывают, предпринял дипломатический маневр – вступил с Хамудом в переговоры и примирился с ним. Порядок в стране навел и власть свою повсюду восстановил.

В 1836 г., перед тем как вернуться на Занзибар, сеййид Са’ид решил все же, на всякий случай, обезопасить себя от действий непредсказуемого и амбициозного Хамуда, и потеснить его из Сухара. Обратился за помощью к Са’иду ибн Мутлаку, ваххабитскому агенту в Омане. Тот откликнулся. Собрал отряд из союзных с ваххабитами племен, численностью в 2 000 бойцов, и вместе с сеййидом Са’идом выступил в поход на Сухар. Оманский флот блокировал Сухар с моря, а Са’ид ибн Мутлак со своим ополчением – с суши. Положение Хамуда было плачевным. Но и у сеййида Са’ида появились сомнения насчет искреннего желания ваххабитов оказать ему помощь, а не воспользоваться ситуацией в собственных интересах. И поэтому начатую им кампанию он свернул, осаду с Сухара снял, Са’ида ибн Мутлака поблагодарил и, одарив его самого и его воинов подарками, возвратился в Маскат.

Тогда-то в дело вмешались англичане, внимательно наблюдавшие за положением дел в Маскате. Сотрудничеством с сеййидом Са’идом они были довольны, и потому решили выступить посредниками в урегулировании его отношений с Хамудом ибн ‘Аззаном ибн Кайсом. Отправили в Сухар военное судно британского флота со специальным представителем на борту и с заданием примирить, во что бы то ни стало, сеййида Са’ида с Хамудом. Прибыв в Сухар, английский посланник пригласил Хамуда на свой корабль и под обязательство английского правительства насчет обеспечения его безопасности проследовал с ним в Маскат. Во время встречи и беседы с сеййидом Са’идом обязался (в письменной форме, при сохранении за ним и его потомками полномочий губернатора Сухара), никаких смут в отношении сеййида Са’ида и его потомков впредь не чинить. Клятвенно обещал также никаких враждебных действий ни против губернатора Эль-Сувайка, Хилала ибн Мухаммада, ни против губернаторов других гордов Омана не предпринимать[291].

В марте 1835 г., когда сеййид Са’ид находился уже на пути в Маскат, скончался губернатор Момбасы Салим ибн Ахмад. И в схватку за управление Момбасой вступили два его брата, Хамис и Насир. Длилась она более года, но верх в ней неожиданно для них взял Рашид, сын умершего Салима. Однако и после этого обстановка не нормализовалась. Население Момбасы, изрядно уставшее от всех этих дрязг и сопрвождавших их стычек кровавых, отправило к сеййиду Са’иду депутацию старейшин с просьбой о помощи в наведении тишины и порядка.

И сеййид Са’ид отправился в Момбасу с очередной экспедицией. Прибыл на место в ноябре 1836 года. Предложил Рашиду сдаться. Не получив ответа, высадил на северной стороне Момбасской бухты войско с пушками, и начал обстреливать город. С учетом ошибок и промахов предыдущих кампаний сразу же привлек на свою сторону – знаками внимания, дорогими подарками, деньгами и земельными наделами – многих влиятельных и именитых момбассцев, в том числе Хамиса и Насира, дядьев-соперников Рашида. И Насиру не оставалось ничего другого, как вступить в переговоры. В феврале 1837 г. стороны достигли примирения. Согласно подписанному им договору, Рашид оставался управлять Момбасой. Но резиденцию свою ему надлежало перенести из форта в город. Форт перешел под контроль коменданта, коим сеййид Са’ид назначил ‘Али ибн Мансура. Военный гарнизон, предоставленный в его распоряжение и расквартированный в форте, насчитывал 500 оманцев.

Разобравшись с делами в Момбасе, сеййид Са’ид отправился на Занзибар. Прошло какое-то время и сеййид Са’ид пригласил Рашида к себе в гости на Занзибар. Во время встречи и беседы предложил ему на выбор или пост губернатора Пембы (остров в 50 км. от Занзибара), или щедрый пенсион, если он откажется от поста губернатора Момбасы и покинет остров, вместе со своей семьей и всем их родом, раз и навсегда. Предложение, сделанное ему, Рашид отклонил, сославшись на наследованное им право управлять Момбасой, дарованное их роду еще до прихода к власти в Омане династии Аль Бу Са’ид.

Сеййид Са’ид пришел к мнению, что покончить с той постоянной головной болью, что вызывал у него правивший в Момбасе клан ал-Мазруи, можно только одним путем – физически истребив его. Дальше события развивались так. Рашида и его свиту, одаренных богатыми подарками, с почетом проводили с Занзибара. Но через два месяца после этого, Халид, второй сын сеййида Са’ида, прибыл в Момбасу. Поставил шатры у ворот форта и устроил в честь семейства ал-Мазруи дийафу (пиршество-прием) в арабском стиле. Пригласил на гуляние всех авторитетных членов этого клана. После теплых приветствий и трапезы Халид обратился к ним с просьбой оставить гостей и проследлвать в форт – для предметного и обстоятельного, как сказал, разговора по торговым делам. Никаких подозрений ни у кого из клана ал-Мазруи, а собралось их не менее 30 человек, приглашение Халида на закрытую встречу не вызвало. Но как только они вошли в форт, их тут же схватили и бросили в темницу. Поскольку лица, приглашенные на пиршество, в дома свои к рассвету не вернулись, то те несколько человек из этого клана, которые на дийафу не попали, заподозрив неладное, из Момбасы бежали. Всех остальных членов этого клана с 66 их самыми ярыми стороннтками посадили на судно и доставили на Занзибар. Оттуда сеййид Са’ид отправил их в Бендер-Аббас, подальше, как выразился, от Момбасы. Некоторых из них по пути просто выбросили за борт, и они утонули, а всех других заключили в Бендер-Аббасе в темницу, где они и скончались – кто от голода, а кто от болезней. Так династия ал-Мазруи, властвовавшая в Момбасе более века, которую силой оружия не смогли подчинить себе ни имам Ахмад ибн Са’ид, основатель династии Аль Бу Са’ид, ни его потомки, перестала существовать[292].

В 1837 г. сеййид Са’ид отправил в Англию своего посланника, ‘Али ибн Насира, с поздравлениями и ценными подарками по случаю коронации королевы Виктории. Капитан Коган, доставивший оманскую миссию обратно на Занзибар, имел полномочия от британского правительства провести с сеййидом Са’идом переговоры по вопросу о заключении договора о торговле. С миссией, возложенной на него, он справился успешно, и в мае 1839 г. такой договор был подписан.

Хронисты Маската сообщают, что в 1838 г. Оман посетил французский путешественник и ботаник Ашер Элой. Он побывал в вади Сумаил и в Джабаль Ахдар, познакомился с Маскатом (апрель), о котором оставил теплые воспоминания.

В 1840 г. в Шардже высадился капитан Хамертон, офицер Бомбейской армии, назначенный на должность политического агента в Маскате. Он имел указание проследовать из Шарджи в Эль-Бурайми и составить докладную записку о позициях ваххабитов в том крае, после чего отправиться в Маскат. Представиться там губернатору, сыну сеййда Са’ида, и выехать на Занзибар, дабы сопровождать сеййида Са’ида во время его возвращения в Маскат.

Прибыв на Занзибар (4 мая 1841 г.), Хамертон сразу же почувствовал, по его выражению, «железную хватку» американского консула Ричарда Уотерса. Появился он на Занзибаре четырьмя годами ранее Хамертона, 18 марта 1837 года. Главная задача, которую предстояло решить Уотерсу на новом месте службы, состояла в том, чтобы установить деловые отношения с Джайрамом Шивджи, управляющим местной таможни. Должность эту индус Шивджи приобрел, сроком на три года (с правом продления контракта), за 150 000 долларов США в год. Удерживал ее за собой, к слову, в течение 50 лет.

В это время сеййида Са’ида очень встревожила активная деятельность французов в водах и на побережье Восточной Африки. В письме министру иностранных дел лорду Палмерстону, отправленном с Занзибара (1840), он не скрывал своих опасений насчет агрессивных помыслов французов в отношении его владений на африканском континенте. И опасения эти, надо сказать, не были беспочвенными.

Не успокоился, как показало время, и Хамуд ибн ‘Аззан ибн Кайс, губернатор Сухара. Не расставшись с мечтой прибрать к своим рукам Маскат, а вместе с ним и власть в Омане, он замыслил очередную смуту. Но прежде чем приступить к практическим действиям, решил все же побывать в Бомбее, переговорить с английскими колониальными властями в Индии и заручиться, по крайней мере, их нейтралитетом, то есть невмешательством в спор за власть.

Несмотря на теплый прием, оказанный ему в Бомбее, тот ответ, что он получил на зондируемый им вопрос, остудил его пыл и намерение зачинать новую смуту. Вернувшись в Оман, Хамуд полностью отошел от публичной жизни, облачился в одежды священнослужителя и стал вести аскетический обрз жизни. Управлять делами в Сухаре поставил своего сына, Сайфа, а надзирать за Рустаком доверил известному мулле ал-Халили. Абсолютная погруженность Хамуда в дела веры подтолкнула ал-Халили к мысли о распространении среди племен Омана мысли насчет избрания Хамуда имамом. Однако сколько-нибудь широкого одобрения эта идея среди племен Омана не получила.

В 1843 г. затянувшаяся распря между двумя кланами в правящем семействе Аль Халифа настолько отрицательно уже отразилась на положении дел на Бахрейне, вызвала такой рост недовольства населения политикой шейха ‘Абд Аллаха, что он утратил власть и покинул Бахрейн. Руководство страной перешло в руки шейха Мухаммада ибн Халифы, его племянника.

Шейх ‘Абд Аллах, оставивший Бахрейн, обратился за помощью к персам (1843). В обмен за поддержку в «возврате власти» обещал им встать под сюзеренитет Персии. Британцы, узнав о готовившемся заговоре, предупредили персов о «жестком противодействии» любым их актам агрессии против Бахрейна, и те ретировались.

События на Бахрейне не остались незамеченными и в Маскате, и возродили надежды сеййида Са’ида на включение острова в состав своих доминионов. Он приказал Сувайни готовить оманский флот к походу на Бахрейн. Но прежде чем начать кампанию, поинтересовался все же у англичан их мнением на этот счет. Британцы посоветовали ему не создавать себе, организуя набег на Бахрейн, дополнительных трудностей и проблем с влиятельными и сильными соседями Омана, ваххабитами и персами, имеющими виды на Бахрейн. При этом отметили, что, к его его сведению, они, то есть англичане, их туда определенно не пустят. Ответ был предельно ясным, чреватым к тому же, как он понял, серьезным осложнением его отношений с англичанами, если он к их совету не прислушается. И сеййид Са’ид распорядился кампанию свернуть[293].

Тогда же, в 1843 г., власть в Неджде опять оказалась в руках эмира Файсала, который бежал из египетского плена. За время его второго правления он восстановил власть рода Аль Са’уд над всей территорией, «принадлежавшей его отцу». Спустя какое-то время, повествует об этой страничке в истории арабов Аравии известный российский востоковед-арабист Агафагел Ефимович Крымский, «даже тени египетских претензий на Неджд не осталось»[294].

Разобравшись с делами в Неджде, эмир Файсал вознамерился восстановить свои позиции в Омане. «Маскат, – сказывал он, – наш данник. Мы взяли его силой оружия». Все побережье Восточной и Юго-Восточной Аравии эмир рассматривал как свою вотчину. «Аравийская земля от Эль-Катифа через Кувейт, Ра’с-эль-Хайму, ‘Уман [Оман] и Ра’с-эль-Хадд, – говорил он в беседе с английским полковником Л. Пелли, – равно как и все, что лежит в Аравии за этими пределами – дар нам Аллаха». Отправил с экспедицией в Эль-Бурайми Са’ада ибн Мутлака с требованием получить с Омана дань, в размере 25 000 луидоров Марии Терезии. Сувайни предложил ваххабитам взять «паузу мира», пока он, не известит своего отца, находившегося в то время на Занзибаре, и не получит от него соответствующее указание. Судя по всему, такой ответ Мутлака не устроил, и он начал совершать набеги на Эль-Батину.

Английский резидент в Персидском заливе опротестовал действия ваххабитов, направив письма соответствующего содержания эмиру Файсалу и генералу Са’аду ибн Мутлаку. Столкнувшись с жесткой реакцией англичан и получив сведения о том, что оманские племена стали объединяться для того, чтобы дать отпор ваххабитам и потеснить их из Эль-Бурайми, эмир Файсал отказался от намерений идти на Маскат. И в обмен на согласие установить мир потребовал с Маската выплаты ежегодной дани, в размере 5000 луидоров Марии Терезии. Учитывая растущую силу ваххабитов и препятствия, чинимые ими оманским торговцам в землях Верхней Аравии, сеййид Са’ид условие эмира Файсала насчет выплаты дани принял.

Урегулировав вопрос с ваххабитами, сеййид Са’ид сделал очередную попытку завладеть Сиви (Siwi). Военная экспедиция, численностью в 2 000 человек, направленная им с Занзибара в марте 1844 г. под командованием Хамида ибн Ахмада ал-Самара, закончилась неудачей. Войско сеййида Са’ида понесло большие потери. После этого к мысли о захвате Сиви сеййид Са’ид больше не возвращался.

В ноябре 1844 г. Занзибар посетил французский капитан Жозеф Ромен-Дефоссес (Romain Desfosses). Прибыл на судне «Крокодил», с проектом договора о дружбе и торговле, утвержденном французским правительством (предварительно все положения этого договора сеййид Са’ид согласовал с англичанами). Подписание договора состоялось 17 ноября 1844 года. И в тот же день к своим обязанностям на Занзибаре приступил прибывший вместе с капитаном французский консул. Франция стала третьей, после США и Англии, державой, с которой Оман заключил договор о дружбе и торговле.

В следующем году Мадагаскар и воды у побережья Восточной Африки посетила французская исследовательская экспедиция во главе с капитаном Шарлем Гийеном. Обследование самого побережья экспедиция провела в 1846–1847 гг. Собрала богатый материал о Занзибаре и других доминионах Омана в Восточной Африке, равно как и о землях на побережье в Восточной Африке в целом. Главная цель экспедиции состояла в том, чтобы выбрать место для учреждения в том крае французской фактории с дозорно-сторожевым постом, которая выступала бы противовесом английскому Адену.

В 1847 г. французы попытались, было, выкупить у африканцев порты на островах архипелага Ламу, но сеййид Са’ид, владевший тогда ими, попытки эти пресек.

К тому времени у сеййида Са’ида было 12 сыновей. Старший из них, Хилал (род. 1815), высокий и красивый, в описании историков Омана, отличался, по их словам, умом и отвагой. Его уважали и в племенах Омана, и во всех соседних с ним землях, и считали самым толковым и деятельным из сыновей правителя. Он занимал должность губернатора Барки. И управлял городом по уму и по совести. Опасаясь стремительного роста авторитета и влияния Хилала в оманских племенах, как гафиритов, так и хинавитов, сеййид Са’ид отозвал его из Омана на Занзибар, и никаких должностей больше не давал. Держал на острове, и никуда от себя не отпускал.

В июле 1844 г. сеййид Са’ид информировал англичан, отправив письмо министру иностранных дел лорду Абердину, что своим преемником у руля власти в Омане он видит сына Сувайни, а преемником-правителем доминионов Омана в Восточной Африке – сына Халида. Англичане ответили дипломатично, выразив надежду, что и своего старшего сына, Хилала, сеййид Са’ид также не лишит отцовской благосклонности.

C учетом такого ответа англичан, о котором Хилалу стало известно, и считая себя несправедливо обойденным, он в сентябре 1845 г. отправился в Англию, чтобы изложить британскому правительству свое видение состояния дел в Омане. Хотя официального приема в Лондоне он удостоен и не был но, судя по всему, завоевал там симпатии, ибо вскоре после этого визита сеййид Са’ид получил из Лондона несколько писем соответствующего содержания. В них недвусмысленно говорилось о понравившемся англичанам трезвом взгляде Хилала на все происходившее и в Омане, и в зоне Персидского залива в целом.

Раздраженный поведением Хилала, сеййид Са’ид его от себя отстранил и, можно сказать, отрекся от него. В ноябре 1849 г. он выслал его с Занзибара, навсегда, а заодно и лишил права на жительство в Омане. Хилал отправился на Ламу, откуда со временем перебрался в Аден. Проживая в крайней нищете и практически лишенный средств к существованию, там и скончался, 28 сентября 1851 г.

Немалую роль во всей этой печальной истории сыграл, по мнению С. Майлса, гарем сеййида Са’ида. Мать Хилала, абиссинка, умерла, когда он был еще ребенком. Мать Халида, пользуясь своим положением фаворитки сеййида Са’ида, делала все возможное, чтобы расположить своего господина к самому благосклонному отношению к ее сыну.

Халид родился в 1819 г., от прелестницы-наложницы из Малабара, пленившей сердце сеййида Са’ида. В том числе и поэтому Халида, весьма преуспевшего в торговле, маскатцы называли между собой банйаном. Учитывая коммерческие способности сына, сеййид Са’ид хотел сделать его правителем оманских доминионов в Восточной Африке, роль и место которых, особенно Занзибара, в морской торговле Индийского океана заметно выросли. Однако судьба распорядилась так, что вследствие тяжелой и продолжительной болезни сеййид Халид умер (7 ноября 1854 г.).

Сеййид Сувайни был на два года младше своего брата Халида. Рожденный наложницей-грузинкой, он, по словам историков Омана, отличался мужеством и отвагой, щедростью и благородством, и пользовался уважением среди оманцев. Сеййид Са’ид доверял ему полностью, как никому другому, и потому, отправляясь на Занзибар, управлять делами в Маскате оставлял только Сувайни. Его же сеййид Са’ид хотел видеть и в качестве своего преемника-правителя Омана[295].

В июне 1849 г. английский резидент в Персидском заливе заключил с губернатором Сухара, Сайфом, договор о борьбе с работорговлей. Однако договор этот так и не вступил в силу. Причиной тому – переход власти в Сухаре в руки религиозных авторитетов. Узурпировав власть, они заточили Сайфа в темницу, и денонсировали все договоры, подписанные им без согласования с ними. Сайф из тюрьмы бежал. Обратился за помощью к Хатану ибн Сайфу, губернатору Шинаса, и власть в Сухаре восстановил. Но всоре его убили. Управлять Сухаром стал сеййид Хамуд.

Учитывая рельефно обозначившуюся тогда нацеленность племен кавасим на захват Шинаса и Хор Факкана и получив указание отца непременно вернуть Сухар, сеййид Сувайни в начале 1850 г. предпринял военный поход на Сухар. Действовал скрытно. Войско, собранное им, отправил по суше, а сам проследовал в Сухар на судне («Фаиз Аллум»), дабы обсудить, как заявил, со старейшинами родоплеменных кланов и торговых коммун города все волновавшие их вопросы.

Во время встречи и беседы с сеййидом Хамудом призвал его к совместным действиям против нацелившихся на Сухар ваххабитов и их стороников в лице племен кавасим. Договорись повстречаться и переговорить по этому вопросу с шейхами племен, проживавших в округе Сухара. В ходе одной из таких встреч, проходившей неподалеку от Шинаса, Хамуда схватили и в качестве заложника доставили на судне в Маскат. Держали в форте Джалали, где он и умер (23 апреля 1850 г.).

Как только сеййид Сувайни возвратился в Маскат, власть в Сухаре тут же забрал в свои руки деятельный Кайс ибн ‘Аззан ибн Кайс, и дабы удержать ее, обратился за помощью к шейху Султану ибн Сакру (май 1850 г.), верховному вождю племен кавасим. Осада Сухара, предпринятая сеййидом Сувайни, успехом не увенчалась. При поддержке племен кавасим Кайс заставил его осаду с Сухара снять и вернуться в Маскат.

Развивая успех, Кайс поставил под свой контроль Шинас, Хор Факкан и Гуллу. Арестовал Хатана ибн Сайфа, губернатора Шинаса, причастного к задержанию сеййида Хамуда, и убил его – отрубил мечом голову.

Обстановка в стране накалилсь. Понимая необходимость своего присутствия в Омане, сеййид Са’ид срочно возвратился в Маскат (16 мая 1851 г.). И сразу же развязал военную кампанию против Кайса ибн ‘Аззана и поддержавших его племен кавасим. Выступил на Эль-Хубару и занял ее. Затем захватил Шинас. Покинутый своими союзниками, племенами ал-кавасим, и, теснимый со всех сторон сеййидом Са’идом, Кайс условия сеййида Са’ида принял. Оружие сложил, Сухар сдал и отправился на жительство в Рустак, с пенсионом в 200 луидоров Марии Терезии в месяц[296].

Наведя тишину и порядок в Омане, сеййид Са’ид тут же Маскат покинул (ноябрь 1852 г.). Но после его отъезда сеййид Сувайни столкнулся с новой угрозой – со стороны ваххабитов. К тому времени ваххабитам платил уже дань Бахрейн (с 1846 г. в размере 4000 талеров Марии Терезии в год). В 1850 г. они захватили Катар, а в конце 1852 г. нацелились на Оман. Крупное войско ваххабитов во главе с ‘Абд Аллахом, сыном эмира Файсала, вторглось в оазис Эль-Бурайми, и стало готовиться к броску на Сухар, а оттуда – на Маскат. Пригласив сеййида Сувайни и шейхов крупнейших плен того края на встречу в Эль-Бурайми, ‘Абд Аллах потребовал сдать ему Сухар и выплатить дань, которую хроники Омана называют непомерной.

Взяв время для обсуждения выдвинутых ‘Абд Аллахом требований с шейхами оманских племен, сеййид Сувайни отправился в Сухар и занялся подготовкой города к защите. Параллельно с этим сеййид Сувайни информировал капитана А. Кэмбелла, английского политического резидента в Персидском заливе, о всех деталях его встречи с ‘Абд Аллахом, и попросил у него помощи. Тот, не медля ни минуты, проследовал на крейсере «Клайв» («Clive») к Побережью пиратов и выразил ‘Абд Аллаху протест в связи с его претензиями и требованиями к Оману. Демарш англичан остудил разгоряченные головы ваххабитов, и заставил ‘Абд Аллаха ибн Файсала изменить тон и умерить претензии. Было достигнуто соглашение, по которому Маскат обязался платить Эр-Рияду ежегодную дань, в размере 12 000 луидоров Марии Терезии, а также погасить образовавшуюся перед ним задолженность на сумму в 6000 луидоров. ‘Абд Аллах, со своей стороны, поклялся враждебных действий в отношении Омана не предпринимать. Более того, – оказывать сеййиду Сувайни, когда потребуется, всяческое содействие при возникновении у него каких-либо трудностей во взаимоотношениях с племенами, состоявшими в союзе с ваххабитами.

Хронисты Омана отмечают, что в ходе этих переговоров твердую поддержку англичанам оказал Са’уд ибн Тахнун, шейх племени бану йас из Абу-Даби. Не испугавшись ни запугиваний, ни угроз ваххабитов, он заявил, что если возникнет противостояние англичан с ваххабитами, то он, когда и если это потребуется, выступит союзником британцев[297].

Оставив в 1852 г. Маскат, сеййид Са’ид намеревался остаток дней провести на Занзибаре. Но вторжение ваххабитов и домогания персов, то давление, что они стали оказывать на губернатора Бендер-Аббаса, портового города, находившегося в то время под управлением Омана, заставили его вернуться в Маскат.

Перед тем, как покинуть Занзибар, он нанес визит тамошнему английскому резиденту (15 апреля 1854), полковнику Хамертону. Известив его о своем отъезде и о том, что управлять делами в его доминионах в Африке он поручил своему сыну Халиду, попросил полковника до тех пор пока он не вернется из Маската, остров не покидать и помогать Халиду советами.

18 апреля 1854 г. сеййид Са’ид отправился в Маскат, на фрегате «Виктория». Прошло два месяца с его отъезда и на Занзибар прибыл капитан Фримантл, на судне «Джуно», с заданием заполучить у Омана острова Куриа-Муриа (купить или взять в аренду), богатые гуано (азотно-фосфорными удобрениями, состоящими из помета морских птиц). Следует сказать, что до англичан месторождения гуано на этих островах пытались, и не один раз, приобрести французы, но не смогли. Англичанам повезло больше. Усилия капитана Фримантла увенчались успехом. Отправившись в Маскат и повстречавшись там с сеййидом Са’идом, он не только обрел эти острова для Англии, но и заполучил их бесплатно – сеййид Са’ид подарил их англичанам (14 июля 1854 г.).

Буквально накануне возвращения сеййида Са’ида в Маскат персы изгнали из Бендер-Аббаса назначенного им туда губернатора, Сайфа ибн Набхана, вместе с расквартированным там оманским гарнизоном. Сеййид Са’ид ответил персам морским походом на Бендер-Аббас. Командовал оманской флотилией сеййид Сувайни. И на кокое-то время он вернул Бендер-Аббас, все еще находившийся тогда в аренде у Омана. Но вскоре персы получили подкрепление из Шираза и оманцев из Бендер-Аббаса потеснили. Все последующие попытки сеййида Са’ида силой восстановить управление Бендер-Аббасом ни к чему не привели. Состоялись переговоры. Было достигнуто соглашение (апрель 1856 г.), в соответствии с которым шах возобновил с сеййидом Са’идом договор об аренде, сроком на 20 лет, но на сей раз – на условиях соблюдения оманцами целого ряда жестких условий. Ежегодную арендную плату, к примеру, увеличил до 16 000 туманов. Урегулировав этот актуальный для Омана вопрос, сеййид Са’ид назначил в Бендер-Аббас нового губернатора и нового управляющего таможней.

Разобравшись со всеми делами, оставив управлять Оманом своего сына Сувайни, а Сухаром – другого сына, Турки, и попрощавшись с престарелой матерью, сеййид Са’ид отбыл на Занзибар (15 сентября 1856 г.). Рассказывают, что, прощаясь с матерью, сказал: «До свидания, мама! Думаю, что в этом мире мы уже больше не увидимся. Чувствую, что это – наша последняя встреча, и что расстаюсь я с тобой и с Оманом навсегда. Поэтому и беру с собой погребальный саван, дабы смерть не настигла меня неподготовленным». Передвигался, покинув Маскат, на фрегате «Виктория», вместе с сыном Бургашом, в сопровождении шлюпа «Артемида». Для решения нескольких торговых вопросов сделал короткую остановку в Суре. 18 сентября почувствовал себя плохо. Страшно распухли ноги. Самочувствие день ото дня ухудшалось. 13 октября выяснилось, что он подхватил дизентерию. Несмотря на все старания врача, справиться с болезнью его организм не смог, и 19 октября, в воскресенье, жизнь сеййида Са’ида оборвалась. В это время фрегат «Виктория» проходил мимо острова Коктиви. Через 6 дней достиг острова Чумба, что в гавани Занзибара, где и бросил якорь.

Той же ночью тело сеййида Са’ида доставили с судна на берег и захоронили на небольшом кладбище возле дворца, в присутствии сыновей и нотеблей. На могиле установили надгробную плиту из белого мрамора без каких-либо надписей.

Сеййид Са’ид скончался в возрастте 66 лет и 7 месяцев; правил страной около 50 лет. Хронисты и историки Омана отзываются о нем как об истинном арабе, человеке мужественном, храбром и отважном, властелине прозорливом и проницательном, умном и хитром, обходительном и учтивом. Отмечают, что ему были присущи такие качества, как благородство, щедрость и великодушие, а также мстительность и безжалостность, алчность, завистливость и вероломство.

Всячески содействуя развитию торговли, он превратил Маскат в один из ключевых центров морской торговли не только зоны Персидского залива, но и района Индийского океана. Коммерсанты, купцы и негоцианты, привлекаемые в Маскат множеством льгот и гарантированной защитой от пиратов, буквально наводнили этот портовый город, превратившийся в важнейшую коммерческую гавань Южной Аравии и в крупное перевалочно-складское место в торговле между Индией, Персией и Месопотамией, Восточной Африкой и бассейнами Персидского залива и Красного моря. Так, в 1825 г., например, когда суммарные доходы сеййида Са’ида составили 522 000 луидоров Марии Терезии, на долю поступлений от маскатской таможни в них приходилось более одной трети (188 000 луидоров).

Стремительно в годы правления сеййида Са’ида развивалась торговля на Занзибаре и в других доминионах Омана в Восточной Африке, включая Момбасу и Дар-эм-Салам. Так, размер таможенных сборов за это времея вырос примерно в 5–6 раз (с 200 000 луидоров в год, когда он впервые посетил Занзибар, до 1 млн. – 1,2 млн. луидоров в 1856 г.). Занзибар сделался коммерческим центром Восточной Африки. Его доходы от торговли во времена сеййида Са’ида увеличились в 10 раз.

Сеййид Са’ид построил крупный военный флот, который считался вторым в мире после британского. В 1835 г. он состоял из 75 кораблей. Офицеры обучались своей профессии в Бомбее. Даже в 1847 г., когда флот Омана серьезно сократился, и тогда он насчитывал 9 фрегатов и корветов, 6 бригов и шлюпов. Крупнейший корабль, «Шах Аллум», имел на борту 54 орудия. Свой флагманский корабль, «Ливерпуль», с 74 пушками, спущенный на воду в 1826 г., сеййид Са’ид подарил британскому правительству (англичане дали судну новое название – «Имам»).

Рассказывают, что сеййид Са’ид дорожил дружбой с Англией. По воспоминаниям его сына, сеййида Турки, отец наставлял его с братьями быть предельно лояльными по отношению к британским властям, и никогда не отказывать им в их просьбах.

Оман при сеййиде Са’иде, которого историки называют человеком «выдающихся способностей, небывалой храбрости и незаурядного предпринимательства», достиг зенита величия и могущества, и сделался, как тогда говорили, крупным «центром силы» зоны Персидского залива. Сеййид Са’ид подписал договоры о мире и торговле с ведущими европейскими державами. Первым из правителей в странах Арабского Востока установил дипломатические отношения с США. При нем сложилась первая со времен Халифата арабская империя. Причем не силой оружия, как подчеркивают многие исследователи истории Омана, а его коммерческой сметкой и чутьем предпринимателя.

У сеййида Са’ида, человека любвеобильного и страстного, по словам его дочери, принцессы Сальмы (Эмили Рюте), оставившей интереснейшие воспоминания об отце и о годах жизни на Занзибаре, было 2 жены (одна из них – дочь шаха Персии), двадцать наложниц, 22 сына и 19 дочерей, и еще 126 детей от внебрачных связей.

Делясь своими впечатлениями о сеййиде Са’иде ибн Султане, М. Расченбергер, врач корабля, на котором в Маскат в 1835 г. прибыл Эдмунд Робертс, особый правительственный агент президента США Эндрю Джексона, отмечает, что личностью он был неординарной и экстравагантной. Славился отвагой и гостеприимством. О его щедрости арабы Аравии слагали легенды, и называли своего правителя новым Харуном ар-Рашидом (халиф из династии ‘Аббасидов, правил 786–805).

Хронисты Омана сообщают, что он любил оказывать разного рода «знаки внимания» главам дружественных государств. В 1833 г. послал в подарок президенту США Эндрю Джексону шахматы с фигурками, вырезанными из рога носорога, богато инкрустированные драгоценными камнями. В 1842 г. отправил в подарок королеве Виктории жеребца чистой арабской породы, с родословной, вышитой на шелке золотыми нитями. В 1844 г. аналогичный подарок сделал и президенту США Джону Тайлеру[298].

Смерть сеййида Са’ида ибн Султана, время правления которого стало апогеем морской торговли Омана, повлекла за собой вражду и соперничество между его сыновьями, одному из которых, сеййиду Сувайни, он оставил в наследство Маскат и Оман, а другому, сеййиду Маджиду, – Занзибар и все другие оманские доминионы в Восточной Африке.

После кончины сеййида Са’ида, его сын, Маджид, присматривавший в отсутствие отца за Занзибаром, отправил в Маскат посланца с письмами соответствующего содержания, адресованными старшим братьям. Прибыв в Маскат, посланец передал все три письма в руки Сувайни. И тот, вскрыв свое письмо и ознакомившись с печальным известием, некоторое время держал полученные им сведения в тайне от братьев. Но сразу разослал гонцов по фортам и военным гарнизонам, дабы не допустить каких-либо неожиданностей и сюрпризов, которые, как он предполагал, могли поднести ему соперничавшие кланы внутри их семейства. Особо тревожило его то, как поведут себя сеййид Турки, его брат, которому отец отдал в управление Сухар и доминионы Омана в земллях Аш-Шамал, и упоминавшийся уже выше другой его брат, сеййид Маджид.

Согласно завещанию, закреплявшему главенство Маската над Занзибаром, сеййид Маджид должен был ежегодно выплачивать Маскату 40 000 луидоров Марии Терезии. В 1857 г. он объявил себя независимым правителем и отказался делать эти выплаты. Посредником в урегулировании возникших разногласий между братьями выступил сеййид Мухаммад ибн Салим ибн Султан, племянник сеййида Са’ида. Братьев удалось примирить. Сеййид Маджид признал главенство сеййида Сувайни и согласился платить ему 40 000 луидоров в год. Но в следующем, 1858 г., отказался и от выплат, и от признания суверенитета Маската над Занзибаром.

Сеййид Сувайни отдал приказ готовить против него военную экспедицию. Эскадра, выступившая в поход (11 февраля 1859 г.), насчитывала 10 кораблей и 2500 солдат. Цель кампании состояла в том, чтобы занять Занзибар и отстранить сеййида Маджида от управления островом и другими оманскими доминионами в Африке. Однако у мыса Ра’с-эль-Хадд эскадру перехватил посланец лорда Элфинстоуна, генерал-губернатора Бомбея, направленный им на паровом фрегате с письмом к сеййиду Сувайни.

Ознакомившись с содержанием письма лорда Элфинстоуна, в котором он предлагал сеййиду Сувайни передать вопрос о его разногласиях с сеййидом Маджидом на рассмотрение британского правительства, сеййид Сувайни поход свернул и возвратился в Маскат.

28 февраля сеййид Сувайни вручил полковнику Расселу, посланцу лорда Элфинстоуна, письмо с его ответом на предложение лорда. Соглашаясь на посредничество британского правительства, сеййид Сувайни выдвинул несколько требований, которые призвал англичан принять во внимание, а именно: 1) Занзибар должен оставаться неотемлемой частью оманского государства, единого и неделимого; и, как во времена их с Маджидом отца и деда, находиться в подчинении Маската; 2) Занзибар, согласно завещанию отца и их с Маджидом договоренностям, должен выплачивать Маскату 40 000 луидоров Марии Терезии в год; 3) в случае, если Оман окажется вовлеченным во вражду, на суше или на море, с внешним врагом, то Занзибар обязан будет оказать ему всесильную помощь и поддержку; 4) Маджиду надлежит возместить все расходы Маската, связанные с организацией несостоявшегося похода на Занзибар.

Из сказанного выше следует, что Сувайни арбитражу англичан, на который он вынужден был согласиться, не доверял. И хотел подстраховаться, четко обозначив свои условия урегулирования разногласий с братом, которые, как он подчеркивал, полностью соответствовали содержанию завещания их отца. Знал он и о том, что английский политический агент на Занзибаре, капитан Рагби, выступал на стороне брата. Более того, подстрекал его к обострению отношений с ним и к отпаданию от Маската.

В марте 1859 г., пытаясь избежать английского арбитража, не сулившего, как он полагал, ничего хорошего Маскату, сеййид Сувайни отправил на Занзибар своего кузена, Хамада ибн Салима ибн Султана. Он провел там пять месяцев, пытаясь убедить сеййида Маджида возобновить платежи Маскату и не допустить английского арбитража, таящего в себе угрозу раздела их морской империи со всеми вытекающими из этого негативными последствиями и для Маската, и для Занзибара. Попытка эта успехом не увенчалась. Более того, сеййид Маджид подбил своего брата, сеййида Турки, правителя Сухара, напасть на Маскат.

Обстановка в Омане вследствие всего этого крайне обострилась, и английский арбитраж состоялся. 2 апреля 1861 г. вице-король Индии, лорд Чарльза Джон Каннинг (1812–1862), огласил решение арбитража, и, по сути, утвердил, по выражению оманских историков, «территориальный раздел» владений Омана. В соответствии с этим решением «Его Величество сеййид Маджид объявлялся правителем Занзибара и африканских владений» своего покойного отца, сеййида Са’ида ибн Султана. Арбитраж обязывал «владетеля Занзибара» из династии Аль Бу Са’ид, сеййида Маджида, в соответствии с предсмертным распоряжением его отца, выплачивать своему брату, сеййиду Сувайни, «властелину Маската и Омана», 40 000 луидоров Марии Терезии в год. И делать это в качестве компенсации за «самостоятельность на Занзибаре», но без «какого-либо ущерба полной независимости Занзибара от Маската». Подчеркивалось, что означенные платежи никоим образом не означали какую бы то ни было зависимость Занзибара от Маската. Сеййиду Маджиду надлежало также покрыть и образовавшуюся задолженность по этим платежам за два года, в размере 80 000 луидоров. Опережая ход повествования, скажем, что впоследствии сеййид Маджид отказался от выплат этой суммы, и предоставление «занзибарской финансовой субсидии» взяли на себя (1873) анличане[299].

Для Маската эти деньги были крайне важны, так как правитель Омана платил ежегодную дань ваххабитам, в размере 20 000 луидоров. Доходы же Маската в то время, в отличие от Занзибара, где они составляли 206 000 луидоров, оценивались в 129 500 луидоров.

15 мая 1861 г. вице-король английских владений в Индии направил Сувайни и Маджиду письма следующего содержания. «Я полагаю, – писал он, – что решение арбитража, Вы оба сочли справедливым и достойным. И поскольку каждый из Вас, все хорошо обдумав, согласился с моим арбитражем и официально уведомил меня об этом, то я полагаю, что Вы будете честно придерживаться вынесенных мной решений, которые вступают в силу незамедлительно».

Надо сказать, что решения, вынесенные арбитражом, больно ударили и по амбициям сеййида Сувайни, и по его престижу в Омане. Но он вынужден был их принять, так как столкнулся с острыми внутренними проблемами. Среди главных из них историки Омана называют, во-первых, мятеж, учиненный в Сухаре его братом Турки, и сбор им племен для похода на Маскат. Во-вторых, бунты жителей Нахля и племени бану йал са’ад, сопровождавшиеся убийствами губернаторов Нахля и Эль-Сувайка и захватами фортов в обоих местах.

Кроме мятежей и бунтов, расшатывавших обстановку внутри страны, имелся еще и ряд острых проблем в торговле, негативно сказавшихся на ее финансовом состоянии. Доходы от торговли, в том числе и вследствие разногласий с Занзибаром, сократились. Оман потерял большую часть своего военного флота, а те торговые суда, что оказались во время смерти сеййда Са’ида на Занзибаре и в других оманских доминионах в Восточной Африке, так оттуда и не вернулись, ибо их насильно удерживал там сеййид Маджид.

Урегулировав путем арбитража свои дела с братом Маджидом, сеййид Сувайни занялся решением острых внутренних проблем. Организовал экспедицию против мятежного Нахля, но она провалилась. Тогда он стал собирать ополчение для похода на Сухар, губернатор которого, его брат Турки, отказался признать верховенство Сувайни (заметим, что во времена Пророка Мухаммада Сухар являлся столицей Омана). Узнав о готовившейся кампании против Сухара, британский политический агент в Маскате, лейтенант У. Пергелли, предложил свое посредничество в урегулировании конфликта, и обе стороны его приняли. Местом для проведения встречи и переговоров с братьями лейтенант избрал Сиб. Взял их обоих под свою защиту и гарантировал им безопасность.

4 июля 1861 г. в Сиб прибыл сеййид Турки, с группой своих сторонников и с эскортом в 30 гвардейцев. На следущий день пожаловал в Сиб сеййид Сувайни – в сопровождении 200 кавалеристов с одной пушкой.

В тот же день сеййид Турки обратился к английскому агенту с просьбой перенести встречу на утро 6 июля. Данное обращение обескуражило агента. Он решил, что Турки вознамерился возвратиться ночью в Сухар и под каким-либо благовидным предлогом сорвать переговоры. На основании сделанных им умозаключений лейтенант Пергелли объявил, что лишает Турки своего амана, то есть поручительства насчет его безопасности.

Узнав об этом, Сувайни поинтересовался у английского политического агента, свободен ли он теперь в своих действиях по отношению к Турки, которые сочтет нужными принять в связи с происшедшим. Лейтенант заявил, что Турки подорвал его к нему доверие. И тогда сеййид Сувайни информировал агента, что назначил в Сухар нового губернатора. Однако де-факто Сухар продолжал оставаться в руках сеййида Турки.

Вслед за этим сеййид Сувайни решил разобраться с племенем бану йал са’ад, которое, как отмечалось выше, учинило мятеж в Эль-Сувайке. Конфликт с племенем возник на почве того, что Сувайни отменил право на неуплату ими налогов с продуктов земледелия и скота, дарованного этому племени его отцом. Тогда племя вошло в контакт с сеййидом Кайсом ибн ‘Аззаном в Рустаке и заявило о желании встать под его управление и передать в его ведение свою даиру (место обитания), – Эль-Сувайк. Кайс подтвердил готовность к установлению союза с этим племенем и отпраился в Эль-Сувайк, чтобы обсудить данный вопрос с тамошним губернатором, сеййидом Хилалом ибн Мухаммадом, внуком имама Ахмада. Но тот отказался присоединиться к мятежникам и вступить во вражду с сеййидом Сувайни, – и его убили. После чего племя бану йал са’ад осадило форт в Эль-Сувайке. Обороной форта руководила, к слову, сестра сеййида Хилала, отважная сеййида Джуха бинт Мухаммад. Она удерживала его в течение 18 дней. Отряд, отправленный Сувайни на помощь своей кузине, прибыл в Эль-Сувайк, когда форт перешел уже в руки племене бану йал са’ад (декабрь 1861 г.), и потому повлиять на ситуацию никак уже не мог.

Вместе с тем, от намерения «образумить Эль-Сувайк» сеййид Сувайни не отказался, и в начале 1862 г., собрав племенное ополчение, выдвинулся на Эль-Сувайк. Верховный шейх племени бану йал са’ад известил сеййида Сувайни, что готов был бы возобновить добрые с ним отношения, но при условии возвращения его племени права на неуплату налогов.

Интересным представляется мнение некоторых оманских историков насчет того, что задержка с отправкой помощи сеййиде Джухе – это обдуманный поступок сеййида Сувайни. Они считают, что Сувайни хотел, чтобы форт отошел к племени, так как если бы он оставался в руках сеййиды Джухи, то отобрать его у нее, потеснить от управления им влиятельную ветвь в семействе Аль Бу Са’ид и поставить там комендантом верного ему человека было бы гораздо труднее.

Что касается обращения племени бану йал са’ад к Рустаку насчет союза с ним, то оно объясняется весом и местом этого города в структуре межплеменных отношений Омана. Рустак – это один из крупнейших и значимых городов Омана. Он являлся столицей династии Аль Йа’риба (1624–1749), а потом и нескольких первых правителей из династии Аль Бу Са’ид, вплоть до 1786 г., когда сеййид Хамад ибн Са’ид (ум. 1792) решил сделать Маскат второй столицей Омана. Рустак оставался столицей имамата до 1810 г., а потом приобрел статус второй столицы, подконтрольной одной из ветвей правящего семейства Аль Бу Са’ид. Отношения сеййида Сувайни с этой ветвью их семейства были натянутыми. Подогревали их и религиозные авторитеты Омана, считавшие, что правители Рустака, Внутреннего Омана, помимо светской власти, располагали и религиозной, притом выборной, а привители Маската – только светской, и к тому же наследственной.

В наступившие в Омане неспокойные времена возникли беспорядки и волнения в Эль-Батине и в Аш-Шамале. Сувайни обратился за помощью к Эр-Рияду, и эмир ваххабитов отправил в Шарджу войско во главе со своим сыном ‘Абд Аллахом. Совместными усилиями они обстановку там нормализовали.

После проведения этой кампании сеййид Сувайни заключил с ваххабитами новый договор. Обязался ежегодно слать в Эр-Рийад (Эр-Рияд) подарки. Договорился с ваххабитами насчет использования их военного гарнизона в Эль-Бурайми для усмирения и последующего надзора за племенами ал-манасир и бану мурра. Кроме этого, Сувайни согласился принять на службу в свою личную гвардию до 300 недждцев.

Казалось, что вопрос с ваххабитами удалось урегулировать и тишину на побережье восстановить, как неожиданно дали о себе знать кайситы во главе с Кайсом ибн ‘Аззаном, организовавшим мятеж в Рустаке. Мятеж тот Сувайни подавил. Кайс в стычке погиб.

Но тут же громко заявил о себе его сын, ‘Аззан ибн Кайс. Он вернул Рустак в свои руки (1864). Затем, поддержанный его сторонниками и желая восстановить власть кайситов в Сухаре, перешедшем в управление сеййида Турки, вступил в отношения с ваххабитами. Вновь утвердиться в Рустаке сеййиду Сувайни было непросто, так как на стороне ‘Аззана ибн Кайса выступили ваххабиты (помощь ему обещал Турки ибн Ахмад ал-Судайри, комендант их гарнизона в Эль-Бурайми) и племя бану гафир в Эль-Захире. О поддержке ему заявило и племя бану йал са’ад в Эль-Сувайке, пригрозившее сеййиду Сувайни тем, что если он пойдет на Рустак, то оно отрежит его сообщение с Эль-Батиной.

В августе 1865 г. ваххабиты потребовали от Сувайни увеличить размер ежегодной дани в четыре раза (с 12 тыс. до 40 тыс. талеров). Сделать это он отказался. Заявил, что дань Эр-Рияду платить готов, но в прежнем размере.

Тогда ваххабиты во главе с ‘Абд ал-‘Азизом ибн Мутлаком и совместно с ‘Аззаном ибн Кайсом организовали набег на Сур. Помощь им оказал шейх Насир ибн ‘Али ал-Вахиби, верховный вождь племени ал-вахиба, сильно повздоривший тогда с Сувайни. Участвовало в этом набеге и племя бану джа’алан. Среди военной добычи, захваченной ими в Суре, оказалось и имущество, принадлежавшее английским подданным, индийским и британским купцам. Путем переговоров возвратить это имущество или возместить его стоимость англичане не смогли. Вступать во вражду с поднявшимся с колен Эр-Риядом не хотели. И обратились за помощью к Сувайни. Обещали, что если он схлестнется с ваххабитами, то они окажут ему помощь оружием. Кроме этого, в контактах с вождями племен Договорного Омана английский политический резидент в Персидском заливе заверил их в том, что английское правительство будет не против, если они примкнут к кампании Сувайни и окажут ему помощь.

Сувайни стал готовиться к военной кампании. Предполагалось, что он проследует на Сур по суше, а его брат Турки подойдет к городу с моря. В Эль-Бадийе (на территории нынешней Фуджайры), по пути в Сур, Сувайни повстречался с шейхом Насиром ал-Вахиби. Во время состоявшейся беседы заявил, что простит его, если он убедит ваххабитов оставить Сур. На том и сошлись. Там же к ополчению Сувайни примкнул большой отряд, сформированный племенами хинавитов из Эль-Шаркиййи, во главе с шейхом Салихом ибн ‘Али ал-Хариси.

Шейх Насир смог убедить ваххабитов уйти из Сура без боя, и избежать кровопролития. Резонно заметил, что устоять перед идущим на них большим войском оманцев им едва ли удастся. С этим они не могли не согласиться, Сур оставили (конец 1865 г.) и ушли в Эль-Бурайми.

В ответ на занятие ваххабитами Эль-Бурайми и их набеги на Эль-Батину сеййид Сувайни, по совету тех же англичан, решил предпринять военно-морской поход к побережью Эль-Хасы и атаковать Эль-Катиф. Вошел при посредничестве англичан в отношения с шейхом Мухаммадом ибн Халифой, правителем Бахрейна, и договорился о проведении совместного с ним набега на Эль-Катиф. Оманский флот, выступивший в поход во главе с сеййидом Турки, сопровождал английский политический резидент в Персидском заливе полковник Пелли. С призывом принять участие в экспедиции оманцев он обращался и шейхам ряда племен Договорного Омана. Однако кампания эта, не успев начаться, застопорилась. Дело в том, что когда оманский флот подошел к Бахрейну, то шейх Мухаммад от участия в походе неожиданно отказался. Идти же в одиночку на хорошо укрепленный Эль-Катиф, не располагая достаточной силой, сеййид Турки и полковник Пелли не решились, и операцию свернули.

Тогда же, в конце 1865 г., при поддержке англичан, предоставивших ему артиллерийские орудия, сеййид Сувайни начал готовить другую экспедицию – против постов саудовцев в Эль-Бурайме. Прознав об этом, начальник тамошнего саудовского гарнизона организовал набег на Сухар и Сахам. Цель набега – грабеж богатых торговых коммун индусов в обоих этих городах.

6 января 1866 г. англичане отправили в Эр-Рияд посольство. В послании, переданном эмиру, прямо говорилось, что если в течение 17 дней их требование относительно компенсации стоимости имущества, захваченного в Суре и Сахаме не будет удовлетворено, то они предпримут силовые акции в отношении саудовских фортов на побережье Персидского залива и конфискуют все то имущество, что там обнаружат.

Ответ не последовал, и 2 февраля 1866 г. английский корабль «Выдающийся» (Highflyer) под командованием капитана Паслея обстрелял ‘Аджман, служивший тогда портом для неджийцев на Оманском побережье. Затем подошел к Эль-Катифу и уничтожил два стоявших там на якоре военных корабля и разрушил небольшой форт Бурдж Буллиф, с которого велось наблюдение за проходом судов в тамошнюю гавань. На следующий день атаковал форт в Даммаме, но получил отпор. Потери англичан составили 3 человека убитыми и 4 ранеными.

Покинув воды Персидского залива, капитан Паслей выдвинулся на Сур. 11 февраля рано утром высадил десант на берег и уничтожил стоявшие в гавани парусники племени ал-джанаба, которое нарушило ранее взятые на себя договоренности и выступило на стороне ваххабитов.

Тогда же, 11 февраля 1866 г., не стало и сеййида Сувайни – был убит в Сухаре, собственным сыном Салимом. Среди тех, кто стоял за спиной дворцового переворота, оманские историки называют, во-первых, нескольких членов правящего семейства Аль Бу Са’ид, сторонников сеййида Салима. Во-вторых, группу религиозных авторитетов во главе с шейхом Са’идом ибн Хальфаном ал-Халайли и сеййидом ‘Аззаном ибн Кайсом, правителем Рустака, которые ратовали за восстановление в Омане системы власти времен имамата, то есть за то, чтобы государством управлял имам, избираемый религиозными автритетеми. И, в-третьих, ваххабитов и их приверженцев в Омане, всячески побуждавших сеййида Салима к решительным действиям по отобранию власти у отца. Таким влиятельным почитателем ваххабитов, подтолкнувшим сеййида Салима к убийству отца, являлся, по их мнению, Сариф ибн Сулайман ал-Бишри. Он детально информировал эмира ‘Абд Аллаха ибн Файсала и о ситуации в Омане, и о раздорах внутри семейства Аль Бу Са’ид, и об амбициях сеййда Салима.

Покончив с сеййидом Сувайни и заточив в темницу сеййида Турки, губернатора Сухара, Салим отправился в Маскат и забрал там власть в свои руки.

Спустя несколько дней в Маскат с военныим отрядом прибыл английский политический резидент в Персидском заливе полковник Пелли. Сеййид Салим отправил к нему своего посланца. В письме, переданном ему от Салима, говорилось, что сеййид Сувайни скоропостижно скончался – от горячки, после трех дней тяжелой болезни; и что управление Маскатом, согласно традиции, перешло в его руки.

В течение нескольких дней резидент пытался разобраться в том, что произошло, и никаких заявлений насчет признания им сеййида Салима новым правителем Маската и Омана не делал. Ситуация изменилась с появлением в Маскате влиятельного муллы из Эль-Сувайка и ‘Аззана ибн Кайса. Каждый из них, в сопровождении группы влиятельных лиц, пожаловал в Маскат, чтобы присягнуть на верность новому правителю[300]. Салима, как нового властелина Маската и Омана, поддержали практически все члены семейства Аль Бу Са’ид и шейхи крупнейших племен. Повиновались ему и губернаторы всех провинций. После чего официально признали Салима владыкой Маската и Омана и англичане.

Сеййд Сувайни ибн Са’ид (правил 1856–1866), рассказывает доктор Са’ид ибн Мухаммад ал-Хашими, профессор кафедры истории Университета султана Кабуса, родился в Маскате (1820), был третьим сыном сеййида Са’ида. Наряду с двумя старшими братьями, сеййидом Хилалом (род. 1817) и сеййидом Халидом (род. 1819), помогал отцу в управлении страной. Матерью его была сеййида Муза, дочь имама Ахмада ибн Са’ида, а бабушкой – сеййида Ганиййа.

Сеййид Сувайни имел 6 сыновей. Двое из них стали правителями: сеййид Салим ибн Сувайни возглавлял султанат Маскат и Оман (1866–1868), а сеййид Хамад ибн Сувайни управлял Занзибаром (после смерти сеййида ‘Али ибн Са’ида ибн Султана, скончавшегося в 1893 г.). Позже, к слову, властвовал на Занзибаре и внук сеййида Сувайни, сеййид Халифа ибн Хариб ибн Сувайни. Он взошел на трон в 1911 г., и оставался у руля власти до января 1964 г., пока оманцы не покинули Занзибар после переворота, учиненного Джоном Окелло, лидером повстанцев[301].

Рассказывают, что он поддерживал тесные отношения с духовенством и благосклонно относился к образованным людям, благоволил к им. Его воспели в своих стихах два знаменитых оманских поэта: Амир ибн Сулайман ал-Рийами и Хумаййид ибн Мухаммад ибн Рузайк.

Знаменитый исследователь-портретист Аравии Уильям Пэлгрейв, посещавший Маскат в 1863 г. и встречавшийся с сеййидом Сувайни, писал в своих воспоминаниях, что мужчиной он был статным и симпатичным. Вылядел, можно сказать, великолепно. Носил белоснежную длиннополую рубаху. Голову его венчал большой белый тюрбан, расшитый бриллиантами, а за широким поясом, богато украшенным драгоценными камнями, располагался великолепный кривой кинжал (ханджар) в золотых ножнах. Высказывался умно и говорил толково. В общем, выглядел таким, каким и являлся на самом деле.

Рядом с сеййидом Сувайни во время нашей с ним встречи, рассказывал Пэлгрейв, находился смуглый юноша, старший сын правителя от наложницы-абиссинки; на голове его красовался роскошный головной убор, густо усыпанный драгоценными камнями[302].

Полномочия сеййда Салима, титуловавшего себя после смерти своего отца, сеййида Сувайни, правителем Маската и Омана (1866), срау же оспорил его дядя, сеййид Турки ибн Са’ид. Вознамерившись отобрать власть у своего племянника, он обратился с просьбой о помощи к шейхам Договорного побережья. Из донесений российских дипломатов следует, что такую помощь готов был оказать ему шейх Дубая. Речь шла о племенном ополчении численностью до 10 000 воинов. Но поскольку в апреле-мае 1866 г. англичане официально признали сеййида Салима преемником власти в Омане и донесли это решение до сведения шейхов всех племен Омана и Аш-Шамала, то вступать во вражду с англичанами правитель Дубая не захотел, и от предоставления ранее обещанной помощи отказался.

Тогда сеййид Турки отправился в Йанкуль, и при содействии тамошнего вождя, выделившего ему небольшой отряд, взял Сухар. Вскоре, однако, его оставил, прослышав от купцов, прибывших из Басры, об ожидаемом приходе в Сухар из Персидского залива двух сторожевых кораблей англичан.

Из Сухара Турки проследовал в Джаалан. Там под его знамя встали племена бану аби хасан, ал-хаджарийа, ал-харс и ал-вахиба. С этим племенным ополчением он и выдвинулся на Маскат.

Сеййид Салим выступил ему навстречу. Но по пути от его войска, численностью в 2500 бойцов, отпал отряд в 500 человек.

Прежде чем сойтись на поле боя, стороны договорились о встрече, и направили на нее своих представителей, дабы попытаться решить дело миром. В качестве условия для заключения перемирия Турки потребовал передать ему в управление Сухар. Но поскольку Сухар являлся важным источником поступления денег в казну, то сделать это сеййид Салим не согласился. Обещал, что в случае отказа сеййида Турки от вражды, он разрешит ему поселиться в Маскате и предоставит месячную финансовую субсидию в размере 200 луидоров Марии Терезии.

Договорится племянник и дядя не смогли, и стали готовиться к сшибке. Из хроник Омана следует, что состояться она должна была где-то у Бидбида, что в 30 милях от Маската, в конце августа 1866 года. Англичане недвусмысленно дали понять Турки, что если он продолжит военные действия против сеййида Салима, признанного ими владыки Маската и Омана, то они применят в отношении него силу. Предупреждению англичан Турки не внял, и 6 сентября 1867 г. осадил и захватил Матрах.

В дело опять вмешались британцы. Уже через 3 дня после взятия Матраха, 9 сентября 1867 г., туда прибыл полковник Пелли, английский резидент в Персидском заливе, заблаговременно известивший Турки о желании встреться с ним или с его доверенным лицом.

Далее события развивались так. Не успели фрегат «Октавия» с полковником Пелли на борту и сопровождавший его пароход «Мэй Фрери» бросить якорь в гавани Матраха, как к нему явился посланец сеййида Турки. В ходе состоявшейся беседы заявил, что его хозяин отказывается от всех требований, что выдвигал ранее, и удовлетворится предосталением ему пенсиона в размере суммарных доходов Матраха и Сухара за год. По истечении двух дней переговоров стороны договорились, что ежегодный пенсион сеййида Турки, подлежащий к выплате ему сеййидом Салимом, составит 7200 луидоров Марии Терезии, но проживать он будет на территории Британской Индии, под защитой британского правительства. Матрах вновь перешел под управление сеййида Салима, а его дядя, сеййид Турки, взошел на борт английского судна (11 сентября 1867 г.) и отправился в Бомбей, к месту нового жительства.

Обстановку в стране на какое-то время удалось нормализовать. Однако 6 сентября 1868 г., то есть год спустя после ликвидации мятежа сеййида Турки, случился очередной бунт. Учинил его сеййид ‘Аззан ибн Кайс. Будучи поддержанным влиятельными ибадитскими улемами, он объявил себя имамом и обратился к племенам с призывом восстановить в Омане имамат. Хотя избрания его имамом как такового и не было, но значительное число племен хинавитов во главе с их верховным вождем, Салихом ибн ‘Али, признало сеййида ‘Аззана имамом и примкнуло к нему.

С крупным племенным ополчением он выступил из Рустака и захватил Барку, а 3 октября 1868 г. взял Маскат. Сеййид Салим из Маската бежал и укрылся в одном из фортов на побережье. Покидал город так спешно, что не успел даже прихватить с собой не только накопленные им богатства (в размере 200 000 фунтов стерлингов), но и хранившиеся во дворце сокровища династии Аль Бу Са’ид. И их во время набега разграбили.

Полковник Пелли, английский политический резидент в Персидском заливе, попытался, было, примирить сеййида Салима с сеййидом ‘Аззаном, но попытка его успехом не увенчалась. Сеййид ‘Аззан ибн Кайс заявил, что созвал племена Омана под знамя войны не для того, чтобы толковать с кем бы то ни было о мире, а чтобы исполнить то, в чем его поддерживают исконные оманцы – восстановить в стране имамат. И он это непременно сделает.

Сеййид Салим (правил 1866–1868) вынужден был из страны бежать. Взойдя на борт своего судна, отправился в изнание – сначала в Бендер-Аббас, а потом в Ас-Синд (Южный Пакистан).

Губернаторы городов и коменданты фортов присягнули новому владыке Маската и Омана – имаму ‘Аззану ибн Кайсу (правил 1868– 1871). Зримым знаком признания его таковым стало поднятие над фортами государственных стягов. Процедура сопровождалась салютами из крепостных орудий.

Оманские историки отмечают, что сеййид ‘Аззан ибн Кайс показал себя правителем деятельным и энергичным. За те три года, что он управлял страной, ему удалось утвердить свою власть во всех землях Омана, потеснить ваххабитов из Эль-Бурайми и установить отношения мира и дружбы с племенем бану йас (Абу-Даби) в Аш-Шамале. Главное внимание он уделял тому, чтобы объединить племена Омана и возродить его былые величие и славу.

Большое влияние на сеййида ‘Аззана оказывали религиозные авторитеты во главе с Са’идом ибн Хальфаном ал-Халийли, его главным советником. Будучи избранным ими имамом истинных верующих, то есть ибадитов, он к мнению их неизменно прислушивался.

К англичанам относился настороженно, что и стало причиной того, что правителем Омана они его так и не признали.

Немалую угрозу его власти представлял сеййид Салим. Оказавшись в изгнании, он стал вынашивать планы относительно возвращения отобранной у него власти. Собрал в доминионах Омана, на острове Кешм и в Бендер-Аббасе, отряд. Примкнувшим к нему арабам пообещал добычу богатую, и предпринял попытку утвердиться в землях Аш-Шамал. Создав там, в одном из племенных уделов, опорную базу, намеревался продвинуться оттуда в Эль-Батину. Поначалу все складывалось так, как он замыслил. Высадившись со своим отрядом на северном побережье и утвердившись в Дубае, он вошел в союз с ваххабитами и договорился с ними о совместном набеге на Маскат.

В это самое время ‘Аззан ибн Кайс жестко схлестнулся с гафиритами-низаритами в Сумаиле. Зимой и весной 1869 г. подчинил себе вади Сумаил и Джаалан. Заставил повиноваться несколько воспротивившихся ему крупных племен гафиритов, а именно: алджибур, ал-сиййабиййин и бану руваха. Затем поставил под свою власть Бахлу, Изки, Адам и Джауф. Взял крепость в Низве и покорил воинственное племя бану рийам.

Намерения сеййида Салима вернуть власть поддержал его младший брат, сеййид Насир, управлявший тогда Гвадаром, что на юго-западе Белуджистана, и Чахбаром на Макранском побережье.

14 августа сеййид Салим высадился в Барке, откуда с помощью ваххабитов намеревался выдвинуться на Маскат и потеснить из него имама ‘Аззана. Население встретило его прохладно. Форт взять он не смог. Ваххабиты ко времени начала им этой кампании подойти на подмогу не успели. Прознав о выступлении на него из Маската крупного племенного ополчения и оманского флота, и опасаясь быть зажатым в Барке и плененным, он операцию свернул, город покинул и укрылся на острове Кешм (сентябрь 1869 г.).

В начале 1870 г. эмир ваххабитов ‘Абд Аллах ибн Файсал вознамерился восстановить утраченные им позиции в Эль-Бурайми (неджский гарнизон сеййид ‘Аззан при поддержке местных племен выпроводил оттуда в июне 1869 г.; более того, – перестал платить дань ваххабитам), и стал готовиться к походу. Прознав об этом, ‘Аззан ибн Кайс вместе со своим братом Ибрахимом сразу же выдвинулись туда, чтобы воспрепятствовать вхождению ваххабитов в оазис. Но из-за трудностей, возникших в Неджде в связи с интригами Са’уда ибн Файсала , восставшего против ‘Абд Аллаха, ваххабиты поход на Эль-Бурайми свернули.

Крайне острая и непредсказуемая обстановка в Омане, взбудоражившая племена Аш-Шамала и и ваххабитов, со всеми вытекающими из этого возможными негативными последствиями для англичан, их интеросов и позиций в Юго-Восточной Аравии, подвигла британцев к тому, чтобы задействовать в складывавшейся тогда партии политических шахмат в том районе фигуру сеййида Турки. Они разрешили ему, на свой страх и риск, покинуть Бомбей, когда он сочтет это нужным, и, опираясь на своих сторонников в племенах, попробовать восстановить тишину и порядок в Омане[303].

Весной 1870 г. сеййид Турки высадился на побережье Аш-Шамала и попытался, было, созвать племена для похода на Маскат. Сделать это ему не удалось, и он укрылся в Бендер-Аббасе. Там набрал отряд наемников из персов и белуджей и отправил их в набег на Сур. Сам же проследовал в Хор Факкан (сентябрь) и стал созывать племена для похода в земли Внутреннего Омана. Первым, кто откликнулся на его призыв, было племя бану на’им, находившееся во вражде с ‘Аззаном ибн Кайсом. Во время движения через Фуджайру в пределы Внутреннего Омана к нему припало племя бану кутб и несколько кланов из племени ал-йа’риба. Вскоре сеййид Турки вошел в Эль-Бурайми, занял все тамошние форты и превратил оазис в плацдарм для дальнейших действий против сеййида ‘Аззана. Финансовую помощь в организации этой кампании оказал ему его брат Маджид, правитель Занзибара. Племена Аш-Шамала разделились. Шейх Абу-Даби выступил на стороне сеййида ‘Аззана, а шейхи Дубая, ‘Аджмана и Ра’с-эль-Хаймы поддержали сеййида Турки.

Первое тяжелое поражение сеййиду ‘Аззану ибн Кайсу сеййид Турки нанес в сражении у Данка. Оттуда он проследовал на юго-восток и начал созывать племена для похода на Маскат. Часть собранного им ополчения поставил под командование шейха Сайфа ибн Сулаймана, вождя племени бану рийам.

Во время второго сражения (4 октября 1870 г.) войско сеййида ‘Аззана и его брата Ибрахима потерпело поражение. И оба они бежали в Сухар. Их потери составили более 400 человек убитыми и ранеными.

Тогда же, к слову, в октябре 1870 г., умер правитель Занзибара, сеййид Маджид, и властвовать там стал его брат Баргаш.

Тесня имама ‘Аззана, сеййид Турки к концу 1870 г. поставил под свое знамя 4 000 воинов на верблюдах, и выступил на Маскат. В битве у Матраха (январь 1871 г.) наголову разбил ‘Аззана, захватил Матрах, а вслед за ним и Маскат, и забрал власть в свои руки (правил 1871–1888). Сеййид ‘Аззан ибн Кайс попал в плен и скончался в тюрьме.

Сеййид Турки ибн Са’ид родился на Занзибаре, в 1832 г., и проживал там до 1864 г., когда сеййид Са’ид ибн Султан привез его в Маскат и поставил присматривать за Сухаром. Поддерживал теплые отношения с братом Маджидом; с уважением и вниманием относился к народу Занзибара. Будучи губернатором Сухара, получал от Маджида финансовую помощь, притом равную той, что он выплачивал Маскату.

Потеснив от власти имама ‘Аззана, которого поддерживали религиозные авторитеты ибадитов и ибадитские племена, он столкнулся с сильным противостоянием ему с их стороны. Достаточно сказать, что за годы его правления Маскат трижды подвергался набегам ибадитских племен – в 1874, 2877 и 1883 гг.

Немалую угрозу ему представляли также и Ибрахим ибн Кайс, брат сеййида ‘Аззана, человек в Сухаре очень влиятельный и авторитетный, и сеййид Салим ибн Сувайни, осевший на острове Кешм. Претензии высказывал и сеййид ‘Абд ал-‘Азиз, младший брат сеййида Турки, претендовавший на большую, чем ему досталась, роль в управлении страной.

Из хроник Омана известно, что сеййид ‘Абд ал-‘Азиз, замыслив мятеж, вошел в сговор с сеййидом Салимом. Но когда оба они находились на судне, направляясь в один из портов на побережье Аш-Шамал, то попали в руки к англичанам, и те доставили их на поселение в Синд.

Там сеййид Салим и умер (1876 ). Что касается сеййида ‘Абд ал-‘Азиза, то сеййид Турки призвал его вернуться в страну и помочь ему в управлении Оманом.

В 1877 г. сеййид Турки при поддержке англичан подавил мятеж, учиненный против него группой племен хинави. Вслед за этим установил прямой контроль Маската над Дофаром. Назначил туда наместника – Сулаймана ибн Сусайлима, бывшего раба. Приступив к исполнению своих обязанностей, он столкнулся с оппозицией в лице местных племен, возжелавших отпасть от Маската.

Недовольство им высказало и несколько племен Внутреннего Омана. Нормализовать обстановку ему все же удалось. Вместе с тем, почувствовав необходимость в переключении внимания племен с себя на кого-нибудь другого, сеййид Турки Оман оставил и отбыл в Гвадар. Управление делами поручил ‘Абд ал-‘Азизу. Задумка удалась. Будучи человеком упертым и негостеприимным, ‘Абд ал-‘Азиз основательно подмочил свою репутацию, и в отношении него сложилась оппозиция. Обстановка в стране накалилась. И тогда сеййид Турки возвратился в Оман, вновь встал у руля власти, и щедрыми подарками и финансовыми дотациями племенам, равно как и предоставлением льгот торговцам, продемонстрировал, что конкуренцию ему ни ‘Абд ал-‘Азиз, ни кто-либо другой составить не могут.

За годы своего правления сеййид Турки пережил несколько попыток захвата Маската в целях отстранения его от власти. Самыми серьезными из них были те, в которых участвовали его главные оппоненты-претенденты на власть – сеййид ‘Абд ал-‘Азиз и сеййид Ибрахим ибн Кайс[304].

Сеййид Турки ибн Са’ид скончался в мае 1888 года. «По порядку престолонаследия, существовавшему тогда в Омане, – докладывал консул Российской империи в Багдаде Петр Егорович Панафидин, – власть должна была перейти к брату покойного, Джамаль ад-Дину». Человеком, как говорят, он был энергичным и личностью среди оманцев влиятельной. Но у сеййида Турки имелось «три совершеннолетних сына от одной и той же матери: сеййид Фахад, сеййид Файсал и сеййид Мухаммад». В дело вмешались англичане, и «на престол взошел средний сын умершего султана, сеййид Файсал, молодой человек, 21-го года, весьма ограниченный и необученный даже грамоте» (правил 1888–1913).

Признание Англией сеййида Файсала новым правителем Омана, отмечал русский дипломат, «состоялось 18 мая 1890 г., и обставлено было очень торжественно». В Маскат «к этому дню прибыл полковник Росс», английский генеральный консул в Бушире, – на канонерке «Лоуренс». Для участия в торжествах по случаю восшествия на престол сеййида Файсала в Маскат пришло еще одно английское военное судно – «Моряк». «Утром, под председательством полковника Росса, состоялся дурбар [прием]». На него собрались «все должностные лица и офицеры английских судов» в парадной форме. Полковник Росс зачитал приветственное послание вице-короля британских владений в Индии. Затем «произнес речь, в которой выразил надежду, что юный султан будет следовать примеру своего родителя, снискавшего себе расположение правительства Ее Величества», и удостоенный высшего знака отличия – ордена «Индийской звезды» 1-ой степени. В ответной речи сеййид Файсал «обещал быть верным слугой Ее Величества».

После обмена речами из орудий английских военных кораблей, стоявших в бухте, был дан салют в 21 выстрел. Аналогичным количеством выстрелов ответили на этот салют из орудий маскатских фортов. «Дурбар закончился раздачей подарков»[305].

Из донесений российских дипломатов следует, что и «по праву старшинства», и по своим качествам, «в силу присущих ему ума и энергии», «наследовать престол отца» надлежало сеййиду Фахаду. Но в глазах англичан, докладывал секретарь российского консульства в Багдаде Алексей Федорович Круглов, он являлся «угрозой» и для их ставленника, и для них самих. Опасаясь «встретить в лице энергичного и способного сеййида Фахада серьезного противника распространению английского влияния в Маскате», сообщал А. Круглов, британцы восшествию его на пресол воспрепятствовали. Попросту говоря, от власти подвинули.

«Не отказавшись от своих прав на трон, – отмечал А. Круглов, – сеййид Фахад удалился со своими приверженцами в пустыню, и с тех пор не переставал тревожить страну» частыми и дерзкими набегами.

«Внезапная смерть сеййида Фахада, – доносил А. Круглов (19.09.1894), – которую англичане выдают за самоубийство, на самом деле есть дело рук англичан», отделавшихся, таким образом, от «умного и беспокойного» противника их стремлению к полному и абсолютному подчинению Маската Британской империи. Англичане, писал А. Круглов, «уже с давних пор имели известные виды на владения Маската». И потому старались избавиться, и как можно скоро, от сеййида Фахада, человека способного и прозорливого, а значит, – «могущего и не согласиться быть их слепым орудием». Сначала англичане «воспользовались своим исключительным положением в тех краях и возвели на престол сеййида Файсала», который, судя повсему, станет исполнять все, что они захотят. А после этого и вовсе избавились от сеййида Фахада. Когда же его не стало, то им «представилась возможность еще больше забрать в свои руки их ставленника, чтобы направлять его деятельность сообразно намеченным ими целям»[306].

В 1891 г. сеййид Файсал заключил с англичанами соглашение (от 19 марта), согласно которому обязался никогда и никому не сдавать, не продавать и не закладывать ни части территории Омана без согласования данного вопроса с британским правительством[307].

Активное вмешательство Англии в дела Омана, информировал российское внешнеполитическое ведомство консул П. Панафидин, «обратило на себя внимание француского консула в Багдаде». По его мнению, содействие британцев восшествию на престол сеййида Файсала ибн Турки, сопрвождавшееся еще большим вовлечением Омана в сферу влияния Англии, явилось «прямым нарушением обязательств Англии и Франции от 1868 г. насчет того, чтобы уважать независимость правителей Маската и Занзибара».

В силу сказанного, извещал П. Панафидин, французское консульство поставило перед своим правительством вопрос о «необходимости появления французского флага в водах Персидского залива, как для поддержания своей торговли и престижа, так и для противодействия деятельности англичан по подчинению себе Омана» и распространению британского влияния на все земли Прибрежной Аравии[308].

Из донесений П. Панафидина следует, что деятельность английского политического агента в Омане, полковника Эдварда Мокклера, руководившего, можно сказать, молодым султаном, «направляя его действия согласно английским интересам», была высоко оценена британским правительством. В октябре 1891 г. его назначили исполняющим делами политического резидента Британской империи в Месопотамии и генерального консула в Багдаде.

Во время правления сеййида Файсала ибн Турки Маскат неоднократно подвергался набегам племен. Так, в 1895 г. город захватил шейх Салих ибн ‘Али, верховный вождь племени бану харс. «В первой половине минувшего февраля, – говорится в донесении (от 18 марта 1895 г.) титулярного советника Виктора Федоровича Машкова, секретаря консульства Российской империи в Багдаде, – арабские племена … обратились к султану Маската с просьбой допустить их в стены города якобы для закупки продовольственных запасов. Но в первую же ночь, с 12 на 13 февраля, они овладели городом. Пытались при этом умертвить и самого султана, который с преданными ему людьми … укрался в одном из старинных португальских фортов [Джалали]. Резня на улицах продолжалась в течение 18 дней. С обеих сторон много убитых и раненых. … 3 марта стороны заключили перемирие, сроком на три дня», дабы дать возможность иностранцам, не успевшим покинуть город, сделать это. В течение срока действия перемирия стороны заключили соглашение: «взамен выплаты контрибуции полуразрушенный и ограбленный Маскат вновь перешел в руки султана»[309].

Ситуацией с побоищем, учиненном в Маскате захватившими его племенами, сообщал в другом своем донесении (от 5 апреля 1895 г.) В. Ф. Машков, тут же попытался воспользоваться – в целях упрочения позиций Британской империи в Омане – английский политический агент, майор Садлер. Он предложил султану применить против атаковавших город арабов корабельную артиллерию английских военных судов, находившихся тогда в маскатской бухте. Иными словами, – использовать военный ресурс англичан. «Но при условии уступки … Англии порта Сухар». Предложение это имам отклонил.

Когда же племена покинули Маскат, докладывал В. Ф. Машков, а подданные Британской империи из числа торговцев-англичан и индусов «предъявили султану требование о возмещении причиненного им ущерба», то майор Садлер опять предложил султану Файсалу воспользоваться услугами англичан. На этот раз, – «чтобы понизить сумму претензий», но опять-таки взамен передачи британцам все того же Сухара. Однако и эта его попытка не увенчалась успехом. Немалую роль в том, что сеййид Файсал так отреагировал на оба предложения английского политического агента, сыграл, как стало известно В. Машкову, деятельный французский консул в Маскате г-н Оттави.

Размер убытков, понесенных, якобы, английскими подданными во время набега племен на Маскат, доносил В. Машков, британцы оценили, как говорят в Багдаде, в 18 млн. франков. Для султана Маската сумма эта – непомерная. Представляется, резюмировал В. Машков, что предложение англичан о посредничестве есть ничто иное, как завуалированное их «домогательство касательно порта Сухар»[310].

Из донесений российских дипломатов явствует, что при сеййиде Файсале свои интересы в Омане рельефно обозначила Франция, тогдашний соперник Англии в зоне Персидского залива. Открыв французское вице-консульство в Маскате (1893) и назначив на этот пост г-на Оттави, французы стали вести себя в Омане деятельно и инициативно. В порту Сур, извещал В. Машков, что «в 100 примерно километрах к югу от Маската, почти все население и большая часть судовладельцев находились под французским покровительством». Сур выступал опорной базой французов на побережье Южной Аравии. Оманские суда с разрешениями на поднятие французского флага занимались перевозкой занзибарских невольников и контрабандой оружия. Разрешения эти выдавались «вице-консулами в Адене и Маскате, а равно и губернатором Обока» (французский Сомали). Судя по всему, резюмировал В. Машков, выдачу таких разрешений французы рассматривали в качестве одного из инструментов «по распространению своего влияния в Омане»[311].

С назначением в Маскат французского вице-консула, докладывал русский генеральный консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов (11. 02. 1899), недовольство султана диктатом англичан стало расти, как и раздражение англичан в связи с активной работой французского дипломата, «свидетеля и помехи» их бурной и бесконтрольной деятельности в Маскате.

Благодаря усилиям, предпринятым французским вице-консулом, г-ном Оттави, «султан уступил французам небольшой участок земли в своих владениях [в небольшом порту Бандар-эль-Джисса, что возле Маската] для обустройства там угольного депо, получив взамен ивестную сумму денег». Сделал это, писал А. Круглов, «против воли» тамошнего английского агента. Реакция британцев не заставила себя долго ждать. Из Бомбея поступил приказ (1899) генеральному консулу в Бушире незамедлительно же отправиться в Маскат, в сопровождении канонерок «Лоуренс» и «Редбрест», и, совместно с капитаном третьего военного судна, «Сфинкс», находившегося в то время в Маскатской гавани, «воздействовать на султана – заставить его аннулировать сделку, совершенную с французами. В противном случае – лишить его власти»[312].

«Ультиматум, предъявленный англичанами оманскому султану, – уведомлял министра иностранных дел Российской империи графа Михаила Николаевича Муравьева русский консул в Багдаде, – и появление … английской эскадры, прибывшей из Бомбея при первом же слухе об уступке Франции земли под угольную станцию близ Маската», не оставляют никаких сомнений относительно намерений британского правительства. Состоят они в том , чтобы «присвоить себе все Аравийское побережье Персидского залива»[313].

Тревожной в годы правления сеййида Файсала ибн Турки оставалась обстановка в Дофаре. Тишину и порядок там после погашения в 1887 г. широких народных волнений, спровоцированных мятежом племени ал-катир (1885), сеййиду Файсалу удавалось удерживать посредством щедрых подарков и финансовых дотаций как верховному вождю племени ал-катир, шейху А’уду ибн ‘Аззану аш-Шанфари, так и старейшинам родоплеменных кланов другого влиятельного племени Дофара – бану кара.

Имея в виду продемонстрировать всем иностранным державам, а также персам и арабам Аравии силу и мощь Британской империи, и показать, «кто в этом доме хозяин», сообщали российские дипломаты, зону Персидского залива в 1903 г. (16 ноября – 7 декабря) посетил со специальной миссией лорд Керзон, вице-король английских владений в Индии.

Передвигался на крейсере «Хардинг», в сопровождении боевых кораблей «Аргонавт», «Персей», «Фокс» и «Помона», а также нескольких судов поддержки (руководил эскадрой адмирал Аткинсон). Визит лорда Керзона в зону Персидского залива, его встречи с персами и шейхами аравийских княжеств, как видно из документов Архива внешней политики Российской империи, со всей очевидностью указывали на то, что «Англия спешила и стремилась, пока не поздно», осуществить в этом районе мира ряд важных для нее задач. И суть их состояла в том, чтобы «одной ей утвердиться в Персидском заливе».

Визит лорда Керзона в Персидский залив, доносил в МИД Российской империи консул в Бомбее Клемм, был «окружен восточной роскошью» и имел целью показать, что Англия «пристально следит» за всеми действиями там иностранных держав и «при первой же необходимости готова вступиться за свои попранные интересы»[314].

О пребывании лорда Керзона в Маскате рассказывает в своем увлекательном «Историко-политическом обзоре северо-восточного побережья Аравийского полуострова» посол Российской империи в Константинополе Иван Алексеевич Зиновьев. Он упоминает, в частности, о пышном дурбаре (приеме), устроенном на крейсере «Аргонавт» на следущий день после прибытия лорда Керзона в Маскат, с церемонией возложения на сеййида Файсала знаков высочайшего отличия Британской империи – ордена «Звезда Индии». Отмечает, что рыцарский орден этот, учрежденный в 1861 г. королевой Викторией, пожаловал правителю Омана король Эдуард VII (правил 1901–1910)[315].

Следует отметить, что сеййида Файсала лорд Керзон воспринимал не как независимого правителя, а как вассала британской короны, а Оман рассматривал как один из доминионов Британской империи в Южной Аравии. Мы субсидируем правителя Омана, говорил он, и диктуем политику Омана. Что касается вмешательства Англии в дела шейхств Аравийского побережья, то объяснял это неким «долгом» Англии и ее «ответственностью» за обеспечение их безопасности, равно как и за «умиротворение беспокойных вод» тамошних и защиту судоходства от пиратства[316].

После Маската лорд Керзон посетил шейхства Договорного Омана. На встрече с их правителями в Шардже (21.11.1903) выступил с речью, в которой обозначил главные векторы британской политики в зоне Персидского залива. Вы хорошо знаете, сразу же и безаппеляционно сказал лорд Керзон собравшимся на его судне шейхам, что в прошлом в Персидском заливе процветало пиратство. И любое судно, направляясь в Залив, подвергалось опасности разбойного нападения. Жемчужный промысел представлял собой арену кровопролитных распрей и междоусобиц. В общем, заявил он оторопевшим от его слов шейхам, не было в этом районе, на его морских коммуникациях, до прихода сюда Англии, ни безопасности, ни мира.

По лорду Керзону выходило, что Персидский залив до появления в нем Великобритании являлся ничем иным, как подобием ада. Навести порядок в этом приюте пиратов, разбойников и мародеров волею судеб выпало ей, Британской империи. И она блестяще справилась с данной миссией, возложенной, дескать, на нее самой историей. Когда во все происходившее здесь, волею судеб, вовлеклось английское правительство, отмечал лорд Керзон, и в водах Залива появились корабли английского флота, то положение дел в зоне Персидского залива тут же стало меняться к лучшему. Были подписаны соглашения о мире на море и прекращении пиратства – и на морских торговых путях наступили, наконец, безопасность и спокойствие.

Из речи лорда Керзона следовало, что поскольку никто другой, а именно Англия установила в зоне Персидского залива долгожданный порядок, то поэтому именно ей и вверено судьбой поддерживать там мир и безопасность. Правда при этом он не произнес ни слова о карательных экспедициях британцев против местных племен, не пожелавших принять силой навязанный им «английский порядок». Не упомянул он и том, что Англия сама себя наделила «почетным правом защитника этого района». Цель речи Керзона состояла в том, чтобы закрепить в сознании правителей шейхств Договорного Омана, притом в манере, не терпящей с их стороны ни малейших возражений, мысль о том, что без Англии им никуда не деться. Порядок, привнесенный в район Персидского залива Англией, давал понять лорд Керзон, мог быть сохранен там только Англией, и никем другим.

Дальше – больше. Мы спасли вас от вымирания, заявил изумленным вконец шейхам лорд Керзон. Мы открыли воды Персидского залива для судов всех наций, молвил он, не памятуя, очевидно, о легендарных мореходах Океанской Аравии во главе с блистательным лоцманом Ахмадом ибн Маджидом, показавшим морской путь в Индию европейским первопроходцам, притом не англичанам, заметим, а португальцам.

Мы не захватывали ваши земли и не попирали вашу независимость, вещал лорд Керзон, забывая при этом, что пресловутые договоры о дружбе и торговле с Англией шейхи подписывали под жерлами орудий английских кораблей.

Мир, воцарившийся в этих водах при участии Англии, резюмировал лорд Керзон, заканчивая свою речь, должен быть сохранен и обеспечен, а независимость шейхств – надежно защищена. Все это, вместе взятое, означает, в свою очередь, что влияние Британской империи в этом крае должно сохраняться и «оставаться наивысшим».

Следует отметить, что «вектору Керзона» в британской политике в зоне Персидского залива Англия следовала неизменно и на протяжении десятков лет. Подтверждением тому – хорошо сохранившийся в памяти арабов Океанской Аравии еще один дурбар. Состоялся он в той же Шардже, но тридцатью годами позже, в сентябре 1933 года. И примечателен тем, что выступивший на нем английский политический резидент в Персидском заливе предложил вниманию шейхов рисунок политики Великобритании в этом районе мира, идентичный начертанному в 1903 г. лордом Керзоном. Тем самым новое поколение английских политиков и дипломатов как бы продемонстрировало новому поколению правящих семейств в шейхствах Договорного Омана, что «порядок», установленный там Англией, – «единственно верный», и в силу этого – замене не подлежащий[317].

Своим наследником и преемником власти в Омане сеййид Фай-сал, согласно донесениям российских дипломатов, видел сына Таймура, и делал многое для того, чтобы у него выстроились добрые отношения и с англичанами, и с правителями соседних с Оманом арабских уделов, и с влиятельной в Басре оманской коммуной.

«На днях, – сообщал (09.04.1911) консул Российской империи в Басре Сергей Владимирович Тухолка, – проездом в Багдад, сюда прибыл сеййид Таймур, сын маскатского султана Файсала». Здешнее общество «Единение и прогресс» устроило в его честь «парадный обед, на котором произносились соответствующие речи о единении всех мусульман». Сеййид Таймур, как говорят, замечает С. В. Тухолка, «образован весьма слабо», неамбициозен и послушен, и агличан, судя по всему, как преемник власти, очень даже устроивает[318].

Значительное место в донесениях российских дипломатов о положении дел в Омане в начале XX столетия, то есть во время правления сеййида Файсала, занимала информация о торговле оружием в Маскате, «главном оружейном депо Аравии».

«Маскат, как и весь вообще так называемый Пиратский берег, – писал в своем донесении от 10.06.1913 г. консул в Басре В. Голенищев-Кутузов, – долгое время служил … центром контрабандной торговли оружием. … Сначала англичане заставили султана издать приказ, по которому все привозимое в Маскат оружие должно было поступать на склады султана и продаваться исключительно под его контролем. Затем, с прошлого же года (1912), как я слышал от французского консула, будучи проездом в Маскате, … окончательно запретили ввоз оружия в Маскат, а то, что имелось у торговцев, – конфисковали».

Запрет этот, отмечал В. Голенищев-Кутузов, «разоривший большинство местных торговцев», вызвал у них «крайнее неудовольствие». Зароптало и все население. «Главным виновником своего разорения» торговцы считали сеййида Файсала. По словам французского консула, постоянными «уступками Англии» сеййид Файсал не только подорвал свой авторитет среди торговцев, но и «утратил всякую популярность» у всех его подданных. «Начались брожения и беспорядки», вылившиеся «в конце июня в открытый мятеж». Им воспользовался, как можно понять из документов Архива внешней политики Российской империи, шейх Салим ибн Ахмад ал-Харуси, избранный в мае 1913 г. имамом в Тануфе. Собрав вокруг себя недовольные племена хинавитов и гафиритов, он в союзе с ними «открыто выступил против султана». Через месяц «взбунтовавшиеся арабы» захватили Низву и сделали ее своей столицей. Затем овладели Маскатом, «разграбили и сожгли часть города, и осадили султана в его дворце». Правитель Омана обратился за помощью к англичанам, и те отреагировали незамедлительно. «Несколько английских военных судов из индийской эскадры появились у Маската и бомбардировали занятые мятежниками части города. Затем высадили десант, и освободили султана». Мятеж подавили. Отряд англо-индийских войск, резюмировал дипломат, Маскат не покинул, а остался в нем «для поддержания порядка»[319].

В разгар всех этих событий, докладывл В. Голенищев-Кутузов (24.09.1913), умер от болезни сеййид Файсал, султан Маската и Омана. Скончался в Маскате, 22 сентября. Престол оставил сыну Таймуру.

Из работ оманских историков следует, что сеййид Файсал ибн Турки был правителем экстравагантным. В его дворце в Маскате стояла огромная клетка со львом, которого держали в полуголодном состоянии и кормили человеческим мясом. По примеру Салманасара, легендарного владыки древнего ассирийского царства, в клетку с этим львом бросали провинившихся подданных султана. Аналогичным способом расправлялись и с пойманными пиратами, грабившими в море торговые суда оманцев, шедшие из Индии, Восточной Африки и с Занзибара.

Над дворцом сеййида Файсала каждую пятницу поднимали красный флаг. Им оповещали жителей Маската о наступлении дня уммы (общины) – времени отдыха от трудов и посвещения себя радости совместной пятничной молитвы в соборной мечети, а потом и встрече с друзьями.

Сеййид Файсал ибн Турки первым из владык Маската завел паровой катер. По его распоряжению во дворце установили и первый в Омане электрический движок. Купол дворца, подсвечиваемый по ночам с помощью этого движка, служил маяком для входивших в гавань судов. Вскоре, однако, все эти «игрушки» султана, как о них отзывались жители Маската, вышли из строя. Починить их оказалось некому, и он от них тут же освободился, как от старой мебели в доме.

В Омане во времена сеййида Файсала ибн Турки, рассказывают посещавшие эту страну российские дипломаты и офицеры военно-морского флота, ходили самые, пожалуй, необычные во всей Аравии денежные знаки – медные монеты пайс и тавила. Первую из них, пайс, завезли из Индии, где ее в свое время запустила в оборот Английская Ост-Индская компания. Другая монета, тавила, что в переводе с арабского языка значит «длинная», представляла собой согнутую пополам простую медную полоску. Появилась она в землях Омана еще во времена воинственных карматов, наводивших некогда страх и ужас на всю Аравию.

Из хроник Омана известно, что сеййид Файсал ибн Турки терпимо относился к евреям и христианам[320].

Численность населения Омана в 1888 г., когда сеййид Файсал пришел к власти, составляла, как отмечал русский консул в Багдаде П. Панафидин в заметках о посещении им портов Аравийского и Персидского побережий, 1 500 000 человек. В Маскате насчитывалось 35 000 жителей, а в Матрахе – 12 000 человек.

Вывоз Омана за 1888 г. оценивался англичанами в 204 097 английских фунтов, ввоз – в 166 376 фунтов стерлингов, а доходы султана (вместе с субсидией, которую он получал от британского правительства) – в 30 000 фунтов стерлингов[321].

В течение 1902–1903 гг., говорится в справочном материале под названием «Владения маскатского султана», подготовленном в 1905 г. русским генеральным консулом в Бендер-Бушире Николаем Помпеевичем Пассеком, «Маскат ежегодно посещало по 142 парохода». Подавляющее большинство из них –под английским флагом, а под русским – только восемь[322].

Суммарный вывоз Маската Н. Пассек оценивал в 1 280 007 руб. за 1902 г., и в 1 954 980 руб. – за 1903 г., а суммарный вывоз – в 2 353 454 руб. и 2 460 238 руб. соответственно[323].

После смерти сеййида Файсала (22.09. 1913) султаном Маската и Омана провозгласили сеййида Таймура ибн Файсала (правил 15.10.1913 – 10.02.1932).

В сентябре прошлого года (1913), докладывал консул Российской империи в Басре В. Голенищев-Кутузов (08.05.1914), сеййид Файсал ибн Турки скончался, «и престол маскатский занял, опять же благодаря поддержке Англии, его сын, сеййид Таймур ибн Файсал».

Покойный султан Файсал, писал В. Голенищев-Кутузов, «из-за своего англофильства был мало популярен среди своих подданных». В борьбе с его противниками внутри страны всегда «находил деятельную поддержку у англичан». С приходом к власти сеййида Таймура «внутренние беспорядки и междоусобия не прекратились». Новый султан, который «своим восхождением на престол обязан был англичанам», оставался «игрушкой в руках англо-индийского правительства». Шейхи племен маскатского султаната, «совершенно не считались с султаном», и, то и дело, восставали против него. Грабили торговые караваны и суда в море. Едва султан успевал подавить восстание в одном месте, как оно вспыхивало в другом «с новой силой».

Недавно, доносил В. Голенищев-Кутузов, одно из племен осадило «небольшой прибрежный город Карйат, что милях в 40 от Маската». После продолжительной осады жители города вынуждены были сдаться, и город подвергся тотальному грабежу. Султан в это время находился в Барке. Узнав о происшедшем в Карйате, он «обратился за помощью к английскому резиденту». И тот отправил ему на подмогу канонерскую лодку «Фокс». По прибытим в Карйат «судно открыло артиллерийский огонь по городу, занятому мятежниками». После двухчасовой бомбардировки город лежал в руинах.

Пока войско султана Маската и англичане занимались освобождением Карйата, указывал, В. Голенищев-Кутузов, «подверглась набегу кочевых племен Барка. Город удалось отбить».

Внутренние беспорядки в Омане, резюмировал русский консул, не прекращались, бунты и мятежи не стихали. Все это давало повод английскому правительству для «вмешательства во внутренние дела Маската»[324].

В год прихода сеййида Таймура к власти шейха Салима ибн Рашида ал-Харуси, учинившего в 1911 г. мятеж племен Внутреннего Омана против сеййида Файсала, провозгласили имамом Омана (24 мая 1913 г.). Вслед за этим возглавленный им имамат Оман (речь идет о территории Внутреннего Омана) объявил себя независимым от султаната Маскат. Разразилась кровопролитная семилетняя гражданская война. Англичане, дабы защитить Маскат, направили из Индии на помощь султану (июль 1913 г.) два батальона пехоты.

Конец этой войне положил заключенный между сторонами, при посредничестве Англии, Сибский договор. Согласно этому договору, подписанному в Сибе 25 сентября 1920 г. сеййидом Таймуром и имамом Мухаммадом ибн ‘Абд Аллахом ал–Халили, преемником имама Салима ибн Рашида ал-Харуси (умер 23.07.1920), стороны обязались жить в мире и согласии. В соответствии с достигнутым соглашением шейхи племен Внутреннего Омана поклялись набеги на прибрежные города не совершать, а споры и разногласия, возникавшие между племенами Внутреннего Омана и Эль-Батины, решать миром. Султан Маската признавал имама как духовного лидера и наделял его правом на «ограниченную юрисдикцию над внутренними районами страны». Иными словами, имам получал в управление земли Внутреннего Омана при признании им суверенитета султана Маската. «Домом власти» имама становилась Низва.

По Сибскому договору (под ним, к слову, стоит подпись и английского консула в Маскате г-на Уингейта) султан Маската брал на себя ряд конкретных обязательств, а именно:

– во-первых, что таможенные пошлины на товары, завозимые из Внутреннего Омана в Маскат, Матрах, Сур и другие города султаната, не будут превышать 5% от стоимости товара;

– во-вторых, что жители Внутреннего Омана получат право свободного передвижения во всех прибрежных городах;

– в-третьих, что власти Маската не станут предоставлять убежище преступникам, бежавшим из земель Внутреннего Омана, и будут возвращать их тамошним властям.

Со своей стороны имам обязался, что:

– племена Внутреннего Омана не будут совершать набеги на прибрежные племена, равно как и вмешиваться во внутренние дела султаната;

– власти Внутреннего Омана гарантируют свободу и неприкосновенность личности всем тем, кто пожалует в их земли из султаната; а также то, что они не будут чинить им никаких препятствий, а все спорные вопросы решать миром.

Следует отметить, что договор этот оставался в силе в течение 35 лет, и являлся единственным, принятым всеми племенами Омана, юридическим документом, регулировавшим отношения между султаном и имамом, лидерами общин мусульман Побережья и Внутреннего Омана[325].

