Агата Кристи

Приключения рождественского пудинга

Agatha Christie

The Adventure of the Christmas Pudding

«The Adventure of the Christmas Pudding» ©1960,

Agatha Christie Roundels Copyright © 2013 Agatha Christie Limited. Used with permission

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие

Этот сборник рождественских угощений можно назвать «Выбором шеф-повара», где шеф – это я!

В него включены два главных блюда: «Приключения рождественского пудинга» и «Тайна испанского сундука»; несколько закусок: «Причуда Гриншоу», «Сон» и «Спящая собака» и десерт – «Четыре и двадцать черных дроздов».

«Тайну испанского сундука» можно назвать особенным делом Эркюля Пуаро – в нем он продемонстрировал свои лучшие качества. А мисс Марпл, в свою очередь, всегда гордилась своей проницательностью, продемонстрированной в «Причуде Гриншоу».

Самой же мне больше всего нравятся «Приключения рождественского пудинга», потому что они приятно напоминают мне Рождество моей юности.

После смерти моего отца мы с мамой всегда проводили Рождество с семьей моего двоюродного брата на севере Англии – и что за прекрасные праздники это были для всех детей! В Эбни-Холле было абсолютно все: водопад в саду, быстрый ручей и тоннель под дорогой… Рождественские угощения были достойны самого Гаргантюа. Я была тощим ребенком, который выглядел очень хрупким, но при этом обладала отменным здоровьем и волчьим аппетитом. Мальчики, жившие в семье, и я обычно соревновались, кто больше съест за рождественским обедом. Суп из устриц и тюрбо проглатывались с энтузиазмом, после чего наступала очередь индейки жареной, индейки вареной и громадного куска говяжьего филея. Обычно мы с мальчиками съедали по две порции каждого из этих трех блюд. А потом наступала очередь пудинга, сладких пирожков, бисквитов и различных десертов. Весь день мы безостановочно поглощали шоколад. И нам вовсе не становилось плохо! Какое счастье, когда тебе всего одиннадцать лет и ты такой голодный…

Какой же это роскошный день, который начинается с «носков» поутру, посещения церкви и церковных гимнов и продолжается рождественским обедом, подарками и, наконец, зажиганием рождественской елки!

И как же я благодарна доброй и гостеприимной нашей хозяйке, которая так много трудилась, чтобы даже сейчас, будучи пожилой дамой, я все еще помнила те рождественские праздники!..

Поэтому позвольте мне посвятить эту книгу памяти Эбни-Холла, его доброте и гостеприимству.

И хорошего Рождества всем, кто прочитает эту книгу.

Агата Кристи

Приключения рождественского пудинга

I

– Мне чрезвычайно жаль… – начал было Эркюль Пуаро.

Но его прервали. Не грубо, нет. И не резко. А изящно, учтиво и очень убедительно.

– Прошу вас, подумайте, месье Пуаро. Речь идет об интересах государства. Ваша помощь будет с благодарностью воспринята на самом верху.

– Вы слишком добры, – тот неопределенно махнул рукой, – но я правда не могу сделать то, о чем вы меня просите. В это время года…

И вновь мистер Джесмонд прервал его.

– Рождество, – произнес он как можно убедительнее. – Традиционное Рождество в английской сельской местности.

Пуаро невольно вздрогнул. Сама мысль о сельской местности в это время года показалась ему малопривлекательной.

– Старое доброе Рождество, – с нажимом произнес мистер Джесмонд.

– Я… я, знаете ли, не англичанин, – заметил маленький бельгиец. – У меня в стране Рождество – это детский праздник. Сами же мы празднуем Новый год.

– А, ну да, – согласился мистер Джесмонд. – Но в Англии Рождество – это обязательное мероприятие, и я уверяю вас, что в Кингс-Лэйси вы увидите его лучший вариант. Это совершенно очаровательный старый дом, знаете ли. Кажется, одно из его крыльев было построено в четырнадцатом веке.

Пуаро вновь вздрогнул. Мысль об английской усадьбе четырнадцатого века вызвала у него мрачные предчувствия. Слишком часто ему приходилось мучиться в исторических зданиях в английской глубинке. Сыщик оценивающим взглядом окинул свою удобную, современную квартиру с ее радиаторами и самыми последними патентованными приспособлениями, гарантирующими отсутствие любых сквозняков.

– Зимой, – произнес он твердым голосом, – я не покидаю Лондон.

– Мне кажется, месье Пуаро, вы не до конца понимаете всю серьезность происшедшего. – Мистер Джесмонд посмотрел на своего компаньона, а потом вновь перевел взгляд на Пуаро.

Второй посетитель до сих пор хранил молчание, произнеся лишь вежливое и официальное «здравствуйте». Сейчас он сидел, глядя прямо на свои отлично вычищенные ботинки, и на его лице цвета кофе застыло выражение глубочайшего уныния. Он был молод, не более двадцати трех лет от роду, и его явно что-то чрезвычайно огорчало.

– Да, да, – сказал Эркюль Пуаро. – Конечно, все очень серьезно. Я это понимаю. И выражаю свое глубочайшее сочувствие Его Высочеству.

– Ситуация чрезвычайно деликатная, – добавил мистер Джесмонд.

Детектив перевел взгляд с молодого человека на его более старшего компаньона. Если бы кто-то решил охарактеризовать мистера Джесмонда одним словом, то выбрал бы слово «заурядность». Все в нем было заурядно. Отлично сшитая, но неприметная одежда, приятный, хорошо поставленный голос, который редко выходил за рамки монотонности, светло-каштановые волосы, уже начавшие редеть на висках, бледное серьезное лицо. Пуаро показалось, что в свое время он знавал не одного, а десятки подобных мистеров Джесмондов, которые все рано или поздно произносили одну и ту же фразу: «Ситуация чрезвычайно деликатная».

– Знаете, – заметил он, – полиция тоже умеет быть очень тактичной.

Мистер Джесмонд решительно покачал головой.

– Только не полиция, – произнес он. – Чтобы получить назад… э-э-э-э… то, что мы хотим получить, нам неизбежно потребуется применить соответствующие процедуры в суде, а мы так мало знаем… Мы подозреваем, но не знаем наверняка.

– Сочувствую вам, – повторил Пуаро.

Если он думал, что сочувствие хоть что-то значит для его посетителей, то он глубоко ошибался. Они искали не сочувствия, а конкретной помощи.

Мистер Джесмонд вновь заговорил о прелестях английского Рождества.

– Знаете ли, оно постепенно умирает, – распинался он, – это традиционное Рождество. Сейчас люди предпочитают праздновать его в отелях. А английское Рождество – это когда собирается вся семья, дети получают свои носки, наряжается елка, к столу подаются индейка и плам-пудинг, хлопают рождественские хлопушки, а за окном видно снеговика…

Любовь к истине заставила Эркюля Пуаро прервать его излияния.

– Для снеговика необходимо иметь хоть какой-то снег, – строго заметил сыщик. – А он по заказу не выпадает, даже во время английского Рождества.

– Я как раз сегодня общался со своим другом из метеорологической службы, – ответил мистер Джесмонд, – и тот сказал, что вероятность снегопадов в это Рождество довольно высока.

А вот этого как раз говорить не стоило. Дрожь, охватившая Пуаро, на этот раз была гораздо сильнее, чем прежде.

– Снег в сельской местности! – вырвалось у него. – Отвратительнее не придумаешь. Громадная холодная каменная усадьба…

– И вовсе нет, – прервал его мистер Джесмонд. – За последние десять лет или около того все сильно изменилось. Появилось центральное отопление на мазуте.

– Вы хотите сказать, что в Кингс-Лэйси есть центральное отопление на мазуте? – уточнил Пуаро. Казалось, он впервые заколебался.

Мистер Джесмонд не преминул ухватиться за эту возможность.

– Ну конечно, – сказал он. – А еще отличная система нагрева воды. Радиаторы установлены в каждой комнате. Уверяю вас, мой дорогой месье Пуаро, зимой Кингс-Лэйси – это воплощение комфорта. Возможно, дом покажется вам даже слишком теплым.

– А вот это вряд ли, – заметил детектив.

С профессиональной сноровкой мистер Джесмонд слегка изменил тему разговора.

– Вы же понимаете, какая страшная дилемма стоит перед нами, – заговорил он доверительным тоном.

Пуаро согласно кивнул. Проблема действительно была серьезная. Молодой наследник, единственный сын правителя богатого и важного протектората[1], несколько недель назад появился в Лондоне. В его стране зрело недовольство и наблюдались тревожные тенденции. И хотя общество продолжало поддерживать отца наследника, который, несомненно, ориентировался на Восток, к молодому поколению у него, общества, было много вопросов. Вся блажь этих молодых людей пришла с Запада, и поэтому смотрели на нее с неодобрением.

Однако совсем недавно было объявлено о помолвке наследника. Он должен был жениться на своей кровной кузине – молодой женщине, которая, несмотря на то что получила образование в Кембридже, была достаточно умна, чтобы выступать против западного влияния в своей стране. Была назначена дата свадьбы, и молодой принц отправился в Англию, захватив с собой кое-какие фамильные драгоценности, чтобы фирма «Картье» поменяла их оправы на более современные. Среди этих драгоценностей находился один знаменитый рубин, который известные ювелиры извлекли из старомодного громоздкого ожерелья, придав ему новый, современный вид. И все было бы хорошо, если б не одно «но». Никто не ждал от молодого человека, обладающего таким состоянием и компанейским характером, что в поездке он будет вести монашеский образ жизни и не позволит себе некоторые вольности. Это как раз не вызвало бы никакого неодобрения. Считалось, что молодым принцам подобные развлечения положены по статусу. Прогулка с девушкой по Бонд-стрит, во время которой он одарил бы ее браслетом с изумрудами или сережками с бриллиантами в качестве благодарности за доставленное удовольствие, считалась бы вполне естественной и допустимой, особенно на фоне всех тех «Кадиллаков», которые его отец постоянно дарил каждой своей «нынешней любимой танцовщице».

Но принц позволил себе совершить опрометчивый поступок. Польщенный интересом молодой леди, он показал ей рубин в новой оправе, а позже был настолько неблагоразумен, что согласился на то, чтобы она надела его всего на один вечер!

Печальные последствия не заставили себя ждать. Во время ужина леди вышла из-за стола, чтобы попудрить носик. Прошло много времени, но она не вернулась. Покинув заведение через запасной выход, растворилась в воздухе. И самым важным и неприятным было то, что рубин исчез вместе с ней.

Таковы были факты, которые не могли стать достоянием общества, без того чтобы не произвести чрезвычайно прискорбный эффект. Рубин был не просто рубином – он являлся очень важным историческим артефактом, а история его исчезновения была такова, что любая утечка в средства массовой информации могла привести к тяжелейшим последствиям политического характера.

Мистер Джесмонд был не из тех, кто излагает факты простым и доступным языком. Он утопил их в целом море пустословия. Эркюль Пуаро не знал, кем в действительности является мистер Джесмонд. Но ему приходилось встречать подобных мистеров и раньше. Был ли он связал с Форин офис[2], Министерством внутренних дел или какой-то еще более засекреченной службой, не разглашалось. Он действовал в интересах Содружества наций[3]. И рубин должен был быть возвращен.

При этом мистер Джесмонд деликатно намекал на то, что месье Пуаро – единственный, кто может это сделать.

– Возможно, – согласился с ним маленький бельгиец. – Но у вас так мало информации… Предположения, подозрения – из всего этого каши не сваришь.

– Но послушайте, месье Пуаро, я уверен, что вам это по плечу. Возьмите же себя в руки…

– Я не всегда добиваюсь успеха.

От этой фразы – ~ за версту разило притворной скромностью. По тону Пуаро было очевидно, что для него согласие взяться за дело практически равносильно его успешному раскрытию.

– Его Высочество очень молод, – сказал мистер Джесмонд. – Было бы очень печально, если б эта ошибка юности испортила всю его жизнь.

Пуаро с симпатией взглянул на убитого горем молодого человека.

– Юность – это время безумств, – подбодрил он его. – Но для обычного молодого человека это мало что значит. У него есть хороший папа, который за него платит, семейный адвокат, который помогает решать проблемы, – так что этому молодому человеку остается лишь учиться на собственном опыте, и все для него закончится хорошо. А вот для человека в вашем положении все гораздо сложнее. Приближающаяся свадьба…

– Именно. Именно так. – Молодой человек впервые открыл рот. – Понимаете, она очень, очень серьезная. И к жизни относится очень серьезно. В Кембридже нахваталась всяких идей… Что в моей стране люди должны получать образование. Что в ней должны быть школы. И много чего еще. И все это во имя прогресса, как вы понимаете, и во имя демократии. Жизнь не может продолжаться так, как шла во времена моего отца. Естественно, она знает, что в Лондоне я позволю себе кое-что, но только не скандал. Понимаете, этот рубин очень, очень известен. За ним тянется длинный хвост разных историй. Масса крови – и множество смертей!

– Смертей… – задумчиво повторил Пуаро и посмотрел на мистера Джесмонда. – Надеюсь, до этого еще не дошло?

Тот издал специфический звук, который напоминал кудахтанье наседки, решившей снести яйцо, а потом вдруг резко передумавшей.

– Нет, конечно, нет, – сказал он, надувшись. – Уверен, что ни о чем подобном даже речи не идет.

– Никогда нельзя быть в этом уверенным, – заметил детектив. – Кто бы ни стащил рубин, могут оказаться люди, которые захотят заполучить его, а они, мой друг, ни перед чем не остановятся.

– Я не думаю, – мистер Джесмонд надулся еще больше, – что нам стоит рассуждать на данную тему. Это совершенно бесперспективно.

– Меня… – неожиданно Пуаро заговорил как иностранец, -… меня интересовать все направления, как политиков.

Мистер Джесмонд с сомнением посмотрел на него. Но, взяв себя в руки, сказал:

– Так я могу считать, месье Пуаро, что мы обо всем договорились? Вы поедете в Кингс-Лэйси?

– А как я объясню свое присутствие там? – не сдавался маленький бельгиец.

На лице мистера Джесмонда появилась уверенная улыбка.

– Это, полагаю, можно будет легко организовать, – сказал он. – Уверяю вас, что все будет выглядеть вполне естественно. А семья Лэйси вам наверняка понравится. Очаровательные люди.

– А вы не обманываете меня насчет центрального отопления на мазуте?

– Ну конечно, нет. – Было видно, что мистер Джесмонд сильно огорчен его недоверием. – Обещаю, что комфорт будет на высшем уровне.

«Tout confort moderne»[4], – подумал Пуаро, что-то вспомнив.

– Eh bien[5], – сказал он вслух. – Согласен.

II

Температура в вытянутой гостиной Кингс-Лэйси держалась на уровне комфортных шестидесяти восьми градусов[6]. Пуаро сидел возле одного из больших окон со средником и общался с миссис Лэйси. Хозяйка дома занималась шитьем – причем это не было шитье гобеленовым стежком или вышивка цветов по шелку. Вместо этого она занималась вполне прозаическим подрубанием кухонных полотенец. А занимаясь этим, продолжала говорить мягким, задумчивым голосом, который совершенно очаровал сыщика.

– Надеюсь, месье Пуаро, вам понравится Рождество в нашем доме. Будут только члены семьи. Моя внучка и внук со своим другом, Бриджет, которая приходится мне внучатой племянницей, моя кузина Диана и Дэвид Уэлвин, старый друг семьи. Но Эдвина Моркомб сказала, что именно это вы и хотите увидеть. Традиционное английское Рождество. А в мире трудно найти людей более традиционных, чем мы! Мой муж, знаете ли, живет в прошлом. Хочет, чтобы все оставалось так, как это было в те времена, когда ему было двенадцать и он приезжал сюда на каникулы. – Она улыбнулась своим мыслям. – Все то же самое, традиционное: наряженная елка, носки для подарков, суп из устриц и индейка – вернее, две индейки: одна вареная, другая жареная; а кроме того, рождественский пудинг с кольцом и пуговицей[7] и все такое. Правда, шестипенсовик мы не кладем, потому что в наши дни их уже не делают из серебра. Но все остальные ингредиенты – сливы из Элваша[8] и Карлсбада[9], изюм и миндаль, засахаренные фрукты и имбирь – добавляются непременно.

– У меня уже слюнки текут, мадам.

– Полагаю, что завтра к вечеру все мы будем страдать от несварения желудка, – заметила миссис Лэйси. – В наши дни люди не привыкли столь много есть, не так ли?

Ее прервали громкие крики и взрывы хохота за окном. Она выглянула на улицу.

– Не представляю, чем они там занимаются. Наверное, играют в одну из своих игр. Знаете, я всегда боялась, что Рождество здесь может показаться молодым людям скучным. Но нет, всё как раз наоборот… Понимаете, мои собственные сын и дочь, так же как и их друзья, имели какие-то свои, довольно рафинированные представления о Рождестве. Говорили, что все это ерунда и никому не нужная суматоха, тогда как гораздо лучше отправиться в какой-нибудь отель и там потанцевать. Но самое молодое поколение решило, что такое празднование очень привлекательно. А кроме того, – здесь в миссис Лэйси заговорила бабушка, – школьники и школьницы всегда голодны, не так ли? Мне кажется, что в школах их нарочно морят голодом. В конце концов, всем известно, что дети в их возрасте могут съесть почти столько же, сколько трое взрослых мужчин.