К сказанному выше добавим, что избрание Мухаммада ибн ‘Абд Аллаха ал-Халили (по предложению шейха племени ал-хариси) имамом произошло после убийства имама Салима ал-Хариси (по слухам, убийц к нему подослал сеййид Таймур)[326].

Согласно донесению английского консула в Маскате, говорится в экономической хронике, опубликованной в журнале «Торговля России с Востоком» за март-апрель 1927 г., «внешняя торговля Маската в 1925/26 г. составила сумму в 673 817 фунтов стерлингов против 612 833 фунтов стерлингов в 1924/25 году». В Маскат было ввезено товаров на 447 910 фунтов стерлингов, а вывезено на 225 907 фунтов. Главными предметами ввоза являлись: рис, сахар и хлопчато-бумажные ткани. В импорте в Маскат первое место занимала Индия (394 839 фунтов стерлингов). Персия в 1925/26 г. ввезла в Маскат товаров на 17 046 фунтов стерлингов; Англия – на 12 333 и Америка – на 26 425 фунтов[327].

В 1932 г. сеййид Таймур отошел от дел. Передал власть сыну, сеййиду Са’иду ибн Таймуру, отцу недавно ушедшего из жизни султана Кабуса. Поселился вначале в Дофаре, а потом англичане перевезли его в Бомбей. Управлять страной сеййиду Са’иду (правил 10.02.1932–23.07.1970) помогали сформированный при участии англичан Совет министров под присмотром британского советника, а также Маскатский рекрутский корпус под командованием английского офицера.

Историки называют сеййида Са’ида ибн Таймура, султана Маската и Омана, самой одиозной фигурой династии Аль Бу Са’ид в новой истории Омана. При нем об Омане в Европе отзывались как об «аравийском Тибете», малоизвестном и труднодоступном, наглухо отгороженном от всего остального мира.

Он ввел запрет на газеты, радио и кино, а также на ношение оманцами очков, европейской одежды и обуви. С заходом солнца въездные ворота в Маскат наглухо запирали. Ходить ночью по улицам города разрешалось только держа у лица керосиновый фонарь.

Рассказывают, что в одном из окон дворцовых покоев султана Са’ида в Салале (дворец этот, Эль-Хусн, возвышался над всеми строениями в городе) установили громадную подзорную трубу. С ее помощью он наблюдал, пристально и каждодневно, за поведением своих подданных. Заметив курильщика или человека с запрещенным транзисторным приемником в руках, отдавал распоряжение о немедленном задержании и наказании ослушника.

В Салале, в провинции Дофар, в годы правления султана Са’ида только один из жителей города «имел высочайшее дозволение» передвигаться на мотоцикле (автомобили находились под категорическим запретом) – фаворит султана, его лечащий врач, иранец Ахмед Шофиг. Велосипед и приемник коренной житель мог купить только с личного разрешения правителя.

К дофарцам султан Са’ид, непонятно почему, но относился крайне недоброжелательно. Их держали, можно сказать, на положении рабов. Запрещали покидать места проживания и передвигаться по стране. Продукты и вещи они могли покупать только на одном, специально отведенном для них рынке, обнесенном к тому же высоченной стеной. При этом количество продуктов, возможное к приобретению, строго квотировалось. Продукты дофарцам отпускали в соответствии со специально установленными для них «нормами»[328].

Следует сказать, что сам султан Са’ид был человеком для того времени в Аравии неплохо образованным. Окончил престижную, находившуюся в ведении английского правительства, школу в Индии, где обучались дети нотеблей (колледж Мейо, школу-интернат для мальчиков в Аджмере, штат Раджастан). Хорошо говорил по-английски, на урду и хинди. Неоднократно посещал Англию. Всегда при этом останавливался в отеле «Дорчестер», в люксовом номере, окна которого выходили на Гайд-парк.

Все, без исключения, вопросы и сферы деятельности в султанате держал под личным и неусыпным контролем. Образование рассматривал как угрозу власти. Стремился изолировать Оман от всего современного мира. Запрещал своим подданным выезд в другие страны. Лично рассматривал все обращения иностранцев насчет получения виз на въезд в страну (таковые выдавались только с его личного и только письменного, заметим, разрешения)[329].

Градоначальником Маската при султане Са’иде на протяжении многих лет служил его брат, сеййид Тарик ибн Таймур. Опережая ход повествования, скажем, что в 1960 г. он оставил Оман и перебрался в Германию, где в юности какое-то время жил со своей матерью.

Дядя султана Са’ида, сеййид Шахаб ибн Файсал, отвечал за регулярные военные формирования Маската, полицию и тюрьмы, а также за выдачу паспортов лицам, получавшим разрешения на выезд. Во время отсутствия султана в стране оставался там, как говорится, за главного.

Реальная власть во многих частях Омана находилась в то время в руках шейха ‘Исы ибн Салиха ал-Хариси, верховного вождя союза племен хинави, отношения которых с племенами гафири были сведены тогда практически к нулю.

Особое звучание в конце 1930-х и особенно в 1940-х годах – в связи с начавшимися в Аравии поисками нефти – приобрел вопрос о границах аравийских княжеств, на многих участках пустынной территории к тому времени так и не установленных.

В 1949 г. остро встал вопрос о том, кому принадлежит оазис Эль-Бурайми. На обладание им претендовали эмират Абу-Даби, султанат Оман и Королевство Саудовская Аравия. Оазис этот издревле являлся важным звеном всех пересекавшихся там караванных путей, шедших из Омана и земель Аш-Шамал в Катар, Кувейт, Неджд и Эль-Хасу. Начавшиеся там в 1949 г. поиски нефти, которые с согласия короля ‘Абд ал-‘Азиза проводили геологи АРАМКО, не на шутку встревожили и британцев, и подпавших под их протекторат Абу-Даби и Маскат. От их имени английское правительство потребовало от Эр-Рияда прекратить нефтепоисковые работы геологоразведочных экспедиций американцев в Эль-Бурайми (именовало их «актами вторжения»), на землях, принадлежность которых, как подчеркивали британцы, была к тому времени не установлена. Имея в виду избежать дальнейшего обострения конфликта, король ‘Абд ал-‘Азиз решил работу геологов в Эль-Бурайми свернуть – до полного и окончательного уточнения границ и подписания соответствующих соглашений.

Состоялись интенсивные контакты между саудовским и британским правительствами. Стороны договорились (июль 1950 г.) сформировать специальную «техническую комиссию». Задача ее состояла в том, чтобы «выявить настроения племен спорных районов», определить «степень их лояльности» по отношению к королю Саудовской Аравии, султану Маската и к правителям тех или иных «договорных шейхств» (в данном случае Абу-Даби), попавших в зону территориальных разногласий с Эр-Риядом. И уже потом, с учетом собранных сведений, кардинально решать вопрос о границах. На время работы комиссии стороны обязались никаких действий провокационного характера в «оспариваемых территориях» не предпринимать, войска туда не вводить.

В январе-феврале 1952 г. по предложению саудовской стороны, внесенному на одном из заседаний «технической комиссии», была созвана специальная конференция по данному вопросу (в Даммаме, под председательством английского политического резидента в Персидском заливе Р. Хэйа и с участием в ней представителей всех заинтересованных сторон – Абу-Даби, Маската и Эр-Рияда). Ничего путного из этой затеи не вышло. Сдвинуть «пограничный вопрос» с мертвой точки не удалось. И 14 февраля 1952 г. конференция, проработав месяц впустую, закрылась[330].

Отношения Великобритании с Саудовской Аравией заметно ухудшились, а в связи с прибытием в Эль-Бурайми (спустя какое-то время после конференции в Даммаме) британского политического агента «для исполнения административных функций», и вовсе обострились.

Саудовцы на ход британцев ответили тем, что отправили в Эль-Бурайми свою «административную миссию» во главе с Турки ибн Утайшаном (сентябрь 1952 г.). События развивались так. Шейх племени аль бу шамис, которое проживало в деревне Хамаса, в одном из трех подконтрольных тогда Оману населенных пунктов в оазисе, обратился за покровительством к королю Саудовской Аравии. Сделал это во время паломничества в Мекку. Саудовцы не заставили себя долго ждать – и спустя несколько дней небольшой отряд во главе с Турки ибн Утайшаном проследовал из Даммама в Хамасу. Прибыв на место, Турки развернул бурную деятельность. Вручил шейхам племен оазиса Эль-Бурайми письма от губернатора Эль-Хасы с предложением перейти под опеку короля Саудовской Аравии. Сформировал из местных жителей, сторонников саудовцев, военно-сторожевой отряд. Вскоре саудовский гарнизон в оазисе пополнился отрядом верблюжьей кавалерии, доставившей с собой несколько артиллерийских орудий.

Действия Эр-Рияда англичане квалифицировали как нарушение ранее достигнутой договоренности о сохранении в Эль-Бурайми статус-кво на период до заключения соглашения о территориальной принадлежности оазиса. Английский политический агент в Шардже получил распоряжение отправиться во главе вооруженного отряда в Эль-Бурайми. Оказавшись на месте, он со своим отрядом встал лагерем в нескольких километрах от ставки Турки ибн Утайшана. Англичане потребовали от саудовцев удалить их миссию из Эль-Бурайми.

В это самое время султан Са’ид ибн Таймур и имам Мухаммад ал-Халили пришли к пониманию о необходимости совместных действий в целях обеспечения и защиты интересов Омана в оазисе Эль-Бурайми. Стали созывать племена. Сформировали ополчение, численностью в 8 000 бойцов. Лагерь собранного ими войска размещался в Сухаре, откуда они намеревались предпринять поход на Эль-Бурайми.

Запахло гарью войны. В дело вмешались американцы. Суть предложения, с которым выступил американский посол в Джидде (10.10.1952 г.), состояла в том, чтобы стороны конфликта, оставаясь в Эль-Бурайми на занимаемых ими позициях и воздерживаясь от провокационных действий, возобновили переговоры. На основании этого предложения в Джидде и было заключено (26.10.1952 г.)

англо-саудовское «промежуточное соглашение» (Standstill Agreement)[331].

Последовали встречи и контакты. Англичане настаивали на том, что оазис Эль-Бурайми принадлежит Маскату и Абу-Даби. Саудовцы с такой точкой зрения британцев категорически не соглашались. Договориться стороны не смогли. И 30 июля 1954 г. представители Англии и Саудовской Аравии подписали в Ницце соглашение о передачи их спора на рассмотрение арбитражного суда. Первое его заседание состоялось в сентябре 1955 г. в Женеве. И практически сразу же застопорилось. Англичане почувствовали, что дело складывается не в их пользу, и решили работу арбитража бойкотировать. Представитель Великобритании, бывший посол в Саудовской Аравии (1936-1939), сэр Р. Буллард, обвинил саудовцев в невыполнении взятых на себя обязательств по недопущению провакационных действий в Эль-Бурайми. Заявил, в частности, что саудовцы не только открыто призывают племена оазиса к переходу под опеку Эр-Рияда, но и поставляют им оружие. И на этом основании прервал участие английской делегации в работе арбитража[332].

Дальнейшие действия англичан явились для Эр-Рияда полной неожиданностью. В начале октября 1955 г. британское правительство аннулировало «промежуточное соглашение» с Саудовской Аравией.

26 октября 1955 г. войска султана Маската и правителя Абу-Даби при поддержке скаутов Договорного Омана (первых в Прибрежной Аравии регулярных военных формирований, созданных англичанами) под командованием английского полковника Чизмена вошли в оазис Бурайми, и силой вынудили сдаться находившийся там саудовский гарнизон[333]. В тот же день с разъяснением причин и мотивов данной акции выступил в парламенте Англии премьер-министр сэр Энтони Иден. Линии рубежей Саудовской Аравии с Абу-Даби и Маскатом, установленные в свое время в качестве временных границ с ними, были единодушно одобрены на этом слушании в качестве постоянных границ между Саудовской Аравией, Маскатом и Абу-Даби.

В 1955 г. обострились отношения султана Са’ида ибн Таймура с новым имамом, шейхом Галибом ибн ‘Али, вождем племени бану хина, входящем в конфедерацию племен хинави. Его избрали имамом после смерти в 1954 г. имама Мухаммада ал-Халили. Причина конфликта, первого, к слову, со времени заключения Сибского договора, – обнаружение англичанами во Внутреннем Омане месторождений нефти и нежелание имама пускать британцев в контролируемые им земли. Речь конкретно идет о Фахуде, что на участке между территорией, контролировавшейся имамом, и непрочерченной еще тогда границей Омана с Саудовской Аравией в районе пустыни Руб-эль-Хали.

Переговоры не увенчались успехом, и осенью 1955 г. войска султана под командованием английских офицеров и при участии переброшенных в Оман из Кении и с Кипра английских механизированных подразделений вошли в земли Внутреннего Омана и заняли ряд населенных пунктов, в том числе Ибри, отрезав пути сообщения имама с оазисом Эль– Бурайми. Имам и его ближайшее окружение бежали в район Джабаль Ахдар и укрылилсь в племени бану рийам. Брат имама, Талиб ибн ‘Али, губернатор Рустака, сформировал племенное ополчение и стал совершать набеги на сторожевые посты и военные гарнизоны маскатцев, которые султан начал устанавливать и размещать в пределах Внутреннего Омана. В октябре султан Са’ид захватил Рустак, Ибри, Изки и Сумаил, а в ноябре занял Низву, столицу имамата. Дабы «короновать», как он выразился, это важное событие, «возвращение рода Аль Бу Са’ид в Низву», сеййид Са’ид ибн Таймур пересек с отрядом пустыню, пройдя из Салалы в Низву, и стал первым из султанов Маската, кто за истекшие сто лет ступил в Низву.

Вожди многих крупных племен Внутреннего Омана прибыли в Низву с выражением лояльности султану. Появилась возможность объединенить страну.

В землях Внутреннего Омана, к слову, тогда проживало более ста племен. Крупнейшими из них являлись бану рийам, ал-харис, ал-хаджарийа, бу хасан, бану хина, ал-вахиба, бу ‘али и другие.

Однако вскоре обстановка вновь осложнилась. В начале 1956 г. имам Галиб призвал племена Внутреннего Омана отпасть от султаната, и обратился в Лигу арабских государств, чтобы ее участники признали его правителем независимого государства – Имамата Оман. В это самое время его брат, Талиб, бежавший из страны в Саудовскую Аравию, создал там центр оманского сопротивления, как он его назвал, со штаб-квартирой в Даммаме. Спустя какое-то время открыл офис и в Каире, и при поддержке саудовцев развернул широкую пропагандистскую кампанию по обличению англичан и султана Са’ида ибн Таймура в оккупации «независимого арабского государства» – Имамата Оман.

В начале 1957 г. Талиб ибн ‘Али организовал переброску из Саудовской Аравии в район Джабаль Ахдар наемников и оружия. Объединившись там со своим братом, они в союзе с поддержавшими их племенами развернули активные действия по возвращению городов, отошедших маскатцам. В июне отобрали Низву. Затем вернули Изки и Ибри. Заняли форты в Барке, Бахле, Фирке и Зиккайте. В июле 1957 г. все крупные города Внутреннего Омана, как следует из работ оманских историков, в том числе и в районе Джабаль Ах-дар, находившийся под управлением шейха Сулаймана ибн Химйара, вождя племени бану рийам, вновь подняли над фортами и резиденциями шейхов «белые стяги имамата».

Достаточными собственными силами, чтобы подавить восстание, султан Са’ид не располагал, и обратился за помощью к англичанам (конец лета 1957 г.). Действия лидеров Внутреннего Омана он квалифицировал как мятеж, а о них самих отзывался не иначе как об инсургентах. Имам, со своей стороны, заявлял, что повстанцы, вставшие под его знамя, сражались с британским империализмом, посягнувшим на земли их предков и хранящиеся в них богатства. Подчеркивал, что причиной восстания явилось грубое нарушение Маскатом договоренностей, зафиксированных Сибским договором от 1920 г.

Британцы на обращение султана отреагировали, можно сказать, молнеиносно. В конце июля 1957 г. министр иностанных дел Англии Селвин Ллойд обсудил «оманский вопрос» на встрече в Лондоне со своим коллегой, госсекретарем США Джоном Даллесом. Цель встречи – попытаться убедить американцев в том, чтобы они воздействовали на короля Саудовской Аравии, главного спонсора повстанческого движения в землях Внутреннего Омана, и убедили его прекратить оказание финансовой и другой помощи оманским мятежникам. Задумка не удалась.

Тогда из Кении и с Кипра в Маскат англичане срочно перебросили свежие силы из состава расквартированных там английских колониальных войск, боевую технику и боеприпасы, а из Сингапура – отряд специального назначения. Началась подготовка к военной кампании против Джабаль Ахдара, главного бастиона повстанцев. Операцией руководил генерал Робертсон. Одновременно с этим прорабатывался вопрос о физическом устранении имама Га-либа.

В операции по захвату Джабаль Ахдара, начавшейся в январе 1959 г., участвовало 10 000 британских солдат, танки, артиллерия, 12 эскадрилий английской авиации и все военные формирования Маската.

С учетом жесткого сопротивления повстанцев и тех потерь, что британцы несли в ходе боев, они попытались, было, обсудить с ними условия мирного ургулирования конфликта. По инициативе англичан султан Са’ид пригласил к себе на встречу одного из лидеров повстанцев, шейха Ибрахима ибн ‘Ису ал-Хариси, и предложил ему на выбор несколько вариантов по прекращению боевых действий и достижению мира. Поскольку позиции сторон кардинально расходились, то встреча закончилась ничем.

Боевые действия продолжились. За полтора года боев (с января 1959 г. по июнь 1960 г.) англо-маскатские войска потеряли «около 4000 человек убитыми и ранеными. Было уничтожено 334 автомашины, 14 бронемашин и 8 самолетов»[334].

Выступление сепаратистов во Внутреннем Омане (повстанцы именовали себя Оманским революционным движением) британцы совместно с маскатцами подавили. Сибский договор был денансирован и правлению имамов в землях Внутреннего Омана положен конец. К середине 1960-х годов сеййид Са’ид ибн Таймур утвердил свою власть во всех крупных и сколько-нибудь значимых населенных пунктах Внутреннего Омана. Имам Галиб, его брат Талиб, шейх Сулайман ибн Химйар с группой повстанцев бежали в Даммам и в Каир. В египетской столице создали правительство в изгнании, долго еще досаждавшее султану.

Рассказывают, что завершив эту кампанию, сеейид Са’ид ибн Таймур, поселился в своем замке-дворце Эль-Хусн в Салале, и стал вести уединенный образ жизни. В Маскат выезжал редко. Поддерживал тесные и доверительные отношения только с англичанами. Английское военное присутствие в стране приветствовал. Рассматривал такое присутствие в качестве одной из гарантий, как говорил, «сохранения тишины и порядка в доме». В силу сказанного должности министра обороны и командующего армией Омана в 1960-х годах занимали кадровые британские офицеры, официально состоявшие на службе у султана. По частным контрактам в армии сеййида Са’ида служило более 200 англичан[335].

Он даровал англичанам право на создание военной базы на острове Масира вблизи Оманского побережья. Британцы использовали ее в качестве заправочного пункта для английских кораблей и подводных лодок. На острове базировалась эскадрилья английских ВВС. Еще одна военно-воздушная база британцев в Омане располагалась в пригороде города Салала. В соответствии с соглашением от 1958 г., территории под эти базы англичане получили в аренду, сроком на 99 лет. Со своей стороны Лондон обязался оказывать Маскату военную помощь и предоставлять вооружение[336].

О том, что султан Са’ид ибн Таймур внимательно прислушивался к мнению англичан, их просьбам и пожеланиям, говорит, в частности, тот факт, что в 1958 г. по настоянию британцев он уступил Гвадар (оманский анклав на Малабарском побережье) правительству Пакистана – за 8 млн. долларов США.

12 января 1964 г. произошло восстание на Занзибаре. Возглавил его Джон Окелло, африканец, уроженец Уганды. Выступление чернокожих националистов привело к свержению последнего султана Занзибара, 18-летнего сеййида Джамшида ибн ‘Абд Аллаха ал-Са’ида (правил 1963–1964). Во время этех событий, сопровождавшихся жуткой резней оманцев, учиненной восставшими африканцами, погибло 11 995 человек (по другим сведениям, около 20 000 человек), в подавляющем большинстве своем – оманцев. Те из них, кто выжил, возвратились в Оман. Поселились в Маскате, Низве, Ибри и Суре[337].

Восточную Африку оманцы именовали «землями савахиль», то есть местностью побережий. Отсюда – и название языка суахили. Присутствие его в Султанате Оман – довольно широкое, особенно в сфере торговли. На рынках, расположенных в местах компактного проживания коммун беженцев с Занзибара, ходит даже введенная ими в оборот монета – суахили. В 2013 г., к примеру, на языке суахили говорили 22 тысячи человек из 3-миллионного населения Омана. Можно смело утверждать о наличии сегодня в султанате афро-оманской культуры. Так, один из самых популярнейших музыкальных инструментов оманцев, барабан мсондо, назван словом, взятым из языка суахили. Два из трех наиболее распространенных среди местного населения народных танцев – ат-танбура, аннубан и аз-зар – родом из Африки. Аз-зар – это обрядовый танец жителей Судана, Эфиопии и Сомали, а ан-нубан – танец занзибарских рабов[338].

Во времена правления султана Са’ида ибн Таймура имело место выступление сепаратистов в Дофаре. При поддержке НДРЙ и стран социалистического лагеря, в первую очередь Китая и Советского Союза, был созван (9 июня 1965 г.) учредительный съезд Фронта освобождения Дофара (ФОД), который провозгласил вооруженную борьбу «единственным эффективным средством по освобождению народа Дофара от тирании маскатского султана и диктата английских колонизаторов». В день открытия съезда сепаратисты напали на султанский патруль, и эта дата в соответствующих партийных документах и в средствах массовой информации в странах социалистического лагеря стала именоваться днем начала вооруженной борьбы народа Дофара за независимость. В политической декларации, принятой на съезде, говорилось, что ФОД будет сражаться за свободу, социальную справедливость, единство и достоинство арабов Дофара. Выражалась надежда, что арабские страны, освободившиеся уже от оков колониализма, окажут Фронту материальную и моральную поддержку.

Вслед за проведением учредительного съезда Фронт приступил к формированию боевых отрядов и организации вооруженного сопротивления в горах Дофара. 26 апреля 1966 г. бойцы ФОД предприняли попытку покушения на султана Са’ида ибн Таймура.

В сентябре 1968 г. по инициативе ФОД состоялась встреча представителей нескольких аналогичных организаций, действовавших в княжествах Аравийского побережья Персидского залива. Был образован Народный фронт освобождения стран Персидского залива. В его состав вошли ФОД, Фронт национального освобождения Бахрейна, Народный фронт освобождения Бахрейна и несколько других организаций. Цель деятельности Фронта, как указывалось в его учредительных документах, – отстранение от власти правящих в странах Залива династий.

К середине 1970 г. повстанцы установили контроль над большей частью территории Дофара. В декабре 1971 г. Народный фронт освобождения стран Персидского залива объединился с Национально-демократическим фронтом освобождения Омана и Персидского залива (действовал с конца 1960-х годов). Вновь созданная организация получила название Национальный фронт освобождения Омана и Персидского залива.

23 июля 1970 г. в стране произошел организованный англичанами дворцовый переворот. Сеййид Са’ид ибн Таймур отрекся от престола, и его вывезли в Лондон. Разместили в гостинице «Дор-честер», где он через два года и умер (1972). Государство возглавил (26 июля 1970 г.) сеййид Кабус ибн Са’ид (скончался 10 января 2020 г., в возрасте 79 лет; правил страной 50 лет).

На следующий день после отречения отца от власти сеййид Ка-бус прибыл в Маскат. Голову его венчал красно-сине-золотой тюрбан, знак сеййидского достоинства. Поскольку дворец в Маскате находился в запущенном состоянии, так как с 1958 г. сеййид Са’ид в нем не прживал, то султан Кабус остановился в доме майора Чонси, советника его отца.

Первыми, кто признал султана Кабуса новым правителем Омана, стали Англия (29.07.1970), а вслед за ней Саудовская Аравия и Кувейт.

8 августа было сформировано новое правительство во главе с дядей султана Кабуса, сеййидом Тариком ибн Таймуром. Во время отсутствия султана в стране управление делами в Омане возлагалось на Временный совет, представленный лицами наиболее приближенными к главе государства. Председателем Временного совета султан назначил английского офицера, Хью Олдмана, занимавшего пост министра обороны, а новым военным министром – генерала Джона Грэхема.

Придя к власти, султан Кабус практически сразу же объявил (9 августа 1970 г.) о переименовании страны. Она стала называться Султанатом Оман. Тем самым султан Кабус заявил, что исторически сложившемуся делению страны на приморскую и внутреннюю части положен конец. В декабре 1971 г. султан Кабус посетил Эр-Рияд. После состоявшихся там встреч и бесед саудовцы заморозили свои отношения с имамом Галибом ибн ‘Али и другими лидерами сапаратистского движения, выступавшими за отпадание земель Внутреннего Омана от султаната Маскат и образование независимого имамата Оман.

В октябре 1971 г. султан совершил официальный визит в Иран, в лице которого обрел союзника в деле ликвидации сепаратистского движения в Дофаре. 23 декабря 1973 г. три тысячи иранских парашютистов совместно с частями ВС Омана развернули наступление в Дофаре. В начале 1974 г. им удалось захватить важный стратегический пункт – порт Рахьют (Рахйут).

В рамках мероприятий по подавлению восстания в Дофаре и укреплению центральной власти в других провинциях Султаната Оман сеййид Кабус стал наращить регулярные военные силы страны. В первые пять лет его правления расходы на цели модернизации армии достигли 47% бюджета. Численность регулярных войск, 70% которых приходилась на белуджей, увеличилась в три раза, и в 1975 г. составила 12 000 человек.

В декабре 1975 г. султан Кабус объявил о подавлении восстания в Дофаре. В 1976 г. при посредничестве Саудовской Аравии состоялось подписание соглашения о прекращении огня, и была объявлена амнистия повстанцам, покинувшим ряды движения сопротивления.

В 1979 г., после свержения шаха Ирана, волнения в Дофаре вспыхнули вновь. Напряженная обстановка в Дофаре сохранялась в течение двух последующих лет. В январе 1981 г. султан Кабус закрыл границу с НДРЙ, которая оказывала помощь повстанцам. В октябре 1982 г. при посредничестве Кувейта и ОАЭ дипломатические отношения между Оманом и НДРЙ были восстановлены. Лишившись поддержки извне, Фронт освобождения прекратил свою деятельность в Дофаре. Амнистировав противников режима и предоставив им возможность занимать высокие государственные посты, султан Кабус решил сложнейшую и важнейшую внутриполитическую задачу – добился национального примирения.

Взойдя на престол, султан Кабус приступил к осуществлению широких преобразований. Сразу же отменил все нелепые ограничения, такие, как еженощный комендантский час в Маскате, запрет на прослушивание радио и многие другие. Положил конец рабству. Развернул кампанию по борбе с неграмотностью и бедностью. Оман преобразовался. Судите сами, когда султан Кабус пришел к власти, подавляющее большинство населения было безграмотным (среди мужчин таковых насчитывалось 66%, а среди женщин – 88% ). Имелось только три начальных школы и 1 больница. Протяженность шоссейных дорог не превышала 10 километров. В сентябре 1971 г. в Омане открылась первая школа для девочек (на 80 человек), а к концу 1971 г. функционировало уже 15 новых школ, 6 больниц и несколько десятков клиник. Сегодня в Омане более 1230 школ, а медицинские посты – в каждом населенном пункте. ВВП вырос с 256 млн. долл. США (1970) до 70 млрд. долл.

За довольно небольшой промежуток времени султан Кабус сделал, казалось бы, невозможное – вытащил Оман из Средневековья. Предпринял серьзные шаги в направлении демократизации общественно-политической жизни в стране: учредил Консультативный совет (1981); представил народу первую конституцию (1996) – Основной закон (в нем прописаны полномочия султана, порядок престолонаследия и основные права граждан). В сентябре 2000 г. состоялось избрание Консультативного совета (Маджлис аш-шура) в составе 83 человек, включая 2 женщин. В декабре 2000 г. султан Кабус назначил Государственный совет (Маджлис ад-давла), то есть верховную палату представительного органа власти, в составе 48 членов, включая 5 женщин.

Успешная деятельность по модернизации страны и повышению уровня жизни ее населения укрепила авторитет султана во всех слоях оманского общества. Оппозиционных партий, организаций и движений султану Кабусу в Омане не было.

Существенные измения произошли во внешней политике Омана. Султан Кабус принял меры по нормализации и развитию отношений с арабскими соседями. В конце 1992 г. Оман ратифицировал соглашение о демаркации границы с Йеменом, в 1995 г. – с Королевством Саудовская Аравия, а в мае 1999 г. – с ОАЭ. Султан Кабус вывел страну из изоляции, добился достаточно активного участия Омана в международных делах. До султана Кабуса Оман имел дипломатические отношения только с Англией, Индией и Пакистаном, а в настоящее время – со 135 странами мира (дипотношения с СССР были установлены в 1985 г.).

Первым иностранным лидером, посетившим Маскат после восшествия на престол султана Кабуса, стал эмир Абу-Даби шейх Заид ибн Султан Аль Нахайан. Первый раз он приезжал в Маскат в 1968 году. И это был единственный визит в Оман иностранного лидера за 38 лет правления сеййида Са’ида ибн Таймура, отца султана Кабуса.

29 сентября 1970 г. Оман вступил в ЛАГ, а 7 октября 1970 г. стал членом ООН.

В рамках мероприятий по укреплению обороны и безопасности страны султан Кабус заключил соответствующее соглашение с США (июнь 1980). Американцы получили право пользоваться военными базами на территории Омана: военно-воздушными базами – в Сибе, Тимрайте и на острове Масира, а военно-морскими (в качестве пунктов базирования) – в Маскате и Хасабаде. Со своей стороны США обязались поставлять Маскату оружие. За пять лет (1980–1985) Вашингтон израсходовал на цели модернизации военных баз в Сибе, Тимрайте, Хасабе и на острове Масира около 300 млн. долл.

Наращивая связи с США, Султанат Оман сохранял тесные отношения с Англией. Все ответственные должности в ВС по-прежнему занимали британцы. После освобождения Кувейта от иракской оккупации Оман предложил странам-членам Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) создать 100-тысячный контингент ВС ССАГПЗ под объединенным командованием, чтобы избежать в будущем необходимости обращения за помощью извне.

Султан Кабус интересовался классической музыкой и военной историей, сказаниями и преданиями Древнего Омана и историей своего рода. Увлекался верховой ездой.

Родился сеййид Кабус ибн Са’ид 18 ноября 1940 г. в г. Салала (провинция Дофар), в древней летней резиденции правителей Омана. Мать султана Кабуса, сеййида Мизун (из племени бану маашан), родом из Таки (вилайет в губернаторстве Дофар).

Начальное образование сеййид Кабус получил в Салале. Затем обучался в частной школе в Англии (в графстве Суффолк, в городке Бери-Сент-Эдмундс). Во время учебы увлекся фотографией и классической музыкой. После окончания школы поступил (1960) в Королевское военное училище в г. Сандхерст, что в графстве Беркшир, в 30 милях от Лондона. С ним там же учился саудовский принц ‘Абд ар-Рахман Файсал. Стажировку проходил в шотландском Камеронском пехотном полку (в 1957–1959 гг. полк этот частвовал в боях с повстанцами-сепаратистами в Джабаль Ахдар), а потом еще 7 месяцев в Рейнской армии в ФРГ. Там же закончил специальные курсы для начальников штабов.

По окончании стажировки предпринял трехмесячное кругосветное путешествие (1964). Посетил Турцию, Иран, Пакистан, Индию и Японию. Побывал на Гавайах и в Сан-Франциско. Находясь в Бомбее, повстречался с дедом, сеййидом Таймуром ибн Файсалом, который после отречения от трона в 1932 г. проживал в Индии. Возвратившись в Маскат (1964) жительствовал в Салале. Провел там шесть лет. Никуда дальше стен этого города султан Са’ид сына своего не выпускал. Держал, по сути, под домашним арестом. Опасался, что образованный и деятельный Кабус может отстранить его от власти.

В 1976 г. султан Кабус женился на двоюродной сестре, сеййиде Навваль бинт Тарик, дочери своего дяди, сеййида Тарика. Брак оказался недолгим. Детей ему супруга не подарила и он развелся, и больше не женился. В соответствии с Основным законом (Конституцией) власть в Султанате Оман должна принадлежать наследнику, восходящему по мужской линии к султану Турки ибн Са’иду ибн Сулатну (правил 1871–1888).

Прямых наследников султан Кабус не оставил. Новым главой государства назначен (11 января 2020 г.) его двоюродный брат – Хайсам ибн Тарик Аль Са’ид (возглавлял Министерство национального наследия и культуры).

К сведению читателя, полномочия по избранию правителя Омана при отсутствии у него наследников принадлежат совету правящего семейства. Если он не может прийти к единому мнению (правитель должен быть назван в течение трех дней с того времени, как трон окажется вакантным), то тогда решением данного вопроса надлежит заниматься наделенному такими полномочиями Совету по делам обороны. В случае с султаном Кабусом, если бы новый правитель Омана не был объявлен советом правящего семейства, то дальнейшие события разворачивались бы так. На специальном заседании председатель Совета по делам обороны должен был вскрыть два оставленных султаном Кабусом (в разных, заметим, местах страны) опечатанных его личной печатью конверта с изъявлением его воли насчет нового владыки, и публично объявить об этом народу Омана.

Знаки султанского достоинства могут быть вручены только представителю основной ветви правящей в Султанате Оман династии. Побочные ее ветви, дабы избежать конфликтов внутри семейства Аль Бу Са’ид, исключены из процедуры престолонаследия. Семейство это насчитывает сегодня около 120 членов мужского пола[339].

Наиболее вероятными кандидатами на пост главы государства после ухода из жизни султана Кабуса специалисты по Оману называли сыновей сеййида Тарика ибн Таймура (дяди султана Кабуса). Их у него трое: сеййид Ас’ада ибн Тарик (закончил военное училище в Сандхерсте, бригадный генерал, являлся личным представителем султана Кабуса); сеййид Хайсам ибн Тарик (в последние годы занимал пост министра национального наследия и культуры); и сеййид Шихаб ибн Тарик (командовал ВМС Омана, вице-адмирал, с 2004 г. – являлся советником султана).

Новым султаном Омана совет правящего семейства назначил (11.01.2020) сеййида Хайсама ибн Тарика. Ему 65 лет. Родился в Маскате, 13 октября 1954 года. Обучался в Оксфорде и Кембридже. Долгое время проработал в Министерстве иностранных дел Омана. Занимал должности заместителя министра иностранных дел по политическим вопросам (1986–1994) и генерального секретаря МИД (1994–2002), а затем – пост министра национального наследия и культуры.

Часть IX

Британская империя и Оман

Оманская сага англичан

Начало деятельности Англии на «аравийском направлении», с акцентом на Маскате и землях Аш-Шамал, можно датировать концом XVI столетия. Первопроходцами английского предпринимательства в Прибрежной Аравии стали господа Смит и Стейпер, директора «Турецкой компании»(основана в 1581 г.). Преследуя конкретные коммерческие интересы в данном районе мира, с упором на установление прямых торговых связей с Индией, Южной Аравией и Месопотамией, они снарядили на Арабский Восток специальную разведывательную экспедицию – для сбора информации о тамошних рынках, ходких на них товарах и влиятелных торговцах. Состояла эта первая британская команда торговых разведчиков из четырех человек: купцов Ньюбери и Фитча, художника Сториера и ювелира Лидса. В 1583 г. они отправились морем в Триполи Сирийский (г. Триполи на территории современного Ливана). Оттуда с караванами проследывали в Багдад и Басру. Взойдя там на борт арабского торгового судна, шедшего в Индию, пересекли Персидский залив. Побывали на Ормузе и высадились в Гоа. Двое из этой четверки, Ньюбери и Лидс, остались в Индии, где и умерли. Что стало со Сториером, – неизвестно. А вот Фитч, собрав обширную информацию о землях и рынках, где он побывал, в 1590 г. возвратился в Англию. Экспедиция продолжалась семь лет.

Ознакомившись с докладом Фитча, компания отправила к побережьям Индии, Персии и Южной Аравии (вокруг мыса Доброй Надежды) морскую экспедицию во главе с адмиралом Рэймондом (1591). В 1592 г. «Турецкая компания» получила от королевы Британии права на торговлю с Индией[340].

В это самое время, в разгар Англо-испанской войны (1585–1604), король Филипп II повелел запретить англичанам то, чего лишил до них нидерландцев, а именно: посещать для торговли Лиссабон. Тем самым он намеревался, как говорил, «больно ударить» по торговле британцев, но просчитался. Результат от введенного из запрета оказался обратно противоположным тому, что он ожидал. Своими действиями король Португалии активизировал торгово-морские экспедиции англичан вокруг мыса Доброй Надежды к побережьям Индии, Персии и Аравии. И в течение нескольких последующих лет они стали теснить португальцев в торговле в тамошнем крае.

31 декабря 1600 г. группа лондонских купцов основала знаменитую Английскую Ост-Индскую компанию. В соответствии с хартией королевы Елизаветы I к компании перешло монопольное право на торговлю с Индией, сроком на 15 лет. Вскоре компания получила и полномочия заключать от имени правительства Ее Величества договоры со всеми странами бассейна Индийского океана, а также вести войны с теми из них, кто противился там экспансии Англии. Успешное продвижение Английской Ост-Индской компании на персидском, аравийском и индийском направлениях явилось одной из блестящих побед Британской империи, и политико-дипломатических, и торгово-коммерческих, в том районе мира. Сначала де-факто, а потом и де-юре за спиной этой компании, уникального в истории мирового колониализма торгового и военно-политического инструмента, стояло правительство Англии. Со временем Английская Ост-Индская компания превратилась в эффективный инструмент британской колониальной политики на Востоке. Британская Индия, заложенная, можно сказать, Ост-Индской компанией, стала влиятельным субъектом межгосударственных отношений в зоне Персидского залива.

Первая экспедиция в Индию, предпринятая Английской Ост-Индской компанией, состоялась в 1601 году. Возглавил ее Джеймс Ланкастер. Собственно она и положила начало формированию на Востоке коммерческой паутины «финансово-торгового спрута» Британской империи в лице Ост-Индской компании[341].

В 1608 г. первый корабль Ост-Индской компании прибыл в морской порт Сурат. В 1612 г., получив фирман от императора моголов на право заниматься коммерческой деятельностью, компания основала в Сурате свою первую на Востоке факторию, ставшую главным поставщиком перца в Англию. Из Сурата компания начала осуществлять торговые операции со странами бассейнов Красного моря и Персидского залива, а также Южного побережья Аравии. В 1616 г. появилась фактория в Каликуте (Малабарское побережье), в 1640 г. – в Мадрасе. К 1647 г. Ост-Индская компания имела в Индии 23 фактории[342].

Первый контакт Ост-Индской компании с землями Аравийского полуострова можно датировать 1607 г., временем проведеня третьей восточной экспедиции. В 1610 г. Ост-Индская компания направила к побережью Аравии специальную морскую экспедицию в составе двух судов под командованием капитана Генри Миддлтона. Одно из этих судов, «Перчинка» («Pepercorn»), было крупнейшим на тот момент торговым судном, когда-либо строившимся в Англии. Сэр Генри Миддлтон проследовал вначале в Моху, где, как сообщают английские источники, «с ним обошлись коварно». Его там не только обобрали, но и арестовали. Бежав из тюрьмы, он ответил своим обидчикам-туркам, господствовавшим тогда в Йемене, тем же – захватами и грабежами их судов. В течение года активно пытался наладить торговлю в прибрежных землях Красного и Аравийского морей.

В 1611 г. к его экспедиции присоединился отряд капитана Сариса, в составе трех кораблей: «Гвоздика» («Clove»), «Гектор» («Hector») и «Томас» («Thomas»). Произведя обмен товарами на рынках портовых городов Южной Аравии, они вместе отправились оттуда в Бантам (город на острове Ява, Индонезия).

В 1613 г. в Персии по пути в Индию побывал некто г-н Стил. Он объехал многие районы Персии, собрал сведения о тамошних рынках и рекомендовал Ост-Индской компании наладить, и как можно скоро, торговлю с Персией, которая, как он считал, могла стать успешной. В том же году в Гвадар, что на Мекранском побережье, пришло судно «Экспедиция» («Expedition»), на борту которого находился сэр Томасом Ширли, посланец Английской Ост-Индской компании к шаху Персии с предложением о выстраивании торговых отношений. Несмотря на то, что его там чуть не убили, он все же смог добраться до Исфахана и повстречаться с шахом. Опережая ход повествования, скажем, что, оставаясь в течение 4 лет агентом компании в Исфагане, заметных успехов в продвижении ее интересов в Персии Т. Ширли не добился. Впоследствии выяснилось, что, подкупленный португальцами, он действовал в их интересах.

В 1614 г. г-н Стил по поручению Ост-Индской компании вместе с ее сотрудником, г-ном Кроутером, отправился из Сурата в Персию для подготовки конкретных соображений по вопросу о налаживании торговых связей с Персией. Они посетили несколько персидских портов, в том числе Бендер-Бушир и Бендер-Конг. Побывали в Маскате. И пришли к мнению, что наиболее подходящим местом для размещения фактории и разворачивания торговли в Прибрежной Персии являлся Джаск.

В 1617 г. по заданию Ост-Индской компании в Персию из Индии со специальной миссией прибыл Э. Кеннок, крупный торговец и изощренный дипломат-разведчик. Он доставил шаху послание от короля Якова I Английского с обращением о предоставлении Ост-Индской компании привилегий в торговле с Персией. Действовал Э. Кеннок расчетливо и тонко. С возложенной на него миссией справился блестяще. Привелегии для коммерческих операций Ост-Индской компании в Персии получил – на торговлю шелком (фирман был выдан в 1618 г.).

В 1619 г. Ост-Индская компания основала торговые фактории в Джаске и Ширазе; и английские купцы развернули оттуда широкие коммерческие операции не только в Персии, но и в зоне Персидского залива.

В марте 1620 г. английский король направил шаху Персии послание, в котором поблагодарил его за доброе отношение к британцам и выразил готовность к расширению торговли между странами[343].

Шаги, предпринятые Англией по упрочению своих позиций в Персии и расширению формата политико-дипломатического диалога с шахом, равно как и деятельная политика самого Аббаса I в зоне Персидского залива, не остались незамеченными в Лиссабоне. Настроенность персов на активные действия против португальцев, их отчетливо проявившаяся нацеленность на захват Ормуза, где складировались продовольствие и боеприпасы для португальской эскадры в Персидском заливе, все это не могло не насторожить Лиссабон. Король Филипп не преминул обратить внимание своего наместника в португальских владениях в Индии на возможность крайне неблагоприятных для Лиссабона последствий от англо-персидского сближения, равно как и от усилившейся торгово-политической деятельности в том районе Английской Ост-Индской компании. Несмотря на энергичные контрмеры, предпринятые португальцами, исправить положение уже едва ли представлялось возможным. В мае 1622 г. Ормуз перешел в руки Персии. Крушение владычества Португалии в зоне Персидского залива приобрело необратимый характер.

Главным соперником Англии в торговле в этом районе мира выступили нидерландцы. Начиная с 1585 г., они стали предпринимать усилия к тому, чтобы вести торговлю с Востоком, и в первую очередь с Индией, напрямую, а не через посредников. Подтолкнул их к тому король Филипп II, закрывший для них Лиссабон, единственный в то время в Европе оптовый рынок пряностей. Стимулировал нидерландцев к активизации усилий в этом направлении и их соотечественник, Ян Гюйген ван Линсхотен (1563–1611), возвратившийся из Индии после многолетней службы у португальцев. За время пребывания в Гоа, человек этот, судя по всему, умный и наблюдтельный, собрал богатую информацию о торговле пряностями, включая сведения о гаванях и портах на морском торговом пути из Европы в Индию, и о сезонных ветрах. Скопировал даже составленные португальцами карты побережий Индии, Южной Аравии и Персии. Возвратившись на родину, подготовил очень информативный компендиум, то есть справочник, по ведению торговли с Индией.

Сведениями, собранными Линсхотеном, воспользовался известный голландский предприниматель Гутман. На четырех судах, снаряженных им при финансовой поддержке амстердамской «Компании по торговле с далекими странами», он предпринял экспедицию (1595) в «индийские воды». По возвращении из нее инициировал создание знаменитой Голландской Ост-Индской компании (1602), ставшей впоследствии главным инструментом Нидерландии в реализации ее планов в Индии и в бассейне Персидского залива[344]. Деятельность «детища Гутмана», поддержали нидерландские власти, притом сразу же и решительно. С разрешения и при поддержке правительства компания создала профессиональный военный флот (к 1669 г. в компании, функционировавшей в период 1602–1798 гг., насчитывалось 150 торговых судов, 40 военных кораблей, 50 тысяч служащих и 10 тысяч солдат). Благодаря этому флоту, нидерландцы закрепились в «восточных морях» и перехватили у португальцев пальму первенства в торговле пряностями[345].

Нидерландцы не останавливались ни перед чем, чтобы подорвать торговлю не только португальцев, но и англичан. Вместе с тем, в июле 1619 г. две Ост-Индских компании, английская и голландская, договорились все же о совместных действиях против португальцев. Обязались помогать друг другу в схватке с Лиссабоном в «восточных морях», в том числе в зоне Персидского залива, и держать в том районе мира по 10 военных судов для защиты их торговых начинаний на Востоке от контрдействий португальцев.

Соглашение это оставалось в силе недолго. В 1620 г. голландцы стали теснить британцев. В целях защиты своей торговли от голландцев Английская Ост-Индская компания сформировала специальную эскадру – в составе 6 боевых кораблей и 4 полубарок под командованием сэра Томаса Дейла и его помощника капитана Паркера. 14 ноября 1621 г. эскадра оставила Сурат и отправилась в зону Персидского залива для исполнения возложенных на нее функций. Нидерландцы ответили тем, что в 1622 г. учинили резню англичан на Амбоне (остров в Индонезии)[346].

Со смертью шаха Аббаса I (1629) Великобритания, оказавшая ему помощь в изгнании португальцев с Ормуза (1622), лишилась в его лице главной своей опоры в зоне Персидского залива. Ситуацией сразу же не преминула воспользоваться Нидерландия. Действуя оперативно и изворотливо, она помешала возобновлению торговых привилегий Британской империи в Персии, полученных ею от шаха Аббаса I. Осознанно платя за персидские товары больше, чем бритты, голландские и датские купцы стали просто-напросто теснить английских негоциантов с рынков Персии. К 1640 г. Нидерландия приобрела в зоне Персидского залива огромные вес и влияние, с которым вынуждены были считаться все другие крупные морские и торговые державы мира.

Имея в виду еще больше упрочить свои позиции в зоне Персидского залива, Нидерландия прибегла к двум испытанным средствам – подкупам и запугиванию местных правителей угрозой применения в отношении них военной силы. Осенью 1645 г. у входа в Персидский залив появилась крупная нидерландская военная эскадра. Действия нидерландцев не оставили ни у кого сомнений в том, что, если потребуется, то они силой заставят и шаха Персии, и арабов Южной Аравии принять их условия ведения торговли в этом крае. Демонстрация силы дала результаты. Шах Персии устроил в Исфагане пышный прием в честь командующего нидерландской эскадры командора Блока, и в присутствии приглашенных на этот прием аккредитованных в Персии иностранных послов объявил о предоставлении нидерландским купцам права на закупку шелка на всей территории Персии и его беспошлинном вывозе из страны.

В ответ Англия активизировала свою деятельность в Басре, а также в Маскате, землях Аш-Шамал (нынешние ОАЭ), Кувейте и на Бахрейне. Фирман на ведение торговли в Басре англичане, к слову, получили от турок весной 1640 г., во время пребывания там торговой миссии Терстона и Пирса. По их предложению англичане вскоре учредили в Басре английскую торговую факторию[347].

Становление торговой деятельности Англии в Омане можно датировать 1645 г., когда имам Наср ибн Муршид (правил 1625– 1649), изгнавший португальцев из Сухара (1643), пригласил Английскую Ост-Индскую компанию начать торговлю в Сибе и Сухаре (Маскат тогда все еще находился в руках португальцев). Контакты, состоявшиеся между ними, завершились заключением договора о торговле (февраль 1646 г.). Подписали его имам Наср и специальный представитель Английской Ост-Индской компании Филипп Вайлд. Помимо предосталения англичанам кое-каких коммерческих привилегий в Сухаре, имам гарантировал им право на исполнение религиозного культа[348].

Первая англо-голландская война (1652–1654), которой Кромвель ответил на ущемление Голландией торговых интересов Великобритании на Востоке, повлекла за собой и обострение англо-голландского противостояния в зоне Персидского залива. Именно в это время голландцы активизировали свои действия непосредственно в шейхствах Южной Аравии, в землях Аш-Шамал, где тогда и открыли их первые в Прибрежной Аравии торговые фактории (1653). Документы из голландских архивов, повествующие о бурных событиях в зоне Персидского залива в период 1623–1765 гг., характеризуют земли Аш-Шамал как один из трех ведущих коммерческих центров зоны Персидского залива.

После изгнания португальцев из Маската (1650) англичане пытались получить право на открытие в Маскате британской фактории либо торгового поста. Однако тогда попытка эта не увенчались успехом. Переговоры продолжались два года (1657-1659). Голландцы, имевшие рычаг воздействия на имама, убедили его не делать этого, пообещав, со своей стороны, помощь в борьбе с португальцами на море[349].

В 1659 г. англо-оманский договор от 1646 г. был пролонгирован. С оманской стороны его подписал имам Султан I ибн Сайф (правил 1649–1668), а с английской – полковник Рэйнсфорд.

В 1666 г. Голландская Ост-Индская компания направила к побережью Аш-Шамал специальную экспедицию. Цель ее состояла в том, чтобы обстоятельно – «в плане коммерческом и навигационном» – исследовать прибрежную полосу между городами-портами Дибба и Кальба (расположены на территории нынешних ОАЭ). Донесение, подготовленное участниками экспедиции, – бесценно; оно содержит обширные географические, этнографические и торгово-коммерческие сведения о землях Аш-Шамал второй половины XVII века[350].

В 1705 г. корсары Оманского побережья совершили набег на торговое судно Английской Ост-Индской компании. Англичане обвинили в случившемся правителя Омана. Заявили, что его удел в Прибрежной Аравии представляет собой угрозу для всего «торгового люда Индии»[351].

По донесениям агента Английской Ост-Индской компании в Мохе (1721), «маскатские», как он их назывет, пираты, нападали на торговые суда «всех наций», включая голландские и английские, и в Красном море[352].

Все эти факты британцы использовали для оказания давления на правителя Омана в целях получения от него все новых и новых привилегий как в самом Омане, так и в его доминионах.

В октябре 1759 г. фактория Английской Ост-Индской компании в Бендер-Аббасе подверглась бомбардировке французской эскадры под командованием д’Эстена, и англичане переместили ее в Басру. Затем открыли еще одну – в Бу-Шахре (Бендер-Бушире). И тогда вопрос об обеспечении безопасности судоходства в Персидском заливе стал для них столь же значимым, как и для оманцев, у которых в Басре, как мы уже информировали читателя в предыдущих частях этой книги, имелись значительные торговые интересы.

К середине XVIII в. Голландию, ставшую терять свои прежние позиции в мировой торговле, начали теснить и из зоны Персидского залива. Последним оплотом голландцев в том районе мира являлся остров Харк. Однако и на нем они уже располагались не так, как в былые времена, а испросив на то разрешение у его владельца-шейха. Более того, – на условиях аренды, выплачивая довольно крупную сумму за содержание на острове военного гарнизона в выстроенном ими же небольшом форте (возвел его барон Книпхаузен). Вместе с тем, несмотря ни на происшедшие изменения в расстановке сил, ни на утрату былого могущества, вести себя в Персидском заливе голландцы продолжали так же, как и прежде; по отношению к англичанам – подчеркнуто вызывающе, а по отношению к коренному населению края – традиционно пренебрежительно, всячески притесняя и обирая его. Когда же голландцы задумали прибрать к рукам жемчужный промысел, то есть завладеть одним из главных источников доходов прибрежных племен, то недовольство арабов выплеснулось наружу. И приобрело такой размах и такие ярко выраженные формы, что голландцы вынуждены были ретироваться. Однако изменить ситуацию к лучшему не представлялось уже возможным. Последствия предпринятого ими шага не замедлили сказаться и на их отношениях с населением обоих побережий Персидского залива, и на обстановке в этом районе в целом. Испытывая на себе мощный военно-торговый прессинг со стороны Англии, противиться чему Голландия была уже не в силах, и, сталкиваясь с открытым бойкотом ее торговли местными племенами, Голландия остров Харк оставила и ушла из Персидского залива. Доминировать в том крае стала Англия.

Серьезному наращиванию отношений Англии с Оманом, и торговых и политических, способствовал владыка Омана сеййид Султан ибн Ахмад (правил 1792–1804). Он уделял большое внимание развитию иностранной торговли, в первую очередь английской, французской и американской, и в Омане, и в его владениях в Восточной Африке. В 1798 г. на основании договора, заключенного с сеййидом Султаном ибн Ахмадом (от 12 августа), англичане получили право на открытие в Гомберуне (Бендер-Аббасе), которым владел тогда Оман, торговой фактории и размещение там военного гарнизона. К 1800 г. собственно на территории Омана имелись крупные общины торговцев-арабов, персов, индусов и евреев. Тесные торговые отношения с Оманом поддерживали Индия, Восточная Африка, Йемен, Египет, Персия, Месопотамия (Багдад и Басра), Индонезия и многие другие[353].

Стремительный рост оманской торговли, с одной стороны, и угроза вторжения Наполеона в Индию, с другой, активизировали деятельность Британской империи по укреплению ее позиций в Омане. В 1798 г. Английская Ост-Индская компания заключила с правителем Омана, сеййидом Султаном ибн Ахмадом, новый договор о сотрудничестве и торговле. В этом документе подчеркивалось, что враг одной из сторон данного договора автоматически становился врагом другой из них. Маскат обязался во всех межгосударственных спорах и конфликтах, которые уже имели место либо могли возникнуть в зоне Персидского залива, выступать на стороне Англии, и всячески содействовать флоту Англии в борьбе с флотами этих держав, особенно Франции. Кроме того, не разрешать враждебным Англии государствам открывать на территории Омана угольные станции для обеспечения топливом их военных и торговых судов, и не дозволять их кораблям пользоваться портами Омана, а подданным этих держав, и конкретно Франции, находиться на своей территории. Никаких льгот, привелегий и преференций в торговле никому, кроме Англии, не предоставлять, и никакой части своей территории никому, кроме Англии, не выделять. Со своей стороны Британская империя обязалась защищать Оман от любых внешних угроз, и в пределах имевшихся у нее возможностей обеспечивать безопасность морской торговли Омана и его судов на морских путях в зоне Персидского залива, а также у побережий Индии, Южной Аравии и Персии.

Согласно этому договору Оман получил несколько привилегей, в том числе освобождение оманских судовладельцев от оплаты услуг лоцманов в подконтрольных Англии индийских портах. Англичане подтвердили также готовность бесплатно предоставлять корабельный лес и воду для одного из судов правителя Омана, приходивших в Бомбей для проведения ремонтных работ, и двух судов Омана, ежегодно наведывавшихся в тех же целях в Бенгалию[354].

Для Англии данный договор имел большое значение. Особенно в свете развернувшегося англо-французского соперничества за верховенство в «восточных водах» и вторжения Наполеона в Египет (лето 1798 г.), откуда он намеревался предпринять походов Индию. Имея в виду создать в Южной Аравии плацдарм для броска на Индию он пытался войти в отношения с султаном Маската и правителем шейхства Умм-эль-Кайвайн (эмират нынешних ОАЭ).

18 января 1800 г. Оман и Англия заключили новое соглашение. Подписали его сеййид Султан ибн Ахмад и капитан Джон Малкольм, посланник генерал-губернатора Британской Индии. Помимо того, что новое соглашение подтверждало сохранение в силе всех положений договора от 1798 г., стороны столковались и насчет учреждения в Маскате поста представителя Ост-Индской компании с весьма широкими полномочиями. В соглашении подчеркивалось, что представитель компании наделялся полномочиями политического агента британских властей для поддержания доверительных сношений с правителем Омана (до 1858 г. компания выступала агентом британского правительства в этом районе мира). Оберегать и сохранять установленные между ними отношения дружбы и взаимопонимания стороны намеривались, как подчеркивалось в новом соглашении, вечно, «до тех пор, пока солнце и луна не прекратят сменяемого друг друга движения по небосклону»[355].

К сведению читателя Джон Малкольм (1769–1833), ставший впоследствии губернатором Бомбея (1827–1830), являлся автором плана колонизации Великобританией земель Прибрежной Аравии в зоне Персидского залива. Этого человека со всем основанием можно называть одной из наиболее заметных фигур, когда-либо появлявшихся на авансцене истории колониализма в данном районе мира. Основные положения «Плана Малкольма» были рассмотрены на военно-политическом совете при генерал-губернаторе Индии, одобрены и утверждены английским правительством. Смысл их состоял в том, чтобы, добившись абсолютного контроля Англии над районом Персидского залива, превратить его в рынок сбыта исключительно для английских товаров, и, закрепившись в Южной Аравии, сделать его плацдармом для экспансии Англии в глубь полуострова в целях его колонизации и установления контроля Британской империи над всей Аравией[356].

Траектория блистательной карьеры Джона Малкольма, сумевшего за короткий период времени продвинуться по службе от капитана до бригадного генерала и стать губернатором Бомбея, говорит о нем, как о человеке целеустремленном и деятельном, умном и прозорливом. Рассказывают, что Малкольм был одержим идеей «британской колонизации Востока». Практические дела его не оставляют ни малейших сомнений в том, что он делал все от него зависившее, чтобы максимально, насколько можно, расширить границы влияния Британской империи и в Аравии, и в Месопотамии, и в зоне Персидского залива в целом. Под стать масштабам целей «Плана Малкольма» являлись и предлагавшиеся им тактика действий и средства для достижения сформулированных им целей. Конкретно в Аравии – с упором на разжигание среди арабов вражды и межплеменной розни, на превращение шейхов аравийских уделов в вассалов Англии. Если мы упрочимся в Персидском заливе, писал в одном из своих донесений Джон Малкольм , то определенно добьемся в этом районе всего, что пожелаем, и в наших отношениях с Персией, и с Османской империей, и с племенами Аравии[357].

В основе «Плана Малкольма» по колонизации зоны Персидского залива лежала идея «абсолютного упрочения» Англии в данном районе мира. Притом в такой форме, чтобы присутствие там Британской империи «внушало страх перед ней и надежду на нее» всем народом и племенам тамошним. Страх – перед силой и могуществом Британской империи, и надежду – на ее доброе к ним отношение.

Реализовывать цели и задачи Британской империи в зоне Персидского залива Дж. Малкольм предлагал решительно и незамедлительно; потворствовать межплеменным междоусобицам и сопровождавшей их разрухе – всемерно; вмешиваться в их внутренние дела – определенно; вводить их уделы состояние анархии – непременно. И все это с одной единственной целью, чтобы как можно быстрее и как можно эффективнее подчинить себе и арабов, и персов, и установить в зоне Персидского залива открытый диктат Англии.

По отзывам современников, Дж. Малкольм страдал манией величия – представлял себя никем иным, как «хозяином английских угодий в Персидском заливе», и даже «вершителем судеб Персии и Аравии». По мнению правителя Шарджи (эмират ОАЭ), шейха Султана Аль Касими, именитого знатока истории земель Южной Аравии, Дж. Малкольм был «до мозга костей человеком военным», «предпочитавшим вначале стрелять, а уж потом разговаривать»[358].

В декабре 1800 г. должность английского политического агента в Маскате занял капитан Дэвид Сетон. Он сыграл самую, пожалуй, заметную роль на начальном этапе практических действий Англии по утверждению себя в Южной Аравии вообще и в Омане в частности, а также в шейхствах земель Аш-Шамал (нынешних ОАЭ).

Англия целеустремленно двигалась в направлении установления своего доминирования в торговле в зоне Персидского залива. В 1801/1802 финансовом году суммарный объем ввоза Английской Ост-Индской компании в Бомбей из Персидского залива составил 1 684 028 рупий, а вывоз из Бомбея в Персидский залив – 1 215 579 рупий[359].

Новый импульс англо-оманским отношениям был придан в годы правления сеййида Са’ида ибн Султана (1807–1856). Он принимал участие в церемонии встречи в Маскате капитана Джона Малкольма, который подарил ему искусно выполненную модель боевого корабля с артиллерийскими орудиями. Подарок этот, отмечают хронисты сеййида Са’ида, как и сам капитан Малкольм, произвели на него сильной впечатление. И, придя к власти, он сделал многое для укрепления отношений с Англией. Достаточно сказать, что, став правителем Омана, сеййид Са’ид лично участвовал в двух карательных экспедициях англичан против племен кавасим в Ра’с-эль-Хайме, в 1809 и 1819 гг.

Следует отметить, что карательная экспедиция 1819 г., которой руководил сэр Уильям Грант Кейр, стала важной вехой на пути Англии к установлению в зоне Персидского залива господства Британской империи. Одним из результатов этой экспедиции явилось заключение (8 января 1820 г.) Генерального договора о мире, коллективного документа, подписанного англичанами с шейхами Абу-Даби, Дубая, Шарджи, Ра’с-эль-Хаймы, Умм-эль-Кайвайна и ‘Аджмана. Процедура подписания договора проходила на борту флагманского корабля сэра Уильяма Кейра, стоявшего на рейде сожженной им дотла Ра’с-эль-Хаймы. Днями раньше с каждым из этих шейхов он заключил отдельный договор – о «капитуляции и сдаче всего того, что сотавляло их силу», то есть фортификационных сооружений, пушек и уцелевших военных кораблей. Генеральный договор о мире знаменовал собой установление господства Британской империи в землях Аш-Шамал, а также ее контроля над важной в судоходно-портовом отношении прибрежной полосой «Океанской Аравии» (ст. 6 и 10 давали ей право действовать в водах Персидского залива как морской полиции). Этот договор заложил принципиально новый тип отношений Британской империи с шейхствами Юго-Восточной Аравии – юридически закрепил статус Англии как гаранта их внешней безопасности. Приняв английский протекторат, они сделались, по сути, вассалами Британской империи. Впоследствии, опираясь на этот договор, англичане сами себя наделили полномочиями третейских судей в урегулировании межплеменных споров и междоусобиц арабов Прибрежной Аравии, а также закрепили за собой исключительное право по контролю за судоходством и торговлей в зоне Персидского залива. Англия, как шутят арабские историки, «прибрала к рукам хлебную должность полицейского зоны Персидского залива», к услугам которого местные племена обязались прибегать в случае невозможности урегулирования возникавших между ними споров и разногласий собственными силами и средствами.

В 1822 г. английский адмирал Ферфакс Морсби подписал с сеййидом Са’идом ибн Султаном договор о предотвращении работорговли из доминионов Омана в Восточной Африке (впоследствии, в 1845 г., его подкрепили еще одним, более жестким, соглашением).

В 1823 г. в Шардже англичане учредили первый в землях Аш-Шамал пост английского агента (в 1954 г. штаб-квартиру агента переместили из Шарджи в Дубай, откуда он до 1961 г. включительно наблюдал за положением дел во всех шейхствах Договорного Омана).

В 30-х годах XIX столетия англичане – с учетом опыта работы их политических агентов в Маскате и Шардже – выстроили в Прибрежной Аравии сеть агентских постов и ввели систему патрулирования вод данного района кораблями английского флота. Особое внимание при этом уделяли побережью Договорного Омана (нынешних ОАЭ). Под прицелом орудий трех английских боевых кораблей, крейсировавших вдоль побережья Юго-Восточной Аравии, постоянно находились Ра’с-эль-Хайма, Шарджа, Дубай, Хор Факкан, Абу-Даби, ‘Аджман, Умм-эль-Кайвайн и Бахрейн – наиболее «беспокойные», с точки зрения англичан, места компактного проживания прибрежных арабов[360].

«Надвигаясь на зону Персидского залива», докладывали российские дипломаты, Англия создала там широкую сеть своих агентств, «рассеянных по всему этому району». Такие агентства англичане учредили в Линге, Бендер-Аббасе, на острове Кешм и на Бахрейне, в Шардже, Басре и Мухаммаре. Начиная с 1822 г., руководителей всех этих агентств наделили статусом политических агентов. Подчинялись они политическому резиденту Англии со штаб-квартирой в Бендер-Бушире (в 1872 г. политические агентства вывели из подчинения Английской Ост-Индской компании и передали в управление колониальной администрации в Индии). В личном распоряжении резидента находилась полувоенная яхта и несколько ежегодно сменяемых сторожевых судов базировавшегося в Индии британского военного флота. Для поддержания связи между Бомбеем и местами расположения политических агентств во главе с резидентом англичане установили почтовое сообщение – путем учреждения судоходной линии Бомбей – порты Персидского залива. Обслуживали ее почтово-пассажирские и грузовые суда компании «British India Steam Navigation Company», которую субсидировало английское правительство. Рейсы выполнялись еженедельно. Со временем наладили также телеграфное сообщение: одна линия соединяла Бушир с Англией (пролегала через территории Персии, России и Европы), другая – Фао с Константинополем (в 1864 г. кабель из Фао протянули и в Бушир)[361].

Для реализации своих торговых и политических целей в зоне Персидского залива, сообщали российские дипломаты, Англия использовала широко разветвленную сеть агентов. «Только штатных представительств, – согласно документам Архива внешнй политики Российской империи, – у не насчитавлось там около двадцати»[362].

В зоне Персидского залива, информировал (05.04.1899) консул в Багдаде надворный советник Алексей Федорович Круглов, – «целый кокон английских политических агентств, гласных и негласных. В Бушире – генеральный консул, он же политический резидент, с обширным штатом помощников; в Маскате – консул; в Шардже и Дубае, на Бахрейне и в Бендер-Аббасе, в Линге и Джаске – официальные агенты; в Мохаммере [Мухаммаре] – вице-консул; в Фао и Катифе, Кувейте и Катаре – негласные агенты». Та же картина – и в Месопотамии. Англичане, по выражению А. Круглова, держали политическую жизнь в зоне Персидского залива в «стальных британских клещах», и смотрели «на этот край, как на свою собственность, подготавливаясь к его занятию, когда наступит благоприятный момент раздела, считая подобный раздел как бы решенным вопросом»[363].

Безраздельно хозяйничая в зоне Персидского залива, Англия болезненно реагировала на любые проявления активности в нем других государств. Особенно – на сокращение ее дивидендов от торговли и морских перевозок (грузовых и пассажирских) в связи с активизировавшейся деятельностью в этом районе в конце XIX – начале XX столетий России, Франции и Германии. К началу XX столетия «размеры английской торговли в Персидском заливе» приобрели такие размеры, говорится в донесениях российских дипломатов, что почти все «коммерческое движение» в том районе сосредоточилось в руках англичан. «Бритты первонствовали» и в ведущих портах Аравийского побережья Персидского залива, и в трех крупнейших портах Персидского побережья: в Бендер-Бушире, Линге и Бендер-Аббасе, а также в Басре и Мухаммаре, контролируя судоходство на реках Шатт-эль-Араб и Карун.

Из донесений российских дипломатов следует, что из 284 судов, посетивших в 1902–1903 гг. конкретно Маскат, 276 принадлежали англичанам и только 8 – русским. В 1906–1907 гг. на долю британских пароходов приходилось 93% суммарного тоннажа доставленных в Маскат грузов[364].

Следует отметить, что все эти достижения англичан явились результатом их кропотливой и целенаправленной работы. Так, задачу абсолютного подчинения своей власти арабов Договорного Омана британцы решали путем заключения (вслед за договором от 1820 г.) целой серии новых соглашений и договоров, а именно:

– Соглашения о морском перемирии (от 1835 гг., сроком на 6 месяцев, на период лова жемчуга, с последующим ежегодным продлением);

– Договора о прекращении военных действий на море (от 1843 г., сроком на 10 лет);

– Соглашениями о борьбе с работорговлей (от 1839, 1847 и 1856 гг.);

– Договора о вечном мире (от 1853 г.), в соответствии с которым Англия становилась главным и единственным арбитром при решении любых разногласий во взаимоотношениях племен и шейхств побережья Аш-Шамал.

– Исключительного соглашения (от 1892 г.), предоставившего Англии право вето, если так можно сказать, и в том, что касалось заключения шейхствами в землях Аш-Шамал разного рода договоров, включая концессионные, с другими странами. По этому соглашению Англия брала на себя обязательство по защите шейхств Договорного Омана от любой внешней и внутренней угрозы, но в то же время – и полномочия по представительству их политических и торговых интересов в двусторонних отношениях с другими странами. Следует сказать, что это соглашение стало базовым юридическим документом для подписания впоследствии Англией аналогичных договоров с шейхами Бахрейна, Кувейта и Катара;

– Соглашения о запрете контрабанды оружия (от 1902 г.; Ра’с-эль-Хайма, в отличие от всех других шейхств Договорного Омана, его не подписала);

– Соглашение с «договорными шейхствами» от февраля 1922 года. Согласно этому документу они обязались не разрешать эксплуатацию нефтяных ресурсов на своих территориях никому, кроме лиц, одобренных британским правительством (с Маскатом аналогичное соглашение Англия заключила 10 января 1923 г.).

Что касается конкретно Омана, то, помимо упомянутых выше договоров и соглашений, правители Омана подписали с Англией еще несколько, а именно:

– Договоры о дружбе и торговле (от 1839 и 1845 гг.);

– Договор о запрете работорговли (от 14 апреля 1873 г.), согласно которому Оман обязался также проявлять, во всем и всегда, дружественное отношение к Англии (с английской строны его подписал сэр Бартел Фрер);

– Договор о дружбе, торговле и судоходстве (от 19 марта 1891 г.), который де-юре закреплял существовавший уже к тому времени де-факто британский протекторат над Маскатом. Правитель Маската (сеййид Файсал ибн Турки) обязался не продавать, не отчуждать и не передавать в аренду никакой части своих владений никакой стране, кроме Англии. По восшествии на престол он заявил, что намерен руководствоваться во всех важных делах внешней политики султаната советом британского правительства;

– Договор о дружбе от 04.02.1939 г., сроком на 12 лет, который фиксировал абсолютную зависимость Омана от Англии ;

– Договор о дружбе, торговле и судоходстве (от 20.12.1951), сроком на 15 лет, согласно которому султанат официально признавался Англией независимым (на деле же по-прежнему оставался в орбите исключительного влияния Англии);

– Соглашение о предоставлении военной помощи (от 1958 г.)[365].

Интерес англо-индийских властей к Маскату, говорится в информационно-справочном материале русского генерального консула в Багдаде Алексея Федоровича Круглова, определялся долгосрочными интересами Британской империи в данном районе мира. Цель Англии, указывал А. Круглов, состояла в том, чтобы, «подчинив себе Маскат, использовать обширные владения правителя Омана на Аравийском побережье для установления полного контроля Британской империи над морскими коммуникациями на подступах к Персидскому заливу, а также для проникновения в другие земли Прибрежной Аравии, а оттуда – в Центральную Аравию». Англичане, докладывал А. Ф. Круглов, «не упускали ни одного случая, который можно было бы использовать для того, чтобы подчинить султана Маската своей власти окончательно».

Реализуя цели и задачи британской политики на Оманском побережье, англичане вначале, до 1894 г., широко использовали в отношениях с Оманом политико-дипломатические средства. Задаривая султана ценными подарками, выделяя ему финансовые субсидии, присваивая всевозможные титулы и награждая орденами, они целенаправленно подводили Маскат под опеку Британской империи, превращая султана в послушное орудие своей политики в Аравии и в зоне Персидского залива в целом. Затем в аравийской политике Британской империи произошли кардинальные изменения. С назначением в Маскат в 1894 г. французского консула, писал А. Круглов, англичане всполошились не на шутку, опасаясь, как бы французы, или кто-либо другой, «не отняли у них их добычу» в лице Маската. Приняли стойку кулачного бойца, и, закусив удила, пошли напролом, демонстрируя «озлобленную жестокость»[366].

Англичане очень ревниво оберегали аравийские земли в зоне Персидского залива, вошедшие в сферу их влияния и вставшие под их протекторат, и делали все возможное, чтобы не допустить проникновения в них какой-либо другой державы. Сжато и лаконично подход Англии к их аравийским протекторатам и к зоне Персидского залива в целом изложил в своем выступлении в английском парламенте (1903) лорд Лэнсдаун. Решительно отстаивая монопольное право Британской империи на зону Персидского залива, он высказывался в том плане, что всякая попытка какой бы то ни было другой державы, кроме Англии, укрепиться в Персидском заливе должна оцениваться английским правительством не иначе, как casus belli, то есть как повод для объявления войны. Обустройство в Персидском заливе любой иностранной державой морской базы или укрепленного пункта, подчеркивал он, мы будем рассматривать как серьезную угрозу британским интересам, и, разумеется, станем противиться этому всеми имеющимися у нас средствами[367].

В Лондоне опасались, что «проникновение в Персидский залив Франции, Германии и России», активизировавших тогда свою деятельность в этом районе мира, торпедирует далеко идущие планы Британской империи на Аравийском полуострове. «Независимость Аравии, – говорил в одном из своих выступлений депутат парламента Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945), – всегда являлась основным принципом нашей восточной политики. Но для нас это означало, что, будучи независимой, Аравия должна была находиться вне сфеы европейских политических интриг и оставаться в орбите английского влияния»[368].

Многое для укрепления престижа и влияния Англии в зоне Персидского залива вообще и на побережье Аравии в частности сделал, по мнению дипломатов Российской империи, полковник Чарльз Эдвард Росс (1836–1913), политический резидент Британской империи в данном районе мира (до этого служил политическим офицером в Омане). Занимая данный пост, сообщал из Багдада А. Круглов, полковник Росс добился «полного контроля» Англии над Бахрейном и «обширными владениями» оманского султана в Юго-Восточной Аравии (проработал в Заливе с 1872 по 1891 гг.). «Успел до некоторой степени распространить влияние Англии и на центральную часть Аравийского полуострова», и даже смог продвинуть его в Неджд. Установил тесные и доверительные отношения с шейхами арабских племен Аравийского побережья Персидского залива. Насколько значимыми были роль и место этого человека в деятельности Англии в зоне Персидского залива можно судить хотя бы по тому, что сами англичане называли его «некоронованным королем Персидского залива»[369].

Есть основания полагать, что именно полковнику Ч. Россу принадлежала успешно реализованная Англией на практике идея «договорного захвата» Британской империей Аравийского побережья зоны Персидского залива. Стремясь подчинить арабов Прибрежной Аравии своему исключительному влиянию, доносил в 1899 г. русский консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов, англичане в их практических действиях делали акцент на заключение с владыкой Омана и правителями шейхств тамошних разного рода соглашений и договоров – с упором на трактаты о вечном мире. Шейхи племенных уделов на Аравийском побережье, дорожа признанием их Англией как самостоятельных и независимых ни от кого правителей, а также обещанием бриттов о предоставлении им помощи и поддержки в защите их владений от внешей угрозы, шли взамен этого на принятие обязательств, дававших Англии право вмешиваться в их дела. И делать это под благовидным предлогом – борьбы с пиратством, скажем, и работорговлей. Договоры и соглашения эти, информировал А. Круглов, как бы обосновывали «законность» патрулирования английской флотилией вод вдоль Аравийского побережья. Они предоставляли английским политическим агентам (консулам) возможность посещать, по их усмотрению, любой из пунктов в шейхствах Прибрежной Аравии, в том числе в землях Аш-Шамал и Побережного Омана. Британский политический резидент с резидентурой в Бушире «выступал в глазах шейхов … высшей судебной инстанцией» в разбирательствах их разногласий и споров[370]. Такие договоры Англия заключила с шейхами «Пиратского берега» (нынешние ОАЭ) и Катара. В подчиненном Англии положении находились Маскат, Бахрейн и Кувейт. Таким путем Англии удалось создать в Прибрежной Аравии плацдарм для продвижения в Центральную и Северную Аравию. Со всем основанием можно констатировать, резюмировал А. Круглов, начавшийся переход Англии в ее деятельности в зоне Персидского залива от так называемой дипломатии тихого поглощения арабов Аравии к силовому противоборству за удержание их в орбите своего влияния с Османской империей, Францией, Германией и Россией.

Полковник Ч. Росс оставил свой пост (в виду преклонного возраста), как следует из одного из донесений А. Круглова, во второй половине 1891 года. «Был замещен майором Бенгальского Генерального штаба Тальботом, управлявшим в 1888–1889 гг. английским генеральным консульством в Багдаде». Уход полковника Ч. Росса со своего поста явился, по мнению А. Круглова, «большой потерей для английского правительства», обязанного сему резиденту упрочением влияния и престижана Британской империи на обоих побережьях Персидского залива, в том числе в землях «Побережья пиратов», на юге Персии и в Омане[371].

Заметную роль в укреплении влияния Англии в Омане и в зоне Персидского залива в целом сыграл майор Перси Захария Кокс, служивший политическим агентом в Маскате (1900–1904), а с апреля 1904 г. – политическим резидентом в Персидском заливе. Достаточно будет сказать, что на обе должности его назначил лично вице-король Индии, лорд Керзон[372]. О человеке этом российские дипломаты отзывались как о блестящем аналитике, интеллектуале-востоковеде и профессионале высочайшего класса. Под его руководством работали такие известные арабисты как А. Уилсон, Г. Белл и Г. Филби. Именно он составил дошедшие до наших дней яркие политические портреты правителей шейхств Договорного Омана (нынешних ОАЭ) тех лет. Шейха Дубая, к примеру, Бути ибн Сухайла, характеризовал как человека дотошного, «договориться с которым было непросто». Прежде чем ответить на то или иное поступавшее ему предложение, шейх Бути, по словам П. Кокса, непременно «обсуждал его со своими советниками», к мнению которых прислушивался[373].

Русская дипломатия, как видно из сказанного, внимательно следила за действиями Британской империи в Южной Аравии. Осуждая силовую политику Англии в Маскате и шейхствах Договорного Омана, Россия в то же время дистанцировалась от открытого выступления в англо-французском споре за Маскат на стороне Парижа, умело обходила дипломатические ловушки Германии, вовремя разгадывая хитроумные комбинации Берлина, нацеленные на то, чтобы поссорить ее с Францией и столкнуть с Англией.

Англия, поставившая под свой контроль Арабское побережье Персидского залива и удерживавшая его в течение полутора столетий, являлась тем звеном, которое долгое время связывало население изолированных ею шейхств Прибрежной Аравии с внешним миром. Даже после ухода Англии из Персидского залива ей удалось сохранить тесные и насыщенные отношения с правящими в этих землях династиями. Экстерриториальная юрисдикция Великобритании, в течение 150 лет существовавшая практически во всех, за исключением Саудовской Аравии, землях Арабского побережья Персидского залива и Прибрежной Аравии в целом, утратилась к концу 1971 г., а в отношениях с Кувейтом и Маскатом несколько раньше, в 1961 и 1967 гг. соответственно[374].

* * *

Главные направления сотрудничества Англии с Султанатом Оман и с другими арабскими странами зоны Персидского залива – это торгово-экономическая, финансовая и военно-оборонная сферы. Оружие Англия поставляет с готовностью и всем, за исключением Ирана. Притом любое, на какое имеет только заявки (кроме химического и ядерного, конечно), а в количественном отношении – вообще без каких-либо ограничений. В 2012 г., к примеру, Англия заключила с Оманом контракт на поставку 12 самолетов «Тайфун» (взамен устаревших F-16)[375]. Расходы Омана на военно-оборонные цели – одни из самых высоких в мире. Из каждых 100 долларов, получаемых от экспорта энергоносителей, султанат тратит сегодня ок. 20 долл. (Саудовская Аравия, для сравнения, – 18,5 долл.). В период 2000–2009 гг. Маскат израсходовал на цели обороны и безопасности 39 млрд. долл. США[376].

В обстановке, складывающейся сегодня в зоне Персидского залива, заявляют в Лондоне, создание арабами Залива «коллективного зонтика безопасности» – объективная необходимость. Отсюда – и поддержка Англией инициативы султана Кабуса, правителя Омана, насчет формирования 100-тысячных объединенных вооруженных сил стран-членов Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) под единым командованием (принято ССАГПЗ не было). С 1980 г. в зоне Персидского залива действует тактическая группа английских ВМС. Имеются договоренности насчет размещения на территории стран-членов ССАГПЗ, когда потребуется, эскадрилий английских ВВС.

Особое внимание в отношенях со странами-членами ССАГПЗ, в том числе с Султанатом Оман, Лондон уделяет политическим контактам на высшем уровне – с акцентом на поддержание тесных и доверительных личных связей королевского семейства Великобритании с династиями, правящими в монархиях Аравии.

На экономическом направлении сотрудничества Англии с Оманом и с другими участниками ССАГПЗ важное место занимают сегодня их программы развития национальной электроэнергетики. К концу 2019 г. расходы «аравийской шестерки» на эти цели, по оценке специалистов, могли составить 2,2 трл. долл. США, в том числе Омана – 104 млрд. долл.

Часть X

Франция и Оман

Дневник событий

Внимание к бассейну Индийского океана вообще и к зоне Персидского залива в частности Франция начала проявлять в XVII веке. Для противодействия там экспансии бриттов была образована – под покровительством кардинала Ришелье – Французская Ост-Индская компания. После смерти Ришелье государственное финансирование этой компании прекратилось. Инициатором-создателем новой компании для налаживания прямых торговых связей с Индией историки называют государственного деятеля, контролера финансов Людовика XIV, Жана-Батиста Кольбера (1619–1665), собравшего на ее цели 8 млн. ливров (основная денежная единица Франции до 1779 г.). Указ об образовании компании в целях «деятельного участия Франции в индийской торговле» Людовик XIV подписал в 1664 году. Задача ее, заметим, состояла в выстраивании коммерческих связей Франции не только с Индией, но и с Персией, и с Южной Аравией. Первая французская торговая фактория в Индии появилась уже в 1668 году. Первая разведмиссия, направленная компанией в Персию (1673), также увенчалась успехом – приобретением нескольких торговых концессий и получением разрешения на открытие торговой фактории в Бендер-Аббасе[377].

Другим заметным шагом Франции на пути в зону Персидского залива явилось открытие в 1679 г. консульского поста в Ираке Арабском. Его возглавил монах одного французского ордена, обосновавшегося в Басре еще в 1623 году. Группа членов этого ордена прибыла в Басру, как следует из информационно-справочных материалов консула Российской империи в Багдаде Александра Алексеевича Адамова, из Исфахана, где располагалась их духовная миссия. Почти одновременно с ними, к слову, начали свою деятельность в Басре и португальские монахи ордена августинцев. Между французскими и португальскими монахами в Басре «наличествовала открытая вражда», вспоминал итальянский путешественник Пьетро делла Валле (1586–1652), посещавший Басру в 1625 году. Назначение французских консулов в Басру из числа монахов, «проводников латинианства» в Месопотамии, отмечал А. Адамов, продолжалось до 1869 г., а в Багдаде – до 1781 г.[378].

Из сказанного выше явствует, что началом проникновения Франции в Месопотамию, а оттуда – в Аравию можно считать 30-е – 40-е годы XVII столетия, время появления в Басре, а потом и в Багдаде французских монахов. В 1638 г. в Месопотамии открылось епископство Вавилонское со сферой деятельности до Южной Аравии включительно.

В 1757 г. в Басре появился французский торговый резидент. Работал толково и инициативно. За обстановкой, складывавшейся в том крае, следил внимательно. Установил доверительные связи с влиятельными в Басре коммунами торговцев, в том числе из Маската. По его предложению в октябре 1759 г. французская эскадра под командованием д’Эстена обстреляла факторию Английской Ост-Индской компании в Бендер-Аббасе. Под нажимом французов англичане покинули Бендер-Аббас и перенесли факторию в Бендер-Бушир. Престижу и интересам Британской империи французы нанесли ощутимый удар.

Тогда же, в 1759 г., состоялся и первый задокументированный контакт Омана с Францией. Связан он был с захватом двумя кораблями д’Эстена («Конде» и «Экспедишн») арабского судна «Махмуди», груженного финиками. Принадлежало оно торговцу из Маската, который вел дела и в Бомбее. Вслед за этим д’Эстен прибрал к рукам еще одно судно – «Мери», владел которым Мухаммад Чалаби, член знатного торгово семейства в Сурате. Ходило оно под английским флагом.

По поручению имама Ахмада ибн Са’ида, правителя Омана, его сын Хилал пытался путем переписки с д’Эстеном освободить судно «Махмуди» (перевозимый на нем груз фиников принадлежал семейству Аль Бу Са’ид). В письме на имя д’Эстена он просил его отпустить судно или, по крайней мере, освободить экипаж.

Из хроник Маската известно, что д’Эстен и имам Ахмад встречались в Сухаре. Однако, не успев начаться, свидание их прервалось – из-за драки, учиненной французами, сошедшими на берег, с торговавшими там арабами. Груз фиников с судна «Махмуди» д’Эстен передал одному из противников имама Ахмада, мулле ‘Али, в обмен на продукты питания, а оба захваченных им судна («Махмуди» и «Мери»), покидая Сухар, увел с собой.

Оманские историки рассказывают, что через несколько лет после этого инцидента судно, похожее на «Махмуди», французы все же прислали в Маскат в качестве «жеста доброй воли». А вот судно «Мери» вернули только в 1769 г., и тогда же оно возвратилось в Сурат.

В 1769 г. французы еще раз не на шутку встревожили англичан – стали «активно осваивать», как доносили агенты Британской империи в том крае, остров Харк (после изгнания с него, в 1766 г., пирата Мира Муханны). Заложили на нем торговую факторию и установили дозорно-сторожевой пост. Разместили в нем небольшой военный гарнизон, имея в виду поставить под свой контроль морской трафик в Персидском заливе. Иными словами, как сообщали российские дипломаты, Париж ясно давал понять Лондону, что на шкале внешнеполитических интересов Франции значился и данный район мира, и что препятствовать превращению Персидского залива в «британское озеро» Франция намеревалась непременно и жестко.

В 1781 г. имели место еще одни контакты французов с оманцами, и опять-таки по вопросу, связанному с захватом оманских судов в водах Индийского океана французскими корсарами.

В 1783 г. барон Валднер (Waldner), полковник швейцарского пехотного полка во французской армии, представил на рассмотрение французского правительства проект, суть которого состояла в том, чтобы «забрать в руки Франции» торговлю Европы с Азией. Барон предлагал превратить остров Маврикий в базу для французского военного флота, и использовать ее в целях установления контроля над морскими путями в Красное море и Персидский залив, которые и должны были стать двумя главными морскими артериями европейской торговли с Азией.

По мнению барона, младшими партнерами Франции в этом проекте могли бы выступить Венеция и Дания. Первая из них, отмечал он, обладала опытом прокладки каналов, что весьма пригодилось бы для того, чтобы связать Средиземное море, где в то время доминировала Франция, с Красным морем. Вторая располагала крупным судостроительным потенциалом, и его можно было бы использовать для строительства 15 мощных боевых кораблей для патрулирования вод Красного моря.

План предусматривал также проведение двух наземных операций силами двух французских армий. Одной – в Египте, в целях создания непреступного ни для кого бастиона между Газой и Суэцем; и другой – в Прибрежной Аравии, в Йемене и Омане, для овладения участками земли, с которых можно было бы контролировать входы в Красное море и в Персидский залив.

В 1786 г. французское судно «Калипсо» обошло Оманское побережье. Будучи в Маскате, капитан этого судна договорился с сеййидом Са’идом насчет присутствия в Маскате, на постоянной основе, французского консульского агента-резидента. Cогласие на прием его у себя сеййид Са’ид подтвердил потом и письменно – в послании на имя месье Жана Франсуа Руссо, французского консула в Басре.

В соответствии с этой договоренностью первым дипломатическим представителем в Маскате стал драгоман французского консульства в Басре месье Мутье (Moustier). Его прибытие к месту службы планировалось сопроводить передачей правителю Омана нового судна – в качестве компенсации за корабль «Салихи», захваченный в Индийском океане французскими пиратами. Хотя распоряжение Парижа на этот счет губернатор французских владений в Восточной Африке так тогда и не выполнил, правитель Омана, извещенный о данном решении, полагал, что судно французы отправили, но оно не дошло до Маската, попало в шторм и затонуло. В 1787 г. новый губернатор острова де Франс (Маврикий), месье де Кэнвей (de Convey), все же исполнил поручение Парижа и выслал правителю Омана обещанное ему судно – «Ле Сале» («Le Sale»). До Маската его сопровождал фрегат «Тетис» во главе с капитаном де Мак-Немара (Le comte de Mac-Nemara). Оба судна вошли в Маскат-скую бухту 10 марта 1790 года. Принимал французского капитана сеййид Хальфан, так как сеййид Хамад ибн Са’ид (правил 1786– 1792 гг.) в то время в Маскате отсутствовал. Во время встречи произошел небольшой казус. Когда сеййид Хальфан вручил капитану подарок, то у француза такового не оказалось, и он, пожурив своего помощника, заверил, что непременно пришлет забытый, якобы, на судне подарок, когда вернется на него. На самом деле никакого подарка у него не имелось. Но капитан все же сдержал слово, и в качестве подарка отправил сеййиду Хальфану набор оружия, драгоценных камней и ювелирных изделий, собранных вскладчину офицерами его фрегата, а также некоторую сумму денег – для раздачи гвардейцам, сопровождавшим его во дворце правителя Омана, и обслуживавшим слугам.

В одном из писем на имя месье Жана Франсуа Руссо, французского консула в Басре, владыка Омана поблагодарил его за судно, переданное ему французскими властями. Вместе с тем, не преминул заметить, что оно не стоило и четверти стоимости захваченного пиратами оманского океанского парусника «Салихи», и что компенсация за утеренный груз и погубленные жизни моряков вообще так и не была получена.

Начавшаяся великая французская революция (1789–1799) сорвала планы Парижа по направлению в Маскат политического агента-резидента, и месье Мутье так там и не появился.

По прошествии какого-то времени Париж принял решение направить консулом в Маскат Пьера Жозефа де Бошама. Он свободно говорил по-арабски и по-турецки, слыл человеком в делах этого края компетентным, коммуникабельным и умевшим находить общий язык с арабами. Не забыли приготовить на сей раз и подарки для правителя Омана, на сумму в 16 200 ливров. Данное решение, о котором стало известно англичанам, вызвало у них живой интерес. Британский резидент в Басре, Сэмюэль Монести, отдал распоряжение капитанам судов Английской Ост-Индской компании, выполнявшим рейсы Бомбей-Басра и заходившим по торговым делам в Маскат, находясь там, интересоваться всем тем, что связано с деятельностью в Омане французов. Когда в 1793 г. у господина Монести возникли острые разногласия с мутасаллимом Басры, то он предлагал перенести факторию Английской Ост-Индской компании не в Кувейт, где она находилась в период 1793–1795 гг., а в Маскат.

Эхом политико-дипломатических, торговых и военных акций Франции в зоне Персидского залива отозвалась англо-французская война 1793–1802 гг. Она заметно активизировала действия Франции на «восточном направлении». Ближний и Средний Восток посетили несколько специальных миссий, имевших целью прозондировать возможность расширения на Востоке торговых и политических позиций Франции. Большое значение для Парижа, с точки зрения определения на долгосрочную перспективу ключивых направлений французской политики конкретно в зоне Персидского залива, имела «восточная миссия» политических агентов Оливье и Брюгьера (1793–1796). Решая поставленную перед ними задачу по выявлению безопасных для Франции каналов и путей торговли с Востоком, агенты внимательно ознакомились с положением дел в зоне Персидского залива. Соображения и рекомендации, представленные ими по окончании миссии в докладной записке правительству Франции, сводились к необходимости внесения Парижем, и как можно скоро, корректив в «рисунок деятельности» Франции в данном районе мира. Для должного обеспечения торгово-коммерческих и политических интересов Франции в зоне Персидского залива в целом агенты находили обоснованным и своевременным открытие консульского поста в Маскате и укрупнение штата французского консульства в Басре. В целях экономии финансовых средств предлагали сделать это путем направления в Басру и Маскат сотрудников из штата французской дипломатической миссии в Багдаде. Агенты полагали, что конкретно в Басре, в одном из ключевых центров деловой активности края, французская дипломатическая миссия, «должным образом укомплектованная», могла бы «взять под плотное наблюдение» все, без исключения, вопросы, связанные с деятельностью иностранных держав в зоне Персидского залива. Анализируя полученные ею сведения, в том числе из Маската, дипломатическая миссия в Басре, по мнению агентов, смогла бы оперативно и полно информировать официальный Париж и деловое сообщество Франции о военно-политической обстановке в зоне Персидского залива и о торговой ситуации на рынках Месопотамии, Персии и Аравии. Более того, своевременно корректировать номенклатуру поставок на эти рынки французских товаров, график захода в Персидский залив французских торгово-пассажирских судов, равно как и рисунок политико-дипломатических ходов Франции, в том числе акций военной дипломатии. Удержание за собой острова Харк – на условиях прежней, дорогостоящей, на их взгляд, аренды – Оливье и Брюгьер находили делом нерациональным и для казны государства обременительным, и предлагали от такой формы владения Харком отказаться[379].

Соображения и предложения, сформулированные ими, французское правительство нашло обоснованными. С задачами, поставленными перед ними, французские агенты-разведчики справились, по оценке российских дипломатов, блестяще. Их «восточное турне», в ходе которого они побывали в Османской империи (1793), Египте (1794–1795) и Персии (1796), довольно рельефно, как считали в МИД Российской империи, высветило и антироссийские акценты в политике Франции[380]. Выявило нацеленность Парижа на то, чтобы попытаться максимально, насколько можно, расширить на Востоке круг враждебных России стран и народов, а если удастся, то и добиться военного союза Персии с Османской империей, заточенного против России.

Надо сказать, что такая оценка оказалась правильной. 27 апреля Наполеон принял персидского посла Мирзу Реза-Казвини в замке Франкештайн, где и состоялось подписание известного союзного договора Франции с Персией. Наполеон гарантировал шаху неприкосновенность его земель, «включая Грузию», как территорию, законно, по мнению Парижа, принадлежавшую Персии. В том же году в Персию прибыла французская военно-дипломатическая миссия во главе с генералом Гарданом, одним из адъютантов Наполеона. В контексте рассматривавшейся тогда в Париже возможности военного похода в Индию французские офицеры досконально изучили города-порты Прибрежной Персии, специалицировавшиеся на торговых операциях с Индией, график движения судов и их национальную принадлежность.

Первое политико-дипломатическое, по выражению российских дипломатов, соприкосновение Парижа с Оманом, торговым партнером французских факторий в Индийском океане, было, в сравнении с успехами французов в Персии, не только неудачным, но и вообще мало что обещающим. Переговоры, проведенные в 1793 г. с правителем Маската специально направленным туда из Парижа искусным дипломатом месье Лушаном, закончились ничем. Талантливому переговорщику просто-напросто не повезло. Англичане, вовремя оповещенные своими агентами о готовившемся французами «дипломатическом десанте» в Маскат, с самого начала посадили месье Лушама, как говорится, «под колпак», и прокатили его «дипломатический дилижанс» в Маскате по ими же проложенной переговорной колее.

Потерпев поражение от англичан в первой их партии политико-дипломатических шахмат в Южной Аравии, французы еще раз появились там, на Оманском побережье, в феврале 1797 г. (побывали и в землях Аш-Шамал). Главная задача «аравийской команды» Парижа состояла в том, как доносили русские дипломаты, чтобы обсудить все вопросы, связанные с прибытием в Маскат французского консула Бошама, и обстоятельно изучить вопрос о возможности использования французскими судами одного из портов в землях Аш-Шамал (нынешних ОАЭ).

Узнав о французском «дипломатическом десанте», высадившемся в Омане, генерал-губерноатор британских владений в Индии направил правителю Омана послание с предупреждением о «невхождении в отношения с Францией». Отметил, что следствием французской революции стала смерть французского короля, и что цель французов в Аравии та же – разжигание смут и беспорядков, и сопровождающих их свержений монархов.

Капитана, доставившего это послание в Маскат, информировали, что французов в землях Омана нет. Но он лично видел, как отмечал в своем рапорте, и французского доктора Мориера во дворце правителя, и французских торговцев в порту Маската, и французский корабль, стоявший в Маскатской бухте.

Следует сказать, что месье Бошам на службу в Оман так и не прибыл. Находясь в Константинополе, тяжело заболел, и, выехав оттуда, по пути из Египта во Францию умер.

С. Монести, известивший свое руководство о действиях французов в Омане, узнал от сотрудника британской фактории, г-на Джона Левиса Рено, которого он отправил из Кувейта в Багдад, и о переписке французского консула Руссо с правителлем Омана. Об этом Рено рассказали в Багдаде турки. Но вот о содержании самой переписки, как завили ему османы, они ничего не знали.

Следующий, 1798 г., знаменовал собой открытие «наполеоновской страницы» в истории Арабского Востока (Бонапарт вторгся в Египет в июле 1798 г.) [381]. Время Наполеона примечательно для зоны Персидского залива тем, что он рассматривал данный район в качестве одного из путей для проникновения Франции в «индийскую сокровищницу» Британской империи. Во время «египетского похода» (1798–1801) Бонапарт вынашивал планы насчет того, чтобы, покорив Египет, продвинуться оттуда в Индию – через Красное море, с заходом по пути следования в Моху (Йемен) и Маскат (Оман).

В целях создания в Южной Аравии плацдарма для «прыжка в Индию» Наполеон пытался навести «мосты взаимопонимания» с правителем Маската. В личном послании, адресованном владыке Омана, Наполеон предлагал ему дружбу, сотрудничество и широкие льготы для оманских торговых судов в Суэце. «Пишу Вам это письмо, дабы лично уведомить Вас о том, – говорилось в послании Наполеона, – что Вам, думается, уже и так известно, а именно то, что французские войска заняли Египет. Считая Вас нашим другом, хотел бы заверить Вас в искреннем желании взять под защиту суда Вашего государства, а также сообщить, что Вы, не боясь, можете посылать их в Суэц, где отныне негоцианты Ваши могут беспрепятственно вести торговлю»[382].

Внимание Бонапарта к Маскату обяснялось географическим положением Омана, а также тем, что Оман располагал тогда довольно мощным для своего времени военно-морским флотом, состоявшим из 50 фрегатов. Немаловажное значение имело и то, что во владениях Омана в Прибрежной Аравии находились удобные гавани и бухты, а мореходы Омана славились отменным знанием морских путей в Индийском океане.

Англичанам стало известно, что, готовясь к «индийскому походу», Наполеон установил контакты не только с султаном Маската, но и с «мятежным магараджей Майсура», и даже вошел в отношения с шарифом Мекки. Умно использовал Наполеон в целях укрепления своего имиджа среди арабов и так называемый исламский фактор. Обращаясь к населению Египта, Бонапарт выражал показную доброжелательность французов по отношению к исламу, а также сочувствие егептянам, «угнетенным мамлюками», и арабам Прибрежной Аравии, «притесняемым британцами».

Англичане, узнав о содержании обращения Наполеона к правителю Омана (им удалось перехватить письмо Бонапарта в Мохе), предприняли ряд мер по недопущению сближения Маската с Парижем. Так, 2 октября 1798 г., при участии резидента Английской Ост-Индской компании в Бу-Шахре, Мирзы Али-хана, им удалось заключить договор, согласно которому, как уже упоминалось в предыдущей части этой книги, правитель Омана обязался «французов у себя не привечать».

«Французская грозовая туча», замаячившая на Востоке, требовала от Англиии незамедлительных действий, жестких и решительных. Тем более, что в декабре 1798 г. возникла угроза захвата французами Баб-эль-Мандебского пролива. «Тень Наполеона», нависшая над владениями Англии в бассейне Индийского океана, и «рост его обаяния среди арабов», как сообщали российские дипломаты, подтолкнули англичан к контрдействиям, притом не только в бассейне Персидского залива и на юге Аравии, но в Красном и Средиземном морях. Разгром адмиралом Нельсоном французского флота в Абукирской бухте, близ Александрии, и захват английским экспедиционным корпусом важного в стратегическом отношении острова Перим в Баб-эль-Мандебском проливе поставили крест на планах Наполеона о прорыве в Индию через «двери» Красного моря. Англичане заколотили их наглухо и надолго.

«Нанести удар английскому владычеству в Индии» и обрести «жемчужину британской короны», то есть завоевать Индию, Наполеон мечтал всегда. Он грезил о том, как не раз говорил, чтобы «восстановить Великую Францию», павшую в войнах XVIII столетия, и «уничтожить Великую Британию, которая возникла на ее развалинах». Став императором Франции, вновь задался мыслью о походе в Индию, но уже не через Красное море, как прежде, закрытое для него англичанами, а через Месопотамию и Персидский залив. Занялся данным вопросом с присущим ему азартом. План Бонапарта состоял в том, как следует из донесений российских дипломатов, чтобы по Евфрату и Шатт-эль-Арабу выйти к побережью Персидского залива, и, «превратив Бассору [Басру] в сборочное место для французской армии», выступить в поход на Индию. Передвигаться намеревался либо по суше (при содействии и с согласия персов), либо по морю (с помощью и при поддержке арабов Окенской Аравии).

Центром по сбору информации, необходимой для разработки им столь грандиозного предприятия, по дерзости и масштабу под стать «индийскому походу» Александра Македонского, выступало французское генеральное консульство в Багдаде, «око Наполеона» в Месопотамии, Аравии и в Персидском заливе. Именно оттуда тайные агенты Наполеона пытались установить отношения с ваххабитами Неджда и с курдами Мосульского вилайета, а также с профранцузски настроенными племенами в шейхствах Аш-Шамал, в Йемене и Омане.

По личному поручению Наполеона генеральный консул Франции в Багдаде попытался наладить переписку императора с эмиром Неджда. Задумка не удалась. Удача французам в этом деле не сопутствовала. Дальше обмена любезностями и подарками (консул направил эмиру ружье с прикладом, богато инкрустировнным драгоценными камнями) дело не пошло. Расположения к себе предводителя ваххабитов французы не добились, и диалог Наполеона с их эмиром, на который в Париже возлагали большие надежды, так и не состоялся[383].

Активные усилия по выстраиванию отношений Франции конкретно с Оманом предпринимал губернатор Маврикия месье Франсуа Луи Магаллон. Так, в 1801 г. он в качестве жеста доброй воли возвратил Маскату три захваченных пиратами и попавшими к нему оманских судна. Пришли они в Маскат в сопровождении французского военного фрегата, капитану которого и прибывшему с ним, на борту этого корабля, французскому военному отряду было приказано поступить в распоряжение правителя Омана, и оставаться в Маскате в течение 15 месяцев.

Известно, что сеййид Султан ибн Ахмад ответил на жест доброй воли фрранцузского губернатора благодарственным письмом, которое сопроводил подарком – жеребцом чистой арабской породы с богатой родословной из своей личной конюшни. Рассказывают, что губернатора, знавшего толк в арабских лошадях, тронул подарок правителя Омана, и он послал в ответ сеййиду Султану свой самый роскошный пистолет, а также несколько артиллерийских орудий с боеприпасами.

Занимаясь подготовкой плана к вторжению в Индию, Наполеон отправил (конец 1802 г.) в Индийский океан одного из своих прославленных генералов, Шарля Декана, с экспедицией адмирала Линуа (06.03.1803), развернувшего там кампанию против британской торговли. Цель миссии Декана состояла в том, чтобы изучить все вопросы, связанные с «английским присутствием в Индии»; обстоятельно разобраться во взаимоотношениях бриттов с местными князьями; собрать полные, насколько можно, сведения об имевшихся там у англичан военных силах и их военном флоте, численном составе и вооружении.

Штаб-квартиру своей команды генерал разместил на острове Маврикий. Сразу же по прибытии туда делегировал в Маскат, на фрегате «Аталанта», месье де Кавеньяка, назначенного Наполеном «комиссаром по коммерческим отношениям» с Оманом, и наделенного в то же время и функциями политического агента, аналогичными функциям и полномочиям британского политического агента в Маскате. Находясь в прямом подчинении генерала Декана, которого Наполеон титуловал «губернатором французских владений на Востоке», де Кавеньяку, приступив к работе в Маскате, надлежало оперативно информировать его о тамошних позициях англичан, «слабых и сильных сторонах» их присутствия в Омане, друзьях и противниках в правящем семействе и среди племенной элиты. Есть основания полагать, что, занимаясь по поручению Наполеона подготовкой эскиза «индийского похода», генерал Декан мог и возглавить его.

Фрегат «Аталанта», отправившийся с острова Маврикий 5 сентября 1803 г. и прибывший в Маскат 3 октября, являлся одним из красивейших, по словам историков, судов этого класса во французском флоте. После того, как фрегат бросил якорь в Маскатской бухте, его посетил губернатор (вали) Маската. Встретившись с месье де Кавеньяком, информировал, что сеййида Султана ибн Ахмада в городе нет, что он – в походе против ваххабитов. Заверил его в том, что незамедлительно известит своего владыку о приходе в Маскат французского корабля. Предоставил в распоряжение де Кавеньяка дом на побережье, где он мог бы расположиться до возврашения сеййида Султана.

Английский политический агент, капитан Дэвид Сетон, в Маскате отсутствовал. Находился по служебным делам в другой части зоны Персидского залива. Покинул Маскат, на судне «Тернат», в начале сентября. Поэтому у месье де Кавеньяка имелась прекрасная возможность повстречаться и переговорить с нотеблями Маската насчет выстраивания доверительных связей с Францией. Надо сказать, что в поддержку сближения Маската с Парижем активно выступало влиятельное местное торговое сообщество, состоявшее в динамичных коммерческих отношениях с островом Маврикий. Торговцы Маската поведали де Кавеньяку о договорах Омана с Англией от 1798 и 1800 годов.

Сеййид Султан ибн Ахмад, получив известие о прибытии «посланника Наполеона», сразу же возвратился в Маскат (12 октября 1803 г.). Будучи извещенным о его появлении в городе, капитан французского фрегата отправил к нему двух своих офицеров – для выражения приветствий и с просьбой о встрече. Офицеров сеййид Султан принял приветливо. На вопрос о цели визита фрегата в Маскат французы ответили, что состоит она в том, чтобы открыть в столице Омана французское торговое представительство, наделенное также дипломатическими функциями; и что человек, назначенный Наполеоном на должность резидента, находится на борту их судна.

В тот же день сеййид Султан отправил на французский корабль двух своих доверенных лиц. Поручил им информировать месье де Кавеньяка, что ни принять его в качестве резидента Французской Республики в Маскате, ни даже обсуждать с ним какие-либо политические вопросы он в силу достигнутых с Англией договоренностей не может. Вместе с тем, желая сохранить дружеские отношения с Францией, повелел заверить французского представителя в том, что порты и гавани Омана, как и прежде, останутся открытыми для французских торговых судов, и что в Омане всегда будут рады дельным коммерческим предложениям французов. Объясняя позицию, занятую сеййидом Султаном, его представители сообщили французам, что в индийских портах в то время находилось порядка 20 оманских торговых судов, и что владыка Омана опасался того, что своими контактами с французами он мог разозлить англичан, которые не преминули бы принять в отношении этих судов репрессивные меры.

Все то, что услышал месье де Кавеньяк из уст посланцев правителя Омана, не оставляло абсолютно никакой надежды на установление с ним политического диалога, и он покинул Маскат (13 октября).

Из всего сказанного выше видно, что в том, чтобы склонить султана Маската на свою сторону Наполеон не преуспел. История распорядилась так, что его дерзким замыслам забрать в свои руки Индию не суждено было сбыться.

Вместе с тем, зона Персидского залива продолжала оставаться в поле зрения Франции, которая внимательно наблюдала за развитием обстановки в этом районе мира. Что касается конкретно Маската, то никаких контактов по наведению мостов с ним французы со времени их последней попытки в октябре 1803 г. и до 1807 г. не предпринимали.

Первые, с октября 1803 г., переговоры французов с оманцами состоялись в 1807 г., когда на Маврикий прибыла специальная миссия сеййида Са’ида (правил 1806–1856)[384].

16 июня 1807 г. Оман и Франция заключили соглашение, зафиксировавшее нейтралитет Омана в англо-французском конфликте в зоне Персидского залива.

4 ноября 1844 г. Оман и Франция подписали Договор о дружбе и торговле, придавший импульс их коммерческим отношениям, особенно в том, что касалось торговли рабами. Вскоре после этого в Маскат прибыл французский политический агент, месье де Рози-ли, вместе с месье Комармондом, коммерческим агентом, известным работорговцем. Цель миссии – обговорить размер таможенных пошлин на рабов, которых Франция закупала на Занзибаре, и прощупать возможность для расширения французской торговли в Омане[385].

В 1849 г. сеййид Са’ид, правитель Омана, послал несколько своих торговых судов в Марсель. Двумя годами позже две крупных марсельских фирмы, «Братья Видаль» и «Братья Рабо», учредили торговую факторию на Занзибаре. В 1854 г. на Занзибаре открыла свое представительство еще одна марсельская фирма – «Regis Brothers»[386].

Когда в 1840-х годах в Европе с подачи Лондона заговорили о возможности выхода России к Персидскому заливу, то французы незамедлительно отправили туда небольшой военный корабль. Цель похода состояла в том, чтобы досконально разобраться в складывавшейся там в то время обстановке, собрать максимально полную информацию о деятельности России и Англии в Персии, а также изучить вопрос об открытии французской торговой фактории на Бахрейне.

В мае 1850 г. порт Линге на клипере Французской Ост-Индской компании посетил капитан Гежу (Hyacinthe Gaignox). В то время и сам порт Линге, и прилегающее к нему побережье контролировало семейство Аль Касими, правившее в шейхствах Шарджа и Ра’с-эль-Хайма (входят сегодня в состав ОАЭ). В рапорте о пребывании в Линге капитан указал, что из Линге, который служил для торговцев из Аравии, Персии, Индии и Китая крупным складочным местом, купцы-европейцы вывозили жемчуг, перец, шелк, йеменский кофе, шафран, опиум и бензойную смолу. Будучи впечатленным торговой активностью Линге, состоявшим к тому же в динамичных сношениях с Шарджой и Ра’с-эль-Хаймой, бойкими и именитыми рынками на побережье Договорного Омана, капитан заключил с шейхом Линге соглашение о торговле его удела с Францией. В 1851 г. это соглашение утвердил король Франции.

В 1853 г. в Басре и Кувейте, через которые шел вывоз в Индию, Турцию и Европу лошадей чистой арабской породы, побывал французский офицер Птино (Petiniaud), управляющий французской коневодческой фермой в Алжире. В отчете о командировке в порты Персидского залива он характеризовал их, как заслуживавшие внимания Франции в плане налаживания с ними прямых торговых связей. Отчет офицера, поступивший в Париж, широко обсуждался французским торговым сообществом, что способствовало усилению внимания французского торгового капитала к зоне Персидского залива.

В феврале 1867 г. в Бомбей прибыло небольшое французское судно «Диамант» под командованием лейтенанта Боска. На основании распоряжения, полученного им от французского консула в Багдаде, месье Пелисье (Pellissier), лейтенант обошел несколько портов в Персидском заливе. Что касается конкретно Аравийского побережья, то посетил Кувейт, Бахрейн и Дубай (фигурирует в его рапорте как Диббей). Делясь впечатлениями о Дубае, лейтенант рассказывал, что «Диббей [Дубай] – это один из центров морской торговли» на побережье Юго-Восточной Аравии, что управлял им «молодой и гордый бедуин», «большой друг» сеййида Турки, брата умершего султана Сувайни (правил 1856–1866). Подчеркивал, что дубайский шейх оказывал сеййиду Турки «горячее гостеприимство». Высказывал готовность предоставить военную помощь – «выставить 10 000 воинов», чтобы подсобить сеййиду Турки захватить Маскат и забрать трон, по праву ему принадлежавший, у своего дяди, сеййида Салима (правил 1866–1868).

Шейх Дубая, отмечал Боск, англичан не жаловал. Считал, что поступали они зачастую несправедливо. И примером тому – захват и затопление ими арабских парусников, принадлежавших ни в чем не повинным людям.

Упомянул Боск и о «большом городе Шарджа», что рядом с Дубаем. Указал, что управлял им в то время «миролюбивый и гостеприимный шейх», чтивший верховного шейха ваххабитов. Отметил, что англичане, часто посещавшие Шарджу, «держали там агента, дабы быть в курсе всего, что происходило на Оманском побережье»[387].

Изучение документов о деятельности Франции в зоне Персидского залива в XVII–XIX веках, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи и в фондах исследовательских центров ОАЭ, дает основание утверждать, что в фокусе «аравийской политики» Франции находились Оман вообще и Маскат в частности, а также шейхства Договорного Омана. Архивные документы свидетельствуют, что задача французской дипломатии состояла в том, чтобы «вызволить Маскат из английского капкана» и сделать его ключевым союзником Франции в Аравии, а также заполучить в одном из договорных шейхств, конкретно в Умм-эль-Кайвайне, право на долгосрочную аренду порта. Предпринимались даже попытки открыть там французскую военно-морскую базу.

В 1891 г., сообщали российские дипломаты, на «побережье шейхов» (так они именовали земли современных ОАЭ), появились два деятельных француза, месье Шапей и месье Трамье. Поскольку месье Шапей служил в свое время нештатным консульским агентом в Маскате (Лоример характеризовал его «наполовину авантюристом, наполовину торговцем и блистательным интриганом»), то англичане сразу же предположили, что цель миссии «французского дуэта» – совсем не коммерческая, а политическая. Подозрения их на этот счет еще больше усилились, когда французы трижды повстречались с шейхом Умм-эль-Кайвайна. «Богато одарив его подарками», они убедили шейха, как стало известно бриттам, «поднять в его землях французский флаг и встать под защиту Франции», подобно тому, как уже поступили арабы оманского Сура. Донесли англичанам их агенты и о том, что шейх обещал «посланцам Парижа» написать письмо на имя французского правительства с выражением готовности оказывать французам в его уделе теплый и радушный прием, а французским купцам предоставить свободу торговли. Архивные документы свидетельствуют, что шейх хотел избавиться от диктата англичан, и поэтому задался мыслью установить полнокровные, как говорил, дружественные отношения с французами. Во время переговоров с шейхом Умм-эль-Кайвайна, как выяснилось впоследствии, французы ставили вопрос не только о базе, но и о заключении Францией с Умм-эль-Кайвайном долгосрочного военного союза. Как бы то ни было, отмечают исследователи истории земель Южной Аравии, но Парижу удалось все же, хотя и ненадолго, но «пробить брешь в стене английских договоров с шейхами Оманского побережья», с помощью которых британцы оберегали в тех землях их интересы[388].

Никаких сведений о работе месье Шапейя в Омане автору этой книги обнаружить в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) не удалось. Известно только, что в 1892 г. он учредил в Марселе пароходную компанию, которая специализировалась на поставках товаров в порты Персидского залива. Через его компанию Париж и узнал об Исключительном соглашении, заключенном британцами (в марте 1892 г., майором Тэлботом, английским политическим резидентом в Персидском заливе) с шейхами Договорного Омана. Напомним читателю, что документ этот обязывал правителей шейхств в землях Аш-Шамал и их наследников-преемников «французов у себя не привечать».

Дело было так. Судно пароходной компании месье Шапейя, отправившееся осенью 1892 г. с грузом в Персидский залив, планировало войти в гавань Умм-эль-Кайвайна, с шейхом которого у месье Шапейя имелась договоренность о поддержании торговых связей с Францией. Но правитель этого шейхства, Ахмад ибн ‘Абд Аллах Аль Муалла, принять у себя французское судно отказался, сославшись на недавно навязанный ему англичанами договор, запрещавший вести, какие бы то ни было, дела ни с кем, кроме англичан. Поведал он капитану судна, что подписал этот договор под угрозой бомбардировки его удела военными кораблями британцев.

В том же 1892 г. во время дискуссий в Палате депутатов французского парламента депутат Делонкл заявил, что считает делом чести для Франции иметь штатного консульского агента в Маскате. И пояснил для чего: дабы вел он реестр «субъектов, находящихся под французской защитой», и достойно отстаивал их права, равно как и интересы Франции в том районе мира (решение о назначении французского вице-консула в Маскат было принято еще в 1874 г. , но он туда так и не прибыл). Указал в этой связи на «успехи русских» в плане продвижения их товаров на рынки зоны Персидского залива. Обратил внимание коллег-депутатов на донесения французских дипломатов из Басры, Багдада и Джидды об усилении «обаяния России» в шейхствах Аравии, в том числе путем выполнения кораблями ее Военно-морского флота миссий военной дипломатии. Предложил провести с Россией, назвав ее «великой нацией и союзницей Франции», совместную, с участием кораблей обоих военных флотов, акцию в Персидском заливе.

Министр иностранных дел Франции, принимавший участие в дискуссиях, ответил, что данный вопрос уже поступил на рассмотрение французского правительства, и что он недеется, что уже в ближаейшее время по нему будет принято решение, которое удовретворит месье Делонкла[389].

В 1894 г. французское консульство в Маскате, сообщал русский консул в Багдаде А. Ф. Круглов (13.06.1894), возглавил месье Поль Оттави, бывший драгоман (переводчик) французского консульства в Могадоре (нынешняя Эс-Сувайра, Марокко). Прибыл к месту службы 08.11.1894 г., на почтовом пароходе из Карачи. Бегло говорил по-арабски. Был хорошо знаком с положением дел в Омане, так как до Марокко служил консулом на Занзибаре. Англичане отзывались о нем не иначе, как об «интригане высшей пробы». И все потому, что он смог установить доверительные отношения с правителем Омана, сеййидом Файсалом ибн Турки, и даже настроить его против британцев, и покачнуть на какое-то время их доминирующее положение в Омане. Определенное охлаждение англо-маскатских отношений в период 1895–1899 гг. явилось результатом бурной деятельности месье П. Оттави.

Надо сказать, что во время его работы в Маскате авторитет и престиж Франции и в Омане, и среди шейхов Договорного Омана заметно вырос. Симпатии к Франции и профранцузские настроения стал проявлять, в частности, правитель Абу-Даби, легендарный шейх Заид ибн Халифа Аль Нахайан, вождь крупного племенного союза бану йас. Он, как и некоторые другие шейхи племенных уделов в землях Аш-Шамал, выражал недовольство репрессивно-насильственной политикой Англии в Прибрежной Аравии, ее грубым вмешательством во внутренние дела шейхств Договорного Омана и жесткими мерами по подавлению всякого рода инакомыслия[390].

П. Оттави несколько раз встречался и беседовал с шейхом Заидом, когда тот посещал Маскат. Чувствовал, как сообщал в Париж, неприязнь шейха к английскому агенту в землях Аш-Шамал, резиденция которого находилась в Шардже. Известно, что агент этот предлагал британскому политическому резиденту в Персидском заливе «наказать шейха Заида за неповиновение». Заключалось же оно в отказе удовлетворить несправедливые, как считал правитель Абу-Даби, требования агента по оплате наложенных им на Абу-Даби штрафов. Оттави не исключал, что шейх Заид мог обратиться к нему с просьбой о предоставлении помощи, и поставил перед Парижем вопрос о своевременном направлении ему инструкции на этот счет. Ответ внешнеполитического ведомства Франции на соответствующий запрос П. Оттави гласил, что в случае поступления такого запроса от шейха Заида, изложенного в письме на имя французского правительства, ему надлежало переслать его для рассмотрения в Париж[391].

В 1900 г., как стало известно англичанам, П. Оттави принимал в Маскате четверых арабов из уделов в землях Аш-Шамал. На встрече с ним они заявляли, что выступали в качестве представителей четырех независимых шейхов – Шарджи, ‘Аджмана, Умм-эль-Кайвайна и Ра’с-эль-Хаймы. Во время беседы посланцы зондировали вопрос о том, как отреагируют французы на обращение к ним правителей этих шейхств в случае, если те решат все же сменить протекторат, то есть отказаться от защиты Англи, и и встать под эгиду Франции. С тем же вопросом выходил на П. Оттави и его агент в Линге, состоявший в родственных связях с одним из этих шейхов.

Во время службы П. Оттави в Маскате (1894–1901) пост министра иностранных дел Франции занимали Габриэль Аното (1894– 1898) и Теофиль Делькассе (1898–1905). Оба они являлись сторонниками активной политики Франции в зоне Персидского залива. Консульство Франции в Маскате после П. Оттави возглавляли Роже Ляронс, Бежуа Биекок, Шарль-Морис Леконтор.

Одним из самых активных и результативных проводников французских интересов в зоне Персидского залива, наряду с П. Оттави, англичане считали французского торговца оружием Антуана Гогуйера. Он свободно говорил по-арабски, одевался как араб и выдавал себя за магрибинского торговца ‘Абд Аллаха ал-Магриби. Одно время работал переводчиком в судах Туниса. Там же стал издавать газету на арабском языке. Выступал с критическими статьями о деятельности французского правительства в Африке. Вынужден был покинуть Тунис. Можно сказать, что тамошняя французская колониальная администрация просто-напросто выпроводила его оттуда. Перебрался в Абиссинию, где угодил в тюрьму. Когда освободился, то отправился на Бахрейн – в качестве торгового представителя фирмы Эттингхаузена, известного в Европе торговца жемчугом. Там, кстати, познакомился с представителями семейства Са’удов. Рекомендовал французскому правительству взять эмира ‘Абд ал-Рахмана ибн Файсала, укрывавшегося в то время в Кувейте, под свою эгиду, и сделать его «союзником-проводником» политики Франции в Неджде и Хиджазе. Однако тогда идея эта понимания в Париже не нашла.

В сентябре 1899 г., после того как Гогуйер перебрался с Бахрейна в Оман, он направил главе своей фирмы «План коммерческого и финансового освоения северо-западной части Омана» (копию документа передал П. Оттави). Предлагал также, чтобы Франция выкупила у Омана небольшой торговый порт Гвадар, что на побережье Белуджистана, а еще обустроила военную базу в Прибрежной Аравии, в одном из шейхств Договорного Омана. Обсуждал, якобы, даже с шейхом Шарджи вопрос о передаче им Франции, в долгосрочную аренду, гавани в Хор Факкане – в обмен на строительство железной дороги от Хор Факкана до Шарджи.

В целях упрочения позиций Франции на Аравийском побережье рекомендовал приобрести у шейха Ра’с-эль-Хаймы порт Диббу, опять-таки в обмен на прокладку железной дороги – из Диббы в Ра’с-эль-Хайму. Выступал с идеей связать железной дорогой Оман со всеми шейхствами Оманского побережья. Мыслил, в общем, масштабно и неординарно.

Познакомившись поближе с султаном Маската, эмирами шейхств Юго-Восточной Аравии, Кувейта, Катара и Бахрейна, оставил жемчужную коммерцию и занялся торговлей оружием. Бывал по «оружейным делам» в Кувейте и на Бахрейне. Договоренности, что заключал с шейхами, выполнял. Слово свое держал твердо.

Жительствуя в Маскате, писал статьи для египетской прессы. Выступал в них с осуждением «посягательств Англии на исламские страны».

Оружейным бизнесом в Маскате занимался деятельно. Поставлял оружие во все шейхства Прибрежной Аравии, находившиеся в договорных отношениях с Англией, что, конечно же, не могло не тревожить английскую колониальную администрацию в Британской Индии. Англия пыталась даже надавить на Францию, чтобы она остановила оружейный бизнес своего «магрибинца». Но его деятельность в Маскате, в отличие от того, чем он занимался в Тунисе, была на руку Парижу, вступившему в 1890-х годах в схватку с Англией за сферы влияния в зоне Персидского залива. Полностью вписывалась в политико-дипломатическую установку Парижа на «создание дискомфорта британцам в Заливе». Французская пресса и влиятельные политики-сторонники так называемой колониальной партии Франции поддерживали деятельность Гогуйера[392].

В английском правительстве рассматривался даже вопрос о выплате Гогуйеру, «оружейному барону Аравии», солидной денежной компенсации – в обмен на прекращение оружейных сделок с шейхами, находившимися в сфере влияния Англии, в том числе с эмирами Кувейта и Бахрейна, земли которых выступали значимыми пунктами «оружейного трафика Гогуйера» из Маската в бассейн Персидского залива. Но, судя по всему, из этого у англичан ничего не вышло.

Умер «ловкий оружейный барон Залива», как называли его английские дипломаты, в Маскате, в 1909 г.[393].

Главным покровителем оружейной торговли в зоне Персидского залива являлось в то время французское консульство в Маскате (закрылось в 1920 г.). Сама эта торговля представляла собой одно из проявлений в данном конкретном районе мира глобального соперничества Англии с Францией. Цель «аравийской оружейной кампании французов» состояла в том, чтобы вооружить племена и спровоцировать их на широкие выступления против англичан, дабы подорвать влияние британцев в Прибрежной Аравии и укрепить собственное. Иными словами, Франция в зоне Персидского залива вела себя так же, как Англия в Северной Африке, в том же Марокко, к примеру, поставляя туда оружие и настраивая местные племена против французов.

В 1908 г. через Маскат прошло 80 тысяч ружей. Доля французов в этих поставках оценивалась не менее чем в 49% (оманцев не превышала 27%, англичан – 24%). Более 60% оружия, завезенного французами в Маскат, пришлось на фирму Гогуйера[394]. Крупными центрами торговли оружием в Южной Аравии, кроме Маската, выступали, к слову, Сур, Вудам и Дубай. Подвизался на оружейной коммерции и Аден.

На напористые действия французов, докладывал А. Круглов, англичане отреагировали направлением в зону Персидского залива (март 1899 г.) крупной военно-морской экспедиции во главе с адмиралом Дугласом, командующим британским флотом в Индии. Реакция Англии на результативные действия Франции в Омане, писал А. Круглов, не оставляла никаких сомнений относительно истинных намерений британского правительства в Прибрежной Аравии. И сводились они к тому, чтобы «присвоить себе все Аравийское побережье» зоны Персидского залива[395].

Во время этого похода в Персидский залив эскадра Дугласа посетила Маскат, Ра’с-эль-Хайму, Кувейт и некоторые другие шейхства Арабского побережья Персидского залива. Цель «аравийской экспедиции» адмирала Дугласа заключалась в том, доносил А. Круглов, чтобы напомнить арабам Прибрежной Аравии о «силе и мощи английского флота»[396]. Экспедиция адмирала Дугласа, резюмировал А. Круглов, явилась «ответом Англии на проявление арабами “Пиратского берега” симпатий к французам».

Активизации действий Франции в зоне Персидского залива способствовало создание в Париже, в 1901 г., Франко-азиатского комитета. Путем объединения усилий государственных, партийных и общественных деятелей страны комитет добивался динамизации политико-дипломатической и торгово-коммерческой деятельности Франции в «различных частях азиатского материка» – с акцентом на Китае, Турции, Персии и Аравии. В июне 1901 г. руководство комитета инициировало направление в Персидский залив специальной миссии в составе М. Борде и Ж. Куртельмона. Им надлежало исследовать политическое и торговое состояние края, его финансовые и судоходные ресурсы, и прозондировать возможность открытия пароходной линии[397].

Давая оценку работе, проделанной французами, российские дипломаты отмечали такой интересный факт, как абсолютное совпадение путей передвижения и целей экспедиции Борде-Куртельмона с маршрутами и задачами экспедиции Сергея Николаевича Сыромятникова (1864–1933), побывавшего по заданию российского правительства в Персидском заливе, в том числе в Маскате, в 1900 году. Известный востоковед и путешественник, действительный статский советник С. Н. Сыромятников (1864–1933), друг Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911), выдающегося государственного деятеля, был одним из разработчиков новой политики Российской империи в зоне Персидского залива – «политики дела»[398].

В Париже понимали, что усиление престижа Франции в зоне Персидского залива вообще и на Аравийском побережье в частности возможно только в случае упрочения там позиций французского торгово-промышленного капитала. И в повестке дня французской «восточной политики» встал вопрос об открытии прямого пароходного сообщения между Францией и портами зоны Персидского залива.

Предложение об организации регулярного пароходного сообщения между Францией и портами зоны Персидского залива, с акцентом на Маскате и Басре, внес на рассмотрение государственных инстанций в Париже французский консул в Багдаде месье Пантон (1897). К соображениям его прислушались – и пароходная линия «Messagaries Maritimes», пролегавшая через Бомбей, заработала. Однако достаточных финансовых средств для поддержания деятельности этой компании, не нашлось, и в 1899 г. она закрылась[399]. Французские промышленники опасались, что английский капитал в ответ на действия правительства Франции по налаживанию пароходного сообщения с портами Персидского залива может бойкотировать импорт французских товаров для их последующего реэкспорта на Восток, в том числе в Маскат и в другие земли Аравии. И потому на возобновлении пароходного сообщения с портами Персидского залива какое-то время не настаивали.

Об открытии пароходного сообщения с зоной Персидского залива (по маршруту Марсель – Басра) вновь заговорили в коридорах власти в Париже в 1901 году. Реанимировал эту тему голландец, господин Хоц, личность примечательная. Хлопоча в Санкт-Петербурге об установлении пароходного сообщения между Персидским заливом и Россией, он в то же самое время, по свидетельствам рос-сиийских дипломатов, «с не меньшей, если с не большей энергией», отстаивал в Париже идею насчет открытия «аналогичной французской линии»[400].

Идею господина Хоца поддержали в МИД Франции, и предложили установить морское сообщение с Персидским заливом по маршруту: Марсель – Константинополь – Сирийское побережье – Джидда – Ходейда – Маскат – «Пиратский берег» (Дубай или Шарджа) – Кувейт – Басра. Французские дипломаты полагали, что, отправляя суда по такому маршруту, новая пароходная линия могла бы «обслуживать соответствующие потребности всего арабо-мусульманского мира», и стать довольно прибыльной и влиятельной в структуре международных морских перевозок.

В 1900 г. в правительственных кругах Франции дискутировался вопрос о координации антианглийских действий Франции в зоне Персидского залива, особенно акций военной дипломатии, с Россией. Генератором идеи объединения французско-российских «антианглийских устремлений» в этом районе мира выступил консул Франции в Санкт-Петербурге. В депеше на имя министра иностранных дел Франции (от 18.01.1900 г.) он прямо высказался в пользу совместных с Россией действий против Англии в Персидском заливе, и просил разрешить ему обсудить данный вопрос с российским министром иностранных дел, графом М. Н. Муравьевым[401].

В Санкт-Петербурге обеспокоенность Парижа действиями Англии по преврашению Персидского залива в «исключительную вотчину Британской империи на Востоке» разделяли. Российские дипломаты регулярно и довольно точно информировали свое правительство о политико-дипломатических «ходах бриттов» в этом районе мира. Сообщали о «повышенной, – по их выражению, – настойчивости Англии в том, что касалось ее желания сделать из Персидского залива закрытое для всех других наций море» и поставить «исключительно под свой протекторат» его Аравийское побережье[402]. Подчеркивали, что «… ни Турция, ни тем более Персия, – были не в состоянии воспрепятствовать этим замыслам Англии ввиду отсутствия у них сколько-нибудь значительного флота в водах Персидского залива»[403]. Великобритания, отмечал в донесении из Багдада от 05.04.1899 г. консул А. Круглов, действовала в Персидском заливе целеустремленно и умно. «Вступив в сношения со всеми владетельными шейхами Арабского берега Персидского залива», она делала все возможное, чтобы «подчинить их английскому протекторату». И уже подвела под него к тому времени, писал он, Маскат, «Берег пиратов» и Бахрейн. Не приходится сомневаться, резюмировал А. Круглов, что «та же участь не замедлит, вероятно, постигнуть Эль-Катар и гавань Кувейт»[404].

Французы внимательно наблюдали за действиями России в зоне Персидского залива и во многом копировали их. Анализируя деятельность Франции в Персидском заливе в начале XX столетия, ее акции политико-дипломатического и торгового характера, докладывал в Санкт-Петербург консул Российской империи в Багдаде А. Круглов, «невольно является мысль, что французы идут за нами по пятам, и особенно в деле торговых начинаний в этом районе …». Очевидно, «мы присутствуем при рождении здесь нового направления … торгово-коммерческой войны», в которую «намереваются вступить … французы, а за ними – и скорее, может быть, чем мы думаем, – и более грозные конкуренты – немцы, которые на здешнем рынке, конечно же, не пощадят своего противника, к какой бы национальности он не принадлежал»[405].

Серьезное внимание сбору информации о деятельности России в зоне Персидского залива, анализу результатов походов в Персидский залив кораблей Военно-морского флота России, равно как и изучению «путей и методов выхода российских товаров на тамошние рынки», уделял уже упоминавшийся нами французский консул в Маскате П. Оттави. С учетом его выводов и соображений относительно посещения портов Персидского залива с миссией военной дипломатии русской канонерской лодки «Гиляк» (февраль-март 1900 г.) французское правительство направило из Тулона в Персидский залив и Аравийское море свое военное судно «La Drome». 17 августа 1900 г. оно прибыло в Маскатскую бухту. Этот небольшой, как следует из донесения А. Круглова (11.10.1990), военный транспорт, предназначавшийся для перевозки военных грузов и «вооруженный всего лишь двумя пушками», никакого впечатления на арабов Прибрежной Аравии, по сравнению с «Гиляком», не произвел. Он ничем практически не отличался от коммерческих европейских пароходов, и поэтому внимания к себе местного населения не привлек.

По прибытии в Маскат, доносил А. Круглов, командир судна, лейтенант Мартель, «потребовал у султана возвратить отобранные им французские флаги и патенты на плавание под ними лицам, коим последние были выданы местным французским вице-консулом. Поначалу султан, лишивший под давлением англичан местных судовладельцев патентов на плавание под французским флагом, никак не отреагировал на требование капитана». И только «через полтора месяца и под угрозой вызова к берегам Омана французского флота» лейтенанту Мартелью «удалось убедить владетеля Маската удовлетворить его требование». Выгрузив на месте, отведенном французам, 250 тонн угля и реализовав, таким образом, право, предоставленное Франции султаном, «основать угольную станцию в Маскате», «La Drome» продолжил поход по портам Персидского залива, в точности повторив маршрут «Гиляка» (посетил Линге, Бу-шир, Басру и Кувейт)[406].

Желая исправить ошибку, «допущенную с посылкой в Персидский залив транспортного судна, появление которого в портах означенного залива не произвело на местное население никакого впечатления», французское правительство, сообщал А. Ф. Круглов, решило направить туда другое военное судно; на этот раз – более воинственного вида, крейсер «Инферне». Он совершил поход в Персидский залив в феврале 1903 г., под командованием капитана Деспеля, совместно с русским бронепалубным крейсером 2-го ранга «Боярин»[407].

Обратили внимание российские дипломаты и на то, что «буквально вслед и по следам» другого русского боевого корабля, крейсера «Варяг», посетившего Персидский залив с миссией военной дипломатии в ноябре-декабре 1901 г., «прошел французский крейсер 2-го ранга “Catinat” под командованием капитана Кизеля». В период с 2 по 16 февраля 1902 г. этот корабль посетил порты Маскат, Бендер-Аббас, Бендер-Бушир, Линге и Кувейт. Был он, к слову, самым большим из четырех крейсеров («Catinat», «Infernet», «Rance», «Scoppion») тогдашней французской морской эскадры, действовавшей в Индийском океане.

Французских морских офицеров, указывал в своих донесениях управляющий российским консульством в Бушире титулярный советник Гавриил Владимирович Овсеенко, явно задело то, что повторить успех русских боевых кораблей они так и не смогли. Во время встреч с правителем Кувейта, шейхом Мубараком, и проживавшим у него в то время шейхом ‘Абд ал-Рахманом Фай-салом Аль Са’удом «большую часть своих бесед с французами они посвящали воспоминаниям о заходе в Кувейт русского крейсера “Варяг”»[408].

Самой яркой акцией военной дипломатии, предпринятой в Персидском заливе боевыми кораблями Франции, стал упоминавшийся выше совместный поход русского и французского крейсеров – «Боярин» и «Инферне» (февраль 1903 г.). Цель акции состояла в том, чтобы продемонстрировать Британской империи, «пытавшейся в одностороннем порядке отменить в этих водах право свободы плавания кораблей под любыми флагами», несогласие с таким подходом двух наций, Франции и России, равно как и их готовность к совместным действиям по отстаиванию международных конвенций о свободе судоходства[409].

По согласованию с французким правительством, как информировало внешнеполитическое ведомство Росиии посла в Константинополе Ивана Алексеевича Зиновьева, предполагалось «направлять, время от времени, в Персидский залив русские и французские военные суда для совместного обхода портов этого залива». Тем самым Санкт-Петербург и Париж имели целью «засвидетельствовать в глазах местных населений могущество двух союзных держав в противовес притязаниям англичан на их преобладание на юге Персии и в бассейне Персидского залива в целом»[410].

«Совместный обход портов Персидского залива русским и французским крейсерами , – отмечал в донесении Г. В. Овсеенко, – засвидетельствовал … факт дружбы и союза двух могущественных держав, и этим, без всякого сомнения, еще более умалил в глазах местного населения обаяние имени англичан». Если посещение Персидского залива русскими военными судами, писал Г. В. Овсеенко, «не пришлось по сердцу англичанам», то о совместном появлении в тамошних водах францзского и русского крейсеров и говорить не приходилось – оно «удручило их еще более». Этот поход продемонстрировал местному населению, «притом в разных уголках Залива, морское могущество двух дружественных держав» и явился своего рода противовесом «пресловутому английскому господству в водах Персидского залива»[411].

Архивные документы свидетельствуют, что масштабы «проектного эскиза» совместного русско-французского похода в Персидский залив были, воистину, впечатляющими – планировался визит двух эскадр. Однако в появившемся вскоре первом «рабочем варианте» похода речь уже шла о двух отрядах кораблей. Местом их встречи Париж предлагал сделать Маскат. Французскому консулу в Маскате поступили даже конкретные указания насчет организации приема в честь офицеров русских и французских кораблей, и выделены на эти цели финансовые средства. Закончилась же вся эта история походом двух крейсеров[412].

Следует сказать, что успех «русских начинаний» в Персидском заливе, как о действиях Российской империи в этом районе мира отзывались французские дипломаты, вызывал у них зависть и связанную с ней негативную реакцию на некоторые обращения Санкт-Петербурга к Парижу. Ярким подтверждением тому – попытки Военно-морского ведомства России получить разрешение французских властей на пользование кораблями российского военного флота, направлявшимися в Персидский залив, французским угольным складом в Маскате (1902). Вице-консул Франции в Маскате противился тому, сколько мог. Мотивировал свою позицию и «без того уже, – по его оценке, – чрезмерно усилившимся авторитетом России» в зоне Персидского залива. Париж на неоднократные обращения Санкт-Петербурга по этому вопросу долго и никак не реагировал. Только в сентябре 1903 г. МИД Франции уведомил посла Российской империи, князя Льва Павловича Урусова, о том, что русским военным судам уголь, «в случае надобности», со склада в Маскате велено отпускать, «но не более одной трети» из того, что имелось в наличии. При этом, как указывалось в ноте, французское морское ведомство не могло «связать себя обязательством отпускать уголь во всякое по требованию России время, имея в виду надобности по снабжению им своих судов»[413].

Как бы то ни было, но Париж, судя по архивным документам, видел в Санкт-Петербурге «сторонника своих мыслей и действий» по недопущению превращения «Персидского залива и его окрестностей» в сферу исключительных интересов Британской империи. Тот же дипломатический представитель Франции в Маскате считал, что «координация в этом крае некоторых действий Парижа с Санкт-Петербургом была бы в интересах Франции»[414].

Так же рассматривала Францию и Россия. Не располагая тогда «достаточной сетью» торговых агентов и дипломатических постов в зоне Персидского залива, особенно в Прибрежной Аравии, Россия была заинтересована во Франции – в накопленных ею сведениях о шейхствах Аравии и в установленных с ними связях. Следует отметить, что русские купцы, начинавшие работать на рынках зоны Персидского залива, наделяли полномочиями представлять там их интересы французских коммерсантов, пришедших туда намного раньше. И, надо сказать, что на первых порах французы неплохо, по мнению российских дипломатов, «отстаивали там интересы русской торговли», в частности в Маскате.

Намерения Санкт-Петербурга и Парижа действовать в зоне Персидского залива «антианглийским дуэтом в строго очерченном формате» на практике реализованы не были. Не успев, как следует, окрепнуть и набрать силу, дуэт этот попал под колеса исторических событий, и распался. В обстановке, складывавшейся в мире в начале XX столетия, Англии удалось не допустить проведения в жизнь планировавшихся совместных русско-французских акций в зоне Персидского залива со всеми вытекавшими из этого возможными негативными последствиями там для британских интересов, и торговых, и политических. Вначале Англии удалось вывести из игры Париж (1904) и, таким образом, сузить возможности России для противодействия Англии. Затем, подписав в 1907 г. соглашение с Россией о разделе сфер влияния в Персии, стреножить в бассейне Персидского залива и деятельность самой России.

В октябре 1904 г. Париж и Лондон договорились насчет передачи их разногласий по Оману на рассмотрение Гаагского третейского суда. Разногласия эти, докладывал из Константинополя посол Иван Алексеевич Зиновьев, появились из-за того, что французы выдавали владельцам маскатских парусных судов, как уже упоминалось в этой книге, разрешения на поднятие французского флага. Делать это они стали сразу же вслед за заключением договора с Маскатом от 17 ноября 1844 г., в соответствии с которым суда морского флота султана могли ходить под французским флагом (даже в 1917 г., к примеру, таких судов все еще насчитывалось порядка 12)[415]. Получая эти разрешения, «маскатские суда приравнивались к французским», и в силу сказанного выводились из-под английского полицейского надзора, установленного в прибрежных водах Омана. «Покровительство Франции распространялось и на самих владельцев маскатских судов, получавших означенные выше разрешения». «Вследствие соглашения, состоявшегося между маскатским султаном и англо-индийскими властями в апреле 1873 г., – сообщал И. А. Зиновьев, – такой надзор был возложен исключительно на английские военные суда». Англия утверждала, что «выдача французскими консульствами разрешений на пользование французским флагом подданным маскатского султана и присвоенное Францией право покровительствовать маскатским судовладельцам» находились «в противоречии с подписанной 10 марта 1862 г. в Париже франко-английской декларацией», а также с «постановлениями Брюссельской конвенции от 2 июля 1890 г. о прекращении торга невольниками». Британцы подчеркивали, что выведение маскатских судов под французским флагом из-под полицейского надзора в оманских территориальных водах поощряло незаконную торговлю невольниками[416].

В соответствии с постановлением Гаагского третейского суда от 8 августа 1905 г., доносил И. А. Зиновьев, «владельцы судов из числа подданных маскатского султана, коим до 1892 г. было разрешено французскими властями поднимать французский флаг», могли пользоваться разрешениями этими до тех пор, пока французское правительство признавало их силу. Сами «подданные маскатского султана», владевшие или управлявшие судами, имевшими разрешение на поднятие французского флага, или лица, состоявшие в экипажах таких судов, не могли «пользоваться правом экстерриториальности и быть изъяты из юрисдикции маскатского султана»[417].

Гаагский третейский суд, информировал (14.08.1905) графа Владимира Николаевича Ламздорфа российский посланник в Гааге Николай Валерьевич Чарыков (1855–1930), «признал за Францией (с некоторыми ограничениями) право предоставлять свой флаг местным судовладельцам со всеми проистекающими из сего на море преимуществами для них в маскатских водах». Этим признанием, резюмировал Н. В. Чарыков, «предотвращено осуществление вожделений Англии относительно исключительного господства британского флага в водах района Персидского залива». Указанным выше правом, отмечал Н. В. Чарыков, пользовались тогда в Маскате «только Англия, Франция и, что любопытно, Соединенные Штаты Северной Америки (с 1841 г.)». По словам «французских делегатов на Гаагском судебном разбирательстве», писал Н. В. Чарыков, «текст решения» давал «возможность сохранить французский флаг на оманских судах, числом до 50», из тех кои им тогда пользовались[418].

Действия Франции на исторических подмостках зоны Персидского залива вообще и Южной Аравии в частности изобиловали яркими сценами и виртуозно исполненными эффектами политико-дипломатического, торгового-коммерческого, военно-силового и иного характера. «Политическое каприччио» Франции конкретно в Маскате отличалось блестящей дипломатической оранжировкой, а ее антианглийская пропаганда – масштабностью и изобретательностью. Документы архивов внешней политики России и Франции свидетельствуют, что под эгидой Министерства иностранных дел Франции издавался, специально для распространения в землях зоны Персидского залива, информационно-пропагандистский бюллетень под названием «Открытыми глазами», переименованный впоследствии, в 1902 г., в «Путеводитель мыслей». Главная цель антианглийской пропагандистской кампании Парижа в Аравии состояла в том, – и подтверждением тому статьи, публиковавшиеся в указанном выше бюллетене, – «чтобы возбудить религиозные чувства арабов Аравии против Англии»[419].

Не менее интересными представляются и политико-дипломатические сонаты композиторов-разработчиков французской политики в Аравии, исполненные Парижем на таком инструменте, как торговля оружием. С «оружейной дипломатией» Франции в Южной Аравии, в частности в Маскате и в шейхствах Договорного Омана, с «французской оружейной волной», регулярно накатывавшейся на английские протектораты в Прибрежной Аравии, британцам удалось справиться лиши в 1914 году. И то только потому, что разразилась Первая мировая война, внесшая коррективы во внешнюю политику Франции.

* * *

В настоящее время Франция, наряду с США и Англией, ведет себя в зоне Персидского залива деятельно и энергично. Акцент в своей практической деятельности ставит на двух аспектах – военно-оборонном и торгово-экономическом. На первом из них – с прицелом на подписание, и с возможно большим числом состоятельных в финансовом отношении стран-участников Совета сотрудничества (ССАГПЗ), соглашений в области обороны и безопасности, открывающих двери для поставок в Аравию оружия и военной техники. На втором – на наращивании французского экспорта товаров услуг.

Часть XI

США и ОМАН

Факты истории

Начало отношениям США с Оманом было положено в сентябре 1790 г., во времена президентства Джорджа Вашингтона (1789–1797), когда в бухте Маската бросило якорь первое американское судно, бриг «Рамблер» («Rambler»), во главе с Робертом Фолгером.

В 1792 г. неподалеку от Маската потерпело крушение торговое судно «Коммерция» («Commerce») из Бостона. Спасшиеся моряки нашли приют в Маскате. В 1795 г. Маскат посетил бриг «Кадет» («Cadet»). Во время его нахождения там Чарльз Дерби закупил в Омане первую для США партию йеменского кофе и дал импульс торговым отношениям Салема, города в округе Эссекс (штат Массачусетс), с Маскатом.

В 1804 г. в разных портах Восточной Африки побывало 12 американских торговых судов. В 1806 г. Н. Роджер, торговец из Салема, установил прямые связи с Мавританией, а оттуда – с торговцами Мадагаскара и Занзибара.

В 1826 г. состоялся первый документально зафиксированный заход американского торгового судна на Занзибар, брига «Анна» («Anne»). 1 марта того же года на Занзибар, тогдашний доминион Омана в Восточной Африке, прибыл американский бриг «Вирджиния» («Virginia») во главе с капитаном Гудриджом. В своем рапорте он отметил, что к тому времени Занзибар посетило уже семь американских судов[420].

Годом позже, в конце 1827 г., на Занзибар с товарами из Массачусетса пришло торговое судно во главе с Эдмундом Робертсом. Известно, что в 16 лет он осиротел. Воспитывался дядей, капитаном Джошуа Робертсом, который занимался судоходным бизнесом в Буэнос-Айресе. В 1807 г. бизнес дяди, после его смерти, унаследовал Эдмунд Робертс. В тяжелые для морской торговли времена, связанные с Наполеоновскими войнами и эмбарго, введенном президентом США Томасом Джефферсоном (1801–1809) на торговлю США с остальным миром (действовало с 1806 по 1810 гг.), в основном с Англией и Францией, он разорился. В 1827 г. занял деньги, зафрахтовал судно «Мэри Энн» («Mary Ann»), приобрел товары на условиях консигнации и в октябре 1827 г. совершил вояж на Занзибар, о котором слышал от торговцев, будучи в Бомбее. Вести коммерческие дела на Занзибаре дозволялось тогда только через агентов сеййида Са’ида ибн Султана Аль Бу Са’ида, правителя Омана, Занзибара и других доминионов Омана в Восточной Африке. Таможенные пошлины на ввоз и вывоз на все товары составляли 7,5%. За получение разрешения на торговлю надлежало уплатить 100 долларов.

Случилось так, что тогда же, в январе 1828 г., на остров пожаловал и султан Маската сеййид Са’ид ибн Султан. Робертс, торговец предприимчивый и находчивый, добился аудиенции у султана. Представился «уполномоченным агентом» президента США, каковым на самом деле не являлся. В состоявшейся беседе заметил, что, в отличие от англичан и французов, у американцев в Восточной Африке, в Индии и в зоне Персидского залива – исключительно торговые интересы. Никаких намерений относительно территориальных захватов не имелось. Султан, впечатленный беседой с Робертсом, попросил его довести до сведения своего президента о готовности Омана заключить с американцами договор о дружбе и торговле. Подчеркнул, что такой договор, имевшийся уже, дескать, у Омана с англичанами, хорошо защищал права английских торговцев и в Омане, и на Занзибаре, и в других доминионах Маската. В действительности такого договора не существовало и в помине. Подобным заявлением султан имел целью подтолкнуть США к наращиванию отношений с Оманом, чтобы создать в лице американцев некий противовес англичанам. Попросил Э. Робертса довести до сведения американского правительства его просьбу насчет приобретения оружия. Отметил, что оно необходимо ему для полного и окончательного выдворения португальцев из Восточной Африки, а также для «усмирения строптивого и зазнавшегося клана ал-Мазруи». Находясь в то время в раздоре с этим кланом, управлявшим Момбасой, доминионом Омана еще со времен династии Аль Йа’риба, султан рассчитавал путем получения американского оружия, а если удастся, то и американской военной помощи, не допустить реализации намерений этого клана насчет обособления и «отпадания от Омана».

Вернувшись в США (май 1828 г.), Э. Робертс, используя имевшиеся у него связи, начал лоббировать в Сенате и в администрации президента вопрос об установлении торговых отношений США с Маскатом и Занзибаром, и о заключении торгового договора с правителем Омана и Занзибара. Прибегнул к помощи председателя сенатского комитета по торговле, сенатора Леви Вудбери, деятельного сторонника идеи насчет коммерческой экспансии США в мире. Но тогда его усилия успехом не увенчались, так о Занзибаре, да о самом Омане в США мало кто слышал. Став в мае 1831 г. помощником президента Эндрю Джексона (1829–1837) по морским делам, Леви Вудбери помог Эдмунду Робертсу реализовать его план с направлением в Оман миссии для заключения договора о дружбе и торговле. По поручению президента Государственный департамент присвоил Э. Робертсу статус «специального агента» с правом проведения от имени правительства Соединенных Штатов коммерческих переговоров не только с Оманом, но и с Сиамом (крупнейшее тайское государство в Индокитае), и с Кочином (Кохинхином, Южным Вьетнамом). В соответствии с инструкцией госсекретаря Эдварда Ливингстона (1831–1833) миссия Э. Робертса, дабы не проведали о ней англичане, французы и датчане, держалась в строжайшем секрете. В судовом журнале военного шлюпа «Павлин» (“Peacock”, отправился из США в марте 1832 г.), на котором она выполнялась, Э. Робертс значился «клерком капитана». Только старшие офицеры корабля знали о целях и полномочиях Э. Робертса.

Миссия Э. Робертса в Сиаме и Омане дала положительные результаты – договоры о торговле с ними он заключил. А вот в Кочине не преуспел. И все потому, что при обсуждении протокола встречи с правителем отказался делать ему поклон, касаясь головой земли, и в аудиенции с ним ему отказали[421].

18 сентября 1833 г. Эдмунд Робертс прибыл в Маскат. Сеййид Са’ид ибн Султан встретил его как старого друга. Э. Робертс вручил ему письмо от президента Эндрю Джексона. Во время состоявшейся беседы сеййид Са’ид сделал специальному агенту президента США неожиданное предложение: взамен предоставления американцами военной помощи для захвата Момбасы пообщал наделить их правом на открытие коммерческой фактории в любом, где только захотят, месте в подвластных ему землях. Предложение правителя Омана и Занзибара Э. Робертс деликатно отклонил. Заявил, что цель деятельности американцев в Восточной Африке и в бассейне Индийского океана в целом состоит в выстраивании с землями и народами этого края тесных, насколько можно, и широких коммерческих отношений, и в дистанцировании от любых междоусобиц, межгосударственных разногласий и конфликтов.

21 сентября 1833 г. был заключен первый оманско-американский договор – о дружбе и торговле. В соответствии с этим документом США получили в Омане и его доминионах в Африке статус государства наибольшего благоприятствования. Американцам дозволялось свободно торговать во всех подконтрольных правителю Омана землях и портах при уплате 5% таможенной пошлины на все ввозимые товары. Лоцманский и иные портовые сборы султан для них существенно снизил.

Американцы стали поставлять в Оман и на Занзибар хлопчатобумажные ткани, оружие, порох, сахар, муку и изделия из стекла. Историки сообщают, что тогда-то и появилось, дескать, в словаре арабов Юго-Восточной Аравии вообще и Омана в частности слово «мирикани», которым жители этого края и поныне называют одежды, завозимые из США. Предметами их вывоза из владений султана в Южной Аравии и в Африке являлись финики, кофе и ювелирные изделия, лошади чистой арабской породы, имбирь и камедь драконового дерева, пряности, гвоздичное масло и слоновая кость, а также пальмовое масло и кожи животных, чрезвычайно важные для изготовления мыла и обуви соответственно .

Представляется, что о договоре, заключенном между США и правителем Омана следует рассказать несколько подробнее, так как документ этот хорошо отражает те нормы и принципы торговли, которых придерживались в XIX столетии правители земель Южной Аравии в отношениях с ведущими мировыми державами. Во вступительной статье договора фиксировалось положение о сохранении между сторонами его заключившими «вечного мира». Отмечалось, что граждане США получали «свободу доступа во все порты Омана со своими товарами», равно как и «свободу их продажи или обмена в землях Омана и его доминионах». При этом им предоставлялось право беспрепятственного въезда во владения правителя Омана и выезда из них. Гарантировалось невмешательство оманских властей в вопросы, связанные с установлением цен на ввозимые ими товары. Отдельно оговаривалось положение о торговле оружием. Подчеркивалось, что огнестрельные ружья, порох и дробь американцы могли продавать на Занзибаре только представителям местной власти, в то время как во всех других землях султаната, включая Маскат, – свободно, без каких-либо ограничений (ст. 2 договора).

Указывалось, что торговым судам США, приходившим в порты Омана и подвластных ему земель, надлежало выплачивать «единую и все включавшую в себя таможенную пошлину», в размере «5% с суммарной стоимости выгруженного на берег товара». Если же американское судно заходило в любой из портов Омана и его доминионов в целях ремонта или пополнения запасов воды и продовольствия, то в этом случае никаких портовых и иных сборов не предусматривалось (ст. 3).

Имелось положение о том, что США в торговле с Оманом подпадали под категорию стран наибольшего благоприятствования, то есть тех, кого «привечали особо», как тогда говорили. Притом как с точки зрения ведения торговли (без каких-либо территориальных ограничений), так и в плане уплаты таможенных пошлин (несколько меньших, по сравнению с установленными для других; ст. 4).

В случае, если в портах и гаванях Омана и его доминионах суда США «подвергались какой-либо, независившей от них, порче», то расходы по содержанию экипажей на время ремонта и самого ремонта судов оплачивала принимавшая их сторона. Случись, что суда американцев вследствие такой «порчи» тонули, то султан обязался содержать экипажи за свой счет до изыскания возможности для их отправки на родину. Спасенные грузы с таких судов подлежали передаче американским консулам, либо агентам американских компаний в Маскате и его владениях (ст. 5).

Если граждане США и/или их собственность делались добычей пиратов и выставлялись для продажи на рынках в землях султаната в Южной Аравии либо во владениях Маската в Африке и об этом становилось известно оманским властям, то им надлежало изымать такую собственность у продавцов и высвобождать граждан США из рабства. И тотчас же передавать их американским консулам или официально уполномоченным торговым агентам американских компаний на местах.

Президент США получал право назначать консулов в любой из портов султаната и подвластных ему земель, а консулы – разрешение на участие в решении всех, без исключения, возникавших вопросов, связанных с поведением и деятельностью американских граждан во владениях султана.

Имущество американцев, умиравших в землях султаната, подлежало передаче американским консулам; и после погашения долгов, случись, такие имелись, беспрепятственной пересылке родным и близким умерших (ст. 9).

Ни консулы, ни другие работники американских консульств, ни члены их семей, равно как и принадлежавшая им собственность, ни задержаниям, ни арестам, ни при каких обстоятельствах, не подвергались. Если же поведение консула не соответствовало, как считал султан, законам, порядкам и обычаям, установленным и действовавшим во владениях Омана, то на основании соответствующего письма-уведомления султана на имя президента США такой консул подлежал безоговорочной и незамедлительной замене[422].

Занзибар сделался для американцев главной площадкой в торговле с Оманом и с землями Восточной Африки. Так, из 44 торговых судов, посетивших Занзибар в 1832–1834 гг., 32 являлись американскими, 7 принадлежали британцам, 1 французам и 1 испанцам[423].

Сенат, ратифицировав договоры с Сиамом и Оманом (30 июня 1834 г.), поручил Э. Робертсу лично информировать об этом правителей Омана и Сиама. В соответствии с инструкцией, полученной им от Джона Форсайта, статс-секретаря президента Эндрю Джексона, Эдмунду Робертсу надлежало также посетить Японию – для обсуждения вопроса о заключении аналогичного договора о торговле. Покинув США, 25 марта 1835 г., Э. Робертс в сентябре прибыл на Занзибар. Султан находился в Маскате. Робертс отправился туда на шлюпе «Павлин» («Peacock»). В 400 милях от Маската, у острова Масира, шлюп наскочил на коралловый риф. Эдмунд Робертс принял решение идти в Маскат на весельной лодке, с 7 членами экипажа. Добирался туда три дня. Узнав о происшедшем, султан выслал на помощь американцам, оставшимся на корабле, новое, только что построенное судно «Султана», с водой и продовольствием. Отдал распоряжение своему наместнику в Суре отрядить к месту происшествия спасательную команду в составе 6 парусников доу с 300 матросами, чтобы защитить экипаж от пиратов. В дополнение к этому велел разместить на побережье, напротив острова, отряд кавалерии в 150 воинов – на случай каких бы то ни было непредвиденных обстоятельств.

Экипаж шлюпа, когда к нему подошли на помощь оманцы, смог уже сам сняться с рифов. Во время спасательных работ ему пришлось освободиться от половины военной амуниции, имевшейся на судне, и большей части корабельной оснастки. Султан, прослышав об этом, повелел достать со дна моря выброшенное за борт оружие и вернуть его американцам.

Договорившись с султаном о том, чтобы считать договор вступившим в силу с момента его ратификации Сенатом США (30.06.1834), Эдмунд Робертс проследовал в Сиам, где подхватил лихорадку и умер, в Макао, 12 июня 1835 г., в возрасте 55 лет. Был похоронен на тамошнем кладбище Английской Ост-Индской компании, под залпы корабельных орудий шлюпа «Peacock»[424].

6 декабря 1836 г. президент США Эндрю Джексон информировал Сенат об обмене ратифицированными договорами с Оманом. Так, благодаря Эдмунду Робертсу, американские торговцы получили возможность заниматься коммерцией с землями Восточной Африки и Омана. Успешному началу омано-американских отношений способствовало то доверие, что установилось между султаном и Э. Робертсом с момента их первой встречи. Целью Э. Робертса являлось содействие усилению торговых позиций и роли США в Индийском океане. Аналогичные задачи ставил во главу угла своей деятельности и султан Омана. Делясь с сенаторами личными впечатлениями о правителе Омана, Э. Робертс отмечал такие его качества, как настойчивость в реализации всего того, что он задумал, и всемерное содействие торговле. Человеком, рассказывал Э. Робертс, султан слыл мягким. Вместе с тем, когда требовалось, проявлял твердость характера и отчаянную храбрость. Имея в виду расширить, и как можно больше, торговлю Омана с внешним миром, всячески поощрял к тому и членов правящего семейства, и местных торговцев, и иностранных купцов.

Оман отмечал в своих путевых заметках Э. Робертс, владел в то время самым крупным военным и торговым флотом, чем кто-либо другой из правителей в землях от мыса Доброй Надежды до Японии. Военный флот правителя Омана насчитывал до 80 кораблей, оснащенных не менее чем восемью орудиями каждый. Главные поступления в казну давали торговля, сбор таможенных пошлин и налогов – с иностранных купцов, домов, земель и финиковых садов. Султан Омана являлся именно тем правителем, как считал Э. Робертс, который, учитывая его вес и влияние в Восточной Африке и в Южной Аравии, мог бы стать достойным партнером и союзником США в их делах в Индийском океане[425].

Принимали Эдмунда Робертса в Маскате пышно, писал в своих воспоминаниях М. Расченбергер, врач шлюпа на котором Э. Робертс пришел в Маскат. На следующий день по прибытии в столицу Омана Эдмунда Робертса и офицеров шлюпа пригласили на аудиенцию к султану. Препровождали их во дворец гвардейцы, одетые в парадные мундиры. Встреча проходила на открытой веранде дворца. Всех явившихся на нее церемониймейстер поименно представил султану. Голову правителя, облаченного в национальную длиннополую рубаху с широкими рукавами, венчал высокий тюрбан. За поясом красовался кривой кинжал в ножнах, богато инкрустированных драгоценными камнями. На мизинце левой руки сверкал огромный рубин, вставленный в массивное серебряное кольцо. Ноги султана, что поразило американцев, были босыми, как и у всех других, присутствовавших на аудиенции лиц из его ближайшего окружения. При входе в помещение для приема иностранных гостей снять обувь попросили и американцев. Властелин Омана отличался, по выражению М. Расченбергера, ясным умом и хорошими манерами. Появление американцев в Маскате совпало по времени с подготовкой к свадьбе одного из сыновей правителя, о чем он не преминул упомянуть в беседе с гостями. Американцев во время аудиенции угощали крепким йеменским кофе с финиками.

После встречи с султаном гостей пригласили на обед. На нем присутствовали двое из сыновей султана. Поскольку ни вилок, ни столовых ножей во дворце не оказалось, то их заблаговременно доставили туда с американского корабля. Столы просто ломились от еды. Ее подали столько, пишет М. Расченбергер, что «вполне хватило бы не менее чем на 200 любящих поесть людей». Стол украшали два целиком зажаренных ягненка, нашпигованных финиками и орехами, а также блюда с рыбой, различных сортов, лепешками, овощами и фруктами. В качестве напитков предлагали верблюжье молоко и шербет. После обеда угощали кофе с финиками. Затем, щедро окурив благовониями и обрызгав при выходе из дворца ароматами, сопроводили до судна. По пути туда показали конюшню султана с «29 лошадьми чистой арабской породы».

Спустя несколько дней с ответным визитом американский шлюп посетил правитель Омана. В честь него был дан салют – в 21 выстрел из орудий палубной артиллерии[426].

Рассказывая о суверене Омана, сеййиде Са’иде ибн Султане, М. Расченбергер отмечал, что признавался он личностью неординарной и врагами, и друзьями. Славился щедростью. О его «подвигах щедрости» арабы Омана слагали легенды, и называли своего правителя новым Харуном ар-Рашидом (халиф из династии ‘Аббасидов, правил 786–805). Уделял большое внимание развитию флота. В 1835 г., как следует из заметок М. Расченбергера, его флот состоял из 75 судов. Офицеры на кораблях обучались своей профессии в Бомбее, у британцев. Сыновей султан имел семерых, жен – двух (одной из них была дочь шаха Персии), наложниц – двадцать.

Гавань Маската, писал в своих воспоминаниях М. Расченбергер, опоясывала цепь возвышавшихся над ней сторожевых башен. С моря хорошо просматривался дворец султана и располагавшаяся рядом таможня. Надо сказать, что до середины 1970-х годов таможни в шейхствах, султанатах и эмиратах Прибрежной Аравии размещались, как правило, вблизи дворцов правителей. День их начинался с посещения таможен и выслушивания отчетов чиновников о поступлениях в казну за прошедшие сутки.

В Маскате, по словам М. Расченбергера, проживали в то время многочисленные общины купцов-персов и ростовщиков-индусов из касты банйанов. Последние из них выделялись на улицах города тем, что носили на головах высокие красные тюрбаны. Им принадлежала тогда и единственная на Оманском побережье страховая компания[427]. Все местные арабы, встречавшиеся американцам в Маскате, имели при себе оружие – либо кинжалы (ханджары) и ружья, либо мечи и щиты. Оружие являлось и является, к слову, и поныне неотъемлемым атрибутом костюма оманского мужчины.

Большое впечатление, судя по всему, произвели на американцев оманские рынки. Особенно те из них, на которых торговали ювелирными изделиями, парфюмерией и сладостями. В Маскате гости из далекой Америки впервые в жизни полакомились халвой.

Обратил внимание М. Расченбергер и на то, что при колодцах с пресной воой, принадлежавших султану, денно и нощно дежурили «рабы-водовозы с мулами». За пользование этими колодцами жители платили специальный налог, чаще всего финиками и просом. Воду на суда, бросавшие якорь в бухте Маската, доставляли на верблюдах, в огромных кожаных бурдюках, и все из тех же «колодцев султана».

Узнав о торговых переговорах правителя Омана с американцами, британское правительство в Бомбее не на шутку обеспокоилось. Для встречи и беседы с султаном на Занзибар, где он тогда находился, срочно делегировали капитана Харта (в феврале 1834 г., на судне «Imogene»). Цель его миссии состояла в том, чтобы собрать полные, насколько можно, сведения о деятельности американцев в Восточной Африке в целом и на Занзибаре в частности, и «разобраться в характере отношений оманцев с американцами».

В отчете о его поездке на Занзибар капитан Харт, констатируя рост американского коммерческого присутствия в Восточной Африке, указывал, что главные доходы Занзибар получал, и в немалой уже тогда степени, от торговли с США. Из 13 европейских торговых судов, посетивших Занзибар в период с января 1833 г. по январь 1834 г., сообщал он, английскими были только четыре, остальные – американскими. Занзибар, подчеркивал Харт, являлся крупным и богатым рынком всего Восточного побережья Африки, местом стечения товаров и торговцев со всей Африки, и потому удержать его в сфере влияния Британской империи надлежало непременно и во что бы то ни стало.

Что же касается оманско-американского договора, резюмировал Харт, то для англичан он не представлял никакой угрозы. В нем не имелось положений ни о предоставлении территориальных концессий американцам во владениях Омана, ни об оказании американцами военной помощи сеййиду Са’иду, в том числе для противостояния с кланом ал-Мазруи в Момбасе[428].

18 марта 1837 г. на Занзибар прибыл первый американский консул (он же – первый иностранный консул на Занзибаре) – Ричард Уотерс. Встречавшим его занзибарским чиновникам, как вспоминал впоследствии, предложил по случаю знакомства отведать по кубку привезенного им отменного вина, но те отказались. А вот по бокалу лимонада выпили с удовольствием.

На следующий день его принял в своем дворце правитель Омана и Занзибара сеййид Са’ид. Ричард Уотерс вручил ему верительные грамоты и письмо президента Э. Джексона, в котором он благодарил сеййида Са’ида за теплый и радушный прием Э. Робертса. В ходе состоявшейся беседы сеййид Са’ид преложил Р. Уотерсу занять под консульство любой из понравившихся ему домов на Занзибаре. Более того, высказал готовность полностью меблировать его и предать американскому консулу бесплатно.

Проработал Р. Уотерс на своем посту с 1837 по 1845 годы. Сеййид Са’ид, выстроивший – при деятельном, заметим, участии Р. Уотерса – динамичные отношения с американцами, имел в виду создать в лице США противовес давлению на него со стороны Англии. И, надо сказать, преуспел в этом. В отличие от португальцев и голландцев, англичан и французов, американцы никаких экспансионистских устремлений и намерений в данном районе мира тогда не выказывали. Усилия их сводились к налаживанию коммерческих связей с проживавшими там народами и к получению торговых преференций.

Главная задача, которую предстояло решить Р. Уотерсу на новом месте службы, состояла в том, чтобы установить деловые отношения с Джайрамом Шивджи, начальником местной таможни. Концессионные права на управление таможней он приобрел в 1835 г., сроком на пять лет (с правом продления), за 150 000 долл. США в год. Удерживал ее за собой в течение 50 лет. Несмотря на то, что плата за концессию таможни, если так можно сказать, год от года росла, деньги в казну султана Шивджи вносил исправно, полностью и в срок. К 1854 г. размер платы, как доносил в Вашингтон американский консул в Маскате Джозеф Осгуд, увеличился до 170 000 долларов. Но поскольку Занзибар являлся торговым центром всего побережья Восточной Африки, и доходы таможня получала немалые, то никаких затруднений у Шивджи с удержанием за собой «хлебного места» не возникало[429].

В период с 1860 по 1880 стоимость аренды таможни выросла с 196 000 долл. до 500 000 долл. США в год, что говорит о солидном объеме торголи, шедшем через Занзибар[430]. Фирма Шивджи, контролировавшая таможенные посты Занзибара с 1835 по 1886 гг., предоставляла торговцам и самые выгодные условия кредитования коммерческих сделок. Благодаря деятельности Шивджи, свидетельствуют хронисты, индийские рупия и пайс потеснили тогда с рынков Восточной Африки все другие денежные знаки, даже легендарный серебряный талер Марии Терезии[431].

Лучший источник получения финансовых средств для торговца, будь то в Омане, или на побережье Восточной Африки, – это начальник занзибарской таможенной службы правителя Омана Джайрам Шивджи, сообщал своему руководству английский консул Аткинс Хамертон (прибыл на Занзибар 4 мая 1841 г.). Любой известный ему торговец в течение нескольких часов мог получить в его фирме под расписку до 5 тыс. долл. США. Помимо таможни, Шивджи контролировал также и работу аретели грузчиков в порту Занзибара. Взимал в свою пользу от 100 до 150 долл. с оплаты каждой партии обработанного ими груза. В 1840 г. он приобрел права на ведение таможенной службы еще в нескольких портах на африканском побережье. Имея в виду стимулировать торговлю африканцев через Занзибар, отменил таможенные сборы с грузов, которые они отправляли из этих портов для хранения на таможенных складах Занзибара.

Концессию на управление занзибарской таможней Джайрам Шиаджи удерживал в своих руках до самой смерти (умер в 1886 г.). Оставил потомкам богатое наследство – недвижимую собственность и капитал в размере 3 млн. долл. США[432].

Ричард Уотерс, американский консул и предприниматель, смог установить с Шивджи деловые отношения. Заблаговременно ставил его в известность о прибытии на Занзибар американских торговых судов, а также о категории грузов на их бортах, равно как и о пожеланиях американских торговцев насчет товаров, которые им хотелось бы вывезти с Занзибара, отправляясь обратно в США. Действуя подобным образом, давая Шивджи возможность совместно с ним заработать на посредничестве, Ричард Уотерс сделался , по сути, другом и партнером всесильного таможенника Шивджи. Благодаря тесным отношениям Уотерса с Шивджи, американские коммерсанты в период с 1837 по 1841 гг. доминировали в торговле на Занзибаре[433]. Не без участия Шивджи Ричард Уотерс сблизился с султаном, и подружился с ним. Дошло до того, что в 1844 г. правитель Омана, целиком и полностью доверяя Р. Уотерсу, поручил американскому консулу подготовить проект торгового договора Омана с Францией (подписан в 1844 г.).

Находясь на государственной службе, Р. Уотерс исполнял также обязанности торгового агента нескольких частных американских фирм – «Бертрам и Шепард» и «Пигри и Запад» («Bertram and Shepard», «Pigree and West»). Дело в том, что до XX столетия функции американских консулов исполняли непрофессиональные дипломаты, а чаще всего – торговцы, с чисто символическими государственными окладами. Поэтому зарабатывали на жизнь путем предоставления коммерсантам своей страны разного рода услуг. Выступали, к примеру, представителями и агентами американских фирм и компаний, имевших в местах их службы коммерческие интересы. Будучи человеком набожным, Р. Уотерс действовал на Занзибаре и в интересах американской протестанской церкви.

В 1840 г. во время службы Р. Уотерса на Занзибаре, состоялся визит оманского судна «Султана» в Нью Йорк, первого в истории Америки аравийского корабля, посетившего Новый свет. До этого мореходы Аравии никогда прежде Атлантику не пересекали, и в Америке не бывали. Отправляя судно в поход в США, султан имел целью проверить на деле, действовал ли в США заключенный им торговый договор с американцами, предоставлявший Оману статус страны наибольшего благоприятствования.

«Султана» пришла в Нью-Йорк (30 апреля 1840 г.) изрядно потрепанной штормами. В качестве главной причины случившегося историки указывают на склонность капитана судна, специально нанятого для этого похода англичанина Уильяма Слимана, к спиртному. Напивался он, притом регулярно, даже в критические, связанные с непогодой моменты вояжа, в стельку. Капитаном, вместе с тем, слыл неплохим. Дело свое знал. Закупив большое количество алкоголя на острове Святой Елены, он запирался у себя в каюте, и пил беспробудно, до чертиков, до состояния абсолютного ступора. В течение первых восьми дней нахождения в море в капитанской рубке вообще ни разу не показывался. Маршрут движения в Нью-Йорк оманские мореходы не знали, никогда туда прежде не хаживали. Помогли им капитаны двух повстречавшихся в пути американских судов. Поэтому, как только пьяный вдрызг капитан Слиман появился на палубе, моряки-оманцы тут же воспользовались представившейся им возможностью: вытащили из его каюты ящики с запасами алкоголя и выбросили их за борт[434].

Когда «Султана» прибыла в Нью Йорк и бросила якорь, портовые власти несколько растерялись от того, что предстало перед их глазами. Мало того, что начальствовал на судне не его капитан-англичанин, а странно одетый господин с кривым кинжалом за поясом, который при этом не только свободно, к всеобщему изумлению, говорил по-английски, так еще и являлся, как представился, специальным посланником султана Омана, страны мало кому известной в то время среди американцев. Повышенный интерес к судну, пожаловавшему в США из «неведомой далекой страны», вызывали и изысканые манеры «мавра», и присутствие на борту «Султаны» двух «аравийских дам». Неудивительно, что и судно «Султана», пришедшее в Америку из таинственной и загадочной Аравии, и «мавр» Ахмад ибн На’аман сразу же сделались предметом нескончаемых пересуд горожан. Поползли слухи, не без участия подвыпившего Слимана, что женщины на арабской шхуне – это рабыни-черкешенки, присланные, дескать, оманским султаном в подарок для «гарема президента США». Жители Нью-Йорка толпами повалили в порт. Каждому хотелось, хоть краешком глаза, взглянуть на «Султану» и на ее «причудливых обитателей». Пришлось даже выставлять дополнительные полицейские посты, чтобы сдержать поток любопытных американцев, стремившихся поглазеть на судно во что бы то ни стало[435].

Подарки президенту США султан, действительно, прислал. Но не рабынь, а дорогие ювелирные изделия, огромный персидский шелковый ковер ручной работы, меч в золотых ножнах и золотой шлем, а также двух лошадей чистой арабской породы с богатой родословной. Надо сказать, что для действовавшего президента США, Мартина Ван Бюрена, и его партии они стали настоящей «головной болью» – вызвали небывалый шум в прессе и даже дебаты в Конгрессе. Дело в том, что Ахмад ибн На’аман прибыл в Нью-Йорк в разгар президентской кампании 1840-го года. Конституция США строго-настрого запрещала президенту принимать подарки. И оппоненты действовашего президента среди членов Конгресса попытались использовать этот эпизод с подарками главе государства против него и его стронников. Выход все же нашли – президент распорядился передать подарки в распоряжение правительства и устроить аукцион. Деньги, вырученные за проданные на нем «дары аравийского султана», пошли в казну США, а вот победу на выборах президента, к сведению читателя, одержал Уильям Генри Гаррисон, оппонент Мартина Ван Бюрена[436].

Ахмад ибн На’аман рассчитывал на аудиенцию у президента США, но он принять его не смог. Вместе с тем, На’аман получил приглашения в гости от нескольких крупных бизнесменов. Повстречался и побеседовал со многими государственными чиновниками, руководителями министерств и ведомств, в том числе морских дел и торговли. В честь На’амана и старших офицеров судна городские власти дали обед в Сите Холле и устроили официальный прием в «Grand Central Hotell». На своем внеочередном заседании администрация Нью-Йорка приняла специальную резолюцию (5 мая 1840 г.) по итогам встреч и бесед с посланником правителя Омана. Визит «Султаны» квалифицировался в ней, как важный шаг, способствовавший развитию отношений США с «интересной страной» (Оманом). Для Ахмада ибн На’амана и офицеров судна устроили экскурсию по Нью-Йорку. Гости из Аравии побывали также в клинике по лечению глазных болезней. Пообедали в загородном доме бывшего советника президента в Морнингсайд Хейтсе. Прокатились по железной дороге Гарлем Рейлроуд. Состоялась ознакомительная поездка на военную базу в Бруклине. Корабли «Северная Каролина» и «Индепенденс» произвели в честь посланца султана Омана приветственный салют в 13 выстрелов из орудий палубной артиллерии. Фотопортрет главы первой арабской миссии, прибывшей в США, Ахмада ибн На’амана, сделанный во время визита в Нью-Йорк, до сих пор можно видеть в одном из залов Сити Холла.

Во время стоянки «Султаны» в порту Нью-Йорка активисты «Движения за освобождение невольников из рабства» помогли семерым рабам бежать с судна и укрыться в городе.

Ахмад ибн На’аман, имевший поручение сеййда Са’ида изучить рынок США на предмет наличия на нем спроса на оманские товары, сразу после вручения американским властям своих верительных грамот и письма султана на имя президента США приступил к распродаже доставленного им в Нью-Йорк груза. Состоял он из 1300 мешков с оманскими финиками, 100 мешков с йеменским кофе из Мокки (Мохи), 135 мешков с гвоздикой с Занзибара и алоэ с Сокотры, 21 тюка с персидскими коврами, 1 000 верблюжьих шкур и 108 слоновьих бивней, 81 ящика с камедью драконового дерева. На деньги, вырученные от продажи всех этих товаров (27 157 $), реализованных через фирму «Барклай и Ливинстон» («Barclay and Livingston»), оманцы приобрели 300 мушкетов и 3 тонны пороха[437].

Вернувшись из Нью-Йорка, докладывал английский консул на Занзибаре Аткинс Хамертон (прибыл на остров 4 мая 1841 г.), Ахмад ибн На’аман возглавил «американскую партию» при дворе султана. Правитель Омана, удовлетворенный результатами миссии Ахмада в Нью-Йорк, задался мыслью об установлении регулярных торговых рейсов с США[438]. Надо сказать, что американских торговцев, поддерживавших отношения с Оманом и Занзибаром, такая перспектива нисколько не радовала. Ведь корабли султана, освобожденные от портовых сборов и таможенных пошлин в портах Занзибара, Омана и его доминионов в Восточной Африке, и имевшие привилегии в части очередности получения в них грузов для доставки в другие порты, определенно стреножили бы бизнес американцев. К их радости, «Султана» стала первым и последним судном Омана, побывавшем в США в XIX веке.

Кстати, когда «Султана» возвращалась в Оман из похода в Америку, то командовал судном уже не англичанин Слиман, уволенный со службы за пьянство, а американец из Филадельфии. Спиртное он на дух не выносил, но вот фамилию, что интересно, имел такую, что она невольно вызывала улыбку – Дринкер, то есть Выпивоха[439].

Правитель Омана и Занзибара ценил дружбу с Р. Уотерсом. Подарил ему лошадь чистой арабской породы и парусник, чтобы он мог свободно перемещаться по острову и посещать, когда потребуется, заходившие на Занзибар американские торговые суда. После того, как Р. Уотерс завершил службу на Занзибаре (по состоянию здоровья, в июле 1845 г.)и возвратился в Америку, султан посылал ему, время от времени, подарки. Одним из таких подарком был жеребец чистокровной арабской породы с богатой родословной из его конюшни. Надо сказать, что отпускать Р. Уотерса султан не хотел, поскольку американец оказался для него человеком весьма полезным. Выступал советником при заключении коммерческих договоров с европейскими странами. Консул объяснил свой отъезд семейными обстоятельствами и ухудшением здоровья. И они все же расстались, но друзьями. Когда судно, на котором Р. Уотерс возвращался с Занзибара на родину, проходило мимо располагавшегося на берегу загородного дворца султана, то стоявший в прибрежных водах его личный корабль, «Шах ал-алим», произвел в честь Уотерса – в нарушение всех норм протокола – три прощальных выстрела.

В заключение рассказа о Ричарде Уотерсе, информируем читателя о том, что проживал он в Салеме, что в штате Массачусетс. В 1832 г. принимал активное участие в движении аболиционизма (движения за освобождение от рабства негров). Состоял членом Антирабского общества в округе Эссекс (Essex County Anti-Slavery Society). Подружился с Джеймсом Вудбери, братом Леви Вудбери, помощника по морским делам президента Эндрю Джексона. Был вхож в высшие коммерческие и политические круги США. Поддерживал тесные отношения с Джоном Бертрамом и Майклом Шепардом, основателями известных торговых фирм, а также с членом палаты представителей Стефаном Филлипсом и многими другими.

В феврале 1836 г., во время посещения Вашингтона, С. Филлипс представил его президенту Эндрю Джексону, и тгда-то он и получил назначение на пост консула на Занзибаре[440].

Совсем по-другому, чем с Р. Уотерсом, складывались отношения сеййида Са’ида ибн Султана с Аткинсом Хамертоном, английским консулом на Занзибаре. Дело в том, что в отличие от Ричарда Уотерса, который никак не реагировал на торговлю рабами на Занзибаре и даже содействовал ей, поскольку она в США все еще тогда сохранялась, Хамертон постоянно поднимал этот вопрос во время встреч и бесед с султаном. Дабы хоть как-то нивелировать возможные риски, связанные с соответствующими докладами Хамертона в Бомбей и Лондон, султан регулярно слал туда подарки, в том числе и самой королеве Англии. Сохранились сведения об одном из них – о четырех породистых арабских лошадях и знаменитом паруснике «Султана»[441].

Кстати, сеййид Са’ид ибн Султан, владыка Омана, земель прославленных мореходов Южной Аравии, и сам неплохо разбирался в морском деле. Имел личную военную флотилию, состоявшую из 3 фрегатов, 2 корветов и 1 брига. Не раз принимал с ней участие в военных операциях оманцев против пиратов[442].

Аткинс Хамертон, капитан 15-го полка Бомбейской морской пехоты, первый британский консул на Занзибаре (представлял также интересы Английской Ост-Индской компании), оставил яркие воспоминания о Занзибаре времен господства там оманцев. Среди главных задач, поставленных перед ним центральным правительством, значились: изучение на месте вопросов, связанных с работорговлей на Занзибаре и в других доминионах Омана в Восточной Африке, а также с деятельностью там Франции и США[443].

На следующий же день по прибытии на Занзибар (04.05.1841), вспоминал Хамертон, он отправился вручать верительные грамоты правителю Омана и Занзибара. Гвардейцы сопроводили его до дверей дворца. В зале для дурбаров (официальных встреч и приемов), по обеим сторонам трона, висели картины с батальными сценами английских и американских кораблей. И что интересно, на обеих из них английские корабли смотрелись побежденными. Флаги на них были спущены, а вот на американских судах, напротив, гордо реяли на флагштоках[444].

Еще больше удивился консул тому, что и как стали говорить потом подошедшие к нему занзибарские чиновники. По их представлению, сложившемуся, видимо, не без участия американского консула, замечает Хамертон, доминировали на морях и океанах в то время, оказывается, не англичане, а американцы, – самая сильная и могущественная, по мнению занзибарцев , морская держава мира. Дальше – больше. Руководствуясь содержанием обеих этих картин, подаренных американским консулом, занзибарские придворные правителя Омана и Занзибара взирали, по выражению Хамертона, на американских моряков как на превосходивших по мастерству и англичан, и кого бы то ни было еще.

Когда по истечении какого-то времени, рассказывает Хамертон, он опять появился в занзибарском дворце сеййида Са’ида, то одну из двух упомянутых выше картин все же заменили. На ее месте висела другая, – прославлявшая победу британцев над турецко-египетским флотом в Наваринском сражении (произошло 8 октября 1827 г. у юго-западного побережья Пелопонесса между соединенной эскадрой России, Англии и Франции и турецко-египетским флотом). Так, резюмирует Хамертон, сеййид Са’ид хотел продемонстрировать англичанам и американцам наличие у него сбалансированных и доверительных отношений с обеими державами, с Британской империей и с США.

Аткинсу Хамертону, когда он появился на Занзибаре, исполнилось уже 37 лет. Находясь на военной службе в Британской Индии, он дослужился до капитана. Имел дипломатическую практику. Получил ее в английских политических агентствах в зоне Персидского залива. Хорошо говорил по-арабски. Сеййид Са’ид, как уже упоминалось выше, недолюбливал Аткинса Хамертона. Считал его человеком заносчивым, горделивым и тщеславным. В 1844 г. обращался даже к английским колониальным властям в Индии с просьбой, чтобы его заменили. Впоследствии Хамертону удалось все же выправить его отношения с сеййидом Са’идом; и он продолжал работать британским консулом на Занзибаре до самой смерти (умер в 1857 г.)[445].

Вторым американским консулом на Занзибаре стал Чарльз Уорд (Charles Ward). Прибыл на Занзибар 20 января 1846 г.; верительные грамоты вручил 21 января. Его нахождение на этом посту ознаменовалось множеством споров и ссор, и с чиновниками, и с самим правителем Омана. Первое напряжение в отношениях консула с сеййидом Са’идом возникло 30 августа 1846 г. – в связи с поведением на Занзибаре экипажа американского судна «Энн Парри» («Ann Parry»). Подвыпив и сойдя на берег, экипаж учинил драку с местными жителями, во время которой служащий таможни, некто Сабит, получил несколько ударов ножом и умер. Сеййид Са’ид затребовал выплаты компенсации семье убитого, в размере 800 долларов. Но американцы проигнорировали требование правителя Омана, и покинули Занзибар, не произведя платы за пролитую кровь, то есть поправ один из древних и почитаемых обычаем оманцев. Вопрос остался нерешенным, и серьезно сказался на авторитете консула и престиже американцев[446].

Одна из последующих ссор произошла из-за того, что сеййид Са’ид не салютовал американскому флагу по случаю Дня независимости (4 июля 1850 г.). Эта ссора вообще, чуть было, не привела к разрыву отношений между Занзибаром и США. Дело было так. Когда сеййид Са’ид, задетый заносчивостью и надменностью консула, не просалютовал американскому флагу, то Чарльз Уорд предпринял дипломатический демарш – в тот же день посетил правителя и высказал ему непоминимание случившимся. Потребовал произвести салют вечером, и, согласно протоколу, в 21 выстрел. Более того, – принести извинение за случившееся в письменной форме. От письменного извинения сеййид Са’ид отказался, и заявил что обсудит данный вопрос с английским и французскими консулами, чем, конечно же, задел американца. Тот возвратился в резиденцию и спустил американский флаг.

Вскоре после этого вообще оставил Занзибар, сославшись на резко ухудшившееся состояние здоровья. Перед отъездом официально известил правителя Омана, что консульскими делами на Занзибаре будет заниматься в его отсутствие вице-консул, Уильям МакМаллан. Отметил, что американский флаг над зданием консульства вице-консул в соответствии с его, Чарльза Уорда, инструкциями, поднимать не будет. На этой ноте они и расстались.

Прибыв в Соединенные Штаты, Чарльз Уорд представил госсекретарю рапорт о всем происшедшем. Высказал соображение насчет закрытия американского консульства на Занзибаре. Более того, предложил показать сеййиду Са’иду силу, дабы восстановить поруганные им честь и достоинство США[447].

Американцы отправили на Занзибар со специальной миссией Джона Аулика (John Aulick). Прибыл он на остров 2 декабря 1851 г., на корабле «Саскуэханна» («Susquehannah»), с посланием сеййиду Са’иду от президента Милларда Филлмора (1850–1853) [448]. Правитель Омана на Занзибаре на месте отсутствовал. Делами на острове управлял сеййид Халид, его сын. Джон Аулик повидался и переговорил с проживавшими на Занзибаре американским торговцами. И пришел к мнению, что инцидент с американским флагом – это, скорее, досадное недоразумениее, нежели осознанное и преднамеренное, как настаивал на том Ч. Уорд, действие со стороны султана, направленное на попрание чести и достоинства Соединенных Штатов. Со слов торговцев, чувствовали они себя на острове комфортно. Пользовались широкими привелегиями в торговле. Никто и никак ни в их жизнь на острове, ни в дела не вмешивался, и ничего большего им и желать не хотелось.

Джон Аулик встретился также с сеййидом Халидом. Принял он его во дворце тепло и радушно. Согласно достигнутой между ними договореннсти, оманцы отсалютовали американскому флагу, а американцы произвести ответный салют. Инцидент был исчерпан и отношения восстановлены. Американский флаг вновь взмыл над американским консульством на Занзибаре.

Вместе с тем, все те трения, что имели место в отношениях между султаном и Ч. Уордом во время его работы на Занзибаре, отрицательно отразались на настроениях правителя Омана по отношению к американцам, слегка отодвинули его от них и еще больше сблизили с англичанами[449].

Третьим американским консулом на Занзибаре являлся Уильям МакМаллан (1852–1856). Одновременно он выступал и коммерческим агентом торговой фирмы «Шепард и Бертрам» («Shepard and Bertram»). Пользовался хорошей репутацией, уважением и авторитетом среди торговцев Занзибара, и способствовал динамизации и росту двусторонней торговли. Так, американский ввоз на Занзибар в 1854 г. составил 495 806 долл. США (1838 г. – 96 923 долл. США, 1849 г. – 380 000 долл.)[450].

Известно, что родился он в Салеме, 31 марта 1826 г., и в возрасте 26 лет, возглавив дипмиссию США на Занзибаре, стал самым молодым консулом в истории американской дипломатии. До этого служил в американском почтовом ведомстве. Несколько лет проработал в Восточной Индии. При Ч. Уорде занимал должность вице-консула. Сеййид Са’ид относился к нему с симпатией, и приветствовал назначение его консулом[451].

В том же, 1852 г., на Занзибаре учредила пост своего агента американская фирма «Руфус Грин и Компания» («Rufus Green and Company»). Она сделалась серьезным конкурентом двух доминировавших тогда в торговле с Занзибаром американских компаний – «Шепард и Бертрам» («Shepard and Bertram», в ней, покинув Занзибар, работал торговым агентом Ч. Уорд) и «Пингри и Запад» («Pingree and West», основана Дэвидом Пингри, именитым торговцем из Салема, бывшим мэром этого города)[452].

Влиятельным соперником-конкурентом американцев в коммерческих делах на Занзибаре выступала гамбургская фирма «Вильгельм Освальд и Компания» («Wilhelm Oswald and Company», открыла представительство на острове в 1849 г.). Английские торговцы, что интересно, на Занзибаре тогда не проживали. Единственным англичанином, жительствовавшим и работавшим там, являлся британский консул[453].

Возросшая конкуренция подвигла иностранные фирмы, действовавшие на Занзибаре, к активизации их деятельности в портах Восточной Африки и Аравийского побережья, что заметно отразилось на доходах Занзибара.

2 октября 1855 г. Уильям МакМаллан покинул Занзибар. Возвратился в Салем и подал в отставку (в 1856 г., в год смерти сеййида Са’ида).

Пост консула занял Дэниэл Мансфилд, служивший вице-консулом на Занзибаре. Он информировал правительство США о кончине сеййида Са’ида, и переслал в Вашингтон письмо сеййида Маджида, адресованное президенту США Франклину Пирсу. В нем сеййид Маджид титуловал себя султаном Занзибара и провинций в Восточной Африке. Американский президент ответил посланием с выражением соболезнований по случаю кончины сеййида Са’ида, заложившего первый камень в фундамент оманско-американских отношений.