Посмеявшись, Пуаро сказал:

– Очень мило со стороны вашего мужа, мадам, что он согласился сделать меня участником вашего семейного празднества.

– Поверьте, мы оба в восторге, – ответила миссис Лэйси. – А если Гораций покажется вам немного неприветливым, – продолжила она, – то не обращайте внимания. Он, знаете ли, всегда такой.

В действительности же ее муж, полковник Лэйси, сказал буквально следующее:

«Не понимаю, зачем ты хочешь, чтобы один из этих чертовых иностранцев болтался у нас здесь под ногами в Рождество. Почему он не может приехать в другое время? Не терплю иностранцев!.. Ладно, ладно, значит, его сосватала нам Эдвина Моркомб? Хотелось бы знать, какое он к ней имеет отношение… И почему она не пригласит его к себе?»

«Потому что, как тебе отлично известно, – ответила миссис Лэйси, – Рождество Эдвина всегда встречает в „Кларидже“»[10].

«А ты ничего не замышляешь, Эм?» – уточнил муж, пронзив ее взглядом.

«Замышляю? – Она широко распахнула ярко-голубые глаза. – Конечно нет. С какой стати?»

Старый полковник Лэйси рассмеялся глубоким, раскатистым смехом.

«От тебя всего можно ожидать, Эм, – сказал он. – Когда ты напускаешь на себя этот невинный вид, то явно что-то замышляешь».

Вспомнив все это, миссис Лэйси продолжила:

– Эдвина говорила, что, возможно, вы сможете нам помочь… Я не знаю, как это можно сделать, но она рассказывала, что однажды вы здорово помогли ее друзьям, и как раз в ситуации, похожей на нашу. И я… но, может быть, вы не знаете, о чем идет речь?

Пуаро подбадривающе посмотрел на миссис Лэйси. Ей было почти семьдесят, держалась она так прямо, будто проглотила шомпол, и у нее были белоснежные волосы, розовые щечки, голубые глаза, нелепый нос и волевой подбородок.

– Я буду счастлив помочь вам, если смогу, – произнес Пуаро. – Насколько я понимаю, речь идет о неприятном случае страстного увлечения одной молодой девушки…

– Да, – миссис Лэйси кивнула. – Невероятно, что мне… э-э-э… захотелось рассказать вам об этом. Ведь вы для нас совершенно чужой человек…

– Да еще и иностранец к тому же, – понимающе добавил Пуаро.

– Вот именно, – согласилась миссис Лэйси. – Хотя в какой-то степени это облегчает мою задачу. В любом случае Эдвина думает, что вы можете знать нечто… как бы это сказать… нечто интересное об этом Дезмонде Ли-Уортли.

Пуаро помолчал, мысленно восхищаясь изобретательностью мистера Джесмонда и той легкостью, с которой он использовал леди Моркомб в своих интересах.

– Насколько я понимаю, у этого молодого человека не очень хорошая репутация, – деликатно заметил он.

– Именно что не очень! Более того, репутация просто отвратительная. Но для Сары это не имеет никакого значения. Ведь вы согласны, что говорить молодым девушкам о том, что у молодого человека плохая репутация, совершенно бессмысленно? Это… это лишь подогревает их интерес.

– Вы абсолютно правы, – согласился с ней Пуаро.

– В мои молодые годы, – продолжила миссис Лэйси, – боже, как давно это было! – нас обычно предупреждали, знаете ли, по поводу некоторых молодых людей, и это действительно подогревало наш интерес к ним. Так что если кому-то удавалось потанцевать с ними или остаться наедине в темной оранжерее… – Она засмеялась. – Именно поэтому я не позволила Горацию сделать хоть что-то из того, что он хотел.

– Скажите, что именно вас так волнует? – уточнил Пуаро.

– Наш сын погиб на войне, – начала свой рассказ миссис Лэйси. – Моя невестка умерла при рождении Сары, так что девочку вырастили мы с мужем. Может быть, при этом мы были не лучшими воспитателями – не знаю. Но всегда считали, что у нее должно быть как можно больше свободы.

– Думаю, что сейчас это желательно, – заметил Пуаро. – Сложно бороться с веяниями времени.

– Вот именно. Так я все время и считала. Естественно, что в наши дни девушки иногда ведут себя не совсем разумно.

Пуаро вопросительно посмотрел на свою собеседницу.

– Думаю, правильно будет сказать, – продолжила миссис Лэйси, – что Сара стала членом общества «завсегдатаев кофеен». Она не ходит на танцы или на свидания, не выезжает в свет в качестве дебютантки – вообще не делает ничего подобного. Вместо этого сняла две довольно противные комнаты в Челси на берегу реки и теперь носит эту смешную одежду, которую все они носят вместе с черными или ярко-зелеными чулками. При этом чулки очень толстые; я всегда думала, что они должны жутко колоться… А еще она прекратила умываться и расчесывать волосы.

– Ça, c’est tout à fait naturelle[11], – вставил Пуаро. – Сейчас такое модно. Потом они из этого вырастают.

– Знаю, – согласилась с ним миссис Лэйси. – И я не стала бы так волноваться по этому поводу. Но, понимаете, она связалась с этим Дезмондом Ли-Уортли, а у него действительно отвратительная репутация. Он, в некотором роде, живет за счет богатых девушек. Кажется, они по нему просто с ума сходят. Он почти женился на девочке Хоупов, но ее родители учредили над ней опеку. Естественно, что Гораций захотел сделать с Сарой то же самое. Он сказал, что это будет для ее же защиты. Но мне, месье Пуаро, эта идея не очень нравится. То есть я хочу сказать, что они просто убегут в Шотландию, или Ирландию, или в Аргентину, или еще куда-нибудь и там или поженятся, или будут жить вместе без всякой женитьбы. Так что опека или нет, но это, в сущности, не решение проблемы, согласны? Особенно если появится младенец. Тогда придется сдаться и позволить эту свадьбу. А потом, как обычно, – так мне кажется, – через год-два они разведутся. Девочка вернется домой, через пару лет выйдет замуж за кого-нибудь правильного до зевоты – и на этом успокоится. Что меня больше всего удручает, так это наличие малыша, потому что приемный отец, как бы хорош он ни был, это все-таки не то. Нет уж, гораздо лучше поступать так, как это делалось во времена моей юности. Я хочу сказать, что в те годы первый мужчина, в которого ты влюблялась, всегда оказывался нежелательным. Помню, я была страстно влюблена в… как же его звали?… странно, не могу вспомнить его имени, хоть убей! А фамилия у него была Тиббитт. Молодой Тиббитт. Естественно, что мой отец отказал ему от дома, но его стали приглашать на те же самые танцевальные вечера, что и меня, и мы могли танцевать. А иногда сбегали с танцев и просто сидели рядом друг с другом. Или время от времени друзья устраивали пикники и приглашали нас обоих. Это было так волнительно и так запретно, что не могло не нравиться. Но границы, как это делают нынешние девушки, мы никогда не пересекали. И вот постепенно мистер Тиббитт куда-то исчез. И знаете, встретив его через четыре года, я не могла понять, что могла в нем найти! Он оказался скучнейшим молодым человеком. Этакий, знаете ли, вульгаритé. И говорить с ним было совершенно неинтересно.

– Люди всегда считают, что во времена их юности все было гораздо лучше, – произнес Пуаро несколько напыщенно.

– Знаю, – сказала миссис Лэйси. – Я вас, наверное, утомила, да? А я не должна этого делать. В любом случае я не хочу, чтобы Сара – а она действительно очень хорошая девочка – выходила замуж за Дезмонда Ли-Уортли. Они с Дэвидом Уэлвином, который тоже остановился у нас, давно дружат и очень нежно относятся друг к другу, и мы, я и Гораций, надеялись, что когда они вырастут, то поженятся. Но сейчас он, естественно, слишком скучен для нее, потому что она совершенно без ума от Дезмонда.

– Я не совсем понимаю, мадам, – подал голос Пуаро. – А что, этот Дезмонд Ли-Уортли тоже остановился здесь, в вашем доме?

– Это была моя идея. Гораций вообще хотел запретить им видеться. Конечно, в его время отец или опекун явились бы к молодому человеку с хлыстом в руках! Гораций хотел отказать ему от дома и запретить Саре с ним встречаться. Но я сказала, что это абсолютно неправильно. «Нет, – сказала я. – Пригласи его к нам. Пусть он будет здесь на семейное Рождество». Естественно, муж сказал мне, что я сошла с ума! Но я ответила ему: «В любом случае давай попробуем, дорогой. Пусть он окунется в атмосферу нашего дома, а мы будем очень милы и вежливы с ним. Может быть, тогда его интерес к Саре уменьшится».

– Мне кажется, мадам, что в этом, как говорится, что-то есть, – сказал Пуаро. – Думаю, такой подход очень разумен. Гораздо разумнее подхода вашего мужа.

– Я на это очень рассчитываю. – В голосе миссис Лэйси слышалось сомнение. – Пока что это не слишком работает. Хотя он здесь всего пару дней… – Неожиданно на ее морщинистой щеке появилась ямочка. – Хочу вам кое в чем признаться, месье Пуаро. Мне самой он нравится. То есть не по-настоящему, но я чувствую его шарм. И понимаю, что в нем могло так привлечь Сару. Но я уже достаточно пожившая женщина, и у меня есть необходимый опыт, чтобы понять, что он нехороший человек. Даже если я получаю удовольствие от его компании. Хотя я думаю, – задумчиво добавила миссис Лэйси, – что в нем есть и кое-что положительное. Знаете, он попросил у меня разрешения привезти с собой сестру; она после операции лежала в больнице. Сказал, что ей будет очень печально провести там Рождество, и спросил, не слишком ли это затруднит нас, если он привезет ее с собой. Сказал, что будет сам относить ей еду и все такое. И мне кажется, месье Пуаро, что это довольно положительно его характеризует. Вы не согласны?

– Это говорит о заботливости – заметил детектив, – которая, кажется, совсем не в его характере.

– Ну, я не знаю… Можно заботиться о членах семьи и в то же время охотиться за богатой девушкой. А Сара, знаете ли, будет очень состоятельна, и не из-за того, что мы ей оставим, – это будет не слишком много, поскольку и дом, и бóльшая часть денег отойдут Колину, моему внуку. Но ее мать была женщиной довольно богатой, и Сара унаследует все ее состояние, когда ей исполнится двадцать один год. Сейчас ей еще двадцать. Все-таки, я думаю, со стороны Дезмонда было очень мило позаботиться о сестре. При этом он не стал рассказывать нам о ней какие-то сказки. Как я понимаю, она машинистка со знанием стенографии – работает секретаршей в Лондоне. И он ведь выполнил свое обещание и носит ей подносы с едой. Правда, естественно, не всегда, но достаточно часто. Так что, по-моему, в нем есть нечто хорошее. И тем не менее, – решительно закончила миссис Лэйси, – я не хочу, чтобы Сара выходила за него замуж.

– Судя по тому, что я слышал и что мне рассказывали, – поддержал ее Пуаро, – это было бы настоящим кошмаром.

– Как думаете, вы сможете нам как-то помочь? – спросила миссис Лэйси.

– Думаю, что да, – ответил Эркюль Пуаро. – Но я не хочу обещать слишком многого. Потому что мистеры Дезмонды Ли-Уортли нашего мира очень изворотливы, мадам. Однако не отчаивайтесь. Наверное, здесь можно кое-что сделать. По крайней мере, я постараюсь сделать все, что в моих силах, – хотя бы в качестве благодарности за то, что вы соблаговолили пригласить меня на эти рождественские празднества.

– Ну что вы. – Вздохнув, миссис Лэйси подалась вперед: – А вы знаете, месье Пуаро, о чем я действительно мечтаю и чего бы мне хотелось?

– Расскажите же мне, мадам.

– Я мечтаю о небольшом современном бунгало. Может быть, даже не совсем о бунгало, но о небольшом современном доме, в котором было бы легко жить. Его можно построить в парке и пользоваться в нем современной кухней, забыв обо всех этих длинных переходах. Чтобы все было легко и просто.

– Очень разумная мечта, мадам.

– Но недостижимая для меня, – заметила миссис Лэйси. – Мой муж обожает это место. И наслаждается жизнью здесь. Ему не мешает то, что в доме не хватает комфорта и что ему приходится сталкиваться с некоторыми неудобствами. Так что небольшой современный дом в парке вызовет у него только ненависть, и ничего, кроме ненависти!

– То есть вы принесли себя в жертву его желаниям?

Миссис Лэйси выпрямилась в кресле.

– Я не считаю это жертвой, месье Пуаро. Когда я выходила замуж, моим главным желанием было сделать супруга счастливым. Он был мне хорошим мужем, и все эти годы я была с ним очень счастлива, так что хочу, чтобы он тоже был счастлив.

– То есть вы продолжите жить здесь, – уточнил сыщик.

– Ну, здесь не так уж плохо, – заметила миссис Лэйси.

– Нет-нет, – поспешно заверил ее Пуаро. – Напротив, здесь удобно. А ваше центральное отопление и горячая вода – само совершенство.

– Мы потратили много денег на то, чтобы сделать этот дом удобным для жилья, – пояснила миссис Лэйси. – Нам удалось продать немного земли. «Под застройку» – так это теперь, кажется, называется. К счастью, вдали от дома, на другом конце парка. Довольно уродливый кусок земли, без всякого вида, но нам заплатили хорошие деньги. Так что средств на все эти новшества хватило.

– А слуги, мадам?

– Знаете, с этим все гораздо проще, чем вы можете подумать. Конечно, трудно ожидать, что нынче за вами будут ходить и обслуживать так же, как в старые времена. Но к нам приходят люди из деревни. Две женщины утром. Еще две, чтобы приготовить ланч и убрать после него, и еще кто-нибудь вечером. Сейчас множество людей согласны работать всего несколько часов в день. Что касается Рождества, то нам просто повезло. Каждый год сюда приезжает моя дорогая миссис Росс. Она отличный повар, первоклассный. Лет десять назад вышла на пенсию, но помогает нам в экстренных случаях. А ведь есть еще дорогой Певерелл…

– Это ваш дворецкий?

– Да. Он вышел на пенсию и теперь живет в маленьком домике возле сторожки, но настолько предан нам, что каждый год настаивает на том, чтобы обслужить нас за рождественским столом. Знаете, месье Пуаро, я просто в ужасе, потому что он такой старый и слабый, что, кажется, если возьмет в руки что-то тяжелое, то обязательно уронит. На него нельзя смотреть без слез. Сердце у него слабое, и я все время боюсь, как бы он не перетрудился. Но если я не позволю ему прийти, для него это будет смертельная обида. Он постоянно кашляет и что-то бормочет себе под нос, а еще вечно неодобрительно ворчит, когда видит, в каком состоянии наше столовое серебро, но на третий день его пребывания здесь всё уже в полном порядке. Вот так. Он наш дорогой верный друг. – Она улыбнулась Пуаро: – Теперь вы видите, что к счастливому празднованию Рождества у нас все готово. А Рождество нынче обещает быть снежным, – добавила миссис Лэйси, выглядывая в окно. – Видите? Начинается снег. А вот и дети возвращаются… Вы должны познакомиться с ними, мистер Пуаро.

С приличествующими моменту церемониями гость был представлен вошедшим. Сначала – Колину и Майклу, внуку-школьнику и его другу, двум приятным вежливым подросткам лет пятнадцати, один из которых оказался брюнетом, а второй – блондином. Потом – их кузине Бриджет, темноволосой девочке приблизительно такого же возраста, в которой энергия била через край.

– А это моя внучка Сара, – произнесла миссис Лэйси.

Пуаро с некоторым интересом посмотрел на Сару, привлекательную девушку с копной рыжих волос. Ему показалось, что она нервничает и ведет себя немного вызывающе, но было видно, что бабушку Сара искренне любит.

– А это мистер Ли-Уортли.

У последнего, одетого в толстый свитер и обтягивающие черные джинсы, были довольно длинные волосы, и создавалось впечатление, что утром он забыл побриться. Прямой противоположностью ему был молодой человек, которого представили как Дэвида Уэлвина и который выглядел спокойным и надежным. Было заметно, что этот обладатель приятной улыбки является фанатиком водных процедур. В группу пришедших входила еще одна девушка, симпатичная, но довольно напряженная, которую представили как Диану Мидлтон.

Накрыли чай. На столе оказалось множество лепешек, пышек и целых три разных торта. Молодые члены компании с удовольствием приступили к чаепитию. Последним появился полковник Лэйси, произнесший безразличным голосом:

– Что, чай?… Ах, ну да – чай.

Из рук жены он получил чашку чая, положил себе пару лепешек и неодобрительно взглянул на Дезмонда Ли-Уортли, постаравшись сесть как можно дальше от него. Полковник был крупный мужчина, с кустистыми бровями и красным обветренным лицом. Его можно было принять скорее за фермера, чем за помещика.