Интересные воспоминания о Занзибаре времен владычества на нем Омана оставила Эмиле Рюте (1844–1924), она же – принцесса Сальма, дочь владыки Маската и Занзибара. Выйдя замуж за немецкого купца Рюте (1867), принцесса переехала жить в Германию, в Гамбург, где и опубликовала нашумевшую в свое время книгу под названием «Воспоминания аравийской принцессы» (1886). В ней Эмили рассказала об обычаях и традициях оманцев на Занзибаре, в том числе о положении арабской женщины, о ее роли и месте в семье и в обществе.

Бейт-эль-Мтони, дворцовый комплекс семейства правителя Маската на Занзибаре, повествует Эмили Рюте, получивший свое название от протекавшей неподалеку от него речушки Мтони, располагался за чертой города, прямо на побережье. Только одних ванных помещений в нем насчитывалось одиннадцать, включая любимые султаном бани, турецкую и персидскую. Проживало там, включая прислугу, не менее одной тысячи человек. Рабочий кабинет султана находился в другом его дворце, Бейт ас-Сахль, стоявшем в городе. В обоих дворцах имелись сокровищницы, «буквально ломившихся от накопленных в них богатств». В одной из них хранился символ султанской власти – золотая корона, богато инкрустированная бриллиантами.

Мать принцессы, наложница-черкешенка Джильфидан, в рабство попала в возрасте семи лет. Оказалась на Занзибаре. Когда владыка Омана и Занзибара умер, то оставил после себя большое потомство – «36 сыновей и дочерей», рожденных женами и наложницами, представленными в основном черкешенками и абиссинками[454]. На полках в стенных шкафах-нишах богатых апартаментов наложниц, коих было в гареме султана 75 человек, красовались дорогие фужеры из венецианского стекла, изящные кофейные и чайные сервизы из китайского фарфора, а также резные статуэтки из слоновой кости.

С раннего возраста, лет с пяти, принцев обучали езде на лошади, а принцесс – передвижению на ослике. Пищу к столу подавали только арабскую, персидскую или турецкую. При этом масло на Занзибар завозили исключительно с острова Сокотра, в огромных, в человеческий рост глиняных кувшинах.

Когда в семье султана появлялся на свет новый ребенок, то на седьмой день после его рождения султан наведывался в покои матери-роженицы и буквально осыпал ее драгоценностями. Если рождалась дочь, то дорогие ювелирные украшения получала и она, в специальном ларце. Тогда же новорожденной принцессе прокалывали уши – по 6 отверстий в каждом; и вдевали в них шелковые нити. Золотые и серебряные сережки , подаренные отцом, принцесса начинала носить в возрасте двух месяцев. И, что интересно, серьги эти, вдетые ей в уши в детстве, она не снимала до самой смерти. Считалось, что сережки из рук отца-владыки даруют дочери-принцессе счастье, богатство и радость семейной жизни[455].

О появлении на свет принца или принцессы тут же оповещали все население Занзибара – многократными залпами из ружей со стен дворцового комплекса. До двух лет у каждого из детей было по две няни, которые, сменяя друг друга, находились при них неотлучно. На 14-ый день после рождения ребенка волосы с его головки сбривали и бросали в море, либо зарывали в землю, или засовывали в щели полов и стен в его комнате. Бытовало поверье, что волосы ребенка «обратят на себя глаза шайтана», и защитят его, где бы он ни был, на суше или на судне в море, от козней Иблиса (дьявола). В течение первых 14 дней после рождения, чтобы «уберечь ребенка от сглаза», с ним общались только его мать, отец и няни. По истечении этого времени к малышу допускали остальных членов семьи и всех других обитателей дворца[456].

На ночь вещи новорожденных принцев и принцесс обязательно накрывали ветками жасмина или окуривали благовониями, – дабы не допустить к ним джиннов, «ратников шайтана». В тех же целях на них сразу же после появления на свет надевали несколько амулетов-оберегов. Детям из правящего семейства и высших слоев общества такие амулеты, в виде золотых пластинок с начертанными на них изречениями из Корана, прикрепляли к золотым цепочкам и вешали на шеи. Детям же из простых семей амулеты привязывали кожаными ремешками к верхней части левой руки. Их обереги чаще всего представляли собой написанные на бумаге айаты из Корана, аккуратно свернутые и спрятанные в простые кожаные мешочки.

Новорожденного ребенка с амулетом, содержавшим упоминание Аллаха, вносили в его комнату только после «очищения» ее благовонными дымами. День, когда ребенок с помощью ручек впервые сам усаживался в кроватке, торжественно отмечали – устраивали праздничное застолье. Интересно, что носить обувь мальчики начинали раньше девочек, так как их башмачки, целиком сшитые из кожи, были намного легче сандалий (кубкаб) девочек с деревянными подошвами.

При рождении принцессы под голову ей, по существовавшей тогда традиции, клали большой золотой гребень, дабы «придать тыльной стороне головы правильную, округлую форму»[457]. До семи лет девочки проживали вместе со своими матерями. По достижении же этого возраста, позволявшего выдавать принцесс замуж, их переселяли в отдельные апартаменты дворца.

В возрасте 6–7 лет принцев и принцесс принимались обучать грамоте; мальчиков – чтению, письму и счету, а девочек – только чтению. Читать учили по Корану. «Тетрадью» им служила верблюжья лопатка, «чернилами» – зола, «ручкой» – тростниковая палочка. Для занятий по счету использовали финиковые косточки. По вечерам матери занимались с дочерьми рукоделием. Принцам же в это время гвардейцы султана давали уроки рукопашного боя.

Неизгладимые впечатления в памяти принцессы оставили, судя по всему, вояжи султана из Занзибара в Маскат. Свита, сопровождавшая султана, насчитывала не менее тысячи человек. Багаж султана и взятых им с собой членов семьи и наложниц едва-едва умещался на трех большегрузных судах. Сам султан, в сопровождении, как правило, всех сыновей, нескольких дочерей и двух-трех наложниц, занимал самое большое судно. Продовольствие, в том числе коров для дойки молока, голов 12, не меньше, и овец – для подачи свежего мяса к столу, перевозили на специально обустроенных грузовых баркасах. Морской караван султана сопровождали десятка два хорошо оснащенных в военном отношении боевых кораблей, способных защитить его от набегов «хищных людей моря», то есть пиратов[458].

Небезинтересным, представляется, упомянуть и о том, что при султане Занзибара в 1880-х годах служил врачом русскоподданный Михаил Грегори. Из документов Архива внешней политики Российской империи следует, что родился он в Кишиневе. «Воспитывался на казенный счет в одной из гимназий на юге России, а затем – в военно-хирургическом учебном заведении в Санкт-Петербурге». Принимал участие в походах русского войска в Туркестан, и в войне с Турцией, «в отряде генерала Циммермана в Добрудже». По вступлении наших войск в Варну дезертировал, скрываясь от разыскивавшей его полиции за «принадлежность к нигилистическим кружкам». Какое-то время пробыл в Швейцарии, откуда перебрался в США. Прожил там недолго. Возвратился в Швейцарию. «Вступил в брак с племянницей лечившегося в г. Монтре русскоподданного». Бежал в Каир, а оттуда – через Хиджаз – на Занзибар, где и поступил на службу врачем к тамошнему султану[459].

Американское консульство в Маскате открылось в 1838 году. Лоббировала его учреждение в Омане американская торговая фирма «Сковилл и Бриттон» («Scowill and Britton»), при участии влиятельного политика Аврора Паркера. Первым консулом в Маскате стал Генри Маршалл, прибывший к месту службы 4 октября 1838 г. Проработал там недолго. Причиной тому – пошатнувшееся здоровье и банкротство компании-лоббиста.

Перед тем как покинуть Маскат, Г. Маршалл вверил временное исполнение обязанностей консула маскатцу Са’иду ибн Хальфану, человеку, который переводил первый оманско-американский договор. Назначение на должность консула он получил в 1843 году. По прошествии двух лет тяжело заболел и скончался (1845). Рассказывают, что из-за его антибританских настроений англичане относились к нему крайне настороженно и недружелюбно.

* * *

Страны-члены Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) вообще и Султаната Оман в частности занимают особое место на шкале государственных интересов Соединенных Штатов Америки. Причиной тому – ряд факторов экономического, политического и военно-стратегического характера.

Являясь «энергетическим резервуаром» мира, крупным узлом международных морских и воздушных коммуникаций, влиятельным финансовым центром планеты, нефтедобывающие монархии Аравийского полуострова выступают сегодня в качестве одного из важных структурных элементов системы обеспечения – в глобальном масштабе – торгово-экономических, финансовых и военно-стратегических интересов США.

С экономической точки зрения «аравийская шестерка» представляет собой один из значимых компонентов энергетического, финансового и торгово-коммерческого потенциалов мирового сообщества. На нее приходится примерно 47% подтвержденных мировых запасов нефти и 23% общемировых запасов газа.

Вес и влияние «аравийской шестерки» в арабо-исламском мире, ее способность, благодаря богатым финансовым и энергетическим возможностям, оказывать воздействие на расстановку сил и принятие решений в Лиге арабских государств и в Организации Исламская конференция мотивируют заинтересованность в ней Соединенных Штатов в политическом плане.

Учитывая важное, с военно-стратегической точки зрения, местоположение Султаната Оман, лежащего на крупных международных морских коммуникациях, идущих в Персидский залив и в Красное море, особое внимание в сотрудничестве с этой страной США уделяют военно-оборонной сфере. Взаимодействие США с Султанатом Оман в военной области проходит в рамках специального соглашения, дающего Соединенным Штатом право складировать американскую боевую технику на нескольких военных аэродромах Омана и использовать эти аэродромы военной авиацией США, в том числе в ходе совместных военных учений СЕНТКОМ – ССАГПЗ.

На оборудование военной базы на острове Масира (там происходит заправка топливом разведывательных самолетов ВМС США в целях выполнения ими патрульных полетов в Южной части зоны Персидского залива) Вашингтон израсходовал более 400 млн. долл. США. Доступ к военным базам Султаната Оман есть у США и в ряде других оманских городов, в том числе в Тумрайте (для ВВС и сухопутных сил), в Сибе (для ВВС) и в Эль-Хасабе (отсюда американцы следят за положением дел в Ормузском проливе и судоходством в Персидском заливе). Представляется, что имеются все основания говорить о подключении США (в той или иной форме) к военно-оборонной структуре султаната.

Вопросы двустороннего сотрудничества США с Оманом в области обороны и безопасности рассматриваются на регулярных встречах командующего СЕНТКОМ с военным руководством Омана.

Усилия по упрочению своего политического и военного присутствия в Султанате Оман американцы подкрепляют действиями по расширению в этой стране своих экономических позиций, имеющих целью увеличение американского экспорта.

Суммарный внешнеторговый оборот между Оманом и США в 2015 г. составил 3,25 млрд. долл. США. В 2016 г. американский экспорт в Оман оценивался в 2,37 млрд. долл., а импорт из Омана – в 905 млн. долл.

Двустороннее сотрудничество осуществляется на основе Договора о дружбе, экономических отношениях и консульских правах от 20.12.1958 г.

Часть XII

Россия и Оман

Архив памяти

Повышенное внимание в деятельности Российской империи на Аравийском полуострове и в зоне Персидского залива отводилось Хиджазу, Кувейту и Оману. В документах Министерства иностранных дел, касавшихся конкретно Омана, отмечалось, что порт Маскат, как «передовой и важнейший пункт Оманского залива», «обладал прекрасной якорной стоянкой»; и служил в то время «одним из главных сборных мест мореплавателей всего Индийского океана». Проводилась мысль о том, что, будучи «крупным торговым центром, город Маскат притягивал к себе население многочисленных оазисов юго-восточной оконечности» полуострова. «Со стороны моря» находился в динамичных торговых сношениях не только с обоими побережьями Персидского залива, с Индией и Белуджистаном, с Аденом, Джиддой и другими портами Красного моря, но и с более отдаленными от него портовыми городами Египта, Восточного побережья Африки, Западной Европы, Америки и Юго-Восточной Азии. «Со стороны суши» поддерживал «оживленное общение» с племенами Центральной и Северной Аравии, земли которых были связаны с Маскатом многовековыми караванными путями. В силу всего сказанного выше, подчеркивалось в информационно-справочных документах российского внешнеполитического ведомства, Маскат являлся заслуживающим внимания местом для учрежденного там русского консульского поста. Высказывалось мнение, что российское консульство в Маскате явилось бы «отличнейшим пунктом для наблюдения за текущими событиями» как в Южной Аравии, так и в зоне Персидского залива, притом «как в смысле политическом, так и в отношении торговом»[460].

Пристальное внимание российской дипломатии к Маскату объяснялось еще и тем, что «с открытием русской торговой навигации в Персидский залив» Маскат становился «неизбежным этапным пунктом» для русских торговых судов и предпринимателей. В этом порту, как говорилось в документах МИД Российской империи, они крайне нуждались в «помощи и содействии отечественной власти», но получить ее «за отсутствием в Маскате штатного консульства» на могли.

Маскат представлял интерес и для кораблей Военно-морского флота Российской империи – как место для пополнения запасов угля по пути следования на Дальний Восток и в Персидский залив. «Командиры наших военных судов, – писал министр иностранных дел России граф Владимир Николаевич Ламздорф в депеше Ивану Алексеевичу Зиновьеву, послу в Константинополе (21.01.1904), – неоднократно указывали на Маскат, как на пункт во всех отношениях наиболее удобный», по сравнению с другими портами района Персидского залива, «для устройства там угольного склада». Потребность в нем испытывали все направлявшиеся в Персидский залив русские суда, как военные, так и торговые.

Аналогичные соображения содержатся и в ответе начальника Главного управления торгового мореплавания и портов России (12.02.1904) на запрос МИД относительно учреждения консульского поста в Маскате. «Вверенное мне Управление, – информировал он, – обратило на Маскат внимание еще при совершении пароходами РОПиТ пробных рейсов в порты Персидского залива. … Предлагало устроить в Маскате склад русского угля, могущий служить как для надобностей пароходов РОПиТ, совершающих срочные рейсы в порты Персидского залива, так равно и … для кораблей русского военного флота. … Полагаю, что осуществление предложения об учреждении русского консульства в Маскате явилось бы весьма важной мерой в ряду совокупности мероприятий по Персидскому заливу, подготавливаемых … к осуществлению в ближайшем будущем»[461].

Русское дипломатическое представительство, учрежденное в Маскате, как считали в МИД Российской империи, «правильно осведомленное на месте о событиях в том крае», могло бы своевременно и точно информировать русское правительство о деятельности там иностранных держав и «служить проводником интересов России на всем Юго-Восточном побережье Аравийского полуострова»[462].

В «Кратком резюме некоторых соображений в пользу учреждения русских консульств в Маскате и Бендер-Аббасе», подготовленном МИД Российской империи (12.03.1904), говорилось , что необходимость открытия «штатных представительств» в этих портовых городах вытекала, если рассматривать вопрос с точки зрения интересов России в данном районе мира в целом, из совокупности целого ряда факторов. Во-первых, их географического местоположения, «как двух важных передовых пунктов Персидского и Оманского заливов» по отношению ко всему побережью Южной Персии (одному из главных в то время направлений внешнеполитической деятельности Санкт-Петербурга в Азии). Во-вторых, необходимости постановки под плотное наблюдение действий Англии в зоне Персидского залива, «беззастенчиво своекорыстных», нацеленных на «завладение всем этим краем». В-третьих, в силу политико-дипломатических и торгово-коммерческих координат России в рамках ее «новой политики» в зоне Персидского залива, «политики дела», сфокусированной на упрочении торговых связей с Южной Персией и Месопотамией, и создании там базы для разворачивания торговой деятельности на Арабском побережье Персидского залива, равно как и в Южной Аравии[463].

На необходимость тщательной проработки вопроса об открытии в Маскате консульства Российской империи граф В. Н. Ламздорф указывал послу в Константинополе И. А. Зиновьеву в письмах трижды (21 января, 11 марта и 2 апреля 1904 г.)[464]. Находясь в Маскате и отстаивая интересы России, русский консул мог бы, как полагал граф В. Н. Ламздорф, оказывать также «нравственную поддержку султану». И сдерживать тем самым «беспрепятственное хозяйничанье» англичан в этом важном стратегическом пункте, лежащем на морских торговых коммуникациях , идущих в Персидский залив, Красное море, Южную Персию и в Индию[465].

Соображения графа В. Н. Ламздорфа насчет целесообразности учреждения консульского поста Государства Российского в Маскате И. А. Зиновьев, курировавший в то время работу российских дипломатических миссий в зоне Персидского залива, разделял. Вместе с тем, к идее министра иностранных дел насчет «российского противовеса» сложившемуся в данном районе вообще и в Маскате в частности «преобладающему политическому влиянию Англии» относился критически. Находил претворение такой идеи в жизнь делом маловероятным[466]. Обращал внимание на то, что договоры, заключенные англичанами и с Маскатом, и с правителями шейхств Договорного Омана, поставили их в зависимое от Англии положение. И что английский политический резидент в Бушире, имевший в своем распоряжении отряд базировавшихся в Персидском заливе боевых кораблей и широкую сеть агентов, гласных и негласных, плотно контролировал ситуацию и в самом Омане, и шейхствах Договорного Омана, и в зоне Персидского залива в целом. Внимательно следил за исполнением султаном Маската и правителями шейхств подписанных ими договоров и взятых на себя обязательств, и в первую очередь в части, касавшейся их сношений с внешним миром[467].

Констатировав «не прошедшие бесследно продолжительные связи» правящего в Омане семейства Аль Бу Са’ид с англичанами, напомнил, что владыки Омана «раньше других прибрежных арабских владетелей … вступили в отношения с англичанами, в покровительстве коих нуждались». Притом как для защиты своих земель от «посягательств ваххабитских эмиров, пытавшихся распространить их владычество на всю Аравию, так и для поддержания своей власти среди населения самого Омана» и его доминионов. Не преминул упомянуть и о назначенном англичанами султану Маската, и все еще выплачиваемом тогда ими, ежегодном финансовом пособии в размере 9000 фунтов стерлингов[468].

С учетом всего сказанного выше, резюмировал И. А. Зиновьев, «приходится усомниться в возможности осуществления предложения Императорского министерства создать в Маскате противовес влиянию Англии», равно как и оградить правителя Омана от «произвольных притязаний англичан»[469]. «Мы не в состоянии будем доставить султану все те выгоды, что он извлекает из тесных сношений с Англией. Но если бы даже и могли сделать это, то в таком случае англичане не поколебались бы, конечно, принять еще более решительные меры в видах закрепления влияния своего в Маскате…»[470].

«Еще менее благоприятных для России результатов», по мнению И. А. Зиновьева, можно было ожидать тогда от «попытки вступить в сношения с шейхами арабских племен “Берега пиратов” [нынешних ОАЭ]», связанных по рукам и ногам договорами с Англией[471]. Что касается Кувейта и Бахрейна, то и там, как писал посол, «влияние Англии равным образом было прочно уже обеспечено». Одним словом, заключает И. А. Зиновьев, все Аравийское побережье Персидского залива представлялось тогда почвой «мало удобной для политического соперничества» России с Англией.

Русское консульство в Маскате, считал И. А. Зиновьев, могло иметь для России значение лишь с точки зрения «наблюдения с близкого расстояния» за деятельностью англичан в Южной Аравии и «покровительства нашей торговле» . Вместе с тем, полагал он, «нельзя было не относиться к этим двум интересам с полным вниманием». И потому находил обоснованным и необходимым «безотлагательно обсудить те шаги», которые России предстояло сделать «в видах открытия консульства в Маскате»[472].

Россию, как подчеркивал посол, не связывали тогда с Маскатом «никакие договоры», а на султана Маската «нельзя было смотреть как на самостоятельного государя». Поскольку же намерение России учредить в Маскате консульство англичане, вне всякого сомнения, встретили бы с предубеждением, отмечал он, то необходимо было «позаботиться о том, чтобы предупредить отказ или даже дачу уклончивого ответа со стороны султана». Более того, «обеспечить нашему консулу в Маскате такой прием, который не поставил бы его на первых порах в неловкое положение, несовместимое с достоинством Великой Державы нашей», интересы которой он бы отстаивал и представлял[473].

Для того, чтобы закрепиться в Маскате, посол находил целесообразным, учитывая настороженное, мягко говоря, отношение англичан к деятельности там Российской империи, начать действовать через Францию. «Небесполезно было бы, – указывал он, – войти предварительно в переговоры с французским правительством», которое уже имело в Маскате своего консульского представителя, «и выведать, насколько оно … расположено оказать нам содействие в осуществлении нашего намерения». Может быть, русское правительство, делится своими мыслями посол, признало бы также резонным «поручить защиту интересов России в Маскате, на первых порах, французскому консулу»[474].

Соображения, высказанные И. А. Зиновьевым, сочли в Санкт-Петербурге обоснованными и заслуживавшими внимания.

Ознакомление с копиями документов МИД Франции, хранящимися в отделе исторических документов Культурного фонда Абу-Даби (ОАЭ), дает основания говорить о том, что впервые вопрос о возможности политико-дипломатического утверждения России в Маскате зондировался Санкт-Петербургом в 1901 году. Пионером российской политической разведки в Омане был, похоже, В. Леонтьев, брат представителя России в Абиссинии, посетивший Маскат в марте 1901 года. Тамошний французский консул доносил в Париж, что В. Леонтьев «проявлял повышенный интерес к персоне султана». Старался понять, «насколько реальны возможности России в плане установления с ним политического диалога». Неоднократно встречался и подолгу разговаривал с ним, «с глазу на глаз» (интересное замечание, указывающее на то, что В. Леонтьев, судя по всему, знал арабский язык). При прощании с владыкой Омана В. Леонтьев подарил ему «богатый револьвер» – в знак благодарности за оказанное гостеприимство[475].

Политико-дипломатические и торговые акции Санкт-Петербурга в зоне Персидского залива, сообщали российские дипломаты, «являлись предметом пристального внимания Лондона, Калькутты и Бомбея» [476]. Англичане, «создав себе прочное положение на побережье Аравийского полуострова, довольно ревниво оберегали шейхов арабских племен от возможности воздействия на них других держав». Сношениями с этими шейхами, информировал Санкт-Петербург посол Российской империи в Константинополе И. А. Зиновьев, ведал английский резидент в Бушире. Опираясь на британские военно-морские силы, действовавшие в зоне Персидского залива, он держал их в полном повиновении[477]. Английские негоцианты, говорится в донесениях русских дипломатов, делали все, что от них зависело, чтобы «помешать успеху наших коммерческих предприятий»[478]. Действуя через своих торговых агентов в землях этого края, они проводили «соответствующую обработку шейхов племен» и местных торговцев, всячески настраивая их против русских купцов.

Деятельность Росийской империи на Аравийском полуострове и в зоне Персидского залива, как следует из докладных записок российского МИД, имела целью «наблюдение за действиями в том крае англичан, заботу о развитии нашей торговли и оказание содействия мусульманам-паломникам из России» [479]. Суть дипломатических ходов России в зоне Персидского залива сводилась к тому, чтобы, с одной стороны, «мирным способом парализовать дальнейшие своекорыстные действия там англичан», а с другой – «укрепить обаяние и авторитет России среди местного населения». Кроме того, – расширить, насколько можно, «торгово-коммерческое общение» Российской империи с Южной Персией, Аравией и Месопотамией[480]. «Развитие нашей внутренней промышленности, – указывал И. А. Зиновьев в инструкции русскому консулу в Басре А. А. Адамову, – обязывает нас, так же как и другие государства, заботиться о приискании новых рынков для сбыта наших произведений», в том числе в Месопотамии и в Аравии.

Архивные документы и факты истории свидетельствуют, что акцент в своих практических делах в данном районе мира Россия ставила на конкуренции с иностранными державами в торгово-предпринимательской деятельности, и, заметим, мирными средствами. От акций военно-силового характера, «чреватых воспламенением региональных конфликтов», дистанцировалась. К «политике канонерок», использованию методов шантажа и к угрозам применения военной силы не прибегала, и в арсенале ее политико-дипломатических средств таковые не значились. Поведение России конкретно в отношении Омана смело можно называть уважительным и корректным.

Однако английская дипломатия характеризовала деятельность России в Аравии и в зоне Персидского залива, «возросшую там активность русских», как «однозначно» угрожавшую британским интересам. По мнению английских дипломатов, самыми болезненными для Британской империи акциями русских в зоне Персидского залива стали:

– демонстрация Андреевского флага кораблями Военно-морского флота России, посетившими Персидский залив с миссиями военной дипломатии в 1900–1903 гг.;

– деятельность созданного в 1900 г. «Русского Общества Пароходства и Торговли» (РОПиТ);

– открытие в 1903 г. субсидированной российским правительством пароходной линии «Одесса – порты Персидского залива», что заметно содействовало продвижению коммерческих интересов России в Прибрежной Аравии и в зоне Персидского залива в целом;

– направление «чумовых миссий» в Южную Персию и в Хиджаз для оказания помощи персам и арабам Аравии в борьбе с эпидемиями чумы.

Оценивая роль и место портов зоны Персидского залива в торговле края, титулярный советник Александр Алексеевич Адамов, посещавший их в 1897 г. со специальной миссией русского правительства, отмечал, что ключевыми из них на Аравийском побережье этого района являлись Маскат, Кувейт и Бахрейн.

«Наиважнейшими» городами-портами конкретно на Оманском побережье, помимо Маската, российские дипломаты называли Шарджу, Ра’с-эль-Хайму, Дубай и Абу-Даби. Указывали, что они состояли в «постоянных торговых сношениях» друг с другом. Что же касается самой торговли, то, с их слов, почти всю ее в то время «забрали в свои руки англо-индийские коммерсанты». Доля их в суммарном товарообороте (в сделках по ввозу и вывозу) составляла в начале XX столетия не менее 83%. Удерживали они за собой и монополию в том, что касалось перевозки грузов. Так, из 284 судов, посетивших Маскат в 1902–1903 гг., 276 были английскими и только 8 – русскими[481].

Одной из причин, «основательно стопоривших русскую торговлю» в Прибрежной Аравии и в зоне Персидского залива в целом, отечественные дипломаты считали «выпадание всего этого района» из сферы деятельности российского морского торгового флота. Их соображения и соответствующие рекомендации МИД по данному вопросу правительство услышало, и установленная вскоре торгово-пассажирская линия «Одесса – порты Персидского залива» стала важным инструментом Российской империи по реализации коммерческих планов в бассейне Персидского залива, в Аравии и Месопотамии. Морское сообщение на новой линии поддерживалось пароходами «Трувор» и «Корнилов», принадлежавшими «Русскому Обществу Пароходства и Торговли» (РОПиТ). Для выполнения «четырех ежегодных срочных рейсов» из Одессы в порты Персидского залива правительство России выделяло РОПиТ «субсидию в размере 200 000 рублей в год»[482].

Деятельность РОПиТ по налаживанию регулярных коммерческих перевозок в порты Персидского залива, докладывал генеральный консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов, не на шутку встревожила англичан. Бритты открыто начали высказываться насчет того, что «действовать намерены жестко», и готовы будут «за ничтожную плату» перевозить все грузы, идущие в Персидский залив, «лишь бы не оставить ничего русским судам».

Заявления такого рода подкреплялись практическими действиями. Англия, по выражению французских дипломатов, делала все возможное,чтобы «покончить с российским Посейдоном в аравийских водах», раз и навсегда[483].

С первым рейсом в порты Персидского залива, в том числе в Маскат, РОПиТ отправило пароход «Корнилов». До него, к слову, русские коммерческие суда в Персидский залив не заходили. Только в 1900 г., и также впервые, о чем мы еще расскажем читателю в этой части книги, воды Залива посетила русская канонерская лодка «Гиляк».

Из отчета о торговой экспедиции парохода «Корнилов» в Персидский залив, составленного Федором Федоровичем Классингом, капитаном судна, выполнявшим также полномочия коммерческого агента РОПиТ, следует, что в Маскат «Корнилов» прибыл 3 марта 1901 г., в 7.30 утра. «На пушечный салют парохода последовал ответ с одной из крепостей Маската, и впервые взвился над ней русский коммерческий флаг». В Маскат «Корнилов» доставил «золотой галун, сахарный песок, хлопчатобумажные ткани и керосин». Султан Маската, которому Ф. Классинг имел честь представиться, «очень благосклонно, – по его словам, – отнесся к новому русскому начинанию» – к установлению пароходной линии.

Один из проживавших в Маскате европейских коммерсантов, замечает Ф. Классинг, некто Гогуйер, француз, «единственный тогда там не англичанин», предложил свои услуги в качестве местного агента РОПиТ. Другого выбора тогда не имелось. Однако впоследствии, узнав, что месье Гогуйер торговал оружием, РОПиТ от его услуг отказалось[484].

Слегка опережая ход повествования, к месту, думается, будет сказать, что в качестве кандидата на должность агента РОПиТ в Маскате рассматривался также «армянин, турецкоподданный Бедевиан, представитель торгового дома “М. Кеворков и Компания”». Но и он, как стало известно русскому консулу в Бушире, статскому советнику Николаю Помпеевичу Пассеку (01.05.1904), также занимался торговлей оружием. Более того, «принят был под покровительство Франции». Проработкой вопроса о том, кто мог бы занять должность агента РОПиТ в Маскате, активно занимался, как явствует из донесения Н. П. Пасека, его «негласный агент в Маскате», и что подготовленный им список кандидатов консул собирался рассмотреть во время планировавшейся им осенней (1904 г.) поездки в Маскат.

11 мая 1904 г. I Департамент МИД Российской империи информировал Главное управление торговли и мореплавания о необходимости «отложить окончательное решение о поручении обязанностей агента РОПиТ в Маскате» до открытия там русского консульства (этот документ – одно из свидетельств серьезности намерений внешнеполитического ведомства России насчет учреждения в Маскате консульскоко поста)[485].

Излагая в отчете сведения, собранные о Маскате, Ф. Классинг акцентировал внимание на двух моментах. Во-первых, на том, что карантин в этом порту находился в «английских руках»; и что карантийный патент выдавался английским консулом. И, во-вторых, на том, что в торговом отношении, что касалось ввоза, Маскат представлял собой, на его взгляд, неплохой рынок для русского керосина и леса, как строевого, так и для изготовления ящиков для фиников. Керосин здесь, отмечал в рапорте Ф. Классинг, – «только русский». И во время его пребывания в Маскате «у одного из крупных местных купцов, Каттенси Пуршотум, имелось еще в запасе около 5000 ящиков русского керосина»[486].

Обратил внимание Ф. Классинг и на то, что пароход «Корнилов» в Персидском заливе постоянно сопровождали английские военные суда, «начиная с Маската до Басры и обратно».

Русских, прибывших на пароходе «Корнилов», сообщал в Париж вице-консул в Маскате месье Оттави, принимал султан, который «положительно в целом отреагировал на их торговые начинания в этом крае»[487].

Учитывая, что в роли переводчика на встрече российских предпринимателей с правителем Омана выступал французский вице-консул, свидетельства его приобретают особое звучание. Ведь информация о «Корнилове», распространявшаяся англичанами, была – и по тональности, и по содержанию – совершенно иной. Заявления англичан о фиаско «Корнилова», писал в другом донесении Оттави, подхваченные французской прессой, являлись противоречившими действительности, лживыми, целиком и полностью[488].

«Русские коммерсанты, – доносил Оттави, – повстречались в Маскате с главными местными торговцами-оптовиками и провели с ними довольно удачные переговоры». Само «появление на рейде Маската российского коммерческого флага произвело в городе сенсацию. … Интерес к русскому судну и товарам был повсеместным и неподдельным»[489].

Миссия русского торгового судна «Корнилов» явилась знаменательной для деятельности Российской империи в зоне Персидского залива с двух точек зрения – коммерческой и политической. В коммерческом отношении она стала, как докладывал в Париж поверенный в делах Франции в Тегеране месье Куже, «первой крупной торговой акцией русских в Персидском заливе»[490]. В политическом – демонстрацией усилившегося интереса России к данному району мира, равно как и отражением результативной там деятельности ее дипломатии.

Со вторым рейсом парохода «Корнилов» в порты Персидского залива (сентябрь 1901 г.) проследовал к месту службы первый русскийй консул в Басре Александр Алексеевич Адамов.

Информируя русского посла в Константинополе И. А. Зиновьева «о наблюдениях, вынесенных им из плавания на “Корнилове”», А. Адамов уведомил его о двух, по его мнению, «весьма прискорбных для российского престижа в Персидском заливе инцидентах». И хотя были они сугубо протокольного характера, но вполне могли повлечь за собой негативные последствия политического порядка – «образовать зазор» в связях, налаживаемых тогда Россией с арабами Прибрежной Аравии.

Один из этих инцидентов имел место на маскатском рейде. «При открытии новой линии, – писал А. Адамов, – имеются в виду, прежде всего, торговые цели, но на Востоке торговля и политика идут рука об руку и тесно связаны между собой». И поэтому руководству РОПиТ при посылке пароходов в Персидский залив следовало бы считаться с этим обстоятельством. В противном случае едва ли можно исключить повторения того, что случилось в Маскате, где «Корнилов» салютовал флагу местного правителя с нарушениями тамошнего протокола: девятью выстрелами вместо положенных двадцати одного. Инцидент вызвал широкий резонанс еще и потому, что во время первого захода «Корнилова» в Маскат по пути в Персидский залив, когда он салютовал султану тремя выстрелами, маскатские чиновники обстоятельно ознакомили капитана русского судна с церемониалом салюта. Объяснили, что 21 выстрел из палубных орудий являлся тогда знаком того, что иностранное государство, под флагом которого ходило судно, признавало султана как независимого правителя. Меньшее количество выстрелов воспринималось оманскими властями как игнорирование данного статуса со всеми вытекавшими из этого негативными последствиями политико-дипломатического характера в отношении государства, судно которого пренебрегло нормами протокола. Притом, заметим, в самом чувствительном для арабов Прибрежной Аравии тех лет вопросе, связанном с их суверенитетом. «Понятно, что на наш салют ответа не последовало». Инцидент удалось уладить с помощью французского вице-консула. На условиях, что ответ на приветствие русского судна последует только после того, как оно повторит салют, сделав 21 выстрел.

Говорить о том, замечает А. Адамов, как известие об этом досадном инциденте, с какими прикрасами и преувеличениями, англичане немедля разнесли по всему Персидскому заливу, вообще не приходится. Инцидент этот приобрел повышенное звучание еще и потому, извещал посла в Константинополе А. Адамов, что «пришедший в тот же день, но гораздо позже нас, английский крейсер “Pomone”» произвел салют как полагалось, то есть в 21 выстрел, и немедленно же получил ответный салют из орудий местного форта[491].

За деятельностью России в зоне Персидского залива внимательно наблюдала Франция, и многое, надо сказать, копировала. Успехам России, по сообщениям русских дипломатов, завидовала и воспринимала их настороженно и болезненно. Примером тому – реакция французов на деятельность РОПиТ.

Из рапорта г-на Венгржиновского, капитана парохода РОПиТ «Трувор» (от 26.09.1902), следует, что во время захода судна в Маскат он передал тогдашнему агенту РОПиТ, месье Гогуйеру, «два флага со знаками, присвоенными РОПиТ; один из них – для поднятия на флагштоке агентства». Принимая эти флаги, месье Гогуйер, по словам русского капитана, выражал сомнение насчет того, «разрешат ли ему султан маскатский и французский консул Лоранс водружать над агентством российский флаг»; жаловался, что месье Лоранс «сильно» противодействовал российским интересам в Маскате[492].

Прибыв в Маскат, докладывал (14.08.1903) русский консул в Бендер-Бушире, он был удивлен, что «ни на здании агентства РОПиТ, ни на шлюпке, приставшей к “Корнилову” с агентом РОПиТ, французским подданным, … не развивался флаг РОПиТ». Поинтересовавшись у агента, в чем дело, получил следующий ответ. «Вопрос о поднятии флага РОПиТ над агентством, – сказал тот, – ставился им и в 1901, и в 1902 гг., но из-за противодействия французского консула в Маскате он был не в силах добиться разрешения на водружение флага параходного общества ни на здании, ни на шлюпке агентства»[493].

«Русский торговый флаг, – отмечали в своих донесениях наши дипломаты, – поднимаемый над конторами агентов РОПиТ и их шлюпками во время стоянок в портах Персидского залива русских пароходов», являлся чрезвычайно важным элементом в деятельности наших агентств, так как способствовал «популяризации русского торгового имени в Персидском заливе». Это хорошо понимали и англичане, и французы; и поэтому пакостили нам в местах их давнего и деятельного пребывания, как могли[494].

При рассмотрении вопроса о деятельности РОПиТ в Маскате нелишним представляется упомянуть о том, что рейсы пароходов РОПиТ в порты Персидского залива и Красного моря пользовались широкой популярностью среди местного населения. «Маскатский султан, – телеграфировал из Бушира русский консул Н. Пассек, (22.01.1905), – желая отправить в подарок, в Мекку, шесть верблюдов с проводниками» просил дать распоряжение капитану парохода РОПиТ «Трувор», находившемуся тогда в Басре, «зайти на обратном пути в Маскат, чтобы взять его верблюдов и доставить в Джидду».

Направив соответствующий запрос в дирекцию РОПиТ в Одессе, и, рекомендовав «оказать любезность» султану и «даром перевезти его верблюдов с их провожатыми», консул, на свой страх и риск, до поступления ответа руководства РОПиТ, отдал распоряжение капитану «Трувора» сделать это.

Разрешение дирекции РОПиТ консул, что интересно, вскоре получил. Но «с постановкой на вид», что он не вправе по своей воле делать распоряжения, касающиеся коммерческих аспектов деятельности пароходного общества[495].

«Торговый район Персидского залива», говорится в информационно-аналитической записке управляющего генеральным консульством Российской империи в Бендер-Бушире титулярного советника Гавриила Владимировича Овсеенко от 20.07.1902 г., включал в себя, «помимо обоих побережий, еще и многие рынки сопредельных с ним областей». Их «торгово-экономическая жизнь» находилась «в прямой зависимости от положения дел в упомянутом районе».

Что касается действовавших тогда там портов, то они, как он считал, могли быть « поделены на несколько категорий», специализировавшихся «на обслуживании тех или иных районов». Басрийский порт открывал «доступ заграничным товарам в Ирак Арабский, южные окраины Турецкого Курдистана и западную часть Персии». Порт Мухаммара служил «дверью для проникновения европейской продукции в провинцию Хузистан, южную часть Луристана и даже в Исфаханский округ». Через порт Бендер-Бушир «снабжался весь Фаристан (г. Шираз) и даже отчасти округ Исфаханский». Порт Линге служил «складом европейских товаров для провинции Ларистан, мелких островов и отчасти Оманского побережья». Порт Бендер-Аббас завозил «заграничные товары для нескольких провинций Ирана [перечисляются]». Порт Маскат питал, по его выражению, «рынок восточной части Оманского берега». Через порт Манама (Бахрейн) ввозились «европейские товары не только для населения всей группы Бахрейнских островов, но и для соседних с ними – с последующей поставкой на полуостров Катар и отчасти на турецкую береговую полосу Эль-Хасы». Активно были вовлечены в торговлю и «несколько приморских городов Оманского побережья Персидского залива», из которых «главнейшими», доступными тогда для торгового судоходства, он называл «Шарджу, Расуль-Химэ [Ра’с-эль-Хайму], Абу-Зуби [Абу-Даби] и Дебай [Дубай]». Через эти порты, сообщал Г. Овсеенко, «снабжалась продуктами европейской промышленности вся береговая полоса, начиная от мыса Мусандам, и до западных границ полуострова Катар». Порт Кувейт, откуда товары шли в Центральную Аравию и даже в Ирак Арабский, «несомненно», на его взгляд, мог играть, и уже «в недалеком будущем значительную роль самостоятельного торгового порта». Тогдашнюю же торговую деятельность кувейтского порта он характеризовал как «сравнительно незначительную». Указывал, что в последние несколько лет она под влиянием местных политических событий «и вовсе упала», и сведена была «практически к удовлетворению местных нужд малочисленного городского населения Кувейта, да ближайших к нему становищ кочевых племен арабов-бедуинов».

Все названные выше девять областей, информировал Г. В. Овсеенко, жили «… общей экономической жизнью, в значительной степени завися одна от другой, и находясь между собой в постоянных торговых сношениях»[496].

Вышеназванные «области торгового района Персидского залива», отмечал Г. В. Овсеенко, представляли собой «в совокупности обширный рынок для сбыта многих продуктов», в том числе сахара, суммарная стоимость ввоза которого, «возрастая с каждым годом, достигла в 1900 г. … 3 831 709 рублей». В Маскат в 1900 г. было ввезено «31 134 пудов сахара на 118 846 руб.». Много его расходовалось «на приготовление известной на всем Аравийском побережье Персидского залива маскатской халвы». Сахар на Оманское побережье, которое, по оценке Г. Овсеенко, представляло собой «значимый арабский рынок», завозился тогда в основном из Бомбея[497].

Русский сахар, за исключением Шираза и отчасти Бендер-Бушира, докладывал Г. В. Овсеенко, на остальных рынках зоны Персидского залива был тогда «совершенно еще не известен». Поэтому «отрадным явлением», по его выражению, стал приезд зимой 1901 г. «специально командированного в Бендер-Бушир Киевским Биржевым Комитетом и русскими сахарозаводчиками киевского биржевого маклера Сумневича» – для ознакомления с особенностями торговли на рынках Персидского залива, «с точки зрения ввоза на них русского сахара»[498].

Г. В. Овсеенко настоятельно рекомендовал «приступить к ввозу русского сахара одновременно во все важнейшие порты Персидского залива», которые посещали в то время параходы РОПиТ, ибо только так, как он считал, и «было бы достигнуто быстрое ознакомление с русским продуктом всех рынков торгового района Персидского залива». Сахар, резюмировал русский консул, должен был «присутствовать на рынках постоянно». И поэтому предлагал «устроить небольшие склады на всех крупных рынках Персидского залива, в том числе в Маскате, так как в другие порты Аравийского побережья Персидского залива, как-то в Кувейт, на Бахрейн и в Катар, русские пароходы не заходили»[499].

В рамках мероприятий правительства по разработке плана торгово-коммерческой деятельности России в зоне Персидского залива министр финансов, Сергей Юльевич Витте, командировал в порты Персидского залива Сергея Николаевича Сыромятникова (1901). Цель его миссии состояла в том, чтобы «ознакомиться с торговлей в тамошнем крае и выяснить условия сбыта русских товаров». Побывал С. Н. Сыромятников, исследователь-первопроходец русской торговли в зоне Персидского залива вообще и на Аравийском полуострове в частности, и в Маскате. Французский консул, месье Оттави, встречавшийся и беседовавший с ним, отзывался о нем как о профессионале, человеке умном и прозорливом, «горячем стороннике развития русской торговли в Персидском заливе».

После изучения соображений и рекомендаций, представленных в отчете С. Сыромятникова и в донесениях российских дипломатов, заявил на совещании в Министерстве финансов (27.11.1900) товарищ (заместитель) министра финансов Владимир Иванович Ковалевский, у финансового ведомства России «сложилось твердое убеждение в возможности организации и развития непосредственных торговых сношений с этим краем»[500].

О том, что соображения С. Сыромяиникова заслуживали внимания, свидетельствует и то, что группа промышленников и купцов юга России, субсидировавшая, наряду с правительством, его миссию в Персидский залив, уже в следующем году снарядила туда первую торговую экспедицию. Однако эпидемия холеры, вспыхнувшая в Прибрежной Аравии, и связанные с ней жесткие санитарные ограничения на вход судов в Персидский залив вынудили предпринимателей изменить маршрут экспедиции и направить ее в порты бассейна Красного моря[501].

Маскат, отмечал в докладе на заседании Общества ревнителей военных знаний (ноябрь 1901 г.) С. Н. Сыромятников, жил торговлей. Доходы от таможни в 1900 г., согласно собранным им сведениям, составили 200 тыс. рублей в пересчете на русские деньги; ввоз – 3 360 000 руб., вывоз – 1 340 000 рублей. Население города не превышало 30 тыс. чел., а Омана в целом – 1,6 млн. чел.[502].

С началом XX столетия, говорится в аналитических записках МИД Российской империи, «Императорское правительство признало необходимым начать новую политику в Персидском заливе – политику дела». Оно установило с этим районом прямые торговые сношения; открыло банк в Бендер-Бушире; осуществило акции военной дипломатии, направив в воды Персидского залива корабли «Гиляк», «Варяг», «Аскольд» и «Боярин»; и учредило там дипломатические посты, которые «с божьей помощью», и должны были выступить «проводниками этой новой политики»[503].

Указывая на возросшее в конце XIX – начале XX веков значение района Персидского залива в системе международных отношений, МИД Российской империи акцентировал внимание своих дипломатических постов в Басре, Багдаде и Бендер-Бушире на том, что роль их в данном районе мира должна была «перейти из скромно-наблюдательной в активную». И что в Санкт-Петербурге ожидали от них конкретных рекомендаций относительно путей и методов по расширению политических и торговых позиций России в зоне Персидского залива.

Разработка и реализация «политики дела» России проходила при деятельном участии Министерства иностранных дел. В перид 1900–1906 гг. его возглавлял граф Владимир Николаевич Ламздорф, выдающийся дипломат, «ходячий архив» внешней политики России, как о нем отзывался Сергей Юльевич Витте, министр финансов Российской империи, личность в истории Отечества такая же яркая, как и грф Ламздорф.

Оба они внесли, пожалуй, наиболее заметный вклад в реализацию «политики дела» – в укрепление позиций России на Востоке в целом. Самые «звонкие пощечины», которые «англичанка», как русские дипломаты называли Великобританию, получила от России на Востоке, нанесли ей В. Ламздорфом и С. Витте.

Являясь сторонником активных действий России на Востоке, в том числе в Персии, Прибрежной Аравии и зоне Персидского залива в целом, С. Витте развернул в том районе бурную, как сейчас бы сказали, финансовую деятельность. Англичане, почувствовавшие в действиях С. Витте угрозу своим национальным интересам, причем в масштабах всего Среднего Востока, высказывались об «азиатской деятельности» министра финансов России не иначе, как о «финансовой экспансии Витте в Азии».

Активизацию торгово-промышленного капитала России в Аравии и в зоне Персидского залива, успехи там русской дипломатии англичане восприняли настолько остро и болезненно, что данный вопрос специально рассматривался в Палате общин английского парламента (январь 1902 г.). Дискуссии велись под углом зрения разработки, и в максимально сжатые сроки, комплекса эффективных антирусских контрмер в целях «недопущения дальнейшего упрочения позиций России» в данном районе мира и «усиления ее обаяния среди местного населения».

Преследуя, параллельно с торгово-коммерческими, и политические интересы России в зоне Персидского залива, писал в одной из своих депеш (21.01.1904) послу в Константинополе Ивану Алексеевичу Зиновьеву министр иностранных дел России Владимир Николаевич Ламздорф, «мы силою вещей» должны будем войти в отношения с правителями арабских уделов в Прибрежной Аравии. И «факт исключительного преобладания» там Британской империи «отнюдь не может почитаться достаточным основанием для … полного там бездействия с нашей стороны». Опыт показывает, отмечал В. Ламздорф, что «именно деятельность России на Персидском побережье … в сравнительно короткое время существенно изменила к худшему тамошнее положение англичан», также считавшееся преобладающим и никем не оспоримым[504].

Остановить «британское нашествие на регион», как полагали российские дипломаты, можно было только «противодействием материальным», в том числе путем присутствия в Персидском заливе русских военных кораблей. Их нахождение там «более чем желательно еще и потому, – указывал в своих донесениях в МИД консул в Багдаде Виктор Федорович Машков, – что если на каждые десять английских высаженных матросов мы высадим только одного, то единоличному хозяйничанью здесь англичан уже не будет места»[505].

Вопрос о демонстрации «русского военного флага» в зоне Персидского залива путем направления туда с миссиями военной дипломатии кораблей Военно-морского флота России министр иностранных дел, граф Михаил Николаевич Муравьев, впервые поставил перед управляющим Морским министерством , вице-адмиралом, генерал-адъютантом Павлом Петровичем Тыртовым, в 1899 г.

Анализ документов, хранящихся в АВПРИ и РГАВМФ, дает основания говорить о том, что походы в Персидский залив канонерской лодки «Гиляк» (1900), крейсера «Варяг» (1901), крейсера 1-го ранга «Аскольд» (1902) и крейсера 2-го ранга «Боярин» (1903) внесли значимый вклад в проводимую там Санкт-Петербургом «политику дела».

Миссия военной дипломатии «Гиляка» под командованием капитана 2-го ранга , барона Ивана Бернгардовича Индрениуса состояла в том, чтобы показать, что Россия не преемлет стремления британского правительства «обратить Персидский залив в закрытое море, входящее в сферу исключительных интересов Англии». Заходом «Гиляка в Персидский залив имелось также в виду «произвести известное нравственное впечатление на население обоих побережий» – продемонстрировать арабам и персам «отсутствие у России каких-либо агрессивных замыслов или стремления к территориальным приобретениям[506].

Во время нахождения в зоне Персидского залива «Гиляк» посетил Бендер-Аббас, Бендер-Бушир, Мухаммару, Басру и Кувейт. Планом похода предусматривался также заход в Маскат (23–26 февраля), но военное ведомство внесло коррективы, и он не состоялся.

Слухи о первом русском корабле, отправившимся в Персидский залив, распространялись англичанами и их агентами среди прибрежного населения самые невероятные. Одни из них сообщали, что в Персидский залив шла «маленькая деревянная канонерка», на которую не стоило даже обращать внимания. Другие заявляли, что «русские, не зная Залива, послали туда старое потрепанное судно». Третьи утверждали, что русские намеревались «высадить с идущего в Залив корабля десант и захватить Кувейт»[507].

Буквально по пятам «Гиляка», наблюдая за всеми его действиями, следовали английские канонерки «Сфинкс» и «Комета».

«Беру на себя смелость доложить Вашему Высочеству, – рапортовал И. Б. Индрениус в донесении генерал-адмиралу, Великому князю Алексею Александровичу, – что если ослабление влияния Англии в Персидском заливе входит в интересы нашего правительства», то поход «Гиляка» определенно тому способствовал. И открытие консульских постов в районе Персидского залива будет в этом деле «весьма полезным и желательным», равно как и «посылка в Персидский залив, ежегодно, нашего военного судна»[508].

«Я вынес твердое убеждение в том, – отмечал барон И. Б. Индрениус, – что появление русского военного судна в портах Персидского залива не вызвало ни в ком, кроме англичан, подозрений в каких-либо агрессивных замыслах России». Демонстрация флага Военно-морского флота России в водах Персидского залива, резюмировал командир канонерки «Гиляк», «желательна и в будущем»[509].

Вторым кораблем Военно-морского флота Российской империи, посетившим с миссией военной дипломатии порты района Персидского залива, в том числе и Маскат, стал крейсер «Варяг». Поход состоялся в ноябре-декабре 1901 г.

27 ноября «Варяг» бросил якорь в Маскатской бухте. Визит проходил два дня[510]. «27 ноября, около 10 часов вечера, – говорится в выписке из строевого рапорта от 31.12.1901 г. командира крейсера “Варяг”, капитана 1-го ранга Владимира Осиповича Бэра, – освещая путь прожекторами, подошел к Маскату и стал на якорь».

На другой день, в 8 часов утра, «подняв на брам-стеньге [третье, верхнее колено составной мачты] красный четырехугольный флаг, отсалютовал 21 выстрелом, на что получил ответ таким же числом выстрелов с подъемом на мачте береговой батареи нашего флага, за которым рано утром приезжали на крейсер по указанию султана».

После обмена салютами крейсер посетил «первый министр правителя со свитой». В ходе беседы, сообщал В. О. Бэр, договорились, что мой визит к султану последует в тот же день, в 15.30, а на другой день состоится ответный визит султана».

Вслед за представителями правителя Омана на крейсер прибыл, как следует из рапорта В. О. Бэра, местный агент РОПиТ, французский подданный, месье Гогуйер. В Маскате, с его слов, имелось в то время «два склада угля, из коих один, где хранилось около 500 тонн», принадлежал английскому правительству, и «заведовал им английский консул». Другим складом с углем, «приблизительно в таком же количестве», владело французское правительство, и «находился он в распоряжении французского вице-консула»[511].

«Для пополнения запасов топлива, – докладывал В. О. Бэр, – он обратился к французскому консулу». Попросил его «уступить для крейсера некоторое количество угля». В ответ на эту просьбу «на крейсер немедленно прибыл сам консул, г-н Лоранс, и заявил, что ввиду ожидаемого со дня на день посещения персидских портов французской эскадрой во главе с адмиралом, он не решается лично разрешить отпуск угля без согласия на то французского правительства. Но готов запросить об этом телеграммой Париж»[512].

Узнав во время посещения крейсера, что после обеда состоится визит офицеров «Варяга» к султану, замечает В. О. Бэр, г-н Лоранс «изъявил готовность выступить переводчиком», как это имело уже место быть «во время визита к султану капитана “Корнилова”». Предложение французского дипломата командир «Варяга» принял[513].

Для представления султану В. О. Бэр «в 3.30, вместе с офицерами крейсера, в вицмундирах, съехал на берег, где их уже ожидал французский вице-консул в парадной форме»; и «в сопровождении кавасов [охранников консульства] они проследовали во дворец».

Сеййид Файсал ибн Турки вместе с его братом встретил русских офицеров «внизу лестницы, снаружи своего дворца, и пригласил подняться в приемный зал», где В. О. Бэр и представил ему сопровождавших его офицеров.

После взаимных приветствий В. О. Бэр известил владыку Омана, что, по поручению правительства, прибыл в Маскат «с визитом вежливости, дабы поддержать установившиеся отношения».

В ответ на это султан сказал, что ему «приятно видеть у себя в гостях русское военное судно»; и что он рад, что русские «застали его дома». Пояснил, что он вернулся в Маскат из поездки в Сур буквально накануне прихода «Варяга».

Во время встречи, как явствует из рапорта В. О. Бэра, им предложили кофе и шербет. После чего они «простились с султаном, его братом и свитой», которые проводили их «до выхода из дворца». Затем они нанесли ответный визит французскому консулу, и возвратились на крейсер[514].

На другой день (29 ноября), в 8 часов утра, в сопровждении француского консула, состоялся визит султана на русский крейсер. Командир «Варяга» послал к берегу паровой катер с офицером. «Взяв султанский гребной катер под двумя красными флагами на буксир», русский катер доставил султана и его свиту на крейсер. Когда султан поднялся на борт корабля, то экипаж встретил его громким военным приветствием; «команда и офицеры стояли во фронте».

«После предложенных гостям, по восточному обычаю, угощений – варений, сладких фруктов и кофе – султану и сопровождавшей его свите, в числе коих находились один из его сыновей и брат, показали “Варяг”».

По окончании осмотра, прощаясь, султан, будучи, по словам В. О. Бэра, «весьма тронут оказанным ему радушным приемом и присылкой в Маскат такого большого судна, какого ему, как он сказал, не приходилось еще дотоле видеть, просил передать свою искреннюю благодарность Его Императорскому Величеству Государю Императору и Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику».

Покидая крейсер, султан изъявил желание, чтобы В. О. Бэр «приказал музыкантам сыграть русский гимн. … Во время исполнения гимна прикладывал одну руку к голове, как бы отдавая честь, а другую – к левой стороне груди. После чего, простившись с офицерами, он и сопровождавшая его свита тем же порядком отправились на берег. При съезде султана с корабля был произведен салют в 21 выстрел»[515].

«Перед самой съемкой с якоря на крейсер, – согласно рапорту В. О. Бэра, – подвезли от султана в виде подарков 4 небольших коровы и около 20 пудов зелени: лука, тыкв, лимонов, гранатов и баклажан»[516]. Причем коров доставили на борт живыми, чтобы гости, как, улыбнувшись, сказал командиру «Варяга» посланник султана, «не сомневались в свежести подарка-угощения».

Англичане, по воспоминаниям В. О. Бэра, сопровождали «Варяг» повсюду; держались высокомерно, «почитая себя полновластными хозяевами в этих водах». О самом В. О. Бэре арабы, со слов российских дипломатов, отзывались с чувством искренней симпатии. Говорили, что внешне он холоден, как истинный представитель «Белой страны руссов», но гостеприимен, как коренной житель Аравии, и «безукоризненно почтителен» к обычаям и традициям аравийцев.

Во время пребывания в Маскате, рапортовал В. О. Бэр, ему удалось собрать о городе следующие сведения. «Нынешний султан маскатский Файсал ибн Турки, – информировал он, – есть внук бывшего имама, владевшего, совершенно самостоятельно, не будучи вассалом ни Персии, ни Турции, и Оманом, и Занзибаром. … По смерти имама владения его разделили между сыновьями. Одному достался Занзибар, а другому – Оман. Получивший Оман счел себя обиженным. И вскоре между братьями вспыхнула война. Но уже в самом ее начале, в 1854 г., в дело вмешался вице-король Индии, и предложил им свое посредничество. Было решено, что Занзибар станет уплачивать Оману ежегодно 30 000 талеров Марии Терезии». Затем британское правительство само «взялось платить эти деньги оманскому шейху». Пишу шейху, отмечал командир крейсера, потому что, «по моему мнению, титул шейха правителю Омана подходит больше, чем титул султана, с которым, по установившемуся у нас понятию, связаны величие, богатство, роскошь и власть. Здесь же кругом – кричащая бедность …»[517].

«Добившись расположения обоих правителей, Омана и Занзибара, – указывал В. О. Бэр, – британское правительство приобрело решающее мнение во всех вопросах жизни … этих стран». Угрожало им, дабы держать их в руках, «одним и тем же оружием». Стращая одного из них «отказом платить за него 30 000 талеров», показывало другому, что может «лишить его этих денег, важных для него при той бедности, что довелось видеть в Маскате».

Англичане, имея в Маскате консула, г-на Кокса, сообщал В. О. Бэр, в распоряжении которого находился стационер, внимательно следили за всем происходившим вокруг, а главное – за самим Маскатом, «этим важным пунктом» на морских коммуникациях в Индию, в Персидский залив и в Красное море[518].

Судя по Маскату, резюмировал В. О. Бэр, «Оман производит впечатление крайне бедной страны». Представляется, что «широкая обменная торговля между Россией и Маскатом едва ли возможна, так как для вывоза, кроме фиников и кож, других товаров там, судя по всему, не имеется»[519].

По воспоминаниям французского консула, «встреча, оказанная в Маскате “Варягу”, была подчеркнуто приветственной и теплой». На следующий день по прибытии в Маскат «командир русского корабля с 12 офицерами, при полном параде, – извещал Париж французский дипломат, – сошли с судна на берег и к назначенному часу были во дворце султана»[520]. Ответный визит на «Варяг» нанес и правитель Омана. «Его Величество внимательно осмотрел судно. По обыкновению своему заявил, что еще никогда не видел такого прекрасного военного корабля. Но на сей раз слова его были сущей правдой. Потому что чудесный крейсер этот … с 42 орудиями и экипажем в 550 человек, стал самым большим военным судном, когда-либо заходившим в Маскат»[521]. Неизгладимое впечатление произвели на жителей Маската «мощные прожектора русского корабля», установленные на нем орудия и «оркестр духовой музыки».

29 ноября, в 11 часов утра, «Варяг» снялся с якоря и покинул Маскат. Вслед за Маскатом он посетил Бендер-Бушир, Кувейт, Лин-ге и Бендер-Аббас. Глубокая осадка крейсера, информировал Азиатский департамент МИД консул Г. Овсеенко, не позволила «Варягу» зайти, как планировалось, в Мухаммару и Басру[522].

Крейсер «Варяг», докладывал управляющий генеральным консульством в Бендер-Бушире Г. Овсеенко, сопровождавший корабль в походе в Кувейт, Линге и Бендер-Аббас, встретил «везде прекрасный прием, и произвел в Заливе благоприятное для нас впечатление. Появляясь в разных портах Персидского залива, “Варяг” привлекал к себе всеобщее внимание и тотчас же становился предметом повышенного интереса со стороны местного населения. Внушительные размеры судна, его величественный внешний вид, … чистота и опрятность внутри, сильное электрическое освещение, его гигантские пушки, невиданный еще в Заливе оркестр духовой музыки, разные технические присобления новейших систем, численность экипажа, доступность судна для всеобщего осмотра, приветливость и любезность русских моряков очаровали всех посетителей судна. И служили темами нескончаемых бесед в различных портах Персидского залива. Притом не только во время пребывания там крейсера, но и после его ухода»[523].

«Много говорили о русском крейсере, – писал Г. Овсеенко (11.01.1902), – не только в персидских портах Залива, но и на побережье Аравийском, в Шардже, Дубэй [Дубае], Расуль-Хаме [Ра’с-эль-Хайме], Абу-Зубе [Абу-Даби] и других полунезависимых арабских шейхликах [шейхствах] …». Словом, «молва о русском военном корабле быстро облетала все уголки Персидского залива, и везде находила себе сочувственный отклик местного населения». До недавнего времени, сказывали персы и арабы, «здесь знали лишь имя Россия», а ныне «воочую узрели» и ее боевые корабли. Резко выделялись на этом фоне, замечает Г. Овсеенко, «мрачные лица … англичан, совершенно забытых на время пребывания в Заливе русского военного судна»[524].

Впечатление, произведенное на население Прибрежной Аравии, того же Маската и Кувейта, «Варягом», как следует из донесений российских дипломатов, не осталось незамеченным англичанами. Скопировали они многое. На базировавшихся в Персидском заливе английских судах появилось, например, столь поразившее прибрежное население электрическое освещение. Адмиралтейство срочно отправило в Залив похожий на «Варяга» английский четырехтрубный крейсер 1-го ранга «Амфитрита». Его заход в Персидский залив, сообщал русский консул в Бушире (14.06.1902), восприняли здесь, как «стремление англичан парализовать благоприятное для России впечатление, которое произвел своим появлением русский крейсер 1-го ранга “Варяг”». «Своим внешним видом, особенно четырьмя трубами и двумя мачтами», крейсер «Амфитрита», действительно, «весьма походил издали на знакомый уже здесь населению русский крейсер “Варяг”, за который он и был принят … при появлении своем на горизонте Буширского порта»[525].

Третьим военным кораблем Российского Императорского флота, посетившим в ноябре-декабре 1902 г. порты Персидского залива (Маскат, Бенддер-Бушир, Кувейт, Линге, Бендер-Аббас), был новейший пятитрубный крейсер 1-го ранга «Аскольд» под командованием капитана 1-го ранга Николая Карловича Рейценштейна.

Из документов АВПРИ о миссии «Аскольда» в Персидский залив видно, что, готовясь к походу, командир крейсера внимательно ознакомился с имевшейся тогда литературой об обычаях и традициях аравийцев. Понял, что знаки гостеприимства и щедрости – это основа основ этикета арабов Аравии. И убедил командование флота выделить средства – довольно крупные, заметим, по тем временам (500 рублей золотом) – на приобретение подарков. Закупил пользовавшиеся у арабов спросом русские ружья и самовары, кофейные и чайные сервизы.

Миссия военной дипломатии «Аскольда», докладывали российские дипломаты, внесла существенную лепту в дело дальнейшего упрочения в зоне Персидского залива «создавшегося уже к тому времени имиджа Государства Российского как державы-друга арабов Аравии». Местные жители принимали «Аскольд» тепло и радушно. Но вот «просвещенные мореплаватели», как иронично отзывались об англичанах русские консулы, реагировали на него нервно, «видя Андреевский флаг там, где его, по их мнению, быть не должно было».

Заходы в Персидский залив таких кораблей, как крейсеры «Аскольд» и «Варяг», отмечал в одном из своих донесений русский консул в Бушире, являлись лучшей демонстрацией местному населению «истинного могущества географически отдаленной от них, но становившейся, мало-помалу, более известной им России»[526].

В рапорте командира крейсера «Аскольд» на имя Великого князя генерал-адмирала Алексея Александровича подчеркивалось, что во всех портах района Персидского залива крейсер встречал самый дружеский и радушный прием со стороны властей и населения, и что «в осмотре судна отказа никому не было».

Поход «Аскольда» выявил, рапортовал Н. К. Рейценштейн, что «влияние англичан в крае – большое. Все благоустройство здесь – почта, телеграф и пароходное сообщение – от англичан. Флаг, который постоянно тут видят, и военный, и коммерческий, – английский; остальные флаги показываются редко». Народы здешние, как и все восточные, «уважают силу, деньги и роскошь». «Оружием» этим и утверждают англичане господство свое в крае тамошнем[527].

«С большой осторожностью», по мнению Н. К. Рейценштейна следовало «относиться к французскому консулу в Маскате», к его словам и высказываниям. По образу мыслей, амбициям и стилю ведения дел его вполне можно было, как считал Н. К. Рейценштейн, именовать «англичанином», или этаким «французом английского разлива».

Согласно донесениям российских дипломатов, крейсер «Аскольд» запомнился населению обоих побережий , персам и арабам, еще и тем, что, в отличие от всех побывавших до него в районе Персидского залива иностранных военных кораблей, в том числе английских, его украшало пять труб. Даже «красавиц “Варяг”» и тот имел 4 трубы, не говоря уже об однотрубных или, в лучшем случае, двухтрубных английских судах, писали они.

Притчей во языцех, как следует из документов АВПРИ, сделалась у англичан пятая труба «Аскольда», наделавшая много шума среди арабов Прибрежной Аравии. Она стала даже причиной громких обсуждений и разбирательств в английском парламенте. Но чтобы не делали англичане, говорится в депеше Г. Овсеенко из Бендер-Бушира, как бы ни хотели «нагадить русским», все их усилия очернить и унизить Россию в глазах арабов Аравии и персов оказались тщетными, «вылетили в трубу». Мнение местно населения о мощи русского военного флота не покачнулось и «поколеблено не было».

По словам русских послов в Персии, во время их морских путешествий-командировок в Бомбей на скальных отвесах в бухте Маската они видели начертанные краской названия заходивших туда русских военных кораблей. Особенно отчетливо выделялась надпись с датами пребывания в Маскате крейсера 1-го ранга «Аскольд» (ноябрь 1902 г., командир – капитан 1-го ранга Николай Карлович Рейценштейн).

Четвертым боевым кораблем Российской империи, показавшим Андоеевский флаг в Персидском заливе (февраль-март 1903 г.), стал бронепалубный крейсе 2-го ранга «Боярин» под командованием капитана 2-го ранга Владимира Федоровича Сарычева. Поход проходил совместно с французским крейсером 3-го ранга «Инферне» (командир – капитан Деспель).

По прибытии в Маскат капитан В. Ф. Сарычев и старшие офицеры корабля нанесли визит султану (10 февраля 1903 г.). В ходе состоявшегося разговора правитель Омана упоминал, то и дело, о посещении Маската «Варягом». Судя по всему, отмечал в рапорте В. Сарычев, русские корабли «оставили глубокие зарубки» в памяти правителя Омана и «дали яркое представление о силе России».

После Маската «Боярин» и «Инферне» побывали в Бендер-Бушире, Кувейте (там командиры русского и французского крейсеров вместе с консулом Г. Овсеенко посетили находившегося в Кувейте шейха ‘Абд ал-‘Азиза ибн Са’уда, будущего основателя Королевства Саудовская Аравия), Линге и Бендер-Аббасе.

На обратном пути еще раз зашли в Маскат. Встали на якорь 1 марта, в 2 часа дня. Утром 2 марта, «на гребном катере, под охраной двух кавасов русского консульства в Бушире», Г. Овсеенко отправился на встречу с правителем Омана сеййидом Файсалом ибн Турки. В сопровождении старшего сына, сеййида Таймура, и брата, сеййида Мухаммада, и многочисленной свиты властелин Омана встречал Г. Овсеенко у ворот резиденции. Поприветствовав русского консула, «пригласил разделить с ним арабский завтрак». Проходил он в «приемном зале его резиденции, на втором этаже». «В дружеской беседе, длившейся больше часа, – вспоминал Г. Овсеенко, – султан несколько раз пытался перевести разговор на разные политические темы, близко касавшиеся судьбы его страны. Но я счел удобным подобные вопросы обходить, так на встрече присутствовало немало, как мне сообщили, местных английских агентов».

На следующий день (3 марта) сеййид Файсал ибн Турки в сопровождении сына, брата и свиты посетил оба крейсера. Находясь на русском корабле, «был тронут церемониалом встречи и громким приветственным “ура” команды. Особенно заинтересовался стрельбой из скорострельной пушки “Максим”»[528].

Когда султан осматривал корабль «Боярин», то командир английского крейсера 3-го ранга «Персей» («Perseus»), покинувший во время посещения султаном русского и французского судов внутреннюю Маскатскую бухту, устроил на внешнем рейде «артиллерийские военные стрельбы и маневры на полном ходу». Таким поведением, вызвавшим у В. Ф. Сарычева некоторое недоумение, командир английского крейсера, Эдмунд Пирс, с которым В. Сарычев был знаком лично, хотел, по-видимому, продемонстрировать недовольство англичан визитом правителя Омана на русский корабль. У русских же моряков «нервные, – по их выражению, – действия бриттов вызывали только улыбки, и служили поводом для разного рода острот». Крейсер «Персей», говорили они, «видимо, заболел с досады, увидев в Маскате русских, и поэтому бегает взад и вперед». Обратили внимание на «дерганое поведение англичан», со слов Г. Овсеенко, и маскатские арабы.

Прощаясь, командир крейсера В. Ф. Сарычев поднес султану подарок – богатый чайный серебряный сервиз. Покидал корабль правитель Омана под «залпы артиллерийского салюта».

Вместе с командиром крейсера «Боярин» Г. Овсеенко нанес визит и новому французскому консулу в Маскате, г-ну Дорвилю, сменившему на этом посту г-на Лоранса.

В Маскате, сообщал Г. Овсеенко, «имело место дружеское прощание русского и французского крейсеров»; и 4 марта, утром, корабли покинули Маскатскую бухту[529].

В депеше (от 27.03.1903) в Париж временный поверенный Франции в России сообщал, что граф В. Ламздорф от имени своего правительства высказал на встрече с ним удовлетворение Санкт-Петербурга итогами совместного похода. Этот поход, как выразился русский министр, «высветил политическую гармонию России и Франции в водах Персидского залива»[530].

Миссия военной дипломатии «Боярина» принесла России неплохие дивиденды, притом как в плане упрочения авторитета Государства Российского в зоне Персидского залива, так и с точки зрения налаживания связей с влиятельными шейхами Неджда из рода Аль Са’уд.

Есть основания считать, что без помощи и содействия капитанов и экипажей кораблей Военно-морского флота России, открывших для Отечества в ходе их миссий военной дипломатии «закрытые шейхства» Аравии, деятельность в зоне Персидского залива российской дипломатии по реализации там «политики дела» была бы сопряжена с большим риском срывов и разочарований.

Архивные документы свидетельствуют, что русские военные корабли находились в фарватере большой политики Российской империи в зоне Персидского залива. Их миссии военной дипломатии в этом районе мира определенно оказались успешными, а для интересов Отечества – чрезвычайно важными. Подтверждением тому – и достигнутая во время этих миссий договоренность о дипломатическом присутствии России в Маскате (ее реализации помешала Русско-японская война), и просьба эмира Кувейта шейха Мубарака «обратить на него внимание», и доверительные контакты, установленные со знатным и влиятельным в Верхней Аравии семейством Аль Са’уд. К сказанному выше следует добавить также и отчетливо прозвучавшие во время встреч и бесед с командирами русских кораблей заверения правителей Маската и Кувейта в их заинтересованности и готовности к налаживанию с Россией широких торговых связей.

По результатам миссий военной дипломатии, предпринятых в зоне Персидского залива кораблями «Гиляк», «Варяг», «Аскольд» и «Боярин», император Николай II решил «ввести в традицию» кораблей Российского Императорского флота, следовавших на Дальний Восток, совершать заходы в Персидский залив, дабы демонстрировать тем самым, что международные морские конвенции о свободе мореплавания действуют. Притом на всех, без исключения, морских просторах. И что никто не вправе посягать на них, кем бы он ни был. Министерство иностранных дел совместно с Морским ведомством России рассматривали даже вопрос о «постоянном пребывании Андреевского флага в водах Персидского залива» путем выделения стационера в распоряжение российского генерального консульства в Бушире. Претворению этой инициативы в жизнь также помешала Русско-японская война.

Походы в Персидский залив русских военных кораблей позитивно отразились на состоянии международных отношений в данном районе мира. В то же время они рельефно высветили и его возросшее значение в системе международного морского судоходства, равно как и в структуре внешнеполитических координат не только Англии, но и Франции, Германии и России.

Высокой памяти потомков достоин вклад офицеров и матросов первых четырех кораблей Военно-морского флота Российской империи, посетивших Персидский залив, в дело «усиления обаяния» России среди народов обоих его побережий вообще и Прибрежной Аравии в частности. Или, как выражались российские дипломаты, – в «обозначение силуэта Державы Российской в сердцах и умах населения Прибрежной Персии и “Острова арабов”».

К сведению читателя, первым русским военным кораблем, побывавшем в Маскате (сентябрь 1893 г., в Персидский залив судно не заходило), хронисты называют крейсер «Нижний Новгород»[531].

Уже после первых двух походов русских кораблей престиж России в бассейне Персидского залива заметно вырос. Даже пираты, регулярно грабившие все, без разбора, торговые суда у входа в Персидский залив и в Шатт-эль-Араб, пароходы под русским флагом, редко появлявшиеся тогда в тамошних водах, старались обходить стороной, рассказывал в своих увлекательных воспоминаниях русский ученый Николай Васильевич Богоявленский, посещавший в 1902 г. Персидский залив и бывавший в Маскате. Именно поэтому во время морского перехода в Кувейт экипаж и пассажиры их парусника решили «обезопасить себя от пиратов», подняв на паруснике русский флаг. Поскольку такового не оказалось, флаг тут же, на месте, и смастерили: из его белого полотенца, красной чалмы состоявшего при нем переводчика, и окрашенной в цвет индиго наволочки, снятой с подушки какого-то «месопотамского турка», находившегося на борту их судна. Задумка с флагом сработала, писал Н. Богоявленский; и все они, и путешественники, и торговцы с грузами, благополучно добрались до Кувейта[532].

Планируя и реализуя политико-дипломатические акции в Персидском заливе, русские буквально «взбудоражили Лондон», отмечали работавшие в Англии российские дипломаты. У бриттов появилось даже выражение о некой «дипломатической матрешке русских» в Персидском заливе, то есть о дипломатических ходах России, хорошо просчитанных и результативных, и абсолютно для англичан неожиданных.

Приняв на вооружение тактику гибкого реагирования, России удалось парировать направленные против нее действия Англии. Русский торгово-промышленный капитал уверенно завоевывал позиции на новых для него рынках в Аравии и в зоне Персидского залива. Повышенным спросом там пользовался русский ситец. Некоторые его виды, по сообщениям российских консулов, стали даже подделывать в английских колониальных владениях в Индии и «сбывать в Аравии под именем русских»[533]. Лучшей мукой на рынках Хиджаза считалась тогда русская. Поэтому муку, поступавшую в Аравию из других стран, часто продавали там под русской маркой – «Москобия» в речи арабов Аравии. Лучшим огнестрельным оружием бедуины Северо-Восточной Аравии, в том числе Кувейта, Катара и Бахрейна, называли винтовку Мосина. Торговали «ружьями московитов» на рынках Прибрежной Аравии охотно, говорится в отчетах российских дипломатических постов в Аравии (Джидда) и Месопотамии (Басра, Багдад), поскольку торговля эта приносила хорошую прибыль.

Благодаря совместным усилиям министерств иностранных дел и финансов, военно-морского ведомства и русского торгово-промышленного капитала, России к 1904 г. удалось установить достаточно динамичные торговые связи с Аравийским побережьем Персидского залива и Красного моря. Русские товары стали проникать далеко в глубь Аравии. Представление местного населения о военно-морском могуществе Англии, как исключительном и никем не оспоримом, было серьезно подорвано походами в Персидский залив с миссиями военной дипломатии кораблей Военно-морского флота России.

Надо сказать, что со времен правления Императора и Самодержца Всероссийского Павла I (властвовал 1798–1801) Британская империя видела именно в России своего главного потенциального соперника за доминирующее влияние на Арабском Востоке в целом. «В настоящее время, – подчеркивал премьер-министр Англии У. Питт-младший, выступая перед членами британского парламента, – русский царь командует в Средиземном море, как у себя дома. Его войска – самые сильные как в Европе, так и на Востке»[534].

Особенно пугала англичан возможность совместного русско-французского похода в Индию. Серьезные опасения на этот счет, появившиеся в Лондоне в связи с вторжением в Египет французского экспедиционного корпуса под командованием Наполеона Бонапарта, хотя после убийства Павла I (12 марта 1801 г.) и воцарения Александра I и исчезли, но вот испуг, судя по всему, остался.

Первые официальные контакты Санкт-Петербурга с Маскатом можно датировать 90-ми годами XIX столетия. Отчеты об этом уголке Аравии, подготовленные консулами Российской империи в Бендер-Бушире, Багдаде и Басре, помогают проследить хронологию разворачивавшихся там политических событий, в том числе связанных с действиями Англии по подчинению Омана британской короне. Англичане, сообщали в своих донесениях российские дипломаты, «уже давно обратили внимание» на потенциал Маската в плане «надвижения оттуда на все Аравийское побережье», а затем – и для «постепенного расширения» своего влияния на всю Аравию[535].

«… Недолго, повидимому, осталось ждать того времени, – подчеркивается в Отчете временно командированного в порты Персидского залива титулярного советника Александра Алексеевича Адамова (от 31.10.1897), – когда, благодаря неусыпной и неустанной деятельности сынов Туманного Альбиона, британский лев наложит свою лапу и на Эль-Хасу, и на область Коэйт [Кувейт]». В водах Персидского залива в то время, когда он его посещал, докладывал А. Адамов, «не только все средства сообщения находились в руках англичан, благодаря громадному их коммерческому флоту, но и военная сила была на их стороне»; английские канонерки «неустанно крейсировали там из одного порта в другой». Необходимо было помнить и о том, отмечал А. Адамов, что «английские канонерки, отправленные, например из Маската», где постоянно дежурили британские стационеры, могли «в любой момент запереть вход в Персидский залив». Обратил внимание А. Адамов и на то, что «суда “British India Steam Navigation Co.”, построенные по планам Морского министерства, во всякое время могли быть приспособлены к военным целям». В общем, резюмировал А. Адамов, со всем основанием можно было говорить о том, что в его время «Персидский залив для англичан являлся почти тем же, что Каспийское море для Росии»[536].

До 1901 г., указывал в информационно-справочном материале о положении дел в зоне Персидского залива (от 04.01.1904) русский консул в Бендер-Бушире Г. Овсеенко, арабская и персидская прибрежные полосы Персидского залива с островами, включая Оманское побережье, «находились под сильным и исключительным влиянием англичан». Аналогичная картина наблюдалась и на «значительной части Южной (Фарс), Юго-Западной (Арабистан) и Юго-Восточной Персии (Лар, Сирджан, Рафсинджан, Бам, Нармашир и Персидский Белуджистан)». «Официальные штатные представители англо-индийского правительства» имелись «во всех сколько-нибудь важных пунктах названного района, а негласными английскими агентами было усеяно буквально все побережье Персидского залива». Одни только английские военные суда «крейсировали в береговых водах Персидского залива, напоминая прибрежному населению о британском морском могуществе». Имея в виду сохранить за собой доминирующее положение в делах зоны Персидского залива, англичане «намеренно распускали ложные слухи насчет состояния морских сил других держав», особенно России. Интриговали в отношении русских, «дерзнувших», дескать, проникнуть в Персидский залив, принадлежавший, якобы, только британцам, всячески и повсюду. В силу отсутствия иностранной конкуренции в торговле и морских перевозках «англо-индийские коммерсанты забрали тогда в свои руки почти всю торговлю в этом крае, а торговая навигация в Персидском заливе совершалась вообще исключительно под английским флагом». С «помощью подкупов и задариваний», а также «путем запугиваний» англичане удерживали в своих руках практически всех правителей арабских земель на Аравийском побережье и, ничтоже сумняшеся, вмешивались в их внутренние дела, преследуя свои цели.

Со времени учреждения русских дипломатических постов в Бендер-Бушире и Басре, открытия пароходной линии Одесса-порты Персидского залива и демонстрации русского военного флага в главных пунктах Персидского залива (Маскате, Бендер-Бушире, Кувейте, Линге, Бендер-Аббасе и Басре) «картина положения дел в этом районе, -информировал Г. Овсеенко, – начала заметно меняться». Даже «правители и население» Бахрейнских островов и Омана, находившиеся под более сильным, в сравнении с другими землями Аравии, английским влиянием, «и те не преминули заявить о своих симпатиях к русским». В Маскате, к примеру, тепло и радушно принимали и русских путешественников, и купцов, и экипажи военных и торговых судов.

«Изредка доходившая до народов Персидского залива … молва о силе и могуществе … дотоле неведомой им России, – извещал Г. Овсеенко, – нашла реальное подтверждение и в акциях военной дипломатии кораблей Военно-морского флота России», и в торговых экспедициях гражданского флота.

«С началом русской торговой навигации в Персидский залив, – уведомлял Г. Овсеенко, – английские конкуренты пытались – путем распространения в местной купеческой среде разного рода ложных слухов – лишить русские пароходы торговых грузов», но это им не удалось.

Выполняя роль «проводника русских интересов в Персидском заливе», писал Г. Овсеенко, российское консульство в Бендер-Бушире рекомендовало бы обратить особое внимание на Маскат. Объяснением тому – роль и место Маската в морской торговле края. Маскат, указывал он, служил «торговым центром не только для всей прилегающей к нему береговой полосы восточной части Аравийского полуострова, но и для всего противоположного Мекранского побережья», экономически к нему тяготевшего[537].

Интересная страничка в истории отношений Маската с Санкт-Петербургом связана с пребыванием в Джидде, во время хаджжа 1905 г., жены и сына властелина Омана сеййида Файсала ибн Турки (правил 1888–1913).

По получении сведений о приезде Джидду для совершения паломничества «старшей супруги султана маскатского и его малолетнего сына, – сообщал (05.11.1905) Михаил Эрастович Никольский, управлявший российском консульством в Джидде, – мы с английским консулом Девери (Devery) договорились не делать им визитов ввиду того, что в свите, сопровождавшей гарем, не было важных лиц». Однако британец «пошел на прямой обман» – отправил «к свите сына султана» своего человека, чтобы тот согласовал вопрос о времени свидания консула с принцем. «Но ему отказали, ввиду их отъезда на следующий день в Мекку». Тогда английский консул «устроил им проводы, взяв с собой вице-консула и двух кавасов».

«… Собственно говоря, – замечает М. Никольский, – это был форменный обман». Но придется сделать «приятную мину при дурной игре, смолчать и остерегаться обмана в будущем». Никак не ожидал, резюмировал М. Никольский, что «английский консул будет так беззастенчиво хитрить, тем более, что разговор наш проходил в присутствии австрийского консула»[538].

«Супруга султана Маската с его малолетним сыном (двух с половиной лет от роду) и свитой в 50 человек из женщин гарема и купцов», как явствует из другого донесения М. Никольского (01.11.1905), прибыла в Джидду для совершения паломничества к Святым местам в Мекке и Медине на русском пароходе «Трувор»[539].

* * *

Первый контакт между Советским Союзом и Султанатом Оман на высоком уровне имел место в 1984 г., когда с посланием от советского лидера, Юрия Владимировича Андропова, в Маскат прибыл Евгений Максимович Примаков, директор в то время Московского института мировой экономики и международных отношений. Был согласован вопрос о нормализации отношений и достигнута договоренность о проведении встречи министров иностранных дел для подписания соответствующего соглашения.

Встреча глав внешнеполитических ведомств, Йусуфа ибн Алауи и Эдуарда Шеварнадзе, проходила в Нью-Йорке, во время сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Стороны заключили соглашение об установлении дипломатических отношений (установлены 26 сентября 1985 г.; советское посольство в Маскате открылось в 1987 г.). В 1991 г. Султанат Оман официально признал Российскую Федерацию в качестве правопреемницы Советского Союза.

В ноябре 1994 г. Маскат посетил российский премьер-министр Виктор Черномырдин. Визит завершился заключением Соглашение о торговле, экономическом и техническом сотрудничестве (от 24.11.1994; вступило в силу 10.08.1996).

Товарооборот между странами – незначительный. Объем российско-оманской торговли за 11 месяцев 2015 г. составил 105 млн. долл. США (2009 г. – 24,2 млн. долл).

Действует Российско-Оманский деловой совет (с 2006 г.). Подписаны соглашения о взаимодействии Торгово-промышленных палат (1994) и о сотрудничестве в областях науки, культуры о образования (1996).

С 2010 г. осуществляются заходы российских военных кораблей в порты Маскат и Салала – для бункировки топливом, пополнения запасов продовольствия и питьевой воды.

В 2012 г. российская трубная металлургическая компания (ТМК) приобрела 55% акций трубного завода (GIPI) в Омане.

Несколько российских компаний выполняют небольшие по объему сервисные работы в нефтегазовом комплексе Омана.

Активно в последнее время развивается сотрудничество в области туризма. В первой половине 2019 г. Султанат Оман посетило 9651 туристов из России (в предыдущие годы – около 5000 человек ежегодно).

Часть XIII

Мореплавание и торговля

Достояние вечности

«Моря разъединяют земли, но соединяют народы», говорят арабы Южной Аравии, земель маститых корабелов и именитых «извозчиков моря», как их называли в царствах Древнего мира. Морское наследие Омана насчитывает не менее 5000 лет. «Глиняные архивы», обнаруженные археологами в местах ранних цивилизаций человечества в Месопотамии, свидетельствуют об оживленных морских связях между Месопотамией, Дильмуном (Бахрейном) и Маганом (Оманом). В них рассказывается о богатых торговых караванах, наведовавшихся из Магана морем в Междуречье с изделиями из Мелуххи, Хараппы и Мохенджо-Даро (древние цивилизации Индии). Все товары, вывозившиеся за пределы Мелуххи, метили печатями. Такие медные печати, датируемые 2300–2100 гг. до н. э., найдены при раскопках в древних оманских портах Ра’с-эль-Хадд и Ра’с-эль-Джинс[540].

Географическое местоположение Омана на пересечении древних водных магистралей, сделало его «колыбелью морской навигации» арабов Прибрежной Аравии и зоны Персидского залива в целом. Оманцы сыграли значимую роль в прокладке морских торговых путей между Востоком и Западом. Передвигаясь вначале вдоль Аравийского побережья на плотах и небольших лодках, обтянутых изнутри кожей, они досконально изучили гавани и бухты в Персидском заливе, Красном и Аравийском морях. Научившись ориентироваться в ночное время по звездам и использовать мусонные ветра, отважно устремились в просторы Океана.

Прославленные арабские географы и историки, в том числе Ибн Хордадбех (ум. 912/913), ал-Мас’уди (ум. 956/7) и ал-Йа’куби (ум. 891/2), отзывались об оманских мореходах как о «первых навигаторах Индийского океана». Считается, что именно оманцы, «морской народ», проживавший в землях «Острова арабов», что у «края Большой воды», как именовали места обитания мореходов Южной Аравии древние месопотамцы, первыми среди мореплавателей установили на своих судах мачту и использовали парус. Занимаясь «морским извозом», повествует ал-Йа’куби, древние оманцы открыли долгое время известные только им одним пути на «просторах вод», морей и океанов, в «чужие края». Пользуясь ими, предпринимали торговые экспедиции в «земли зинджей», то есть в Африку или к «воротам в Море темноты» (Атлантический океан), как она фигурировала в речи мореходов-южноаравийцев, а также в ал-Хинд (Индию), Индонезию и в ас-Син (Китай). Ходили они и в Японию, и в «царство Шила» (Корею), на Филлипины и в Австралию.

Из истории морской торговли Омана, в которую население этого древнего государства Аравии было вовлечено уже в 4500 г. до н. э., известно, что во времена Саргона Аккадского (2334–2279 до н. э.) мореходы царства Маган регулярно наведывались в Аккад. На судах своих они доставляли туда корабельный лес из Индии, а также слоновую кость, золото, панцири черепах и шкуры «диковинных животных» из Африки. «Глиняные книги» шумеров сообщают, что «перевозчики товаров по морю», «владельцы кораблей» из Магана в «большом количестве» везли в Шумер по Нижнему морю (Персидскому заливу) благовония и диорит (использовался как материал для изготовления стел и статуй).

Греческий историк и географ Агатархид Книдский (200–120 до н. э.), живший в Египте и служивший при дворе Птолемеев, отзывался об оманцах, как о владельцах одного из крупнейших, наряду с тирцами и карфагенцами, флотов в Древнем мире, и как о лучших мореплавателях Индийского океана. Согласно «Периплу Эритрейского моря» суда из древнего портового Сухара уже в I в. н. э. достигали южных берегов Китая. Знаменитый арабский историк, географ и путешественник ал-Мас’уди, или «арабский Геродот», как величают его российские востоковеды-арабисты, путешествовавший с оманскими торговцами и «владельцами судов из ‘аздов» в земли Восточной Африки, вспоминал, что на водных просторах между Абиссинией, Южной Аравий, Индией и Китаем властвовали тогда мореходы родом из земель ‘Умана (Омана). Одним из них был легендарный Синдбад-мореход.

Помимо шумеров и ассирийцев, сведения о морских походах оманцев оставили и финикийцы, основавшие Сур, или Тир Оманский, как его еще называли в Древнем мире. Состоя на службе у фараона Нехо (правил 610–595 до н. э.), они первыми в мире обогнули африканский континент. Так вот, в рассказах об этом походе финикийцы упоминали о том, что часто встречали на пути своем – и на «просторах Океана», и на рынках африканских прибрежных городов, где торговали золотом и слоновой костью, – торговцев и мореходов из Сура и Сухара.

«Глиняные архивы» Ниневии и Вавилона, равно как и храмовые надписи древних египтян, свидетельствуют, что легендарные ранние цивилизации в Месопотамии и Египте получали товары из Индии при содействии мореплавателей Южной Аравии (Йемена и Омана) – через Герру и Дильмун. Герра располагала крупным портом на побережье, напротив Бахрейна. Оттуда индийские товары, поступавшие через порты Омана, завозили в Месопотамию и дальше – в Египет и Палестину, Дамаск и Пальмиру, Тир и Баальбек. Из Ниневии и Вавилона в Индию при участии моряков Омана попали знания об астрологии, астрономии и матиматике. Они же заимствовали у древних месопотамцев (у аккадцев или у вавилонян)и распространили среди торговцев Прибрежной Аравии, Персии и Индии слово «ман», которое аравитяне, персы и индусы использовали в качетве меры веса на протяжении более 5000 лет.

В древние царства в долинах Тигра и Евфрата оманцы завозили специи и благовония, слоновую кость и драгоценные камни, ароматы и золото, эбеновое (черное) дерево, медь и другие «дорогие товары» прошлого. Ушедшая в легенду Герра, крупнейший торговый рынок Восточного побережья Древней Аравии, находилась в динамичных торговых сношениях с Маскатом, Кайсом, Сухаром и Суром (аравийским центром торговли специями). В Герре, бок о бок с греческими и финикийскими общинами негоциантов, проживали коммуны оманских торговцев. Халдейский Ур, располагавшийся на Евфрате и выступавший крупнейшим в Месопотамии рынком заморских товаров, активно торговал медью, диоритом, ладаном, алоэ и дорогими породами дерева, такими как тик, сандаловое и эбеноновое. Доставляли их торговцы из Омана. Эриду, лежавший ниже Ура, специализировался на торговле благовониями, поступавшими из Омана. Геродот рассказывает, что во времена Моисея финикийцы, осевшие на побережье Средиземного моря, завозили в Тир индийские специи и аравийские благовония из Маската[541].

Основание Пальмиры царем Соломоном повлекло за собой развитие караванной торговли Средиземноморья с Вавилоном и Персидским заливом. Предания гласят, что мудрый Соломон всячески содействовал ей, и в то же самое время поощрял развитие морской торговли с землями Южной Аравии, используя водный путь через Красное море. Коммерция процветала, а вместе с ней – и рынки Южной Аравии, и мореходы Йемена и Омана. Караванными путями были связаны все крупнейшие центры торговли Древнего Арабского Востока (Пальмира, Петра, Алеппо, Аден, Моха, Дофар, Хадрамаут , Сабота, Сана’а, Ма’риб, Сур, Маскат, Сухар, Герра и Вавилон). Крупные портовые города Южной Аравии сделались местами проведения ярмарок. Самыми посещаемыми из них, куда наведывались, как отмечали в своих сочинениях историки ал-Хабиб (ум. 859/860) и ал-Йа’куби, торговцы из Индии и Персии, Египта и Месопотамии, являлись Дибба, Сухар (Сохар) и Аш-Шихр[542].

История седого прошлого нашей планеты свидетельствует, что Оман, земля древнейших народов и ранних цивилизаций человечества, – это место пролегания важнейших торговых путей Древнего мира: дорог благовоний, специй и шелка, кофе и жемчуга, амбры и алоэ.

Издревле оманские мореходы хаживали в ас-Син (Китай). У китайцев они позаимствовали компас, который назвали «домом иглы». Вначале, что интересно, использовали его совершенно для других целей – для точной ориентации на Мекку при совершении поклонов во время молитв. Впоследствии компас, широко разошедшийся по странам Арабского Востока, перехватили у арабов генуэзцы и венецианцы, занимавшиеся перевозкой крестоносцев в Палестину. Марко Поло продемонстрировал работу компоса, или чи-нана («указателя юга»), венецианским купцам только в 1295 г.

Даже в наше время 60% населения Омана проживает на побережье и прибрежных островах. Море для оманцев – родная стихия. Оно у них – в крови, заявляют коренные жители Омана. И добавляют, что предки их жили морем, за счет моря и благодаря морю. По словам арабского географа ‘Абд ар-Рашида ал-Бакуви (вторая половина XIV – начало XV в.), Оман с его древними портами именовался народами Аравиии «уделом мореходов и торговцев»; славился своим дружелюбием и гостеприимством. Неслучайно поэтому, замечает ‘Абд ар-Рашид ал-Бакуви, Пророк Мухаммад и поучал первых своих последователей, подвергавшихся преследованиям со стороны язычников, чтобы те из них, кому жить становилось совсем уж не на что, шли в Оман[543].

Если пальма и верблюд – это немеркнущие со временем символы земель и племен Внутренней Аравии, то море и судно – это знаки-эмблемы «людей моря», арабов Прибрежной Аравии. «С берега Океан не поймешь, – сказывают мореходы-оманцы, – и познать душу и характер Океана можно только ступив в него». «Море шутить не любит, и перед морем все равны», – часто повторяют в семьях потомственных «морских извозчиков», будь то в Маскате, Сухаре или Ра’с-эль-Хайме (Джульфаре в прошлом), слова легендарного аравийского лоцмана Ахмада ибн Маджида. И добавляют: «Море, как султан, – не повинуется никому». Обучая своих потомков морскому делу, аксакалы-мореплаватели Омана поучают их учиться у Океана, денно и нощно, «урокам жизни на воде», как делали это предки.

В прошлом наставления-инструкции по мореходству являлись частью устной традиции; передавались в семьях потомственных мореходов из уст в уста, переходили и пополнялись из поколения в поколение.

Легендарный лоцман Южной Аравии Ахмад ибн Маджид собрал и составил свод сведений о морях и океанах. В своем знаменитом сочинении «Китаб ал-фаваид» («Книга польз») он сообщает о какой-то известной его отцу и деду , но утерянной, к сожалению, к его времени «персидской модели земли» (древнем глобусе).

Ахмад ибн Маджид принадлежал к семейству потомственных мореходов из Джульфара. Его отца, специалицировавшегося на вождении судов в Красное море, досконально знавшего тамошние мели и рифы, бухты и гавани, южноаравийские мореходы именовали «кормчим обоих берегов», то есть Аравийского и Африканского побережий Красного моря. Самого же Ахмада ибн Маджида и его именитого коллегу, Сулаймана ибн Ахмада, лоцмана из Махры (ум. 1533), величали му’аллимами, то есть лоцманами-наставниками, и «львами южных морей».

Известно, что родился Ахмад ибн Маджид в 1421 г., а умер – в 1510 г.; в 17 лет уже водил суда. Оставил после себя более 40 лоций с описаниями прибрежных земель Персидского и Оманского заливов, Красного моря и Индийского океана. В апреле 1498 г., в ответ на просьбу короля Малинди , согласился сопровождать португальские корабли в Индийском океане; и провел эскадру Васко да Гамы от Малинди до Каликута. Карта Индийского побережья, составленная Ахмадом ибн Маджидом, рассказывает португальский летописец Баррош (описал путешествие Васко да Гамы), и показанная им португальцам, произвела на них ошеломляющее впечатление – была очень информативной и, как выяснилось во время похода, – невероятно точной и полной.

Историк и географ ал-Мас’уди называл оманцев лучшими в его время мореходами Индийского океана, а Бузург ибн Шахрийар (ум. 911), прославленный капитан и собиратель морских рассказов, а также географы ал-Истархи (ум. 934) и ал-Мукаддаси (X в.) – самыми «маститыми мореплавателями» и «именитыми корабелами». Своды «аравийской старины», которые сохранились во времени и дошли до наших дней, повествуют о богатом прошлом мореходов Омана.

Когда шумеры строили в Месопотамии ирригационные системы, а пришедшая им на смену аккадская цивилизация возводила города и храмы, «морской народ земель ‘Умана [Омана]» занимался доставкой товаров по морю из далеких «чужих земель». Омаско-месопотамская торговля пролегала через Дильмун (Бахрейн), выступавший основным «складочным местом» и перевалочным пунктом «великого морского пути», снабжавшего города-царства Древней Месопотамии «дорогими товарами». Во времена правления Ур-Нанше (2520 г. до н. э.), властелина Лагаша, царства в Южной Месопотамии, оманские торговцы завозили туда со своих складов на Дильмуне медь. В Древней Месопотамии медь была товаром широко востребованным. Поступала она туда по знаменитой торговой цепочке, пролегавшей из Омана через Диббу и Умм-ан-Нар, Дильмун, Файлаку и Тарут. Добывали ее в горах Хаджар, что на территории современных ОАЭ. Крупный комплекс по переработке медной руды располагался тогда в принадлежащем сегодня эмирату Шарджа (ОАЭ) горном районе Вади Хилу. Центром продажи меди являлся Умм-ан-Нар. Эта древняя цивилизаци (III в. до н. э.) Восточной Аравии, располагавшаяся на территории нынешнего эмирата Абу-Даби (ОАЭ), поддерживала тесные связи с царством Маган [544].

Если глубокими познаниями «лица вод», то есть морей и океанов, славились мореходы Омана, то обширными сведениями о «лицах земель» в чужих пределах были известны торговцы Омана. По делам коммерческим, отмечает в своем увлекательном сочинении «Арабские географы» ориенталист Бернар Карра де Во (род. 1867), они хаживали во многие части света. В «царствах белой и черной кости», то есть в землях Восточной Африки, торговавших рабами (черной костью) и слоновой (белой) костью, закладывали поселения и коммуны. Регулярно наведывались в «страны шелка и пряностей», то есть в Китай и Индию. Возвращаясь из странствий, делились с писцами и хронистами наблюдениями и впечатлениями о виденных ими землях, тамошних народах, их обычаях и нравах, рынках и товарах.

Путешествуя по миру, говорят владельцы лавок на рынках пряностей, благовоний и ювелирных изделий в старых кварталах древних городов-портов Прибрежного Омана, их предки-торговцы «не прятали глаза в карман». Напротив, живо всем интересовались. Ничто не ускользало от их глаз. Ведь по возвращении домой их ждали встречи с родными и близкими, соседями, друзьями и членами торговой общины, во время которых им надлежало поделиться с ними, согласно традиции, всем увиденным и услышанным о «чужих народах и землях».

Из сводов «оманской старины» следует, что капитаны судов, приписанных к портам на побережье Омана, образовывали крепко спаянные сообщества; и каждый из них приносил клятву на верность, что интересно, не только своему морскому товариществу, но и судну.

Двумя главными в прошлом опасностями для мореходов Омана являлись штормы и пираты. Для защиты от пиратов и злых морских джиннов мореплаватели надевали на себя амулеты-обереги (байраки). Считалось, пишет арабский средневековый историк Ибн Муджавир (ум. 1291), что они непременно должны были «принести удачу»: даровать «хорошие ветра» и безопасность – и морякам, и их судну.

Бытовало поверье, что в ряде мест у побережья Южной Аравии проживали морские джинны. В списке таких мест значились: мыс Ра’с Джумджума на полуострове Мусандам, мысы Ра’с Фар-так и Ра’с Кальба, а также пролив между Сокотрой и мысом Ра’с Хафун. Чтобы задобрить джиннов, команда судна, отправлявшегося в море, подготавливала вырезанную из дерева небольшую ладью; ставила на нее чаши с солью, вареным рисом и свечой в качестве мачты, и обходила с этой ладьей семь раз (счастливое число у арабов Аравии) вокруг палубы. Затем капитан зажигал свечу и пускал суденышко на воду. Как только оно касалось водной поверхности, моряки начинали кричать во весь голос, что все то, что имелось на том суденышке, они подносили в качестве дара владыке Океана и его ратникам, джиннам[545]. Мореходы Океанской Аравии верили в то, что у каждого судна имелся свой ангел-хранитель. И, отправляясь в плавание, произносили в его адрес благодарственные слова, взивали о помощи и защите.

Моряка, умиравшего на судне, оманцы-мореходы тут же за борт не выбрасывали, а довозили до ближайшего порта, но только если было до него «не больше двух дней пути». И с почетом погребали там. Ставили над могилой специальный отличительный знак их мореходного сообщества. После обряда похорон пускали в море вырезанную из дерева миниатюрную ладью, – дабы бороздила она просторы Океана, и заплывала, хоть иногда, по водным маршрутам, шедшим, как они считали, в потусторонний мир, в гости к перебравшемуся туда моряку. Если же переход до ближайшего порта составлял больше двух дней, то тело умершего члена команды тоже не просто швыряли за борт, а опускали в море с почетом. Притом обязательно в плетеной корзине, чтобы как можно дольше отсрочить тот печальный момент, когда становилось оно добычей акул. И как это не покажется странным, рассказывают в семьях потомственных мореходов-оманцев, бережно хранящих воспоминания предков, но всякий раз, когда «сына моря» (баххара) «отдавали матери-морю», – оно затихало, как бы «выражая тем самым чувства скорби и печали».

Со слов арабских историков и хронистов, в «великом почете» у мореходов Омана, или у «людей моря», как они их называли, были астрономы. Особой популярностью среди них пользовались «звездные карты» и гороскопы таких именитых «звездочетов», как ал-Баттани (ок. 853–929), ал-Фаргани (первая половина IX в) и Назир ад-Дин (ум. 1274). Ученый-астроном ал-Фаргани, ставший легендой еще при жизни, жил и творил во времена правления халифа ал-Ма’муна (работы его высоко ценились, кстати, и в Средневековой Европе). Назир ад-Дин, состоявший на службе при дворе персидского шаха и считавшийся одним из талантливейших учеников «халдейских звездочетов» из Вавилона, известность свою приобрел тем, чо предсказал не только закат Багдадского халифата, но и «год кончины» властвовавшей в нем династии ‘Аббасадов (правила 750–1258 гг.). И когда в 1258 г. Багдадский халифат, действительно, пал, то в награду от своего владыки, властелина Персии, астроном получил обсерваторию.

В понимании мастеров-корабелов Омана прошлого, спуск судна на воду являлся таким же чудом, как и рождение ребенка. Строить океанский корабль надлежало, согласно бытовавшему среди них поверью, в течение девяти месяцев. За это время, судно, сооружаемое на верфи, как и ребенок, вынашиваемый в утробе матери, должно было «обрести свое лицо». Самые известные судоверфи в Южной Аравии располагались в Суре и Сухаре (Сохаре), ‘Адане (Адене) и ал-Мудже (Мохе). Типы строившихся на них судов – быстроходные парусники самбуки, прибрежные шуи, хури и шаши, океанские доу и грузовые баркасы-тяжеловесы бумы – можно до сих пор видеть у причалов древних, как сама Аравия, портов Ра’с-эль-Хаймы (Джульфара), Диббы, Маската и Сухара.

Упоминавшийся уже нами человек-легенда Ахмад ибн Маджид, лоцман из Джульфара, оставивший яркий след в истории аравийского мореплавания, повествует в своей «Книге польз», что первым, кто соорудил корабль, сказания корабелов-южноаравийцев называют Ноя. Согласно преданиям, говорит он, слышанным им от его предков, «людей моря», корабль этот имел следующие размеры: «400 локтей» в длину (1 локоть равнялся 45 сантиметрам), «100 локтей» (4,5 метра) в ширину и «сто локтей» в глубину. Был «со всех сторон закрытым, без мачты, с двумя гребными веслами». Шло время, сказывет Ахмад ибн Маджид, и люди научились строить суда «у всех морских побережий». И стали они появляться во всех землях, разделенных Ноем между его сыновьями, Йафетом (Иафетом), Самом (Симом) и Хамом[546]. Потомкам Иафета, как гласят своды «аравийской старины», «принадлежит 37 языков мира», в том числе и язык «народа ар-русс»; потомкам Хама – 23 языка, а потомкам Сима – 12. И у многих из них – своя славная история кораблестроения и мореплавания.

Читая путевые заметки об Аравии великих путешественников, будь то венецианца Марко Поло (1254–1324), к примеру, или бербера Ибн Баттуты (1304 – ок. 1377), или арабского странствовавшего поэта Ибн Джубайра (1145–1217), родом из Валенсии, зримо представляешь себе суда арабов «Океанской Аравии» прошлого. Так, делясь впечатлениями о своих посещениях Ормуза на пути в Китай и обратно, Марко Поло сообщает, что когда он возвращался в Венецию и сопровождал до Ормуза дочь владыки Китая, великого хана Хубилая, то шли они морем, на судне одного из владельцев кораблей из Омана. Доски на этом и других, виденных им там оманских парусниках были скреплены веревками, сделанными их волокон коры кокосовой пальмы, «не осмолены», но отменно с наружной стороны пропитаны акульим жиром. Крепежные веревки и канаты (ал-канбар), как повествует, в свою очередь, Ибн Джубайр, плели специальные «артели веревочников»; они же изготавливали и паклю из коры финиковой пальмы, которой судостроители-южноаравийцы конопатили сооружаемые ими суда.

Металлические скобы, к слову, довольно долго на верфях Омана не применяли. Бытовало поверье, что в Индийском океане находилось несколько подводных скал из природного магнита, перемещавшихся с места на место и притягивавших к себе все металлические изделия с поверхности воды. И если судно, скрепленное гвоздями или металлическим скобами, оказывалось над этими скалами, то непременно терпело крушение, так как скалы те «изымали металлический крепеж из судна» и оно разваливалось[547].

Прибыв на Ормуз и погрузив товары на суда, рассказываает Марко Поло, мореходы Прибрежной Аравии накрывали их кожами домашних животных, возводили сверху деревянные настилы, размещали на них лошадей и везли на продажу в Индию.

Дерево для строительства парусников доставляли из Индии. Для изготовления мачт, киля и обшивки судов использовали мала-барский тик. Шпангоуты делали из местной акации. Среди народов Древнего мира, кто вслед за оманцами обратил внимание на мала-барский тик как на лучший материал для сооружения плотов для перевозки грузов по воде, были вавилоняне, активно торговавшие с Оманом. Плоты с установленными на них шалашами-рубками для лоцманов и кормчих они называли «домами на воде». Для доставки малабарского тика в Месопотамию вавилоняне нанимали «морских перевозчиков» из Омана.

Главные судостроительные верфи Омана, пишет в своем увлекательном сочинении «Страны и племена Персидского залива» С. Майлс, располагались в Матрахе и Суре. В большинстве своем плотниками на них трудились индусы из Кача (округ в штате Гуджарат). Использовали при строительстве веревочные дрели, пилы, молотки и тесла. Помимо тика (саджа в речи корабелов), пускали на сооружение судов и некоторые другие сорта деревьев (пуну и джеквуд). Везли их из Малабара. Тросы и канаты из волокон пальмовых деревьев изготавливали в Матрахе. Паруса вначале плели из ветвей пальмового дерева сорта ал-мукл. Лучшими холстовыми парусами во всех землях Прибрежной Аравии считались бахрейнские. В Омане их делали в основном в Сухаре и Маджисе (деревня на побережье Эль-Батины, между Сухаром и Шинасом). Суда строили трех типов: океанские – бумы; морские – бугалы, и прибрежные – самбуки, займасы и баданы. На бугалах ходили в порты Индии, Китая и Восточной Африки. Бумы использовали для плаваний в порты Персии, Красного моря и Персидского залива. В прибрежных водах Маската спросом пользовались легкие челноки хури, а у побережья Эль-Батины – шаши. Военный флот Омана, равно как и флотилии пиратов в шейхствах Договорного Омана состояли из судов доу и кальба. Некоторые из пиратских доу, длиной, порой, в 140 футов, имели на борту 40-50 орудий и команду флибустьеров в 400 человек[548]. На судах типа доу пираты чаще всего совершали морские газу, то есть набеги, на приморские города и села.

Военные корабли мореходы-аравийцы, будь то в Маскате, Сухаре или Ра’с-эль-Хайме, называли словом «гураб», что значит «ворон». Транспортные суда именовали словом «хамама», то есть «голубь». Быстроходные и маневренные парусники величали «птицами» («таира»). Все их, в свою очередь, делили на разряды; и от цели предназначения давали то или иное наименование (всего порядка 80-ти).

Суда для совершения экспедиций в «дальние земли» относили к классу «саффар» (путешествующих или океанских); для «жемчужной охоты» – к разряду «гаввас» (суда ныряльщиков), а для рыбной ловли – к категории «саммак», то есть рыболовецких.

Доу оманцы строили в Сухаре и на побережье Малабара. Быстроходные батилы (их использовали для жемчужной ловли, транспортировки рабов, прибрежного торгового сообщения и охраны бухт и гаваней) сооружали в Суре, Сухаре, Матрахе и Маскате. Постройкой отменных бугал славился Сухар.

Что касается земель Аш-Шамал, нынешних ОАЭ, то вплоть до 1930-х годов крупным центром кораблестроения там являлось шейхство Умм-эль-Кайвайн, где в год на воду спускали до 20 судов (в Дубае, для сравнения, – только 10). Затем пальма первенства в этом деле перешла к ‘Аджману.

Нос любого из парусников судостроители непременно обтягивали кожей животного, которое, по обычаю предков, приносили в жертву богам моря при спуске судна на воду.

Капитан корабля, или «султан судна» в речи моряков-оманцев, происходил, как правило, из известного семейно-родового клана потомственных мореходов. Приказам и распоряжениям его экипаж повиновался безоговорочно. В широком употреблении среди мореплавателей Омана была пословица, гласившая: «Десять капитанов на одном корабле – сегодня же ему быть на дне».

Все Оманское побережье сами арабы Древней Аравии именовали краем «пристанищ кораблей» и «обителью мореходов». Приморские города-порты Джульфар, Хор Факкан, Дибба, Сухар, Сиб, Маскат, Эль-Хабура, Сур, Калхат и другие, равно как и гавани Хасик, Садах, Марбат, Райсут и Салала, упоминаются в средневековых арабских лоциях как оживленные центры морской торговли. О жизни этих столиц южноаравийской коммерции прошлого повествует «Книга чудес Индии» (середина X в.), знаменитая антология преданий и сказаний арабов Океанской Аравии об их отважных мореходах . Одним из самых бойких портов Древнего Омана являлся Джульфар. Во времена халифа ‘Абд ал-Малика (правил 685–705), отмечал знаменитый арабский географ ал-Идриси (ум. 1165), Джульфар играл исключительно важную роль в морской торговле края. К X веку, сообщает именитый арабский географ ал-Мукаддаси (X в.), Джульфар несколько утратил свои позиции в торговле, уступив лидерство Сухару. Делясь впечатлениями о Джульфаре, который славился также жемчужной торговлей, португалец Дуарте Барбоса (ум. 1521), бывавший там в 1517 г., отзывался о нем как о месте «великих навигаторов» и «знатных торговцев». В Джульфар, свидетельствует он, постоянно наведывались купцы с Ормуза. Закупали там жемчуг, товары из Африки, и везли их в Индию.Торговля с Джульфаром, говорит Барбоса, «давала большие доходы королю Ормуза». Джульфар, напомним читателю, подпал под власть Ормуза в эпоху Сайфа ад-Дина (правил 1418 – 1436/1437), прославленного владыки этого ушедшего в легенды островного королевства.

Согласно одному из сказаний южноаравийцев, в Джульфаре стоял форт-дворец царицы За’бы (Зенобии), владычицы блистательной Пальмиры, города-царства на территории современной Сирии. Форт этот соединял с бухтой длинный канал. Прорыть его «мудрая царица-женщина, правившая как мужчина», приказала для того, чтобы корабли ее могли подходить прямо к ступеням дворца, в котором она намеревалась «укрыться от гнева римлян» в случае падения Пальмиры под натиском Рима.

Имя царицы Зенобии широко известно в землях Омана. Она привечала у себя торговцев из Маската и Сухара. Отличалась несгибаемой силой воли. Осмеливалась противитьмя самому Аврелиану, римскому императору, сокрушившему Пальмиру в 270 г.

Еще одно интересное место в Ра’с-эль-Хайме – деревушка Шамал. Известна она развалинами дворца, заложенного другой могущественной правительницей Древней Аравии, легендарной царицой Савской, «владычицей Юга», посещавшей царя Соломона для «обмена мудростью».

«Богатый Джульфар», пишет в своей знаменитой «Истории всемирной торговли» Адольф Бэр, был когда-то одним из главных в Аравии мест складирования индийских товаров[549].

Блистательное прошлое – у Сухара (Сохара), богатейшего порта Южной Аравии IV–X столетий, важного звена морской торговой цепочки между Востоком и Западом и столицы Древнего Омана. Ведя речь о Сухаре, арабский историк Ибн Хаукал (ум. 988) и географ ал-Мукаддаси (945 – после 10000), уроженец Иерусалима, отзывались о нем , как о «великом пристанище корабельном». Там, по их словам, бросали якорь суда, груженные алоэ с острова Сокотра и благовониями из Хадрамаута и Дофара; сандаловым и тиковым деревом, и специями из Индии; золотом и панцирями черепах из «земель зинджей» (Африки); шелком и фарфором из Китая, и стеклом из Средиземноморья.

Сухар, где по преданиям родился Синдбад-мореход, сообщает ал-Мукаддаси, слыл «обителью купцов», «средоточием богатств» и «местом хранения плодов и злаков» со всех сторон света[550]. Дома там строили из обожженного кирпича с потолочными перекрытиями из тикового дерева, «просторные и богатые». И слыл Сухар «сокровищницей Востока», богатейшим рынком «Острова арабов». В городе процветали медное и стекольное ремесла; работала судоверфь. Величием и богатством своим, «поступью державной» и обилием товаров на рынках Сухар долгое время превосходил Маскат.

Арабский географ ал-Истархи (ум. 934) повествовал о Сухаре, как о «городе с бойкими рынками и красивыми домами». Называл его «сердцем Омана», «воротами в Китай» и крупным складским местом, откуда торговцы Омана поставляли товары в Ирак Арабский. Сказывал, что более богатого города, чем Сухар, в Прибрежной Аравии тогда не было. Спустя три столетия еще один арабский географ, Ибн ал-Муджавир (ум. 1291), упоминая о Сухаре, отмечал, что в нем насчитывалось не менее 12 000 домов. В самом порту – «для взвешивания приходивших туда и уходивших оттуда грузов» – работало, по его подсчетам, «192 весов». Вода в город поступала по древнему акведуку Фаладж-эль-Мутариз, протяженностью 14–15 миль[551].

В районе Сухара располагался один из главных центров производства меди. Сохранились древние медные копи.

Сухар выступал важным портом на морском шелковом пути из Китая в Рим. По нему, в обход сухопутных путей, контролировавшихся парфянами (персами), в Рим шли шелк и фарфор, а также индийские пряности и другие «дорогие товары» с Востока. О том, что Оман в I в. поддерживал торговые связи с Римом и служил торговыми воротами Рима в Индию и Китай свидетельствует тайник с золотыми монетами с профилем императора Тиберия (ум. 37), обнаруженный в 1601 г. в форте Сухара.

На протяжении столетий Сухар являлся крупнейшим и наиболее значимым портом прибрежной Эль-Батины. В древности выступал торгово-складским местом для товаров, шедших из Индии в Вавилон.

Оборонительную стену вокруг города с мощным фортом возвели португальцы, владевшие Сухаром около 100 лет.

Со временем, рассказывает ал-Идриси, Сухар утратил свое превосходство в морской торговле в Южной Аравии, и пальму первенства перехватил у него ‘Адан (Аден). Французский офицер-путешественник Луи дю Куре, посещавший Сухар в 1844 г., писал в своих воспоминаниях, что треть населения города, численностью семь тысяч человек, составляли рабы. В 1919 г. население города, по словам С. Майлса, насчитывало уже пять тысяч человек. Торговля чахла и увядала – ее перетягивали на себя другие порты-конкуренты. Экспортировал тогда Сухар в основном соленую рыбу и финики [552].

Неподалеку от Сухара находится, к слову, зеленая и плодородная местность Ауфи, где располагалась одна из резиденций династии Аль Йа’риба.

Известен своим легендарным прошлым и заложенный финикийцами Сур, город прославленных корабелов и мореходов. Во времена Ахмада Ибн Са’ида (правил 1749–1783), основателя властвующей и ныне в Султанате Оман династии Аль Бу Са’ид, Сур располагал самым большим на Оманском побережье торговым флотом. В XVIII в., когда Оман расширил свои владения в Восточной Африке, Сур превратился в ведущий центр судостроения Юго-Восточной Аравии. Ежегодно там спускали на воду до 12 большегрузных океанских судов.

После 1739 г., когда резко увеличился вывоз кофе из Мохи в Басру и Бендер-Аббас, важную роль в торговле кофе Йемена с Месопотамией и Персией играли мореходы и судовладельцы Сура. Ежегодно в Басру, сообщают хронисты, приходило до 50 оманских судов. Участвовали в транспортировке грузов, шедших через Оман в Месопотамию, и суда личной флотилии Ахмада ибн Са’ида, правителя Омана. В 1765 г., повествует Ибн Рузайк, имам Ахмад владел 4 большими и 8 малыми судами. Управлял его флотилией Хасан ал-Сирханджа. Торговый флот Сура в 1874 г. насчитывал, помимо батил, зайнасов и 150 баданов, еще и 56 крупнотоннажных бугал. Путешественник Авраам Парсонс (ум. 1785), посещавший Басру в 1774 г., вспоминал, что большую часть йеменского кофе завозили туда на оманских судах; на них же доставляли кофе в Бендер-Аббас и Бендер-Бушир[553].

В Суре располагался и крупнейший в Южной Аравии рынок невольников. Англичане называли его «главным депо» по торговле рабами в Аравийском море. Отсюда чернокожих рабов завозили не только в шейхства Аравии, но и в Персию, и в Индию, в том числе в Мумбай и Малабар. Из отчета политического резидента Англии в Персидском заливе, А.В. Кэмбелла, датированного октябрем 1841 г., следует, что только в течение августа-октября 1841 г. 36 сурских парусников доу доставили на остров Харк, что у побережья Ирана, 355 рабов (212 мужчин и 143 женщин)[554]. По мнению англичан, именно из Сура торговля рабами-африканцами шагнула в Бендер-Бушир, на Бахрейн, в Кувейт и в Басру. Для перевозки рабов сурцы использовали специальные суда – ганджа.

Славился Сур и своими резчиками по дереву. Резные двери сурских мастеров пользуются спросом и поныне. Притом не только в Омане, но и во всей Юго-Восточной Аравии. Местная артель «резчиков лиц дома», как их со времен своих далеких предков величают оманцы, – самая большая и влиятельная, пожалуй, во всей Аравии.

«Крупный рынок» арабов Аравии, о котором упоминал Арриан в его рассказе о морском походе Неарха, флотоводца Александра Македонского, – это, как полагает такой именитый исследователь-портретист Омана, как полковник С. Майлс, и есть, по всей видимости, древний Сур.

Всей полнотой власти губернатор Сура, который назначался из Маската, не располагал. Делами в городе управляли, со слов С. Майлса, тамимы, то есть верховные вожди проживавших там племен бану бу ‘али и ал-джаниби. Они отвечали за поддержание тишины и порядка в городе, и только они имели власть над племенами Сура и его окрестностей.

Таможня в Суре сдавалась на откуп торговцам-индусам – за 2000 луидоров Марии Терезии в год. Климат в Суре был здоровый, а вот питьвая вода – плохая; ее доставляли туда издалека, в кожаных бурдюках.

Смысл слова «сур» – скала, утес. Вероятнее всего, считают оманские историки, что город назвали так основавшие его финикийцы потому, что заложили они его на скале. Впоследствии финикийцы использовали Сур как место для стоянки их судов на пути из Тира в Персидский залив[555]. В Суре высаживался Ибн Баттута, когда следовал морем из Дофара в Персию.

Один из древнейших портов Южной Аравии – это Маскат, нынешняя столица Султаната Оман. Отсюда, сказывал арабский географ Ибн ал-Факих ал-Хамадани (ум. 1007), корабли уходили в Индию и Китай, на Цейлон, Занзибар и Мадагаскар. По пути в Индию в Маскате делали первую остановку йеменские и оманские суда с кофе из Мокки (Мохи). По воспоминаниям Джеймса Фрейзера (1738–1856), члена английской научной экспедиции, Маскат являлся одним из самых «облюбованных мореплавателями мест» на побережье Южной Аравии. Здесь мореходы пополняли запасы воды и продовольствия. Об обилии фруктов на рынках Маската писал знаменитый арабский географ ал-Идриси.

Перехватить первенство в торговле у Сухара, «издревле облюбованного купцами заморскими», как повествую своды «оманской старины», Маскату удалось только к началу XV столетия. В отличие от Маската XIII века, ярко описанного блистательным персидским «златоустом», мыслителем и поэтом, Саади (1210–1291), Маскат начала XV столетия – это уже не просто один из крупных рынков Прибрежной Аравии, но и широко известный на Востоке центр морского судоходства, «вместилище купцов», город «колоритных рынков».

Ко времени появления в Маскате португальцев, заложивших здесь два мощных форта (Джалали и Мирани), Маскат находился в подчинении Ормуза, крупнейшей в прошлом морской торговой империи бассейна Индийского океана. «Пленив» Маскат, сообщают арабские хронисты, португальцы сожгли и все стоявшие в его бухте 34 торговых судна, и даже рыболовецкие лодки, а также самое большое тогда на всем Аравийском побережье складское помещение с тиковым деревом. Его здесь закупали торговцы из многих аравийских центров кораблестроения.

О Маскате как о влиятельном торговом центре Востока отзывались и известный итальянский путешественник Лодовико ди Вартема (ум. 1517), и Дуарте Барбоса (ум. 1521), автор интереснейшей книги о странах и народах региона Индийского океана.

К началу XVII в. Маскат стал одним из ведущих в Аравии рынков пенджабского текстиля, поступавшего в Оман чарез Сурат[556]. Маскатские торговцы везли из Индии рис, сахар, специи, древесину и канаты для судов.

Судовладельцы Маската, рассказывает именитый исследователь-портретист Аравии Карстен Нибур (1723–1815), посещавший Маскат в 1765 г., были вовлечены в торговлю рабами. Имам Ахмад ибн Са’ид ежегодно отправлял за рабами в Кильву и на Занзибар до четырех судов. Сам владел 4 большими и 8 малыми судами. Флотом его управлял Хасан ал-Сирхандж.

Большое внимание развитию морской торговли Омана вообще и Маската в частности уделял сеййид Султан ибн Ахмад (правил 1792–1804). На это указывает, в частности, то, что назначенный им вали (губернатор) Маската, Сайф ибн Мухаммад, предпринял за годы службы 16 торгово-коммерческих вояжей в Бомбей, 1 в Калькутту и еще 18 в порты Восточной Африки и Персидского залива.

Таможенные пошлины в Маскате на ввоз товаров для европейцев составляли тогда 5%, для мусульман – 6,5%, а для индусов и евреев – 9% (в 1785 г. были снижены до 8%). Сбором таможенных пошлин и управлением таможней в Маскате в 1800 г. начал заниматься по договору с правителем Омана богатый индус Мавджи. Хроники Маската свидетельствут, что до 1913 г. таможней в Маскате заведовали индусы. Ежегодные поступления от таможни во времена правления сеййиида Султана составляли в среднем 300 000 рупий. Таможня в то время, сообщает Ибн Рузайк, являлась главным снабженцем армии имама рисом, финиками, порохом и пулями. В 1825 г. доходы сеййида Са’ида (правил 1806–1856) оценивались в 522 000 луидоров Марии Терезии, в том числе поступлениия от таможни – в 188 000, то есть таможня давала треть суммарных доходов правителя Омана.

К концу XVIII столетия через Маскат, согласно сведениям, собранным Лоримером, проходило примерно 5/8 суммарного объема торговли Персидского залива.

Флот Маската при сеййиде Султане ибн Ахмаде насчитывал не менее 15 судов, водоизмещением от 400 до 700 тонн, три брига и несколько десятков малых судов для прибрежной торговли (Сур, для сравнения, имел тогда 100 океанских кораблей). В 1800 г. сеййид Султан ибн Ахмад приобрел еще три корабля с прямым парусным вооружением, на каждом из которых имелось 20 и более орудий. «Ганджава», флагманский корабль сеййида Султана, водоизмещением 1000 тонн, располагал 32 орудиями. В 1804 г. в группу судовладельцев Маската входили 7–8 арабов, включая самого сеййида Султана, Сайфа ибн Мухаммада и семейство Хальфан, а также несколько индусов и персов[557].

В XIX веке Маскат являлся крупнейшей морской гаванью по вывозу фиников (в 1890-е годы на сумму до 750 000 талеров Марии Терезии ежегодно).

В Маскате проживала очень большая и влиятельна община торговцев из Гуджарата, конкретно из Кача. Банйанов-индусов в Маскате, отмечал известный исследователь-портретист Аравии Кар-стен Нибур, жительствовало больше, чем где-либо еще в Аравии. Им дозволялось блюсти свои законы, поклоняться своим богам и кремировать тела умерших, что в исламе строго-настрого запрещено.

Первую колонию индийских торговцев в Маскате заложило семейство Тхаттха. Общину торговцев из Кача, вовлеченную в судостроение, возгавляло семейство Канакси Кхимджи, перебравшееся в Оман из Мандви (район залива в Каче) в 1870 года. Налаживанию связей Омана с Качем в области судостроения активно способствовал правитель Кача Годжи II (1760–1778). Прославилось семейство Бхатия. Во времена присутствия в Маскате португальцев члены этого семейства выступали их советниками по ведению торговых дел и с Оманом, и с Прибрежной Аравией вообще. Они же, что интересно, оказали помощь династии Аль Йа’риба в изгнании португальцев из Омана. В благодарность за это их освободили от уплаты подушного налога и они получили разрешение на возведение в Маскате индуистского храма (поставили к началу 1700 г.)[558].

В Маскате, к слову, – два буддийских храма, семь христианских церквей и храм сикхов. Маскат в переводе с арабского языка значит «место бросания якорей», или якорная стоянка. Само название этого древнего города Океанской Аравии говорит о том, что с незапамятных времен он являлся «обителью мореходов» или «извозчиков моря», как их называли народы Древнего мира.

Маскат прошлого в описании бывавших в нем европейцев – это «город рынков». В 1844 г. их там, по словам французского офицера-путешественника Луи дю Куре, насчитывалось тринадцать: десять – внутри города, и три – за его пределами. Население Маската составляло не менее 20 000 человек, в том числе 13 000 арабов, около 4000 рабов, по одной тысяче торговцев-индусов и купцов-персов, а также 100 семей евреев. Рабов в Маскат завозили из Сомали, Абиссинии, Занзибара и Мадагаскара. Самыми привлекательными из рабынь считались у оманцев абиссинки. Нубийки, «стройные и высокие, с такими же красивыми, как у абиссинок, формами тела», стоили, тем не менее, дешевле. По «самой низкой цене» продавали рабынь-грузинок [559].

Колония персов, проживавших в Маскате, рассказывает Луи дю Куре, специализировалась на торговле шелком и коврами. Индусы-банйаны занимались ростовщичеством и оптовыми операциями с товарами из Индии. Итальянский авантюрист Маурици, служивший в начале XIX века личным врачем правителя Омана, вспоминал, что в Маскате в его время (1809) насчитывалось не менее 4000 индусов-банйанов, ростовщиков и торговцев. Евреи подвизались на коммерции, связанной с ювелирными изделиями, опиумом и красителями. «Замуж еврейки выходили рано, но с охотой», сообщает Луи дю Куре, ибо замужество «освобождало их от жизни за закрытыми дверями». Дело в том, объясняет он, что, по традиции, бытовавшей тогда в общине иудеев Маската, «домов своих незамужние еврейки практически не покидали»[560].

Маскат, отмечал в своих воспоминаниях посещавший его в марте 1676 г. английский путешественник и писатель Джон Фрай-ер, окруженный высокими скалами, располагал удобной гаванью. Мореходы находили там «убежище для своих искореженных непогодой судов», а торговцы со всех концов света – интересовавшие их индийские товары, за которые они «платили золотом»[561].

Следует, думается, сказать несколько слов и об упоминавшихся выше двух фортах, что на входе в Маскатскую бухту, построенных португальцами. Тот из них, что на восточной стороне бухты, португальцы возвели в 1589 г. и назвали Святой Джон. Оманцы же именовали его Джалали, то есть Великолепный. К этому форту, стоящему на скале, с двумя дозорно-сторожевыми башнями ведет прорубленная в скале лестница. Другой форт, Капитан, что на западной стороне бухты, португальцы ввели в строй, согласно надписи на его воротах, в 1588 году. Среди оманцев он больше известен как форт Мирани (получил это название по имени коменданта, гвардейца-белуджа, принявшего его под свое управление после изгнания португальцев из Маската). В верхней части форта находится небольшая часовня. Из надписи на ее стене явствует, что посвящена она Деве Марии. На одном из стоящих в том форте орудий времен португальцев начертано имя дон Филипп, а на другом – дон Хуан да Кунья, и выбита дата – 1606 г.

Сам город Маскат окружен сохранившимся местами глубоким рвом времен португальцев. В защитной стене города – двое въездных ворот: Большие и Малые. Последние из них – у Старого крытого рынка (использовались для прогона скота). По воспоминаниям европейских путешественников, Старый Маскат был разбит на 14 кварталов. На побережье бухты располагались дворец правителя, гарем и таможня. Здание таможни, согласно дате, вырезанной на входной деревянной двери, построили в 1624 г., то есть после изгнания португальцев с Ормуза (1622), когда центр их деятельности в зоне Персидского залива переместился в Маскат. Дворец султана возвели на фундаменте стены-волнореза Сиккит-эль-Мудфа, также сооруженной португальцами. Не ней в их времена находилось, согласно хроникам Маската, 60 больших орудий, защищавших бухту и город, наряду с орудиями двух фортов, от атак со стороны моря. Недалеко от дворца правителя располагался старый португальский кафедральный собор, Гариза (построен в 1630 г.), с трехэтажной пристройкой. После изгнания португальцев из Маската (1650) собор этот на протяжении многих лет служил резиденцией для имамов Омана. Ко дворцу примыкал гарем со смотрящим на бухту широким балконом, скрывавшим отдыхавших на нем по вечерам женщин гарема от «чужих глаз» резной деревянной занавесью-решеткой. Возвели здание гарема во времена сеййида Са’ида, наложниц у которого насчитывалось, как повествуют хронисты, не менее трехсот.

Гарем правителя Омана, каким она его видела в 1836 г., ярко описала мадам Хельфер (Матильда Полин, баронесса де Гранж, супруга богемского врача, натуралиста и исследователя Иоганна Вильгельма Хельфера). Наша встреча проходила в одном из помещений гарема, пишет она, на верхнем этаже древнего здания, куда вела деревянная лестница, местами темная и нечистая. Женщины гарема, собравшиеся на встречу, представляли собой «пышное разнообразие возрастов, внешностей и костюмов»; то же самое можно было сказать и о сидевших рядом с ними детях. Присутствовало их, женщин и детей, принцесс и наложниц, более ста человек.

Дверь из помещения, где они собрались, вела в покои законной жены владыки Омана. Там находились еще четыре женщины: мать правителя, законная жена, дочь и одна из его сестер. Мать правителя, одетая в простую черного цвета длиннополую рубаху, сбросив паранджу, расположилась, сидя на подушках, у окна, несколько поодаль от других женщин, которые, судя по всему, во всем ей повиновались. Жена имама «сверкала восточным блеском». Одета была в дорогие шелка, богато расшитые золотыми и серебряными нитями. Орнаменты на ее одежде украшали изумруды, жемчуг и рубины. Восседала она на ярких цветных диванных подушках, разбросанных поверх красивых шелковых ковров. Рядом с ней находилась ее дочь, принцесса 12–15-ти лет. Тело ее прикрывала прозрачная накидка пурпурного цвета, позволявшая восхищаться «идеальными пропорциями стройной фигуры». Но вот лицо принцессы, как и других женщин в той комнате, за исключением матери правителя, пряталось под лицевой вязаной маской, скрывавшей ее нос, лоб и щеки до рта, с овальными прорезями для глаз со зрачками восхительного черного цвета. Маски на лицах женщин, искусно расшитые поблескивавшими на свету драгоценными камнями, были под стать их черным волосам.

В комнате стояла большая кровать из бронзы с ножками искусной резьбы, и занавешенная малинового цвета вельветовыми портьерами. Жена властелина Омана, указав на кровать, с гордостью сказала, что это – подарок королевы Виктории, владычецы Англии. Заметила к месту о наличии теплых дружеских отношений между ее мужем и Ее Британским Королевским Величеством.

Мать правителя Омана во время встречи с мадам Хельфер, занималась рукоделием – расшивала карманный носовой платок. Это был первый и единственный раз в ее жизни, по словам мадам Хельфер, когда она видела за вышиванием именитую «восточную леди».

Евнух, вошедший в покои жены правителя буквально перед появлением в ней мадам Хельфер, положил у ног матери правителя запечатанное письмо. Она тут же его вскрыла и объявила всем собравшимся, что оно – от ее сына, властелина Омана, находившегося в то время в военном походе и сообщавшего ей о его успехах. Похоже, отмечает мадам Хельфер, что женщине доставляло большое удовольствие продемонстрировать европейке ее таланты, в том числе «знание буквы и письма», как тогда говорили оманки.

Вскоре слуги подали кофе в небольших чашечках (финджанах), фрукты и восточные сладости на дорогих хрустальных блюдах. Я заметила, вспоминала мадам Хельфер, что женщины гарема во время кофепития, глядя на меня, смущенно опускали глаза. Поинтересовавшись, узнала, что мое открытое лицо было для них тем же самым, что для европейца вид голого человека на улице, то есть явлением в их стране непристойном. После этих разъяснений они наперебой стали предлагать ей и даже умалять ее надеть на лицо маску. Слуга-евнух внес в комнату целый поднос с ними. После примерки очередной из этих масок, богато расшитой изумрудами, все, как один, женщины, собравшиеся в комнате гарема, прокричали: восхительная, красивая. И тогда я сделала для себя еще один очень важный вывод, пишет мадам Хельфер, что оценка красоты женщины в Аравии зависит не только от ее обаяния и очарования, но и от туалета.

Численность населения Маската во время работы там С. Майлса составляла, по его оценке, 30-40 тысяч человек. Но только небольшая часть проживала в городе; большая часть жительствовала за стенами Маската, ютилась в хижинах сплетенных из ветвей пальмовых деревьев. Дорога, шедшая от Больших ворот, имела семь ответвлений: на Кальбу, Рийам, Матрах и другие крупные населенные пункты[562].

В 1877 г. во время осады Маската бедуинами, рассказывает С. Майлс, произошел один забавный инцидент, описанный Граттаном Гири в его книге «По азиатской Турции: повествование о путешествии из Бомбея на Босфор» (1878). Никогда прежде, как оказалось, бедуины того племени, которое намеревалось захватить Маскат и поживиться в нем, артиллерийских снарядов в жизни своей не видели. И поэтому обстрел их позиций из артиллерийских орудий канонерской лодки «Тизер» («Teazer»), стоявшей в Маскатской бухте, буквально ошеломил «сынов пустыни». Они считали, что у снарядов есть, дескать, «глаза», и они «могут видеть, куда им падать». В противном случае понять, как снарядам удавалось ложиться именно в тех местах, где они укрывались, прячась за холмами и «находясь вне глаз пушкарей», кочевники не могли. Не знали и не ведали они о том, что прицельный огонь по ним вели с канонерки, ориентируясь по сигналам, что подавали осажденные со сторожевых башен на холмах.

Случилось так, что один из снарядов упал и не разорвался. И его тут же окружила группа любопытных бедуинов, полных решимости «вырвать у снаряда глаз». Судя по всему, как они полагали, «глаз» этого снаряда потерял на какое-то время способность видеть. И дабы не прозрел он и не причинил им вреда, они решили «ослепить» его. За «глаз», с помощью которого «снаряд находил их», кочевники приняли медный ударный взрыватель. Двое из них подскочили к нему и ударили по «глазу» клинками мечей – и снаряд взорвался. Погибло, как потом выяснилось, 11 бедуинов. Совладать с «глазастыми снарядами» разбойники-кочевники оказались не в силах. Осаду с города сняли, газу (набег) свернули и убрались восвояси.

Рядом с Маскатом находится Матрах, еще один широко известный среди мореходов и негоциантов прошлого город-рынок Омана. Матрах в переводе с арабского языка значит «место, где останавливаются караваны». В середине XIX века Матрах (с населением 18 000 человек) являлся, выражаясь современным языком, штаб-квартирой оманской общины индусов-ростовщиков ходжа. Проживали они в центре города, в квартале, огороженном высокой каменной стеной. Славился Матрах и своими кузнецами-оружейниками, ковавшими лучшие в Омане мечи, а также мастерами-кондитерами, изготавливавшими самую вкусную на побережье Омана халву.

На улицах города внимание иноземных купцов обращали на себя женщины, ходившие с открытыми лицами, в длинных рубах желтого цвета и белых шараварах. У каждой из них имелось по несколько золотых цепочек на шее и по золотой серьге в носу. Принадлежали они к общине банйанов, индусов-торговцев.

Значительную часть населения Матраха составляли, по словам М. Расченбергера, врача корабля на котором в Маскат в 1835 г. прибыл Эдмунд Робертс, агент президента США Эндрю Джексона, арабы-билоги. Поведать М. Расченбергеру что-нибудь толком о них, откуда и когда они пришли в Оман, никто ничего не мог. Жили билоги обособленно, тесно спаянной общиной. С представителями других племен Омана в родственные отношения не вступали; «женщин своих замуж за чужих мужчин не выдавали».

В отдельном, наглухо огороженном со всех сторон месте, на окраине Матраха, отмечал в своих путевых заметках М. Расченбергер, жительствовали еще одни, загадочные даже для самих коренных жителей этого города, арабы, называвшие себя «детьми племени бану лаватис». Пройти в их обитель, кроме них самих, не смел никто, так как женщины их лиц своих по традиции далеких предков, выходя из домов, не скрывали; и прятали лишь тогда, когда, покидая свой «запретный для остальных квартал», отправлялись на рынок в город[563].

Матрах с удобной гаванью и якорной стоянкой защищала мощная оборонительная стена с двумя въездными воротами (Баб-эль-Кабир и Баб-эль-Мисайиб) и четырьмя бастионами.

Знатным городом морской торговли Древнего Омана слыл Калхат. В сочинениях древнеримского писателя-эрудита Плиния Старшего (22/24–79 н.э.), автора «Естественной истории», крупнейшего энциклопедического сочинения античности, он фигурирует как главный «отгрузочный порт» аравийских товаров для Индии. Дважды бывавший в нем венецианский купец и путешественник Марко Поло утверждал, что именно из Калхата, подвластного тогда Ормузу, торговцы-индусы вывозили в свои земли лошадей чистой арабской породы, а завозили в него специи[564]. В Калхат за индийскими товарами, вспоминал Ибн Баттута, хаживали арабы со всех окружных земель.

Калхат в описании Ибн Баттуты – это место с хорошей гаванью, город «больших базаров» и отменных фортификационных сооружений. С южной стороны его защищали три мощных бастиона, располагавшихся от самого моря, а с северной – две дозорно-сторожевых башни, стоявших на возвышенности, которую арабы называли Горкой шейха.

Упомянул путешественник и о виденной им там древней мечети Биби Марйам, «красивейшей на всем побережье», с мавзолеем Биби Марйам, дочери владыки Ормуза и Калхата, Бахи ад-Дина Айаза[565]. Мечеть Биби Марйам с ее гобницей, «большим и красивым сооружением сарацинов», по выражению д’Албукерки, в наше время лежит, к сожалению, в руинах. Одни краеведы говорят, что причиной тому – жуткое землятресение, уничтожившее Калхат. Другие полагают, что над мечетью этой надругался д’Албукерки, когда в 1507 г. разрушил и сжег Калхат. Представляется, что мнение вторых больше соответствует истине. Подтверждением тому – сохранившаяся во времени легенда. В ней повествуется о том, что гробница Биби Марйам и мечеть над ней во время землетрясения, разрушевшего город, удержали ангелы, подперев здание своими крыльями.

О самой Биби Марйам бытует следующее предание. Молодой властелин Королевства Ормуз, Баха ад-Дин Айаз (ум. 1331), сильно полюбил одну девушку и взял ее в жены. Но случилось несчастье – его молодая жена-красавица умерла во время первых родов, подарив королю дочь, Марйам. Отец в своей дочери, умнице и красавице, души не чаял. Из-за неугасшей в его сердце любви к первой жене своей жениться больше не захотел.

Минуло 15 лет. И к его дочери-прелестнеце, которая была милее и краше всех на свете, потянулись женихи, именитые и богатые, и с Ормуза, и из пределов аравийских. За два года более 100 молодых людей просили у владыки Ормуза руки его дочери, но получили отказ. И тогда Марйам поинтересовалась у отца: в чем причина, почему он отказывает всем женихам?! Отец пообещал, что ответит на ее вопрос на следующий день. Сразу сказать, что любит он ее так сильно, что отдать в руки другого мужчины и расстаться с ней не хочет, не решился.

Понимаешь, молвил он в разговоре с дочерью на следущий день, из-за горячей и непомеркшей и по сей день любви к твоей матери я больше не женился, и потому наследниками не обзавелся. Получается, что муж твой станет после моей смерти правителем Ормуза, и династия наша прервется. Посему, получив благословение от Всевышнего во время ночной молитвы, я объявляю тебе, что сам возьму тебя в жены.

Марйам, пораженная словами отца, тихо молвила, что очень любит его, но стать женой ему не сможет. Покинув отца, обратилась с мольбой к Господу, чтобы он услышал ее и не допустил того, что задумал отец. И Господь внял мольбе девушке, и послал на короля, который стоял лагерем в том самом месте, где возвели впоследствии мечеть с гробницей Биби Марйам, сильный ураган. И погиб и сам король, и дочь его, и люди проживавшие в том месте. Те из них, кто выжил, разыскали тело принцессы, добрейшей и светлейшей, по их словам, души человека, и захоронили ее в сооруженной ими величественной гробнице, над которой возвели вскоре мечеть. И стали почитать Марйам как чистую и святую, добавив к имени ее слово «биби», что значит «святая». И потекли к той гробнице, говорится в сказаниях, люди со всего побережья, принося подаяния и обращаясь к ней с молитвами и просьбами.

В древности, отмечал Ибн Баттута, Калхат процветал, в том числе благодаря и имевшимся в нем 101 колодцам, обеспечивавших водой заходившие в порт суда[566] В Калхате, по наблюдениям Ибн Баттуты, где на протяжении столетий проживала крупная коммуна персов, занимавшая большую часть города, доминировал персидский зык. Калхат, рассказывал он, вообще можно было называть «городом персидскоговорящим». На арабском языке там разговаривали тогда только те, кто являлся туда по торговым делам, то есть жители окрестных сел, бедуины-кочевники, и не приписанные к Калхату мореходы. Арабы, проживавшие в Калхате, говорили на сильно искореженном арабском языке.

Большое внимание созданию торговых поселений на побережье Омана, дабы получить доступ к морским торговым путям в Индию и Восточную Африку, уделяла династия Сасанидов (224– 651). При них во многих городах Прибрежного Омана образовались также и влиятельные гильдии ремесленников-персов.

В начале XX столетия в Калхате, населенном племенем ас-саа-биййин, жительствовало уже, по подсчетам полковника С. Майлса, не более 300 душ.

В списке древних портовых городов Омана фигурируют также Мирбат и Салала. Из сочинений мусульманского филолога, историка, географа и путешественника Йа’кута ал-Хамави (ум. 1228) известно, что Мирбат специализировался на торговле благовониями. Славилась своим рынком благовоний и дофарская Салала [567].

Повествуя об Омане, землях маститых корабелов и отважных мореходов, известный арабский географ ал-Бакуви отзывался о Мирбате, как о бойком рынке торговли ладаном. У арабских мореходов Марбат считался главной стоянкой для судов, ходивших из Египта на Дальний Восток, в том числе в Японию и Китай[568].

Салалу из-за ее знаменитых «ладаноносных рощ» и поныне называют парфюмерной столицей Аравийского полуострова. В ней располагается известный во всех уголках Аравии старый рынок Сук Хаффа, торгущий специями, благовониями и тканями. Привлекает к себе внимание Салала и находящимися там историческими достопримечательностями: руинированным, к сожалению, в наше время, дворцом царицы Билкис, больше известной под именем царицы Савской, пленившей умом и красотой своей царя Соломона, а также могилой пророка Айюба (Наби Айюба). Коранический Наби Айюб – это библейский Иов. Захоронен пророк в 22 километрах от Салалы, в горах Эль-Кара. Саркофаг его – более трех метров в длину, что, как утверждают ученые, соответствует росту многих людей того далекого времени. Сохранился и отпечаток ноги пророка, который, по преданию, там молился.

Несколько слов следует сказать и о древнем портае Самхурам, что в Хор Рори (Дофар), заложенном еще в III в. до н. э., и о столь же древнем порте Кани в Хадрамауте. Первый из них специализировался на торговле с Востоком, а второй – с Римской империей.

Вписали свои имена в историю мореплавания Омана гавань Хор Джирама, которую древние греки использовали для переправки на побережье Персии, и мыс Ра’с-эль-Хадд (Пик земли). Там есть деревня Билад Ра’с-эль-Хадд с фортом и тремя дозорно-сторожевыми башнями. Населено это местечко воинственными племенами бану гузал, бану малик и бану махра, и известно своими мореходами.

Знатными «пристанищами торговыми» слыли среди негоциантов Древнего мира соседние и тесно связанные с Оманом Махра и Аш-Шихр, где торговали амброй. Даже во второй половине XIX века коренные жители Махры разговаривали, по словам европейских путешественников, на древнем химйаритском языке. Основал Махру, сообщает арабский историк и географ Абу-л-Фида’, легендарный Хуза’а, родоначальник племени бану хуза’а, потомок Химйара, сына Саба’. Имелась в крови коренных махрийцев, указывал в своих путевых заметках французский путешественник Луи дю Куре, и кровь древних греков. Скот свой они кормили сушеной рыбой, которой было в Махре «видимо-невидимо». И сами питались ею, а также финиками и верблюжьим молоком. Несмотря на то, что источников пресной воды в землях их имелось предостаточно, пили они ее мало. Воду им заменяло молоко. Когда же, сопровождая торговые караваны, покидали родные края и меняли рацион питания, то нередко заболевали. Чаще всего – расстройством желудка[569].

В Южной Аравии, как отмечал Абу Зайд Хасан ас-Сирафи (ум. 979), известный собиратель историй об арабских путешественниках и мореплавателях, за Маскатом, лежит земля Аш-Шихр, богатая амброй и рыбой. Особо славился Аш-Шихр, вторит ему ал-Йакуби, своей амброй, сорта аш-шихр, «превосходнийшей из всех известных ее видов», «прекраснейшей по цвету» и «самой дорогой по цене». «Выбрасывало ее на побережье море ал-Хинд» (Индийский океан). Случалось, замечает ал-Йакуби, ссылаясь на рассказы местных жителей, – «целыми глыбами, величиной с верблюда»[570].

О Шихре, где «много садов и фруктов», и месте, откуда «происходит знаменитая шихрийская амбра, продукт кашалотов», используемый «создателями ароматов», упоминал в своих сочинениях и арабский географ ал-Бакуви.

Славился торговлей и остров Масира, на котором располагается сегодня военно-воздушная база султаната. В «Перипле Эритрейского моря» остров этот именуется рынком торговли черепаховыми панцирями. В начале XX столетия, рассказывает С. Майлс, на Масире проживало около 1 тыс. человек, представленных в основном племенем ал-джиниби. «Дом власти» острова, то есть жилище шейха этого племени, располагалось в деревне Дава.

Бойкими местами торговли в землях Аш-Шамал, или в уделах арабов на Побережье шейхов, как они фигурируют в донесениях российских дипломатов (входят сегодня в состав ОАЭ), тесно связанных некогда с Оманом, считались у заморских купцов Дубай, Ра’с-эль-Хайма (Джульфар в прошлом) и Шарджа.

Ра’с-эль-Хайма – это не только «обитель мореходов», потомственных лоцманов и моряков, но и известное в прошлом «логово пиратов», как отзывались об этом уделе арабов Аравии иноземные негоцианты. Нападая на торговые суда, шедшие вдоль побережья, пираты захватывали их и нещадно грабили. Завладев любым из них, первым делом обрызгивали его морской водой, «очищая, – как выражались, – от духа и запаха неверных». Приглянувшееся им судно уводили с собой и включали в свою флотилию, а экипаж корабля либо отпускали на все четыре стороны, либо пленили и продавали на невольничьих рынках.

Мореходы, оказывавшиеся у побережья Аш-Шамал в Юго-Восточной Аравии, обязательно посещали Шарджу. Там всегда присутствовало «много иноземных купцов», пишет в своей работе «Земля и люди», Э. Реклю[571]. На рынках города торговали «шалями, оружием и мануфактурными изделиями из Бенгалии». Имелись и собственные «высокоразвитые ремесла» – гончарное и ювелирное. В Шардже, уточняет Э. Реклю, изготавливали золотые и серебряные украшения, отличавшиеся «удивительной тонкостью работы» (ремесло это сохранилось и поныне). Пользовались спросом у иноземных купцов и изделия тамошних ткачей. «Красивые шерстяные плащи» шарджийских мастеров охотно приобретали оманцы». Туники, изготавливаемые ими, были «любимой верхней одеждой у жителей Неджда». Высоко ценились в шейхствах Прибрежной Аравии и циновки, что плели из листев пальмовых деревьев шарджийские женщины.

Жители Шарджи и ее «москидный флот», состоявший из небольших парусников, принимали активное участие в жемчужной ловле. Одним из любимых мест «жемчужной охоты» у племен Шарджи и других земель Аш-Шамал являлись отмели у побережья Абу-Даби. Поскольку дарили они ловцам жемчужину, спрятанную в девственной, как говорили ныряльщики, нетронутой никем перламутровой раковине, то и воды в тех местах прозвали они Девичьим морем.

Эмират Дубай, который в наши дни по праву считается центром региональной торговли и туризма, финансово-банковской деятельности, воздушных и морских перевозок, возник в 1833 году (наиболее ранние из дошедших до наших дней письменных упоминаний о самом населенном пункте Дубай датируются 1799 г.). В VI веке неподадеку от дубайской бухты, на берегах которой раскинулся Дубай, в метечке Эль-Кусайс, располагалась известная в Южной Аравии караванная стоянка. Во времена работорговли из оманского Шинаса, служившего для работорговцев Оманского побережья крупнейшим перевалочным пунктом для невольников, их доставляли по суше, дабы избежать перехвата судов с ними в море, в Шарджу и Дубай. И уже оттуда они попадали в Абу-Даби и Катар.

Слово «дубай» в переводе с арабского языка означает только что появившуюся на свет саранчу. В прошлом район нынешнего Дубая считался одним из главных мест размножения саранчи, прилетавшей туда из Африки. В те далекие от нас времена «поджаренная» на горячем песке саранча использовалась жителями Аравии и в качестве корма для скота, и как пища для людей. Справедливости ради следует сказать, что есть и другие версии происхождения названия города Дубай, столицы одноименного эмирата. Одни историки считают, что «дубай» – это имя уменьшительное от названия города Дибба, одного из древнейших торговых центров Южной Аравии. Другие придерживаются мнения, что название города, а вслед за ним и всего сложившегося вокруг него удела ( шейхства) произошло от слова, означавшего в старину деньги. И поскольку земли, на которых располагается Дубай, издревле являлись местом стоянки караванов и бойкой торговли, то и прозвали их просто и понятно – «местом денежным».

Развивался Дубай, благодаря жемчужной ловле и торговле. До начала XX столетия доходы правителя Дубая из династии Аль Мактум складывались в основном из налогов на жемчужный промысел. Введение в 1902 г. высоких таможенных пошлин в Линге, что на побережье Персии, крупном торговом центре зоны Персидского залива тех лет, привело к тому, что торговля оттуда перебралась в Дубай. Установление в 1903 г. регулярного пароходного сообщения между Бомбеем и Дубаем еще больше усилило вес и влияние Дубая в торговле края. В Абу-Даби и Доху пароходы в то время не заходили.

История превращения Дубая в главную в Юго-Восточной Аравии стоянку для судов Бомбейской пароходной компании довольно занимательна. Она – яркий пример изворотливости и коммерческой смекалки дубайцев. Узнав, что Бомбейская пароходная компания начала переговоры с Шарджей по вопросу о предоставлении портовых льгот (1900), дубайские торговцы стали активно распускать слухи о «корабельной вольнице», то есть о недостойном поведении в портах экипажей судов этой компании. И задумка удалась. Истории о подвыпивших моряках, их драках на рынках и приставаниях к женщинам на улицах привели к тому, что шарджийцы призадумались, стоит ли им открывать порт для компании, экипажи которых не чтят местных обычаев и традиций. В переговорах возникла пауза. Ею незамедлительно воспользовались дубайцы, предложившие свои услуги этой компании, и к тому же на весьма привлекательных условиях. Так и состоялось подписание договора о предоставлении Бомбейской пароходной компании услуг по обслуживанию ее судов в Дубае[572].

Дубай, Ра’с-эль-Хайма и Шарджа поддерживали динамичные торговые связи с Басрой. На рынках города, сообщал консул Российской империи в Басре Сергей Владимирович Тухолка, ходила медная монета шейхов Оманского побережья, беззе, как ее называли басрийцы, равнявшаяся 1/20 пиастра[573].

Масштабные и удачные операции с поставками золота позволили Дубаю заработать деньги, необходимые для того, чтобы углубить бухту. Дубай сегодня – это центр торговли золотом мирового масштаба; через него осуществляется до 30% общемировых операций с золотом.

На Аравийском полуострове накануне прихода ислама насчитывалось десять крупных, или законных в речи арабов Аравии, рынков, где устраивались ярмарки, безопасность людей и товаров на которых гарантировалась. На одних из них такая безопасность обеспечивалась святостью земель, на которых располагался рынок, где никто не смел поднять ни на кого руку либо поступить по отношению к кому-либо дурно. Таким рынком был, к примеру, упоминавшийся уже нами Аш-Шихр, место упокоения пророка Худа, которого Всевышний, как сказано в Коране, посылал к ‘адитам, «арабам утерянным», дабы наставить их на путь истинный. На других законных рынках поддержание безопасности брали на себя авторитетные и влиятельные в Аравии племена, в местах проживания которох работали рынки (примером тому – Сук Рабийа, что в Хадрамауте, где за безопасность торговли на нем отвечали киндиты). На третьих, как в легендарном ‘Указе, безопасность определяло само время проведения ярмарок, которые устраивали в священные для арабов доисламской Аравии месяцы, когда войны, межплеменные ссоры и междоусобицы находились под строжайшим запретом.

Так вот, один из законных рынков располагался в Сухаре. За безопасность работы ярмаки на нем в месяц раджаб (седьмой месяц мусульманского календаря) нес ответственность лично правитель Сухара. Два других рынка действовали в непосредственной близости от Омана, в соседних с ним и подвластных ему тогда землях. Рынок Сук Дибба, куда торговцы перебирались по завершении ярмарки в Сухаре, находился под защитой семейно-родового клана Аль Джуланда, правившего одно время Оманом (за это клан брал с каждого из торговцев одну десятую со стоимости его товара). Порядок во время ярмарки на рынке Сук Мушаккар (по другим источникам, – Мусаккир), что в горном районе Хаджар, проходивший в месяц джумади ал-авваль (пятый месяц мусульманского календаря) поддерживало племя бану тамим [574].

Описывая места проведения ярмарок в Аравии, знаменитый арабский мыслитель Абу Хаййан ат-Таухиди (ум. ок. 1023) сказывал, что особое положение среди них занимали в том числе рынки Сухара и Диббы. В древние времена, повествует ат-Таухиди, племена встречались у источников воды, у родников и колодцев. Там «держали совет», «высказывали обиды», заключали союзы и договоры. Впоследствии все это стали делать на ярмарках. Устраивались они регулярно, и в строго отведенное для них время года, на ведущих торговых площадках Аравии.

На многих из них проходили схватки-поединки поэтов, «рыцарей слова». По существовавшему тогда в Аравии обычаю, сообщает ат-Таухиди, правители одаривали именитых поэтов и сказателей «одеждой с царского плеча». Поэзия, говорит он, была скрижалями времени, хранившими сведения о жизни племени.

Издревле мореплаватели и торговцы Омана поддерживали тесные коммерческие отношения с землями, лежавшими «по обеим сторонам Острова арабов», – с уделами зинджей (Африкой), с одной стороны, и с ал-Хиндом (Индией) – с другой. С Хараппой и Мо-хенджо-Даро торговали уже в 3200 г. до н. э. Сам Индийский океан называли Морем зинджей, а также Морем Индии и Зеленым морем. Делясь впечатлениями об одном из своих путешествий по Морю зинджей с «владельцами кораблей из ‘аздов», то есть с оманцами, арабский историк и географ ал-Мас’уди (ум. 965) рассказывает, что «ничего страшнее Моря зинджей» ему видеть не доводилось ни прежде, ни потом. Шли они с острова Канбалу (Занзибар) в Оман. Крайними точками, по выражению ал-Мас’уди, торговых экспедиций мореходов Омана являлись в то время, с одной стороны (на западе), остров Канбалу (Занзибар) и Софала, а с другой (на востоке) – страна ас-Син (Китай).

Долгое время индоокеанской торговле арабов Южной Аравии, представленной в Малабаре и Каликуте, в Мангалоре и Каче крупными купеческими коммунами, численностью, порой, до 10 тыс. человек, конкуренцию в Индии не мог составить никто. В окрестностях Мангалора, когда там бывал Ибн Баттута (1342), проживала четырехтысячная коммуна торговцев-арабов, большей частью из Йемена и Омана, а также многочисленная община коммерсантов-евреев. Одна из «самых могущественных» колоний торговцев-южноаравийцев «во всей Индии», как о ней отзывается Ибн Баттута, жительствовала в Каликуте. Вся торговля Каликута, свидетельствует он, представлявшего собой некое «пристанище всевозможных товаров», находилась в руках арабских купцов; и от воли их зависела даже судьба самого правителя Каликута. Другой известный арабский путешественник, Абдарразак ал-Самарканди (1413–1482), отзывался о проживавших там купцах из Аравии, как о самых знатных горожанах. О самом же городе Каликут говорил, как о месте для торговли ходком и безопасном[575]. Дуарте Барбоса (ум. 1521) называл Каликут центром торговли деревом. Отмечал, что Каликут поставлял в Оман и через него в другие земли Прибрежной Юго-Восточной Аравии строительный лес. Гоа торговал завозившимися из Аравии, в том числе через порты Омана, лошадьми чистой арабской породы, жемчугом и благовониями, а также йеменским кофе.

Являясь чиновником португальской администрации в Гоа и предприимчивым торговцем, Дуарте Барбоса много путешествовал, хорошо знал состояние дел на рынках портовых городов Оманского побережья. Умер, к слову, Барбоса не своей смертью, а насильственной (был отравлен, в 1521 г., на Филлипинах, по приказу короля острова Себу).

Интересна история происхождения названия города Каликут, то есть нынешней Калькутты. Из анналов города следует, что когда там впервые высадились англичане, то капитан пришедшего туда судна поинтересовался у повстречавшегося у него на пути местного жителя, стоявшего у стога скошенной им за день травы, как зовется то место, указав при этом пальцем на тот самый стог. Индус, подумав, что чужеземец интересуется именно скошенной им травой, ответил: «Каль ката» (Вчера косил)». Так и появилась на карте мореплавателей-европейцев Кальката или Каликут, нынешняя Калькутта[576].

Самыми пронырливыми из купцов-индусов слыли в Прибрежной Аравии торговцы из Гуджарата. Гильдии их ремесленников, в том числе ювелиров и золотых дел мастеров из касты джейн, держали своих агентов во всех портах Аравийского побережья. В словаре арабов Аравии тех лет они фигурируют под словом «банйаны» (единственное число – «банйан», происходит от слова «ванйас», что в переводе с хинди значит «делец»). В портах Омана торговцы из Гуджарата стали селиться в XV веке. Согласно К. Нибуру, в Маскате в 1765 г. проживало 1 200 банйанов (численность населения Маската в 1793 г. составляла 25 тыс. чел.)[577].

Путь морем из Маската к Южному побережью Индии занимал один месяц. Из Индии омаские торговцы шли на Шри-Ланку, а оттуда, со специями, многие из них отправлялись в Кантон.

В Индию торговцы из Омана везли лошадей, жемчуг и амбру, мед и ладан. Марко Поло вспоминал, что один из его знакомых магарадж, то есть раджей-правителей в Индии, и его братья ежегодно закупали на рынках Прибрежной Аравии по 200 лошадей каждый, платя по 500 серебряных монет за голову. Актиавно, по словам Марко Поло и Ибн Баттуты, шла торговля лошадьми между Дофаром и Индией.

Широкие и динамичные торговые отношения с Оманом поддерживал правитель Майсура Типу Султан. Придя к власти (правил 1782–1799), он сосредоточил все свое внимание на том, чтобы сделать Майсур центром коммерции. Направил своих послов во многие страны. Функционирование представительств, открытых ими, осуществлялось за счет выручки от реализации индийских товаров на тамошних рынках. По сути, представительства эти являлись, выражаясь современным языком, внешнеторговыми коммерческими фирмами[578].

В Маскате был учрежден крупный складочно-сбытовой пост (котхи в речи индусов), которым заведовал назначаемый Типу Султаном суперинтендант, он же – коммерческий агент (дарога) Майсура (пост агента сохранялся в Маскате до 1800 г.). Своего коммерческого агента держал в Майсуре и правитель Омана. Торговлю сандаловым деревом и перцем практически полностью контролировал сам Типу Султан.

Брокер Типу Султана в Маскате, Мавджи Сис, докладывал, что торговцы Майсура пользовались в Омане широкими привилегиями. Так, таможенная пошлина на все ввозимые ими товары составляла 6%, в то время как другие торговцы-индусы, немайсуриты, как он их называет, платили 10-процентную пошлину (впоследствии ее уменьшили до 4% и 8% соответственно). Типу Султан, в свою очередь, взимал с судов имама только половину тех портовых сборов, что надлежало оплачивать заходившим в его порты «чужим судам».

Оманцы везли из Майсура рис, кардамон, строительный лес, одежды, сандаловое дерево и перец, а поставляли туда финики, лошадей, мулов и жемчуг (но только в том случае, если по цене жемчуг был дешевле, чем на Бахрейне). Типу Султан подумывал даже о том, чтобы организовать жемчужный промысел и у себя. Дал указание Мир Казиме, своему коммерческому агенту в Маскате, нанять и прислать в Мангалор десять профессиональных ныряльщиков с Бахрейна.

Правом закупки риса в Майсуре пользовались, что интересно, только те оманские торговцы, которые предъявляли специальные сертификаты (читти) на торговлю рисом. Их выдавал коммерческий агент Майсура в Маскате и заверял коммерческий агент Омана в Майсуре. Делалось это для того, чтобы не допустить срыва поставок риса и его сбыта на сторону. Майсур служил главным поставщиком риса в Оман.

Уполномоченными брокерами по продаже майсурских одежд в Маскате и соседних с ним портах выступали проживавшие в Маскате торговец-индус Мавджи Сейтх и коммерсант-еврей с арабским именем ‘Абд Аллах[579]. Хронисты Омана сообщают, что именно эти лица в 1786 г. занимались сбытом майсурских одежд в Маскате, специально прихваченных с собой дипломатической миссией Типу Султана, направлявшейся в столицу Османской империи и останавливавшейся в Маскате, чтобы продать их и заработать средства на дорогу и все текущие расходы миссии. Нур Аллах-хан и Гулям Али-хан, посланники Типу Султана, и сопровождавшие их лица оставались в Маскате в течение трех месяцев (с начала апреля по конец июня 1786 г.). Губернатор Маската в соответствии с распоряжением имама, поступившим ему из Рустака, тогдашней столицы Омана, поселил посланцев Типу Султана в специально снятом для них доме. Проживали они в Маскате за счет имама. В докладе о маскатской торговле, подготовленном для своего правителя, отмечали, что англичане, французы и португальцы платили в порту Маската таможенную пошлину в размере 5%, арабы и персы – 6,5%, индусы – 8%, а торговцы Майсура – меньше всех, только 4%[580]. В честь губернатора Маската, Хальфана, тепло и радушно принявшего их, посланцы правителя Майсура устроили банкет. Явился на него маскатский градоначальник в сопровождении 50 слуг и гвардейцев. Переговорил с посланниками и Са’ид ибн Ахмад, специально прибывший для этого в Маскат в конце апреля. Тогда же, со слов хронистов, они информировали Са’ида ибн Ахмада о предложении Типу Султана отправить к нему личного представителя правителя Омана – для поддержания конфиденциальных контактов по всем интересовавшим Майсур и Оман вопросам.

Задача, стоявшая перед посланниками правителя Майсура, отправившимися в Константинополь, заключалсь в том, чтобы, во-первых, убедить султана Османской империи признать Типу Султана независимым владыкой. И, во-вторых, попросить его предоставить военную помощь для защиты независимости Майсура (Типу Султан объявил эту провинцию независимой в 1784 г.), а также провести торговые переговоры с турками. Суть коммерческого предложения Типу Султана состояла в готовности предоставить туркам торговые преференции в Мангалоре (Мангалуре), в порту на Малабарском побережье, взамен получения от них аналогичных в Басре.

Важнейшей статьей ввоза Майсура из Омана являлись лошади. Для Майсура они были столь же важны, как и майсурский рис для Омана. Только официально, не говоря о контрабандных поставках, Майсур ежегодно закупал в Омане 1050 лошадей чистой арабской породы.

Развивая у себя судостроение, Типу Султан проявлял интерес к оманским корабелам. Первая их артель, нанятая им и прибывшая в Мангалор с семьями, состояла из 10 человек. Работой их он остался доволен – и пригласил еще пятерых мастеров.

Через Индию, рассказывает Лоример, торговцы Омана в 1780-х годах наладили коммерческие связи с Афганистаном[581].

К концу XVIII столетия, повествует Лоример, примерно 50% ввоза индийских товаров в Басру, Абу Шахр и на Бахрейн проходило через Маскат[582].

Давний торговый партнер Омана – земли побережья Африки. Корабли из Омана шли туда через Махру, Шихр, Аден и Сокотру. Чаще всего посещали Софалу (Мозамбик), «страну золота» в речи торговцев и мореходов Омана, Могадишо или Билад ал-Зиндж, как они его называли, и Занзибар. Регулярно наведывались в Абиссинию, Сомали и Кению. Повсюду там вели в основном меновую торговлю.

По свидетельствам мореходов, пишет в своей работе «Цепь событий» Абу Зайд Хасан ас-Сирафи (ум. 979), известный собиратель рассказов об арабских путешественниках и мореплавателях, торговцев из Южной Аравии, Йемена и Омана, тепло привечали и зинджи, проживавшие на территории от мыса Гвардафуй до Мадагаскара, и абиссинцы в Красном море. Зинджи (чернокожие люди) торговали с ними золотом и «черной костью» (рабами), а абиссинцы – белой костью (слоновой). В Красное море ходили, к слову, не все капитаны, а только те из них, кто хорошо знал «карту рифов» и сезоны «противных ветров». Почтение к аравийцам, замечает ас-Сирафи, зинджи выказывали большое. Купцов их, «приходивших к ним морем» и торговавших финиками, они называли «счастливыми людьми» из «царства финиковых деревьев»[583]. Сладости из фиников обожали и обменивали их на товары свои с превеликим удовольствием.

По пути в «земли зинджей» и обратно, сообщает арабский географ Йакут ал-Хамави (ум. 1229), составитель знаменитого географического словаря, мореходы Омана непременно останавливались на Сукутре (Сокотре). Туда заходили, чтобы пополнить запасы пресной воды и закупить для обмена в Момбасе или Малинди алоэ и камедь «драконового дерева». Наименование свое, рассказывает он, остров получил от двух арабских слов: «сук» («рынок») и «кутра» («капля»). В переводе с арабского языка Сокотра значит Рынок капель, то есть рынок камеди «драконового дерева».

По преданиям народов Южной Аравии, на Сокотре откладывали яйца и священная птица Феникс, и легендарная среди мореходов Аравии гигантская птица Рухх, которая была способна «заслонить собой солнце» и «без труда» поднять и унести в когтях слона. Из мускуса, вырабатываемого железами сокотрийских диких мускусных или цибетовых кошек, парфюмеры Омана и сегодня изготавливают популярные среди женщин Аравии духи. В селениях на побережье Омана и на его островах женщины, как и в далеком прошлом, натирают, время от времени, сокотрийским мускусным маслом лицо и тело – в целях «придания мягкости коже».

Долгое время остров этот служил стоянкой для пиратов. Там, повествует Йакут, часто бросали якорь корабли «хищных людей моря», нещадно грабивших купцов, шедших с товарами из Индии и Египта, с Цейлона и Мадагаскара. О Сокотре, как «пристанище пиратском», откуда «разбойники моря» совершали набеги на суда, направлявшиеся в Красное море и в земли Восточной Африки, упоминал в своей «Книге о разнообразии мира»и венецианец Марко Поло[584].

Покинув Сокотру, мореходы Омана шли в «Страну зинджей» (Африку). И была страна та, говорится в книге Абу Зайда ас-Сирафи «Цепь событий», обширной и богатой товарами, «спрос повсюду огромный имевшими». И везли оттуда владельцы кораблей из Омана и ‘Адана (Адена) золото, а из земель ал-Хабаш, что напротив Йемена, – «шкуры барбарийских тигров и черепаховые панцири».

«Страна зинджей», делится своими сведениями о ней арабский географ ал-Бакуви, – огромная. Народ ее происходит от «потомков Куша, сына Хама, сына Нуха [Ноя]». О Софале, что на юге современного Мозамбика, ал-Бакуви отзывется как об «одном из трех самых известных городов» в его время в землях зинджей, как о «рынке золота». Из Мукадишу (Могадишо, Сомали), что «в начале страны аз-Зиндж», пишет он, торговцы из Омана везли «сандаловое дерево, эбеновое дерево и слоновую кость».

В «землях зинджей», повествует ал-Мас’уди, обитало «великое множество слонов». «Клыки [бивни]» их торговцы вывозили сначала в Оман, а оттуда – в страну ас-Син (Китай). Среди других товаров, что оманцы везли из Африки (помимо золота, слоновой кости, рабов и панцирей черепах), ал-Мас’уди перечисляет «шкуры красных леопардов», которыми в землях Омана обивали седла, ад-дурру (сорго) и калари (сравнивает их с трюфелями). Несмотря на обилие у них золота и серебра, сказывает ал-Мас’уди, «украшали себя зинджи только железом». Сражались с врагом, в отличие от арабов, не на верблюдах и лошадях, а «на коровах». Царей своих величали словом «ваклими», что значит – Сын Великого Господина, то есть Всевышнего. Главная обязанность правителей зинджей состояла в том, чтобы «блюсти среди народа своего справедливость»[585].

Согласно хроникам, приводимым в работах арабских историков и географов прошлого, уже в 700 г. до н. э. южноаравийские купцы из Йемена и Омана стали основывать на побережье Восточной Африки так назывемые «места немого торга». Товар, выставлявшийся там для продажи зинджами, «молчаливо» (из-за незнания покупателями и продавцами языков друг друга) обменивался на товары «торговцев моря», то есть южноаравийцев.

Такие крупные торговые центры Восточной Африки, сообщает Йакут ал-Хамави, как Могадишо (Сомали), Малинди (Кения), Момбаса (Кения), Кильва и Софала (Мозамбик), заложили и контролировали оманцы-‘азды. Они, по его словам, доминировали на обширных землях на африканском побережье вплоть до Мадагаскара, и именовали их словом «савахиль», то есть районом побережий (отсюда – и название языка суахили). В зону их влияния входили острова Занзибар, Мадагаскар и Пемба. Первые торговые коммуны оманцев появились в Могадишо и Софале. Из Могадишо торговцы из Маската и Сухара вывозили рабов, эбеновое (черное) дерево и слоновую кость; из Софалы – золото; из Нубии – серебро; из Момбасы – шкуры леопардов; из Малинди, основанной ими в 975 г., – железную руду. «В обилии», рассказывает он, оманцы везли из Африки «серую амбру» и рабов, а также виноград с Занзибара. Виноградники на Занзибаре «давали урожай три раза в год».

Крупным центром торговой деятельности оманцев в Африке, наряду с Занзибаром, являлась Софала. Мореходы Южной Аравии называли ее Золотой Софалой. О «россыпях червоного золота» на рынках Софалы упоминает легендарный оманский лоцман из Джульфара Ахмад ибн Маджид. Золото в Софалу, свидетельствует он, привозили для продажи и обмена из всех земель зинджей, в том числе и из «Страны солнца» (Родезии). Вместе с золотом торговцы везли из «уделов зинджей» железную руду. Первичной ее обработкой, говорит он, занимались в Малинди. Затем доставляли в Индию, где переплавляли в сталь, из которой изготавливали, в том числе и в Омане, клинки и кинжалы.

Повествуют арабские историки и о панцирях черепах, которые доставляли из земель африканских торговцы из Омана. Черепахи там водились таких огромных размеров, что панцири некоторых из них, как следует из сочинений Плиния, жители островов в Красном море, куда панцири эти завозили оманцы, использовали в качестве лодок и крыш над землянками.

Ведя речь о Софале и ее золотых копях, арабский географ Закарийа’ ал-Казвини (1203–1283) пишет, что торговлю золотом зинджи вели в основном с купцами Южной Аравии, главным образом из Омана. Меняли его на привозимые ими товары в строго отведенных для этого местах, которые долгое время были одним из величайших секретов торговцев-оманцев. Другой их коммерческой тайной, хранившейся «за семью аравийскими замками», выступали места произрастания корицы. Чтобы обмануть греческих и тирских коммерсантов и направить их по ложному следу, торговцы и мореходы Омана распускали повсюду, где только бывали, разного рода слухи и небылицы. О корице, к примеру, сказывали, что произрастает она, дескать, в Сомали и на Сокотре (на самом же деле – в Южной Индии и на Цейлоне).

Именно золото и специи, которые торговцы и мореходы Омана доставляли из Восточной Африки и из Индии на рынки Средиземноморья, и привели в Индийский океан венецианцев и португальцев, а за ними голландцев и датчан, англичан и французов. Побудили их к выискиванию путей туда рассказы каких-то «длинноязыких», как о них отзываются историки Омана, торговцев из Сухара, хвастливо болтавших в Тире о ведомом только им рынке золота в Софале, а также нескончаемые пересуды египтян о богаче-правителе Мали, легендарном Мансе Мусе. В 1324 г. он появился в Каире – по пути в Мекку – с огромным караваном, в котором насчитывалось 100 верблюдов, груженных золотом. Были и небылицы о Мансе Мусе и его «золотом паломническом караване» буквально взбудоражили пронырливых венецианцев и оборотистых португальцев – и «тайну тайн» арабов Омана они раскрыли. А через них сведения о местоположении Золотой Софалы и морского пути в Индию стали известны во всех странах Европы.

«Старательно тайны свои береги, сболтнешь – и тебя одолеют враги», – любят повторять и сегодня торговцы Омана слова почитаемого в этой стране персидского поэта и мыслителя Саади (ум. 1292). «Скрывай свои тайны, сокровища и пути, – гласит древняя поговорка мореходов Омана, – ибо болтливость чревата горьким раскаением». «Кошка, которая постоянно мяукает, – поучают своих потомков старейшины торговых семейно-родовых кланов в Маскате и Сухаре, в Матрахе и в Сибе, – не поймает ничего».

В знаменитом «Описании Африки» историка и географа-путешественника ал-Хасана ал-Фаси, известного больше под именем Лев Африканский (1489–1550/1552), говорится, что Африку в его время мореходы-оманцы называли Африкией – в честь одного из древних королей. И пришел он будто бы туда, и поселился там с народом своим, как утверждают предания, перейдя вброд пролив, отделявший земли «черных людей» от «Острова арабов».

Одной из процветавших торговых факторий южноаравийцев на территории Африки был основанный ими еще в 700 г. до н. э. Дар-эс-Салам (Дом покоя), нынешняя столица Танзании.

Большинство торговцев, осевших в Восточной Африке и установивших плотный контроль над землями от Барбарии (Сомали) до Мадагаскара, являлись оманцами из племени бану ‘азд. К концу XVIII столетия в Восточной Африке, от Сомали до Софалы, насчитывалось, по словам хронистов, около 30 городов и лежащих вдоль побережья островов, находившихся под управлением оманцев, в том числе Барава, Манда, Малинди, Момбаса, Пемба, Занзибар и Кильва. Власть там вершили коммуны торговцев-оманцев.

Главным конкурентом Занзибара в торговле рабами в Восточной Африке в 1770-х– начале 1780-х годах выступал остров-соперник Кильва, где таможенные сборы были ниже, чем на Занзибаре. Именно там закупали рабов для своих колоний французы. История сохранила имя одного француза-работорговца – месье Мориса, подписавшего с султаном Кильвы долгосрочное соглашение на поставку оговоренного числа рабов по согласованной между ними цене. В донесениях французским властям Морис отмечал, что Франции не следует пытаться утверждать себя на Занзибаре, где сильно влияние англичан, а лучше сосредоточить внимание на Кильве, а также на торговых возможностях Маската, как рынка для сбыта французских товаров в земли Прибрежной Аравии и зоны Персидского залива в целом.

В 1785 г. Оман восстановил утерянный на время контроль над Кильвой. В 1788 г. французы договорилсь с правителем Омана Хамадом ибн Са’идом о таможенных пошлинах на рабов на Занзибаре и Кильве – в размере «5 пистров за голову». К 1799 г. платили уже 8 пиастров, а в 1804 г. – 11 пиастров (в это время наблюдался повышенный спрос на рабов). Трафик невольников через Кильву продолжался до 1793 г.; затем вся торговля рабами сосредоточилась на Занзибаре[586].

Важным торговым партнером Омана хронисты этой страны называют Китай. Несмотря на то, что у мореходов Омана он считался «краем света», ходили они туда за товарами, приносившими прибыль, охотно и часто. Интересные сведения о торговле Омана с Китаем содержатся в воспоминаниях торговца из Сирафа Сулаймана ал-Таджира (851), в трудах ал-Мас’уди (ум. 956/957) и Ибн Хордадбеха (ум. 911), а также в сводах морских рассказов Абу Зайда Хасана ас-Сирафи (ум. 979) и Бузурга ибн Шахрийара (ум. 911). Из их сочинений следует, что посредниками в торговле Китая с народами Южной Аравии и зоны Персидского залива выступали купцы Малайи и Индонезии, а основными перевалочно-складскими постами являлись Калах и Малакка. Арабские историк Абу-л-Махасин (1409/1470) рассказывает, что китайские суда приходили в Маскат, Сухар (Сохар) и ‘Адан (Аден), груженные шелком, мускусом и фарфором. Ссылаясь на слова купца и владельца корабля Сулаймана и торговца-меккакнца Ибн Вахбы, хаживавших в Китай в 871 г., он пишет, что все суда, отправлявшиеся в ас-Син из Сирафа, обязательно заходили в Маскат и Шихр, и уже оттуда «поднимали паруса на Индию и Китай». В середине эпохи правления в Китае династии Тан (618–907), рассказывает ал-Мас’уди, в Янчжоу жительствовало более одной тысячи торговцев из арабов-мусульман, занимавшихся сделками с шелком и цветными камнями.

Крупное поселение торговце-арабов, повествует Абу Зайд, имелось в Ханфу. Для ведения дел с торговцами-арабами император держал даже специальный штат чиновников-евнухов, Они первыми осматривали товары, завозимые в Ханфу арабами, и отбирали те из них, что представляли интерес для двора императора, в том числе, конечно же, жемчуг, благовония, ароматы (духи), слоновую кость и кофе.

Купцу, желавшему странствовать по Китаю со своим товаром, сообщает Ибн Вахба, богатый и знатный мекканский торговец из племени бану курайш, надлежало иметь два документа. Один – от губернатора Канфу, другой – от чиновника-евнуха, занимавшегося делами купцов-арабов (в них содержалась информация о самом торговце, сопровождавших его лицах, а также о товаре, следовавшем с ним, и о сумме наличных денег). На всех дорогах в Китае имелись пункты правительственных агентов, делавших в этих документах следующие отметки. Во-первых, о времени прохождения того или иного дорожно-сторожевого пункта-поста. Во-вторых, о количестве провезенного через него товара и сумме имевшихся при купце наличных денег. Случалось, что торговец в пути умирал, либо же становился жертвой разбоя и «терпел убытки». Благодаря этим документам и выяснялось, «что, когда и где случилось». И стоимость утраченного товара купцу компенсировали.

В путевых заметках Ибн Вахбы и в записях в судовом журнале корабля, принадлежавшего Сулайману, содержатся первые в истории арабов Аравии, дошедшие до наших дней, письменные упоминания о «китайских редкостях», что они закупали на рынках Китая, – о чае, фарфоре и «доме иглы» (компасе). Торговцы и мореходы Омана вывезли из Китая не только компас, но и металлический якорь. В Прибрежном Омане его до сих пор именуют китайским. Позаимствовали любознательные мореходы у китайцев и секреты изготовления пороха и зажигательных снарядов. Даже в наши дни селитру, входящую в состав пороха, арабы на рынках в старых кварталах Маската, Сухара и Ра’с-эль-Хаймы называют «китайской солью»[587].

Первая фактрию в Китае торговцы-южноаравийцы основали в Гуанчжоу (Кантоне), еще в 300 г. до н. э. В 632 г. на территории Кантона поселились первые мусульманские миссионеры (ал-Хабаши и Йусуф). Они заложили там и первую в Поднебесной мечеть. Ал-Мас’уди упоминает и о возведенной там торговцами-арабами в 1009 г. Большой мечети. В 651 г., при халифе ‘Усмане ибн ‘Аффане (правил 644–656), Китай с мореходами-оманцами посетила специальная миссиия. Цель посланников халифа состояла в том, чтобы поведать владыке ас-Сина, «достоверно и полно», о «мире мусульман», их вере и землях, и подвигнуть его к наращиванию торговли с Халифатом.

Надо сказать, что работа миссии возымела успех. В Китае и в близлежащих к нему землях появились крупные коммуны поселенцев-торговцев с побережий Омана и Аш-Шамал (нынешних ОАЭ). Южноаравийцы, мореходы и торговцы, выходцы из Сухара и Млейхи (располагалась на территории сегодняшнего эмирата Шарджа), Джульфара (Ра’с-эль-Хаймы), Дофара и Хадрамаута, плененные красотой и богатством увиденных ими новых земель, стали оседать там и обзаводиться семьями. Так и образовалась знаменитая в истории морской торговли прошлого «аравийская навигационная цепочка», связавшая Сухар и Джульфар на юге Аравии с Кантоном и Шанхаем в Китае.

Из арабских хроник следует, что в VIII в. торговые дела с Китаем вели такие именитые в Прибрежной Аравии коммерсанты, как оманский торговец ладаном Абу ‘Абд Аллах ибн Касим ал-‘Умани, болше известный как Абу ‘Убайда, и купец из оманской торговой общины в Басре, выходец из Омана, ал-Надхар ибн Маймун. Во время своих хождений в «страны заморские», рассказывают хронисты, Абу ‘Убайда побывал также в землях нынешних Туркменистана, Узбекистана и Киргизстана.

В 850 г. у арабов, проживавших в торговой колонии в Южном Китае, имелся даже собственный судья (кади). Из «Истории Землеведения» Карла Риттера явствует, что кади этот достойно «отстаивал права и интересы арабских купцов» перед китайскими чиновниками, и разрешал споры, возникавшие между самими арабами. Интересы арабских купцов в Китае, пишет он, «блюлись строго» и охранялись от несправедливостей зорко[588].

Торговые экспедиции в Китай и обратно мореходы Омана совершали при попутных ветрах. Морской переход из Омана в Китай (по маршруту Маскат–Кантон) занимал три месяца. Обратно в Маскат мореходы уходили ноябре. Из Кантона до Суматры добирались дней за сорок. Путь от Суматры до Оманского побережья занимал не менее 60 дней. Бузург ибн Шахрийар, ссылаясь на сведения, полученные им от южноаравийского капитана Исмаила Ваййи, сообщает, что на вояж от Западного побережья Малайзии до Сухара уходило 48 дней. Торговая экспедиция морем из Омана в Китай и обратно – с учетом времени стоянок в портах и ведения торговых сделок на рынках по пути следования – занимала около года. Поэтому торговцы из Маската и Сухара имели в Китае своих постоянно проживавших там представителей. Крупные общины арабов-торговцев, весомую часть которых составляли оманцы, существовали в Ханфу и Кантоне. Их статус был регламентирован специальным договором, заключенным с китайским императором[589].

В VIII веке, повествует С. Майлс, ссылаясь на хроники Омана, маскатские арабы, хаживавшие в Китай морем уже за семь веков до нашей эры, вели широкую торговлю в Кантоне. Агенты оманских торговых общин и владельцев судов селились также в Сиаме, на Яве, Суматре и на других островах Юго-Восточной Азии. Поскольку брали они в жены местных женщин, то арабский язык сделался со временем lingua franca во всех портах между Маскатом и Китаем. Оманские торговцы везли в Китай акульи плавники, ладан, жемчуг, персидские ковры, шерстяные одежды, драгоценные камни из Индии и с Цейлона, и слоновую кость из Африки, а вывозили шелк, фарфор и китайских девочек для аравийских гаремов.

Анналы прошлого свидетельствуют, что китайцев к мореплаванию и морской торговле с дальними странами приобщили мореходы и негоцианты из Джульфара и Сухара. Мореходы Омана подвигли китайцев к тому, что они стали строить джонки и, следуя вначале за судами оманцев, а затем и самостоятельно, доставлять свои товары в Сираф (город, заложенный южноаравийцами на Персидском побережье Персидского залива), Маскат и Мукаллу, где у них имелись специальные якорные стоянки (Мукалла Чайни, к примеру, в Мукалле). После того как Сираф разрушило и буквально стерло с «лица земли» землетрясение (977 г.), торговля Китая с Аравией замкнулсь на Маскат и Сухар. Восстание Хуан Чао, происшедшее в Китае в 878 г. и унесшее 120 тысяч жизней арабских, персидских и еврейских купцов и членов их семей, прервало движение китайских судов в Маскат, а маскатских – в Кантон; и на какое-то время местом для совершения торговых сделок стал для оманцев и китайцев Цейлон[590].

Сохранились сведения об оманской торгово-дипломатической миссии в Китай во главе с Хашимом ибн ‘Абд Аллахом и о его встрече с императором Шэнь-цзуном из династии Сун. Будучи впечатленным ученостью и обширными знаниями этого человека о странах и народах мира, рассказывают хронисты, он изъявил желание, чтобы «мудрый оманец» пожил какое-то время в Китае, и должным образом познал и эту страну. Хашим провел в Кантоне несколько лет. Путешествовал по стране. Исполнял даже должность главы района Кантона, где проживали иностранцы, среди которых насчитывалось, к слову, 10 тысяч арабов. Возвратился Хашим в Оман в 1072 г.

Яркая страница в истории китайско-аравийских отношений – морские походы к берегам «Острова арабов» выдающегося китайского флотоводца Чжэн Хэ (1371–1435). Предка его, Са’ида ад-Дина, уроженца Бухары, хан Хубилай, владыка Китая, «поставил губернатором» Юньнани. Отец и дед Чжэн Хэ совершали паломничество в Мекку. За долгие годы, что Чжэн Хэ провел в море (1404–1433), командуя легендарной Армадой династии Мин, он неоднократно заходил на Ормуз и в Джульфар, Маскат и Аден, посещал Джидду[591]. Карта, составленная Чжэн Хэ, легла впоследствии в основу карты Фра Мауро (1459), бывшей в свое время самой востребованной среди мореходов Европы.

Впервые у берегов Аравии Чжэн Хэ побывал во время своей четвертой морской экспедиции (1413–1415). Возвратилась она в Китай с послами нескольких правителей, в том числе Ормуза и Дофара. Известно, что они встречались с императорм Китая. По завершении их миссии, в ходе которой была достигнута договоренность о расширении торговли, послов по распоряжению имератора доставил на родину на кораблях его пятой экспедиции Чжэн Хэ (1416–1419). Тогда китайские корабли посетили несколько портов на побережье Омана, о землях которого Чжэн Хэ отзывался как о «родине великих корабелов и искусных мореходов». По его словам, аравийские океанские суда доу можно было считать самыми быстрыми в мире (их скорость составляла 8–9 узлов в час), а оманских мореходов и лоцманов – самыми лучшими из тех, с кем ему доводилось встречаться.

В 1421 г. состоялась еще одна миссия в Китай представителя правителя Дофара. Сохранились сведения о том, что его принимал император Чжу Ди (Чэн-цзу), поручивший Чжэн Хэ непременно посетить Дофар в рамках его планировавшегося в том же году очередного похода в Индийский океан. Повеление императора было исполнено. Тогда же, в 1421 г., когда китайская флотилия стояла в Адене, то правитель города предоставил Чжэн Хэ лоцманов, с которыми он на нескольких судах предпринял морской переход в Джидду. Находясь там, побывал с караваном правителя Адена в Мекке, где совершил поклонение Каабе. К слову, скончался великий китайский мореплаватель и флотоводец в Индии (1433).

Чайные фарфоровые китайские сервизы, датируемые VII в., и обнаруженные археологами в Ра’с-эль-Хайме и на острове Дальма (Абу-Даби, ОАЭ), являвшемся некогда крупным пунктом жемчужной торговли, куда хаживали и китайские купцы, свидетельствуют, что арабы Юго-Восточной Аравии поддерживали динамичные торговые связи с Китаем. Долгое время изделия из фарфора были в Аравии буквально на вес золота. За них на рынках Маската и Сухара, Сирафа и Джульфара давали столько золотых монет, сколько они весили. И по сей день наличие дорогой фарфоровой посуды в Аравии вообще и в Омане в частности, особенно кофейных и чайных сервизов, – это признак изысканого вкуса владельца дома. Китайские фарфоровые сервизы работы старых мастеров, и автор этой книги тому свидетель, – являются гордостью частных коллекций состоятельных и именитых торговых семейств в Аравии, будь то в Омане или Дубае, в Кувейте или на Бахрейне.

Среди других известных рынков в Юго-Восточной Азии, куда регулярно наведывались торговцы из Омана, следовало бы назвать также острова ар-Рами (Суматру) и Джаву (Яву). «С острова ар-Рами, что в Море ас-Син», говорится в работах арабских географов, торговцы из Южной Аравии, в первую очередь из Сухара и Маската, вывозили драгоценные камни, коих имелось там «несметное множество». Что касается острова Джава, то ходили туда оманцы в основном за «соком [камедью] камфорного дерева». Везли также с Джавы или с аз-Забаджа, как они еще называли Яву (по имени обитавшего там «животного аз-забад», то есть мускусной кошки), явайский мускат и алоэ.

Что касается товаров, которые торговцы-оманцы традиционно поставляли на рынки Месопотамии и зоны Персидского залива, то из земель Южной Аравии они везли амбру, диорит и благовония. Из Африки завозили рабов, слоновую кость, золото, эбеновое и сандаловое дерево, шкуры диких животных; из Индии – пряности и тик; с Сокотры – алоэ; с Цейлона – цветные камни[592].