– Снег пошел, – сказал он. – Будет настоящее белое Рождество.

После чая все разошлись по своим делам.

– Думаю, сейчас они займутся своими пластинками, – сказала миссис Лэйси Пуаро, провожая своего внука благосклонным взглядом. Говорила она таким тоном, каким обычно сообщают о том, что «дети займутся оловянными солдатиками». – Нынче все они помешаны на технике, – продолжила хозяйка дома, – и очень этим гордятся.

Однако мальчики и Бриджет решили прогуляться до озера и выяснить, можно ли кататься по нему на коньках.

– Я думал, что мы покатаемся нынче утром, – заметил Колин. – Но старый Ходжкинс сказал: «Нет». Вечно он весь из себя такой осторожный…

– Пойдем пройдемся, Дэвид, – предложила Диана Мидлтон негромким голосом.

Несколько мгновений тот колебался, не отрывая глаз от рыжей головки Сары. Та стояла рядом с Дезмондом Ли-Уортли, положив ему руку на предплечье и глядя прямо в лицо.

– Ладно, – наконец ответил Уэлвин. – Пойдем прогуляемся.

Диана быстро взяла его под руку, и они повернулись к двери, ведущей в сад.

– Может быть, мы тоже пойдем, Дезмонд? – предложила Сара. – В доме ужасно душно.

– Кому нужны эти прогулки, – возразил тот. – Лучше я подгоню машину. Можем прокатиться в «Пятнистый вепрь» и выпить там что-нибудь.

Сара мгновение колебалась, а потом предложила:

– Лучше поедем в Ледбери, в «Белый олень». Там гораздо интереснее.

Хотя она ни за что на свете не смогла бы выразить это словами, Сара инстинктивно почувствовала отвращение к самой идее пойти в местный паб с Дезмондом. Каким-то образом это нарушало традиции Кингс-Лэйси. Дамы из этого дома были редкими гостьями в пабе «Пятнистый вепрь». У нее было странное ощущение, что поход туда будет предательством по отношению к старому полковнику Лэйси и его жене. Дезмонд Ли-Уортли наверняка сказал бы на это: «Да ладно тебе!» В какой-то момент Сара со злобой подумала, что он и сам мог бы догадаться. Негоже без нужды расстраивать таких милых стариков, как дедушка и очаровательная старушка Эм. Они ведь правда такие добрые, и не мешают ей жить своей жизнью, и, хотя абсолютно не понимают, зачем ей обитать одной в Челси, приняли это как данность. И все это, естественно, заслуга Эм. Дедушка быстро положил бы этому конец.

Сара не питала никаких иллюзий относительно своего деда. И то, что Дезмонда пригласили в Кингс-Лэйси, было вовсе не его заслугой. Это все Эм. Она – само очарование и всегда была такой.

Когда Дезмонд ушел за машиной, Сара вновь заглянула в гостиную.

– Мы едем в Ледбери, – сказала она. – Решили выпить что-нибудь в «Белом олене».

В ее тоне прозвучал легкий вызов, но, казалось, миссис Лэйси этого не заметила.

– Хорошо, дорогая, – сказала она. – Уверена, что это будет очень мило. Как я вижу, Дэвид и Диана решили прогуляться… Я так рада! Думаю, что это Божий промысел подсказал мне пригласить ее сюда. Столь грустно остаться вдовой в таком молодом возрасте – ведь ей всего двадцать два, – и я очень надеюсь, что скоро она опять выйдет замуж.

– Что это ты задумала, Эм? – Сара резко повернулась к ней.

– Это мой маленький план, – радостно сообщила ей пожилая дама. – Мне кажется, что она будет отличной парой Дэвиду. Конечно, Сара, я знаю, что он был до безумия влюблен в тебя, но ты ему не подойдешь, и сейчас я понимаю, что ты совсем не его тип. Но я не хочу, чтобы он продолжал страдать, и думаю, что Диана – это как раз то, что надо.

– А ты, оказывается, еще и сваха, Эм, – сказала Сара.

– Все старухи этим занимаются, – не стала возражать миссис Лэйси. – Мне кажется, Диана уже успела влюбиться в него. Разве ты не согласна, что она будет ему хорошей парой?

– Не сказала бы, – возразила Сара. – Мне кажется, что Диана слишком… как бы это сказать… глубокомысленна и серьезна. Боюсь, что жизнь с ней покажется Дэвиду невероятно скучной.

– Что ж, посмотрим, – сказала миссис Лэйси. – Ведь тебе он в любом случае не нужен, я правильно понимаю, милая?

– Нет, конечно, – поспешно ответила Сара, а потом неожиданно добавила: – Правда ведь, Дезмонд тебе нравится, Эм?

– Мне кажется, что он очень мил, – ответила миссис Лэйси.

– А вот дедушка его не любит.

– Ну, это с самого начала было маловероятно, – здраво заметила миссис Лэйси. – Но, думаю, все изменится, когда он свыкнется с этой мыслью. Сара, дорогая, не дави на него. Старики медленно меняют свои взгляды, а твой дед к тому же еще и упрямец.

– Мне все равно, что думает или говорит дедушка, – заявила Сара. – Я выйду замуж за Дезмонда, когда мне заблагорассудится.

– Знаю, милая, знаю. Но попытайся посмотреть на все трезвым взглядом. Ты же знаешь, что дедушка может устроить тебе массу неприятностей. Ты ведь еще несовершеннолетняя. А вот через год сможешь делать все, что пожелаешь. Однако, думаю, Гораций изменит свое мнение гораздо раньше.

– Но ты же на моей стороне, дорогая? – уточнила Сара. Она обняла бабушку за шею и нежно поцеловала.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива… А вот и твой молодой человек с его машиной! Знаешь, мне нравятся эти облегающие брюки, которые нынче носит молодежь. Они хорошо смотрятся, вот только жаль, что подчеркивают кривизну ног…

«А ведь у Дезмонда действительно кривые ноги», – подумала Сара. Раньше это не приходило ей в голову…

– Иди, милая, веселись, – отпустила ее миссис Лэйси.

Она проследила, как девушка дошла до машины, а потом, вспомнив о своем иностранном госте, отправилась в библиотеку. Заглянув туда, увидела, что Эркюль Пуаро изволит мирно почивать. Улыбаясь своим мыслям, хозяйка дома пересекла холл и прошла на кухню для совещания с миссис Росс.

* * *

– Да ладно, красавица моя, – сказал Дезмонд. – Твои предки злятся, что ты решила выйти в паб? В каком веке они живут?

– Ничего они не злятся, – резко ответила Сара, садясь в машину.

– А к чему здесь этот иностранец? Он ведь сыщик, не так ли? И что он здесь ищет?

– Он здесь не по делам, – ответила Сара. – Эдвина Моркомб, моя крестная, попросила пригласить его. Мне кажется, что он уже давно отошел от дел.

– Звучит так, как будто мы говорим о заезженной кляче, – заметил Дезмонд.

– По-моему, он хотел увидеть традиционное английское Рождество, – неуверенно сказала Сара.

– Сколько вокруг этого всего суматохи. – Дезмонд пренебрежительно рассмеялся. – Не понимаю, как ты все это выдерживаешь.

Рыжие волосы Сары были убраны назад, а подбородок она решительно выпятила вперед.

– Мне это нравится! – с вызовом произнесла девушка.

– Такого не может быть, детка. Давай покончим со всем этим завтра. И съездим в Скарборо[12] или куда-нибудь еще.

– Я не могу так.

– Почему?

– Это их обидит.

– Чушь! Не может быть, чтобы тебе нравилась вся эта сентиментальная ерунда.

– Ну, может быть, и нет… но… – Сара замолчала. С непонятным чувством вины она поняла, что с нетерпением ждала празднования Рождества. Все в нем ей нравилось, но она стыдилась признаться в этом Дезмонду. Наслаждаться жизнью и Рождеством было немодно. И на мгновение она пожалела, что Дезмонд приехал именно в Рождество. Более того, ей вдруг захотелось, чтобы он вообще здесь не появлялся. С ним было гораздо приятнее в Лондоне, чем дома.

* * *

А мальчики с Бриджет в это время возвращались с озера, серьезно обсуждая на ходу вопросы катания на коньках. Вокруг кружились снежинки, и один взгляд на небо давал понять, что вот-вот начнется сильный снегопад.

– Снег будет идти всю ночь, – сказал Колин. – Спорим, что рождественским утром здесь окажется пара футов[13] снега?

Такая перспектива радовала.

– А давайте слепим снеговика, – предложил Майкл.

– Боже, – заметил Колин, – я не лепил снеговиков… с четырех лет.

– Не думаю, что это так просто, – подала голос Бриджет. – То есть я хочу сказать, что надо знать, как.

– Мы сделаем его похожим на месье Пуаро, – размышлял вслух Колин. – Прилепим большие черные усы. Я видел такие в гардеробной.

– А я вот не возьму в толк, – задумчиво сказал Майкл, – как месье Пуаро мог быть детективом. Не представляю, как он маскировался…

– Я тебя понимаю, – согласилась Бриджет. – И невозможно представить его бегающим с лупой, разыскивающим улики или измеряющим следы.

– Идея! – воскликнул Колин. – А давайте устроим для него шоу!

– Что значит – шоу? – заинтересовалась Бриджет.

– Ну, организуем для него убийство.

– Классная идея, – поддержала его Бриджет. – Ты ведь говоришь о чем-то вроде тела в снегу, да?

– Ну да. Это ведь наверняка будет ему приятно, правда?

Бриджет хихикнула.

– Никогда не думала, что дойду до такого.

– Если будет идти снег, – сказал Колин, – то у нас получится идеальная сцена: тело и следы. Это надо тщательно продумать. Стащить один из дедушкиных кинжалов и приготовить кровь.

Они остановились и, забыв о снегопаде, принялись оживленно обсуждать задуманное.

– В старой классной комнате есть коробка с красками. Можем сделать из них кровь. Думаю, лучше всего подойдет кармазин.

– Кармазин, на мой взгляд, слишком розовый, – не согласилась Бриджет. – Кровь немного коричневее.

– А кто будет трупом? – спросил Майкл.

– Я, – быстро ответила Бриджет.

– Минуточку, – вмешался Колин, – идея-то моя!

– Нет, нет и нет, – сказала Бриджет. – Это должна быть я. Это должна быть девушка. Так волнительнее. Красивая бездыханная девушка в снегу…

– Красивая девушка… Ну-ну. – В голосе Майкла слышалась насмешка.

– И у меня черные волосы, – добавила Бриджет.

– А это здесь при чем?

– Они будут здорово смотреться на белом. А еще я надену свою красную пижаму.

– Если так, то кровь на ней будет незаметна. – Майкл был реалистом.

– Но она будет классно смотреться на снегу, – не сдавалась Бриджет. – И потом, на ней есть белая отделка, так что на ней кровь будет видна. Здорово, правда? Как вы думаете, он действительно на это клюнет?

– Клюнет, если мы сделаем всё, как надо, – сказал Майкл. – На снегу будут только твои следы и следы еще одного человека, который подойдет к телу и отойдет от него. Естественно, следы будут мужские. Нарушать их он не захочет, так что не догадается, что ты не мертва. А вы не думаете… – Майкл остановился, пораженный внезапно пришедшей в голову идеей; остальные воззрились на него. – А вы не думаете, что он может разозлиться?

– Не думаю, – ответила Бриджет, как всегда полная оптимизма. – Уверена, что он поймет, что мы просто хотели развеселить его.

– Но мне кажется, что в само Рождество делать этого не стоит, – задумчиво произнес Колин. – Не думаю, чтобы это понравилось дедушке.

– Тогда в День подарков[14], – предложила Бриджет.

– То, что надо, – согласился Майкл.

– Это даст нам больше времени на подготовку, – добавила Бриджет. – Ведь надо много чего продумать. Пошли, осмотрим реквизит.

И они заторопились в дом.

III

Вечер выдался напряженным. В дом принесли падуб и омелу, а в углу столовой установили елку. Все украшали ее, втыкали ветки падуба за рамы картин и развешивали омелу в самых удобных местах холла.

– Я и подумать не мог, что кто-то еще занимается такой архаикой, – с ухмылкой прошептал Дезмонд на ухо Саре.

– Мы всегда так делали, – ответила та, пытаясь защититься.

– Вот это, я понимаю, причина!

– Дезмонд, не будь занудой. Мне кажется, что это очень весело.

– Сара, сладкая моя, этого не может быть.

– Ну, может быть, и не совсем… но мне это нравится.

* * *

– Кто не испугается снега и пойдет на полуночную мессу? – спросила миссис Лэйси без двадцати двенадцать.

– Только не я, – ответил Дезмонд. – Пойдем, Сара.

Взяв ее за руку, он привел ее в библиотеку и, подведя к ящику с пластинками, сказал:

– Существуют же какие-то границы, милая. Полуночная месса, подумать только!..

– Да, конечно.

Большинство же решили идти. Все это сопровождалось взрывами хохота, перепутанными пальто и несколькими отдавленными ногами. Мальчики, Бриджет, Дэвид и Диана отправились сквозь падающий снег в церковь, до которой было десять минут ходьбы. Вскоре их смех стих вдали.

– Полуночная месса! – фыркнул полковник Лэйси. – В наши дни никто не ходил к полуночной мессе. Месса, как же!.. Все это выдумки папистов…[15] О, прошу прощения, месье Пуаро!

– Всё в порядке. – Детектив махнул рукой. – Не обращайте на меня внимания.

– По мне, так заутрени вполне достаточно, – продолжил полковник. – Нормальной утренней воскресной службы. «Слушайте, ангелы-вестники поют» и другие старые добрые гимны. А потом – домой, на рождественский обед. Согласна, Эм?

– Конечно, милый, – согласилась миссис Лэйси. – Так мы и сделаем. Но молодежи нравится полуночная месса. И очень мило, что они хотят посетить ее.

– Но Сара с этим типом не захотели.

– А вот здесь, милый, мне кажется, ты ошибаешься. Сара, знаешь ли, хотела пойти, но не решилась сказать об этом.

– Не могу понять, почему ее так волнует мнение этого типа.

– Она очень молода, – безмятежно заметила миссис Лэйси. – Вы спать, месье Пуаро? Спокойной вам ночи. Надеюсь, вы хорошо выспитесь.

– А вы, мадам? Тоже собираетесь в постель?

– Пока нет, – ответила миссис Лэйси. – Не забывайте, на мне еще носки. Знаю, что дети уже выросли, но они им нравятся… Мы кладем в них всякую ерунду. Но это так весело!

– Вы очень много делаете для того, чтобы на Рождество в доме было счастье, – сказал Пуаро. – Я преклоняюсь перед вами.

Он церемонным движением поднес к губам ее руку.

– Гм, – проворчал полковник Лэйси, когда маленький бельгиец вышел из комнаты, – цветистая речь. Но ты ему нравишься.

На щеках миссис Лэйси появились ямочки.

– А ты заметил, Гораций, что я стою прямо под омелой?[16] – спросила она, смутившись, как девятнадцатилетняя девушка.

* * *

Эркюль Пуаро вошел в свою спальню. Это была большая комната с достаточным количеством радиаторов. Подходя к широкой кровати с пологом на четырех столбиках, он заметил конверт, лежащий на подушке. Открыв, вытащил из него листок бумаги. Дрожащая рука вывела на нем заглавными буквами следующее:

НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К РОЖДЕСТВЕНСКОМУ ПУДИНГУ. ВАШ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ

Детектив уставился на послание. Его брови поползли вверх.

– Непонятно, – пробормотал он. – И совершенно неожиданно.

IV

Рождественский обед начался в два часа пополудни, и это был настоящий пир. В громадном камине весело потрескивали гигантские поленья, но этот шум перекрывался шумом большого количества говорящих одновременно людей. Суп из устриц был съеден, на столе появились и исчезли две невероятных размеров индейки, успевшие превратиться в кучу костей. И вот теперь настал главный момент, когда в столовую торжественно внесли рождественский пудинг! Трясущийся от старости восьмидесятилетний Певерелл никому не позволил прикоснуться к нему и внес его сам. Миссис Лэйси сидела, сложив руки в немой молитве. Она чувствовала, что в одно прекрасное Рождество Певерелл просто упадет замертво. Но, вынужденная выбирать между риском его смерти на посту и смертельным оскорблением, которое заставило бы его молить о смерти, выбрала первое. Вынесенный на серебряном блюде, рождественский пудинг предстал перед собравшимися во всей своей красе. Он был большим, как футбольный мяч, в него были воткнуты ветка падуба и английский флаг, и его окутывали языки голубого и красного пламени[17]. Раздались восторженные крики «ООО – ААА!».

Миссис Лэйси преуспела лишь в одном: заставила Певерелла поставить пудинг перед ней, с тем чтобы она могла разрезать его, а не разносить блюдо по всем гостям. Когда пудинг оказался на столе, она с облегчением вздохнула. Тарелки быстро разошлись по кругу; пламя продолжало лизать порции пудинга.