Особое место в торговле оманцев прошлого занимали благовония – ладан и мирра из Дофара и Хадрамаута.

Согласно легенде, бытующей в племенах Хадрамаута, Мирра, дочь одного из царей Древнего Кипра, страшно прогневала отца своего, когда сошлась со слугой-рабом. Проведав о том, что царь-отец решил ее наказать, прилюдно выпороть и чуть ли не посадить в темницу, она бежала и укрылась в землях далекой «страны ладана». Там, тоскуя по дому, по родным и близким, и обливаясь горькими слезами, иссохла настолько, что стала походить на тень небольшого деревца, одиноко стоявшего напротив ее жилища. Боги, благоволившие к ней, заметили это сходство – и превратили ее в такое же дерево, но непростое, а благовонное. И назвали его миррой[593]. И вот почему. Сок, стекающий с порезов на этом дереве, как и слезы со щек принцессы-беглянки, – горькие на вкус (слово «мирра» в переводе с арабского языка значит «горький»). Но вот кусочки камеди мирры, будучи зажженными в курильнице, источают такой же приятный запах, какой исходил, по легенде, от волос и кожи красавицы Мирры.

Из сводов «арабской старины» известно, что в одеждах, пропитанных благовониями и ароматами стойких аравийских духов, всякий раз входила в тронный зал царя Соломона, оставляя за собой благовонный след, гостившая у него и «мерявшаяся мудростью» с ним блистательная «владычица Юга» Билкис, больше известная как царица Савская. Правила она в землях своих, как гласят предания, «сердцем женщины, но головой и руками мужчины». Была личностью, широко известной среди восточных мудрецов прошлого, или «людей знаний», как их еще называли. Во дворце своем устраивала вошедшие в сказания арабов Аравии «соборы мудрости», то есть собрания-диспуты «мужей ученых», съезжавшихся к ней из разных земель Древнего Востока.

Пристрастием к духам и благовониям аравийским отличалась и легендарная царица Забиба, гордая владычица «страны Кедар» (мест обитания племени бану кедар, что в северной части Аравии). «Поставить ее на колени» и заставить платить дань, как сказывают предания арабов Аравии, смог только один мужчина – воинственный ассирийский царь Тиглатпаласар III (правил 745–727 до н. э.). Благовониями или «запахами арабов, что у края Большой воды [Индийского океана]», ежедневно окуривали и покои Забибы, и тронный зал, и входивших к ней во дворец фаворитов и гостей.

Обожала аравийские благовония и ароматы (духи) блистательная «властительница арабов» в Верхней Аравии, «яркая, как солнце», царица Шамси, современница ассирийских царей Тиглатпаласара III и Саргона II (правил 721–705 до н. э.), «ходивших на нее с мечом». Более того, она слыла обладательницей-хранительницей лучших на Востоке ароматов. Привечала у себя и щедро одаривала самых именитых «составителей ароматов» из Йемена и Омана. Слава об искусных пафюмерах царицы, как повествуют сказания, гремела по всему Востоку.

Из истории благовоний известно, что любила их и Клеопатра. На ладьях этой удивительной женщины-властительницы Египта, ходивших по Нилу, ставили надушенные паруса, чтобы запах, источаемый ими, «стелился по ее пути» и оповещал подданных, простой народ и люд служивый, на царских стоянках вдоль реки о скором явлении им себя владычицей.

Клеопатра регулярно отправляла в пределы «земель благовоний» торговые экспедиции. Возвращаясь оттуда, торговцы везли Клеопатре не только благовония, но и широко известные и популярные в Древнем Египте аравийские ароматы, а также тушь для ресниц (кохль), коралловые заколки для волос и «царственный», как она о нем отзывалась, аравийский жемчуг.

Принятие Клеопатрой ванн с лепестками из роз и умащение тела и одежд благовониями и ароматами являлось обязательным атрибутом перенятого египтянами у правивших династий в землях Южной Аравии «церемониала подготовки женщин к ночам любви». По поверию, пришедшему в Египет из «земель благовоний», дымы ладана и мирры усмиряют гнев мужей и помогают женщинам «пленять сердца мужчин».

Секреты составления ароматов, которыми и сегодня славится Оман, мастера-парфюмеры держали в строжайшей тайне. Признанным составителем мужских и женских ароматических эссенций из трав, благовонных смол, цветов и корений была царица Савская. Среди множества подарков, «дорогих и диковинных», доставленных ею ко двору царя Соломона, предания упоминают о понравившихся ему мужских духах, вызывавших, по его словам, «любострастие» у всех жен и наложниц. Благовония в речи аравийцев – это «ароматы рая» и «острые стрелы женщин, мужчин наповал разящие».

Александр Македонский, готовивший экспедицию в пределы Южной Аравии, имел для этого, как пишет его биограф Арриан, несколько мотивов. Во-первых, он хотел прибрать к рукам прибыльные в коммерческом отношении земли произрастания благовоний и рынки торговли ими, равно как и «порты их морские бойкие». Во-вторых, наказать гордых арабов «Счастливой Аравии» за то, что «одни они только не слали к нему», в Вавилон, послов своих. И, наконец, для того, чтобы, покорив «страну благовоний», наполнить ими самый большой корабль и отправить в подарок своему воспитателю, Леониду. Дело в том, сообщают Арриан и Плиний, что в детстве возжигал Александр дорогой ладан аравийский на алтарях храмов в царстве отца своего, «переходя при этом всякую меру». И тогда Леонид, воспитатель его, и попросил Александра «повременить с проявлением царственной щедрости» до той поры, пока не завоюет он «страну благовоний», и не отдаст она ему богатства свои – ладан и мирру. Слова воспитателя Александр запомнил. И, покорив Вавилон, не переставал думать о том, чтобы, овладев «ладаноносной страной», снарядить корабль с ладаном в подарок Леониду. Более того, в сопровождении делегации владельцев «благовонных рощ», дабы лично засвидетельствовали они триумф его в «Счастливой Аравии», и поведали Леониду , из первых уст, сказания, сложенные арабами Аравии и о нем самом, и легенды их о благовониях аравийских.

Благовония в Аравии – непременный атрибут гостеприимства. И сегодня там, как и во времена седой старины, гостей по-прежнему привечают (встречают и провожают) окуриванием благовониями. Воскуривая их в честь гостя у порога дома, оманцы демонстрируют тем самым гостеприимстово и щедрость хозяев дома; ведь стоят благовония и в наши дни недешиво. Бытует поверье, что благовонные дымы «очищают дом» – изгоняют из него злых духов, пробравшихся, возможно, в него и затаившихся в одном из углов. Иными словами, создают атмосферу гостеприимства, радушного застолья, а потом и дружеской беседы за чашкой кофе. Когда же, по окончании беседы, хозяин дома подносит гостю курильницу с благовониями, то на языке протокола аравийцев это означает, что настало время прощаться. Таков обычай. Гостю, покидающему дом коренного оманца, могут на пороге дома еще и подушить ладони стойкими аравийским духами – в знак установления дружбы. Гость, сказывают оманцы, должен уносить с собой не только приятные воспоминания, но и «аромат гостеприимства». Для аравийца, кем бы он ни был, маскатцем или дубайцем, действительно, важно знать, что гость уходит, «насладившись гостеприимством». «Баххар ва рух», гласит поговорка арабов Аравии; вдохни запах благовоний, а вместе с ним и «аромат гостеприимства», и удались с миром. Хозяин дома обязательно проводит гостя до входной двери; но закроет ее только тогда, когда гость выйдет со двора и притворит за собой входные двери в ограде дома.

В Омане и поныне верят в то, что «все дурное бежит от запаха ладана». Поэтому им окуривают ложа новобрачных, скамьи для омовения покойных, важные письма, документы и одежды, возжигают при родах, а также у кроваток новорожденных и во время свадебных торжеств. В прошлом курильницы с благовониями обязательно помещали возле могил усопших, – дабы оградить их от газу (хищнеческих набегов) злых духов, злобной рати Иблиса (беса). Умастить одежду благовониями, говорят в горных племенах Омана, значит уберечь себя от козней дьявола. Длиннополые рубахи дишдаши, что носят аравийцы, в Омане имеют один характерный для мужской национальной одежды этой страны аксессуар – пришитый к воротнику шнурок с кисточкой на конце, которую окуривают благовониями, «гонителями дьявола». Рассказывают, что традиция эта пришла в земли Омана с ‘аздами, первыми переселенцами из Йемена.

Обожали благовония халифы. Прежде чем проследовать в их покои, наложницы в гаремах облачались в льняные туники, смоченные розовой водой с добавлением настойки на шафране, и усаживались на специальный стул с отверстием над дымившейся под ним курильницей с благовониями. Высыхавшую и начинавшую благоухать одежду дополнительно опрыскивали ароматами. И только после этого чаровницам-наложницам дозволялось входить в покои халифов.

«Ладан задышал», – скажет торговец-оманец на рынке Маската, указывая взглядом (и только взглядом, заметим, никоим образом не пальцем) на искодящие из курильницы благовонные дымы, что испускают зажженные кусочки ладана, похожие на янтарь. В почете в Омане изготовители курильниц, «жилищ благовоний». В давние времена их делали из глины, реже – из камня, и расписывали стойким красителем красного цвета, приготовленным из смолы драконового дерева с острова Сокотра.

Повышенный спрос на аравийские благовония отмечался в периоды расцвета греческой, римской и византийской империй. В Древнем Риме ладан считался атрибутом богатства и знатности. В день смерти своей жены, Поппеи Сабины (30–65), император Нерон (37–68), со слов историков прошлого, сжег в храмах Вечного города столько ладана, сколько составлял его годичный сбор в землях Южной Аравии. Ежегодно в Римскую империю из Южной Аравии торговцы завозили 3 тыс. тонн ладана.

Со временем пески Аравии занесли некогда богатейшие в мире города-торжища ладаном – Убар и Сафару Метрополис. Располагались они у гор Кара, что в Дофаре. Из трудов древних историков известно, что «утерянные города» эти окружали мощные каменные стены, высотой в девять метров, со сторожевыми башнями, а центральные площади венчали величественные храмы. В трех километрах от Убара, на границе с пустыней Руб-эль-Хали (Пустая четверть), находился крупнейший тогда в Южной Аравии торговый караван-сарай, предназначавшийся для разгрузки и погрузки ладана. В 70 километрах от Убара лежал город Сафара Метрополис. Из обоих мест этих ладан шел в Сирию, Египет и Палестину. Предания арабов Южной Аравии повествуют, что когда царица Савская (Билкис) посещала царя Соломона и щедро одарила его, то он, в свою очередь, даровал ей Газу, конечный пункт «дороги ладана» в Палестине (шел из Хадрамаута и Дофара через Ма’риб, Макку [Мекку], Йасриб [Мадину, Медину] и Петру).

Смолы благовонных деревьев жители Дофара и Хадрамаута называют словом «лябан», так же, как и популярный среди аравийцев кисломолочный продукт («лябан» в переводе с арабского языка значит «молочная белизна»). И в наши дни дофарцы по утрам и вечерам окуривают свои жилища благовониями.

История торговли аравийским благовониями прослеживается на расстояние с отметкой в 5000 лет до нашей эры. Первыми в государствах Древнего мира, за пределами Аравии, их стали использовать жрецы в храмах Месопотамии, Египта и Иудеи, а потом Греции и других стран Средиземноморья. Ладан считался благовонием богов. В Вавилоне, например, в ходе ежегодных празднеств в честь бога Бела в храмах города сжигали не менее 28,5 тонн благовоний. Египтяне, к слову, использовали благовония (мирру) и при бальзомировании тел усопших. Кусочки ладана археологи обнаружили в гробнице Тутанхамона (1333–23 гг. до н. э.). Древние греки приносили благовония в жертву богам, начиная с VI в. до н. э. Финикийцы ходили за благовониями из Тира в Сухар и Бахлу (здесь, как гласит легенда, приземлялся на ковре-самолете пророк Дауд, повелевший джиннам проложить первые в Омане водоводы, фаладжи). Дофарскими благовониями на рынках Шумера торговали в 1000 г. до н. э. Тогда же, к слову, произошло и одомашливание верблюда, «корабля суши» в речи мореходов Омана, на котором и перевозили благовония по «дороге ладана».

Из «Перипла Эритрейского моря» следует, что благовония, что собирали в «землях ладана», свозили для продажи во дворы тамошних храмов. Отношение к благовониям у жителей Древней Аравии, отмечает арабский историк ал-Хамадани (ум. 945), было «благоговейным». Владельцам плантаций ладана, равно как и его сборщикам, составлявшим, к слову, отдельную касту, во время сезона сбора ладана надлежало «избегать близости с женщиной и посещений похорон».

Благовония и сегодня – один из непременных свадебных подарков жениха невесте в Горном Омане. Преподносит он их, по традиции предков, в специальном свадебном сундучке, сделанном из дорогих пород дерева, богато инкрустированном золотом и серебром. В одном из отделений «сундучка для невест», наряду с ароматами (духами) и ювелирными украшениями, непременно присутствуют благовония.

Среди подарков, принесенных волхвами к месту рождения Иисуса, библейские тексты упоминают золото, ладан и смирну (мирру). Ладан символизировал божественную принадлежность, смирна – способность исцелять, а золото олицетворяло власть.

Благовонные запахи ладана и мирры, сказывают в племенах Омана, благотворно влияют на человека. Оманцы-горцы свято верят в целительную силу ладана. Издревле в племенах кочевников для снятия усталости от длительных и утомительных переходов, а также для «укрепления памяти» прибегали к окуриванию себя дымами ладана. Согласно бытующему среди них поверью, дымы ладана очищают воздух, воду и организм человека. Глиняные емкости для воды в оманской глубинке жители до сих пор окуривают благовонными дымами, продлевая, таким образом, по их выражению, «жизнь воде». И, действительно, вода в глиняных кувшинах, окуренных дымами ладана, хранится, как это не покажется странным, дольше, чем в других сосудах.

В прошлом ладан использовали как в косметических, так и в лечебных целях. По свидетельству Аристотеля, античные гречанки , равно как и древние египтянки и вавилонянки, пользовались ладаном в качестве противозачаточного средства (приготавливали на основе ладана, смешанного с оливковым маслом, специальную мазь). Египетская царица Хатшепсут (ум. 1468 до н. э.), применяла масло мирры как косметическое средство для ухода за кожей лица и тела (в храме Хатшепсут в Дейр-эль-Бахре имеются настенные надписи, сообщающие об обожаемых царицей благовониях – ладане и мирре, и об экспедиции, хаживавшей за ними в 1482 г. до н. э.). Строки о ладане встречается и у Сапфо, писавшей, что миррой, касией и ладаном «с удовольствием» пользовались женщины-гречанки. Жительницы Дофара и сегодня применяют воск, приготовленный из ладана, для депиляции.

Именно торговля благовониями, как писал в своей «Естественной истории» древнеримский писатель-эрудит Плиний Старший (ум. 79), дала Южной Аравии название «Счастливой» или «Благовонной», как ее еще именовали мореходы-греки, и сделала южно-аравийцев, жителей «страны благовоний», богатейшими людьми в мире. «Благовонный Сапфар [Дофар]», говорит он, притягивал к себе внимание и правителей великих царств, и купцов, и мореплавателей. Крупнейшим портовым рынком Древнего Дофара являлся Самхурам, «сердце» торговли благовониями, как о нем отзывались древнегреческие историки (процветал с IV в. до н. э. по IV в. н. э.). Для охраны складских помещений с благовониями от набегов пиратов там содержался довольно крупный военно-сторожевой пост. Следует сказать, что в Древнем мире повсюду благовония в храмах хранились в специальных комнатах, под круглосуточной охраной храмовых служащих. Одно из самых крупных хранилищ для благовоний в Иерусалиме, к примеру, находилось, как повествуют историки, в Храме Соломона.

Уместным представляется упомянуть и о том, что вблизи Самхурама располагался Эль-Балид, древний дофарский приморский город с удобной гаванью и бойким рынком торговли благовониями. Эль-Балид известен с 2000 г. до н. э. В нем бывали Марко Поло (в 1285 г.) и Ибн Баттута (в 1329 и 1349 гг.). Хаживал в Эль-Балид и китайский адмирал Чжэн Хэ (в 1421 и 1431 гг.). Через Эль-Балид, сообщают хронисты Омана, благовония ввозили в пределы Китая. В восточной части города располагались цитадель и таможня, а в центре – мечеть Джими, большая и красивая, по словам С. Майлса, с круглыми и восьмиугольными колоннами, высотой в 8 футов, с резными капителями и массивными цоколями. В мечети этой обращали на себя внимание искусно вырезанный михраб (ниша в стене мечети, указывающая направление на Каабу), минбар из сандалового дерева (нечто вроде кафедры с ведущими к ней ступенями, с которой читаются проповеди) и деревянные входные двери с вырезанными на них айатами («стихами») из Корана.

Ходким товаром у торговцев Омана была в прошлом амбра (продукт внутренней секреции кашалотов). Она широко применялась в странах Востока в медицинских целях. Использовали ее и парфюмеры, «мастера ароматов», как их величали арабы Аравии. Добавляя амру в духи, «придавали им стойкость», как выражались. О популярных аравийских ароматах для женщин, «настоянных на амбре», что поступали на рынки Бадада и Дамаска, рассказывает в своих сочинениях арабский географ-путешественник ал-Мас’уди (896–956). Изготавливали из амбры, свидетельствует он, и пользовавшиеся в те времена повышенным спросом ароматизированные свечи. Входила амбра, как гласят сказания, и в набор подарков, что подносили послы владык из земель аравийских властелинам царств заморских.

В речи арабов Древнего Омана амбра – это «сокровище моря». Из работ арабских географов, историков и путешественников известно, что седла для состоятельных и именитых людей, что резали из дорогих пород дерева оманские мастера, они инкрустировали серебром, жемчугом, цейлонскими рубинами и амброй. В преданиях южноаравийцев говорится, что амбру в прошлом подмешивали якобы даже в кофе – для «возбуждения любострастия». Как бы то ни было, но и сегодня оманские женщины в прибрежных селеньях Дофара надевают на себя по праздникам ожерелья из амбры.

Упоминание о сборщиках амбры в Южной Аравии, конкретно на острове Сокотра, содержится в путевых заметках Марко Поло. Из свода преданий арабов Аравии «Айам ал-араб» явствует, что знатным пристанищем купеческим торговавшим амброй, слыла среди негоциантов Древнего мира Махра.

Амбру и мускус, равно как золото и серебро, мерили на рынках Омана в мискалях (1 мискаль = ок. 4,25 гр.), а алоэ и камфару – в манах (1 ман = 812–816,5 гр.).

В ноябре 2016 г. страны Аравии облетела весть о том, что трое оманских рыбаков из Карйата поймали в сеть большущий кусок амбры (весом в 80 кг.). По оценке специалистов, стоимость их «улова» составила 3 млн. долл. США.

Продавали на рынках Омана и аравийский жемчуг. Активное участие в жемчужной ловле, которую арабы Прибрежной Аравии называли «жемчужной охотой», принимали жители некогда подвластных Оману земель Аш-Шамал (нынешних ОАЭ). По сведениям Дж. Лоримера, в 1906 г. ловлей жемчуга на побережье Договорного Омана занимались 22 тыс. человек; в Катаре, для сравнения, – примерно 13 тыс.; на Бахрейне – около 18 тыс.; в Кувейте – 9200; а в оазисе Эль-Катиф – 3400 человек[594].

В начале XX столетия в сезонной ловле жемчуга в Персидском заливе (15 мая – 15 сентября), вспоминал английский политический агент в Кувейте Х. Диксон, автор интереснейших работ об обычаях, традициях и нравах арабов Аравии, их промыслах и ремеслах, участвовали примерно пять тысяч парусников[595]. Главные «жемчужные флотилии» формировались в портах Бахрейна, Кувейта, Катара и шейхств Договорного Омана. В 1905 г. в жемчужной охоте было занято 3411 парусников из всех шейхств Прибрежной Аравии, с суммарной численностью экипажей в 64 390 человек.

Самой «пожилой» жемчужиной ученые называют ту, что в 2012 г. обнаружили французские архиологи при раскопках захоронений вблизи стоянки людей времен неолита в эмирате Умм-эль-Кайвайн (ОАЭ). Возраст жемчужины-старицы – 7500 лет. На основании находок, сделанных в Умм-эль-Кайвайне и на Бахрейне, ученые и высказали гипотезу, что жемчужный промысел на нашей планете зародился в Персидском заливе.

На протяжении столетий жемчуг у народов Прибрежной Аравии являлся талисманом-оберегом любви и счастья, считался символом добрых помыслов и намерений. Его приносили в дар богам. Древние аравийцы верили в то, что жемчуг облегчает женщинам роды, дарует счастье в браке, оберегает семьи и сохраняет любовь мужчины к женщине. Жемчуг – традиционный в Прибрежной Аравии подарок жениха невесте на свадьбу. Бытует поверье, что жемчуг обладает свойствами «наделять человека, носящего его на себе, терпением и способностью отвращать разум от злых помыслов и дурных поступков».

Воины-аравийцы украшали жемчугом рукоятки мечей и кинжалов, вшивали их в кожаные шлемы, веруя в то, что жемчужины уберегут их от стрел и мечей противников и «даруют радость победы».

Исследование могильников в Умм-эль-Кайвайне, сообщают архиологи, показало, что, согласно обычаю, существовавшему в прошлом среди племен, обитавших в том крае, при захоронениях на лица умерших людей, над верхней губой, помещали жемчужину; иногда клали жемчужины и на глаза покойника.

Помимо Дильмуна (Бахрейна) и Ормуза, иноземные купцы хаживали в прошлом за жемчугом в Сираф, Гомберун (нынешний Бендер-Аббас) и Линге, на остров Дальма (принадлежит эмирату Абу-Даби, ОАЭ) и в Джульфар (Ра’с-эль-Хайму). С восхищением отзывался о жемчужном рынке в Джульфаре венецианский ювелир Гаспаро Бальби, посещавший этот древний, или «седой» в речи арабов Аравии, город в 1580 г.

По одной из легенд, упомянутых в сводах «аравийской старины», в течение тех 12 месяцев, что Нух (Ной) провел на Ковчеге, он использовал в качестве лампады имевшийся у него «драгоценный камень моря» – невероятно крупную и ярко белоснежную жемчужину, «светившую по ночам подобно луне». После смерти Ноя эта «жемчужина-лампада», дарованная ему Господом, переходила из рук в руки его потомков.

Средневековый ученый ал-Са’алиби (961–1038) повествует, что в одном из храмов в Харране (древний город в Месопотами, где жил Авраам) висели удивительной работы канделябры, инкрустированные большими жемчужинами. Так вот, канделябры эти светились , дескать, по ночам, не будучи зажженными. Свет излучали вставленные в них жемчужины.

Известный французский купец-путешественник Жан Батист Тавернье (1605–1689), державший одно время в своих руках всю европейскую торговлю бриллиантами и жемчугом с Индией, совершивший туда пять поездок и умерший, к слову, в Москве, вспоминал, что уникальной жемчужиной в 1670-х годах владел правитель Омана. За эту, самую красивую в мире жемчужину, по мнению Тавернье, властелин Персии будто бы предлагал владыке Омана 2000 туманов (7000 фунтов стерлингов). Однако предложение это, как и другое, сделанное ему Великим Моголом, который был готов заплатить за нее 9000 фунтов, властелин Омана отклонил, жемчужину не продал[596].

Первыми жемчуг из «Горького озера» (Персидского залива) стали поставлять на рынки Средиземноморья финикийцы, выходцы с Бахрейна. Но уже в I в. до н. э. финикийцев в мировой торговле жемчугом с народами Верхнего моря (Средиземного) потеснили торговцы-оманцы.

Долгое время оманцы доминировали в торговле йеменским кофе с землями зоны Персидского залива, в том числе с Басрой, «торговыми вортами» в Месопотамию. На оманский флот приходилось до половины годового вывоза кофе из Мохи. Оманские торговцы полностью покрывали спрос на кофе в Персии, Центральной Аравии, Месопотамии, Курдистане, Армении, и Грузии. Оттуда кофе, завозимый ими, попадал в Германию, Польшу и Россию. Согласно донесениям английских политических агентов в Прибрежной Аравии, датированных 1721 г. , ежегодно в Басру на оманских судах поступало 10 000 бочек с кофе[597]. К 1760-м годам в Басру ежегодно прибывало по 50 оманских судов с кофе. Главными конкурентами оманцев в торговле в бассейне Персидского залива в 1785–1820 гг. выступали племена бану ‘утуб на Бахрейне и в Кувейте, и ал-кавасим в Ра’с-эль-Хайме. В 1800–1820 гг., в период острой схватки Маската с племенами кавасим и ваххабитами, оманские суда с йеменским кофе, регулярно, как прежде, в Басру не ходили, и поставки кофе туда заметно сократились.

Оман являлся крупнейшим в Аравии рынком по торговле рабами. Завозили «черную кость», так торговцы-оманцы в отличие от слоновой (белой) кости называли «живой товар», то есть невольников, с подвластного Оману Занзибара. Там ежегодно продавали, как пишет в своем сочинении «Оман между прошлым и настоящим» И. А. Мелихов, десятки тысяч рабов, по оптовой цене 2–5 долл. за голову. Иными словами, раб на оманском рынке стоил дешевле овцы. Суда оманских работорговцев шли в Африку с северо-восточными мусонными ветрами (в начале ноября), а возвращались в Маскат летом, с юго-западными мусономи, помогавшими им очень быстро преодолевать 2000-мильный путь от Занзибара до Маската. О ветрах этих оманские мореходы знали, к слову, задолгодо до греческого мореплавателя Гиппала, открывшего их для европейцев.

На Занзибаре проживали артели гуамов или «охотников на черную кость». Время от времени гуамы высаживались на побережье Восточной Африки, «большой страны черных людей» или «удела зинджей» (чернокожих) в речи мореходов-оманцев, и устраивали «охоту» на «черную кость» (рабов). Проводниками у них состояли те же африканцы из числа освобожденных рабов. Действовали гуамы не с кондачка. Располагали точной информацией относительно численности населения в планируемых ими к захвату поселениях, мужчин, женщин и детей, их возраста и даже имевшегося у них на руках оружия. Налет совершали, как правило, на рассвете. В селении, подвергавшемся нападению, каждая из семей защищалась до тех пор, пока не погибал, либо не попадал в руки «охотников» глава семейства. Как только это случалось, сопротивление «обезглавленного» жилища тут же прекращалось, и все его жильцы становились «добычей» являвшихся за ними «охотников».

Женщин и детей, прятавшихся в подземных укрытиях, просто-напросто выкуривали. Делали это следующим образом: открывали входы, ведущие в подземелья, и палили в них из ружей патронами со специальными зарядами из пороха, перемешанного с крысиным перцем. После чего люди, задыхаясь, сами вылезали наружу. Их тут же захватывали, разбивали на группы, по 5–6 человек в каждой; надевали на них ошейники, и пристегивали к цепи, со связанными и заломленными за спину руками.

«Охотников», возвращавшихся на Занзибар с «добычей», встречали торжественно, с песнями и плясками. Маршрут их следования с «трофеями» от порта до мест содержания невольников пролегал мимо дворца правителя Омана и Занзибара. «Ловцы рабов», состоявшие у него на службе, демонстрировали своему владыке, если он в то время находился на Занзибаре, доставленный ими «товар» – «черную кость». Внимательно осмотрев невольников, правитель выбирал себе двух-трех понравившихся ему зинджей, и процессия двигалась дальше.

Торговцы, прибывавшие на Занзибар из Омана, случалось что и из Кувейта, и с Бахрейна (туда рабов завозили из Омана), отбирали невольников в местах их содержания. Приобретенный «товар» делили на «мужской» и «женский». Затем «сортировали». К «рабам высшего сорта» относили молодых, рослых и крепких мужчин. «Женским товаром высшего сорта» выступали юные создания в возрасте от 11–13 лет[598].

Доставляли рабов в трюмах большегрузных парусников (бумах или доу), человек по триста. Выставляли на рынках в специально отведенных местах. Раба и рабыню при покупке осматривали, как говорится, с пристрастием, с головы до ног, раздев и внимательно оглядев все части тела. Существовал даже своего рода «гарантийный срок», когда в течение трех дней после покупки раба или невольницы их можно было обменять.

Смышленых невольников, попадавших в Маскат, прежде чем выставить на продажу, обучали какому-нибудь ремеслу. Это занимало время и требовало дополнительных расходов. Но так как «обученные рабы» стоили дороже, то деньги, вырученные за них, с лихвой покрывали все издержки[599].

В тех местах на рынках, где велась торговля рабами, имелись «дома услад». Над ними вывешивали специальные флаги (райа)[600].

Надо сказать, что хозяину раба в Аравии – с утверждением там ислама – вменялось в обязанность кормить и одевать его, и содержать до самой смерти. Более того, подыскивать рабу жену-рабыню, и помогать растить потомство. Если невольница беременила от своего хозяин, то, по обычаю, обретала свободу, дабы ребенок рождался человеком свободным.

Согласно данным, содержащимся в отчетах английских политических агентов в Персидском заливе, в начале 1900-х годов через шейхства Прибрежной Аравии из Маската ежегодно доставляли в разные уголки полуострова до 12 000 невольников[601]. Шейх племенного союза ал-кавасим , через владения которого – Шарджу и Ра’с-эль-Хайму – пролегал морской путь торговцев рабами из Омана в земли Верхней Аравии, ввел даже специальный сбор за перевозимых невольников, если таковые имелись на судах, заходивших в порты племенного удела ал-кавасим. За все вопросы, связанные с трафиком рабов через Шарджу и Ра’с-эль-Хайму, отвечал не простой чиновник, а представитель правящего семейства Аль Касими, что говорит о том, что торговля рабами была поставлена на широкую ногу и приносила неплохой доход.

В 1950-х годах рабов в Аравии, что интересно, использовали сами британцы, «борцы с работорговлей». Речь идет об английских нефтяных компаниях, действовавших тогда на Бахрейне и в Саудовской Аравии. Об этом рассказывает в своих увлекательных заметках об «Острове арабов» известный английский путешественник Уилфред Тезигер, он же Мубарак ибн Лондон, как его величали аравийцы[602].

Из Омана рабов отправляли на невольничьи рынки, действовавшие в землях Договорного Омана, в портах Персидского залива, в Неджде и Хиджазе, Месопотамии и Египте, Сирии и Палестине. В целях их беспрепятственной доставки, дабы избежать задержания и досмотра судов английскими сторожевыми кораблями, оманские торговцы невольниками довольно долго, до начала XX столетия, перевозили их на своих судах под французским флагом. «Французскую принадлежность» таких судов регистрировали, как уже упоминалось в этой книге, во французском консульстве в Омане, либо же в Джибути, которым владела тогда Франция[603]. За пользование французским флагом судовладельцы-оманцы платили ежегодные сборы. Торговца, ходившего на своем судне под французским флагом, оманцы именовали «держателем документа на право собственности» (сахиб ал-васира), но под «чужим флагом». Летом 1900 г. в оманский портовый город Сур, к примеру, работорговцы завезли тысячу невольников-африканцев, в том числе 560 человек на судах под французским флагом[604].

«Разрешения на поднятие французского флага, – докладывал титулярный советник Виктор Федорович Машков из Багдада (от 24.06.1895), – выдаются, по слухам, вице-консулами в Адене и Маскате, а также губернатором Обока». Похоже, французы видят в этом действенный инструмент для «распространия своего влияния» в Прибрежной Аравии. Они «вовсе не замечают или, вернее, не хотят замечать», каких широких масштабов достигла «торговля невольниками под защитой выдаваемого ими без разбора французского флага»[605].

Рабский труд в Омане широко использовали в сельском хозяйстве – для обработки земель и ухода за садами финиковых пальм, а на Арабском побережье Персидского залива – в жемчужном промысле. Во второй половине XIX века доля рабов-африканцев среди населения Аравийского побережья от Омана до Кувейта составляла 17%[606].

Капитан Бойис, старший офицер патрульно-сторожевого отряда английских кораблей в Персидском заливе, в одном из своих отчетов за 1939 г. отмечал, что арабы Аравии с незапамятных времен использовали рабов для выполнения всякого рода «физических работ», и в первую очередь таких тяжелых, как жемчужная ловля и уход за финиковыми садами. Поэтому любая попытка принудить жителей Аравии на их тогдашней стадии развития отказаться от использования рабского труда была равносильна, на его взгляд, попытке заставить шотландцев отказаться от виски.

Несмотря на звонкую риторику британцев о борьбе с работорговлей в зоне Персидского залива, где присматривать за порядком им вверено было, дескать, самой Историей, их практические меры по ее пресечению едва ли можно считать достаточными. Действовавшая там специальная, как громко заявляли в Лондоне, «эскадра» по борьбе с работорговлей редко когда насчитывала больше трех кораблей. Даже для простого патрулирования побережья, протяженностью в 4000 километров, этого явно недоставало[607]. Под лозунгом борьбы с работорговлей англичане занимались, в первую очередь, реализацией своих экспансионистских планов в данном районе мира, навязывая арабам Прибрежной Аравии, силой и хитростью, разного рода кабальные для них договоры и соглашения.

В том, что касалось вопроса о борьбе с работорговлей, докладывал консул Российской империи в Багдаде Петр Егорович Панафидин, у англичан всегда просматривася двойной стандарт. На словах Лондон ратовал за то, чтобы безотлагательными и решительными мерами положить этому конец. На деле же действовал крайне осторожно.

Добиваясь исключительных прав на осмотр судов в Персидском заливе с целью положить конец работорговле в этом районе мира, английские агенты, по словам российских дипломатов, в то же самое время почему-то абсолютно игнорировали существование многочисленных невольничьих рынков в подпавших под их протекторат арабских уделах на Аравийском побережье. Таковые имелись и в землях того же Договорного Омана, и в Катаре, и в Кувейте, и на Бахрейне. В Маскате торговля неволниками велась вообще чуть ли не под носом у английского политического агента. Из сказанного следует, что заявления англичан о необходимости ликвидации торга невольниками в Аравии носили больше декларативный и показной характер, делались в расчете на то, чтобы под таким благовидным предлогом вмешиваться в дела арабов Аравии[608].

«Значительной» историки Омана называют торговлю рабами оманского некогда Занзибара с Францией. В 1800-х годах Занзибар в целях закупки рабов для африканских колоний Франции ежегодно посещало от пяти до десяти французских судов. С учетом объемов сделок, роли и места Франции в структуре торговли Занзибара «живым товаром» в штате администрации наместника правителя Омана на Занзибаре в 1809 г. появился чиновник, говоривший по-французски. В следующем году там открылась французская торговая фактория и была учреждена должность специльного брокера в порту. Число рабов, вывезенных в 1811 г. с Занзибара во французские колонии в Африке, составило около 10 тысяч человек.

В 1802 г., как рапортовал резидент Английской Ост-Индской компании в Маскате, доходы правителя Омана от торговли с землями Савахиль, то есть с побережьем Восточной Африки, составили 40 000 долларов, а его суммарные доходы – 130 000 долларов. Иными словами, коммерческие сделки с землями Восточной Африки, в первую очередь торговля рабами, давали примерно одну треть поступлений в казну владыки Омана. В 1804 г. Кильва, подвластная тогда Оману, послала в Маскат, в казну султана, 6000 долл. от своих доходов с работорговли, а Занзибар – 40 000.

О широкой вовлеченности французов в торговлю рабами с Занзибаром и Абиссинией докладывали британским колониальным властям в Индии аглийский политический агент в Адене капитан Стаффорд Хэйнс (занимал эту должность с 1839 по 1854 гг.) и английский консул на Занзибаре капитан Аткинс Хамертон. Центр работорговли Южной Аравии, сообщал С. Хэйнс, находился в Омане. Рабов туда везли с Занзибара и Кильвы, из Эль-Мукаллы и многих других мест. Мальчишку-абиссинца можно было купить за 2–3 фунта стерлинга. Девочки стоили немножко дороже. Французские суда, будь то военные или коммерческие, дозоры английских патрульно-сторожевых кораблей в прибрежных водах Южной Аравии, где бы то ни было, игнорировали. Когда французские боевые корабли заходили в Аден, то британскому флагу там не салютовали, так король Франции не считал Аден британским (подпал под власть англичан в 1839 г.).

Из донесений капитана А. Хамертона явствует, что правитель Омана во время одной из бесед с ним с сожалением заметил, что если работорговлю запретят, то его ежегодные потери от сделок с невольниками на Занзибаре составят не менее 20 000 фунтов стерлингов. И добавил, что запрет, вводимый англичанами на торговлю рабами, навлечет на них проклятие всех арабов Аравии, которые со времен их далеких предков используют невольников на тяжелых работах.

Известно, что правитель Омана, чтобы не допустить этого, даже посылал в Лондон, к королеве английской, своего представителя, ‘Али ибн Насира. Конечно же, с подарками в виде огромного парусного судна «Султана», двух жемчужных ожерелий из отборного аравийского жемчуга, двух дорогих изумрудов, драгоценного украшения в виде короны, 10 кашемировых шалей и 4 лошадей чистой арабской породы с богатой родословной.

Поскольку возвращался ‘Али ибн Насир на английском судне, через Аден, то капитан Хэйнс получил указание принять его тепло и радушно. Из Адена на Занзибар посланца правителя Омана и Занзибара доставили на судне «Tigris”, капитан которого, лейтенант Христофер, знал арабский язык[609].

Во время пребывания в Лондоне ‘Али ибн Насир кое чего от англичан все же добился. Они пообещали ему суда правителя Омана, занимавшиеся перевозками рабов в водах между портами и островами в его африканских доминионах, не задерживать и досмотру не подвергать. И это – еще один пример двойных стандартов англичан.

Важным пунктом трафика работорговли, пролегавшего из Занзибарра в Оман, рассказывет такой авторитетный исследователь истории Омана как полковник С. Майлс, выступал оманский остров Махут. Наряду с Сухаром, Эль-Асхаром и Шихром, он служил одним из четырех главных мест содержания невольников, откуда их партиями отправляли затем в Адам, Низву и Зикки, а также в Ра’с-эль-Хайму, Дубай и Диббу. Завозили рабов на этот остров, пишет он, не только работорговцы-оптовики, на специально оборудованных судах, но и все другие желавшие подзаработать на этом деле торговцы, человек по десеть в трюме, не больше.

Повествуя об острове Махут, С. Майлс подчеркивает, что он выступал главной, можно сказать, торговой площадкой того района оманского побережья. Оттуда вывозили соленую рыбу, акульи плавники, плавательные пузыри и панцири черепах, уходившие через Бомбей в Китай. Вместе с тем, англичанам он был известен мало, и их сторожевые суда появлялись там редко. В начале столетия на острове том жительствовало 400–500 человек, включая мужчин, женщин и детей[610].

Весомое место в коммерции Омана вообще и Маската в частности занимала торговля оружием. Российские дипломаты называли Маскат «оружейным депо Аравии».

«Главным центром торговли оружием в Персидском заливе», докладывал послу в Константинополе Николаю Валерьевичу Чарыкову (31.03.1910) консул в Басре Сергей Владимирович Тухолка, являлся Маскат. Покровительствовал «оружейной коммерции» сам султан. «С каждого ружья, ввозимого в Маскат», он взимал «в свою пользу известную пошлину»[611].

В Маскат, информировали русские дипломаты, оружие доставлялось британскими судами, из Англии и из Индии. Затем с торговыми караванами перевозилось в земли Внутренней Аравии, а судами перебрасывалось в Персию и порты Аравийского побережья Оманского и Персидского заливов. Часть оружия складировалась на Бахрейне и в Кувейте, откуда на парусных лодках (бутрах) оно ввозилось в Месопотамию. Оружие из Маската – транзитом через Кувейт и Бахрейн – уходило также в Неджд и Хиджаз[612].

Основными площадками сбыта оружия, поступавшего из Омана в Месопотамию, выступали Басра и Зубайр. В последнем из них, как следует из донесений российского консула в Багдаде, «арабские скупщики открыли правильно организованное агентство», из учетных книг коего усматривалось, что «ружья сбывались там на десятки тысяч кранов [иранская денежная единица в период с 1825 по 1932 гг.] единовременно»[613].

Одними из крупнейших посредников-оптовиков в торговле контрабандным оружием в Басре являлись, по мнению русских дипломатов, «агенты английского Торгового дома “Дерби и Эндрюс”, арестованные за это турецкими властями, а также французский консульский агент Асфарь»[614].

Англичане, «строго, – по выражению русского консула в Багдаде, – оберегавшие свои колониальные владения от ввоза в них огнестрельного оружия, хотя бы то было и … охотничье, в то же самое время усердно снабжали им племена в интересовавших их провинциях» в Турецкой Аравии и в Месопотамии[615].

Особенно активно, как видно из отчетов российских консульских постов в Персидском заливе, англичане снабжали оружием шейха Катара Джасима, «издавна питавшего недружелюбные чувства к туркам»[616]. Рынок оружия в Катаре, регулярно пополняемый из Маската, сообщал в сентябре 1901 г. консул в Багдаде Алексей Федорович Круглов, не только не вызывал протестов английских политических агентов в том крае, но, наоборот, даже «поощрялся» британским вице-консулом на Бахрейне[617].

По оценке Николая Помпеевича Пассека, генерального консула Российской империи в Бендер-Бушире, «в 1902 г. ввоз оружия и амуниции в Маскат составил 471 104 руб., в том числе Англией – 380 078 руб.». Вторым по количеству оружия, ввезенного в Аравию через Маскат, являлась Франция[618].

В период с 1898 по 1904 гг., уведомлял консул Российской империи в Джидде Владимир Владимирович фон Циммерман (21.07.1904), через Джидду, в том числе транзитом из Маската, «прошло более 70 тысяч скорострельных ружей». Посредником в контрабанде оружия выступал тесно сотрудничавший со старейшиной местных лодочников английский торговый дом “Gellatly Hankey & Co”. Ружья индийской работы продавались «по баснословно низкой цене – от 3 до 5 серебряных меджидие (4 руб. 80 коп. – 8 кредитных руб.)»[619].

По мнению российских дипломатов, Англия, вооружая через подконтрольный ей Маскат племена Прибрежной и Внутренней Аравии, «как и раньше племена Йемена», преследовала конкретную цель – «подготовку арабского населения к восстанию против турецкой власти»[620]. «Значение систематического», находившегося «под особым покровительством английских консульских властей» снабжения прилегавших к Персидскому заливу турецких и персидских провинций «усовершенствованным огнестрельным оружием», говорится в документах МИД Российской империи за 1896 г., определить было нетрудно. Если и при тогдашнем вооружении пребывавших «в постоянном брожении арабских племен» авторитет турецкого и персидского правительств нельзя было признать удовлетворительным, то «с улучшением вооружения кочевников положение названных правительств в этих краях» становилось еще более затруднительным, что, несомненно, согласовывалось «с видами англичан»[621].

Повышенное внимание русских дипломатов к оружейной торговле в Маскате объяснялось еще и тем, что из Маската (через Персию и Афганистан) оружие контрабандным путем попадало во владения Российской империи в Средней Азии.

В Маскате, сообщал консул в Бушире Н. Пассек (02.12.1905), «недавно поселились три афганца», которые «систематически приобретают» через одного тамошнего мусульманина «большие партии ружей Мартини, уплачивая за таковые русскими золотыми». Расчеты за ружья «русским золотом наводит на мысль, что ружья эти скупаются через посредство афганцев для пограничных с ними мусульманских племен нашего Южного Туркестана»[622].

Вскоре, как бы в подтверждение обоснованности такого предположения, в Санкт-Петербург поступила телеграмма следующего содержания: «Только что получено известие, – докладывал из Новой Бухары (24.12.1905) статский советник Яков Яковлевич Лютш, – о перевозке караваном из Афганистана партии оружия»[623].

«Систематические закупки афганцами оружия в Маскате продолжаются, – говорится в донесении Н. Пассека от 5 января 1906 г. – Расчеты производятся большей частью российской пятирублевой монетой нового чекана и трехрублевыми кредитными; и меньшей частью – английскими банкнотами». Оружие, поступавшее в Маскат, как следует из донесения Н. Пассека, было в основном английского и французского производства. В 1904 г. Англия и Франция ввезли в Маскат оружия на 470 тыс. рублей[624].

«По словам Бапста [чиновник МИД Франции], – доносил из Парижа (23.12.1909) барон Маврикий Фабианович Шиллинг, – торговля оружием», поступавшим «из Джибути в Маскат», давала «французским подданным до трех миллионов франков, а французской казне – около 300 000 франков дохода ежегодно»[625].

В депеше от 10.01.1906 г. статский советник Н. Пассек информировал МИД России , что для сбора сведений об оружейной торговле в Маскате он специально направлял туда агента российского генерального консульства в Бушире. По возвращении тот рассказал ему, что ружья и патроны афганцы закупали в Маскате регулярно, и контрабандным путем перевозили в Афганистан.

Афганцы, отмечал Н. Пассек, и прежде, время от времени, наведывались в Бендер-Аббас, а «оттуда посылали в Маскат доверенных лиц». Они «закупали там ружья, грузили их на парусники и тайно подвозили к персидским берегам. Прятали оружие в наскоро устроенных погребах, и затем, караванами, переправляли в Афганистан». Покупку ружей в Маскате осуществляли через некого Али-хана, «белуджа, ставшего подданным маскатского султана». Продавал он им ружья по цене «на треть больше существовавшей в Маскате». Но работал ловко. Быстро решал любые возникавшие вопросы. И поэтому они за него держались. «Обнадеженный, – по выражению Н. Пассека, – хорошими барышами, Али-хан выстроил в Маскате, специально для прибывавших туда афганцев, караван-сарай в два этажа»[626].

«Главным складочным пунктом котрабандного оружия, вывозимого из Маската афганцами», указывал в донесении из Кермана надворный советник Александр Алексеевич Адамов (10.06.1906), являлось «небольшое селение Шемак, расположенное в трех переходах от порта Чахбар»[627].

«Из путевого журнала русского разведчика, – извещал Азиатский департамент МИД Российской империи титулярный советник Владимир Иванович Некрасов (Хусейнабад, Индия, 26.08.1906), – которому поручено было выяснить точное количество доставляемых из Персидского залива ружей в Бендер-Кемаль-Хан, следует, что туда в текущем году пришло два каравана. Один – из Бендер-Аббаса, в 180 верблюдов, навьюченных тюками с зарядными ружьями (в количестве 7500) и патронами к ним. Везли их из владений султана маскатского. С другим караваном, в 150 верблюдов, доставили 6000 ружей». Во время командировки, замечает дипломат, наш разведчик «обнаружил неточность и неполноту секретных английских карт персидской местности»[628].

«Большинство ружей Мартини», что ввозили в Персию, Белуджистан и Афганистан, информировал русский генеральный консул в Бушире (02.12.1906), поступали из Маската, «где на их стволы наносили иногда инициалы маскатского владыки»[629].

«В конце марта 1908 г., – писал в донесении из Кермана А. Адамов (27.05.1908), – в одну из бухт Мекранского берега прибыли две шхуны с контрабандным оружием. Одна из них, с грузом в 1500 ружей и 500 000 патронов, была захвачена английским крейсером “Прозерпина”. Попытка задержать другую шхуну оказалась неудачной. Афганцам удалось свезти груз на берег». И затем, снарядив караван, уйти с оружием в Афганистан. Караван этот «состоял из 800 верблюдов»; сопровождали его «400 вооруженных афганцев»[630].

«Со второй половины марта 1908 г., – доносил (27.05.1908) русский консул в Бендер-Аббасе надворный советник Гавриил Владимирович Овсеенко, – английские военные с особым рвением начали преследовать контрабандный ввоз оружия на Персидское побережье», к которому приставали «шхуны с оружием из Омана, предназначннным для Афганистана», входившего в то время «в зону внимания Британской империи». Крейсер «Прозерпина» перехватил и «сжег в водах Джаска белуджскую шхуну, команда которой успела выбросить оружие за борт».

Какое-то время спустя, уведомлял консул, близ Джаска появилась группа вооруженных афганцев «с намерением, по слухам, разгромить английскую телеграфную станцию в отместку за убитых соплеменников». По получении этой информации англичане сразу же направили к побережью Джаска военные суда из Бомбея, Маската и Бушира («Proserpine», «Lapwing», «Sphinx», «Redbreast», «Hyacinth»). Десант, высаженный с них, «состоявший из 200 матросов, при нескольких орудиях, занял персидский форт Насири, что в 200 шагах от участка английской телеграфной станции». Отлично оборудованная и хорошо укрепленная, станция эта сама себе присвоила «полную экстерриториальность», включая право на «беспошлинный ввоз провизии и всего необходимого для служащих»[631].

К концу 1909 г., как явствует из донесений российского посольства в Тегеране, «в целях борьбы с провозом оружия из Персидского залива в Афганистан конвой английского консульства в Бендер-Аббасе был увеличен с 15 до 30 человек», а в феврале 1910 г. «доведен до 80 чел.»[632].

21 декабря 1910 г. «Санкт-Петербургские ведомости» опубликовали статью, в которой, со ссылкой на «Morning Post», говорилось о том, что в апреле 1910 г. английская канонерка перехватила у Оманского побережья судно, на борту которого было обнаружено «2000 ружей, 2000 пистолетов и 250 000 зарядов», предназначавшихся для Афганистана. В мае того же года там же английский корабль «Perseus» задержал контрабандный груз, состоявший из «2350 ружей и 250 000 зарядов»[633].

Согласно статье в «Московских ведомостях» от 22.12.1910 г., в Персию ежегодно ввозилось «более 50 000 ружей» из портов Аравийского побережья. Из Маската и Дубая оружие шло не только в Персию, но и в «Афганистан, Белуджистан, Северо-Западную Индию, в Русский Туркестан и даже в Тибет». Доставляли его на побережье Персии «на легких парусных лодках», которые, «благодаря неглубокой посадке», могли укрываться и разгружаться в недоступных для английских канонерок мелководных бухтах.

«Главная трудность перехвата контрабанды» заключалась в том, указывалось в статье, что «в силу старинной конвенции с султаном Маската англичане не имели права осматривать арабские суда ближе , чем в трех милях от маскатского порта», куда и шло оружие из Англии, Франции и Бельгии. И уже оттуда «развозилось во все пункты» района Персидского залива.

В течение 1910 г., отмечалось в статье, англичане перехватили в море несколько тысяч контрабандных ружей, что было «лишь каплей в море». Большая часть контрабанды от них ускользала и доставлялась по назначению[634].

15 марта 1911 г. Санкт-Петербургское телеграфное агенство сообщило о том, что в Бомбее британцы «спешно начали снаряжать несколько пароходов» для доставки войск в Персидский залив, где «контрабандный ввоз оружия принял очень большие размеры»[635]. В состав экспедиции английские колониальные власти в Индии намеревались включить «матросов с крейсеров “Фокс” и “Гиацинт”, батальон пехоты, дивизион горной артиллерии, отряд саперов и полевой лазарет»[636].

«Правительство Англии, – докладывал из Лондона (12.04.1911) граф Александр Константинович Бенкендорф, – вынуждено принять решительные меры против туземцев, занимающихся торговлей огнестрельным оружием в Персидском заливе. Начальником сформированной против них экспедиции назначен опытный в этом деле адмирал Слейд (Slade). … Вверенная ему небольшая эскадра отбыла из Бомбея 7 апреля»[637]. Действия англичан вызваны тем, что «тайный ввоз оружия из Персидского залива в Афганистан и Белуджистан заметно усилился». Англичане высказывают сожаление, что Франция, присутствующая в Омане, не оказывает никакого воздействия на Маскат, «этот центральный склад оружия», откуда оно уходит в Южную Персию, в Афганистан и в Индию, то есть в зоны повышенного внимания Англии. Но вот что интересно, замечает А. К. Бенкендорф, «за последние годы ввоз в Маскат оружия английского производства (22%) превышает таковой же французского (14%)»[638].

На днях, телеграфировал русский посол в Тегеране (18.04.1911), «на Мекранском побережье, между Джаском и Чахбаром», англичане высадили десант – для захвата двух схоронов с оружием, обустроенных недалеко от берега[639].

Помощник статс-секретаря по делам Индии, г-н Монтегю, извещало Санкт-Петербургское телеграфное агенство (29.04.1911), заявил, что «британская экспедиция, посылавшаяся в Персидский залив для прекращения контрабандного провоза оружия, конфисковала значительное его количество, и вообще достигла поставленной перед ней цели – удаления с берегов Залива афганских контрабандистов, занимавшихся провозом оружия. Экспедиционный отряд возвратился в Бомбей»[640].

В аналитических записках по данному вопросу русские дипломаты обращали внимание на то, что англичане стали подумывать о прекращении свободной торговли оружием в зоне Персидского залива и принимать к тому меры только после того, как обеспечили там себе доминирующее положение. Иными словами только тогда, когда посчитали, что неконтролируемый ввоз оружия из Маската, главного «оружейного депо» зоны Персидского залива, в их протектораты в Аравии мог обернуться для них негативными последствиями. Капитаны английских канонерок получили приказ: подозрительные парусники в прибрежных водах Аравии – обыскивать, перевозимые на них контрабандные ружья – изымать, а сами парусники в случае оказания экипажами сопротивления – пускать на дно[641].

В донесении русского консула из Басры В. Голенищева-Кутузова (05.07.1913), говорится, что «сначала англичане заставили султана Маската издать приказ, по которому все привозимое в Маскат оружие должно было поступать на склады султана и продаваться исключительно под его контролем», дабы не попадало оно из Маската туда, куда не хотелось бы британцам. С прошлого же года (1912), информировал В. Голенищев-Кутузов, ссылаясь на сведения, полученные им от посещавшего Басру французского консула в Маскате, «англичане окончательно запретили ввоз оружия в Маскат, а то, что имелось у торговцев, – конфисковали».

Запрет этот, писал консул, «вызвавший раздражение большинства торговцев», особенно Сура и Маската, выплеснулся в «крайнее неудовольствие всего населения этих городов и против англичан, и против сеййида Файсала [правил 1888–1913], которого они считают главным виновником своего разорения». «Покорностью перед англичанами, – резюмировал консул, – султан окончательно утратил популярность среди местного населения. Начались брожения и беспорядки, которые вылились в конце июня в открытый мятеж». Султан вынужден был даже обращаться за помощью к британцам, которые, направив в Маскат отряд боевых кораблей и высадив десант, помогли ему подавить мятеж[642]. Данное донесение – это еще одно наглядное свидетельство того, какое место занимала торговля оружием в коммерции торговых общин и в жизни крупных портовых городов Омана.

Документы Архива внешней политики Российской империи рассказывают, что «бароны оружейной контрабанды», действовавшие в Маскате, в целях обеспечения безопасности транспортировки оружия предпринимали попытки приобрести у правительства России права на грузовые морские перевозки в этом районе мира под русским флагом.

Агент РОПиТ в Маскате, французский подданный Гогуейр, как следует из донесения управляющего консульством в Басре Михаила Михайловича Попова (13.12.1903), ходатайствовал «о принятии его под покровительство России и о разрешении иметь в Кувейте парусные суда под русским флагом».

На это обращение был дан отказ. Сведения, собранные о г-не Гогуйере, говорится в ответе Главного управления торгового мореплавания и портов на соответствующий запрос Первого департамента МИД Росийской империи, не могли служить «верным ручательством» тому, что г-н Гогуйер не стал бы «пользоваться русским флагом для перевозки и продажи оружия»[643].

Следует сказать, что, имея в виду избежать нежелательных для авторитета и имиджа России , каких бы то ни было, недоразумений, связанных с предоставлением иностранцам права ходить на своих судах под русским флагом, правительство России инициировало принятие закона, гласившего, что «плавание под русским флагом предоставляется исключительно русским судам». Закон вступил в силу 27.02.1905 г.[644].

Ознакомление с донесениями российских дипломатов, хранящимися в Архиве внешней политики Российской империи, показывает, что Маскат играл весомую роль и в поставках оружия в Африку. Во время конференции в Брюсселе, посвященной теме «ввоза оружия в Африку», информировал МИД (09.06.1906) тайный советник Михаил Николаевич Гирс, вопрос об «оружейном трафике из Маската в Африку» поднимали голландцы. Торговые договоры с султаном Маската имели на тот момент пять держав: Англия, Франция, США, Голландия и Португалия. Но ни Англия, ни Франция, то есть ни один из главных поставщиков оружия в Маскат из числа этих стран, не изъявил желания хоть как-то урезать оружейные сделки с Маскатом, приносившие всем им неплохие доходы. США вообще заявили о готовности предоставить султану Маската монополию на сбыт их огнестрельного оружия и боеприпасов в Африку[645].

Интересные сведения об оружейной торговле Маската содержатся в работах именитых европейских историков и исследователей Аравии. Так, Лоример сообщает, что в период с апреля 1890 г. по июнь 1892 г. в Маскате, главном «оружейном депо» Аравии, было выгружено, согласно сведениям, собранным им, около 11 500 ружей[646]. В 1895–1896 гг. через Маскат прошло 20 000 ружей и примерно 2 777 000 патронов. При стоимости ружья в 3–4 фунта стерлинга его продавали в Бушире за 8–10 фунтов; 2 фунта расходовалось на подкуп персидских чиновников[647].

К 1891 г., повествует в своем увлекательном сочинении «Оман. История» Венделл Филлипс, советник султана Омана в 1950-х годах, примерно четверть маскатского дохода от ввоза в размере 1 млн. рупий приходилась на оружие. Торговцы, вовлеченные в сделки с оружием, имели прибыль в 20–30%[648].

В 1891–1897 гг. большинство ввезенного в Маскат оружия, указывает Лоример, было английского производства; второе место по поставкам ружей занимали бельгийцы и третье – французы[649]. Крупнейшим британским оружейным дилером в Маскате выступала в то время английская фирма «Джойс и Киноч» («Joyce and Kynoch»); 2/3 поставок британского оружия в Маскат после открытия Суэцкого канала доставлялось через этот канал. Часть ввозимого в Маскт оружия, по сведениям Лоримера, расходилась среди племен Омана, но в большинстве своем оно вывозилось в уделы арабов в Договорном Омане, а также на Бахрейн, в Катар и Кувейт. Оттуда оружие шло в Персию и в турецкие владения в Аравии. По оценке английских политических агентов в зоне Персидского залива, 60% ввозимого в этот район оружия сбывалось в Персию; 25% – в тамошние турецкие владения и 15% в «нетурецкую», как они ее называют, Аравию.

Изучение архивных докуметов, обнаруженных им в Маскате, пишет Филлипс, показало, что в 1897 г. в Маскат было ввезено английскими и французскими коммерсантами, а также известным торговцем оружием из белуджей Али Мусой-ханом свыше 30 000 ружей. Доходы Омана от торговли оружием составляли в месяц не менее 4000 луидоров Марии Терезии[650]. Когда англичане стали принимать меры по сокращению «оманского оружейного трафика», отмечает в своей книге «Британия и Персидский залив» К. Буш, то ввоз оружия в Маскат из Англии сократился с 81 000 фунтов стерлингов в 1897–1898 г. до 18 000 фунтов в 1898–1899 г.[651].

Крупнейшим французским оружейным торговцем в Маскате историки Омана называют не раз уже упоминавшегося нами в этой книге Гогуйера, бывшего французского дипломата, работавшего в Тунисе. Оружейным бизнесом в Маскате он занялся в 1899 году. Пользовался поддержкой официальных кругов Франции, так как действовал в Маскате в рамках проводимой тогда Парижем в Аравии политики по «дискомфорту англичан».

Из донесений британских дипломатов следует, что в 1908 г. через Маскат прошло 80 тыс. ружей. На долю французов в этих поставках приходилось не менее 49% (доля оманцев не превышала 27%, а англичан – 24%). Более 60% оружия, завезенного французами в Маскат, поставила фирма Гогуйера[652].

Согласно информационно-справочному материалу, подготовленному офицером британской военно-морской разведки Х. Остином, в 1909 г. на складах Гогуйера хранилось не менее 100 000 ружей разных типов и 10 млн. патронов[653]. Гогуйер и другие торговцы оружием являлись главными кредиторами правителя Омана, сеййида Файсала ибн Турки.

По сведениям британцев, в 1899 г. 55% ввезенного в Маскат оружия проследовало в Персию, 5% осталось в Омане и 40% было вывезено в шейхства Договорного Омана, на Бахрейн и в Кувейт[654]. В 1906 г. через Маскат, по подсчетам англичан, прошло 45 000 ружей и 1 млн. патронов.

Двумя другими, помимо Маската, бойкими рынками торговли оружием в Омане историки называют Сухар и Вудам. Рассказывают, что к 1900 г. Вудам, небольшое поселение в Эль-Батине, в котором в 1840 г. проживало всего 100 человек, превратился в один из центров контрабанды на Оманском побережье, владевший 40 судами. В Суре в 1900 г. жительствовало 12 000 человек; его океанский флот насчитывал 300 судов[655].

Непременный атрибут торговли – деньги. На рынках Омана они ходили разные, в том числе персидский кран и австрийский серебряный талер Марии Терезии. За талер, к примеру, давали 24 мелких серебряных оманских монеты харф (одна из старейших денежных единиц Омана, чеканили ее из чистого серебра). Повышенным спросом пользовались золотые гинеи и рупии, выпускавшиеся Английской Ост-Индской компанией. А вот египетские и французские монеты на рынках оманского побережья торговцами не принимались и в меняльных лавках не обменивались поскольку содержали в себе много сплавов[656].

В Маскате, вспоминал М. Расченбергер, врач посольской миссии президента США Эндрю Джексона, он видел оманские серебряные и медные монеты: махомеди, така и гази. За один серебряный махомеди давали 20 мелких медных монет гази. Один американский доллар в меняльных конторах индусы-банйаны оценивали в 11 серебряных махомеди или в 70–80 медных така [657].

По словам путешественников, и в Омане, и на побережье Аш-Шамал (нынешние ОАЭ) ходила медная оманская монетка букша. Она даже вошла в традиционный ответ коренных жителй этого края на задаваемый ими друг другу при встрече вопрос о том, как обстоят дела. Ответ звучит так: «Тамам ва нус ва ‘ашара букша» («Хорошо, плюс половинка от хорошо и 10 букшей сверху).

Повествуя об Омане торговом, следует, думается, упомянуть и о верблюжьих караванах. В отличие от других земель в Аравии, того же Кувейта, скажем, или Йемена, в Оман сухопутных торговых караванных путей пролегало немного. Связан он ими был в основном с Дофаром, откуда через Хадрамаут шла на Йемен и дальше легендарная «дорога ладана», а также с уделами арабов на побережье Аш-Шамал и с оазисом Эль-Бурайми. Любой верблюжий караван, передвигавшийся по землям Аравии, должен был платить племенам за прохождение земель их обитания установленную денежную сумму, либо останавливаться и торговать с ними (в этом случае плата за проход не взималась)[658].

Во главе каравана стоял раис. Им выступал один из членов погонщиков верблюдов, специализировавшихся на обслуживании того или иного конкретного караванного пути, хорошо знакомый с раисами аналогичных общин, работавших на других маршрутах. Все участники каравана находились под личной защитой раиса. Для того чтобы получить звание раиса, погонщику необходимо было иметь безупречную репутацию и среди членов своей артели, и всего профессионального сообщества Аравии; слыть человеком честным, умным, решительным и ловким. Владеть «искусством вождения караванов» по пустыне в ночное время, ориентируясь по звездам, «запахам пустыни» (оказывается, есть и такие) и «цвету песка». Знать места расположения колодцев, стоянок для отдыха, а также «способы ухода от опасностей». Быть лично знакомым с шейхами племен, через земли которых передвигался ведомый им караван; более того, пользоваться у них уважением. Обладать навыками врачевания: «умением лечения ран», расстройств желудка, снятия лихорадки и оказания помощи при вывихах и переломах рук.

В команде раиса имелось несколько наибов, то есть помощников-охранников, и писарь (хруджа). Раис лично отвечал за безопасность каждого члена ведомого им каравана и за ущерб, причиненный его грузу. Если караван подвергался нападению и кого-либо в нем ранили, то раис выплачивал потерпевшему так называемую страховку (диа), заранее оговоренную и скрепленную договором, притом как за полученные увечья и раны, так и за порчу или утрату имущества и груза[659].

Часть XIV

Дофар

На ветрах истории

Древнегреческие географы делили Аравию на три части: «песчаную, каменистую и счастливую»; а арабские историки и «землеописатели» прошлого – на пять провинций: Йемен (в него включали Хадрамаут, Махру, ‘Уман [Оман], Аш-Шихр и Наджран), Хиджаз, Наджд (Неджд), Тихаму (Аравийское побережье Красного моря между Йеменом и Хиджазом) и Йамаму.

Одним из мест поселений «арабов первичных» или «арабов первородных», автохтонов «Острова арабов», о которых в преданиях племен Аравии говорится как об «арабах утерянных» и «арабах угасших», своды «аравийской старины» называют земли Хадрамаута и Дофара. Там проживали ‘адиты. Были они потомками ‘Ада, сына ‘Уза, рожденного ‘Аримом, внуком Ноя. Шаддад, сын ‘Ада, основал там «царство могучее, раскинувшее со временем власть свою на многие другие земли в Аравии и даже в Двуречье [Месопотамии]». В царстве своем, гласят сказания аравийцев, заложил Шаддад ибн ‘Ад город-сад, легендарный Ирам Многоколонный, ставший «зримым символом величия и славы, могущества и богатства рода его». Но обуяла ‘адитов гордыня безмерная. Не прислушались они к словам пророка Худа, посланного к ним Господом, дабы наставить их на путь истинный. За что и были повержены «ураганом страшным, ревущим и свирепым». И когда стих он, то валялись повсюду ‘адиты, подобно стволам деревьев пальмовых, срубленных[660]

К «арабам первичным», проживавшим в других частях Аравии, которые так же, как и ‘адиты, не сохранились, предания седой старины относят еще несколько племен людей-великанов, а именно: самуд, тасм и джадис, ‘амалик и джурхум.

Когда «арабов первичных» не стало, то историю Аравии продолжили писать «арабы вторичные». Эту группу древних народов «Острова арабов», рассказывает арабский историк Ибн Халдун (1332–1406), составляли племена, ведущие свою родословную от Кахтана (библейского Иоктана), потомка Сима, сына Ноя. Кахтан сделался родоначальником кочевых племен Южной Аравии, а его брат Химйар – оседлых. Тринадцать сыновей Кахтана дали начало группе южноаравийских племен, кахтанитов, известных под именем «арабов чистых» (мут’ариба).

Со временем потомки «арабов чистых» заселили Хадрамаут и Дофар (Сафар в Библии), а оттуда шагнули в земли, входящие сегодня в состав Султаната Оман. Прародителем древних арабов Хадрамаута и Дофара предания южноаравийцев называют Хадраму (библейского Дараму), одного из 13 сыновей Кахтана.

Перессказывая мифы и легенды, слышанные ими от жрецов египетских и вавилонских, «описатели Аравии» в лице знаменитых историков и географов прошлого – Геродота, Страбона и Плиния, Диодора и Птолемея – чаще всего повествовали о «стране благовоний», Хадрамауте и Дофаре, где произрастали ладан и мирра. Сообщали о неких чудищах, драконах и змеях крылатых, гнездившихся, дескать, в скалах, у «рощ благовонных», и охранявших их. Так, «Отец истории», Геродот Галикарнасский (ок. 484 – ок. 425 до н. э.), делясь сведениями об известных ему чудесах света, классифицированных и описанных впоследствии Филоном Византийским, не преминул поведать и о загадочной «ладаноносной стране», что на юге «Острова арабов». Ни в одном другом месте земли, кроме того края, писал Геродот, не растут ладан и мирра, кассия и другие «благовонные деревья»; и потому земля та «благоухает божественным ароматом»[661].

«Земля благовоний», по словам Геродота, – это родина священной птицы Феникс. Один раз в 500 лет она прилетала оттуда в «страну пирамид», в храм Солнца, где «сжигала себя». И, обретя молодость и красоту, возвращалась обратно, чтобы через 500 лет вновь появиться во владениях фараонов, в храме Ра (Солнца), и повторить чудо[662]. Упоминания о птице Феникс, обитавшей в «благовонных рощах» в землях «Аравии Счастливой», есть и в работах других античных авторов – Овидия и Плиния, Тацита и Теофраста.

Из знаменитой «Истории растений» Теофраста следует, что благовонные смолы (камедь), которые собирали в Хадрамауте и Дофаре, ценились «вдвое дороже серебра»[663]. Их свозили для продажи в два города с одинаковым названием – Зафар (Сафар)-эль-Заид и Зафар-эль-Сахиль. Первый из них, где находилась резиденция химйаритских царей из династии Тубба’, располагался недалеко от г. Сана’а’, одного из древнейших, к слову, на нашей планете. Город этот, говорится в сказаниях, исчез с «лица Йемена» вместе с падением династии Химйаритов (VI в.). А вот Зафар-эль-Сахиль, что в Дофаре, прожил намного дольше; считался одним из бойких мест торговли ладаном и после прихода в Оман ислама.

Ежегодно, в одно и то же время, там проходила ярмарка благовоний. Их для продажи выставляли во дворе главного храма. Каждый из владельцев-продавцов благовоний складывал привезенный им товар «в свою особую кучку». Втыкал в нее «дощечку с обозначением числа имевшихся в ней мер», а также «цены за ту или иную меру», и удалялся. Купцы, приходившие туда за товаром, внимательно знакомились с информацией, содержавшейся на дощечках-ценниках. И, «перемеряв понравившуюся ими кучку с благовониями», забирали выбранный товар, а на его место клали «указанную плату». Треть от выручки с «каждой проданной кучки благовоний» поступала в пользу храма (ее изымал жрец из той платы, что покупатели оставляли на местах приобретенного ими товара). Время от времени, не чаще одного раза в день, во двор храма наведывались владельцы товара и забирали то, что им причиталось. Обмана и мошенничества при торговле ладаном и миррой, благовониями богов, на территории посвященного им храма не наблюдалось. Благовония, остававшиеся невостребованными, в полной сохранности возвращали их владельцам.

Благовоний в том крае произрастало так много, отмечал Теофраст, что, со слов ходивших туда мореходов-греков, даже ветер, дувший с той земли, и тот благоухал[664].

Во времена ридды, то есть отступничества или отпадания от ислама некоторых племен и земель в Аравии после смерти Пророка Мухаммада, это движение в Омане возглавил вождь ‘аздов Ла-кит ибн Малик, больше известный как Зу-л-Тадж (Увенчанный короной). Резиденцию свою он перенес в Диббу. Там в конце 632 г., как мы уже рассказывали в этой книге, состоялась знаменитая битва. Войско неверных было разгромлено. Зу-л-Тадж пал на поле боя.

‘Икрима, на которого халиф Абу Бакр (правил 632–634) возложил обязанности по управлению всем тем краем, назначил присматривать за ‘Уманом (Оманом) Хузайфу, а сам проследовал в Дофар, где восстановил веру мусульманскую и среди главенствовавших там племен ал-махра и бану ‘азд. Оттуда он выдвинулся в соседний с Дофаром Хадрамаут, где также навел тишину и порядок. Губернатором (вали) Хадрамаута назначил Са’ида ибн Лабида[665].

После свержения династии ‘Умаййидов (Омейядов, 749 г.) ‘аббасидский генерал Мухаммад Абу ибн Мухаммад, покоривший Йемен, поставил присматривать за тем краем, в который вошли Хадрамаут и Дофар, Мухаммада ибн Заида.

В 819 г. амиром Йемена стал Мухаммад ибн ‘Абд Аллах ибн Зийад. Он захватил Тихаму, построил город Забид и сделал его столицей своей династии (правила йеменским государством с 819/820 по 1047/1050 гг.). «Властной и жесткой рукой», повествуют предания южноаравийцев, Мухаммад ибн Зийад принудил к повиновению многие соседние земли, куда отправил наместниками своих людей. Почувствовав «силу меча» эмира Зийада, изъявили покорность ему владыки Хадрамаута и Дофара, Аш-Шихра и Дийар Кинда (территории обитания или даиры киндитов). Предок-прародитель этого именитого рода был родным братом халифа Му’авиййи ибн Абу Суфйана (603–680), основателя династии ‘Умаййидов, сына одного из курайшитских вождей Макки (Мекки), принявшего ислам после завоевания Мекки мусульманами (630 г.).

Вскоре после подпадания Дофара под власть Мухаммада ибн Зийада там, в Зафар-эль-Сахиле, древнем торговом городе Дофара, поселился раджа Череман Паримал, владыка Кранганора, известный среди оманцев как ‘Абд ар-Рахман ал-Самири. Из сказаний арабов Дофара об этом человеке следует, что, будучи впечатленным рассказами о Мекке и Прорке Мухаммаде, которыми поделился с ним один из пилигриммов-мусульман, Суридж ад-Дин, с которым он повстречался и побеседовал на Цейлоне, раджа принял ислам.

Когда шейх Суридж ад-Дин появился в Кранганоре в очередной раз, то раджа изъявил желание посетить земли Дофара, страну благовоний на «Острове Ислама». Взошел на судно шейха, и отправился (25 августа 825 г.) с ним в Аш-Шихр. Там, как говорят, сойдя на берег, и взял имя ‘Абд ар-Рахман. Прожив два года в Аш-Шихре, перебрался (827 г.) в Дофар, где и умер (831). Вторая часть имени раджи, ал-Самири, значит «теленок». Так оманцы-мусульмане именовали индусов, поклонявшихся корове. И это дополнение к его имени точно указывает на то, что до принятия ислама раджа придерживался индуизма.

Проживая в Дофаре, образ жизни вел аскетический. Строго исполнял все нормы и правила ислама. Выучил арабский язык, и постоянно читал Коран. Не расставался с ним ни днем, ни ночью. Уединенное место, где стояла хижина ал-Самири, непременно ора-шали дожди. И народ Дофара стал почитать его святым.

Могила ал-Самири находится в миле от моря. Окружена невысокой стеной из камня и глины. Склеп, возведенный над ней, с большим надгробным камнем из черного базальта, – без крыши.

Рассказывают, что умер раджа Черман Паримал в тот год, когда намеревался возвратиться на родину, дабы обратить в мусульманскую веру весь народ свой. Но заболел и скончался. Перед тем как уйти в мир иной, обращался с просьбой к Малику ибн Динару, с которым подружился в Дофаре, насчет того, чтобы претворил он в жизнь сокровенное желание его – помог привнести ислам, и как можно шире, в земли Малабара[666].

После гибели Мухаммада ибн Зийада управление Йеменом с подвластными ему тогда Хадрамаутом и Дофаром перешло в руки его сына Ибрахима (правил 856–911). Затем властвовал сын Ибрахима – Зийад ибн Ибрахим, а потом и брат его – Абу-л-Джайш Исхак ибн Ибрахим. У руля власти находился долго, пока не состарился, достигнув 80-летнего возраста.

При Абу-л-Джайше Забид подвергся нашествию карматов. Они захватили и разграбили столицу Зийадитов. В правление Абу-л-Джайша владения его опалило несколько мятежей, приведших к отложению от царства его целого ряда земель, в том числе и Дофара[667].

В конце X века Дофар подпал под власть персов. Резиденция наместника шаха в Дофаре находилась в Эль-Балиде или в Старом Мирбате, как его именуют арабские историки прошлого, на месте, где стоит сегодня Салала. Руины этого «седого», в речи дофарцев, города, большого и густонаселенного, сохранились и по сей день.

Мирбат – значит место, где становятся на якорь суда. О нем упоминали в своих сочинениях практически все ранние арабские географы. В двадцати милях от Мирбата располагалось одноименное небольшое поселение, которое, как полагают историки, служило дополнительной якорной стоянкой, когда дули северо-восточные ветра.

Старый Мирбат хорошо снабжался питьевой водой – по акведукам (афладжам), проложенным с ближайших гор. Обладал тремя бухтами, самой вместительной их которых являлась бухта Раири. На протяжении долгого времени Старый Мирбат выступал главным рынком по торговле дофарским ладаном.

В XI веке, во времена управления Дофаром династией ал-Минджуи, город стал потихоньку угасать. Какое-то время резеденция правителей этой династии находилась в Старом Мирбате. Но затем было принято решение отстроить новую столицу (так, в 20 милях на запад от Старого Мирбата появился Новый Мирбат). Арабский средневековый историк Ибн Муджавир рассказывает, что династия ал-Минджуи дала ему старое название.

О самой этой династии, о том, откуда и когда семейно-родовой клан, основавший ее, пришел в Дофар, практически ничего не известно. Одни говорят, что родом он из Балхи. Другие полагают, что перебрался он в Дофар из Сирафа, разрушенного землятрясением. Третьи считают, что переселился он либо из Басры, либо из Калхата. Точно сказать, принадлежал ли клан этот, управлявший при персах Дофаром, по происхождению к персидским грандам, никто не может.

Из «Полного свода всеобщей истории» («Аль-Камиль фи-т-тарих») исламского историка Ибн ал-Асира (1160–1233), который, на взгляд С. Майлса, предоставил о Дофаре сведений больше, чем кто-либо другой, следует, что в 1096 г. в Дофаре скончался глава этой династии – Рашид ибн Ахмад, а в 1116 г. управлял Дофаром его сын, ‘Абдалла ибн Рашид.

Арабский географ ал-Идриси (1099–1165), в свою очередь, повествует, что в 1145 г. правил Дофаром Ахмад ибн Мухаммад ал-Минджуи, и Дофар в то время зависел от Омана[668].

В 1150 г. Мирбат подвергся тотальному грабежу пиратов с острова Кайс в ходе их морского набега на Аден.

В 1200 г. в Дофар вторглось войско из Хадрамаута. В течение 50 дней хадрамаутцы пытались овладеть столицей Дофара и подчинить себе весь тот край, но сделать этого не смогли, и покинули Дофар[669].

В 1207 г. управление Дофаром забрал в свои руки, потеснив клан ал-Минджуи, Ахмад ибн Мухаммад ал-Химйари ал-Хабузи, родом из Хадрамаута. Известно, что он занимался торговлей. Разбогател. Стал влиятельным в Дофаре торговцем и судовладельцем. Дружил с принцем Хайубом из династии ал-Минджуи. Человеком слыл образованным и щедрым. Пользовался авторитетом и в Дофаре, и в соседнем Адене. Не раз оказывал финансовую помощь и семейству ал-Минджуи, и правителю Адена Сайфу ибн Исламу. Поэтому, когда одно из его судов затонуло, то и клан ал-Минджуи, и владыка Адена, не задумываясь, протянули ему руку помощи – каждый из них подарил ал-Хабузи по одному новому судну.

Из сочинений Ибн Халдуна, Ибн ал-Асира и Ибн ал-Муджавира явствует, что, задавшись мыслью заполучить у персов должность вазира Дофара (министра по делам Дофара), ал-Хабузи в 1202 г. организовал убийство принца Хайуба. Сделался правой рукой Манджувиййи, тогдашнего вазира Дофара, отца убитого принца. Человеком был деятельным. Во многом благодаря его усилиям, заметно поднялась торговля Дофара. И, как следствие, – увеличились отчисления в казну шаха. Персы стали присматриваться к нему как к наиболее подходящей кандидатуре на пост вазира. И когда Манджувиййи не стало (1207 г.), и ветвь основателя династии ал-Минджуи пресеклась, то управлять Дофаром персы доверили ал-Хабузи. И в том же 1207 г. он изгнал персов из Дофара.

В 1219 г., сообщает Ибн Муджавир, Дофар посещала, пройдя пустыню, делегация торговцев из Йамамы, с крупной партией лошадей для продажи на местном рынке. Принимал их ал-Хабузи тепло и гостеприимно.

Анналы Дофара гласят, что будто бы заложил и отстроил (1221–1224) он и новую столицу Дофара, и назвал ее в свою честь Ахмадийей. По всей видимости, как считают многие исследователи истории Омана, речь все же идет только о новом квартале в Новом Мирбате, древнем Эль-Балиде, переименованном им в Ахмадийю, то есть об одном из кварталов Старого города в нынешней Салале[670].

После смерти ал-Хабузи (1227) власть в Дофаре по неизвестным причинам перешла в руки Мухаммада ибн ‘Али ал-Кал’ати, а не потомков ал-Хабуди. Скончался он в 1232 году. Был похоронен в Рубате.

Его премником историки называют Абу Бакра ибн Мухаммада ибн Амра ал-Хаззаза, представителя одной из ветвей семейно-родового клана ал-Минджуи.

Его убили в 1254 году. Известно, что он оставил после себя двоих сыновей, Мухаммада и ‘Абд ар-Рахмана, регентом при которых состоял Ахмад ибн ‘Али ал-Дофари.

Во второй половине XIII в. (по С. Майлсу – в 1258 г., а по Ч. Россу – в 1261 г.) властелин прибрежного в то время Ормуза, воинственный Рукн ад-Дин Махмуд ибн Ахмад ал-Каши, предпринял военно-морскую экспедицию в Калхат, а оттуда совершил набег на Дофар и разграбил его. Во время этого похода – вследствие штормов, жестких стычек с арабами Дофара и Калхата, нехватки воды и продовольствия – он потерял, по словам хронистов, до 5 000 воинов[671].

Году где-то в 1271-м Ахмадийю, то есть Новый Мирбат, столицу Дофара, захватил Салим ибн Идрис ал-Хабузи. Пришел с войском своим из Хадрамаута. В Йемене в то время правила династия Расулидов, и владыка Йемена, Малик ал-Мазаффар (Победоносный), предпринимал действенные меры как по консолидации своей власти в самом Йемене, так и по подчинению себе соседних уделов арабов в Южной Аравии.

Ал-Хазраджи, историк династии Расулидов (правила 1229– 1454), утверждает, что родоначальник этой династии, Расул, являлся потомком по прямой линии самого Кахтана, прародителя йеменитов, «арабов первородных», автохтонов Южной Аравии.

В 1232 г. ‘Умар ибн Расул, управлявший Йеменом от имени Айюбидов, провозгласил себя королем этой страны, и взял титул ал-Малик ал-Мансур (Король-Победитель). Отвоевал у зейдитов Таиз и Сана’а’, занял Мекку, и установил границы йеменского королевства от Хиджаза до Хадрамаута. Столицей владений своих сделал город Забид. Затем перебрался в Сана’а’, где и пал от руки убийцы, своего же племянника, в 1249 г.

Йусуф, сын ‘Умара, человек мужественный и решительный, разгромил войско мятежников во главе с убийцей его отца. Жестко усмирил взбунтовавшихся зейдитских шейхов, удерживавших тогда за собой несколько горных районов на севере Йемена. Показав йеменцам «силу меча своего и восстановив в королевстве тишину и порядок», титуловал себя ал-Музаффаром (Победоносным)[672].

Что касается конкретно Дофара, то события развивались так. Великий голод, охвативший Хадрамаут (1270), сообщают хронисты, подвиг правителя земель хадрамаутских к тому, чтобы обратиться за помощью к Салиму ибн Идрису, одному их крупнейших в то время землевладельцев и богатейших людей Дофара. В знак благодарности за оказанную помощь отдал ему в управление форт в Шибаме и еще несколько фортов-замков в других местах Хадрамаута. Заполучив их, Салим возомнил себя не только владельцем фортов, но и владыкой всех земель, лежащих вокруг них. Возгордился без меры, за что и поплатился – народ изгнал его из Шибама. И он возвратился в Дофар, но вместе с армией наемников, которым обещал богату военную добычу. Захватил Мирбат, и забрал власть в Дофаре в свои руки.

Случилось так, что в это самое время владыка Йемена, Йусуф ал-Музаффар, отправил посланника в Персию. Судно, на котором он шел туда, потерпело бедствие у побережья Дофара. И Салим бессовестно ограбил посланца – изъял у него все те подарки владыки Йемена, что он вез шаху Персии. Забрал их, как заявил посланцу, в качестве компенсации за те убытки, что понес, и не по своей вине, как подчеркнул, в Хадрамауте, во владениях, подвластных ал-Музаффару.

Властелин Йемена направил к Салиму чиновника, чтобы тот вразумил его – подвиг к тому, чтобы Салим извинился и оплатил стоимость понесенных убытков. Но поскольку ни то ни другое не последовало, он повелил амиру (правителю) Адену, Шахаб ад-Дину Газилу, послать в Дофар военный отряд и силой вернуть то, что у него похители.

Прослышав от своих агентов в Адене о готовившейся там экспедиции для похода в Дофар, Салим расставил вдоль побережья морские дозорно-сторожевые посты. Они не только не позволили кораблям йеменцев подойти к побережью Дофара, но и потеснили их, и преследовали до самого Адена.

Будучи извещенным об этом, король Йемена пришел в ярость; и распорядился начать военную кампанию против «строптивого и горделивого Дофара». Состоялась она в 1278 году. Проводилась силами трех крупных племенных ополчений. Два из них передвигались по суше, а третье – на судах по морю.

Стороны сошлись и обнажили мечи на поле боя, у деревушки ‘Укад, что неподалеку от Райсута. В ходе сшибки той, жестокой и кровавой, как повествуют сказания арабов Дофара, погибло около 300 воинов Салима ибн Идриса, и еще 800 человек попали в плен.

28 раджаба (седьмого месяца) 677 г. (1278 г.) по мусульманскому календарю, день спустя после сражения, город Новый Мир-бат, он же Ахмадийа, заняли йменцы. Шамс ад-Дин, полководец ал-Музаффара захватил и самого Салима, и других членов его семейства, и отправил их в Забид. Там нескольких из них, в том числе и Салима, казнили.

Узнав о подпадании Дофара под власть Расулидов, и не желая стать очередной мишенью воинственного ал-Музаффара, правитель Омана, Кахтан ибн ‘Умар ал-Набхани, направил к нему посланца – с поздравлениями по случаю победы. Передал он королю Йемена и подарок владыки Омана в виде двух лошадей чистой арабской породы с богатой родословной, вышитой золотыми нитями на черной шелковой ткани, и ларца с золотыми монетами.

Есть и другая версия событий, связанных с вторжением йеменцев в Дофар. В ней говорится, что голод, случившийся в Хадрамауте, имел место в 1274 г., и что армия йеменского короля ал-Музаффара вошла в Дофар в 1279 г., во главе с его генералом Ибн ал-Хакимом. Другой армией, прибывшей в Дофар морем, командовал принц Васик, один из сыновей короля. Обе армии объединились под стенами Мирбата, где и состоялась битва. Салим ибн Идрис пал на поле боя. Но вот сам город, обороной которого руководил Муса ибн Идрис, йеменцы взять не смогли. Васик ибн Йусуф вынужден был снять осаду и возвратиться в Забид, грабя и сжигая все встречавшиеся ему на пути селения. Пленных привел в Забид немало, рассказывают хронисты, да и добычу золотом и благовониями взял в Дофаре богатую.

В следующем, 1280 г., король ал-Музаффар отправил в Дофар еще одну экспедицию. Столицу Дофара взяли штурмом. Муса ибн Идрис угодил в плен. Наместником Дофара сделался Васик ибн Йусуф, сын ал-Музаффара. Дофар подпал под власть Расулидов и оставался в их руках 150 лет.

После захвата Дофара Расулидам, там, в 1285 г., побывал Марко Поло. Высаживался в Мирбате. Город тот, вспоминал он, – древний, знатный и красивый. Население его – сарацины. Вождя своего, подданного султана Адана (Адена), они почитают. Мирбат стоит у моря. Имеет гавань хорошую, в которой скапливается много судов. Торговцы-индусы везут оттуда лошадей арабских, от продажи которых в землях своих имеют прибыль большую. Под управлением Мирбата находится много других городов и сел. В землях тех много «белого ладана». Ладаноносные деревья «подобны маленьким пихтам». Их надрезают ножом, и из порезов тех и «выходит ладан». Из-за сильной жары там ладан, порой, пробивается сквозь кору и сам, и застывает на ней.

Рассказ Марко Поло свидетельствует о том, что побережный Дофар в его время был процветавшим и многолюдным торговым центром Южной Аравии, и что главным продуктом его вывоза являлся ладан.

В 1286 г., сообщают хронисты, над Дофаром пронесся мощный ураган, «сотворивший разруху большую». Он повредил много культивированных земель, унес тысячи человеческих жизней, основательно подкосил стада домашнего скота и повырывал с корнем множество фруктовых и ладаноносных деревьев в садах и рощах. Потери народ Дофара понес огромные.

Васик ибн Йусуф управлял Дофаром 26 лет. Умер в 1307 году. Власть наследовал его сын, Ашраф. Отобрал ее у Ашрафа его родной брат, Мувад ад-Дин, пришедший туда с армией из Шихра.

В 1325 г. Дофар пережил еще один ужасный смерч, причинивший «страшное опустошение».

В том же году Дофар посетил Ибн Баттута, упомянувший в своих заметках о том, что управлял тогда Дофаром Насир ибн ал-Малик. Он же находился у руля власти там и в 1347 г., во время второго посещения Дофара Ибн Баттутой. Похоже, что человеком этим был, как полагает С. Майлс, не сам наместник из правившей в Йемене династии Расулидов, а назначенный им губернатор. Наместник, член семейства Расулидов, большую часть времени проводил в Йемене, и наведывался в Дофар только для сбора дани[673].

«Государство Расулидов», под властью которого долгое время находился Дофар, поддерживало тесные коммерческие связи с Индией и Китаем, Абиссинией и Цейлоном. Правители земель этих слали Расулидам подарки богатые. Властелин Цейлона, к примеру, препроводил однажды очередной свой подарок письмом, текст которого был выгравирован на большой пластине из чистого золота. При Расулидах процветало сельское хозяйство. Культивировались земли. В разы увеличился вывоз кофе, и о Йемене заговорили как о мировом рынке кофе.

Большое внимание правители Йемена из династии Расулидов уделяли религиозному воспитанию населения. Построили много мадрас (школ). При них города Забид и Таиз сделались крупными центрами исламских знаний, широко известными во всем мусульманском мире.

Короли Йемена из династии Расулидов слыли людьми образованными. Отличались красноречием. Покровительствовали поэтам, собирателям аравийской старины и ученым. Владели библиотеками. Об их «подвигах щедрости» слагали легенды.

На кладбище в Рубате, на надгробной плите одной из могил начертана памятная надпись, повествующая о том, что захоронен там Малик ал-Фаттих ‘Абд ал-Кадир ибн ‘Абд ал-Вахида ибн Васик Ибрахим ибн ал-Музаффар ‘Амр ибн ‘Али. Надгробная плита эта, установленная в память об ушедшем из жизни внуке Васика, есть дошедшее до наших дней зримое свидетельство властвования в Дофаре Расулидов.

В 1454 г. последний йеменский правитель из династии Расулидов отрекся от престола в пользу Тахиридов. Они правили в Йемене до его завоевания османами в XVI в.

Из Дофара Расулидов потеснили во второй половине XIV века. Сделали это Касириды, заложившие в Хадрамауте султанат Эль-Касирийа (по другим источникам, – Эль-Касири). В наши дни его территория поделена между Йеменом и Оманом. Султанат Эль-Касири основал в 1379 г. родоплеменной клан ал-Касири из племени бану касири, которому принадлежали тогда Аш-Шихр и остров Сокотра. Родоначальником династии ал-Касири арабские историки называют шейха ‘Али ибн ‘Умара ал-Касири.

Первый крупный набег на Дофар Касириды предприняли в 1395 г. во главе с Расой и Бадром ал-Шахабом ал-Хабрали. Взяв там добычу богатую, возвратились в Хадрамаут.

Второй набег совершили в 1396 году. После однодневной осады захватили поселение Турйат. Оттуда проследовали к Рубату. Под натиском Касиридов войско Расулидов покинуло те места, и часть Дофара подпала под власть Касиридов.

Через девять месяцев того же года губернатор Расулидов в Дофаре, Шахаб Ахмад ибн ал-Тирйати, в союзе с шейхом Ибн Джидваном из Эль-Хасары попытался, было, отобрать те земли в Дофаре, что отошли к Касиридам. По пути туда столкнулися с поджидавшим их войском Касиридов. В ходе состоявшейся битвы потерпел поражение, и понес тяжелые потери. Шейх Ибн Джидван со своими бедуинами его оставил и возвратился в свой удел. Кампания обернулась неудачей. Весь Дофар перешел под полный контроль Касиридов.

В 1397 г., говорится в летописях Дофара, в земли их прибыл из Хадрамаута именитый богослов Мухаммад ибн Хаким Абу Кишир, и в отношениях Хадрамаута с Дофаром, хотя и ненадолго, но воцарился мир. Прошло какое-то время и хадрамаутский шейх Са’ид ибн ‘Али ал-Хабд напал на шейха Мухаммада ибн Абу Бакра в Руба-те и вырезал всю его семью, и межплеменная вражда воспламенилась с новой силой.

В месяц шавваль (первый после Рамадана) того же 1397 года Расулиды предприняли еще одну попытку вернуть Дофар. Она оказалась успешной. Армией руководил Султан ал-Муджахид ал-Васик ал-Дофари. Однако триумф Расулидов был быстротечным, как повествуют предания. Оставались они в Дофаре недолго, и он вновь перешел в руки шейха Бадра из рода Касиридов.

Шейх Бадр, которого в племени бану касири величали Бадром Абу Тувайриком, поставил под свой контроль весь Хадрамаут. Захватил города Тарим и Сайвун, ставший новой столицей Касиридов.

Из сводов «аравийской старины» явствует, что в войске Касиридов насчитывалось до пяти тысяч наемников из горных племен. Костяк их составляли воины из крупного южноаравийского племени бану йафа’, сделавшего войну своей профессией. К сведению читателя, спустя сто лет после завоевания Хадрамаута Касиридами потомки этих наемников забрали в свои руки западные земли Хадрамаута, где основали самостоятельный султанат со столицей в Эль-Катне.

Что касается Султаната Эль-Касирийа (Эль-Касири), то в 1919 г. он встал под протекторат Англии, а прекратил свое существование только в октябре 1967 года. Правителя султаната свергли и Эль-Касирийа вошла в состав Народной Республики Южного Йемена (НРЮЙ, 1967–1970)[674].

В XVI столетии громко заявили о себе в землях Южной Аравии португальцы. Афонсо д’Албукерки, оставивший заметный след в Омане, вниманием своим Дофар почему-то не удостоил. Бывал он у побережья Дофара дважды: в 1507 г. – на пути в Ормуз (в ходе этой экспедиции захватил Маскат, Хор Факкан и Джульфар), и шесть лет спустя, во время похода на Аден.

Впервые дофарцы столкнулись лицом к лицу с португальцами в 1526 г., когда губернатор Гоа отправил португальскую эскадру в Красное море, дабы «извести там мавров». Командовал эскадрой Хектор Сильвейра. По пути в Красное море португальцы ограбили Мирбат.

Попытку захватить Дофар португальцы предприняли в 1533 г., во время очередного морского похода с Гоа в Красное море. Цель кампании состояла в том, чтобы «уничтожить торговлю мавров».

Атака на Мирбат захлебнулось. Взять столицу Дофара португальцам не удалось. Арабы защищали город стойко и мужественно.

Сатисфакцию, если так можно сказать, за испачканый в Дофаре имидж свой португальцы получили на обратном пути, когда столкнулись у побережья Маската с турецким флотом под командованием Али-бея, и захватили 6 из 15 кораблей турецкой эскадры.

В течение последущих полутара веков о Дофаре не было слышно практически ничего. Хронисты именуют этот период в истрии Дофара «временем безмолвия».

Третьего августа 1538 г. турецкая эскадра (в составе 70-ти гребных боевых кораблей с семью тысячами солдатами на борту и 33-х легких маневренных судов с 20 тысячами пехотинцами) во главе с Сулейманом-пашой ал-Хадимом, турецким губернатором Египта, захватила Аден. В 1539 г. турки забрали в свои руки Забид и Моху. Размер ежегодной фиксированной дани, наложенной ими на население Южного Йемена, составлял 50 тысяч золотых динаров. В Дофар османы не вторгались, но дань с дофарцев собирали[675].

В 1692 г. в Дофаре побывал Овингтон. Имя тогдашнего правителя Дофара он в своих путевых заметках не упомянул, но отметил, что народ Дофара находился в состоянии постоянных войн с Шихром и Кишином. О Дофаре отзывался как о месте бойкой морской торговли на побережье Южной Аравии, а о населении этого края – как о негостеприимном и даже злобном по отношению к чужеземцам-неарабам.