– Желание, месье Пуаро! – крикнула Бриджет. – Загадайте желание до того, как погаснет огонь. Бабулечка, миленькая, побыстрее…

С удовлетворенным видом миссис Лэйси откинулась на спинку стула. Операция «Пудинг» прошла успешно. Перед каждым стояла его порция, окутанная огнем. Над столом повисла тишина – все загадывали желание.

Никто не заметил довольно странного выражения лица месье Пуаро, когда тот рассматривал лакомство на своей тарелке. «Не прикасайтесь к рождественскому пудингу»… Что, ради всего святого, значит это зловещее предупреждение? Между его порцией и всеми остальными не было абсолютно никакой разницы! Тяжело вздохнув, потому что позволил сбить себя с толку – а Эркюль Пуаро не любил признаваться в этом даже самому себе, – сыщик взял в руки ложку с вилкой.

– Соус, месье Пуаро?

Детектив с удовольствием положил себе твердого соуса[18].

– Опять стащили мое лучшее бренди, Эм? – добродушно спросил полковник, сидевший на противоположном конце стола. В ответ старая леди подмигнула ему.

– Дорогой, миссис Росс настаивает, что бренди должно быть самым лучшим, – сказала она. – По ее словам, в этом секрет хорошего пудинга.

– Ну-ну, – промычал мистер Лэйси. – Рождество бывает раз в году, а миссис Росс – великая женщина. Великая женщина и отличный повар.

– Вот именно, – поддержал его Колин. – Этот пудинг – просто нечто! М-м-м-м… – Мальчик поднес очередную ложку к открытому рту.

Осторожно, почти робко, Эркюль Пуаро приступил к своей порции пудинга. Съел ложечку. Пудинг был превосходен! Он съел еще одну. Что-то тихонько звякнуло у него на тарелке. Он подцепил это вилкой. Сидевшая слева от него Бриджет пришла на помощь.

– У вас там что-то есть, месье Пуаро… Интересно, что?

Сыщик очистил небольшой серебряный объект от изюма, налипшего на него.

– Ого! – воскликнула Бриджет. – Это пуговица холостяка. У месье Пуаро пуговица холостяка!

Детектив опустил небольшую серебряную пуговицу в сосуд с водой для мытья рук[19], который стоял рядом с его тарелкой, и прополоскал ее.

– Очень красивая, – заметил он.

– Это значит, что вам суждено быть холостяком, – с готовностью пояснил Колин.

– Этого следовало ожидать, – произнес Пуаро серьезным тоном. – Я – старый холостяк, и мне кажется маловероятным, что мое положение могло сейчас измениться.

– Никогда не говори «никогда», – заметил Майкл. – Недавно я читал в газете, что девяностопятилетний мужчина женился на девушке двадцати двух лет.

– Это меня радует, – сказал Пуаро.

Неожиданно полковник Лэйси вскрикнул. Лицо у него побагровело, он поднес руку ко рту и проревел:

– Проклятие, Эммелин! Почему, черт возьми, ты позволяешь поварихе класть в пудинг стекло?

– Стекло? – воскликнула потрясенная миссис Лэйси.

Полковник извлек мешавший ему предмет изо рта.

– Мог ведь зуб сломать, – проворчал он. – А мог вообще проглотить эту дрянь и заработать аппендицит…

Он бросил кусок стекла в сосуд с водой, прополоскал и поднес к глазам.

– Господи помилуй! – вырвалось у него. – Да это же красный камень из какой-то броши. – Он поднял камень вверх.

– Вы позволите?

Пуаро с отменной ловкостью перегнулся через своего соседа, взял камень из пальцев полковника и внимательно рассмотрел его. Как и сказал сквайр[20], это оказался громадный камень рубинового цвета. Когда сыщик поворачивал его, лучи света отражались от граней. Кто-то за столом резко отодвинул стул, а потом придвинул его назад.

– Ничего себе! – воскликнул Майкл. – Здорово, если б он оказался настоящим.

– А может быть, он и вправду настоящий, – с надеждой в голосе сказала Бриджет.

– Не будь дурой, Бриджет. Рубин таких размеров стоил бы десятки тысяч фунтов. Правда, месье Пуаро?

– Без сомнения, – согласился тот.

– Но я не могу понять, – вмешалась в разговор миссис Лэйси, – как «это» оказалось в пудинге.

– Ой! – воскликнул Колин, который только что съел свою последнюю ложку. – А у меня свинья. Так нечестно.

– А у Колина свинья! – мгновенно начала скандировать Бриджет. – А у Колина свинья! Колин – жадная свинья-обжора!

– А у меня кольцо! – произнесла Диана высоким, чистым голосом.

– Отлично, Диана, ты выйдешь замуж раньше нас всех.

– А у меня наперсток, – взвыла Бриджет.

– Бриджет останется старой девой! – хором прокричали мальчики. – Бриджет останется старой девой!

– А деньги у кого? – задал вопрос Дэвид. – В пудинге должна быть настоящая золотая монета в десять шиллингов. Я знаю. Миссис Росс сама мне рассказала.

– Мне кажется, этот счастливчик – я, – подал голос Дезмонд Ли-Уортли.

Сидевшие по обе стороны от полковника услышали, как тот пробормотал:

– Кто бы сомневался…

– А у меня тоже кольцо, – сказал Дэвид. Он взглянул на Диану. – Интересное совпадение, правда?

Веселье продолжалось. Никто не заметил, как месье Пуаро машинально, как будто думал о чем-то другом, спрятал красный камень в карман.

После пудинга были поданы сладкие пирожки с начинкой из изюма и миндаля и рождественский десерт. А потом взрослые участники обеда удалились, чтобы вздремнуть перед чаем и церемонией зажигания елки. Однако Эркюль Пуаро проигнорировал сиесту – и отправился на громадных размеров старомодную кухню.

– Позволено ли будет мне, – начал он, осматриваясь и лучезарно улыбаясь, – поздравить повара с великолепной едой, которой я только что наслаждался?

Последовала короткая пауза, после которой на сцену величественно выплыла миссис Росс. Она была крупной женщиной – Господь не пожалел на нее материала – и вела себя с достоинством герцогини из какого-то спектакля. Две худые и седые женщины мыли посуду в посудомоечной, а девушка с волосами, как пакля, безостановочно перемещалась между кухней и посудомоечной. Но было ясно, что все это лишь декорация; настоящей королевой кухни была миссис Росс.

– Рада, что вам понравилось, – благосклонно произнесла она.

– Понравилось?! – воскликнул Эркюль Пуаро. Экстравагантным жестом иностранца он поднес кончики пальцев к губам, поцеловал их, а потом послал этот поцелуй в потолок. – Да вы просто гений, миссис Росс! Гений! Никогда еще я не ел так вкусно. Устричный суп… – тут он издал выразительный звук губами, – и ваша начинка. Начинка из каштанов в индейке – никогда в жизни я не пробовал ничего подобного.

– Удивительно, что вы упомянули о ней, сэр, – любезно ответила миссис Росс. – Это уникальный рецепт, который дал мне австрийский повар, у которого я работала много лет назад. А все остальное, – добавила она, – простая и здоровая английская кухня.

– Что может быть лучше? – заметил Эркюль Пуаро.

– Очень приятно, что вы говорите такое, сэр. Конечно, вы, как заграничный джентльмен, наверно, предпочитаете континентальную кухню. В ней я тоже разбираюсь.

– Уверен, миссис Росс, что вы можете приготовить что угодно! Но, должно быть, вы знаете, что английская еда – старая добрая английская еда, а не та, которую вам подают во второразрядных гостиницах и ресторанах, – пользуется большой популярностью у всех гурманов на континенте. Думаю, что не погрешу против истины, если скажу, что в начале девятнадцатого века в Лондон была направлена специальная экспедиция с целью изучения феномена английского пудинга. «Ничего подобного во Франции нет, – писали они домой. – В Лондон надо приехать хотя бы затем, чтобы насладиться прелестями и разнообразием английских пудингов». И в первую очередь рождественского, – казалось, что Пуаро исполняет какой-то гимн, – наподобие того, что мы ели сегодня. Это ведь был домашний пудинг? Не покупной?

– Конечно, сэр. Моего собственного приготовления, по моему собственному рецепту, которым я пользуюсь вот уже много-много лет. Когда я приехала, миссис Лэйси сказала, что заказала пудинг в лондонском магазине, чтобы облегчить мне жизнь. Но я сказала: «Нет, мадам. Вы, конечно, очень добры, но ни один покупной пудинг не сравнится с домашним рождественским». Не забывайте, – миссис Росс завелась, как истинный художник, каковым она и являлась, – что этот пудинг был приготовлен на скорую руку. По уму, хороший рождественский пудинг надо готовить за несколько недель, а потом надо дать ему отдохнуть. И чем дольше он лежит – в рамках допустимого, конечно, – тем лучше получается. Помню, когда я была ребенком и мы каждое воскресенье ходили в церковь, все время старалась услышать коллекту[21], начинавшуюся словами: «Господи, молим Тебя, пошли благоденствие…», потому что это был сигнал, говорящий о том, что наступило время рождественского пудинга. Так всегда было. Коллекту мы слушали в воскресенье, а на неделе моя мать готовила рождественский пудинг. Так должно было случиться и здесь, в этом году. Но получилось так, что пудинг я приготовила всего три дня назад, накануне вашего приезда, сэр. А в остальном традицию я не нарушила. Каждый должен был прийти на кухню, вымесить тесто и загадать желание. Старинный обычай, которого я всегда придерживаюсь, сэр.

– Интересно, – сказал Пуаро. – Очень интересно. То есть на кухню приходили все?

– Да, сэр. Молодые джентльмены, мисс Бриджет, джентльмен из Лондона, который сейчас живет здесь, его сестра, мистер Дэвид и мисс Диана – наверное, я должна была сказать, мисс Мидлтон… И все месили. В обязательном порядке…

– А сколько всего пудингов вы приготовили? Или сегодняшний был единственным?

– Нет, сэр. Я приготовила четыре. Два больших и два поменьше. Второй большой я планировала подать на Новый год, а два поменьше – это для полковника и хозяйки, когда все разъедутся и они останутся одни.

– Понимаю.

– Кстати, сэр, – сказала миссис Росс, – сегодня за ланчем вы съели неправильный пудинг.

– Неправильный пудинг? – Пуаро нахмурился. – Как так?

– Понимаете, у нас есть рождественская форма. Она сделана из фарфора, а верх ее украшен узором из листьев падуба и омелы. Рождественский пудинг всегда готовится в ней. Но в этот раз случилось несчастье. Утром, когда Анни доставала его с полки в чулане, она поскользнулась, уронила форму, и та разбилась. Вы же понимаете, сэр, что я не могла подать этот пудинг на стол, правда? В нем могли остаться осколки. Поэтому нам пришлось взять форму с новогодним пудингом, на которой нет никаких узоров. Пудинг получается круглым, гладким, но не таким красивым, как в рождественской форме. Право слово, я не представляю, где мы сможем найти еще одну такую… В наше время их не делают таких размеров. Вообще все вещи как-то измельчали. Даже тарелку для завтрака, на которой поместилась бы нормальная порция из восьми-десяти яиц и бекон, сейчас не найдешь. Нынче все слишком изменилось.

– И не говорите, – сказал Пуаро. – Но к сегодняшнему дню это не относится. Нынешнее Рождество похоже на все предыдущие, не так ли?

– Рада, что вы это сказали, сэр. – Миссис Росс вздохнула. – Правда, сейчас у меня нет столько помощников, как раньше. То есть никакой квалифицированной помощи. Нынешние девушки… – Она слегка понизила голос. – Они хорошие и хотели бы помочь, но их никто не учил, сэр, если вы меня понимаете.

– Да, времена меняются, – согласился Пуаро. – И мне иногда тоже бывает грустно от этого.

– Знаете, сэр, – продолжила миссис Росс, – этот дом слишком велик для хозяйки и полковника. И хозяйка это знает. Не дело жить в одном уголке, как они это делают. А оживает дом, если можно так сказать, только в Рождество, когда здесь собирается вся семья.

– Мне кажется, что мистер Ли-Уортли и его сестра приехали сюда впервые?

– Да, сэр. – Миссис Росс заговорила более осмотрительно. – Он очень хороший джентльмен, но мы полагаем, что мисс Саре смешно иметь такого друга. Хотя… в Лондоне всё по-другому. Жаль, что его сестра так больна. У нее была операция, подумать только… В первые дни она выглядела вполне здоровой, но в тот день, когда мы месили тесто для пудинга, ей стало плохо, и с тех пор она не встает. Наверное, по моему разумению, встала слишком рано после операции. Эти нынешние доктора – все они норовят выгнать вас из больницы, прежде чем вы твердо встанете на ноги. Вот, например, жена моего родного племянника… – И тут миссис Росс начала долгий и оживленный рассказ о лечении в больницах, с которым сталкивались ее родственники, причем сравнение с прошлыми временами всегда заканчивалось в пользу последних.

Пуаро не преминул выразить ей свои соболезнования.

– Мне остается только, – закончил он, – поблагодарить вас за изысканную и шикарную еду. Вы позволите выразить вам мое восхищение?

Хрустящая пятифунтовая банкнота перешла из его рук в руки миссис Росс, которая как бы между прочим произнесла:

– Что вы, сэр, это совершенно ни к чему.

– Я настаиваю. Настаиваю.

– Вы очень добры, сэр. – Миссис Росс приняла подношение так, будто это было для нее обычным делом. – Хочу пожелать вам счастливого Рождества и успехов в новом году.

V

День закончился так, как кончаются все рождественские дни. Зажгли елку. К чаю подали специальный рождественский торт, который был встречен с одобрением, но съели его всего ничего. Потом последовал холодный ужин.

И Пуаро, и хозяева дома рано отошли ко сну.

– Спокойной ночи, месье Пуаро, – сказала миссис Лэйси. – Надеюсь, что вам все понравилось.

– Мадам, это был прекрасный день, просто прекрасный.

– У вас задумчивый вид, – заметила хозяйка дома.

– Я размышляю об английском пудинге.

– Может быть, он оказался несколько тяжеловатым для вас? – деликатно поинтересовалась она.

– Нет-нет, я сейчас не о гастрономии. Я думаю о его значении.

– Конечно, это наша традиция, – сказала миссис Лэйси. – Ну что ж, еще раз спокойной ночи, месье Пуаро, и пусть вам снится поменьше пудингов и пирожков с изюмом и миндалем.

– Да уж, – пробормотал сыщик, раздеваясь. – Этот рождественский пудинг – настоящая проблема… Что-то я здесь совсем не понимаю. – Он раздосадованно покачал головой. – Ну что ж, посмотрим.

После некоторых приготовлений Пуаро лег в кровать, но не заснул.

Через каких-то пару часов его терпение было вознаграждено. Почти бесшумно дверь в спальню отворилась. Как он и предполагал. Детектив улыбнулся про себя. Его мысли на мгновение вернулись к чашке кофе, которую так вежливо протянул ему Ли-Уортли. Спустя какое-то время, когда Дезмонд повернулся к нему спиной, он на пару секунд поставил чашку на стол. А потом вновь поднял ее и, к вящему удовольствию Ли-Уортли, если это действительно доставило ему удовольствие, демонстративно выпил весь кофе, до последней капли. Улыбка слегка приподняла усы Пуаро, когда он подумал, что этой ночью выспаться предстоит не ему, а кое-кому другому.

«Этот приятный молодой Дэвид, – сказал Пуаро сам себе, – он такой дерганый и несчастный… Ему совсем не помешает хорошо выспаться ночью. А теперь посмотрим, что же будет дальше».

Он лежал абсолютно неподвижно и ровно дышал, время от времени едва заметно всхрапывая.

Некто подошел к его кровати и наклонился над ним. Затем, удовлетворенный, отвернулся, прошел к туалетному столику и с помощью луча крохотного фонарика стал изучать вещи Пуаро, аккуратно разложенные на его крышке. Пальцы ощупали бумажник, осторожно открыли ящики туалетного столика, а потом перенесли поиск на карманы сыщика. Наконец, незнакомец подошел к кровати и с чрезвычайной осторожностью засунул руку под подушку. Вынув ее, он несколько мгновений стоял неподвижно, очевидно не зная, что ему делать дальше. Обошел комнату, заглядывая во все потаенные уголки, и прошел в ванную, из которой быстро вернулся. Затем, издав негромкий звук, означавший раздражение, покинул комнату.

– Ага, – чуть слышно сказал Пуаро. – Вы разочарованы. Да-да, сильно разочарованы. Ба-ба-ба! И как вам могло прийти в голову, что Эркюль Пуаро спрячет нечто так, что вы сможете это найти?

Затем, повернувшись на бок, он благополучно заснул.

* * *

Утром его разбудил негромкий, но настойчивый, стук в дверь.

– Qui est là?[22] Входите, входите.

Дверь распахнулась. На пороге стоял задыхающийся Колин с покрасневшим лицом. За ним виднелся Майкл.

– Месье Пуаро! Месье Пуаро!

– Что случилось? – Сыщик сел в кровати. – Что, принесли утренний чай? Хотя нет… Ах, это вы, Колин! Что же произошло?

На мгновение мальчик онемел. Казалось, он чем-то сильно поражен. В действительности это был ночной колпак Пуаро, который на какое-то время лишил его дара речи. Наконец он взял себя в руки и заговорил:

– Мне кажется… Месье Пуаро, вы не могли бы нам помочь?

– Что-то случилось? Но что?

– Это… это Бриджет. Она там, в снегу. Мне кажется, она не двигается и не говорит… ой, вам лучше самому сходить и посмотреть. Мне очень страшно – вдруг она умерла?

– Что? – Пуаро отбросил в сторону одеяло. – Мадемуазель Бриджет мертва?

– Мне кажется… думаю, что кто-то ее убил. Там везде кровь… прошу вас, пойдемте со мной!

– Конечно, конечно. Немедленно иду.

Хорошо отработанным движением детектив засунул ноги в уличную обувь и натянул подбитое мехом зимнее пальто прямо на пижаму.

– Иду. Сейчас иду. Вы уже подняли тревогу?

– Нет. Я пока никому не говорил, кроме вас. Подумал, что так будет лучше. Дедушка и бабуля еще не проснулись. Внизу накрывают завтрак, но Певереллу я ничего не сказал. Она – Бриджет – лежит за углом дома, возле террасы и окна в библиотеку.

– Понимаю… Ведите же меня. Я следую за вами.

Отворачиваясь, чтобы скрыть радостную улыбку, Колин стал спускаться по лестнице. Вышли они через боковую дверь. Утро выдалось ясным, и солнце еще стояло низко над горизонтом. Снег прекратился, но было очевидно, что он шел всю ночь, и все вокруг покрыто нетронутым толстым ковром. Окружающая природа выглядела совершенно девственной, белоснежной и очень красивой.

– Вон там, – произнес Колин, задыхаясь. – Она там… – драматическим жестом указал он.

Сцена действительно выглядела драматично. В нескольких ярдах от них в снегу лежала Бриджет. На ней была пурпурная пижама, плечи укутаны белой шерстяной шалью, заляпанной чем-то розовым. Голова повернута в сторону и скрыта массой черных волос. Одну руку девочка подвернула под туловище, другая была отброшена в сторону; пальцы на ней были сжаты. А в самом центре розового пятна торчала рукоятка большого изогнутого курдского ножа – его полковник Лэйси демонстрировал своим гостям накануне вечером.

– Mon Dieu![23] – воскликнул Пуаро. – Похоже на сцену из спектакля.

Майкл издал негромкий придушенный звук. Колин немедленно попытался прикрыть его.

– Знаю, – сказал он. – Все это выглядит таким… таким нереальным, да? А вы видите эти следы? Мне кажется, нам не стоит нарушать их.

– Ах да. Следы… Да, мы должны быть очень осторожны, чтобы не нарушить их.

– Я тоже так подумал, – сказал Колин. – Именно поэтому никому ничего не сказал, пока не привел сюда вас. Я подумал, вы знаете, что надо делать.

– Тем не менее, – сказал Пуаро, – прежде всего нам надо проверить, вдруг она еще жива. Не так ли?

– Ну… да… конечно. – В голосе Майкла слышалось сомнение. – Но, понимаете, нам не понравилось…

– О, вы очень дальновидны! Видно, что прочитали массу детективных историй. Самое главное, чтобы никто ничего здесь не трогал и чтобы тело не шевелили. Но мы еще не уверены, что это просто тело, не так ли? В конце концов, дальновидность дальновидностью, но гуманность должна стоять на первом месте. И нам стоит подумать в первую очередь о враче, прежде чем думать о полиции!

– Ну да. Конечно… – Колин все еще не мог прийти в себя.

– Мы только подумали… то есть, я хочу сказать, мы решили, что лучше привести вас, прежде чем начинать действовать, – поспешно добавил Майкл.

– Тогда вы оба оставайтесь здесь, – распорядился Пуаро. – А я подойду к ней с другой стороны, чтобы не нарушить следов. Отличные следы, нет? Такие четкие! Следы мужчины и девочки, которые вместе прошли к тому месту, где она лежит. А потом следы мужчины возвращаются, а следы девочки – нет.

– Должно быть, это следы убийцы, – взволнованно произнес Колин.

– Вот именно, – согласился с ним Пуаро. – Это следы убийцы. Длинная узкая ступня, одетая в довольно специфическую обувь. Очень интересно… Мне кажется, обувь можно будет легко опознать. Да, следы очень важные.

В этот момент из дома вышли Дезмонд Ли-Уортли и Сара и присоединились к ним.

– Что, ради всего святого, вы все здесь делаете? – задал молодой человек вопрос немного театральным голосом. – Я увидел вас из окна спальни. Что здесь происходит? Боже мой, что это? Это… это похоже на…

– Именно, – ответил Эркюль Пуаро. – Похоже на убийство, не так ли?

Сара открыла было рот, а потом подозрительно посмотрела на мальчиков.

– Вы хотите сказать, что кто-то убил девочку, как там ее звали… Бриджет? – продолжил свои вопросы Дезмонд. – Но кому на свете могло такое прийти в голову? Это невозможно!

– В мире случается множество невозможных вещей, – заметил Пуаро. – Особенно перед завтраком, нет? Так, по крайней мере, утверждает один из ваших классиков[24]. Шесть невозможных вещей перед завтраком. – Тут он добавил: – Прошу вас, ждите здесь.

Аккуратно обойдя место преступления по кругу, детектив приблизился к Бриджет и наклонился над ее телом. Колин и Майкл тряслись от с трудом сдерживаемого смеха. Сара присоединилась к ним, пробормотав:

– И что вы придумали на этот раз?

– Старушка Бриджет, – прошептал Колин. – Она просто великолепна. Даже не шелохнется!

– Никогда в жизни не видел никого мертвее Бриджет, – присоединился к нему Майкл.

Пуаро выпрямился.

– Все это ужасно, – сказал он, и в его голосе появилось что-то, чего раньше в нем не было.

Майкла и Колина душил смех, и им пришлось отвернуться.

– Что… что же нам делать? – спросил Майкл сдавленным голосом.

– Только одно, – ответил Пуаро. – Надо посылать за полицией. Вы сами позвоните или хотите, чтобы это сделал я?

– Я думаю… мне кажется… ты-то как думаешь, Майкл? – с трудом произнес Колин.

– Да, – сказал Майкл. – Я думаю, что шутки кончены. – Он сделал шаг вперед. Впервые мальчик выглядел не слишком уверенным в себе. – Мне очень жаль, – сказал он, – но я надеюсь, что вы не будете слишком сердиться. Это… э-э-э… была такая рождественская шутка, ну и все такое… Мы решили… ну… организовать для вас убийство.

– Организовать для меня убийство? Тогда это… это…

– Это просто инсценировка, – пояснил Колин, – чтобы вам… как это… было приятно…

– Ага, – произнес Эркюль Пуаро. – Я понимаю. Вы решили сделать из меня дурака, да? Но сегодня не первое апреля, а двадцать шестое декабря.

– Мне кажется, нам правда не стоило этого делать, – сказал Колин. – Но вы же не будете слишком сердиться, месье Пуаро? Давай, Бриджет, – добавил он, – поднимайся. Ты, наверное, уже до смерти замерзла.

Однако фигура на снегу даже не пошевелилась.

– Странно, – заметил Пуаро, – мне кажется, она вас не слышит. – Он задумчиво посмотрел на мальчиков. – Вы говорите, что это шутка? Вы уверены, что это шутка?

– Ну да. – Было видно, что Колин чувствует себя не в своей тарелке. – Мы… мы не хотели ничего плохого…

– А тогда почему мадемуазель Бриджет не встает?

– Не представляю себе, – ответил Колин.

– Давай же, Бриджет, – нетерпеливо позвала Сара. – Хватит лежать там, как дурочка.

– Нам действительно очень жаль, месье Пуаро, – нерешительно произнес Колин. – И мы приносим вам свои извинения.

– Вам не за что извиняться, – ответил ему детектив странным тоном.

– О чем вы? – Колин уставился на него. Потом вновь повернулся к девочке: – Бриджет! Бриджет! В чем дело? Почему она не встает? Почему она продолжает лежать?

– Мистер Ли-Уортли, прошу вас, подойдите… Пощупайте у нее пульс, – распорядился Пуаро.

Дезмонд, наклонившись, дотронулся до кисти девочки.

– Пульса нет… – Он уставился на детектива. – И рука закоченела. Боже мой! Она действительно мертва!

– Да, она мертва, – детектив кивнул. – Некто превратил комедию в трагедию.

– Некто… но кто?

– У нас есть следы, которые ведут к убитой, а потом возвращаются. И эти следы очень сильно напоминают те, что вы только что оставили, мистер Ли-Уортли, пока шли от тропинки сюда.

Дезмонд развернулся на месте.

– Какого черта… Вы что, обвиняете меня? Вы с ума сошли? Зачем, черт возьми, мне было ее убивать?

– Э-э-э… зачем? Вот и я не знаю… Посмотрим…

Детектив наклонился и очень осторожно раскрыл сжатые пальцы на руке девочки.

Дезмонд резко втянул воздух. Он смотрел вниз, не веря своим глазам. На ладони мертвой девочки лежало нечто, очень похожее на гигантский рубин.

– Это же чертов камень из пудинга! – воскликнул он.

– Неужели? – удивился Пуаро. – Вы в этом уверены?

– Конечно, уверен.

Быстрым движением Дезмонд наклонился и взял красный камень из руки Бриджет.

– Вам не стоило этого делать, – осуждающе произнес Пуаро. – Здесь ничего нельзя трогать.

– Но ведь я же не сдвинул тело, правильно? А вот это может потеряться, хотя и является уликой. Теперь самое важное – как можно быстрее вызвать полицию. Я к телефону.

Повернувшись, он бросился к дому. Сара быстро подошла к Пуаро.

– Ничего не понимаю, – прошептала девушка, смертельно побледнев. – Что вы имели в виду, когда говорили о следах? – Она схватила сыщика за руку.

– Взгляните сами, мадемуазель.

Следы, ведущие к телу и возвращавшиеся от него, были идентичны тем, которые шли параллельно следам Пуаро, а потом возвращались.

– Вы хотите сказать… что это Дезмонд? Полная ерунда!

Неожиданно в чистом воздухе заурчал мотор. Все повернулись на звук. И ясно увидели машину, которая на сумасшедшей скорости пронеслась по подъездной аллее. Сара узнала ее.

– Это Дезмонд, – сказала она. – Его машина. Должно быть… должно быть, он сам поехал за полицейскими, вместо того чтобы позвонить.

Из дома выбежала Диана Мидлтон.

– Что случилось? – крикнула она, задыхаясь. – Только что в дом ворвался Дезмонд. Сказал что-то о том, что Бриджет убили, попытался позвонить, но телефон был как мертвый. Он никак не мог дозвониться. Сказал, что, должно быть, кто-то перерезал провода. А еще сказал, что остается лишь ехать за полицией на машине. Но при чем здесь полиция?

Пуаро показал на тело.

– Бриджет? – Диана недоверчиво посмотрела на него. – Но ведь это какая-то шутка, правда? Я что-то слышала вчера вечером… Мне казалось, что они собирались разыграть вас, месье Пуаро.

– Да, – ответил детектив. – Такова была идея – разыграть меня. А теперь давайте вернемся в дом. Иначе мы все умрем от холода, а делать здесь абсолютно нечего, пока мистер Ли-Уортли не вернется с полицией.

– Но послушайте, – вмешался в разговор Колин. – Мы не можем оставить Бриджет одну.

– То, что вы останетесь здесь, ей уже не поможет, – мягко сказал Пуаро. – Послушайте, все это грустно, это большая трагедия, но мы уже ничего не можем сделать для мадемуазель Бриджет. Так что пойдемте в тепло и выпьем по чашке чая или кофе.

Они послушно прошли за ним в дом. Певерелл как раз собирался ударить в гонг[25]. Если ему и показалось странным, что большинство жильцов появились с улицы, а Пуаро к тому же был одет в пижаму и пальто, он ничем этого не показал. Даже в своем почтенном возрасте Певерелл оставался идеальным дворецким и не замечал ничего, о чем его не просили. Они прошли в столовую и уселись. Всем был подан кофе, и, пока они пили его, Пуаро заговорил.

– Должен рассказать вам, – начал он, – короткую историю. Я не могу рассказать ее в деталях, хотя вот вам основные факты. Дело касается молодого наследника престола, который приехал в эту страну. С собой он привез знаменитый драгоценный камень – его должны были вставить в новую оправу для девушки, на которой он собирался жениться. К сожалению, до этого молодой человек успел познакомиться с хорошенькой молодой леди. Сам принц мало интересовал эту хорошенькую молодую леди – а вот камень ее интересовал, и даже очень. Настолько, что в один прекрасный день она исчезла с этой исторической реликвией, которая принадлежала нескольким поколениям семьи принца. Как вы понимаете, молодой человек попал в затруднительное положение. Прежде всего он не мог допустить скандала, поэтому дорога в полицию была для него закрыта. Тогда принц пришел ко мне, Эркюлю Пуаро. «Верните мне, – попросил он, – мой исторический рубин». Eh bien, у этой молодой леди был друг, и за этим другом числилось несколько очень подозрительных деяний. Его подозревали в шантаже и в том, что он продает контрабандные драгоценности за границей. Но он всегда был очень осторожен. Его подозревали, да, – но ничего не могли доказать. И вот до меня дошло известие, что этот очень изворотливый джентльмен собирается встретить Рождество в этом доме. Для него было важно, чтобы хорошенькая молодая леди, которая когда-то завладела рубином, на какое-то время исчезла из виду так, чтобы никто не мог надавить на нее или задать ей какие-то вопросы. Поэтому все было сделано для того, чтобы она приехала в Кингс-Лэйси в качестве сестры этого изворотливого джентльмена…

– Нет! Нет! Нет! – Сара чуть не задохнулась. – Только не тогда, когда я здесь!

– Но именно так и случилось, – заметил Пуаро. – Путем некоторых манипуляций я тоже стал здесь гостем на Рождество. Эта молодая леди – считается, что она попала сюда прямо из больницы. Когда она приехала сюда, ее здоровье значительно улучшилось. Но потом появляются новости о приезде хорошо известного детектива, то есть меня. И у нее случается то, что можно назвать истерикой. Она прячет рубин в первое же попавшееся место, а затем ее здоровье резко ухудшается, и она опять оказывается в кровати. И не хочет, чтобы я ее видел, потому что у меня, несомненно, есть ее фото и я сразу же узнаю ее. Да, ей здесь невероятно скучно, но приходится сидеть в своей комнате, а ее брат – он приносит ей подносы с едой.

– А как же рубин? – задал вопрос Майкл.

– Думаю, что леди узнала о моем приезде в тот момент, когда все вы были на кухне: разговаривали, смеялись и вымешивали тесто для рождественского пудинга. Эти пудинги готовятся в специальных формах, и молодая леди спрятала рубин, прилепив его к стенке одной из них. Но не к той, в которой готовился рождественский пудинг. Нет-нет, она знала, что для него существует специальная форма. Так что рубин леди положила в другую, для пудинга, которому суждено было быть съеденным на Новый год. К тому времени она уже будет готова уехать, а когда уедет, пудинг, без сомнения, последует вслед за ней. И теперь смотрите, как во все это вмешалась Судьба. Именно в рождественское утро происходит несчастный случай. Рождественский пудинг в фасонистой форме роняют на пол, и форма разлетается на кусочки. Что делать? Добрая миссис Росс берет новогодний пудинг и отправляет его в столовую.

– Боже, – подал голос Колин, – вы что, хотите сказать, что в Рождество, когда дедушка ел пудинг, ему в рот попал настоящий рубин?

– Вот именно. И вы можете представить себе ощущения мистера Дезмонда Ли-Уортли, когда он все это увидел. Eh bien, что же дальше? Рубин передают по кругу. Я рассматриваю его, и мне удается незаметно спрятать камень в карман. Делаю я это небрежно, будто мне все равно. Но по крайней мере один человек замечает, что я сделал. Когда я ложусь в постель, этот человек обыскивает мою комнату. И меня самого. Но не находит рубин. А почему?

– Потому, – ответил Майкл срывающимся голосом, – что вы отдали его Бриджет. Вы ведь это хотите сказать… Но тогда я не совсем понимаю… я хочу сказать… послушайте, что же в конце концов произошло?

– Давайте пройдем в библиотеку, – улыбнулся ему Пуаро. – Выглянем в окно, и я покажу вам кое-что, что раскроет эту тайну.

Он пошел первым, и все потянулись за ним.

– Взгляните еще раз на место преступления, – предложил детектив.

С этими словами он указал на окно. Все одновременно открыли рот от удивления. Никакого тела не было, так же как не было и никаких следов трагедии, за исключением разворошенного снега.

– Так нам что, все это приснилось? – спросил Колин едва слышно. – Я… кто-то успел забрать тело?

– Вот видите, – сказал Пуаро, – теперь у нас есть «тайна пропавшего трупа». – Он покачал головой и кротко моргнул.