Такого же мнения о коренных жителях Дофара придерживался, к слову, и капитан Хэмилтон. По его словам, в 1705 г. небольшое английское судно бросило якорь в порту Мирбата, чтобы запастись водой и провизией. Жители, как водится, рассказывает он, толпами повалили на судно, предлагая разного рода товары. Обнаружив, что экипаж корабля небольшой и практически невооружен, перебили его, а судно ограбили и сожгли.

Частенько наведывались в Дофар в то время пираты. Закупали там воду и продовольствие, и поэтому населению «побережья провианта», как они называли прибрежную часть Дофара, особо не досаждали.

В начале XIX века в Дофаре «свил гнездо» Мухаммад Акил, один из известных флибустьеров или «хищных людей моря» в речи арабов Аравии. Говорят, что родом он был из йеменской Мохи. Занимался вместе с братом, ‘Абд ар-Рахманом, торговлей кофе, и владел совместно с ним доставшейся им от отца бугалой (крупнотоннажным парусным судном). Разорился и занялся морским разбоем.

В августе 1805 г. предпринял дерзкий набег на Маврикий и подчистую ограбил его. Захватил и привел с собой два судна – «Pinguin» и «Pigeon». На втором из них, отобранном в свое время французами у англичан, находилась большая партия оружия и амуниции, которые франки, как называли французов арабы Аравии, намеревались использовать во время планировавшейся ими кампании по овладению хорошо укрепленным островом Камаран в Красном море.

Досталось от Мухаммада Акила, «Ужаса Красного моря», как он фигурирует в сохранившихся судовых журналах мореплавателей-европейцев, и американцам. Находясь как-то раз на Камаране и выдавая себя за торговца и владельца «артели грузчиков», он взошел на борт стоявшего там американского судна «Эссекс»(«Essex») и предложил капитану Орму помощь в разгрузочно-погрузочных работах в порту Лохейа. Предложение было как нельзя кстати. Грузчиков там нехватало, и Орм с Мухаммадом Акилом ударили по рукам. Сразу же по прибытии судна в тот порт пожаловала на него и «артель грузчиков». Но не прошло и часа, как им уже распоряжались пираты. Судно отвели в одно из их приморских прибежищ; груз, стоимостью в 120 000 долларов, изъяли, а экипаж «поставили на мечи». Выжил только один мальчуган, сынишка шкипера, ставший рабом.

В целях пресечения пиратской деятельности Мухаммада Аки-ла в Красном море и недопущения занятия острова Камаран французами генерал-губернатор английских владений в Индии послал туда два крейсера – «Морнингтон» («Mornington») и «Тернат» («Ternate»). Но дерзкий пират от англичан ускользнул. Перебрался в Дофар, году где-то в 1806-м. Поселился в нынешней Салале. Личная гвардия «шейха корсаров» насчитывала 500 освобожденных им из неволи исполинов-негров, а пиратская флотилия его состояла из нескольких десятков кораблей. Тогда-то англичане и стали именовать Дофар столицей пиратов. Даже флибустьеры Ра’с-эль-Хаймы и те старались не впасть к нему в немилость, и обходили его «логово дофарское» стороной.

В отличие от других пиратов Аравийского побережья, суда англичан он не трогал. Когда же в 1809 г. бритты предприняли первую карательную акцию против Ра’с-эль-Хаймы, то и вовсе перестал пиратствовать. Занялся земледелием и торговлей.

Новый Мирбат, нынешнюю Салалау, покинул и стал жительствавать в небольшом, лежавшем поблизости, сельце с тем же названием. Возвел высокие защитные стены, построил там форт и удвоил (до 1тыс. чел.) число своих гвардейцев-телохранитилей, а по сути, регулярное, можно сказать, войско, хорошо обученное и отменно вооруженное. Но вот найти общий язык с шейхом проживавшего там племени бану гара так и не смог. За что и поплатился – угодил вместе с сопровождавшим его отрядом в устроенную шейхом ловушку. Отряд поставили на мечи, а его самого, получившего несколько тяжелых ранений, добили кинжалами. Произошло это в 1829 году. Рассказывают, что человеком он был щедрым, и что торговля Дофара, когда он хозяйничал там, заметно поднялась, да и численность населения побережья дофарского тоже подросла.

Узнав, что Мухаммада Акила не стало, правитель Омана, сеййид Са’ид ибн Султан (правил 1805–1856), прозванный в народе Великим, отправил в Дофар военную экспедицию – и Дофар вошел в состав его владений (1829). По словам историков, он намеревался передать Дофар в управление ‘Абд ар-Рахману, брату Мухаммада Акила. Но тот отказался занять должность губернатора (вали) До-фара, и предпочел остаться в «родных землях», в Мохе.

Предложение, сделанное правителем Омана брату пирата, странное и неожиданное, на первый взгляд, было далеко не случайным, а хорошо продуманным. Дело в том, что ‘Абд ар-Рахман слыл человеком «мозговитым», всегда и во всем державшим данное им слово. Торговцем зарекомендовал себя предприимчивым и честным, много сделавшим для развития родной Мохи. Хорошо разбирался в делах, связанных с управлением портами и таможней. Помимо всего прочего, имел репутацию патриота и борца за независимость арабов Аравии от «иноземной власти», тех же турок, англичан и французов. Известно, что во время одного из своих паломничеств в Мекку он горячо призывал пилигримов к организации похода в Египет, дабы освободить его от незвано явившихся туда франков. Более того, при финансовом участии поддержавших его торговцев-паломников сформировал и возглавил отряд ополченцев. Достигнув пределов Египта, они вступили в отношения в мамлюками и участвовали в их акциях сопротивления французам в Верхнем Египте.

Не прожил в безвестности и третий брат Мухаммада Акила, ставший, что опять-таки не менее интересно, торговым агентом в Мохе обобранных его братом американских купцов[676]. Все это указывает на то, что семейно-родовой клан Акилов занимал весьма весомое место в межклановой и коммерческой структурах Мохи, одного из ключевых торговых партнеров Омана.

Интересная страничка в истории Дофара – непродолжительный период властвования в нем некого сеййида Фазля, арабского торговца-авантюриста из Малабара. Из-за разногласий с властями Малабара и по их настоянию он покинул Индию и перебрался в Аравию. Поселился вначале в Мекке, но и там долго не прожил. Своими финансово-торговыми аферами вызвал неудовольствие у шарифа и, скрываясь от его гнева, бежал «на самый край земли аравийской», как тогда говорили, – в Дофар. Было это во времена властвования в Омане сеййда Турки ибн Са’ида (правил 1871–1888). Задобрив владыку Омана, гарем и двор его подарками богатыми, которые он регулярно слал в Маскат из Дофара, и расположив его к себе, в том числе и рассказами своих посланцев о том, что господин их, дескать, – потомок Пророка Мухаммада, талантливый, судя по всему, аферист этот оказался у руля власти в Дофаре. Получив его в управление (1878), стал бессовестно обирать и гнобить торговцев, и притеснять простой люд. Так продолжалось 18 месяцев. Тирания его не знала границ. Народ взроптал, восстал и изгнал его из Дофара.

В 1880 г. он пожаловал в Константинополь. Добился аудиенции у султана Османской империи. Выдавая себя и там за потомка Пророка Мухаммада, и пленя сердца султана предложенным им планом покорения Дофара и всего Омана, и готовностью положить те земли богатые к ногам султана, если он вверит их ему в управление, завоевал благосклонность Абдул-Хамида II. Султан даже пожаловал ему орден Меджидие – за рвение и лояльность, и сделал фельдмаршалом, что еще раз свидетельствует о том, что аферистом он был, действительно, талантливым.

Получив из рук турецкого султана фирман о назначении его наместником в Дофаре и Хадрамауте, и судно, груженное оружием и амуницией, и даже военный отряд в придачу, он отправился в Дофар. Однако дальше Адена не преследовал[677]. «Дофарский поход» Фазля сорвал султан Маската, армия которого вошла в Дофар, разместила вдоль побережья военно-сторожевые посты, арестовала его сторонников, выявленных агентами султана Маската, и продемострировала тем самым, что Дофар – это земли Омана, и что турок там не ждали и не ждут.

Население Дофара представлено в основном касиритами, членами племени бану касири, выходцами из Хадрамаута, о которых мы уже рассказывали читателю. У них – две ветви, родоначальниками которых являлись ‘Умар ибн Касир и ‘Амр ибн Касир; обе эти ветви представлены в Дофаре.

Извечный соперник племени бану касири – это племя бану гара, говорящее, как отмечал в своих путевых заметках именитый британский археолог и путешественник Джеймс Теодор Бент, посещавший Дофар в 1894 г., на наречии, сродном махрийскому.

В Дофаре много древних руинированных построек. Сохранились, к слову, и остатки легендарного города Хасик, о котором упоминал в своих сочинениях позднеэллинский астроном, астролог и географ Птолемей (ок. 100 – ок. 170), живший и работавший в Александрии Египетской. Он отзывался о нем как о знатном месте торговли ладаном с отличной якорной стоянкой для судов. Название свое город получил по имени племени, некогда владевшего им, – бану хасик, которое является ветвью племени ‘абд-ал-кайс. Племя ал-хасик вымерло. От города сохранилсь лишь руины. Но вот название племени, заложившего легендарный Хасик в глубокой древности, и по сей день на слуху – носит его маленький островок Хасики, что в 20 милях от побережья.

Часть XV

Арабы Омана

Жизнь и быт оманцев. Их обычаи, традиции и нравы

Издревле, как сообщают ал-Хамдани и Шамсуддин ал-Мукаддаси, Абу-л-Фида’ и Мухаммад ал-Идриси, оманцы делили свои земли на восемь провинций: Аш-Шамал, Эль-Батина, Аз-Захира, собственно Оман, Аш-Шаркийа, Эль-Джабилийа, Эль-Гарбийа, Джафур (пустыня) и Дофар.

Жители Горного Омана занимались скотоводством и ремеслами – кожевенным, гончарным и кузнечным, а население побережья – рыбной и жемчужной ловлей, судостроением и мореходством, а также финиковым садоводством.

Одним из главных в прошлом богатств Оманского побережья путешественники и мореплаватели называли рыбу. Ею кормили скот, и даже удобряли землю в садах и огородах. Широко использовали акулье мясо. Вяленое, к примеру, брали с собой во время морских торговых экспедиций в Индию за специями, или в Африку за «черной и белой костью», то есть за рабами и бивнями слонов. Горный Оман славился в древности залежами меди и свинца.

Столица Омана на протяжении его многовековой и богатой истории располагалась и в землях Внутреннего Омана (Низва), и в его прибрежной части (Сухар, Рустак и Маскат).

У Омана – два эксклава. Один из них – на севере полуострова Мусандам (Ра’с-эль-Джибаль), который вдается в Ормузский пролив; его отделяют от Омана территории эмиратов Р’ас-эль-Хайма и Фуджайра, входящих в состав ОАЭ. Другой эксклав (Мадха) лежит на пути из Фуджайры в Хор Факкан. Оба эти эксклава – наглядное свидетельство некогда обширных владений Омана в Юго-Восточной Аравии.

Эксклав на полуострове Мусандам – одно из интереснейших и малоизученных мест Омана. Коренные жители – племя шихух (их еще называют шихиййинами). В отличие от других арабов Омана традиционным оружием мужчин этого племени и непременным атрибутом их национального костюма является не кривой кинжал (ханджар), а небольшой топорик (джираз). Владеют они им, надо сказать, мастерски. Шихухи – это хинавиты-сунниты, потомки древних химйаритов, раса со странными привычками и обычаями. Питаются в основном, как и прежде, – морепродуктами и козьим молокоом. Ведут замкнутый образ жизни.

Шихухи – народ рыбаков, овцеводов и корабелов. Как нигде в Прибрежной Аравии, в деревнях племени шихух и по сей день строго следуют заветам предков, соблюдают древние обычаи гостеприимства и соседства. Страннику непременно подадут ковш с прохладной водой и кусок запеченой на костре рыбы, и только потом заведут обстоятельный разговор о том, кто он и зачем пожаловал в их земли.

Хасаб, главный город полуострова, с населением в 4 тыс. чел., лежит на входе в бухту Хор Шам. В XVII веке Хасаб считался одним из бастионов португальского Ормуза (расположен прямо напротив Ор-муза). Затем, после ухода португальцев из Персидского залива, Хасаб долгое время служил прибежищем для пиратов. Известен он и как центр кораблестроения. На его верфях сооружали суда для шейхств Прибрежной Аравии: бумы – для Кувейта и баданы – для Омана.

В прибрежных водах полуострова в изобилии в прошлом водились акулы. Плавники их у заморских купцов, наведывавшихся в Хасаб по пути на Ормуз, пользовались спросом и шли нарасхват. И поныне здесь много сардин. Как и в далеком прошлом, ими и сегодня удобряют почву в садах и огородах.

Главное транспортное средство жителей Мусандама – лодка зарука. На таких лодках мусандамцы передвигаются вдоль побережья, от поселения к поселению. «Моторками» там пользоваться не любят. Говорят, что шумом своим они пугают рыбу, кормилицу шихухов.

Носовую часть сооружаемых здесь судов украшают, по традиции, в качестве оберегов от козней дьявола в море, либо гирляндами ракушек каури, либо шкурами коз, которых забивают во время церемоний при спуске судов на воду. Притом обязательно со свисающими со шкур лапами.

В истории Южной Аравии полуостров Мусандам известен и тем, что в XVI веке, в годы острого противостояния за господство в Персидском заливе между Португалией и Османской империей, здесь произошло крупное морское сражение между турецким флотом и португальской эскадрой во главе с Фернаном де Менесесом. Победу одержали португальцы.

В прошлом у Камня спасения или Камня доброго приема, как его называли арабы Прибрежной Аравии, возвышавшегося над оконечностью полуострова, мореходы Бахрейна и Катара, Кувейта и земель Аш-Шамал, отправляясь в дальние плавания, совершали обряд жертвоприношения богам Большой воды (Индийского океана). Бытовало поверье, что над этим местом, денно и нощно, парят ангелы-покровители мореплавателей. И что жертвоприношение, исполненное там, есть залог того, что ангелы обратят внимание на мореходов и уберегут их от невзгод и ненастий в море.

Границы с нынешними своими соседями Оман установил не так давно: с Саудовской Аравией в 1990 г., с Йеменом в 1992 г. и с ОАЭ в 1999 году.

Население Омана делится и сегодня на оседлое и кочевое, ал-хадр, в речи оманцев, и ал-бадави, то есть на горожан и жителей постоянных мест проживания у источников воды, и бедуинов.

Лучшим описателем-портретистом бедуинов Омана сами оманцы считают Уилфреда Патрика Тезигера. Родился он в 1910 г., в Абиссинии, где в британской дипломатической миссии работал его отец. Образование получил на родине, в колледжах Оксфорда. В возрасте 23 лет совершил первое путешествие в Абиссинию, «в земли своей колыбели», как сказывал в беседах с арабами. С 1935 по 1944 гг. служил в политической резедентуре в Судане. В то время посетил Египет, Ливию, Сирию, Палестину и Ливан. В 1945 г. вошел в состав специальной группы, занимавшейся изучением животного мира пустыни, в том числе саранчи (это – официально, а неофициально – нефтепоисковыми работами). Провел в пустыне более пяти лет. Побывал с бедуинами Омана во многих уголках великой аравийской пустыни Руб-эль-Хали и в районах Южного Омана. Затем в течение восьми лет, начиная с 1950 г., проживал с «камышевыми» или «болотными» арабами Южного Ирака. Тогда и познакомился со многими районами Ирака. Посетил Персию, Курдистан, Пакистан и Афганистан. Будучи выдворенным из Ирака (1958), после происшедшей там революции, возвратился в Абиссинию. Оттуда вскоре перебрался в Кению, где на протяжении 30 лет проживал с племенами самбуру и туркана. Умер в Лондоне, 24 августа 2003 г.

Во время пятилетнего пребывания в Омане предпринял шесть путешествий по пустыне. В октябре 1946 г. впервые пересек Руб-эль-Хали: из Салалы в Мугхшин, что на южной границе пустыни; оттуда добрался до оазиса Лива, что на территории нынешних ОАЭ, и возвратился в Салалу.

В марте 1947 г. совершил переход из Салалы в йеменскую Мукаллу, что на побережье Аденского залива. В ноябре 1947 г. из Мукаллы проследовал в «страну саар», то есть в земли обитания самого закрытого в то время племени в Южной Аравии.

Затем пересек западные пески пустыни Руб-эль-Хали. Был арестован ваххабитами, на границе с Саудовской Аравией. После освобождения отправился на Оманское побережье. Познакомился по пути с оазисом Эль-Бурайми, Абу-Даби и Шарджей.

С ноября 1948 г. по апрель 1949 г. проживал в Бурайми. Бывал в горах Хаджар. Неоднократно участвовал в соколиной охоте, вместе с шейхом Заидом Аль Нахайаном, будущим основателем ОАЭ.

Оттуда перебрался в Оман. Посетил «страну дуру», то есть места проживания племени ал-дуру. Видел зыбучие пески в Умм-эль-Самиме, поглотившие, как ему рассказывали бедуины, многих неосторожных пастухов вместе с их стадами[678].

Последнее путешествие по землям Южной Аравии предпринял между ноябрем 1949 г. и мартом 1950 года. Хотел исследовать горный район Джабаль Ахдар, но властвовавший там в то время имам Мухаммад ибн ‘Абд Аллах ал-Халили не дал ему на то разрешение, и он покинул Оман.

Возвратился в Аравию только в 1977 г., и обнаружил, как вспоминал, что нефть очень изменила «Остров арабов», и уделы аравийцев, и их самих. Цель его путешествий по Аравии, как отмечал У. Тезигар, состояла в том, чтобы успеть «узреть и познать» те осколки Древнего мира, что сохранялись тогда в землях Южной Аравии. И сделать это до того, как их окончательно не поглотят пески и время.

Последние годы этот великий описатель Аравии прожил в Кении, в Маралале, вдали от цивилизации, шума машин и огней городов, жизнью кочевника, которая была ему по душе.

Именитый английский арабист Дж. Б. Келли отзывался об «Аравийских песках» Тезигера не иначе, как о величайшей «аравийской саге». Ставил его сочинение даже выше книг Чарльза Доути («Аравия Песчаная») и Т. Лоуренса («Семь столпов мудрости»).

Арабы Омана и земель нынешних ОАЭ помнят и уважают У. Тезигера. Объяснением тому – его желание познать их мир, обычаи и традиции. Бедуинами Омана и земель Аш-Шамал он искренне восхищался. Называл их людьми терпения и отваги, решимости и великодушия, щедрости и благородства. Жизнь кочевников, людей пустыни, считал невероятно тяжелой, доступной только для них самих. Иными словами, для тех, кто с детства приучен был пить солоноватую воду; есть хлеб, тронутый рукой песков, с «креветками пустыни», то есть с саранчой; спокойно переносить страшную жару и ослепляющий человека блеск песков на бескрайних просторах пустыни, без единого деревца вокруг и даже без облачка над головой.

Жить с бедуинами, сказывал Тезигер, можно только приняв их обычаи и познав их нравы, и следуя их правилам жизни. Пустыню он называл наитруднейшим для человека местом жительства на земле, но с наилучшими на ней людьми[679].

Сами же бедуины, по словам У. Тезигера и Ч. Доути, Луи дю Куре и Дж. Пэлгрева, величали пустыню «Садом Аллаха», а себя – его счастливыми обитателями. В пустыне только небо над головой, говорили они, да море песка под ногами. Только там человек наедине с Аллахом.

Лучшее, что есть у арабов Аравии, пришло из пустыни, писал Тезигер. В племенах, к слову , его именовали «любознательным Мубараком из Лондона». «Араб не терпит суеты, и осторожен по отношению к тем, кто ходит быстрыми шагами», – любил повторять Тезигер известную поговорку-поверье бедуинов в беседах с приезжавшими в Оман английскими специалистами. Араб Аравии, поучал он соотечественников, никогда и ни в чем не торопится. При принятии того или иного решения неизменно руководствуется присказкой-наставлением предков насчет того, что «за поспешностью следует, как правило, раскаяние», и «то, что наспех делается, недолго длится».

Бедуин, рассказывал У. Тезигер, делясь своим мнением о кочевниках, человек благородный, гордый и свободолюбивый. Свободу он ценит больше всего на свете. Горожан называет «узниками стен». По словам самого бедуина, он – человек совершенно свободный, с рождения и до смерти, от всех и вся, но только не от своего рода и племени. Им он предан беззаветно. Человек вне рода и племени, то есть вне их защиты и покровительства, становится изгоем (хали) – и «следы его на земле теряются».

Только кочевник, в чем абсолютно убеждены бедуины, и есть истинный араб, отмечал У. Тезигер. Ведь недаром в Аравии испокон веку говорят, пояснял он, что «всякий бедуин – араб», ибо рожден он в «колыбели арабов» – в аравийской пустыне. Но не всякий араб – бедуин.

Несмотря на бедность и крайнюю нужду, утверждал У. Тезигер, бедуин даже не подумает посягнуть на собственность того, кто путешествует по его землям, дабы познать их[680]. Слух о таких людях быстро разносится по всем уголкам пустыни, по стоянкам кочевников и караван-сараям. И везде их принимают тепло и радушно.

Отличительная черта бедуина, как следует из путевых заметок У. Тезигера и Ч. Доути, – это строгое соблюдение вырабатывавшихся веками правил и норм жизни в пустыне, известных как ‘асабийа. Мерило богатства бедуина – количество имеющихся у него верблюдов, лошадей и другого домашнего скота. Гордость бедуина – его родословная, сказания и предания племени о его предках. Страсть бедуина – оружие и лошадь. Одно из заслуживающих всяческой похвалы «правил поведения бедуинов в пустыне», унаследованных ими от их далеких предков, писал У. Тезигер, гласит, что со спутником в пути надлежит делить, и непременно поравну, все, что имеешь: воду и хлеб, финики и кофе, верблюжье мясо и табак.

Тех же правил, рассказывал У. Тезигер, придерживались и европейцы, долго прожившие в Аравии и хорошо познавшие бедуинов, их обычаи и нравы. Примером тому Джон Филби. Именно он, по словам У. Тезигера, высвободил его из-под ареста ваххабитов в Сулаийиле, заплатив им звонкой монетой. После чего препроводил до пределов с землями Аш-Шамал и, прощаясь, поделился с ним имевшимися у него в наличии деньгами, заявив, что оба они – «путники пустыни», и, по обычаю ее народа, все, что у них есть, должны делить между собой поровну.

Однажды, повествует У. Тезигер, будучи в пустыне, он повстречал у одного из становищ старца, истощенного и бедно одетого. Вскоре выяснилось, что человеком в своем племени он был именитым и даже некогда очень богатым, и что до нищеты довела его щедрость. Ибо кто бы не наведывался на становище его племени, кто бы не оказывался у его шатра, кто бы из путников не попадался ему на глаза во время перекочевок, по отношению ко всем им он проявлял «подвиги щедрости», как истинный рыцарь пустыни. Принимая гостя в жилище , непременно забивал не только овцу, но и верблюда, а сверх того устраивал еще и дийафу, то есть хлебосольное застолье, на котором гуляло все племя[681].

Как то раз, вспоминал У. Тезигер, ему довелось быть свидетелем еще одного, весьма впечатлившего его примера щедрости и великодушия жителей пустыни. Дело обстояло так. Однажды, после долгого и утомительного перехода, изголодавшись, они поручили своему проводнику-бедуину поджарить пойманного ими во время пути зайца. Мяса к тому времени в рот не брали уже больше месяца, и с нетерпением ожидали, когда кочевник приготовит его и подаст к столу – положит на рогожку из плетеных пальмовых листьев и поместит ее перед ними, рассевшимися на песке. Смеркалось. И на огонь разведенного ими костра неожданно, откуда не возмись, пожаловал бедуин. И тогда их проводник, не долго думая, тут же поставил поднос с поджаренным зайцем и кусками лепешки по краям прямо перед гостем. Более того, препроводил подношение пищи этому бедуину словами, в которых выражалась благодарность Аллаху за то, что Он наградил их гостем, и что день прожит незря.

Правду говорят, делится своими мыслями У. Тезигер, что худшее из одиночиств – это быть одиноким в толпе. И добавляет, что одиноким он чувствовал себя и в школе, и в городах Европы, в которых бывал, но никогда и нигде среди арабов, будь то в Сирии или Ливане, и особенно в Аравии. Я приезжал в их города, сообщает он, где не знал никого. Но когда прогуливался по тесным улочкам арабских базаров, которые непременно посещал, то многие из торговцев приветствовали меня и зазывали в свои лавки на чашку кофе с финиками. Видя нас беседующими, подходили другие люди. Задавали разного рода вопросы. И кто-либо из них, как правило, приглашал меня в гости. Приняв приглашение и явившись к этому человеку на маджлис, то есть на вечернюю поседелку с друзьями, получал приглашения и от друзей хозяина жилища, и от его соседей удостоить и их чести, и отобедать и с ними. И тогда невольно задавал себе вопрос, что подумал бы аравиец о британцах, попав в Англию, и не обнаружив там обычного для себя гостеприимства по отношению к чужестранцу[682].

Владыка персов, Хосров, рассказывает знаменитый арабский историк, географ и путешественник ал-Мас’уди (ум. 956), как-то раз изъявил желание, чтобы гостивший при его дворе известный сказатель поведал ему об аравийцах, их пристрастиях и привычках, обычаях и нравах. Попросил объяснить, какими соображениями руководствуются бедуины Аравии, сами выбирая для себя жизнь в пустыне. Бедуины, ответил сказатель, – «это те люди, которые владеют своими землями, а не земли владеют ими». Они – люди свободные, и полагаются только на самих себя. Главные черты их характера – это доблесть и честь, великодушие и гостеприимство, щедрость и верность данному слову, а также обязательное возвращение долгов. Они не раболепствуют и никогда ни перед кем не заискивают. Пекутся о достоинстве и чести. Нанесенных им обид и оскорблений не забывают и не прощают. А вот добрым словом о них – дорожат. «Хвала –дороже богатства», гласит народная мудрость арабов Аравии[683].

Истинный араб Аравии, говорят главы родов и шейхи оманских племен, – это человек щедрый и гостеприимный. Тот, кто всегда, при любых жизненных обстоятельствах, держит данное им слово. Тот, для кого ложь, трусость и малодушие – это срам, а предательство, в делах и дружбе, – мерзость. «Мужчинами не рождаются, а становятся», – повторяют в племенах Омана слова-наставления их дедов и прадедов.

Согласно «кодексу чести предков», высоко чтимому в Горном Омане и в наши дни, достойный мужчина – это человек гостеприимный, верный данному им слову, щедрый и великодушный, «умеющий переносить удары судьбы», тот, для кого честь – превыше всего. «Потерянные деньги найдутся, потерянная честь – никогда», – сказывают в племенах Омана. «Лучше гореть в огне, чем жить в позоре. Позор – длиннее жизни», – заявляют бедуины Омана.

В чести у коренных оманцев –щедрость. «Лучшая щедрость – быстрая щедрость», – считают они. И проявлять ее нужно делами, а не словами.

«Достоинство женщины – ее красота. Достоинство мужчины – его ум», – утверждают бедуины Омана. Красивый мужчина, в их понимании – это умный мужчина.

О красивой женщине бедуины Омана и поныне говорят, что она «прекраснее луны и солнца», а о любимой жене, что она – «лампада шатра, подобная лампаде пустыни», то есть луне. Мудрого человека сравнивают с солнечным диском, а недалекого – с ситом или решетом; и приговаривают, повторяя присказку предков, что «солнечный диск, как известно, решетом не закрыть».

Самые опасные места в Аравийской пустыне, «песчаные топи», оманцы-бедуины, по словам У. Тезигера и других исследователей-портретистов Южной Аравии, именовали «дочерьми пустыни», то есть такими же «закрытыми для чужих глаз», как девушки кочевого племени. Оазисы величали островами в «океане песков»; территории вокруг них – «бухтами и заливами»; верблюдов – «кораблями пустыни».

Бедуины, писал Тезигер, – это дети пустыни, заимствовашие у нее все свои лучшие качества: честь и достоинство, щедрость и благородство, любовь к поэзии и терпение. Ключ к успеху, на их взгляд, – это терпение; во всем и везде. Ибо «терпение порождает успех, а поспешность приносит неприятности».

Шерстяная ткань бедуинского шатра в Аравии, или «дома из волос» (бейт аш-ша’ар) в речи кочевников, – черного, как правило, цвета. Ткут ее только из козьей или овечьей шерсти, но никак не из верблюжей. Верблюжья шерсть у кочевников идет на изготовление тканей для плащей и накидок.

В мужской части шатра обращают на себя внимание верблюжьи седла. В некоторых оманских племенах их называют словом «шаддад» – в честь Шаддада, легендарного сына ‘Ада, родоначальника ‘адитов, «арабов первородных», проживавших, как уже упоминалось в этой книге, в землях йеменского Хадрамаута, а также Дофара и в некоторых других частях нынешнего Омана. Предания рассказывают, что Шаддад, заложивший Ирам Многоколонный, «город-сад красоты дивной», слыл не только воином славным, непревзойденным никем наездником и стрелком из лука, но и резчиком седел маститым. Именно ему, как повествуют легенды, принадлежит авторство изготовления верблюжьих седел, разошедшихся по всей Аравии. В прошлом одним из известных рынков торговли верблюжьими седлами на Аравийском полуострове считалось местечко Ибри, что в Омане, а центром их изготовления – Низва.

Исключительно большое значение коренные оманцы, бедуины и горожане, уделяют вопросу соседства. У них даже существуют унаследованные от предков «культура соседства» (кусара) и правила обхождения с соседом (касыром). «Сначала найди соседа, потом строй дом», – гласит поговорка горожан. «Сначала найди товарища, потом отправляйся в путь», – вторит ей пословица бедуинов. «Культура соседства» зародилась в пустыне, среди кочевников. Ка-сыр – это житель соседнего шатра, или «хозяин шатра-соседа», как выражаются бедуины.

Согласно закону кусары (соседства) с соседями надлежит обходиться по-доброму, дабы не быть клейменным среди соплеменников меткой (васмом) человека недостоенного. Будучи приглашенным в гости к соседу, вкусив с ним хайс (блюдо из фиников, топленого масла и творога), переломив свежеиспеченную лепешку и выпив кофе, непременно нужно ответить тем же – радушным гостеприимством и богатым застольем, и как можно скоро.

Обычаи и традиции предков в племенах Омана чтут свято; именуют их «фундаментом и компасом достойной жизни». «Без прошлого нет настоящего, и не может быть будущего; камни прошлого – это ступени в будущее», – говорят оманцы. И добавляют: «У каждого дерева – своя тень, а у каждого народа – свои бычаи».

Оманцы считают, что они наследуют не только имущество и капиталы своих предков, но и память о них соплеменников. Отсюда – и их почеркнуто внимательное отношение к своим родословным.

Непременный атрибут костюма коренного оманца, горожанина и бедуина, – кривой кинжал (ханджар) за поясом. Он изображен даже на гербе Султаната Оман, с национальным широким поясом на фоне двух скрещенных мечей. Ножны кинжалов у состоятельных оманцев сделаны из серебра, у других – покрыты серебряной финитью. Рукоятку в прошлом изготавливали из рога носорога или из бивня слона, а сегодня, чаще всего, – из санддалового дерева. Главная мастерская по изготовлению национальных кинжалов – это древняя Низва. По воспоминаниям путешественников, оманцы, особенно бедуины, с почтением относились к «оружию предков», бережно хранили его и развешивали на стенах жилищ.

Особое отношение у бедуина-оманца к верблюду. «Клянусь верблюдом», часто выкрикивают в пылу спора «пустынные оманцы», то есть кочевники, и в наши дни. Нарушить такую клятву, как поучает одна из заповедей их предков, – значит лишиться благоволения судьбы. «Ведь счастье бедуина, как сказывали в старину, – шествует нога в ногу с верблюдом». «Каков верблюд, – говорят бедуины, – таков и хозяин». И часто повторяют широко разошедшиеся по землям Арабского Востока слова «праведного» халифа ‘Умара (правил 634–644), произнесшего их в 638 г., в Иерусалиме, куда он прибыл на своем верблюде, чтобы принять капитуляцию города пророков, Давида, Соломона и Авраама, что «араб торжествует только там, куда ведет его верблюд».

Арабская легенда гласит, что верблюд и финиковая пальма, два неподвластных времени символа Аравии, сотворены Аллахом из той же глины, что и первый человек, Адам. Вначале Аллах создал человека, и вдохнул в него жизнь. Неиспользованную часть глины разделил на две части и сотворил из них финиковую пальму и верблюда. Поэтому «финиковая пальма – сестра араба Аравии, а верблюд – его брат».

«Бедуин, – говорится в древней поговорке арабов Аравии, – это паразит верблюда». Действительно, для бедуинов Омана прошлого верблюд был главным источником существования в пустыне. Мясо и молоко животного шли в пищу. Шерсть – на изготовление пледов, теплой одежды и полотен для шатров. Кожа – на шитье кожухов для воды, сбруи для домашних животных , сандалий и т. д. Помет – на поддержание огня в очаге. Верблюжья лопатка являлась одним из школьных аксессуаров. Ученики в мадрасах (школах при мечетях) учились писать на ней причудливые буквы арабского алфавита, макая тростниковые и пальмовые палочки в золу. Даже урина верблюдицы и та в прежние времена не пропадала почем зря; ею, к примеру, промывали глаза после песчаной бури. Женщины использовали урину для мытья волос в целях борьбы с паразитами. Верблюд – это «твердая валюта» Аравии прошлого. Верблюда на рынках Омана можно было обменять на рис и кофе, оружие и одежды. Молоко верблюдицы, к слову, обладает тонизирующими качествами и очень полезно для здоровья.

В особой цене у арабов Аравии прошлого были оманские верблюды масти ал-батинийа, что из района Эль-Батина (их дарили в качестве подарков шейхам племен, правителям княжеств и шарифам Мекки), и масти ал-махри (разводили в провинции Махра). Местные кочевники, как следует из «Истории арабов» российского востоковеда А. Крымского, объясняли «быстроту бега» оманских и махрийских верблюдов тем, что их, по одной из легенд, будто бы покрыли в свое время внезапно налетевшие на них джинны[684].

Лучшего аравийского верблюда, оманского дромадера, знаменитый исследователь «Острова арабов» Чарльз Доути величал «принцем верблюжей расы». Тому, кто хотел полюбоваться красивейшими на земле верблюдами, «кораблями пустыни», путешественник Дж. Пэлгрев советовал непременно посетить их «центральную гавань» – Оман. Этот «отдаленный уголок полуострова», отмечал он, был столь же известен на Востоке своими дромадерами, как Неджд – лошадьми чистой арабской породы, а Кашмир – овцами[685]. За оманского дромадера, писал в нашумевшем в свое время «Путешествии по Аравии» Морис Тамизье, на верблюжьих рынках в Месопотамии и Египте платили, случалось, «до двух тысяч франков», тогда как неджских и хиджазских дромадеров покупали по цене «не более 250 франков»[686]. Бедуины, рассказывал известный российский дипломат-востоковед Александр Алексеевич Адамов, отзывались об Омане, как о «любимом крае верблюдов», а Аравию величали «Матерью верблюда» (Умм-эль-Ибл)[687]. Разведением оманских верблюдов занимались племена бану дуру, ал-вахиби и бану авамир.

Центральный верблюжий рынок в Южной Аравии, где продавали верховых и грузовых верблюдов, находился в Омане, в местечке Ибри. Славился верблюжьими торгами и оазис Бурайми, что на территории нынешних ОАЭ. Крупной точкой караванных маршрутов прошлого, где велась бойкая торговля верблюдами, выступал Дубай, столица нынешнего одноименного эмирата. В наши дни один из самых популярных среди аравийцев верблюжьих рынков функционирует в эмирате Абу-Даби, в оазисе Аль-‘Айн. Там проводится известный во всей Аравии «верблюжий фестиваль», во время которого устраивается конкурс верблюжей красоты – байрак. Для участия в нем в провинцию Эль-Дафна в конце января – начале февраля съезжаются многие знатные люди со всех концов Аравии. Призы, разыгрываемые на этом конкурсе, – солидные; владельцы верблюдов-победителей получают по 270–300 тыс. долл. США.

Согласно одной из легенд, когда Аллах замыслил сотворить лошадь, самое красивое и благородное животное в своей «земной обители», в Аравии, то вначале у него получилось нечто странное: существо с мягкими кожаными подушечками на коленях и ступнях ног, и с горбом на спине. Что-то убрав и кое-что добавив на нем, Аллах и изваял, дескать, верблюда, и вдохнул в него жизнь. Лошадь создал позже, но не из глины, как верблюда, а из знойного аравийского ветра.

В Коране содержится 99 священных имен-эпититов Аллаха. Сотое имя Творца и Владыки миров, известное одному Пророку Мухаммаду, Посланник Аллаха сообщил, по преданию, только своей любимой верблюдице, Касве; и «род верблюжий и поныне держит его в секрете».

Первую в мусульманском мире мечеть (место поклонения) Пророк Мухаммад заложил в том месте, где, «по велению свыше», преклонила колени Касва. Произошло это в 622 г., после исхода Пророка из Мекки в Медину, – события, от которого мусульмане ведут свое летоисчисление. Сооружение Неджефской хусейнии, главной мечети шиитов (течение в исламе), также связано с верблюдом: возведена она там, где верблюд, на котором ездил ‘Али, почитаемый шиитами четвердый «праведный» халиф, опустился с телом своего убиенного господина.

Рассказывают, что ал-Касва, любимая верблюдица Пророка Мухаммада, похоронена неподалеку от Каабы. Отсюда, дескать, у верблюдов Аравии такой горделивый вид и величавая поступь[688].

Каждый верблюд на Аравийском полуострове имеет метку (васм), указывающую на его принадлежность к тому или иному племени. Ставится васм на левом предплечье дромадера, реже – на шее. Культура васм занимала и занимает чрезвычайно важное место в жизни арабов Аравии, особенно Омана, земель ‘адитов, «арабов первородных». Как и в прошлом, васм и сегодня – это, выражаясь современным языком, и «торговая марка» животноводческой продукции того или иного племени, и унаследованный от предков «герб» племени. Многие из рисунков в культуре васм напоминают по форме знаки-буквы химйаритской письменности. В былые времена такой знак имело не только племя, но и любой его отдельно взятый род, и каждая семья в нем. Васм племени ставили, кстати, и на животных, и на финиковых пальмах, и на колодцах, и даже на скалах у пастбищ в горных районах, принадлежавших тому или иному племени[689].

Аллах проявил благосклонность ко всем племенам, говорят бедуины в беседах с иностранцами; и при сотворении мира никого не обошел вниманием. Арабов Песчаной Аравии осчастливил верблюдом и финиковой пальмой. Жителей Прибрежной Аравии облагодетельствовал дарами и сокровищами моря: рыбой, жемчугом и кораллами. Людей юга «Острова арабов» одарил благовониями и кофе; севера – породистыми лошадьми; запада – торговыми караванными путями; востока – морским сообщением с богатыми рынками Индиии и Китая, Персии и Месопотамии. Народы сегодняшней Аравии – нефтью и газом, повсюду и всеми востребованными.

Гордостью араба Аравии, будь-то оманца или йеменца, кувейтца или катарца, была и остается лошадь. В наше время лошадь в Аравии – это атрибут знатности и богатства. Среди бедуинов Омана бытует легенда, что первая лошадь чистой арабской породы, Гаджман, явила себя роду людскому, спустившись с небес, именно на «Острове арабов». Когда Аллах задумал создать для аравийца друга-животное, одинаково необходимое ему и в мирное, и в военное время, то будто бы оповестил ветер, что хочет, чтобы от него, от ветра, родилось существо, которое «умело бы летать без крыльев, и побеждать без меча». И взял Аллах горсть южного аравийского ветра – и сотворил из него лошадь. И сказал: «Имя тебе – арабская! Предназначение твое – носить на себе верующих в меня людей, и топтать врагов их!». Отсюда – и убежденность аравийца в том, что лошадь чистой арабской породы может быть счастлива только в руках араба, более того, только на его прародине – в Аравии, в землях «колыбели арабов».

Особое значение для оманца имеет родословная лошади. В большой цене лошади, принадлежащие к одной из пяти пород, появившихся на свет от пяти любимых кобылиц Пророка Мухаммада. Они составляют, если так можно сказать, аристократию лошадей чистой арабской породы. В прошлом за кражу чистокровной лошади в Аравии пойманному конокраду тут же, на месте, обрезали уши.

Лошади в Омане, особенно породистые, во все времена ценились высоко и занимали важное место в жизни коренных оманцев. Пророк Мухаммад, как гласит одно из преданий, будто бы сказал однажды, что «все зло исходит от двух причин – от жинщины и от лошади», ибо ничто так не вводит мужчину в искушение, как желание стать обладателем красивой женщины и чистокровной лошади.

По традиции, хвосты погибавших в боях лошадей, которых оманцы называли «друзьями, потерянными в сражениях», непременно отрубали и приторачивали к седлам – в память об их верности и преданности человеку.

Самой желанной военной добычей у племен Омана считались в прошлом кобылицы (за ними шли верблюдицы). В глазах бедуинов они имели такую ценность, что если племя, окруженное противником, добровольно отдавало ему своих кобылиц, то, согласно обычаю тех лет, оно нападению и разграблению не подвергалось.

Неоднозначное отношение у оманцев к ослу. Их и по сей день широко используют для передвижений и перевозки грузов в горных районах страны. В то же время рев этого животного, громкий и зачастую не ко времени, оманцев раздражает. Поэтому речь глупого и болтливого человека, говорящего к тому же громко, оманцы сравнивают с ревом осла. Кстати, оманские ослы, также как и верблюды, пользуются в Аравии спросом и в наше время.

В особом почете у арабов Аравии прошлого были бедуины-следопыты. Они безошибочно выявляли по следам на песке, как вспоминали все именитые исследователи-портретисты Аравии, не только состав каравана или стада, но и «друг друга». Иными словами, могли сказать, кем были проследовавшие с караваном люди, к какому племени принадлежали. Все племена, живущие в Аравийской пустыне, говорили они, имеют свою, отличную друг от друга «походку», или «манеру передвижения».

Располагаясь на отдых на открытом воздухе, рассказывал полковник Луи дю Куре, автор увлекательной книги «Жизнь в пустыне», бедуин спал исключительно на спине, лицом вверх. Дело в том, что поворачиваться во время отдыха спиной к небу, как он узнал, считалось в племенах Йемена и Омана, неприличным. Отворачивать лицо от звездного неба, освещающего по ночам сиянием луны «просторы океана песков» и помогающего караванщикам, капитанам «кораблей пустыни», определять по звездам нужный им маршрут, считалось у бедуинов «поведением непристойным» по отношению к «дружелюбным небесам».

Названий у пустыни в речи оманцев, по словам С. Майлса, имелось несколько: Эль-Джафур (Место, редко посещаемое), Эль-Рамаль (Пески), Эль-Ахкаф (Земля песчаных холмов) и Сахра (Пустыня). В северных пустынных землях Омана обитали такие крупные племена, как бану давасир, бану манасир и ал-мурра. В восточных пустунных районах жительствовали оманские племена бану авамир, ал-вахиба, бану дуру, бану хабус и ал-ваил, а южные принадлежали махрийским племенам бану минхали, бану хасрит и ал-мали. Лучше всех, по мнению именитых исследователей Аравии, пустыню знали племена бану авамир, ал-мурра и бану давасир. В родственные отношения с махрийскими племенами они, что интересно не вступали.

Особое место в жизни племен Омана дней ушедших занимала охота с ловчими птицами – соколами и ястребами. В наше время она стала нормой протокола правящих в Аравии семейств, принимающих у себя почетных гостей из королевских династий в других странах мира. Прежде с ловчими птицами в Омане охотились, чтобы добыть мясо уток, куропаток, дроф (хубара) и зайцев (‘арнаб). Сегодня соколиная охота – развлечение людей богатых и знатных.

Ловчих птиц в Оман либо завозили из других земель (чаще всего из Курдистана, существовали даже специализировавшиеся на этом деле артели), либо отлавливали в сезон их миграции. Более достойным у бедуина-оманца считалось ловчую птицу не купить, а поймать, и самому же обучить охоте. К ловчим птицам бедуины относились как к членам своих семейств; даже их охотничьи принадлежности называли теми же словами , что и некоторые атрибуты костюма человека. Кожаную шапочку, к примеру, которую надевают на голову ловчей птицы, закрывая ей глаза во время передвижений, бедуин и поныне именует словом «бурга», то есть так же, как и женскую лицевую маску, срывающую от «чужих глаз» лицо его женщины.

В Аравии во время охоты используют 13 видов ловчих птиц, ястребов и соколов; конкретно в Омане – чаще всего два: чарх или лифиф в речи оманцев и хиджази. Последний из них завозят из Хиджаза, где, собственно, и зародилась на полуострове соколиная охота (птиц отлавливают во время зимовки в районе Медины). Пользуются также спросом сапсаны и гушави (из Курдистана)[690].

В былые времена воров ловчих птиц карали, притом непременно и жестоко. Человеку, пойманному на краже охотничьей птицы, тут же отсекали руку, без суда и следствия.

О месте сокола в повседневной жизни племен Омана прошлого говорит то, что сокол являлся достойным выкупом за попадавшего в плен сородича. У бедуинов Омана до сих пор бытует поверье, что если беременная женщина увидит во сне парящего в небе сокола, то в семье родится мальчик.

Охотились в племенах Омана в прошлом и на страусов. Из кож этих птиц шили модные по тем временам сандалии и ремни для женщин. Копья шейхов непременно украшали несколькими пучками страусиных перьев. Жир использовали для лечения ран. По воспоминаниям путешественников, страусиные перья лоточники продавали на рынках Маската[691]. Предлагали их в качестве сувениров попадавшимся им на пути европейцам. Дело в том, что страус и марабу (птица из семейства страусовых) считались в племенах Южной Аравии предвестниками добрых вестей и грядущих хороших изменений в жизни человека.

В прошлом в племенах Омана, проживавших на границе с пустыней, широко употребляли в пищу саранчу. Бедуины в шутку называли ее «креветками пустыни». Вареную саранчу ели с лепешкой и маслом; сушеную – грызли, как семечки. Поедая саранчу, бедуин приговаривал, что мстит ей за зло, что она причиняет аравийцам. Действительно, после нашествия саранчи, стаями, одна за другой, овцы в стадах кочевников и селян вымирали сотнями, так как саранча съедала всю траву на пастбищах, попадавшихся ей на пути.

По наблюдениям аравийцев, писал известный российский востоковед-арабист А. Крымский, налетала саранча на «Остров арабов» каждый седьмой год, «производя страшные опустошения»[692]. Поскольку вторгалась она со стороны Абиссиниии (Эфиопии), некогда хозяйничавшей в Йемене, то и назвали ее южноаравийцы «дружиной Абрахи». Человек этот известен в истории Аравии тем, что, будучи наместником короля Абиссинии в Йемене, пытался захватить Мекку и надругаться над Каабой. Интересно, что, накатывая на полуостров, саранча движется сначала на Йемен. И уже оттуда, разделившись, одни «дружины абиссинской рати саранче-вой», как рассказывают бедуины, устремляются через Оман и земли Аш-Шамал в Иран, Пакистан и Индию, а другие, через Дофар и Хадрамаут, – в Неджд, Хиджаз и Ирак.

Самая крупная из тех видов саранчи, что прилетает в Оман, – зеленого цвета. В речи оманцев она фигурирует под словом «хаффан». Вожака саранчевого легиона величают «султаном». Выделяется он своей окраской, или ярким «кафтаном», по выражению кочевников[693].

Заметив удивленно-вопросительный взгляд чужеземца, вспоминали путешественники, наблюдавшего за сценой поглощения арабом саранчи, «поджаренной на сковородке пустыни», то есть на раскаленном песке, бедуин-проводник говорил: «Когда еды мало, как в песках Аравии, то любая еда – вкусная».

Немало непреятностей в прошлом доставляли оманцам, владельцам садов и огородов, обезьяны. Водилось их некогда в Омане очень много. Но поскольку вред от них был большой, а пользы – никакой, то их попросту истребили. Оманцы, что интересно, называли обезьян не словом «кирд», как в других землях Аравии и Арабского Востока в целом, а словом «сабал». Так язычники Древнего Омана именовали их главного истукана, которому поклонялись до ислама.

Древние города Омана обносили, как правило, оборонительной стеной. В ней имелись въездные и выездные ворота. На ночь их запирали. Делали это после вечернего намаза. Отворяли же сразу после утренней молитвы. Во дворцах правителей, больше походивших на хорошо укреплепленные форты, располагались арсенал и тюрьма, и хранилась казна.

День в жилище оманца начинался с того, что женщина с помощью небольшой ручной мельницы молола хлебные зерно и толкла в ступке кофейные, чтобы испечь к завтраку лепешки и сварить кофе. Поэтому ручная мельница и кофейная ступка воспринимались повсюду в Аравии как символы семейного очага. Воровство этих предметов строго каралось – отсечением руки. Когда кто-то из жителей того или иного квартала говорил, что «ручная мельница соседа и кофейная ступка молчат», это означало, что человек – в нужде, что нет в его доме ни кофе, ни хлеба. И надобно бы ему помочь.

Узкие улочки в старых кварталах древних Маската и Сура, Рустака и Матраха полностью укрыты балконами стоящих друг напротив друга домов. Делалось это со смыслом. Такая форма застройки, с «балконным покрывалом» над улочками, давала столь желанную для жителей городов Омана тень. Потолки в домах «кварталов прошлого» – непременно резные. Так же, кстати, как и входные двери, искусно «расшитые» мастерами-резчиками «лиц дома», то есть входных дверей жилищ оманцев.

«Сердце» любого из древних городов Омана – это рынок. В прошлом рынки являлись едва ли не единственным местом времяпрепровождений оманцев. Они чутко, по словам путешественников, реагировали не только на потребности покупателей, но и на их привычки. Там можно было сделать покупки и поторговаться, то есть «показать себя». Послушать сказания и предания из уст профессиональных рассказчиков в «домах кофе». Понаблюдать за поркой воришек, попавшихся на краже товаров[694].

Рынки в городах, что интересно, зачастую окружали высокие защитные стены. С внутренней стороны в них располагались ниши-лавки, без дверей, но с широченными окнами, через которые проходивший мимо человек без труда мог рассмотреть выставленные в них товары. С внешней стороны, в верхней их части, находились бойницы и посты для стражников. На ночь ворота в оградительных стенах рынков, где таковые имелись, затворяли. Лавки с товарами на них стерегли хорошо натренированные собаки. Человека, тайком проникавшего ночью на рынок, они рвали на части. С призывом муаззина к утренней молитве собак с рынков уводили. Защитные стены вокруг рынков внутри городов служили своего рода еще одним рубежом обороны на случай прорыва врага через въездные ворота города[695].

На рынках трудились цирюльники, «живые газеты Аравии», как о них в шутку отзывались негоцианты-европейцы. И вот почему. К каждому своему клиенту цирюльник подходил как к возможному источнику свежих новостей. Собираемые и пересказываемые им новости, переходя из уст в уста, быстро распространялись по городу. Чужеземцев, что интересно, рыночные стригуны обслуживали бесплатно. Просили лишь, чтобы чужестранец поделился с ними тем, что видел и слышал в местах, где бывал по пути в их город[696].

Только в старых кварталах древних городов-торжищ того же Омана или Дубая, Кувейта или Ра’с-эль-Хаймы, можно увидеть сегодня, опять-таки вблизи рынков, сохранившиеся кое-где популярные некогда среди горожан общественные бани (хамам). Свет в них проникает через небольшие оконца в потолке, забранные цветными стеклами. Мужчины и женщины пользовались такими банями поочередно, в строго установленные для них дни и часы.

88,7% населения Омана – мусульмане; 5,3% – приходится на приверженцев индуизма; 4,3% составляют христиане и 1,7% – буддисты. Первую перепись населения провели в стране только в 1993 году. В Султанате тогда проживало 2,018 млн. чел. (на долю оманцев приходилось 73,3%).

Ибадизм, который исповедует 75% коренного населения Омана, появился, как секта, о чем уже говорилось в этой книге, в Басре. В 747 г. миссионеры привнесли ибадизм в Оман. Но как учение зародился он в Медине. Отсюда – и бытующий среди ибадитов Омана афоризм: «яйцо было снесено в Медине, высижено в Басре, откуда птица знания прилетела в ‘Уман [Оман]».

В 2017 г. (при численности населения страны в то время в 4,741 млн. чел.) в Омане проживало 4 203 000 мусульман, 204 000 христиан (ортодоксов, католиков, протестантов, евангелистов, возрожденцев и православных), 253 000 индуистов, 31 800 буддистов и 14 500 бахайцев (приверженцев бахаизма).

Население Омана сами краеведы делят на четыре группы: жителей побережья; племена Горного Омана, то есть горцев (хаджара); бедуинов и обитателей Дофара.

Отдельную группу представляют собой белуджи, переселившиеся в Оман из Ирана и Пакистана. Они обжили Эль-Батину и Маскат. Издревле, по традиции, служат в армии. Интегрировались в оманскую межплеменную структуру под именем бану балуши; входят в конфедерацию племен гафири.

Европейские путешественники, посещавшие Маскат во времена правления сеййида Са’ида ибн Султана (властвовал 1806–1856), рассказывали, что колония белуджей в Маскате насчитывала около 2000 человек, и что за фортами в этом городе присматривал белудж Дура бин Джума ал-Балуши, а в Сумаиле – белудж Исмаил ал-Балуши.

Весомый вклад белуджи внесли в распространение власти Омана в Восточной Африке. Момбасу, к примеру, захватил военачальник-белудж Алджамадар-шах ал-Балуши, состоявший на службе у имама Сайфа ибн Султана Аль Йа’риба. И имам назначил его правителем Момбасы.

Большую общину составляют потомки оманцев-мигрантов, покинувших Занзибар, и потомки бывших рабов-африканцев. Разговаривают они на языке суахили; служат в полиции.

Заметное место в жизни прибрежных городов Омана принадлежит двум индусским общинам: банйанам и хаваджам. Первые из них исповедуют индуизм; заняты в розничной торговле и банковской сфере; держат меняльные конторы. Вторые, хаваджи, то есть индусы-мусульмане, большей частью из Гуджарата, составляют костяк ремесленников (строят суда, изготавливают посуду, ткут ковры и т. д.). Самая многочисленная их колония проживает в Матрахе.

Шихухи из экслава на полуострове Мусандам представлены племенами бану хадийа и бану шатаир.

Члены оманской христианской общины – это в основном выходцы из Гоа.

По состоянию на конец 2019 г. численность населения Султаната Оман составляла 5 001 879 чел. (1970 г. – 723 852 чел.; 1980 г. – 1 154 379 чел.; 1990 г. – 1 812 160 чел.; 2016 г. – 4, 65 млн. чел., включая 2,1 млн. иммигрантов). В городах Омана проживает около 72% населения (в Катаре, для сравнения, этот показатель составляет 100%; в Саудовской Аравии и на Бахрейне – 73% и 88% соответственно; в ОАЭ и Кувейте – более 90%). Средний возраст населения Омана – 29, 3 лет[697].

Фундамент жизни коренного араба Аравии, будь то в Омане или Йемене, в Кувейте или на Бахрейне, – это племя. Амр ибн Камиа’, знаменитый поэт доисламской Аравии, писал, что «племя араба Аравии – это кулак, которым он отражает врагов своих, и опора, поддерживающая его в жизни». В прошлом при экстремальных обстоятельствав, затрагивавших интересы всех и каждого, засухи, к примеру, или эпидемии чумы, неурожая или войны, племя, по выражению хронистов, «сжималось в кулак, дабы сообща одолеть и врага, и ненастье»[698].

Племя, пишет Р. Хойленд, автор увлекательных очерков об арабах Аравии, напоминает собой «китайскую шкатулку» или «русскую матрешку» – состоит из племенных ветвей, родоплеменных колен и семейно-родовых кланов. Обязанности у всех «составляющих частей племени», этого универсального социального института Аравии (кланов, родов, колен и ветвей), строго расписаны. Каждый в племени знает, что ему надлежит делать и как поступать в той или иной ситуации.

Глава племени – шейх; он, как правило, – из семейно-родового клана, стоявшего у истоков образования племени. Власть шейха в племенах Омана переходит к старшему сыну. Слово шейха, «отца племени», – закон.

Будучи непререкаемым никем авторитетом, решения по сколько-нибудь значимым в племени вопросам шейх, вместе с тем, принимает только на основании результатов их обсуждения с главами родоплеменных колен и семейно-родовых кланов, входящих в консультативный совет старейшин. Исполнять решение, объявленное шейхом, надлежит всем и каждому в племени беспрекословно.

В Омане насчитывется более 200 крупных племен, представленных двумя межплеменными конфедерациями – хинави и гафири. Среди хинавитов доминируют племена: бану йал са’ад, ал-хабус, ал-ма’авал, ал-авамир, ал-харс, бану батташ, бану бу хасан, ал бу са’ид, ал-вахиби, ал-завахир, ал-йаман, бану хавасина, бану ‘али, ал-хадийин, ал бу варис. Главенствующими среди гафиритов являются: бану джабир, ал-джиниби, бану рийам, бану харрас, бану на’им, бану ‘умар, бану ка’аб, ал-ибрийин, бану гафир, ал-дуру, бану ‘иса, бану хаммад, бану бу ‘ал, ал-махарик.

Область Джаалан, к примеру, – это даира (территория обитания) племен бану бу ‘али и бану бу хасан. Провинция Эль-Шаркийа – место жительства племен ал-хабус, ал-вахиба, бану хирс, ал-масакина и хаджариййин. В районе Джаф, что между Джабаль Ахдар и Руб-эль-Хали, жительствуют племена бану хина, бану рийам, бану руваха и др. Аз-Захира – это вотчина племени бану дуру; род деятельности – пастушество и караванная торговля в прошлом. Район Карйата заселен племенем бану батташ.

В списке ибадитских племен Омана фигурируют племена бану ‘али, бану ‘араба (является ветвью племени бану ‘аус, родословная которого прослеживается от легендарного Мас’уда ибн Рашида ибн ‘Абд Аллаха ибн ‘Араба ал-‘Ауси), бану авамир, бану бу хасан, ал-дуру. Часть племени ал-дуру – ибадиты, другая – сунниты. Ал-дуру – крупнейшее, после ал-вахиби, племя, занимающееся разведением верблюдов. К ибадитам относятся также племена бану харрас (проживают в основном в Нахле) и ал-харс (принадлежит к хинавитам; является коленом племени бану тамим, одного из богатейших и влиятельнейших племен восточной части Омана; занимается земледелием и торговлей).

Ибадизм исповедуют следующие племена гафиритов: бану джабир («дети Зубйана»; ветвь племени бану гатафан; перебралось в Оман до ислама) и часть племени бану гафир. Последнее из них пришло в Оман из Наджда (Неджда), и поэтому относится к аднанитам или аднани в речи оманцев. Члены племени имеют репутацию доблестных и отважных воинов. Само это племя является ядром одной из двух оманских конфедераций племен, а именно: гафири, то есть гафиритов (их еще называют низаритами). Шейх племени бану гафир почитается верховным шейхом (тамимой) всеми племенами, входящими в межплеменную конфедерацию гафири.

Ядром другой конфедерации оманских племен – хинави (йеменитов-хинавитов) – выступает племя бану хина, потомки йеменских ‘аздов, во главе с родом Хальфа ал-Кусайра.

К хинавитам-ибадитам относится племя ал-хаджриин, одно из крупнейших в провинции Эль-Шаркийа. Ведет оно в основном оседлый образ жизни, хотя есть среди хаджриинов и бедуины. Издревле племя это вовлечено в торговлю с Бомбеем. Вписало свое имя в историю Омана сопротивлением ваххабитам, в 1810 году.

Одно из именитых оманских суннитских племен гафиритов – это крупнейшее морское племя ал-джиниби. Родом оно из Йемена, по происхождению – кахтани, но примкнуло к гафиритам. Проживает на побережье, в районе Сура. В былые времена занималось работорговлей и морским разбоем. В начале XX столетия владело 100 океанскими судами и большим числом парусных лодок. Мореходы-индусы именовали это племя «ужасом Индийского океана».

Весомое место в межплеменной структуре Омана занимало и занимает племя ал-ма’авал (хинавиты-ибадиты). С начала V в. н. э. и до прихода в Оман ислама их позиции были аналогичны тем, что имели племена правивших там династий Набхани и Йа’риба. Родом из этого племени и легендарная династия Джуланда, о которой упоминается в Коране. Племя ал-ма’авал одно из первых в землях Омана обратилось в ислам и содействовало его распространению в Юго-Восточной Аравии. Родоначальником племени ал-ма’авал своды аравийской старины называют Ма’авала ибн Худана.

Оставило свой след в истории Омана и племя гафиритов-ибадитов ал-махарик. Место проживания (даира) племени – древний город Адам, где оно удерживало за собой крупный форт.

Древние корни – у оманского племени ибадитов ал-мийахиби. Вначале оно входило в межплеменную конфедерацию гафири, но после смери сеййида Сувайни (правил 1856–1866) отпало от него (вследствие кровопролитной ссоры, унесшей из жизни 200 членов этого племени) и примкнуло к хинавитам. Сказания и предания племени нарекли его потомками Хашима, дяди Пророка Мухаммада.

Одно из крупнейших племен гафиритов-суннитов – ал-на’им. Будучи кахтанитским по происхождению, отодвинулось в Оман и, осев в Эль-Захире, примкнуло к гафиритам. В хрониках Омана оно фигурирует как «племя хищников», совершавших, время от времени, набеги на Эль-Батину и грабивших тамошние города и села. Племя ал-на’им постоянно враждовало с племенем бану йас, главным племенем нынешнего эмирата Абу-Даби (ОАЭ).

Первым из племен, кто обратился в ибадизм в Омане, стало племя бану расиб. Родоначальником этого племени, говорится в сказаниях, был ‘Абд Аллах ибн Вахаб ал-Расиби, соратник «праведного» халифа ‘Али ибн Абу Талиба. Впоследствии племя примкнуло к ваххабитам, и приняло учение ‘Абд ал-Вахаба.

Могучим и влиятельным членом межплеменного союза гафиритов историки называют племя бану рийам. По происхождению оно принадлежит к йеменитам-кахтанитам. Но отодвинувшись в земли Омана и осев в районе Джабадь Ахдар, который в честь «родных земель» рийамиты прозвали Разваном, и взяв под свой контроль города Низву, Зикки и Сик, племя примкнуло к гафиритам. Своды аравийской старины кличут его коленом племени бану ка-мар, которое оставило Йемен в древние времена, и ушло в пределы нынешнего Омана вместе со своми кузенами, махрийцами.

Знаменитый йеменский ученый-энциклопедист, историк, географ и собиратель аравийской старины Абу Мухаммад ал-Хамдани (ум. 945) рассказывает, что Рийам в Древнем Йемене являлся местом обитания и расположения капища, где поклонялось своим богам-истуканам племя бану хамдан. Располагалось оно на вершине холма ‘Атва. Родоначальником племени и основателем капища в Рийаме сказания южноаравийцев именуют Рийама ибн Нахвана ибн Тубба’ ибн Заида ибн ‘Амра ибн Хамдана. В Рийаме находился «дом власти» племени бану хамдан, то есть жилище шейха племени и владыки мест их оседлости. Перед воротами его дома, на большом дворе, стояли статуи идолов солнца и луны. И когда владыка хамданитов покидал дом свой, то взгляд его сразу же упирался в вытесанных из камня идолов-божеств племени. Было оно многочисленным (в начале XX столетия насчитывало 14 000 человек) и воинственным, исповедовало ибадизм, состояло из двух колен, враждовало с племенем бану рувайха.

Племя бану рувайха находилось в кровной вражде с племенем бану зубйан, представленым в Омане одним из его колен, племенем бану джабир. Будучи племенем исма’илитов, то есть северян, по происхождению, племя бану рувайха, переселившись в Оман, примкнуло к хинавитам, то есть к йеменитам-кахтанитам, и обратилось в ибадизм. Предания племени бану рувайха сказывают, что оно – одно из колен племени бану ‘абс [699].

У племени бану ‘абс богатая история, сохранившаяся в анналах времени, в сказаниях и преданиях аравийцев. Пришли они в Оман более 1400 лет тому назад. Вынудила их покинуть родные земли кровопролитная 40-летняя война, разразившаяся между ‘абситами и зубйанитами вследствие спора из-за лошади, году где-то в 563-м. Дело было так. Шейх Кайс, вождь племени бану ‘абс, владел конем Дахисом, многократным победителем межплеменных скачек-единоборств, а шейх Хузайфа, предводитель соседнего племени ал-зубйан, – не менее известной кобылицей Раброй. Однажды брат Кайса отправился в гости к шейху Хузайфе. Тот, показывая ему своих лошадей, начал хвастаться любимицей Раброй. На что гость заметил, что Дахис, конь его брата, нисколько ее не хуже, и даже превосходит Рабру в «скорости бега» и в выносливости. Словесная перепалка чуть было не обернулась дракой. Тогда-то спорщики и решили устроить между лошадьми турнир. Выставили заклад – каждый по 100 верблюдов. Двое суток лошадей не поили, чтобы те, будучи выпущенными, устремились к водопою. Договорились, при свидетелях, что ту лошадь, которая утолит жажду первой, они оба признают победительницей. Дахис опережал Рабру. И почти уже достиг цели. Как вдруг из засады, что устроил на пути лошадей брат Хузайфы, выскочили два бедуина и ударили Дахиса по ноздрям. Конь шарахнулся в сторону – и Рабра пришла к финишу первой.

Вскоре Кайс все же прознал об «учиненном обмане» и истинной причине поражения Дахиса. Заявив, что, согласно заветам предков, «несправедливость есть ужаснейшее зло», потребовал от шейха Хузайфы извиниться и вернуть сто верблюдов, доставшихся ему «бесчестным путем». Тот сделать это отказался. Шейх Кайс счел себя оскорбленным, «воспылал огнем неугасимой мести», и убил брата Хузайфы, что и стало той искрой, из которой возгорелось пламя, опалившее судьбы двух племен[700]. Война, вспыхнувшая между ними, длилась долгих 40 лет. Была «неистовой», а в потерях для обоих племен – «чувствительной». В преданиях говорится, что когда она полыхала, то «не находилось времени , ни улюдей, ни у лошадей, ни у верблюдов, на то, чтобы позаботиться о размножении рода»[701].

Конец войне той между ‘абситами и зубйанитами положило решение шейхов Харриса и Харима, старейшин двух самых крупных родоплеменных кланов племени ал-зубйан, выплатить виру (отступные) ‘абситам от имени всего своего племени, в размере 300 верблюдов.

Из сказаний ‘абситов следует, что после окончания войны с зубйанитами шейх племени бану ‘абс Кайс ибн Зухайр обратился в христианство и удалился в земли ‘Умана, году где-то в 610-м, где и умер (вероятно, в Сухаре). Служил монахом, жил в монастыре.

Оба племени, бану рувайха и бану джабир, то есть оманские колена ‘абсов и зубйанитов, проживали, что интересно, по соседству и оставались недругами и в Омане. Так, повествуют хронисты, и на земле оманской проступил след той далекой и самой известной в истории племен Аравии войны, именуемой в сказаниях «войной Дахис».

Племя бану рувайха, сообщает С. Майлс, в его время (начало XX столетия) жительствовало на территории, протяженностью от Зикки до Сумаила, где располагалось 30 принадлежавших этому племени деревень. Многие из них имели дозорно-сторожевые башни и фортификационные укрепления. Бану рувайха владело большим фортом в Зикки. Племя насчитывало 18–20 тыс. чел.; состояло из 30 родоплеменных кланов, каждый из которых – во главе со своим шейхом. Под защитой этого племени находился один из родоплеменных кланов племени бану авамир. Племя бану рувайха враждовало с племенами бану джабир и бану рийам [702].

Крупным и влиятельным племенем хинавитов-ибадитов Эль-Батины хронисты Омана называют племя бану йал са’ад. В начале XX столетия оно насчитывало 6 000 человек; подразделялось на 8 родоплеменных кланов. Занималось сельским хозяйством (выращиванием фиников и зерна), рыболовством и работорговлей. Владело большим числом судов.

К конфедерации племен хинавитов относится и легендарное племя ал бу са’ид из Внутреннего Омана. Члены племени – потомки древних ‘аздов, ибадиты. Родом из этого племени – правящая в Омане династия Аль Бу Са’ид. Основателем ее, напомним читателю, был Ахмад ибн Са’ид, вставший у руля власти в Омане в 1749 году.

Одним из крупнейших пастушеских племен Омана прошлого считалось племя ал-вахиби, жительствующее и ныне в провинции Эль-Шаркийа (в начале XX столетия насчитывало 30 000 человек). Известно оно среди арабов Аравии (и сегодня, к слову, тоже) разведением самых лучших в мире беговых верблюдов. Входит в конфедерацию племен хинави.

Одно из древнейших племен Омана, крупное и влиятельное некогда, но утратившее былые славу, вес и место в межплеменной структуре Омана, – это племя ал-йа’риба. Своим прародителем сказания племени величают легендарного Йа’раба ибн Кахтана (жил в 800 г. до н. э.). Отодвинувшись из Йемена в Оман, именитое племя это примкнуло к гафиритам. Родом из него – славная династия Йа’риба (правила в Омане с 1625 по 1748 гг.). Немногочисленное ныне племя ал-йа’риба – почти в полном забытье. Члены его проживают в Нахле и Рустаке. По понятным причинам племя жестко преследовалось династией Аль Бу Са’ид.

Самами могущественными и авторитетными племенами некогда подвластных Оману земель Аш-Шамал, говорится в сводах «аравийской старины», выступали племена ал-кавасим и бану йас. Корни обоих племен – в Неджде. Племя ал-кавасим, вокруг которого сложился со временем крупный одноименный племенной союз, – это ветвь великого аравийского племени ал-ма’авал, перебравшегося в далеком прошлом из Неджда на побережье Персии. Известно оно тем, что воспротивилось самому Надир-шаху. Отодвинувшись морем в земли нынешних ОАЭ, племя расселилось на территориях теперешних эмиратов Ра’с-эль-Хайма и Шарджа. Несколько родов его проживали на полуострове Мусандам. Племя занималось рыбной и жемчужной ловлей, и морской торговлей. Печально прославилось морскими набегами на суда и прибрежные поселения, и слыло одним из самых именитых в свое время пиратских племен Южной Аравии. Ал-кавасим – сунниты-гафириты.

Племя бану йас пришло в земли нынешнего эмира Абу-Даби из Неджда, в середине XVIII столетия. Родоначальник племени – Йас ибн ‘Амр ибн Са’ас. Предания гласят, что бедуин-кочевник Йас, воин и поэт, вырыл в оазисе Лива, где осел род его после того, как оставил Неджд, первый колодец. И в знак благодарности за содеянное им все арабы, жительствовашие там в то время, стали называть себя йасами. Те из них, кто остался в оазисе, занялись выращиванием фиников, а те, кто отодвинулся на побережье, – «жемчужной охотой». В 1833 г. из-за внутриклановых разногласий от племени бану йас отложилось одно из его колен – ал бу фаласа. Насчитывало оно тогда 800 человек. Во главе с шейхами ‘Убайдом (Обейдом) ибн Са’идом и Мактумом ибн Бути они основали новый удел – Дубай. После смерти шейха ‘Убайда уделом этим стал единолично управлять шейх Мактум, основатель и ныне правящей там династии Аль Мактум.

Все известные исследователи-портретисты Омана непременно делились в своих путевых заметках их впечатлениями о языке и речи арабов Омана. «Язык, – говорят коренные оманцы, повторяя пословицу предков, – это одна половина человека; другая его половина – сердце». Ведь неспроста же народная мудрость поучает, что «пока человек не молвит слова, до той поры его достоинства и недостатки сокрыты»[703].

«Умен ты или глуп, велик ты или мал, – сказывали в старину именитые улемы Омана, цитируя слова популярного в землях Южной Аравии персидского поэта Саади (1210–1291), – не заю я, пока ты слова не сказал». Упоминали и упоминают к месту и другое его крылатое изречение: «Покуда человек не говорит, неведом дар его, да и порок сокрыт». «Слова человека – мерило его ума», – любят повторять присказку предков в семьях коренных оманцев и в наши дни.

«Ласкай перо и меч, – наставляли арабы Древнего Омана своих потомков; – чествуй хозяина пера и владельца меча, ибо государство охраняется мечом, а содержится в порядке пером и словом».

Многие правители Древнего Омана, рассказывают историки, держали при себе сказателей и собирателей аравийской старины, живо интересовались «судьбами своих земель и корней». Глубоким знанием истории Омана был известен недавно умерший султан Ка-бус. «История, – считают в племенах Омана, – это лучшая наставница в жизни, а память о деяниях предков – это посох, нащупывающий дорогу в грядущее».

Испокон веку в почете у аравийцев, особенно в землях «арабов первородных», в Йемене и Омане, сила – ума и оружия. Искусству владения клинком и словом учили с детства. Слава поэтов и ораторов, или златоустов как их величали аравийцы, ширила среди них добрую молву о племени, к которому принадлежал тот или иной «рыцарь слова». Племени-владельцу златоуста искренне завидовали. И вот что интересно, лучшие из произведений столпов древней арабской поэзии в «колыбели арабов», в Аравии, принадлежат поэтам-бедуинам, «витязям песков». Иными словами, не горожанам, а кочевникам[704].

Арабы Омана, вспоминали бывавшие в его землях россияне, высоко ценили в людях «красоту языка», как они выражались. Красноречием или «искусством слова», говорится в хадисах, в совершенстве владел Пророк Мухаммад .

Слово в понимании аравийца – это грозное оружие. Разговаривая, слова там тщательно «взвешивают и просеивают». «Язык, что секущий меч; слово, что пронзающая стрела», – гласит древняя поговорка бедуинов.

Характерными отличительными чертами коренных оманцев можно смело называть клановое и семейно-родовое единство, родоплеменную солидарность и гостеприимство. «Гостю – лучшее», – таково правило этикета арабов Омана. «Гость – хозяин шатра, принявшего его», – говорят в племенах Омана. И добавляют: «Гость есть гость, даже если он задержится у тебя на зиму, а потом останется и до лета». Венец гостеприимства – угощение гостя кофе. Дом, где нет кофе, – жилище скупого в понимании араба Аравии.

Кофе в Омане подают гостю с финиками, халвой, медом и фруктами. Готовят кофе с кардамоном. Разливают из специальных кофейников с вытянутыми носиками (дулля). Пьют из маленьких чашечек (финджанов), без сахара.

Кофе и халва в Омане – символы гостеприимства. Халва, как правило, – трех цветов: белая, черная и желтая (с использованием молока, инжира и шафрана соответственно). Изготавливают халву на основе фиников, шафрана и розовой воды.

Бедуины, писал в своих информационно-справочных материалах российский дипломат-востоковед А. Адамов, убеждены в том, что «кофе улучшает зрение и укрепляет память»[705].

Кофейни на узких улочках в старых кварталах древних городов-портов Омана русские дипломаты называют в шутку «перекрестками культур» народов Аравии, Америки и Индии. И вот почему. Встречаясь там для беседы за чашечкой крепкого аравийского кофе с кардамоном, собеседники покуривают табак, попавший на Восток из Америки, но из широко разошедшихся по Арабскому Востоку, а ныне – и по всему белу свету, наргиле, то есть из кальянов, а они родом – из Индии.

Наргиле, к сведению читателя, – это один из сортов кокосового ореха. В прежние времена в качестве сосуда с водой, через который во время курения проходит дым, применяли в Индии, а потом и в тесно связанной с ней Аравии, куда кальян (в городах Аравии его называют еще шишей) завезли торговцы-индусы, тщательно вычищенный изнутри кокосовый орех сорта наргиле. Ничтоже сумняшеся, аравийцы именовали этим словом и саму курительную трубку, невиданной ими дотоле формы. Наряду с кокосовым орехом сорта наргиле, арабы Омана использовали в тех же целях и яйца страусов, в обилии водившихся прежде на полуострове.

Посещая Султанат Оман и будучи приглашенным в гости коренным оманцем, нужно помнить, что входить там в дом в обуви – неуважительно и неприлично. Здороваться с гостем за руку, пока он в обуви, хозяин жилища не станет. Небесполезно знать и то, что Оман, да и вся Аравия в целом, – это то место, где, действительно, «встречают по одежке, а провожают по уму». Поэтому являться на деловую встречу или в гости там надлежит опрятным и надушенным, демонстрируя знание аравийского этикета. При составлении мнения о человеке оманцы все это учитывают.

Во время беседы важно не только, что сказать, но и как сказать. В старину в гости друг к другу оманцы ходили, чтобы «насладиться словом». Проявлять интерес во время разговора к «корням» коренного оманца, генеалогии его рода и племени нужно непременно.

Оманцы с глубоким уважением относятся к чужеземцам, знающим арабский язык, их историю, обычаи и традиции.

Крайне негативно оманцы воспринимают пустословие. «Когда говоришь, – советует одно из мудрых присловий южноаравийцев, – то слова должны быть лучше молчания». «Язык твой, – гласит древняя поговорка арабов Аравии, – конь твой: не удержишь его – и он тебя сбросит». «Помни, – поучают своих внуков умудренные жизнью старейшины оманских семейно-родовых кланов, – язык без костей, но бьет больно».

Оказавшись в Омане, знайте, что говорить нужно по существу; быть немногословным, но «яркословным».

Большое внимание при приеме гостей арабы Омана уделяют наличию специй на столах; их в домах оманцев – масса. «Специи – помощницы трапезы, – часто повторяют оманцы во время застолий поговорку предков; – и лучшая из них – соль».

Принятие пищи в жилище оманца завершают зубочистка и зерна тмина, которые и поныне используют для освежения полости рта.

Покидая дом оманца обязательно нужно дать понять ему, что время, проведенное с ним за дружеской беседой, запомнится надолго. «Последнее слово – доброе слово», – таково правило гостеприимства арабов Омана.

Обычай окуривания гостя благовониями и опрыскивания духами, когда он прощается с хозяином жилища, в силе в Омане и по сей день.

Основными источниками жизни арабов Омана на протяжении столетий являлись верблюдоводство, скотоводство, выращивание фиников, рыболовство, мореплавание, торговля и отчасти жемчужная ловля (в землях Аш-Шамал). Довольно часто один и тот же человек – в зависимости от времени года – выступал то рыбаком, то садоводом-сборщиком фиников, то скотоводом.

Особое место в профессиональной иерархии, если так можно сказать, в землях Омана занимали строители водоводов. Называли такие сооружения по-разному: в одних местах – фаладжами, в других – даудиями (в честь легендарного царя иудеев, посылавшего в земли Южной Аравии своего известного ирригатора). Технологию строительства водоводов заимствовали у оманцев персы (в их речи водоводы фигирируют под словом «канат»).

Значительная часть населения Прибрежного Омана занималась рыболовством. Рыбный промысел там считался одним из важнейших, а рыба – главным продуктом питания. Мелкую рыбу солили, сушили и брали с собой в торговые экспедиции; кормили ею и домашний скот. При этом в ход пускали даже высушенные на солнце рыбьи головы: их толкли, перемешивали с просом, листьями акации и финиками, и добавляли в корм скоту. Размельченной в порошок сушеной рыбой сдабривали почву в садах и огородах.

Племена, занимавшиеся рыбной ловлей, выходили в море на надувных кожаных лодках. Потом стали сооружать из стволов пальмовых деревьев легкие парусники шуши. Встречаясь в море с торговыми судами, обменивали рыбу на чай, рис и муку[706].

В районе Эль-Батина финиковые рощи находятся вблизи побережья. Поэтому жители тех мест традиционно совмещают рыболовство с выращиванием фиников и разведением домашнего скота. Лучший сезон рыбной ловли в Омане – весна и поздняя осень. Сбор фиников выпадает на август и сентябрь, и тогда рыбаки Оманского побережья становятся сборщиками фиников.

В прошлом море давало работу рыбакам, изготовителям сетей (ликх и шабка), корабелам и тем, кто занимался сушением рыбы. Ее обилие и дешевизна соли, которую завозили с островов Кешм и Ормуз, позволяли заготавливать сушеную рыбу в огромных количествах – как для внутреннего потребления, так и на вывоз. Упаковывали ее в мешки-рогожки из пальмовых листьев (митут в речи оманцев), длиной в восемь футов.

Акульим мясом кормили рабов, а вот акульи плавники вывозили в Бомбей, а оттуда – в Китай. Плавники сортировали на два вида: черные и белые. Последний из них составляли плавники дорсальные, то есть спинные, или белые, в речи оманцев; а первый включал в себя плавники грудные и брюшные (с одной стороны они – черные; отсюда и их название – черные). Акулья печень шла на изготовление жиров, которыми обмазывали борта и днища судов. В тех же целях использовали и печень ската. Из печени большой акулы получали две кадки жира (по четыре галона каждая). Из акульей кожи изготавливали шагрень и применяли для полировки изделий из слоновой кости (во Внутреннем Омане шагрень получали из шкур ослов и верблюдов).

Долгое время вывозили в Китай и рыбий плавательный пузырь, или «рыбью утробу» как ее называли торговцы. Но в 1839 г. выяснилось, что рыбий плавательный пузырь богат желатином – и его стали закупать европейцы.

Повышенным спросом у торговцев пользовались панцири черепах (диббал). Отлавливали их и сетями, в Аравийском море, и на побережье, по ночам, во время откладки яиц. Главным местом скупки черепашьих панцерей выступал Маскат. Туда их свозили со всего побережья, а затем отправляли в Бомбей.

Море давало оманцам и такой ходкий товар, как амбра, которую использовали и используют парфюмеры. Не пропадали почем зря и перламутровые раковины. Их тоже собирали вдоль всего побережья и вывозили в Индию и в Европу.

Охотились на кашалотов и китов. В XVIII в. этим промыслом занималось население острова Масира[707].

Главным занятием жителей Древнего Омана являлось скотоводство. Оманцы одними из первых на Аравийском полуострове стали одомашнивать диких животных, тех же коз и овец, примерно 8000 лет тому назад. И только спустя 2500 лет занялись земледелием.

Оман,как явствует из работ известных исследователей-портретистов Аравии, славился своими ремесленниками: резчиками дверей и седел, ткачами и оружейниками, серебряных и золотых дел мастерами и изготовителями халвы. Традиционными ремеслами Омана прошлого были, по словам историков, гончарное и кожевенное, кузнечное, ювелирное и плетельное, а также ткачество. Центрами ремесел слыли города Низва, Изки, Ибри, Рустак, Маскат и Сухар.

Лучшие верблюжьи седла делали в Низве. Пользовались спросом и изделия тамошних мастеров-кожевенников, а также ремесленников по шитью и отделке кожаных поясов и ножен для кинжалов. Низва считалась центром Южной Аравии по производству халвы, а Маскат – главной ювелирной мастерской Омана. Самыми именитыми ювелирами в Омане слыли золотых и серебряных дел мастера племени рама из местечка Айн-эль-Рама.

Процветало гончарное ремесло. Вместе с тем, глиняные сосуды предназначавшиеся для варки мяса, зачастую завозили из Персии, где их изготавливали из особых сортов глины, которых в Аравии не имелось.

В оазисах занимались плетельным ремеслом (хус): мастерили из пальмовых листьев циновки и корзинки, шляпы и веера, а из волос животных и пальмовых волокон – веревки и канаты.

В особой чести у горожан были в прошлом «дверных дел мастера» или «резчики лиц дома» в речи оманцев, а также кузнецы-оружейники. Много домов с «дверьми предков» сохранилось в Низве и в поселениях у подножья гор Джабаль Ахдар.

Оман богат финиковыми пальмами. Из других плодовых деревьев распространены манго, гранат, айва, лимон, миндаль, грецкий орех и фиговое дерево. Произрастают виноград, кукуруза, проса, ячмень и пшеница. Возделываются сахарный тростник и индиго.

Финиковая пальма – один из главных символов Аравии. Изображения ее встречаются в аравийской геральдике. Испокон веку финиковыми пальмами «метят» в Аравии «места присутствия властей» – высаживают у государственных учреждений. Финики, говорил Дж. Пэлгрев, – это и «хлеб Аравии», и «нерв» ее торговли. Жителей оазисов оманцы называли «людьми пальм» (агль ан-нахль). Саму финиковую пальму величали деревом-кормилицей. Жизнь человека достойного сравнивали с плодоносящей пальмой.

Финиковая пальма и верблюжье молоко – лучшая пища для здоровья, утверждают в племенах Омана. Если сомневаешься в этом, то отдай их бедуину, и потом испытай его силу.

Все что есть на пальме, использовали в былые времена целиком и полностью. Плодами ее питались. Из ветвей пальмы сооружали легкие жилища (барасти). Из листьев пальмы плели корзины и веера, скатерки для еды и циновки. Из стволов пальмовых деревьев выдалбливали водоводы и челноки (шаши) для прибрежного лова рыбы. Волокна дерева шли на изготовление канатов и сетей для ловли рыбы; корни – на приготовление лечебных примочек и настоек; все, что оставалось, – на поддержание огня в очаге. Финиковые косточки, растолченные в пудру, пускали на корм домашнему скоту, что, по утверждению бедуинов, положительно сказывалось на «молочности» животных.

Кочевники отзывались о финиках не иначе как о «хранителях молодости зубов». «Ешь финики – и спасешь зубы», – гласит древняя поговорка аравийцев. Финики, как выяснилось со временем, – богаты фтором, очищающим зубы от кариеса.

Финики упаковывали в джирабы, то есть в мешки, сплетенные из пальмовых листьев, по 20–30 кг в каждый. Сок (дибс), сочившийся из сложенных в штабеля мешков с финиками, собирали в сокосборники и сливали в специальные глиняные кувшины. В речи оманцев и бахрейнцев сок этот фигурирует также как «финиковый мед». Выставленный на несколько дней на солнце, он превращался в сладкую тягучую массу, в этакую патоку по-аравийски.

В Омане до сих пор сохраняется полигамия ( многоженство). Мусульманин-оманец вправе иметь четыре жены. А вот наложниц-лювовниц (сарири) в прежние времена он содержал столько, сколько мог, то есть «по размеру кошелька своего». У состоятельных оманцев таковых имелось, как правило, три или четыре, абиссинок в основном и черкешенок [708].

Неприкрытую женщину, отмечала в своих «Воспоминаниях арабской принцессы» (1886) дочь правителя Омана и Занзибара, даже в ее доме, могли видеть из мужчин только муж, отец, братья, сыновья, дядья, племянники и принадлежавшие ей рабы. Лицо женщины скрывали шайла, то есть чадра, или бурга – лицевая маска, а фигуру – длинная до пят черная накидка абайа. Непременно должны были быть прикрыты, всегда и везде, за исключением покоев мужа, шея, подбородок и лодыжки женщины[709].

«Семья для араба – вторая кожа», – гласит древняя поговорка бедуинов Аравии. Глава семьи – мужчина, заявляют оманцы; так повелось со времен Адама и Хаввы (Евы). Жена должна принимать все, что делает и говорит муж, – безропотно и безоговорочно. Вместе с тем, если женщина, по ее мнению, «подвергается несправедливостям» со стороны мужа, она вправе напрямую обратиться по этому вопросу к кади (судье).

Интересными наблюдениями о женщинах Омана XIX столетия делится в своей увлекательной книге «Вояж вокруг мира» врач М. Расченбергер, сопровождавший в 1835 г. американскую посольскую миссию в Маскат. Женщина, по его выражению, представляла собой довольно «затратную статью» в бюджете любого оманского мужчины. Жена «маскатского джентельмена», пишет он, должна была иметь не менее двух десятков платьев и четырех нарядных, разных цветов, кашемировых накидок-вуалей, а также золотые и серебряные кольца со вставками из драгоценных камней, рубинов и бриллиантов, притом на каждом из пальцев ног и рук[710].

Лицо своей избранницы, которую мужчина намеревался взять в жены и с семьей которой, что не менее важно, хотел породниться, он видел только после свадьбы. Но прежде чем посвататься, обязательно «наводил справки» о том, как выглядит девушка и «какой у нее характер». Помогали мужчине в этом деле его мать, сестры и их рабыни-служанки. В том случае, если их отзывы о девушке совпадали и отвечали вкусу и требованиям мужчины, то он делал предложение: встречался с отцом девушки и сообщал ему, что хотел бы взять ее в жены.

На обдумывание предложения давалось обычно от 2 до 3 недель. По получении согласия девушки и ее семейства обговаривались вопросы, связанные с размером выкупа (махр), приданым девушки и брачным контрактом.

К «наведению красоты» невесты, как говаривали в прошлом, приступали дней за восемь до свадьбы. Удаляли волосы с ног, расписывали хной (хинна ‘умани) кисти рук и ступни ног (после нанесения хны на тело она приобретает красный цвет). Мыли волосы с добавлением в воду настойки на листьях дерева сидр. Заказывали у парфюмеров свадебные духи (рхийа) в специальных флаконах, а у портных – новые платья. Менять их девушке во время свадебных торжеств, длившихся от 3 до 7 дней, надлежало не менее двух раз в день.

Пожелание счастья молодоженам в некоторых племенах Омана высказывают, согласно традиции, все так же, как и во времена далеких их предков. Пожилые женщины приносят с собой ветви пальмовых деревьев и просят жениха и невесту встать на них, после чего опрыскивают молодоженов розовой водой. Это и есть пожелание того, чтобы жизнь новобрачных была радостной и счастливой.

На свадьбах, равно как и на трожествах по случаю рождения ребенка, в племенах Омана исполняют древний мужской танец раз-ха. Что касается музыкальных инструментов, то, как и во времена седой старины, они все те же: касаба (деревянная флейта), синудж (медная цимбала) и касир (небольшой барабан).

Обязательная часть подарка (кисвы) жениха невесте – ювелирные украшения. В Омане, да и в других странах Аравии, некоторые из таких украшений все еще выступают в качестве амулетов-оберегов; особенно те из них, что выполнены в форме ладони (хамса), рыбки или полумесяца. Хамса или «Рука Фатимы [дочери Пророка Мухаммада]» – это амулет от сглаза, талисман семейного счастья. Рыбка – оберег от всякого рода напастей, амулет-эгида семейного благополучия.

Золотые и серебряные амулеты-подвески в виде ладони или рыбки часто инкрустируют бирюзой. Аравийские женщины верят в то, что бирюза помогает женщине в ее усилиях по «поддержанию радости и тишины, в семье и в доме», а также «усмиряет гнев и гасит ссоры».

Брелки-обереги и амулеты-подвески от сглаза прикрепляли в прошлом к дверям жилищ, надевали на шеи верховых животных, цепляли на мачты рыболовецких парусников и торговых судов.

Когда муж умирал, рассказывала в своих «Воспоминаниях арабской принцессы» дочь владыки Омана и Занзибара, то жены-вдовы и наложницы облачались в траурные одежды, «закрывались в темных комнатах и несли траур на протяжении четырех месяцев». На дневной свет не выходили. Благовониями и парфюмерией не пользовались. По окончании срока траура исполняли церемониал очищения: тщательно омывались, с головы до ног. При этом рабыни-наложницы умершего господина с его мечами и кинжалами в руках стояли позади вдов. И, издавая звон ударами клинков, оповещали, по верованиям тех лет, человека, «ушедшего в мир иной», что траур по нему исполнен. После чего вдовы надевали на себя обычные одежды, и могли снова выходить замуж[711].

Традиционный национальный костюм оманца – это длинная до пят рубаха с широкими рукавами (дишдаша), белого, коричневого, черного и сиреневого цветов. На голове – кума (приподнятая хлопчатобумажная шапочка, родом с Занзибара) или массар (тюрбан, хлопчатобумажный или шерстяной, родом из Индии). Джамбия или ханджар (кривой кинжал) за широким поясом (хизам) и трость (‘аса). Мужские аравийские головные платки (гутры) с удерживающими их обручами (игалами), обмотанными козьей или овечьей черной шерстью, в Омане – явление редкое.

Женский национальный костюм, скрывающий тело оманки «до кистей рук и стоп ног», составляют: длинное до пят платье (савб); шаровары (сирваль); головной платок (эль-лихаф); накидка (абайа), а также чадра либо маска (бурга). Женские шаровары снизу, как правило, расшиты (по богатству орнамента можно судить о финансовом состоянии их владелицы).

«Жилище человека – его крепость, – гласит свято чтимая в племенах Омана заповедь предков; и защищать ее он должен до последней капли крови». В домах горожан, особенно торговцев-оманцев, в помещениях для маджалисов, где проходят встречи и беседы с друзьями за чашкой кофе с кальяном, и сегодня, как и в прежние времена, имеются рузанны, то есть специальные ниши в стенах, где стоят курильницы с благовониями, ароматизированные свечи и светильники. Входные двери в домах состоятельных и именитых торговцев – непременно резные. По краям крыш домов – высокие парапеты, скрывающие обитателей домой и сцены их семейной жизни от любопытных глаз прохожих.

Шатер, жилище бедуина, разделен внутри шерстяным покрывалом на две половины: мужскую и женскую. В гостевой части шатра, можно увидеть сплетенные из пальмовых листьев широкополые шляпы нетт, которыми и по сей день накрывают блюда с едой, защищая их от мух, а также кофейные принадлежности: ложку с длинной ручкой для обжарки кофе (махмас), кофейник (дулля), кофеварку и ступку для размельчения кофейных зерен. У входа стоит большой чан (марджал) для варки мяса и риса, и приготовления плова. Имеется небольшой очаг для выпечки лепешек (рхаль).

Свои шатры бедуины-оманцы, принадлежащие к племенам гафиритов, то есть к тем, кто в глубокой древности отодвинулся в Оман из Верхней Аравии, называют «шатрами Кедара» (они темного цвета). Кедар – это один из 12 сыновей Исма’ила, прародителя племен Северной Аравии, «отец бедуинов», как его величают гафириты. Легенды повествуют, что могучий Нибайджус, первый сын Исма’ила, обосновался сначала со своим семейством в пещерах, в которых проживали прежде «арабы потеренные», автохтоны Аравии из племени самуд. Затем построил, в ближайших к тем пещерам землях, каменные дома и заложил поселение. Брат же его, Кедар, рожденный после него, удалился в пустыню, и дал начало племенам кочевников Северной Аравии[712]. И сегодня бедуины, упоминая в разговоре о чем-либо темного цвета, грозового облака, к примеру, над головой, скажут, что оно «такое же темное, как шатры Кедара».

«Пребывая на белом свете, важно жить правильно», – говорят в племенах Омана. В понимании коренных оманцев это значит – не забывать обычаев и традиций предков, их промыслов , ремесел и увлечений. Многие из «увлечений предков» в чести у оманцев и сегодня. Это – состязание в «скорости бега» на парусниках, верблюжьи бега и скачки на лошадях, охота с ловчими птицами и бои быков.

Нередко и сегодня, отправляясь на соколиную охоту, о которой мы уже рассказывали читателю, оманцы берут с собой быстроногих собак масти салюки, обладающих острым зрением и чутким нюхом. Ведя речь о салюке, бедуин-оманец никогда не назовет ее собакой, животным в исламе «нечистым», а использует один из устоявшихся для нее среди арабов Аравии имен-эпититов, а именно: «глаза пустыни», «дочь шатра» или «гончая на зайцев и газелей». Бытует мнение, что именовать их так стали в честь древнего йеменского поселения Салюкийа. С торговыми караванами, регулярно ходившими из Йемена в «земли фараонов», собаки эти и попали, дескать, в Египет, где прославились и были вывезены оттуда во многие страны Арабского Востока.

В крови собак масти салюки, полагают бедуины, может быть и кровь знаменитых ассирийских боевых собак. С ними воины Ассирии ходили собирать дань в «земли благовоний», то есть в пределы нынешних Омана и Йемена.

Как бы там ни было, но собаки масти салюки в Аравии очень популярны и в наши дни. В эмиратах Дубай и Абу-Даби, к примеру, устраивают даже бега для охотничьих собак на специально построенных треках, и проводят «конкурсы красоты». Самым большим питомником салюк в Аравии владеет правящее в эмирате Дубай семейство Аль Мактум.