– Боже мой! – воскликнул Майкл. – Месье Пуаро, вы все это время… все это время разыгрывали нас.

Сыщик заморгал сильнее.

– Правильно, дети мои, я тоже немного пошутил. Я знал о вашем маленьком плане и поэтому придумал свой собственный контрплан. А вот и мадемуазель Бриджет… Надеюсь, вы не пострадали от лежания в снегу? Я никогда не прощу себе, если вы заработаете себе une fluxion de poitrine[26].

Бриджет только что вошла в комнату. На ней была толстая юбка и шерстяной свитер. Девочка весело смеялась.

– Я оставил вам настой в комнате, – строго сказал Пуаро. – Вы его выпили?

– Мне хватило одного глотка! – воскликнула Бриджет. – Со мной всё в порядке. Я же была хороша, месье Пуаро? Боже, у меня руку ломит после жгута, который вы заставили меня надеть…

– Вы были восхитительны, дитя мое, – заверил ее маленький бельгиец. – Просто восхитительны. Но, понимаете ли, остальные все еще ничего не понимают. Прошлым вечером я зашел к мадемуазель Бриджет. Рассказал ей все, что знал о вашем небольшом заговоре, и спросил ее, не сможет ли она помочь мне. И она это очень удачно сделала. Следы она оставила с помощью пары ботинок мистера Ли-Уортли.

– Но какой во всем этом смысл, месье Пуаро? – хриплым голосом спросила Сара. – Зачем надо было посылать Дезмонда за полицией? Они ведь здорово разозлятся, когда узнают, что все это просто глупый розыгрыш.

Пуаро осторожно покачал головой:

– Мне ни на мгновение не пришло в голову, мадемуазель, что мистер Ли-Уортли отправился за полицией. Убийство – это то, к чему он не хочет иметь никакого отношения. У него просто сдали нервы. И он увидел во всем этом шанс заполучить рубин. Так что мистер Ли-Уортли схватил его, притворился, что телефон не работает, и бросился на машине якобы за полицией. Мне лично кажется, что теперь вы долго его не увидите. Как я понимаю, у него есть свои способы выезжать из Англии… Он же владеет самолетом, не так ли, мадемуазель?

– Да, – Сара кивнула, – мы с ним планировали… – Она остановилась.

– Он хотел, чтобы в один прекрасный день вы сбежали с ним, я угадал? Eh bien, это прекрасный способ тайно вывезти камень из страны. Когда вы бежите с девушкой и этот факт становится достоянием общественности, никому не придет в голову подозревать, что вы тайно вывозите из страны историческую драгоценность. Да, это прекрасная маскировка.

– Не верю! – воскликнула Сара. – Не верю ни единому слову!

– Тогда спросите его сестру, – предложил детектив, указывая ей за спину.

Сара резко повернулась. В дверях стояла платиновая блондинка. На плечах у нее была меховая шуба, а на лице – гримаса. Было сразу понятно, что женщина в ярости.

– Как же, «сестру», – произнесла она с коротким, неприятным смешком. – Эта свинья мне вовсе не брат. Так что ж, он, значит, слинял, а мне тут отдуваться? Все это его идея! И он уговорил меня на это! Сказал, что деньги надо просто поднять с пола. Что в полицию никто не пойдет из-за боязни скандала. Но даже если пойдут, я всегда смогу пригрозить, что скажу, как Али добровольно отдал мне свой исторический камень. Мы с Дезом должны были разделить деньги в Париже, а теперь эта свинья сбежала! – Неожиданно она поменяла тему: – Чем скорее я уберусь отсюда… Кто-нибудь может вызвать мне такси?

– Машина ждет перед входом, мадемуазель. Она отвезет вас на станцию, – сказал Пуаро.

– А вы предвидите абсолютно всё, так?

– Почти все, – самодовольно ответил сыщик.

Но ему не так легко было отделаться от дальнейших расспросов. Когда он, посадив поддельную мисс Ли-Уортли в машину, вернулся в столовую, его уже поджидал Колин. Лицо мальчика было хмурым.

– Послушайте, месье Пуаро, а как же рубин? Вы что, хотите сказать, что позволите негодяю сбежать с ним?

У маленького бельгийца обвисли щеки. Он закрутил свой ус. Казалось, что ему не по себе.

– Я обязательно верну его, – сказал Пуаро слабым голосом. – Есть способы… Я все еще…

– Ну ничего себе! – воскликнул Майкл. – Позволить этой свинье сбежать с рубином!..

Но Бриджет оказалась умнее.

– Да он опять нас разыгрывает! – воскликнула она. – Правда же, месье Пуаро?

– Давайте мы с вами проделаем последний фокус, мадемуазель. Загляните в мой левый карман.

Бриджет засунула в него руку. И с триумфальным воплем извлекла оттуда громадный рубин, переливающийся всеми оттенками кроваво-красного цвета.

– Вы же догадываетесь, – объяснил Пуаро, – что у вас в руке была зажата копия. Я привез ее с собой из Лондона на тот случай, если удастся сделать подмену. Вы меня понимаете? Нам не нужен был скандал. Теперь месье Дезмонд попытается избавиться от рубина в Париже, или в Бельгии, или где там еще у него есть контакты. В результате выяснится, что камень не настоящий. Чего уж лучше! Скандала нет, принц получает назад свой рубин, возвращается домой и на самом деле заключает брак, который, будем надеяться, окажется счастливым. Все довольны, все смеются!

– Кроме меня, – заметила Сара.

Она сказала это так тихо, что никто, кроме Пуаро, ее не услышал.

– То, что вы сказали, мадемуазель, неправильно. Вы получили опыт. А любой опыт драгоценен. И я вижу, что вы будете счастливы в вашей будущей жизни.

– Это вы так говорите… – вздохнула Сара.

– Но послушайте, месье Пуаро, – Колин продолжал хмуриться. – Как вам удалось узнать о шоу, которое мы собирались для вас устроить?

– Это моя профессия – узнавать, – ответил Пуаро подкручивая усы.

– Да, но я не могу понять, как вам это удалось. Что, кто-то раскололся и все вам рассказал?

– Нет-нет, вовсе нет.

– Тогда как? Расскажите же!

– Ни за что, – запротестовал Пуаро, – ни за что на свете. Если я расскажу, как вычислил вас, вам это покажется полной ерундой. Это равносильно тому, что фокусник раскрыл бы вам секреты своих фокусов!

– Расскажите, месье Пуаро! Ну же… Расскажите, расскажите!

– Вы действительно хотите, чтобы я сорвал для вас покров с этой последней тайны?

– Конечно… Давайте же…

– Нет, боюсь, не смогу. Вы будете разочарованы.

– Ну же, месье Пуаро, расскажите. Как вы узнали?

– Понимаете, позавчера после чая я сидел в библиотеке в кресле возле окна и восстанавливал силы. Я немного соснул, а когда проснулся, вы обсуждали свои планы прямо под моим окном, а оно было открыто…

– Что, и это всё? – воскликнул недовольный Колин. – Как просто!

– Не правда ли? – Пуаро улыбнулся. – Ну, вот видите… Вы разочарованы.

– Ну что ж, – заключил Майкл, – так или иначе, но теперь мы знаем всё.

– Так ли это? – пробормотал Пуаро себе под нос. – Только не я. То есть не тот, для кого «знание всего» превратилось в профессию.

Покачивая головой, он вышел из холла. И может быть, в двадцатый раз достал из кармана уже довольно грязный листок бумаги:

НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К РОЖДЕСТВЕНСКОМУ ПУДИНГУ. ВАШ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ

Пуаро опять непроизвольно покачал головой. Он, который мог объяснить все, не может объяснить эту записку. Как это унизительно… Кто ее написал? Почему? До тех пор пока он не найдет ответа на эти вопросы, покоя ему точно не будет.

Неожиданно сыщик вышел из своего транса и понял, что слышит звуки чьего-то затрудненного дыхания.

Он быстро опустил глаза вниз. На полу с совком для мусора и щеткой возилось существо с волосами, как пакля, и в халате с цветочным рисунком. Оно не могло оторвать больших круглых глаз от записки у него в руке.

– О, сэр, – произнесло это явление, – о, сэр, я прошу вас, сэр…

– И кто же ты, mon enfant?[27] – добродушно поинтересовался Пуаро.

– Анни Бэйтс, сэр, к вашим услугам. Я прихожу, чтобы помочь миссис Росс. Я не думала… я не хотела делать ничего из того, что мне не положено. Я хотела только хорошего, сэр. Хорошего для вас, сэр.

Пуаро начал о чем-то догадываться. Он протянул ей грязный клочок бумаги:

– Это ты написала, Анни?

– Я не хотела ничего плохого, сэр. Правда не хотела.

– Конечно, Анни. – Сыщик улыбнулся ей. – Но все-таки признайся мне: зачем ты это написала?

– Это все из-за этих двоих, сэр. Из-за мистера Ли-Уортли и его сестры. То есть я уверена, что она не его сестра. Никто из нас так не думал. И она вовсе не была больна. Мы все это видели. Я вам всё как на духу расскажу, сэр. Я принесла чистые простыни к ней в ванную и подслушала под дверью. Он был у нее в комнате, и они разговаривали. Я слышала их, как слышу сейчас вас. «Этот детектив, – говорил он, – этот Пуаро, который собирается приехать. Нам надо что-то с этим делать». А потом, понизив голос, сказал ей неприятным, каким-то зловещим тоном: «Ты куда его положила?» А она ответила: «В пудинг». Сэр, у меня сердце ушло в пятки, и я подумала, что оно сейчас остановится. Я решила, что они подложили вам яд в рождественский пудинг. Я не знала, что мне делать. Миссис Росс – она ни за что ко мне не прислушалась бы. А потом я придумала написать вам предупреждение. Так я и сделала и положила его на вашу подушку, туда, где вы его увидели бы, когда ложились. – Анни перевела дыхание.

Несколько минут Пуаро внимательно рассматривал ее.

– Мне кажется, ты смотришь слишком много фильмов, – сказал он наконец. – Или это телевидение на тебя так действует? Но самое главное – то, что у тебя доброе сердце и достаточно изобретательности. Когда я вернусь в Лондон, то пришлю тебе оттуда подарок.

– О, спасибо вам, сэр. Большое спасибо.

– И что бы ты хотела получить, Анни?

– А что, я могу попросить все что угодно? Правда, сэр?

– В разумных пределах, – предусмотрительно осадил ее Пуаро, – да.

– О, сэр, тогда можно мне сумку для косметики? Настоящую, шикарную, такую, которая была у сестры мистера Ли-Уортли, которая не была его сестрой?

– Конечно, – пообещал сыщик. – Конечно, думаю, это вполне возможно… Интересно, – промурлыкал он себе под нос, – не так давно я был в музее и видел там экспонаты из Древнего Вавилона, которым уже много тысяч лет, и среди них тоже были сумки для косметики. Женские вкусы не меняются…

– Что вы сказали, сэр? – спросила Анни.

– Да так, ничего, – ответил Пуаро. – Просто мысли вслух. Ты получишь свою косметичку, дитя.

– Спасибо, сэр. Спасибо вам огромное-преогромное, сэр.

Анни удалилась в полном восторге. Пуаро проводил ее взглядом и удовлетворенно кивнул.

– Ну что ж, – сказал он сам себе, – теперь и мне пора. Больше здесь делать нечего.

В этот момент его неожиданно обняла за плечи пара рук.

– Если вы просто станете под этой омелой… – сказала Бриджет.

Пуаро понравилось. Очень понравилось. И он признался самому себе, что Рождество удалось.

Тайна испанского сундука

Эркюль Пуаро, как всегда точный, словно швейцарский хронометр, вошел в небольшую комнату, где мисс Лемон, его деятельная секретарша, дожидалась распоряжений на день.

На первый взгляд могло показаться, что мисс Лемон состоит из одних углов, и это не могло не радовать такого любители симметрии, как Пуаро. Хотя во всем, что касалось женщин, маленький бельгиец отнюдь не был поборником геометрической четкости. Напротив, он относился к людям старой закалки. При этом у него присутствовало предубеждение против изгибов – особенно когда речь шла о чувственных изгибах, – присущее жителям Континента… Короче, Пуаро любил, чтобы женщины выглядели женщинами. Роскошными, яркими, экзотичными. Некогда существовала одна русская графиня – но это было давным-давно… Можно сказать – заблуждение молодости.

Однако на мисс Лемон Пуаро никогда не смотрел как на женщину. Для него она была механизмом в человеческом обличье, и при этом механизмом высокоточным. Ее эффективность была просто невероятна. В сорок восемь лет она была начисто лишена такой человеческой слабости, как воображение.

– Доброе утро, мисс Лемон.

– Доброе утро, месье Пуаро.

Когда Пуаро сел, мисс Лемон положила перед ним утреннюю почту, аккуратно рассортированную по стопкам. После этого она вернулась на свое место и замерла, держа блокнот и карандаш наготове.

Хотя нынешним утром в их обычной рутине произошло небольшое изменение. Пуаро прихватил с собой утреннюю газету, которую сейчас с интересом просматривал. Большой, бросающийся в глаза заголовок гласил:

ТАЙНА ИСПАНСКОГО СУНДУКА. ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ

– Полагаю, вы уже прочитали утреннюю газету, мисс Лемон?

– Да, месье Пуаро. Не слишком хорошие новости из Женевы.

Широким, исчерпывающим жестом Пуаро отмахнулся от женевских новостей.

– Испанский сундук, – задумчиво произнес он. – А вы можете сказать мне, что такое этот испанский сундук?

– Полагаю, месье Пуаро, это сундук, сделанный в Испании.

– Что ж, вполне допустимое предположение. То есть вы не обладаете никакой дополнительной информацией…

– Насколько я знаю, такие сундуки обычно относятся к Елизаветинской эпохе[28]. Большие, с большим количеством бронзовых украшений. В хорошем состоянии, отполированные, они неплохо смотрятся. Моя сестра купила такой на распродаже. Она держит в нем столовое белье. Выглядит очень мило.

– Уверен, что в доме любой из ваших сестер мебель находится в идеальном состоянии. – Пуаро отвесил своей секретарше изящный поклон.

На это мисс Лемон печально заметила, что слуги нынче давно забыли, что такое настоящий «трудовой пот».

На лице детектива появилось удивленное выражение, но он решил не выяснять, при чем здесь этот таинственный «трудовой пот». Затем вновь перевел взгляд на газету, изучая имена: майор Рич, мистер и миссис Клэйтон, коммандер[29] Макларен, мистер и миссис Спенс. Для него это были просто имена, а между тем за каждым из них скрывалась человеческая личность, любящая, ненавидящая, испытывающая страх. Разыгрывается какая-то драма, в которой у него, Эркюля Пуаро, нет своей роли. А ему очень хотелось бы получить эту роль! Шесть человек на вечеринке, в комнате с большим испанским сундуком, стоящим возле стены. Шесть человек, пятеро из которых разговаривают, угощаются в буфете, ставят пластинки на граммофон, танцуют, в то время как шестой лежит мертвым в испанском сундуке…

«Боже, – подумал Пуаро, – как бы это все понравилось старине Гастингсу! Как бы разыгралось его романтическое воображение! Какие глупости он высказывал бы! Ce сher[30] Гастингс, как мне сегодня вас не хватает. Вместо этого…»

Сыщик вздохнул и посмотрел на мисс Лемон. Та, проницательно догадавшись, что сегодня Пуаро не в настроении диктовать письма, расчехлила пишущую машинку и ждала момента, когда можно будет заняться текущей работой. Ничто на свете не интересовало ее меньше, чем зловещие испанские сундуки со спрятанными в них трупами.

Пуаро, вздохнув, посмотрел на фото в газете. Печатные изображения обычно имели довольно низкое качество, а это было определенно смазано – но зато какое лицо! Миссис Клэйтон, жена убитого…

Под влиянием момента Пуаро сунул газету под нос мисс Лемон.

– Взгляните, – потребовал он, – на это лицо.

Секретарша послушно повиновалась, но не выказала при этом никаких эмоций.

– Что вы о ней думаете, мисс Лемон? Это миссис Клэйтон.

Та взяла газету, небрежно посмотрела на фото и заметила:

– Она чем-то похожа на жену управляющего банком в Кройдон-Хит[31], где мы когда-то жили.

– Интересно, – заметил Пуаро, – а не будете ли вы так добры, чтобы напомнить мне историю жены вашего управляющего банком?

– Это не очень приятная история, месье Пуаро.

– Именно это я и предполагал. Продолжайте.

– Об этом много говорили. О миссис Адамс и этом молодом художнике. А потом мистер Адамс застрелился. Но за художника миссис Адамс не вышла, и он принял яд, но они вытащили его с того света. В конце концов миссис Адамс вышла замуж за молодого стряпчего. По-моему, там произошло еще что-то не очень приятное, но к тому времени мы уже уехали из Кройдон-Хит, так что об этом я мало что знаю.

Пуаро кивнул с серьезным видом.

– А она была красивая?

– Ну, я не назвала бы ее красавицей, но что-то в ней определенно было…

– Вот именно. Что же это такое, что присуще всем красавицам мира? Еленам Троянским, Клеопатрам…

Мисс Лемон решительно вставила в машинку лист бумаги.

– Знаете, месье Пуаро, я об этом никогда не думала. На мой взгляд, все это глупости. И если б люди просто работали, а не рассуждали о подобной ерунде, мир был бы гораздо лучше.

Осудив таким образом людские страсти и человеческую слабость, мисс Лемон пробежалась пальцами по клавиатуре машинки, с нетерпением ожидая, когда ей можно будет приступить к работе.

– Ну, это вы так считаете, – сказал Пуаро. – А в настоящий момент вы ждете не дождетесь, когда вам наконец позволят работать. Ваша работа, мисс Лемон, заключается не только в записи и печатании моих писем, раскладывании по папкам моих бумаг и ответах на телефонные звонки – все это вы умеете превосходно. Однако я, я сталкиваюсь не только с бумагами, но и с живыми людьми. И в этом мне тоже нужна помощь.

– Ну конечно, месье Пуаро. – Мисс Лемон была само терпение. – И чем же я могу быть вам полезна?

– Меня заинтересовало это дело. Буду благодарен, если вы изучите отчеты о нем во всех утренних газетах, а также в вечерних, если они там появятся. Сделайте a précis[32] фактов для меня.

– Отлично, месье Пуаро.

Детектив, с унылой улыбкой на лице, удалился в гостиную.

– Какая ирония в том, что после смерти моего дорого друга Гастингса, – сказал он сам себе, – у меня появилась мисс Лемон. Более разных людей представить себе невозможно. Ce cher Гастингс – как бы он сейчас наслаждался всем этим… Ходил бы по комнате и высказывал свои мысли вслух… Причем каждое происшествие у него имело бы романтическую подоплеку, и он свято верил бы всему, что публикуют в газетах. А моя несчастная мисс Лемон – она не получит никакого удовольствия от моего поручения!

Через какое-то время в комнату вошла мисс Лемон с отпечатанной страницей в руке.

– Я собрала ту информацию, которую вы хотели, месье Пуаро. Хотя, боюсь, ее нельзя назвать на сто процентов надежной. Разброс мнений в газетах достаточно широк. Так что я не стала бы давать голову на отсечение, что факты, приведенные в них, точны более чем на шестьдесят процентов.

– Возможно, это консервативная оценка, – пробормотал Пуаро. – Спасибо за старание, мисс Лемон.

Факты оказались сенсационным, но достаточно запутанными. Майор Чарльз Рич, состоятельный холостяк, устроил в своей квартире вечеринку для нескольких друзей. В число этих друзей входили мистер и миссис Клэйтон, мистер и миссис Спенс и коммандер Макларен. Последний был старинным другом как Рича, так и Клэйтонов. В то же время мистер и миссис Спенс были молодой парой, совсем недавно вошедшей в этот круг. Арнольд Клэйтон трудился в Казначействе. Джереми Спенс занимал пост мелкого служащего. Майору Ричу было сорок восемь лет от роду, Арнольду Клэйтону – пятьдесят пять, коммандеру Макларену – сорок шесть, а Джереми Спенсу – тридцать семь. Отмечалось, что миссис Клэйтон «была на несколько лет моложе своего мужа». Один из приглашенных на вечеринку не попал. В самый последний момент мистер Клэйтон был вызван по срочному делу в Шотландию и, предположительно, отбыл с вокзала Кингс-Кросс поездом в 8:15 вечера.

Вечеринка проходила так, как обычно проходят подобные мероприятия. Казалось, все получают от нее удовольствие. И это не было бурной гулянкой, на которой кто-нибудь обязательно напивается. Закончилось все около 11:45. Четверо гостей вышли вместе и воспользовались одним такси. Сначала коммандера Макларена довезли до его клуба, а потом Спенсы высадили Маргариту Клэйтон на Кардиган-Гарденз, совсем рядом со Слоун-стрит, и отправились к себе домой в Челси.

Ужасное открытие было сделано на следующее утро слугой майора Рича, Уильямом Бёрджессом. Последний не проживал вместе со своим хозяином. Он прибыл пораньше, чтобы успеть убрать гостиную до того, как пригласить майора Рича на ранний утренний чай. И именно во время этой уборки Бёрджесс обнаружил уродливое пятно на светлом ковре, на котором стоял испанский сундук. Казалось, что влага просочилась из-под сундука, и слуга немедленно поднял его крышку и заглянул внутрь. К своему ужасу, он увидел там труп мистера Клэйтона, убитого ударом ножа в шею.

Повинуясь импульсу, Бёрджесс выбежал на улицу и позвал ближайшего полицейского.

Таковы были голые факт. Но имелись и кое-какие дополнительные детали. Полиция немедленно сообщила обо всем миссис Клэйтон, которая была «совершенно шокирована». В последний раз она видела своего мужа накануне, часов в шесть с небольшим вечера. Домой он пришел очень раздраженный тем, что его срочно вызвали в Шотландию по поводу некоей собственности, которой он там владел. Мистер Клэйтон уговорил жену пойти на вечеринку без него. Затем он заехал в свой клуб – свой и коммандера Макларена, – где выпил со своим другом и объяснил ему ситуацию. Потом, посмотрев на часы, сказал, что по дороге к Кингс-Кросс как раз успеет заскочить к майору Ричу и все ему объяснить. Якобы он уже пытался дозвониться до него, но на линии, по-видимому, что-то случилось. Если верить Уильяму Бёрджессу, мистер Клэйтон приехал около 7:55. Майора Рича не было дома, но он должен был вернуться с минуты на минуту, поэтому Бёрджесс предложил Клэйтону подождать его. Тот ответил, что на это у него нет времени, но он войдет и напишет записку. А еще он объяснил, что торопится на Кингс-Кросс, чтобы не опоздать на поезд. Слуга провел его в столовую, а сам вернулся на кухню, где готовил канапе для буфета. Он не слышал, как вернулся его хозяин, но минут десять спустя майор Рич появился на кухне и велел Бёрджессу сбегать за турецкими сигаретами, которые так любит миссис Спенс. Слуга выполнил поручение и принес сигареты в гостиную, где сидел его хозяин. Мистера Клэйтона в ней не было, но слуга, естественно, подумал, что он давно ушел, чтобы не опоздать на поезд.

Показания майора Рича были короткими и простыми. Когда он вернулся в квартиру, мистера Клэйтона в ней не было, и майор даже не подозревал, что он в ней был. Никакой записки хозяин дома не находил – и впервые услышал о том, что мистер Клэйтон уехал в Шотландию, от миссис Клэйтон, когда та, вместе с остальными, приехала на вечеринку.

В вечерних газетах были еще две детали. Миссис Клэйтон, которую шок «морально сломал», покинула свою квартиру в Кардиган-Гарденз и теперь проживала у друзей.

Вторая деталь появилась в экстренном выпуске газеты. В ней сообщалось, что майора Чарльза Рича арестовали по обвинению в убийстве Арнольда Клэйтона.

– Вот и всё, – сказал Пуаро, глядя на мисс Лемон. – Арест майора Рича был вполне ожидаем. Какое интересное дело! Просто восхитительное! Вы так не думаете?

– Полагаю, такие вещи иногда случаются, месье Пуаро, – ответила мисс Лемон безо всякого энтузиазма.

– Ну конечно! Каждый день. Или почти каждый. Но обычно обстоятельства бывают вполне понятны, хотя и огорчительны.

– Дело действительно очень неприятное.

– Умереть от удара ножом, после чего оказаться в испанском сундуке – это должно быть весьма неприятно для жертвы, да. Крайне неприятно. Но когда я говорил о том, что дело это интересное, я имел в виду поведение майора Рича.

– Где-то промелькнуло предположение, – в голосе мисс Лемон послышалась легкая неприязнь, – что майор Рич и миссис Клэйтон очень близкие друзья… Но это было только предположение, и я не стала включать его в перечень фактов.

– И совершенно правильно сделали. Во всем этом есть некий подтекст, который сразу же бросается в глаза. У вас всё?

Мисс Лемон смотрела на него абсолютно равнодушно. Вздохнув, Пуаро с нежностью вспомнил богатое воображение своего друга Гастингса. Обсуждение дела с мисс Лемон напоминало сизифов труд.

– Давайте остановимся на этом майоре Риче. Он влюблен в миссис Клэйтон – допускаю… Он хочет избавиться от ее мужа – тоже допускаю, хотя, если миссис Клэйтон тоже влюблена в него и у них отношения, к чему так торопиться? Возможно, потому, что мистер Клэйтон не дает жене развод? И это еще не всё. Майор Рич, он военный в отставке, а люди иногда говорят, что солдатам не хватает мозгов. Но, tout de même[33], не может же этот майор Рич быть полным имбецилом?

Мисс Лемон промолчала, решив, что вопрос риторический.

– Ну же, – не отставал от нее Пуаро, – что вы обо всем этом думаете?

– Что я думаю? – Было видно, что секретарша удивлена.

– Mais oui[34] – вы!

Мисс Лемон попыталась приспособиться к этому новому вызову. Она никогда не занималась умозрительными построениями, если только ее об этом не просили. А в редкие свободные моменты, которые ей выпадали, размышляла о деталях будущей, в высшей степени идеальной, системы хранения документов.

– Ну, знаете ли… – начала она и замолчала.

– Просто расскажите мне, что произошло – в вашем представлении – в тот вечер. Мистер Клэйтон пишет записку в гостиной, майор Рич возвращается домой – и что потом?

– Он обнаруживает в квартире мистера Клэйтона. И – я думаю – они ссорятся. Майор Рич наносит ему удар ножом. А потом, увидев, что наделал, он… он прячет тело в сундук. Ведь, я думаю, с минуты на минуту должны были появиться гости.

– Да, да. Приезжают гости. Тело спрятано в сундуке. Вечеринка заканчивается. Гости разъезжаются. А потом…

– Ну, я думаю, майор Рич отправляется спать… Ой!

– Вот, – сказал Пуаро. – Теперь вы сами видите. Вы убили человека. Вы спрятали его тело в сундук. А потом – потом вы мирно укладываетесь в постель, и вас совершенно не волнует тот факт, что утром ваше преступление обнаружит ваш же слуга.

– Но ведь возможно, что слуга мог бы и не заглянуть в сундук.

– Это с громадным пятном крови на ковре под ним?

– А может быть, майор Рич не заметил кровь…

– Разве это не кажется вам несколько легкомысленным – не посмотреть?

– Ну, наверное, он был расстроен, – предположила мисс Лемон.

Пуаро в отчаянии взмахнул руками. Секретарша воспользовалась этим, чтобы исчезнуть из комнаты.

Строго говоря, Пуаро не имел никакого отношения к загадке испанского сундука. Он занимался очень деликатным делом, связанным с одной из крупных нефтяных компаний, один из руководителей которой был, возможно, связан с некими подозрительными транзакциями. Важное расследование проходило в условиях абсолютной тайны и невероятно хорошо оплачивалось. Дело было достаточно запутанным, чтобы привлечь внимание Пуаро, а кроме того, обладало одним неоспоримым преимуществом – его расследование не требовало никаких физических усилий. Оно было изысканным и бескровным, как это обычно происходит в высших коридорах власти.

Дело же с испанским сундуком было очень эмоциональным и драматичным – то есть обладало теми двумя свойствами, влияние которых – как Пуаро часто говорил своему другу – значительно преувеличивалось. Этим грешил сам ce cher Гастингс. Пуаро часто спорил с ним по этому поводу, а сейчас вел себя абсолютно так, как вел бы себя его друг, одержимый красивыми женщинами, преступлениями страсти, ревности, ненависти и всеми другими романтическими причинами убийства! Детектив хотел бы знать все об этом деле. Он хотел знать, что представляют собой майор Рич, и его слуга Бёрджесс, и Маргарита Клэйтон (хотя он думал, что это ему известно). Его также интересовали отошедший в мир иной Арнольд Клэйтон (поскольку детектив был уверен, что личность убитого является основополагающим фактом в делах об убийстве), и даже его верный друг коммандер Макларен, и мистер и миссис Спенс, недавно появившиеся знакомые.

При этом Пуаро не понимал, как ему удовлетворить свое любопытство.

Позже он вновь вернулся к этому вопросу.

Почему это дело так его заинтриговало? Поразмыслив, сыщик решил: «Потому что произошедшее – если судить по имеющимся в моем распоряжении фактам – выглядит совершенно невероятным!» Во всем этом присутствовал налет Евклидовой философии[35].

Если начинать с наиболее вероятного, то между мужчинами произошла ссора. Возможно, из-за женщины. И в приступе ярости один из них убил другого. Да, такое случается – правда, естественнее было бы, если б муж убил любовника. И тем не менее – любовник убивает мужа, ударив его кинжалом (?), что вообще-то является довольно необычным оружием. Может быть, у майора Рича мать итальянка? Наверняка есть что-то, что может объяснить выбор кинжала в качестве орудия убийства (в некоторых газетах речь вообще шла о стилете!). Он оказался под рукой и был использован. Труп спрятали в сундук. Это вполне объяснимо и понятно. Преступление не было продумано заранее, а так как слуга мог вернуться в любой момент и с минуты на минуту должны были появиться четверо гостей, это казалось единственным возможным способом скрыть тело.

Вечеринка заканчивается, гости уезжают – слуга уехал еще раньше – и… майор Рич отправляется в постель!

Но чтобы понять, как такое могло произойти, необходимо увидеть майора Рича и выяснить, что он за человек такой, чтобы поступать подобным образом.

Возможно, охваченный ужасом от содеянного и измученный необходимостью выглядеть так, как будто ничего не произошло, в течение всего вечера, майор принял снотворное или какой-то транквилизатор, погрузивший его в тяжелое забытье, в котором он находился гораздо дольше, чем спал обычно? Возможно. А может быть, это случай для психиатра – подсознательное чувство вины, испытываемое майором Ричем, заставило его захотеть, чтобы преступление было обнаружено?

Для того чтобы решить это, необходимо встретиться с майором Ричем. Все сходится на том, что…

Мысли детектива прервал телефонный звонок. Пуаро позволил ему звонить какое-то время, пока не понял, что мисс Лемон, принеся ему письма на подпись, уже ушла домой, а Джордж, скорее всего, куда-то вышел.

Детектив поднял трубку.

– Месье Пуаро?

– У аппарата!

– О, отлично! – Пуаро сморгнул, услышав этот очаровательный, полный страсти женский голос. – Это говорит Эбби Чаттертон.

– Ах, леди Чаттертон! Чем могу служить?

– Тем, что вы как можно быстрее появитесь на этом ужасном коктейле, который я устраиваю. Но не для того, чтобы его посетить, а совсем по другому поводу. Вы мне нужны. Это абсолютно жизненно необходимо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не подведите меня! Не говорите, что вы не можете.

Пуаро и не собирался говорить ничего подобного. Лорд Чаттертон, помимо того, что был пэром и время от времени произносил в палате лордов невероятно скучные речи, являлся абсолютно пустым местом. А вот леди Чаттертон была одним из ярчайших украшений того, что Пуаро называл le hauté monde[36]. Все, что бы она ни говорила или ни делала, попадало на первые полосы газет. Она была умна, красива, оригинальна и обладала жизненной энергией, достаточной для того, чтобы отправить ракету на Луну.

Леди Чаттертон повторила:

– Вы мне нужны. Просто подкрутите слегка ваши очаровательные усы и приезжайте.

Конечно, все было не так просто. Сначала Пуаро надо было тщательно одеться. До усов дело дошло в самый последний момент, после чего он выехал.

Дверь очаровательного дома леди Чаттертон на Шеритон-стрит была широко распахнута, и на улицу доносился шум, напоминающий шум животных, поднявших мятеж в зоологическом саду. Леди Чаттертон, которая в тот момент одновременно развлекала двух послов, международного игрока в регби и американского евангелистского священника, практически отбросила их в сторону, принимая во внимание ту скорость, с которой она оказалась возле Пуаро.

– Месье Пуаро, как я рада видеть вас!.. Нет, не пейте этот противный мартини. У меня есть для вас кое-что – некий сироп, который шейхи пьют в Марокко. Он в моей комнатке наверху.

Она стала подниматься по лестнице, и сыщик последовал за ней. Остановившись, леди Чаттертон бросила ему через плечо:

– Я не стала отменять этот коктейль, потому что мне совершенно необходимо, чтобы никто не догадался, что здесь происходит нечто особенное. Слугам обещаны приличные бонусы, если ничто не выйдет за пределы этого дома. В конце концов, мало кому захочется, чтобы его дом осаждали репортеры. А бедняжке уже пришлось через столько пройти…

Леди Чаттертон не остановилась на площадке второго этажа – вместо этого она стала подниматься выше. Задыхающийся и слегка сбитый с толку Пуаро следовал за ней.

Остановившись, леди Чаттертон бросила быстрый взгляд вниз сквозь перила, а затем распахнула дверь, воскликнув:

– Он приехал, Маргарита! Приехал! Вот он!

Она с триумфальным видом сделала шаг в сторону, чтобы дать Пуаро войти, а потом поспешно представила ему находившуюся в комнате женщину.