Будучи на отдыхе в Аравии, в тех же Эмиратах или Омане, следует обязательно съездить на один из верблюжьих ипподромов. Бега на них проводятся по пятницам (выходной день у мусульман), утром, и только в прохладное время года. Подготовкой бегового верблюда начинают заниматься, когда ему исполняется 6 месяцев; с трех лет животное уже участвует в бегах. «Карьера» бегового верблюда, что интересно, заканчивается в 10 лет, а вот верблюдицы – значительно позже. Случается, что и в 20 лет. Кормят бегового верблюда специальными отрубными смесями и финиками; поят, время от времени, молоком. Жокеями на бегах до конца 1990-х годов выступали мальчишки, в возрасте не старше 6 лет; а в наши дни, чаще всего, – специально сконструированные роботы.

Среди других монархий Аравии, колоритных и самобытных, Султанат Оман выделяется еще и тем, что здесь устраиваются бои быков. Проходят они в зимний период времени, в основном по пятницам, в Сухаре и Барке, Сахаме и Эль-Сувайке. Традиция эта есть ничто иное, как наследие пестрого прошлого Омана. Это – хорошо сохранившийся «след» более чем векового присутствия в Омане португальцев. Проводятся бои быков также в эмирате Фуджайра, в Кальбе и Хор Факкане, то есть там, где располагались когда-то гарнизоны португальцев.

В отличие от коррид в Испании и Португалии, бои быков в перечисленных выше местах в Омане и ОАЭ, – бескровные, и матадоры в них не участвуют. Верховными арбитрами «схваток быков» в местах их проведения выступают авторитетные и сведущие в этом деле местные жители. Решения, принимаемые ими, – окончательные, и обжалованию не подлежат.

Владельцы известных быков-гладиаторов, неоднократных призеров боев, пользуются авторитетом и влиянием среди соплеменников. По престижным соображениям бойцовскими быками владеют многие состоятельные члены тамошних общин. Вырастить быка, годного для схватки, – это для того же сухарца, скажем, или фуджарийца – дело части и долг памяти предков.

Животных для боев отбирают судьи – по возрастной и весовой категориям. Схватка длится до тех пор, пока один бык не завалит другого или не обратит его в бегство. К шеям животных привязывают веревки, дабы вовремя оттащить их друг от друга, если появится угроза гибели одного из них.

Животный мир Древнего Омана именитые арабские географы описывают как необыкновенно богатый. В землях Омана водились львы и пантеры, песчаные кошки и волки, лисы и шакалы, дикие козы, газели и антилопы, обезьяны и змеи (кобры и гадюки), дрофы, страусы и зайцы. До сих пор встречаются, в основном в горах Дофара, аравийские леопарды.

Султанат Оман – это одна из туристических жемчужин Южной Аравии, край древних городов, крепостей, фортов и замков, и удивительных по красоте мечетий. Самая величественная из них – Мечеть Султана Кабуса в Маскате, одна из крупнейших в мире, вмещающая до 20 000 верующих. Из предметов роскошного убранства этой Соборной мечети следует отметить 14-метровую хрустальную люстру, весом в восемь тонн. Молельный зал мечети освещают более тысячи лампочек.

Непременно стоит побывать в португальской церкви Бейт-эль-Гариза, в католическом храме Петра и Павла и в соборе Оманской протестантской церкви.

Нельзя не посетить Старый рынок в Маскате, где торгуют знаменитыми аравийскими благовониями, популярными в Аравии оманскими духами и национальными кинжалами (ханджарами).

Рекомендуем посмотреть и здание Национального банка Омана, входные двери которого сделаны из чистого золота.

В Омане – более 500 фортов, замков и крепостей. Многие из них построили португальцы, в том числе знаменитые форты Джалали и Мирани в Маскате, форты в Матрахе, Сухаре и Хасабе.

Одна из самых древних крепостей в Омане находится в Балхе, в столице некогда правившей в Омане династии Набхани. В VI веке у стен этой крепости произошло сражение арабов с войском персидского шаха Кавада Первого. Арабам удалось тогда вывести из строя ударную силу персов – их боевых слонов, и одержать победу.

Славная история у крепости в Нахле. Городок этот возник на пересечении древних караванных путей. Поэтому рядом с крепостью, на соседних холмах, возвышаются дозорно-сторожевые башни. Во времена хозяйничанья в Прибрежном Омане персов форт этот назывался Шадуном.

Много событий в истории Омана связано и с крепостью в Рустаке.

Один из крупнейших фортов в Омане, форт Бахла, находится в Низве, бывшей столице Омана. Он включен в список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО (построен в 3000 г. до н. э.). Некогда Бахла являлась одним их крупнейших оазисных торговых площадок Омана.

Самый величественный из замков Омана – этот замок Джибрин. Заложил его имам Бил’араб ибн Султан, в 1675 году. Своды «аравийской старины» сообщают, что он любил искусство и поэзию, привечал у себя «златоустов», то есть поэтов и сказателей.

Послесловие

Главные источники обеспечения жизнедеятельности Омана – нефтяной и газовый секторы экономики. На них приходится примерно 75% экспортной выручки и 42% ВВП страны (2012 г. – 55%), достигшего в 2018 г. около 81,550 млрд. долл. США (2012 г. – 77 млрд. долл.).

Разведанные запасы нефти в султанате – 5,7 млрд. барр. (0,3% от общемировых). По этому показателю Оман находится на 22 месте в мире. Нефть дает около 60% суммарных доходов страны (объем добычи – 918 000 барр. в день). Запасы природного газа оцениваются в 0,7 – 0,9 млрд. кубических метров. Имеется завод по производству сжиженного газа, стоимостью в 9 млрд. долл. Партнерами Омана по этому проекту выступают крупные иностранные фирмы, в том числе «Шелл» и «Тоталь». Создана совместная акционерная компания; Оману в ней принадлежит 51% акций («Шелл» – 34%, «Тоталь» – 6%, «Партекс» – 2%, «Митсубиси» – 3%, «Мицуи» – 3%, «Иточу» – 1%). Газовый сектор приносит 11%-15% доходов страны. Экспортные возможности СПГ Омана – более 5 млн. тонн в год.

Действуют концессионное соглашение с американской компанией «Occidental», вложившей в экономику Омана более 2 млрд. долл. США, и 30-летняя газовая сделка (от декабря 2013 г.) с «British Petroleum» на бурение 300 скважин и разработку газового проекта Хаззан. На модернизацию нефтегазового сектора экономики Оман потратил в 1990-х годах 14 млрд. долл. США, а в течение последних десяти лет – не менее 10 млрд. долл.

Повышенное внимание в рамках программ экономического развития и модернизации нефтегазового комплекса Султанат Оман уделяет зарубежным инвестициям. Диктуется это не только желанием прибыльно вложить капиталы, но и стремлением получить доступ к современным технологиям и рынкам сбыта. Примером тому – участие Маската в реализации нефтегазовых проектов в целом ряде стран, в том числе в Казахстане и Азербайджане.

Доходы Омана от экспорта энергоносителей увеличились с 4,24 млрд. долл. в 1993 г. до 14,9 млрд. долл. в 2011 г.

Золотовалютные резервы страны оцениваются в 6,15 млрд. долл. США.

Товарооборот Омана за 2018 г. превысил 48 млрд. долл. США. Ведущий торговый партнер султаната – Китай; товарооборот Омана с Китаем составил в 2018 г. 21,7 млрд. долл. США. Второй по величине торговый партнер Омана – Индия; объем двусторонней торговли достиг 5,7 млрд. долл. США.

В 2017 г. Оман импортировал сырьевых товаров на сумму в 8,088 млрд. долл. США, промышленных товаров – на 17,908 млрд. долл. и высокотехнологичных – на 5,5 млрд. долл.

Приток иностранных капиталов в 2017 г. составил 1,867 млрд. долл. США [713].

Активно развивается туристический сектор; к 2024 г. его доля в ВВП страны может достичь 8%.

В Омане – один из самых низких (после Саудовской Аравии) процентов иностранцев среди населения – около 30%; заметно сократилсь безработица среди коренного населения: с 12%–15% в 2013 г. до 6,7% в 2018 г.

Говоря о природных ископаемых Омана, кроме нефти и газа, следует назвать также: залежи диорита, кварца, базальта; месторождения угля и свинца; запасы медной руды; имеются золотосодержащие руды. В районе Джабаль Ахдар до начала XX столетия добывали серебро. С геологической точки зрения Прибрежный Оман – от Маската до Дофара – впервые исследовал, к слову, доктор Х. Р. Картер, принимавший участие в топографической экспедиции брига «Palinurus», организованной в 1836 г. Английской Ост-Индской компанией [714].

Начало истории нефти в Омане датируется 1925 г., когда сеййид Таймур ибн Файсал предоставил первую нефтепоисковую концессию компании «Д’Арси Эксплорейшн Компани», являвшейся в то время частью «Англо-Персидской Нефтяной Компании». Двухгодичная деятельность ее сколько-нибудь обнадеживающих результатов не дала, что и привело к прекращению действия концессии.

В 1937 г. сеййид Са’ид ибн Таймур (пришел к власти в 1932 г.) в обмен на единовременную субсидию в 12 млн. рупий, заключил новое соглашение – с «Иракской Нефтяной Компанией». Англичане получили право вести разведку нефти во внутренних районах Омана. Вторая мировая война отодвинула сроки начала реализации этого соглашения. Разведочные работы возобновились только в начале 1950-х годов.

Первую нефть обнаружили в Северном Омане: в 1962 г. – в Йибале, в 1963 г. – в Натихе и в 1964 г. – в Фахуде (на тот момент – первое сравнительно крупное месторождение). В 1969 г. открыли месторождение в районе Эль-Хувайса, а в 1980 г. – в Нимре. Имеются месторождения нефти в Мармуле и в нескольких других местах. Коммерческая добыча началась в 1967 г.; тогда добыли 3,2 млн. тонн (1970 г. – 14,4 млн. тонн, 2003 г. – 40 млн. тонн).

В 1982 г. вступил в строй первый нефтеперерабатывающий завод – в Мина-эль-Фахаль, мощностью в 5,2 млн. тонн в год. Затем построили еще один – в Сухаре (Сохоре), мощностью в 5,5 млн. тонн.

К газопоисковым работам приступили после 1970 года. К 1987 г. обнаруженные запасы газа составили 263 млрд. кубических метров, а к концу 1996 г. – 777 млрд. куб. метров [715].

С приходом к власти в стране недавно скончавшегося султана Кабуса заметное развитие получили образование и здравоохранение.

К 1975 г. доля грамотного населения возросла до 30%. В Омане тогда насчитывалось 214 школ, 56 тыс. учащихся и 2 тыс. преподавателей. В 2002 г. количество школ увеличилось до 1187, число учащихся – до 629 тысяч, а учителей – до 33 614. В 1986 г. в султанате открыл двери для молодежи первый университет. Высоким авторитетом в научном мире Арабского Востока пользуются два оманских лингвиста-языковеда: ал-Халил ибн Ахмад ал-‘Умани и Ибн Дурайд (работали в Басре и Багдаде).

К 1975 г. в Омане было открыто 40 больниц на 1000 коек; в 2003 г. действовало уже 156 больниц на 5168 коек, а также 803 амбулатории и медпункта.

Большое внимание уделяется вопросам модернизации вооруженных сил страны. Военно-оборонные расходы Султаната Оман – самые высокие среди стран-членов Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). На цели обороны и безопасности Оман тратит около 20 долл. из каждых 100 долл., получаемых от экспорта энергоносителей (Саудовская Аравия, для сравнения, – 18,5 долл., ОАЭ – 16 долл.). В 2005 г. бюджетные ассигнования султаната на закупки вооружений оценивались в 252, 990 млн. долл. США. Доля Омана в суммарных расходах «аравийской шестерки» на закупки оружия составляет 8% (Саудовской Аравии – более 60%, ОАЭ – около 18%, Кувейта – 9%, Катара и Бахрейна – порядка 5%). Военные расходы Омана за перид с 1990 г. по 2005 гг. увеличились с 1,39 млрд. долл. до 3,02 млрд. долл США. В 2000–2009 гг. Султанат Оман потратил на цели обороны и безопасности 39 млрд. долл. США. В рамках мероприятий по укреплению своей военно-оборонной структуры Оман акцентирует внимание на вопросах модификации военных баз под углом зрения использования их, в случае необходимости, в целях обеспечения безопасности Ормузского пролива, через который осуществляется сегодня 60% мирового объема экспорта нефти [716].

Герб Султаната Оман (принят в 1970 г.) представляет собой изображение двух скрещенных арабских сабель в ножнах, клинками вниз, с наложенным на них ханджаром (традиционным оманским кинжалом, символом власти), с деталями ремня. Две сабли олицетворяют собой имамат Оман и султанат Маскат, объединенные в одно государство – Султанат Маскат.

Национальный флаг Султаната Оман представлен тремя цветами: красным, зеленым и белым. Красный цвет символизирует борьбу оманского народа за свободу и независимость; зеленый – принадлежность к исламу, а также богатую природу Омана; а белый – мир и тишину в стране, благополучие и процветание.

1

See: The Travels of Marco Polo, trans. by William Marsden, London 1946, p. 63-69, 404-407.

2

Книга Марко Поло. Перевод И. П. Минаева. М., 1995. С. 184, 200-202, 209, 210, 263; Харт Генри. Венецианец Марко Поло. М., 1999. С. 109-113, 164-169; Марко Поло. Книга о разнообразии мира. www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Авторы и источники на букву «П».

3

Марко Поло. Книга о разнообразии мира. Перевод И. П. Минаева. Вестник Европы, 1887. № 11. Книга третья. Глава СХС и СХСVII (Ормуз) CXCV (Зафар); Харт, Генри. Указ. соч. С. 112, 113, 164, 165, 169.

4

Географическое описание Аравии. Из глав «Географии» (Таквим аль-больдана) Абульфеды. Казань, 1891. С. 60.

5

Абу-л-Фида. Книга упорядочения стран. www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Авторы и источники на букву «А». Публикация 2002 г. Текст.

6

Colonel S. B. Miles. The Countries and the tribes of the Persian Gulf, London, 1919, vol. II, p. 476-484; https://dl.wdl.org/17107/serice/1707.pdf

7

Абд ар-Рашид ал-Бакуви. Книга о памятниках и чудеса царя могучего. Первый климат. Глава 34. Оман. www.vostlit.info/Texts.

8

John Fryer, A New Account of East India and Persia, London, 1919, vol. II, p. 155, 156.

9

John Ovington, A Voyage to Surat in the Year 1689, Oxford, 1929, p. 251.

10

Alexander Hamilton, A New Account of East Indies, 2 vols, London, 1930, vol. I, p. 45.

11

Henry Cornwall, Observations upon Several Voyages to India out and Home, London, 1720, p. 42.

12

Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб, 2014. С. 47-54.

13

Parsons, Abraham, Travels in Asia, London, 1808, p. 207, 208.

14

Kaye J. W. The Life and Correspondence of Sir John Malcolm, London, 1865, vol. I, p. 433-435, 438.

15

Sultan Muhammad Al-Qasimi. The Myth of the Arab Piracy in the Gulf, London, 1986, p. 39.

16

Сенченко И. П. Кувейт. Мозаика времен. СПб, 2017. С. 571, 574.

17

William Heude, Voyage up the Persian Gulf and a journey over land from India to England in 1817, London, 1819, p. 19-34.

18

Frazer, James B., Narrative of a Journey into Khorasan in the Years 1821 and 1822, London, 1825, p. 67.

19

Там же. С. 9, 10.

20

Там же. С. 9.

21

Там же. С. 16.

22

Kappel, George, Personal Narrative of a Journey from India to England, … in the Year 1824, London, 1827, 2 vols, vol. I, p. 15, 18, 20.

23

W.S.W. Ruschenberger M.D., A Voyage Round the World including Embassy to Muscut and Siam in 1835, 1836 and 1837, Philadelphia, 1838, p. 34.

24

Там же. С. 41.

25

Там же. С. 42.

26

Там же. С. 47.

27

Bayard Taylor, Travels in Arabia, New York, 1892, p. 40-42, 55; James Raymond Wellsted, Narrative of a Journey into the Interior of Oman in 1835, Journal of the Royal Geographical Society, 7 (1837), p. 102-113; James Raymond Wellsted, Travels in Arabia, London, 1838, vol. I, p. 7, 12-19, 21,22, 33, 52, 53, 59, 63, 101, 105, 110, 111, 120, 143, 144, 338, 344, 351-354.

28

Stafford Bettesworth Haines, Memoir of the South and East Coast of Arabia, Journal of the Royal Geographical Society, 15 (1845), p. 117, 120, 130, 134, 135.

29

Gordon Waterfield, Sultans of Aden, London, 1968, p. 205, 209, 240; Сенченко И. П. Йемен. Земля ушедших в легенды именитых царств и народов Древнего мира. СПб, 2019. С. 315-336.

30

Charles J. Cruttenden, Journal of an Excursion from Morbat to Dyreez, the principal town of Dofar, Transections of the Bombay Geographical Society, 1, p. 185, 186.

31

C.S.D. Cole, An Account of an Overland Journey from Leskkairee to Muscat and the “Green Mountain” of Oman, Transections of the Bombay Geographical Society, 8 (1847-1848), p. 106–119.

32

Henry John Carter. The Ruins of El Balad, Journal of the Geographical Society, 16 (1846), p. 187–199.

33

Аравия. Материалы по истории открытия. М., 1981. С. 195.

34

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 41, 42.

35

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Очерки по истории, этнографии и культуре. СПб, 2015. С. 52–54.

36

Robbert Binning, A Journal of Two Years Travel in Persia, Ceylon, Etc., 2 vols, London, 1857, p. 123-129.

37

Charles Rathbone Low. The Land of the Sun, London, 1870, p. 178-203.

38

William Ashton Shepherd, From Bombay to Bushir, and Bassora, Including an Account of the Present State of Persia, and Notes of the Persian War, London, 1857, p. 43-58.

39

Пальгрэв, Джиффорд. Путешествие по Средней и Восточной Аравии. СПб, 1875. С. 415-433; Hogarth, D.G. The Penitration of Arabia: A Record of the Development of the Western Knowledge Concerning the Arabian Peninsula, NewYork, 1904, p. 127-279.

40

James Theodor Bent, Southern Arabia, London, 1900, p. 58, 63.

41

Vinchenzo Maurizi, History of Seyd Said Sultan of Muscat, 2ndedition, Cambridge, 1984.

42

S. B. Miles, On the Route between Sohar and el-Bereymi in Oman, with a note on the Zatt, or gipsies in Arabia, Journal of the Asiatic Siciety of Bengal, 46 (1877), p. 57-59.

43

S. B. Miles, Across the Green Mountain of Oman, Geographical Journal, 18 (1901), p. 468.

44

J. C. Wilkinson, Bayasirah and Bayadir, Arabian Studies, 1 (1974), p. 75-85.

45

S. B. Miles, Across the Green Mountain of Oman, Geographical Journal, 18 (1901), p. 484, 485.

46

S. B. Miles, On the Route between Sohar and el-Bereymi in Oman, op. cit., p. 44.

47

S. B. Miles, Across the Green Mountain in Oman, op. cit., p. 471.

48

Там же. С. 467, 471.

49

S. B. Miles, On the Border of the Great Desert: A Journey in Oman (part I), The Geographical Journal, vol. 36, № 2, Aug. 1910, p.159-178.

50

S. B. Miles, Across the Green Mountain in Oman, op. cit., p. 495.

51

S. B. Miles, Journal of an excursion in Oman, in south-east Arabia, Geographical Journal, 7 (1896), p. 533.

52

S. B. Miles, On the Border of the Great Desert: A Journey in Oman (part II), Geographical Journal, 36 (1910), p. 414.

53

Colonel S. B. Miles. The Cuntries and the Tribes of the Persian Gulf, London, 1919, vol. I, p. 9-11.

54

Nicholas Clapp. The Road to Ubar: Findingthe Atlantis of the Sands, London, 1999; Ranulph Fiennes, Atlantis of the Sands: the Search of the lost city of Ubar, London, 1993.

55

Muhammad Morsy Abdullah. The United Arab Emirates: A Modern History, London, 1978, p. 60.

56

Bertram Tomas, Among Some Unknown Tribes of South Arabia, Journal of the Royal Authropological Institute of Great Britain and Ireland, 59, № 32 (1929), p. 101.

57

Bertram Tomas, Arabia Felix: Across the “Empty Quarter” of Arabia, London, 1932, p. 71, 72.

58

Bertram Tomas, Arabia Felix, op. cit., p. 55, 56.

59

Там же. С. 42.

60

Там же. С. 94, 95.

61

Там же. С. 84-86.

62

Там же. С. 154, 155.

63

Bertram Sidney Tomas, Alarms and Excursions in Arabia, London, 1931, p. 117, 118.

64

Bertram Tomas. The Musandam Peninsula and its People the Shihuh, Journal of the Royal Antropological Institute of Great Britain and Ireland, 59 (1929), p. 104.

65

Bertram Sidney Tomas, Alarms and Excursions in Arabia, op. cit., p. 168.

66

Там же. С. 178.

67

Там же. С. 278.

68

Там же. С. 119.

69

Там же. С. 115.

70

Там же. С. 185, 186.

71

Там же. С. 154, 155.

72

Gwynne-James, David, Letters from Oman: A Snapshot of Feudal Times as Oil Signals Change, UK, 2001, p. 63, 80.

73

Там же. С. 77, 78.

74

Ian Skeet, Muscat and Oman: The End of an era, Bulletin of the School of Oriental and African Studies, 38, 1 (1975), p. 156.

75

Там же. С. 168.

76

Hough Bousted. The Wind of Morning, California, 2002, p. 223.

77

Fred Halliday, Arabia Without Sultans, Manchester, 1974, p. 276.

78

David Holden, Farewell to Arabia , New York, 1966, p. 236; Jan Morris, Sultan in Oman, London, 2000, p. 153.

79

David Smiley, Arabian Assignment, London, 1975, p. 40, 41.

80

Там же. С. 29.

81

Ian Skeet, op. cit., p. 195, 196.

82

Там же. С. 22, 23.

83

David Holden, op. cit., p. 219.

84

Хождение за три моря Афанасия Никитина (1466–1472). М.-Л., 1948. С. 12.

85

Карамзин М. Н. История Государства Российского. Т. VI. Глава VII. С. 441, 442.

86

Сыромятников С. Н. Очерки Персидского залива. СПб, 1907. С. 20; Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». СПб, 2014. С. 264, 265; Горячкин Г. В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 902 г. М., 1999. С. 8; Горячкин Г. В. Россия и Аравийский полуостров: начало культурных отношений. Диалог цивилизаций: Восток-Запад. М., 1997. С. 174.

87

Рафаил Данибегашвили. www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Авторы и источники на букву «Д». Путешествие Рафаила Данибегашвили в Индию, Бирму и другие страны Азии 1795–1827. М., 1969.

88

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1900 г. Маскат. Досье 5. Л. 105 (Культурный фонд ОАЭ).

89

Сенченко И. П. Российская империя, Аравия и Персидский залив. Коллекция историй. СПб, 2018. С. 46, 47.

90

Сыромятников С. Н. Мировое значение Персидского залива и Куэйта. Общество ревнителей военных знаний. № 52. 23 ноября 1901 г. СПб, 1901. С. 2.

91

Сыромятников С. Н. Очерки Персидского залива. СПб, 1907. С. 13.

92

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 26.

93

Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. С. 40.

94

Там же. С. 73.

95

Там же. С. 70.

96

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4050. Л. 11; Д. 3753. Л. 16, 17; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 3. Л. 32, 33; Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб, 1903. С. 73.

97

Богоявленский Н. В. Указ. соч. С. 43; АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156. (См.: Персидский залив в 1901-1913 гг.).

98

АВПРИ. Ф. 144 ( Персидский стол). Оп. 488. Д. 3753. Л. 26.

99

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 40.

100

Там же. Л. 40. 41.

101

Там же. Л. 41.

102

Там же. Л. 42.

103

Там же.

104

АВПРИ. Ф 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 5.

105

Там же. Л. 52.

106

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 41-56; Д. 1785. Л. 9.

107

Л. 11; Д. 1233. Л. 37-50.

108

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 17.

109

Там же. Л. 18, 19.

110

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 280. Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Составлен российским императорским послом в Константи советником И. А. Зиновьевым. Сенатская типография, 1904. С. 4.

111

Там же. С. 6.

112

Там же. С. 11.

113

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044. Л. 1-7.

114

Там же. Л. 2-5.

115

Там же. Л. 5.

116

Там же. Л. 6, 7.

117

Там же. Л. 7.

118

АВПРИ. Ф. 149 (Турецкий стол/новый). Оп. 502/1. Д. 177. Л. 1, 2.

119

Клуб культуры Султаната Оман. Оман: страна и люди. М., 2018. С. 21.

120

Leemans, Foreign. Trade in the Old Babylonial Period, London, 1959, p. 159, 162, 164; Сенченко И. П. Объединенные Арабские Эмираты: лицом к лицу с новым чудом света. СПб, 2012. С. 26.

121

Ибн ал-Факих. Ахбар ал-Булдан. Ереван, 1979. С. 36; Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs (From the Broze Age to the coming Islam), London & New York, 2001, p. 223.

122

Коран, 69 : 6, 7.

123

Вашингтон Ирвинг. Жизнь пророка Мухаммеда. М., 2012. С. 27; Коран, 15 : 80-84.

124

Абд ар-Рашид ал-Бакуви. Сокращение книги о «памятниках» и чудесах царя могучего. Второй климат. Ст. 42. www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Авторы и источники на букву «Б»; Географическое описание Аравии. Из глав «Географии» (Таквим аль-больдана) Абульфеды. Казань, 1891. С. 14, 57.

125

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes of the Persian Gulf, London, 1919, vol. I, p. 2-4.

126

Ленорман Ф. Руководство к древней истории Востока до персидских войн. Т. II. Арабы. Киев, 1878. С. 40-44.

127

Hawley D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 42-45; Sirhan-bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, tr. E. C. Ross, Calcutta, 1874, p. 3-9; https://www.qdl.qa/en/arcive/81055/vdc_100023925085.Ox00001c (Книга 1).

128

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit. , vol. I, p.16-22.

129

Там же. С. 7.

130

Русский вестник. 1860. № 4 (См. ст. И. Берзина «Сцены в пустыне»).

131

Ahmad Anani and Ken Whittingham. The Early History of the Gulf Arabs, London, 1986, p. 10; Khouri R. G. The Jordan Valley, London, 1981, p. 35.

132

Аль-Халидж (ОАЭ). 1993. 27 марта.

133

Сенченко И. П. Йемен. Земля ушедших в легенды именитых царств и народов Древнего мира. СПб, 2019. С. 141.

134

Сенченко И. П. Кувейт. Мозаика времен. СПб, 2017. С. 17, 18; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Лики истории. СПб, 2019. С. 48-50; Сенченко И. П. Йемен. Указ. соч. С. 189-190.

135

Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs, op. cit., p. 14.

136

Saggs, H. W. F. The Greatness that was Babylon, London, 1963, p. 272; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Указ. соч. С. 50-51.

137

Остроумов Н. П. Исследование. Часть 1. Аравия, колыбель ислама. Ташкент, 1910. С. 42-45.

138

Христоматия по истории Древнего Востока (под. ред. В. В. Струве и Д. Г. Редера). М., 1963. С. 224.

139

Самюэль Крамер. Шумеры. Первая цивилизация на Земле. Пер. Милосердова. Глава 2. www.rusif.ru/vramya-istorii/sv-zip/shumery-001.htm

140

Colonel S. B. Miles.The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 7.

141

Там же. С. 4-6.

142

Там же. С. 17-19; Сенченко И. П. Йемен. Указ. соч. С. 244, 245.

143

Страбон. География в 17 книгах. Пер. Г. А. Стратановского. М., 1964. С. 471. Книга XVI, Глава I, ст. 11 http://ancienttrome.ru/antlitr/strabo; Арриан. Походы Александра. СПб, 1837. С. 537-539.

144

Hoyland, Robert G., op. cit., p. 28.

145

Казем-Бек, М. А. История ислама. Часть I. Обозрение Востока в политическом отношении перед появлением Мохаммеда. Русское слово. № II, февраль 1860. СПб, 1860. С. 147-149; Сенченко И. П. Йемен. Указ. соч. С. 245-252; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 24-28.

146

Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs, op. cit., p. 30, 31; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 23, 24; Сенченко И. П. Йемен. Указ. соч. С. 214; Архимандрит Арсений. Записки о мученичестве св. Арефы и других в городе Негране, служащия к пояснению истории христианства в Южной Аравии в VI веке. СПб, 1873. C. 5; Журнал Министерства народного просвещения. 1845, май. С. 125.

147

Melton J & Baumann M. (Editors), Religions of the World, ABC-CLIO, 2010, p. 2147.

148

Фалех Ханзаль. Расаиль ар-Расул «Салла Аллах ‘алейги ва саллам» ва муваффидугу иля мулюк ва хуккам Эль-Халидж ва шабг Эль-Джазира Эль-‘Арабийа, Абу-Даби (ОАЭ), 1977, С. 41-43; Сенченко И. П. Объединенные Арабские Эмираты. Указ. соч. С. 199.

149

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, Early Islamic Oman, a political history, E-Theses, Durham University, Durham, 1990, p. 24-26 https://etheses.dur.ac.uk/1497/1/1497.pdf

150

Там же. С. 31.

151

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 30-33; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 31-35; UAE. A MEED Practical Guide, London, 1990, p. 42.

152

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 27-30.

153

Оман: страна и люди. Клуб культуры Султаната Оман. М., 2018. С. 24.

154

Акрам А. И. Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид. Крушение империй. СПб., 2012. С. 139.

155

Николай Знойко. Аравия и арабы. Магомет, его жизнь и учение. Сборник статей по истории средних веков. Одесса, 1901.

156

Фазл Аллах Компани. Али ибн Абу Талиб. М., 2011. С. 290.

157

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 41.

158

Там же. С. 47.

159

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 35-42; Hawley D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 49; Акрам А. И. Указ. соч. С. 208, 209.

160

Акрам А. И. Указ. соч. С. 213-216.

161

Там же. С. 250.

162

Jeremy Jons & Nicholas Ridout, Oman, Culture and Diplomacy, Edinburg University Press, 2012, p. 48.

163

Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПб, 1912. С. 43.

164

Волкова Е. Аравия и Магомет. Учение Магомета и распространение ислама. Исторический очерк. СПб, 1910. С. 104.

165

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 52, 53; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 45; Jeremy Jons & Nicholas Ridout, op. cit., p. 48.

166

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 53; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 45.

167

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 54, 55.

168

Фазл Аллах Компани. Али ибн Абу Талиб. М., 2011. С. 107.

169

Фахри. Правила для государей и рассказы о мусульманских династиях (Сочинение Мухаммада Табатаба, известного под именем Ибн Тиктака). Пер. П. Холмогорова. Казань, 1863. С. 114-116.

170

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 55, 56.

171

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 264.

172

Там же. С. 264-266.

173

Али-заде. Аиша бинт Абу Бакр. Исламский энциклопедический словарь. М., 2007; Фахри. Указ. соч. С. 102, 103.

174

Шредер Эрик. Народ Мухаммеда. Антология духовных ценностей исламской цивилизации. Третейский суд. https://religion.wikireading.ru/77775

175

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 267; Мюлер А. Ислам. Перевод под редакцией Н. А. Мельникова. СПб, 1895. Т. I. С. 361.

176

Фахри. Указ соч. С. 116-118.

177

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 58, 59.

178

Акрам А. И. Указ. соч. С. 61; Фахри (Мухаммад Табатаба). Указ. соч. С. 120; Фазл Аллах Компани. Указ. соч. С. 150.

179

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 47, 49.

180

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 77-82; Kennedy, Hugh. The Prophit and the age of the Caliphates, from the six to the eleventh centuary, New York, 1986, p. 48; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, tr. E. C. Ross, Culcutta, Book 2, 1874, p. 10.

181

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 50, 51; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book 2, p. 10; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 84.

182

Sirhan – bin Sa’d – bin Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book 2, p. 10, 11; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 52; ‘Isam ‘Ali Ahmrd al-Rawas, op. cit., p. 84-86.

183

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 52-54; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book 2, p. 11; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p 85-87.

184

Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Omman, op. cit., Book 2, p. 11; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 87; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 54, 55.

185

Le Strange G., Palestine under Moslems (Description of Syria and the Holy Land from AD 650 to 1500), New York, 1975, p. 225, 226, 272.

186

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 87, 88; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book 2, p. 11, 12; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 55, 56.

187

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 87, 88; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book 2, p. 11, 12; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 55, 56.

188

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op, cit., vol. I, p. 56, 57, 59; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 88.

189

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 57, 58.

190

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 57, 58.

191

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 93, 94.

192

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 107-114, 125-129; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book 2, p. 113; T. Lewicki. The Ibadites in Arabia and Africa, Journal of World History, vol. 13 (1971), p. 3-81.

193

Jeremy Jons and Nicholas Ridout, Oman, Culture and Diplomacy, Edinburg University Press, 2012, p. 50.

194

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 129, 130.

195

Большаков О. Г. История Халифата. Т. IV. М., 2010. С. 266; Сенченко И. П. Йемен. Указ. соч. С. 275-277.

196

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 162, 163, 166, 167, 176; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 60-62.

197

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 62-64; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 170-175; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book 2, p. 13.

198

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 203-212.

199

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 214-219, 221-225; Sirhan – bin Sa’id – of Oman, op. cit., Book 2, p. 14, 15; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 66-69; Бартольд В. В. Сочинения. Том VI. Работы по истории ислама и арабского Халифата. М., 1966. С. 163, 254.

200

Бартольд В. В. Указ. соч. Том VI. С. 26.

201

Якубовский А. Ю. История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века. Л., 1958. С. 110, 111.

202

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 69, 70; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 227-232; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, op. cit, Book 2, p. 15, 16.

203

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 232-237; Badger, George Percy, History of the Imams and Seyyids of Oman, op. cit., p. 12, 13; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 70, 170.

204

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 238-241; Sirhan – bin Said –bin Sirhan, op. cit, Book 2, p. 17.

205

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 242-247; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, op. cit., Book 2, p. 17.

206

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 73, 74; Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, op. cit., Book 2, p. 19; ‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 269-280.

207

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 283-292; Wilkinson, J. C. The Imamate tradition of Oman, Cambridge, 1987, p. 166.

208

‘Isam ‘Ali Ahmed al-Rawas, op. cit., p. 292-307; Sirhan –bin Sa’id – bin Sirhan, op. cit., Book III, p. 20-23; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 79-89; В. А. Исаев, А. О. Филоник. Султанат Оман. М., 2001. С. 86, 87.

209

Sirhan – bin Sa’id – bin Sirhan, op. cit., Book III, p. 23.

210

Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Лики истории. СПб, 2019. С. 97102.

211

Ibn Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book III, p. 24, 25; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes,op. cit., vol I, p. 89-105.

212

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol I, p. 107-114.

213

Там же. С. 114-119.

214

Там же. С. 120-127

215

Абу –Бекр ар-Равенди. Отдохновение сердец и чудо радости. Восточная литература. Средневековые исторические источники Востока и Запада. www.vostlit.info/Texts/rus15/.

216

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 128-130.

217

Там же. С. 131-133.

218

Там же. С. 133-135; Ibn Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book IV, p. 31, 32.

219

Полное собрание русских летописей. Софийская летопись. СПб, 1853. С. 330.

220

Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 7-9; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 595.

221

Barros J., Asia, ed. Heruani: Cidade, Lisbon, 1945, 1946, 1947, vol. I, p. 75.

222

The Book of Duarte Barbosa, trans. M. L. Dames, 2 vols, London, 1967, vol. I, p. 70, 74.

223

The Travels of Ibn Battuta, 2 vols, trans. H. R. Gibb, Cambridge, 1962, vol. 2, p. 396, 397.

224

The Travels of Ludovico di Varthema, trans. John Winter, New York, 1863, p. 93, 94.

225

Адольф Бэр. История всемирной торговли. М., 1876. С. 20; Реклю, Элизе. Земля и люди. Всеобщая география. СПб, 1887. Т. IX. Глава 6 (Аравия). С. 708.

226

Реклю, Элизе. Указ. соч. Т. IX. Глава 6 (Аравия). С. 757, 758.

227

Michael, E. Ralf Fitch Elizabethan in Indies, London, 1972, p. 26, 27.

228

The Book of Duarte Barbosa, op. cit, vol. I, p. 97.

229

Frauke Heard-Bey, From Trucial States to the United Arab Emirates, London, 1982, p. 271, 272; Robert Kerr, A General History and Collection of Voyages and Travels, University of Michigan Library, 1811, vol. VI, p. 102, 103; Beckingham C. F., Some Notes on Portuguese in Oman, The Journal of Oman Studies, 6, part 1, (1983), p. 13-19; Султан ибн Мухаммад Аль Касими. Скрытая ненависть. Шарджа (ОАЭ), 2005. С. 13-15; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 115, 116; The Commentaries of the Great Afonso Dalboquerque, 4 vols, trans. and ed. W. de Gray Birch, London, 1875, vol. I, p. 20, 74, 75; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 143-151.

230

Султан ибн Мухаммад Аль Касими. Скрытая ненависть. Указ. соч. С. 16-21; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 116; Wilson A. T. The Persian Gulf. An Historical Sketch from the Earlist Times to the Beginnig of the Twentieth Century, Oxforg University Press, 1928, p. 116; Владимирский М. М. Рассказ про великие дела маленького государства. СПб, 1876. С. 202-204; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 70-76; Colonel L. du Couret, Life in the Desert or Recollections of Travel in Asia and Africa, New York, 1860, p. 479-483.

231

Mohammed Hameed Salman. The Revolution in the Arabian Gulf against the Portuguese in 1521, Bahrain Cultural Journal, № 20, 1998, p. 52; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 157, 158.

232

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 158; Barros J., Asia, op. cit., vol. 3, p. 357, 358.

233

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 159-161; Adamiyat, F., Bahrain Island, New York, 1955, p. 22; Barros, J., Asia, op. cit., vol. 3, p. 354, 370, 371.

234

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 161-163; Whiteway, R. S. The Rise of the Portuguese Power in India (1497-1550), Westminster, 1899, p. 200, 201; Фалех Ханзаль. Аль-Муфассаль фи та’рих Эль-Имарат-эль-Арабийа-эль-Муттахида. Часть I. Абу-Даби (ОАЭ), 1983. С. 48, 49.

235

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 163, 164.

236

Там же. С. 165, 166.

237

Там же. С. 167, 168; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 74.

238

A. Aba Hussain. The Ottoman documents in the Bahrain Archives, Al-Watheeka, № 31, 1996, p. 182; Souse M. F. The Portuguese Asia, trans. J. Stevens, 3 vols, London, 1695, vol. II, p. 163; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 169.

239

Souse M. F. The Portuguese Asia, op. cit., vol. II, p. 164; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I., p. 170.

240

Адамов А. Ирак арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПб, 1912. С. 329; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Лики истории. СПб, 2019. С. 126, 127; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 170, 171.

241

M. Hajji Khalifa. The History of the Maritime Wars of the Turks, trans. James Mitchell, London, 1831, p. 73-75; Sousa M. F. The Portuguese Asia, op. cit., vol. II, p. 173; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit, vol. I, p. 173-178.

242

Адамов А. Указ. соч. С. 329; Wilson A. T. The Persian Gulf, op. cit., p. 126; Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. I., p. 178-181.

243

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 181, 182.

244

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 183.

245

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 188-192.

246

Hoyland R. G., Arabia and the Arabs (From the Bronze Age to the coming Islam), London & New York, 2001, p. 75-77.

247

Ibn Sirhan, op. cit., Book IV, p. 34; Book V, p. 35-38.

248

Hourani G., Arab Seafaring, Beirut, 1963, p. 83, 84; Three Voyages of Vasco da Gama and His Viceroyalty from the Lendas da India of Gaspar Correa: Accompanied by Original Documents (Hakluyt Society, 1869), p. 376.

249

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p.188-192.

250

Palgrave, Central and Eastern Arabia, op. cit., vol II, p. 332, 333; Ibn Razik, History of the Imams and Seyyids of Oman, op. ct., p. XXII – XXIV; Ibn Sirhan, Annals of Oman, op. cit., Book VI, p. 46-54; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 201-204.

251

Colonel S. B. Miles, ibid, p. 193.

252

Там же. С. 194, 195; Ibn Razik, op. cit., p. XXV.

253

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 196, 197, 210, 211; Ibn Ruzayq, Humayd b. Muhammad, al-Fath al-mubin al-mubarhin sirat al-sadat Al-Bu-Sa’idiyin, Masqat, 1977, p. 286-289.

254

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 211-215; Risso, Patricia, Oman and Muscat, London, 1986, p. 13; Sergeant, R. B. The Saiyids of Hadramaut, London, 1957, p. 85, 86; Ibn Sirhan, op. cit., Book VI, p. 55; Ibn Ruzaiq, op. cit., p. XXVI, XXVII.

255

Colonel S. B. Miles. The Countries, op. cit., vol. I, p. 214-216; Ibn Sirhan, op. cit., Book VI, p. 55, 56.

256

Wisley Gilbert, Our Man in Zanzibar: Richard Waters, American Council (1837–1845), Wesleyan University (Middletown, Connecticut), 2011, p. 15; Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. I, p. 217-227, 233; Ibn Sirhan, op. cit., p. 56;

257

Bathurst, Raymond Denis, Maritime Trade and Imamate Government: two principal themes in the history of Oman to 1728, p. 103; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol I, p. 199, 235-237; Ibn Sirhan, op. cit., p. 56.

258

Colonel S. B. Miles, op. cit.,vol. I, p. 200, 237-239; Ibn Sirhan, op. cit., p. 56-58.

259

Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. I, p. 239-247; Ibn Ruzayk, op. cit., p. XXXIXXXV.

260

Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. I, p. 247-249.

261

Lorimer, J. G., Gazetter, Calcutta, 1915, vol. I, p. 406; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 249-251; al-Salimi, Tuhfa, vol. II, op. cit., p. 142-144; Ibn Ruzaiq, Humayd b. Muhammad, op. cit., p. 327,330, 365, 373, 384, 385; Bathurst, Raymond Denis. The Ya’rubi dynasty, University of Oxford, 1967, p. 279.

262

Lockhart, L., Nadir Shah’s Compaigns in Oman 1737-1744, BSOAS, vol. VIII (1935–1937), p. 162; Ibn Sirhan, op. cit, p. 88; Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. I., p. 251, 252.

263

Lockhart, L., op. cit., p. 166, 167; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 253-256; Герасимов О. Г. Оман. М., 1975. С. 13.

264

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 256, 257; Lockhart, L., op. cit., p. 166, 167.

265

Dionisius A. Agius, Seafaring in the Arabian Gulf and Oman, the People of the Dhow, New York, 2009, p. 70; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 257-262; Ibn Razik, History of the Imamas and Seyyids of Oman, op. cit, p. 67-69.

266

Lorimer, J. G., op. cit., vol. I., p. 407; al-Salimi, Tuhfa, op. cit., vol. II, p. 164-167; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 262-264.

267

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 227, 258, vol. II, p. 265-267, 270, 271; Ibn Ruzayq, History of Imams and Seyyids of Oman, translated by Georg Percy Badger, London, 1871, p. 133, 134; Lorimer, J. G., Gazetter, Calcutta, 1915, vol. I, p. 407; Salim B. Humud al-Siyabi, Is’af al-a’yan fi ansab ahe ‘Uman, Beirut, 1965, p. 97, 98; Герасимов О. Г. Оман. М. 1975. С. 13.

268

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 269, 270; Hawley, D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 91-97; Sultan Muhammad Al-Qasimi. The Myth of the Arab Piracy in the Gulf, London, 1986, p. 32; Сенченко И. П. Кувейт. Мозаика времен. СПб, 2017. С. 126, 127.

269

Mohammed al-Zulfa, Omani-Ottoman Relations During the Reign of Imam Ahmad b. Sa’id, 1741–1783, Arabian Studies, vol. VIII, 1990, p. 95-100; Abraham Parsons, Travels in Asia and Africa, London, 1808, p. 206; Risso, Patricia, Oman and Mascat, London, 1986, p. 193; Pamela Nightingale, Trade and Empire in Western India 1784-1806, Cambridge, 1970, p. 18; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 271-273; Ibn Razik, op. cit., p. 73; Longrigg, S. H., Four Centuries of Modern Iraq, Oxford, 1925, p. 192; Low, Charles, History of the Indian Navy, vol. I, London, 1887, p. 166; Ahmmad Mustafa Abu Hakima. The Modern History of Kuwait (1750–1965), Montreal, 1979, p. 25.

270

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 274, 275.

271

Peter Lienhard. The Authority of Shaykhs in the Gulf: An essay in nineteenth century history, Arabian Studies, vol. II, 1975, p. 71; Ibn Razik, op. cit., p. 74-77; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 276-280; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 398.

272

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 281, 282.

273

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 282, 283; Gray. The Recovey of Kilwa by the Arabs in 1785, TNR, № 62, 1964, p. 23, 24.

274

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 283-286; Ibn Razik, op. cit, p. 81-82.

275

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 286-289.

276

Sultan Muhammad Al-Qasimi. The Myth of the Arab Piracy in the Gulf, op. cit., p. 39; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 289-293.

277

Ahmad Mustafa Abu Hahima. The Modern History of Kuwait, op. cit., p. 50; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 293.

278

Colonel C. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 292, 293.

279

Hawley, D. F. The Trucial States, op. cit., p. 91-97; Kelly, J. B., Britain and the Persian Gulf 1795–1880, Oxford 1968, p. 105; Buckigham, J. S., Travels in Assyria, London, 1829, p. 204-227; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 294-302; Сенченко И. П. Арабы Аравии. СПб, 2015. С. 293.

280

Kelly, J. B., Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 105-110, 125-127; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 303-310.

281

Kelly, J. B., Britain and the Persian Gulf, op. cit., p. 105-110, 125-127; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 303-310.

282

William Heude, Voyage up the Persian Gulf and a Journey overland from India to England in 1817, London, 1819, p. 38.

283

Calvin H. Allen. The State of Musqat in the Gulf and East Africa, 1785– 1829, International Journal of Middle East Studies, № 2, vol. 14, May, 1982, p. 121; Lorimer, J. G., Gazetter, op. cit., vol. I, p. 183-185; Sultan Muhammad Al-Qasimi. The Mythe of the Arab Piracy in the Gulf, op. cit., p. 135; Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. II, p. 310-316; Васильев А. М. История Саудовской Аравии. М., 1982. С. 115.

284

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 316-320; Ibn Razik, op. cit., p. 102-104.

285

Ahmad Mustafa Abu Hakima, History of Kuwait, vol. II, Kuwait, 1970, p. 158; Wilson, A. T. The Persian Gulf. An Historical Sketch from the Earliest Times to the Beginnig of the Twentieth Century, Oxford University Press, 1928, p. 207, 208; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 111-113.

286

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol II, p. 326, 327; Ibn Ruzaik, op. cit., p. 107, 108.

287

Kelly J. B., op. cit., p. 22, 23, 380; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 328; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Лики истории. СПб, 2019. С. 178, 179.

288

Gamal Z. Qasim, Dawlat Bu Sa’id, 1741–1861, Cairo, 1967, p. 25, 197-201; Patricia Risso, Oman and Muscat: An Early Modern History, New York, 1985, p. 13; Sir Riginald Coupland, East Africa and Its Invaders, New York, 1965, p. 264-270.

289

Lorimer, J. G., Gazetteer, op. cit., vol. I, p. 461; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 329, 329, 332-334; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Указ. соч. С. 187.

290

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 335-337.

291

Ibn Razik, op. cit., p. 114, 115; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 337-339.

292

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 339, 340.

293

Joseph Barlow Felt Osgood, Notes of Travel; or Recollections of Majunga, Zanzibar, Muscat, Aden, Mocha and Other Eastern Ports, Salem, 1854, p. 54; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 341-343; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Указ. соч. С. 189, 190.

294

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 157; Крымский А. Е. История арабов. Часть II. История с древнейших времен (См. очерк «Ваххабиты»). М., 1912. С. 196; Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 463.

295

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 344-347.

296

Там же. С. 348, 349.

297

АПВРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 157; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Указ. соч. С. 190; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 350; Lorimer, J. G., Gazetteer, op. cit., vol. I, p. 1111.

298

Coupland, Reginald, East Africa and Its Invaders, New York, 1965, p. 107; Ruete, Emily, Memoirs of an Arabian Princess. An Autobiography, New York, 1888, p. 117; Bidwell, Robin, Bibliographical Notes of European Accounts of Mascat 1500–1900, Arabian Studies IV, ed. Sergeant, R. B. and Bidwell, R., London, 1978, p. 144; Al-Maamiry, Ahmed, Oman: Sultans in Zanzibar, 1832-1964, New Delhi, 1988, p. 11; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 350-354.

299

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. СПб, 2016. С. 398-400; Сенченко И. П. Арабы Аравии. Очерки по истории, этнографии и культуре. СПб, 2015. С. 293, 294; Герасимов О. Г. Оман. М., 1975. С. 13-15; Al-Maamiry, Ahmed, op. cit., p. 14; Badger, George Percy, History of Imams and Seyyids of Oman, by Salil Ibn Razik from AD 661–1856, translated from Arabic, London, 1986, p. 125-128; Dr. Sa’id B. Muhammad Al-Hashimy, Sd. Thuwayni’s Internal and External Policy 1273/1856 – 1282/1866. https://qspace.qu.edn.v/…/Sd.%20Thuwayni’s%20internal%… P. 52-54; Kelly, J. B., op. cit., p. 535.

300

Landen, R. G., Oman Since 1856: Disruptive Modernization in a Traditional Arab Society, New Jersy, 1967, p. 279; Philips, Wendell, Oman: A History, London and New York, 1967, p. 136; Dr. Sa’id. Muhammad Al-Hashimy, op. cit., p. 57-62, 68; Kelly, J. B., op. cit., p. 650; Lorimer , op. cit., vol. I, p. 472, 473.

301

Dr. Sa’id b. Muhammad Al-Hashimy, op. cit., p. 50

302

Dr. Sa’id b. Muhammad Al-Hashimy, op. cit., p. 50.

303

Там же. С. 51, 52; Badger, George Percy, History of Imams and Seyyids of Oman, op. cit., p. 133-142.

304

Badger, George Percy, op. cit., p. 142-147.

305

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 346. Л. 32-34, 122.

306

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 348. Л. 44, 47, 48.

307

Kelly J. B., op. cit., p. 835.

308

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 347. Л. 22-24.

309

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 348. Л. 163; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 40, 41.

310

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 348. Л. 172, 176.

311

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 22; АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 348. Л. 175.

312

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 45, 46; Сенченко И. П. Российская империя, Аравия и Персидский залив. Коллекция историй. СПб, 2018. С. 327, 328.

313

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1947. Л. 15.

314

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 351, 352; Сенченко И. П. Кувейт. Указ. соч. С. 270, 271; Сенченко И. П. Российская империя, Аравия и Персидский залив. Указ. соч. С. 311; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 7.

315

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 280. См.: Историко-политический обзор северо-восточного побережья Аравийского полуострова. Составлен российским императорским послом в Константинополе действительным тайным советником И. А. Зиновьевым. Указ. соч. С. 11.

316

Landen, Robert German, Oman Since 1865, op. cit., p. 267; АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4037. Л. 7.

317

Zahlan, R. S. The Origins of the United Arab Emirates, New York, 1978, p. 18, 19; Ali Muhammad Khalifa. The United Arab Emirates. Unity in Fragmentation, London, 1979, p. 22; Hawley, D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 323-325.

318

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 347. Л. 12.

319

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 375. Л. 104-106; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1275. Л. 90.

320

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 295; Мелихов И. А. Оман между прошлым и настоящим. М., 1979. С. 11.

321

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1233. Л. 42.

322

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4044. Л. 1-7.

323

Там же. Л. 7.

324

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1276. Л. 25, 26.

325

Bush, Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, Berkeley, University of California Press, 1967, p. 303; Народы Передней Азии (этнографические очерки). М., 1957. С. 435-446 (См.: Арабы княжеств Южной и Восточной Аравии); Шваков А. В. Сражающийся Оман. М., 1961. С. 30; Peterson, J. E. The revival of the Ibadi Imamate in Oman and the Treat to Muscat, 1913–1920, Arabian Studies, 3 (1976), p. 165-188; Dale F. Fickelman, From Theocracy to Monarchy: Authority and Legitimacy in Inner Oman, 1935–1957, International Journal of Middle East Studies, 17, № 1 (1985), p. 3-24.

326

Bush, Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, Berkeley, University of California Press, 1967, p. 303; Народы Передней Азии (этнографические очерки). М., 1957. С. 435-446 (См.: Арабы княжеств Южной и Восточной Аравии); Шваков А. В. Сражающийся Оман. М., 1961. С. 30; Peterson, J. E. The revival of the Ibadi Imamate in Oman and the Treat to Muscat, 1913–1920, Arabian Studies, 3 (1976), p. 165-188; Dale F. Fickelman, From Theocracy to Monarchy: Authority and Legitimacy in Inner Oman, 1935–1957, International Journal of Middle East Studies, 17, № 1 (1985), p. 3-24.

327

Торговля России с Востоком (Орган Российско-Восточной Торговой Палаты). М., 1927. С. 26, 27.

328

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 294; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 400; Герасимов О. Г. Оман. М., 1975. С. 20, 21; Васильев А. Путешествие в Арабиа Феликс. М., 1974. С. 31; Francis Owtram, A Modern History of Oman: Formation of the State since 1920, London, 2004, p. 121.

329

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 294; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 400; Герасимов О. Г. Оман. М., 1975. С. 20, 21; Васильев А. Путешествие в Арабиа Феликс. М., 1974. С. 31; Francis Owtram, A Modern History of Oman: Formation of the State since 1920, London, 2004, p. 121.

330

Васильев А. М. История Саудовской Аравии (1745–1973). М., 1982. С. 392; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. СПб, 2014. С. 287-289; Heard-Bey, Frauke, From Trucial States to the United Arab Emirates, London, 1982, p. 47, 52, 53, 109, 303.

331

Heard-Bey, Frauke, op. cit., p. 52, 53, 109.

332

Kelly B. J., Eastern Arabia Frontiers, London, 1964, p. 274, 281-292.

333

Henderson E. This Strange Eventful History. Memoirs of Early Days in the UAE and Oman, London, 1988, p. 153-174.

334

Шваков А. В. Сражающийся Оман. М., 1961. С. 25.

335

Исаев В. А., Филоник А. О. Султанат Оман (Очерк общественно-политического и социально-экономического развития). М., 2001. С. 124.

336

Там же. С. 125.

337

Helen-Louise Hunter, Zanzibar: The Hundred Days Revolution, Oxford, 2009, p. 48.

338

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. с. 396, 397.

339

Сергей Плеханов. Реформатор на троне. Султан Омана Кабус бин Саид. М., 2003; Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 294, 295; Исаев В. А., Филоник А. О. Султанат Оман. Указ. соч. С. 53, 54; Gulf News, 2013. July 24.

340

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes of the Persian Gulf, op. cit., vol. I, p. 205.

341

Klay, J. The Honorable Company, London, 1993, p. 14; Joseph, V., A History of the British East India Company 1615–1858, Cheddar, 1987, p. 13.

342

Birwood, G., Report on Old Records of the Indian Ofifce, London, 1890, p. 209, 211.

343

Wilson A. T. The Persian Gulf. An Historical Sketch from the Earliest Times to the Beginning of the Twentieth Century, Oxford University Press, 1928, p. 138-140; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 206, 207.

344

Мамдух Хакки. Аджман фи закира аз-заман. Аджман (ОАЭ), 1990. С. 37; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 84, 85; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 207, 208.

345

Hawley D. F. The Trucial States, London, 1970, p. 76; Belgrave, Charles. The Pirate Coast, Beirut, 1972, p. 14.

346

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 208, 209; Чарльз Боксер. Голландское господство в четырех частях света XVI–XVIII века. М., 2018. С. 32, 33.

347

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 209.

348

Mohammed Reda Bhacker, Trade and Empire in Muscat and Zanzibar: Roots of British Domination, London, 1992, p. 31; Ian Skeet, Muscat and Oman: the End of an Era, London, 1975, p. 211.

349

Bathurst, Raymond Denis. The Ya’rubi Dinasty, op. cit., p. 164-167.

350

Wilson A. T. The Persian Gulf, op. cit., p. 164.

351

Lockyer, C., An Account of the Trade in India, London, 1711, p. 207.

352

Там же. С. 206.

353

Calvin H. Allen, Jr. The State of Musqat in the Gulf and East Africa, 1785– 1829, International Journal of Middle East Studies, 14, № 2 (1982), p. 117-119; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 87, 88.

354

Patricia Risso, Oman and Muscat: An Early Modern History, London, 1986, p. 139-168; Kelly J. B., Eastern Arabian Frontiers, London, 1964, p. 58; Hurewitz, J. C., Diplomacy in the Near and Middle East,. A Documentary Record 1535–1914, USA, 1956, p. 64, 65; Wesley, Gilbert, Our man in Zanzibar: Richard Waters, American Council (1837–1845), Wesleyyan University ( Middletown, Connecticut), 2011, p. 29.

355

Ibn Razik. The History of Imams and Seyyids of Oman, op. cit., p. 83; Sultan Muhammad Al-Qasimi. The Myth of the Arab Piracy in the Gulf, op. cit., p. 39; Belgrave, Charles, op. cit., p. 21; АВПРИ. Главный архив. Ф. 1-13. Д. 5. Л. 4а; Мелкумян Е. С. История государств Арабского залива в XX – начале XXI в. М., 2016. С. 25.

356

Kaye, J. W. The Life and the Correspondence of Sir John Malcolm, vol. I, London, 1865, p. 433-435, 438.

357

Там же. С. 105-111, 432.

358

Al-Qasimi, Sultan Muhammad. The Myth of the Arab Piracy in the Gulf, op. cit., p. 230, 231.

359

Там же. С. 89.

360

Ibn Ruzaik, op. cit., p. 106; Kelly, J. B., Britain and the Persian Gulf, 1795– 1880, London, 1968, p. 195-197, 290, 321, 327.

361

Адамов А. Очерк международной торговли в Персидском заливе. Сборник консульских донесений. Год третий. Выпуск второй. СПб, 1900. С. 108.

362

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 154-158.

363

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии).Оп. 528 /а. Д. 1447. Л. 23, 24, 91, 94, 95.

364

Сборник консульских донесений. Год девятый, 1906. СПб, 1906. С. 116, 117; Arabia. Handbooks prepared under tht direction of the Historical section of Foreign Ofifce, № 61, London, 1920, p. 61.

365

A Collection of Treaties, Engagements and Sanads, Relating to India and Neighbouring Countries, comp. by C. U. Aitchison, vol. 11, Delhi, 1933, p. 308, 309; Arnold T. Wilson. The Persian Gulf: A Historical Sketch from the Earliest Times to the Beginning of the Twentieth Century, Oxford, 1928, p. 235-237; Котлов Л. Н., Левин З. И. Английские владения в Аравии. Последние колонии в Азии. М., 1958. С. 35-38; Исаев В. А., Озолинг В. В. Катар, ОАЭ. М., 1984. С. 30; Мелкумян Е. С. История государств Арабского залива. Указ. соч. С. 25

366

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 41-56; Д. 1789. Л. 9; Д. 1785. Л. 11; Д. 1233. Л. 37-50; АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1447. Л. 18, 19; АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 346. Л. 30-33; Kelly J. B., Sultanate & Imamate in Oman, London, 1939, p. 6,7.

367

Troeller, G. The Birth of Saudi Arabia, London, 1976, p. 11; Гурко-Кряжин В. А. Ближний Восток и державы. М., 1924. С. 224.

368

Ллойд Джордж Дэвид. Правда о мирных договорах. М., 1957. Т. 1. С. 120.

369

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 20; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 346. Л. 139.

370

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 257.

371

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1242. Л. 257.

372

Lovat Fraser, India under Curzon and After, London, 1911, p. 89.

373

Morsy M. A. The United Arab Emirates. A Modern History, London, 1978, p. 33.

374

The Arab Gulf and the West (ed. by B. R. Pridham), London, 1985, p. 31, 32.

375

Gulf News (UAE), 2013, August 10.

376

Gulf News (UAE), 2010, Oct. 8.

377

Wilson A. T. The Persian Gulf, op. cit. p. 166; Belgrave, Charles. The Pirate Coast, op. cit. p. 17; Широкорад А. Б. Британская империя. М., 2014. С. 56.

378

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 187, 188.

379

Мамдух Хаки. ‘Аджман фи закира аз-заман. ‘Аджман (ОАЭ), 1990. С. 43.

380

Там же. С. 189.

381

Adamiyat F., Bahrain Islands. A Legal and Diplomatic Study of the British-Iranian Controversy, New York, 1955, p. 40.

382

Фалех Ханзаль. Аль-муфассаль фи та’арих Эль-Имарат-эль-Арабийа-эль-Муттахида. Абу-Даби (ОАЭ), 1983. Т. 1. С. 282.

383

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 234; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 134-131; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истрии. Указ. соч. С. 306-309; Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Указ. соч. С. 384; Сенченко И. П. Персидский залив: взгляд сквозь столетие. М., 1991. С. 11, 12.

384

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 299-301.

385

Nicholls, C. S. The Swahili Coast: Politics, Diplomacy, and the Trade on the African Coast, 1798–1856, London, 1971, p. 103.

386

Там же. С. 339.

387

Slot, B. J., French Relations with the Independent Shaikhdoms of the Lower Gulf, Liwa, UAE, volume 1, Number 2, December 2009, p. 14, 15.

388

Morsy, Muhammad Abdulla. The United Arab Emirates. A Modern Histoty, London, 1978, p. 25; Saldanha, J. A., Precis of the Affairs of the Persian Coast and Islands, 1884–1905, Calcutta, 1906, p. 57, 58; Chesney, F. R. The Expedition for the Survey of the Rivers Euphrates and Tigris, London, 1850, vol. II, p. 536; Tom Kinson, M., United Arab Emirates, London, 1975, p. 62.

389

Liwa, Journal of the National Center for Documentation and Research, UAE, Volume 1, Number 2, December 2009, p. 24, 25 (See article: Zayed the Great in French Documents – Excerts and Comments, tr. Fatima Nasir Al-Abudi).

390

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 348. Л. 23; Liwa, Journal of the National Documents and Research, UAE, Volume 1, Number 2, December 2009, p. 25; Morcy, M. A. The United Arab Emirates, op. cit., p. 28; Slot, B. J., French Relations with the Independent Shaikkhdoms, op. cit., p. 15; Nicholls, C. S. The Swahili Coast, op. cit., p. 103.

391

Slot, B. J. French Relations with the Independent Shaikhdoms, op. cit, p. 16.

392

James W. Fiscus, Gun Running in Arabia: The Introduction of Modern Arms to Peninsula, 1880–1914 (a thesis of the degre of Master of Arts in History), Portland State University, 1987, p. 86, 87.

393

Slot, B. J., op. cit., p. 18, 19.

394

Bush, B. C., Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, Barkley University of California, 1967, p. 281, 394; Phillips, Wendell, Oman: A History, Great Britain, 1967, p. 156, 157.

395

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1947. Л. 15.

396

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 352. Л. 40-43.

397

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 49, 50; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 81-91.

398

Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 132, 133.

399

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 51.

400

Там же. Л. 52, 53.

401

Архив МИД Франции (1900). Д. 5. Л. 11-13. Культурный фонд ОАЭ. Отдел исторических документов.

402

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 352. Л. 78.

403

Там же.

404

Там же.

405

Там же. Л. 55, 56.

406

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1955. Л. 9, 10, 16; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3181. Л. 15; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 204; Д. 1245. Л. 90.

407

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1955. Л. 26.

408

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 365. Л. 33, 35, 46; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 93, 94; Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 521/1. Д. 1955.Л. 29-31.

409

АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бендер-Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 96.

410

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 182.

411

АВПРИ. Ф. 147 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 106.

412

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1903. Маскат. Серия «Д». Папка 18. Досье 1. Л. 120-122. Культурный фонд ОАЭ.

413

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4034. Л. 18.

414

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1915. Маскат. Серия «Д». Папка 14. Досье 2. Л. 11-13. Культурный фонд ОАЭ.

415

Sir Arnold T. Wilson. The Persian Gulf, London, 1954, p. 43.

416

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4043. Л. 49, 50.

417

Там же. Л. 51.

418

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4043. Л. 2-5, 71.

419

Сборник консульских донесений. Год 9-ый, 1906. СПб, 1906. С. 116, 117.

420

Eilts, Herman F. The United States and Oman: 150 Years of Friendship, Muscat, Ministry of National Heritage and Culture, 1985, p. 4; Phillips, James Duncan, Salem and the Indies, Boston, 1947, p. 186; Gray, Sir John M., History of Zanzibar from the Middle Ages to 1856, London, 1962, p. 194; Bennet, Norman R., Americans in Zanzibar: 1825–1845, Essex Institute Historical Collections, XCV (July), 1959, p. 239; Putman, Georg B., Salem Vessals and Their Voyages, Essex Historical Collections, LXV (April), 1929, p. 133.

421

Brady, Cyrus T., Commerce & Conquest in East Africa, Essex Institute, 1958, p. d-55; Duignan, Peter and L. H. Ganan. The United States and Africa: A History, Cambridge, 1987, p. 72; Eilts, Herman F., Ahmed Bin Na’man’s Mission to the United States in 1840: The Voyage of Al-Sultanah to new York City, Essex Institute Histirical Collections, XCVIII, p. 227; Gray, Sir John M., op. cit., p. 124; Bennet, Norman R., op. cit., Essex Historical Collections, 95, 1959, Numbr 1, p. 246; Howard, Lowrence C., American Involment in Africa South of Sahara, 1800–1860 (Ph. D. dissertation), Boston, Harvard University, 1956, p. 84; Wriston, Henry M., Executive Agents in American Foreign Relations, Gloncaster, Mass: Peter Smith, 1967, p. 366-377.

422

W. S. W. Ruschenberger M. D., A Voyage Around the World Including an Embassy to Muscat and Sim in 1835, 1836 and 1837, Philadelphia, 1839, p. 91-93; Miller, H (ed.), Treaties and Other International Acts, The USA, vol. 3, Washington D. C.: GPO, 1993, p. 790-797.

423

Edmund Roberts, Embassy to the Eastern Courts of Cochin-China, Siam and Muscat in the US Sloop-of-War Peacock duringg the Years 1832, 1833-1834, New York, 1837, p. 361; Howard, Lowrence C., op. cit., p. 85.

424

Muhammed AL-Mukadam, A Survey of Diplomatic and Commercial Relations Between the United States and Oman in Zanzibar, 1828–1856, Portland State University, 1990 (A thesis for the degree of Master of Arts in History), p. 27; Paullin, Charles O., Diplomatic Negotiations of American Naval Ofifcers, 1778– 1883, Baltimore, Johns Hopkins. University Press, 1912, p. 352, 353; Ruschenberger, W.S.W., A Voyage Around the World, op. cit., p. 42, 43, 88; Kennedy, Edmund P., Special Agents (Memo to the State Department from Mocao), June 12, 1836.

425

Edmund Roberts, op. cit., p. 362.

426

W. S. W. Ruschenberger M. D., op. cit., p. 78-90.

427

Там же. С. 68-70.

428

Captain H. Hart, Extracts from Brief Notes of a Visit to Zanzibar in the Months of Jenuary and February 1834. In Historical and Outher Information Connected with Place in the Persian Gulf, ed. by Robert Hughes Thomas, Bombay, 1856, p. 277; Kelly J. B., Britain and the Persian Gulf, 1795–1880, Oxford, 1968, p. 236.

429

Joseph Barlow Felt Osgood, Notes of travel; or Recollections of Majunga, Zanzibar, Muscat, Aden, Mocha and Other Eastern Ports, Salem, 1854, p. 54.

430

Gregory, Robert G., India and East Africa: A History of Race Relations with the British Empire, 1890-1939, Oxford, 1971, p. 67.

431

J. C. Mangat, A History of the Asians in East Africa, from 1886 to 1945, Oxford, 1969, p. 10, 12.

432

Coupland, Sir Riginald, East Africa and Its Invaders, From the Earliest Times to the Death of Seyyid Sa’id in 1856, New York, 1938, p. 325.

433

Bennet, Norman R. and George E. Brooks, eds., New England Merchants in Africa; A History through Documents, 1802 to 1856, Brookline: Boston University Press, 1965, p. 224, 225; Mangat Graham, Gerald, Great Britain in the Indian Ocean: A Study of Maritime Enterprise, 1810-1850, Oxford, 1967, p. 210.

434

Hermann Eilts, Ahmad Bin Na’aman’s Mission to the United States in 1840, op. cit., Essex Institute Historical Collections 98, Number 1, 1962, p. 222.

435

Там же. С. 241.

436

Joseph Fitchett, Embassy Ahoy! Saudi Aramco World 26, № 5 (1975), p. 3; Eilts, Herman F. The United States and Oman, op. cit., p. 22.

437

Herman Eilts, Ahmad Bin Na’aman’s to the United States, op. cit., p. 219277.

438

Wesley Gilbert, Our Man in Zanzibar: Richard Waters, American Council (1837–1845), Wesleyan University (Middletown, Connecticut), 2011, p. 121, 124.

439

Там же. С. 125.

440

Там же. С. 128; Waters, Richard P., Richard Palmer Waters: A Sketch, Bulletin of the Essex Institute, vol. XX, 1888, p. 174-183.

441

Там же. С. 103-106.

442

Captain H. Hart, op. cit., p. 110.

443

Wesley, Gilbert, op. cit., p. 1.

444

John Milner Gray, History of Zanzibar in the Middle Ages to 1856, London, 1962, p. 205; Graham, Gerald, Great Britain in the Indian Ocean: A Study of Maritime Enterprise, 1810–1850, Oxford, 1967, p. 210.

445

Nicholls, C. S. The Swahili Coast: Politics, Diplomacy, and Trade on the African Coast, 1798–1856, London, 1971, p. 174, 175.

446

Gray, Sir John Milner, History of Zanzibar, op. cit., p. 216.

447

Nicholls, C. S. The Swahili Coast, op. cit., p. 195.

448

Muhammed Al-Mukadam, op. cit., p. 4; Coupland, Sir Riginald, op. cit., p. 381.

449

Bennet, Norman R., Americans in Zanzibar, op. cit., p. 51.

450

Muhammed Al-Mukadam, op. cit., p. 11.

451

Ward, Charles, Biographical Sketch, 1816-1876, in Ward Ms, № 47, Salem: Assex Institute, p. 2.

452

Nicholls, C. S. The Swahili Coast, op. cit., p. 329.

453

Coupland, Sir Riginald, op. cit., p. 322, 323,491.

454

Ruete Emily, Memoirs of an Arabian Princess. An Autobiography, New York, 1888, p. 6, 7.

455

Там же. С. 62, 63.

456

Там же.

457

Там же. С. 70.

458

Там же. С. 96-98.

459

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 3272. Л. 3, 4.

460

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 12, 26, 41, 42; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278, 279; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 83.

461

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 24-26; ДЛСИХД. Оп. 749/2. Д. 44. Л. 2; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 72, 84.

462

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 13-15, 36; Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 84.

463

Сенченко И. П. Российская империя, Аравия и Персидский залив. Указ. соч. С. 316. Ф. 210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 83.; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 12.

464

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 161.

465

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 25.

466

Тамже. Л. 36.

467

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 277.

468

Там же.

469

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 39.

470

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 39, 40.

471

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278; Ф. 144 (Персидский столл). Оп. 488. Д. 4033. Л. 40, 41.

472

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278.

473

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 41, 42; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278, 279.

474

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 126. Л. 278, 279; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 41, 42.

475

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Досье 6. Л. 38, 39. Культурный фонд ОАЭ.

476

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 4.

477

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 9.

478

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3-8.

479

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033. Л. 10.

480

Там же. Л. 15.

481

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 54; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 346. Л. 199-201; Шапалов В. Л. Экспансия английского капитала в Месопотамию в начале XX в. Проблемы преподавания и изучения истории зарубежных стран. Выпуск 2. Курск, 1999. С. 102; Сборник консульских донесений. Год 9-й, 1906. СПб, 1906. С. 116, 117.

482

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 482. Д. 4066. Л. 2, 3.

483

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 53.

484

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4038. Л. 1, 4.

485

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4038. Л. 11, 12.

486

АВПРИ. Ф. 1890 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 35; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 135, 136.

487

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Маскат. Серия «Д». Папка 14. Досье 2. Л. 66. Культурный фонд ОАЭ.

488

Там же.

489

Там же. Л. 11-13.

490

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901 г. Тегеран. Досье6. Л. 44. Культурный фонд ОАЭ.

491

АВПРИ. Ф. 207/2 (Консульство в Басре). Оп. 1. Д. 1. Л. 53, 54; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1264. Л. 3, 4; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 182; Д. 4046. Л. 192.

492

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4035. Л. 3.

493

Там же.

494

Сенченко И. П. Российская империя, Аравия и Персидский залив. Указ. соч. С. 67, 68.

495

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4041. Л. 2, 8, 9.

496

АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бендер-Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 20, 21; Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПб, 1903. С. 3.

497

АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бендер-Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 22, 23; Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПБб 1903. С. 4, 5, 20.

498

АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бендер-Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 39; Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПб, 1903. С. 28, 29.

499

Сборник консульских донесений. Год шестой. Выпуск I. СПб, 1903. С. 30, 31.

500

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 7782. Л. 11-22; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4064. Л. 10; Сенченко И. П. Российская империя, Аравия и персидский залив. Указ. соч. С. 72-76.

501

Сенченко И. П. Российская империя, Аравия и Персидский залив. Указ. соч. С. 158, 159.

502

Сыромятников С. Н. Мировое значение Персидского залива и Куэйта. Общество ревнителей военных знаний. № 52, 23 ноября 1901 г. СПб, 1901. С. 2.

503

Там же.

504

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 354. Л. 122.

505

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 77.

506

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 5; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4063. Л. 24; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д.1240. Л. 58-65, 177; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 364. Л. 3-8; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 21, 22.

507

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1244. Л. 34-90.

508

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/а. Д. 1954. Л. 133.

509

Там же. Л. 135; РГАВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 2032. Л. 120.

510

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 58.

511

Там же. Л. 1.

512

Там же.

513

Там же. Л. 2.

514

Там же. Л. 2, 3.

515

Там же. Л. 3.

516

Там же. Л. 4.

517

Там же.

518

Там же.

519

Там же. Л. 5.

520

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1901. Бендер-Бушир. Серия «Д». Папка 18. Досье 1. Л. 71-78. Культурный фонд ОАЭ.

521

Там же. Л. 71.

522

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 60; Д. 4046. Л. 225; Ф. 147/210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 7.

523

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 79; Д. 4047. Л. 29; Д. 4064. Л. 259, 260; Ф. 147/210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 18.

524

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4047. Л. 29; Д. 4064. Л. 260; Ф. 147/210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 18, 19.

525

АВПРИ. Ф. 194 (Миссия в Персии). Оп. 528/1. Д. 1955. Л. 35.

526

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 175; Д. 4034. Л. 2-19; Ф. 147/210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 61, 62.

527

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4067. Л. 190.

528

АВПРИ. Ф. 147/210 (Консульство в Бушире). Оп. 623. Д. 4. Л. 103-106.

529

Там же. Л. 96-99.

530

Архив МИД Франции. Политическое управление. 1903. Маскат. Серия «Д». Папка 18. Досье 1. Л. 128. Культурный фонд ОАЭ.

531

Бондаревский С. Л. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива. М., 1968. С. 109.

532

Богоявленский Н. В. По берегам Персидского залива. СПб., 1903. Полный текст см.: Горячкин С. В., Кислова М. А. Поездка Н. В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. М., 1999. С. 52-54.

533

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 18.

534

Кобищанов Т. Ю. Политика России на Ближнем Востоке в годы экспедиции Наполеона Бонапарта в Египет и Сирию (1798–1801). Вестник Московского университета, 2013, № 1, январь-март. С. 18, 19.

535

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4033.Л. 12-15.

536

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4062. Л. 46, 47.

537

АВПРИ. Ф. 210 (Консульство в Бендер-Бушире). Оп. 623. Д. 156. Л. 77-82.

538

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4040. Л. 2, 3.

539

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 4094. Л. 23, 24; Д. 1786. Л. 82; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 779. Л. 93.

540

Bibby, Geoffrey, Looking for Dilmun, New York, 1969, p. 47.

541

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit. vol. II, p. 355-360; vol. I., p. 13; J. Hornell, Sea-Trade in Early Times, Antiquity, 1941, XV, № 59, p. 224; W. W. Klemesha. The Early Arab Thalassocracy, JPS, 1943, 52, № 3, p. 130; Gordon Childe, The most ancient East, London, 1929, p. 199, 214.

542

Ибн Хабиб. Китаб ал-мухбир. Хайдарабад, 1964. I. С. 256, 265.

543

Ал-Бакувиб Абд ар-Рашид. Сокращение книги о памятниках и чудесах царя могучего. См. раздел: Первый климат. Глава 34. Оман. www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Авторы и источники на букву «Б».

544

Сенченко И. П. Объединенные Арабские Эмираты. Лицом к лицу с новым чудом света. СПб, 2012. С. 26, 27.

545

Dionisius A. Agius, Classic Ships of Islam. From Mesopotamia to the Indian Ocean, Leiden-Boston, 2008, p. 238-240.

546

Ахмад ибн Маджид. Книга польз об основах и правилах морской науки: Арабская морская энциклопедия. Пер. Т. А. Шумовского. М., 1965. См. Раздел: Польза первая.

547

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 373.

548

Там же. С. 412-414.

549

Адольф Бэр. История всемирной торговли. М., 1876. С. 20; Реклю, Элизе. Земля и люди. Всеобщая география. СПб, 1887. Т. IX. Глава 6 (Аравия). С. 708; Сами Са’ид Ахмад. Та’рих аль-Халидж аль-‘Арабий мин акдам аль-азмина хатта ат-тахрир аль –‘арабий. Басра, 1985. С. 5.

550

Абу Абдаллах ал-Мукаддаси. Наилучшее распределение для познания стран. www.vostlit.info/Texts. Восточная литература. Авторы и источники на букву «М».

551

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 532, 533, 541; Abu al-Mujawir. Tariq, Beirut, 1951-1954, vol. II, p. 284, 285.

552

Colonel L. du Couret, Life in the Desert or Recollections of Travel in Asia and Africa, New York, 1860, p. 495-500.

553

Risso, Patricia, Oman and Mascat, London, 1986, p. 77, 78; Ibn Ruzaiq Humayd b. Muhammad, al-Fath al-mubin fi sirat al-sada al-Bu Sa’idiyin, Masqat, 1977, p. 364; Parsons, Abraham, Travels in Africa and Asia, London, 1808, p. 284.

554

Dionisius A. Agius, Seafaring in the Arabian Gulf and Oman, the People of the Dhow, New York, 2009, p. 81.

555

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 15; vol. II, p. 476.

556

K. N. Chaudhuri, Trading World of Asia, Cambridge, 1978, p. 243

557

Bidwell, Robin, Bibliographical Notes of European Accounts of Mascat, 1500–1900, Arabian Studies IV, ed. Serjeant, R. B. and Bidwell, R., London, 1978, p. 136, 148; Ibn Ruzaiq Humaid b. Muhammad, al-Fath al-mubin fi sirat al-sada al-BuSa’idiyin, Masqat, 1977, p. 421, 431, 435; Lorimer, J. G., op. cit., vol. I, p. 416, 435, 436; Risso, Patricia, Oman and Masqat, london, 1986, p. 103, 192, 196; Maurizi, Vincenzo, History of Seyid Said, London, 1819, p. 29; Wellsted, J. R., Travels in Arabia, Austria, 1978, vol. I, p. 22, 379, 380; Bennett, Norman R., A History of the Arab State of Zanzibar, London, 1978, p. 42.

558

Jeremy Jones and Nicolas Ridout, Oman, Culture and Diplomacy, Edinburg University Press, 2012, p. 27-29.

559

Colonel L. du Couret, Life in the Desert, op. cit., p. 452-460.

560

Там же. С. 454, 460.

561

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. I, p. 216.

562

Ibid. vol. II, p. 463-468.

563

W.S.W. Ruschenberger, A Voyage Around the World, op. cit., p. 75, 76, 78.

564

Travels of Marco Polo, trans. A. Ricci, London, 1931, p. 272.

565

The Travels of Ibn Battuta, 2 vols, trans. H. R. Gibb, Cambridge, 1962, vol. II: 396; Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. II, p.473.

566

Colonel S. B. Miles., op. cit., vol. II, p. 522, 559.

567

Omani Seafaring before the Early 1600s: Ethnic and Linguistic Diversity in Oman and Overseas, eds. M. Hoffman-Ruf and A. Al-Salimi, the Ministry of Information and Culture, the Sultanate of Oman, 1979, p. 46.

568

Khaleej Times (UAE). October 23, 1990, p. 23.

569

Colonel L. du Couret, op. cit., p. 306; Географическое описание Аравии. Из глав «Географии» (Таквим аль-больдана) Абульфеды. Казань, 1891. С. 62, 63.

570

Ал-Йа’куби. Книга стран (Китаб ал-булдан). Вступ. статья, перевод, комментарии и указатели Л. А. Семеновой. М.. 2011. С. 112, 113, 301.

571

Реклю, Элизе. Земля и люди. Всеобщая география. СПб, 1887. Т. IX. Глава 6 (Аравия). С. 757-758.

572

Frauke Heard-Bey, From Trucial States to the United Arab Emirates, London, 1982, p. 132-134; Сенченко И. П. Объединенные Арабские Эмираты. Указ. соч. С. 252, 253

573

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1273. Л. 9.

574

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 632, 633; S. S. Nadavi, Arab Navigation, IC, 1942, vol. XVI, № 1, p. 80.

575

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 632, 633; S. S. Nadavi, Arab Navigation, IC, 1942, vol. XVI, № 1, p. 80.

576

Jeremy Jones and Nicolas Ridout, A History of Modern Oman, Cambridge University Press, 2015, p. 17; Calvin H. Allen, Jr. The Indian Merchant Community of Masqat, Bulletin of the School of Oriental and African Studies 44. 1 (1981), p. 39-53.

577

Bidwell, Robin, Bibliographical Notes on European Accounts of Muscat 1500–1900, Arabian Studies IV, ed. Serjent, R. B. and Bidwell, R., London, 1978, p. 136; Lauden, Robert German, Oman since 1856, Princeton, 1967, p. 131.

578

Mohibbul Hasn, History of Tipu Sultan, Calcutta, 1971, p. 131.

579

Там же.

580

Ibn Ruzaiq, op. cit., p. 371, 372.

581

Lorimer, J. G., op. cit., vol. I, p. 168.

582

Там же. С. 166.

583

Риттер, Карл. История Землеведения и открытий по этому предмету. Лекции Карла Риттера, читанные в Берлинском университете. СПб, 1864. С. 141; Адольф Бэр. История всемирной торговли. М., 1876. Часть 1. С. 143; Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки южнее Сахары. Том 1. Арабские источники VII–X вв. М.-Л., АН СССР, 1960. См.: Ас-Сирафи. Цепь познаний.

584

Марко Поло. Книга о разнообразии мира. Пер. И. П. Минаева. Вестник Европы, 1887. № 11. Глава СХС.

585

Ал-Мас’уди. Золотые россыпи. Т. III. Ст. 7, 26, 31. www. vostlit.info/ Texts/Masudi.

586

Coupland, East Africa and its Invaders, op. cit., p. 82; Freeman-Grenvill. The French at Kilva Island, Oxford, 1965, p. 57.

587

Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 580, 581.

588

Риттер, Карл. История Землеведения и открытий по этому предмету. СПб, 1864. С. 140, 141.

589

J. Hornell, Sea-trade in Early Times, Antiquity, 1941, XV, № 59, p. 253.

590

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p.365, 366; Hadi Hasan, A History of Persian Navigation, London, 1928, p. 98; Дж. Неру. Открытие Индии. М., 1955. С. 238.

591

Сенченко И. П. Аравийский полуостров: «колыбель арабов». Указ. соч. С. 153, 154.

592

Сыромятников С. Н. Очерки Персидского залива. СПб, 1907; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. I, p. 14.

593

Zwemer A. E. & S. M., Topsy-Turvy Land, New York, 1902, p. 98, 99.

594

Lorimer, Gazetteer, op. cit., vol. I, p. 2220-2293.

595

Dickson, H. R. P. The Arab of the Desert, London, 1949, p. 484.

596

Сенченко И. П. Королевство Бахрейн. Указ. соч. С. 462.

597

Patricia Risso, Oman & Muscat: An Early Modern History, London, 1986, p. 77-80; Samuel Manesty & Harvard Jones, Report on the British Trade, folios 219-220; Kristof Glamann, Dutch-Asiatic Trade, 1620–1740, The Hague, 1958, p. 20.

598

Colonel L. du Couret, Life in the Desert, op. cit., p. 98-105.

599

Ruete Emily, Memoirs of an Arabian Princess, op. cit., p. 81.

600

Ибн Хабиб. Китаб ал-Мухбир. Хайдарабад, 1964. С. 263, 265.

601

Hawley, Donald. The Trucial States, op. cit., p. 200.

602

Wilfred Thesiger, Arabian Sands, Penguin, 1991, p. 272, 284.

603

Muhammad Morsey Abdullah. The United Arab Emirates: A Modern History, London, 1978, p. 25; Ehud Toledano. The Ottoman Slave Trade and Its Suppression, 1840–1880, Princeton, 1982, p. 33.

604

Bromer, Katrin (ed.). The Jurisdiction of the Sultan of Zanzibar and the Subjects of Foreign Nations, Wurzburg, 2001, p. 25.

605

АВПРИ. Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 348. Л. 175.

606

Lawrence G. Potter (ed.). The Persian Gulf in Modern Times: people, ports, and History, New York, 2014, p. 8.

607

Lloyd, Christopher. The Navy and the Slave Trade: the Suppression of the African Slave Trade in the Nineteenth Century, London, 1949, p. 283, 284.

608

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 70-74.

609

Gordon Waterfield, Sultans of Aden, London, 1968, p. 156-164.

610

Colonel S. B. Miles, The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 488-490.

611

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 7-9; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 13.

612

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 45, 179, 180.

613

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1236. Л. 179, 180.

614

Там же.

615

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 101-105.

616

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1245. Л. 33.

617

Там же.

618

Сборник консульских донесений. Год 9-ый. СПб, 1906. С. 114, 115; АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1240. Л. 101.

619

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 8; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 4.

620

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1785. Л. 9; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 775. Л. 5.

621

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 5172. Д. 1240. Л. 102; Д. 1785. Л. 9.; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 13-15, 73; Д. 775. Л. 5; Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4080. Л. 2-9.

622

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 1.

623

Там же. Л. 8.

624

Там же. Л. 28.

625

Там же. Л. 76.

626

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4048. Л. 90-92.

627

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 43.

628

Там же. Л. 50-53; Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1786. Л. 82.

629

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 57.

630

Там же. Л. 61.

631

Там же. Л. 63.

632

Там же. Л. 82, 86.

633

Там же. Л. 91.

634

Там же. Л. 98.

635

Там же.

636

Там же. Л. 100.

637

Там же. Л. 101.

638

Там же.

639

Там же. Л. 102.

640

Там же. Л. 105.

641

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1272. Л. 7; Ф. 151 (Политархив). Оп. 482. Д. 373. Л. 13-15, 79.

642

АВПРИ. Ф. 180 (Посольство в Константинополе). Оп. 517/2. Д. 1275. Л. 33.

643

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4039. Л. 2-8.

644

Там же. Л. 11.

645

АВПРИ. Ф. 144 (Персидский стол). Оп. 488. Д. 4042. Л. 60.

646

Lorimer, op. cit., vol. I, part II, p. 2558.

647

Там же. С. 2558, 2559.

648

Phillips, Wendell, Oman: A History, Great Britain, 1967, p. 156, 157.

649

Lorimer, op. cit., vol. I, part II, p. 2556.

650

Phillips, Wendell, op. cit., p. 156, 157.

651

Bush, B. C., Britain and the Persian Gulf, 1894–1914, Barkley University of California, 1967, p. 394.

652

Там же. С. 281; Abdullah, M. M. The United Arab Emirates, New York, 1978, p. 28.

653

Austin, H. H., Gun-Running in the Gulf and Other Adventures, London, 1926, p. 13, 14.

654

Lorimer, оp. сit., vol. I, part II, p. 2566.

655

Landen R., Oman Since 1865, Princeton UniversityPress, 1967, p. 99, 100.

656

Colonel L. du Couret, op. cit., p. 410.

657

W.S.W. Ruschenberger M.D., op. cit., p. 87.

658

Colonel L. du Couret, op. cit., p. 159, 160.

659

Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ. соч. С. 167, 168.

660

Цветков П. Исламизм. Асхабад, 1912. Т. 1. С. 11-19, 82.

661

Геродот. История в девяти томах. Перевод и примечания Г. А. Стратановского. М., 1999. Книга третья. С. 214-216.

662

Геродот. История в девяти книгах. Пер. с греческого Ф. Г. Мищенка. М., 1885–1886. Т. I. Книга II. Глава 73. С. 151.

663

Теофраст. Исследование о расттениях. Книга IX. 6 (главы 2, 4). Книга IX. 4 (главы 2, 4). Книга IX. 7 (глава 1); Бретон Ж.-Ф. Повседневная жизнь Аравии Счастливой времен царицы Савской. VIII век до н. э. – I век н. э. М., 2003. С. 20, 80, 81. См. раздел: Аравийские ароматы. С. 70-105.

664

Теофраст. Указ. соч. Книга IX. 7 (глава 1).

665

А. И. Акрам. Рыцарь пустыни Халид ибн ал-Валид. Крушение империй. СПб, 2012. С. 208-210; Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 500.

666

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 501, 553, 554.

667

Сенченко И. П. Йемен. Земля ушедших в легенды именитых царств и народов Древнего мира. СПб, 2019. С. 282, 283.

668

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 502; Васильев А. Путешествие в «Арабиа Феликс». М., 1974. С. 12.

669

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 503.

670

В. А. Исаев, А. О. Филоник. Султанат Оман. М., 2001. С. 89; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 504.

671

Васильев А. Путешествие в «Арабиа Феликс». Указ. соч. С. 12; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 504.

672

Сенченко И. П. Йемен. Указ. соч. С. 297-299.

673

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 505-507.

674

Сенченко И. П. Йемен. Указ соч. С. 302, 303; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 508.

675

Сенченко И. П. Йемен. Указ. соч. С. 340, 341.

676

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 512, 513.

677

Там же. С. 513, 514.

678

Wilfred Thesiger. The life of My Choice, London, 1987, p. 444.

679

Wilfred Thesiger, Arabian Sands, p. 49.

680

Там же. С. 219.

681

Там же. С. 66.

682

Там же. С. 108, 148.

683

Hoyland, Robert G., Arabia and the Arabs (From the Bronze Age to the Coming Islam), London & New York, 2001, p. 244.

684

Крымский А. История арабов. М., 1911. Часть I. С. 8; Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 386.

685

Джиффорд Пальгрэв. Путешествие по Средней и Восточной Аравии. СПб, 1875. С.205.

686

Морис Тамизье. Путешествие по Аравии. Сын Отечества. СПб, 1841. № 21. С. 138.

687

Адамов А. Ирак Арабский. Бассорский вилайэт в его прошлом и настоящем. СПб, 1912. С. 155, 156.

688

Дубайский курьер (Dubai Messenger). Дубай (ОАЭ), февраль 2015. С. 59.

689

Zwemer S. M., Arabia: The Cradle of Islam, New York, 1900, p. 280; Бибикова О. П. Арабы. Историко-этнографические очерки. М., 2008. С. 351-357; Сенченко И. П. Арабы Аравии. Указ.соч. С. 136.

690

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 389.

691

Colonel L. du Couret, Life in the Desert, op. cit., p. 264; Colonel S. B. Miles, op. cit. vol. II, p. 386.

692

Крымский А. История арабов. М., 1911. Часть I. С. 11.

693

Colonel L. du Couret, op. cit., p. 115; Colonel S. B. Miles, op. cit, vol. II, p. 390.

694

Colonel L. du Couret, op. cit., p. 22.

695

Там же. С. 302.

696

Там же. С. 79.

697

В. Русакович. Оман: структурные преобразования и экономический рост. Азия и Африка сегодня. № 3, 2018. С. 50; Jeremy Jones & Nicholas Ridout, A History of Modern Oman, Cambridge University Press, 2012, p. 9.

698

Hoyland, Robert G., op. cit., p. 113, 114.

699

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 422-434.

700

Волкова Е. Аравия и Магомет. Учение Магомета и распространение ислама. Исторический очерк. СПб, 1910. С. 16, 17.

701

Русский вестник. № 4, 1860. См. ст. И. Берзина «Сцены в пустыне»; Сенченко И. П. Аравия. Фрески истории. Указ. соч. С. 195.

702

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 434.

703

Фахри. Правила для государей и рассказы о мусульманских династиях (Сочинение Мухаммада Табатаба, известного под именем Ибн Тиктака). Пер. П. Холмогорова. Казань, 1883. С. 9.

704

Сенченко И. П. Арабы аравии. Указ. соч. С. 85.

705

Адамов А. Ирак Арабский. Указ. соч. С. 120.

706

Zwemer S. M., Arabia: The Cradle of Islam, op. cit., p. 82.

707

Colonel S. B. Miles, op. cit., vol. II, p. 400-409.

708

W.S.W. Ruschenberger M. D., A Voyage Around the World, op. cit., p. 73.

709

Ruete Emily, Memoirs of Arabian Princess, op. cit., p. 149-154.

710

W.S.W. Ruschenberger M. D., op. cit., p. 73.

711

Ruete Emily, op. cit., p. 110.

712

Forder Archibald, ‘Ventures among the Arabs in the desert, tent and town, Boston, 1905, p. 27.

713

Азия и Африка сегодня. № 5, 2019. С. 35; № 3, 2018. С. 49, 50; Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 437, 450-453.

714

Colonel S. B. Miles. The Countries and the Tribes, op. cit., vol. II, p. 399, 400.

715

Mohamed bin Musa al-Yousef, Oil and Transformation of Oman 1970–1995: The Socio-Economic Impact, London, 1995, p. 28, 29; Герасимов О. Г. Оман. М., 1975. С. 19.

716

Сенченко И. П. Аравия. Прошлое и настоящее. Указ. соч. С. 475, 476, 478.

Content

И. П. Сенченко
Султанат Оман. Легенды, сказания и факты истории

К читателю

Часть I Дневник памяти

Уман (Оман) в работах именитых исследователей Аравии, известных историков, географов и собирателей аравийской старины, в воспоминаниях мореходов и путешественников, в донесениях, заметках и записках дипломатов

Часть II Странички из летописи времен

Оманская старина

По следам автохтонов Омана

Наследие цивилизаций. Древний Оман

Часть III Приход в Оман ислама. Глубины прошлого

Оман накануне ислама и жизнь страны при первых «праведных» халифах

История утверждения ислама в землях Омана

Оман во времена правления первого «праведного» халифа Абу Бакра (632–634)

Оман при втором «праведном» халифе ‘Умаре ибн ал-Хаттабе (634–644)

Оман в период властвования третьего «праведного» халифа ‘Усмана ибн ‘Аффана (644–656)

Оман при четвертом «праведном» халифе ‘Али Абу Талибе (656–661)

Часть IV Династия ‘Умаййидов (Омейядов) и ее отношения с Оманом (661–750)

Скрижали судьбы

Ибадиты и их имамат в Омане

Восстание ибадитов в Хадрамауте, как пролог к образованию ибадитского имамата в Омане

Часть V Оман во времена Халифата ‘Аббасидов (750–1258)

Лица и факты

Карматы и Буиды

Сельджуки и Газневиды

Часть VI Правление в Омане династии Аль Набхани (1154–1624)

Линия жизни

Королевство Ормуз

Португальцы

Страницы из истории «аравийского поединка» Португалии и Османской империи

Часть VII Оман при династии Аль Йа’риба (1624–1749)

Путь в истории

Часть VIII Династия Аль Бу Са’ид (правит в Омане с 1749 г.)

Портрет в интерьере времени

Часть IX Британская империя и Оман

Оманская сага англичан

Часть X Франция и Оман

Дневник событий

Часть XI США и ОМАН

Факты истории

Часть XII Россия и Оман

Архив памяти

Часть XIII Мореплавание и торговля

Достояние вечности

Часть XIV Дофар

На ветрах истории

Часть XV Арабы Омана

Жизнь и быт оманцев. Их обычаи, традиции и нравы

Послесловие

1