– Это Маргарита Клэйтон. Она мой очень, очень близкий друг. И вы ей поможете, не так ли? Маргарита, это тот самый изумительный Эркюль Пуаро. Он сделает все, что ты попросишь, я правильно говорю, дорогой месье Пуаро?

И не дожидаясь ответа, в котором она, очевидно была уверена заранее (не зря же она всю свою жизнь прожила избалованной красавицей), она быстро вышла из комнаты и стала спускаться по ступенькам, довольно опрометчиво заметив на прощание: «Мне придется вернуться к этим ужасным людям…»

Женщина, сидевшая возле окна, встала и подошла к Пуаро. Он узнал бы ее, даже если б леди Чаттертон не назвала ее имени. Детектив смотрел на этот широкий, очень широкий лоб, на темные волосы, расходившиеся как два крыла, и на серые, широко расставленные глаза. На ней было матово-черное узкое платье с высокой линией шеи, которое только подчеркивало красоту ее тела и белизну кожи, напоминавшей по цвету магнолию. Лицо скорее необычное, чем красивое – одно из тех лиц со странными пропорциями, которые попадаются на картинах итальянских примитивистов. Ее окружала атмосфера средневековой простоты – какой-то странной чистоты, которая, как показалось Пуаро, была гораздо более сногсшибательна, чем любая чувственная утонченность. Заговорила она почти с детской прямотой, глядя на сыщика серьезно и вопросительно:

– Эбби сказала, что вы мне поможете…

Несколько мгновений Пуаро стоял абсолютно неподвижно, внимательно изучая свою собеседницу. И в этом не было никакого недостатка воспитания. Скорее это напоминало тщательный, но доброжелательный осмотр, которому известный врач подвергает своего нового пациента.

– А вы уверены, мадам, – сказал он наконец, – что я могу вам помочь?

Женщина слегка покраснела.

– Я вас не понимаю.

– Что же вы хотите, чтобы я сделал для вас, мадам?

– А, – казалось, что она удивлена. – Я подумала… что вы знаете, кто я?

– Я знаю, кто вы. Ваш муж был убит – зарезан, а майора Рича арестовали по обвинению в его убийстве.

Миссис Клэйтон покраснела еще больше.

– Майор Рич не убивал моего мужа.

– Почему? – последовал мгновенный вопрос Пуаро.

– Я… простите? – Женщина непонимающе смотрела на него.

– Я озадачил вас, потому что не спросил то, что спрашивали все – полиция, адвокаты: «Как майор Рич убил Арнольда Клэйтона?» Я спросил прямо противоположное: «Почему, мадам, вы уверены, что майор Рич не убивал вашего мужа?»

– Потому что, – миссис Клэйтон на секунду запнулась, – потому что я слишком хорошо знаю майора Рича.

– Вы слишком хорошо знаете майора Рича… – повторил Пуаро ровным голосом. Помолчав, резко спросил: – А насколько хорошо?

Догадалась ли она, что он от нее хочет, детектив так и не смог понять.

«Вот передо мной стоит женщина, – подумал он про себя, – или феноменальной простоты или невероятного хитроумия… Наверное, многие люди пытались понять, какая же миссис Клэйтон на самом деле».

– Насколько хорошо?… – Женщина с сомнением посмотрела на него. – Лет пять, может быть, или шесть.

– Я не совсем это имел в виду. Вы должны понять, мадам, что я вынужден задавать вам нескромные вопросы. Возможно, вы будете отвечать мне правду, возможно, будете лгать. Для женщины иногда бывает очень важно солгать. Она ведь должна защищать себя, а ложь – это хорошее оружие. Но есть три человека, которым женщина всегда должна говорить правду, мадам. Ее священник, ее парикмахер и ее частный детектив, если она ему, конечно, доверяет. Вы мне доверяете, мадам?

Маргарита Клэйтон глубоко вздохнула.

– Да, – сказала она. – Доверяю. – А потом добавила: – У меня нет другого выхода.

– В таком случае – отлично. Что же вы хотите, чтобы я для вас сделал, – нашел убийцу вашего мужа?

– Наверное, да.

– Но это не самое главное. Вы скорее, хотите, чтобы я отвел подозрения от майора Рича?

Маргарита быстро кивнула – с благодарностью.

– Только это, и больше ничего?

Пуаро заранее знал, что этот вопрос можно было бы не задавать. Маргарита Клэйтон была женщиной, которая могла думать только о чем-то одном.

– Итак, – сказал он, – вернемся к нашим нескромным вопросам. Вы с майором Ричем любовники?

– Если вы говорите об отношениях, то нет.

– Но он был в вас влюблен?

– Да.

– А вы – вы были в него влюблены?

– Думаю, да.

– Но вы в этом не уверены?

– Сейчас – уверена.

– Ага! Значит, вы не любили своего мужа?

– Нет, не любила.

– Как вы просто ответили… Большинство женщин на вашем месте стали бы долго объяснять, какие чувства они испытывали. Как долго вы были замужем?

– Одиннадцать лет.

– А вы можете рассказать мне немного о вашем муже? Что за человек он был?

Маргарита нахмурилась.

– Это непросто. Я действительно не знаю, что за человек был Арнольд. Очень неразговорчивый – и очень закрытый. Никогда нельзя было понять, о чем он думает. Без сомнения, он был умен – все говорили, что он человек выдающийся; я имею в виду, в том, что касалось его работы. Но он, как бы это сказать, никогда не раскрывался.

– Он вас любил?

– О да. Наверняка. Иначе он не смирился бы… – Неожиданно она замолчала.

– Не смирился бы с присутствием другого мужчины? Вы это хотели сказать? Он вас ревновал?

– Наверняка, – вновь повторила Маргарита, а потом, как бы почувствовав, что эта фраза нуждается в пояснении, продолжила: – Иногда он молчал целыми днями…

Пуаро задумчиво кивнул.

– Насилие – оно вошло в вашу жизнь. Вы впервые с ним сталкиваетесь?

– С насилием? – Маргарита нахмурилась, а потом залилась краской. – Я… вы, наверное, о том бедном мальчике, который застрелился?

– Да, – подтвердил Пуаро, – полагаю, я именно о нем…

– Я же не знала, что он чувствует… Мне было его просто жалко – он выглядел таким застенчивым и одиноким… Сейчас мне кажется, что он был неврастеником. И эти двое итальянцев с их дуэлью – все было так нелепо! В любом случае, слава богу, никого тогда не убили. Честно говоря, мне на обоих было наплевать! Я даже не притворялась, что это меня волнует.

– Понятно. Вы просто там оказались. А там, где вы, – там что-то происходит! Я с таким уже встречался. Все это потому, что вас совсем не волнует, что вы сводите мужчин с ума. А вот майор Рич вам дорог. Так что мы должны сделать всё, что в наших силах…

Несколько секунд Пуаро молчал.

Миссис Клэйтон наблюдала за ним с серьезным лицом.

– Давайте на какое-то время забудем о персоналиях, которые действительно очень важны для нас, и поговорим о фактах. Я знаю только то, что было написано в газетах. И, судя по этим фактам, вашего мужа могли убить только двое, потому что только у этих двоих была такая возможность, – майор Рич и его слуга.

– Я знаю, что Чарльз не убивал, – упрямо повторила Маргарита.

– Значит, убил слуга. Вы со мной согласны?

– Я понимаю, что вы имеете в виду… – В голосе женщины звучало сомнение.

– Но вы в этом не уверены…

– Просто это выглядит… слишком фантастично?

– И тем не менее такая вероятность существует. Ваш муж, несомненно, был в квартире, так как там нашли его труп. Если слуга говорит правду, то убийца – майор Рич. А что, если он врет? Тогда убийца – сам слуга, который убил и спрятал тело до возвращения своего хозяина. С его точки зрения, это был великолепный способ избавиться от тела. Ему оставалось только «увидеть кровавое пятно» на следующее утро и «обнаружить» труп. Подозрение сразу же падало на майора Рича.

– Но зачем ему было убивать Арнольда?

– Зачем? Мотив далеко не очевиден, иначе полиция уже давно до него докопалась бы. Возможно, что ваш муж знал нечто, дискредитирующее слугу, и собирался рассказать об этом майору Ричу. Ваш муж никогда не говорил вам об этом Бёрджессе?

Миссис Клэйтон покачала головой.

– А как вы думаете, он рассказал бы, если б все было так, как я сказал?

Она нахмурилась.

– Сложно сказать. Скорее нет, чем да. Арнольд редко говорил о других людях. Я же сказала – он был скрытным человеком. И никогда не был… не был болтуном.

– То есть он предпочитал держать свои намерения в секрете… Хорошо, а что вы думаете о Бёрджессе?

– Довольно незаметный человечек. Неплохой слуга. Адекватный, но звезд с неба не хватает…

– Сколько ему лет?

– Думаю, лет тридцать семь – тридцать восемь. Во время войны он был в армии, но не служил как солдат.

– А у майора Рича он сколько работает?

– Не так долго. Года полтора, по-моему.

– И вы никогда не замечали ничего странного в его отношениях с вашим супругом?

– Мы не так часто там бывали. Нет, я ничего не замечала.

– Расскажите мне, что произошло в тот вечер. На какое время вас пригласили?

– С восьми пятнадцати до восьми тридцати.

– И что же это была за вечеринка?

– Ну, выпивка, буфет. Обычно там очень хорошо кормили. Foie gras[37] на горячем тосте. Копченая семга. Иногда подавали блюдо из риса – у Чарльза был специальный рецепт, который он вывез с Ближнего Востока, – но чаще это бывало зимой. Затем мы обычно слушали музыку – у Чарльза отличный стереофонический проигрыватель. И мой муж, и Джок Макларен были фанатиками классической музыки. После этого мы танцевали – Спенсы были отличными танцорами. Вот как-то так – обычная неформальная вечеринка… Чарльз умел быть очень хорошим хозяином.

– А в тот самый вечер не произошло ничего необычного?

– Необычного? – Женщина вновь нахмурилась. – Сейчас, когда вы об этом спросили, я… нет, вылетело из головы. Было что-то такое… – Она еще раз покачала головой. – Нет. Так что в ответ на ваш вопрос я могу сказать, что ничего необычного в тот вечер не было. Мы наслаждались происходящим. Все казались расслабленными и счастливыми. – Она передернула плечами. – А все время думать…

– И не думайте. – Пуаро быстро поднял руку. – А это дело, по поводу которого ваш муж отправился в Шотландию, – что вам о нем известно?

– Почти ничего. Там был какой-то спор по поводу ограничений на продажу земли, принадлежавшей мужу. Вроде бы сделка состоялась, а потом что-то произошло.

– А что конкретно сказал вам ваш муж?

– Он пришел ко мне с телеграммой в руках. Насколько я помню, сказал: «Это просто возмутительно. Мне придется ночным поездом выехать в Эдинбург и прямо с утра встретиться с Джонстоном. Кошмар, особенно после того, как я решил было, что все наконец утряслось». А потом добавил: «Позвонить Джоку и попросить его заехать за тобой?» А я ответила: «Глупости, я возьму такси». Тогда он сказал, что Спенсы или Джок отвезут меня домой. Я спросила его, надо ли помочь ему в сборах, но он ответил, что бросит в сумку несколько мелочей, перекусит в клубе и отправится на вокзал. А потом ушел – и это был последний раз, когда я его видела…

На последних словах ее голос задрожал.

Пуаро пристально взглянул на нее.

– Он показал вам телеграмму?

– Нет.

– Жаль.

– Почему вы так говорите?

Детектив не ответил на этот вопрос. Вместо этого он энергично произнес:

– А теперь к делу. Кто из адвокатов сейчас действует от имени майора Рича?

Миссис Клэйтон ответила, и Пуаро записал адрес.

– Вы не могли бы написать им несколько слов? Я хотел бы увидеться с майором Ричем.

– Его… его поместили под арест на неделю.

– Естественно. Такова процедура. Не могли бы вы также написать коммандеру Макларену и вашим знакомым Спенсам? Я хочу со всеми встретиться, и важно, чтобы они с самого начала не указали мне на дверь.

Когда Маргарита подошла к письменному столу, Пуаро сказал:

– И еще одно. Я, конечно, составлю свое собственное мнение, но меня интересует и ваше – о коммандере Макларене и мистере и миссис Спенс.

– Джок – один из наших самых старых друзей. Я знаю его с детства. Выглядит он довольно сурово, но на самом деле настоящий душка – никогда не меняется и всегда надежен. Он не весельчак и не забавник, но он – воплощение духовной силы, и мы с Арнольдом очень ценим его мнение.

– Естественно, он тоже влюблен в вас. – Глаза Пуаро блеснули.

– Ну конечно, – весело согласилась Маргарита. – Он всегда был влюблен в меня – правда, сейчас это уже превратилось у него в привычку.

– А Спенсы?

– Они очаровательные и компанейские люди. Линда Спенс очень умна. Арнольду нравилось с ней общаться. А кроме того, она хорошенькая.

– Вы с ней подруги?

– Я и она? В какой-то степени. Хотя не знаю, что именно в ней меня привлекает. Она довольно злая.

– А ее муж?

– О, Джереми – это сплошной восторг. Очень музыкален. Хорошо разбирается в искусстве. Мы с ним часто ходим на выставки.

– Ладно. Посмотрим… – Пуаро взял свою собеседницу за руку. – Надеюсь, мадам, вы не пожалеете, что обратились ко мне за помощью.

– А почему я должна пожалеть? – Маргарита широко открыла глаза.

– Никогда не знаешь заранее, – уклончиво ответил сыщик.

«Я… я и сам не знаю», – мысленно произнес он, спускаясь по лестнице. Коктейль был в самом разгаре, но Пуаро не позволил остановить себя и вышел на улицу.

– Да, – повторил он, – я и сам не знаю.

Думал он в этот момент о Маргарите Клэйтон. Эта ее почти детская прямота, эта искренняя чистота… Она действительно такая? Или за этим что-то скрывается? Такие женщины встречались в Средние века – женщины, о которых историки спорят до сих пор.

Пуаро вспомнил Марию Стюарт, королеву шотландцев. Знала ли она в ту ночь в Кирк О’Филде[38], что должно произойти? Или была совершенно невинна? Говорили ли ей что-то заговорщики? Или она относилась к тем простодушным женщинам-девочкам, которые могут сказать сами себе «я ничего не знаю» и поверить в это? Пуаро на себе почувствовал очарование Маргариты Клэйтон. Но он вовсе не был в ней уверен…

Такие женщины, сами оставаясь невинными, вполне могут стать причиной преступлений. А попав в определенные обстоятельства, они сами могут стать преступницами, хоть и не исполнительницами преступлений. Нож они в руку никогда не возьмут. Что же касается Маргариты Клэйтон, то он ничего не может сказать!

Адвокаты майора Рича не слишком помогли Эркюлю Пуаро. Хотя он и ожидал чего-то подобного. Они намекнули – хотя прямо не высказали этого, – что для их клиента будет лучше всего, если миссис Клэйтон не будет предпринимать никаких шагов для его защиты.

Его визит к ним был скорее «визитом вежливости». У него имелось достаточно связей в Министерстве внутренних дел и в Отделе криминальных расследований, чтобы самостоятельно организовать встречу с арестованным.

Инспектор Миллер, отвечавший за дело Клэйтона, никогда не был любимчиком Пуаро. Однако в этот раз он не выказал никакой вражды, а просто вел себя чрезвычайно высокомерно. «У меня нет времени для этого старикашки, – сказал он своему помощнику до того, как Пуаро привели к нему в кабинет. – Но придется вести себя вежливо».

– Знаете, месье Пуаро, вам действительно придется сотворить чудо, если вы собираетесь чего-то достичь, – весело заметил инспектор. – Никто, кроме Рича, не мог убить беднягу.

– Если позабыть о слуге.

– Ну что ж, со слугой я, может быть, и соглашусь. Как с одной из вероятностей. Но вы там ничего не найдете. Мотивы отсутствуют.

– В этом нельзя быть полностью уверенным. Мотивы – вещь странная.

– Понимаете, он никак не был знаком с Клэйтоном. И у него безупречное прошлое. Да и с головой у него, кажется, всё в порядке. Не понимаю, чего еще вам надо?

– Мне надо установить, что Рич не совершал этого преступления.

– Чтобы доставить удовольствие леди, да? – лукаво спросил Миллер. – Как я понимаю, на вас она тоже произвела впечатление. Та еще штучка, не так ли? Cherchez la femme[39], желающую отомстить. Знаете, если б у нее была возможность, она вполне могла бы сама это сделать.

– Да ну что вы!

– Вы не поверите. Я однажды знал такую женщину. Свела пару мужей в могилу и при этом даже не моргнула своими невинными голубыми глазками! И каждый раз умирала от горя. Присяжные наверняка оправдали бы ее, если б у них был хоть минимальный шанс. Но его у них не было, потому что улики были железобетонные.

– Давайте не будем спорить, друг мой. Я бы хотел набраться смелости и попросить вас поделиться со мной некоторыми фактами. Газеты же интересует сенсация, а не истина.

– Им приходится как-то привлекать читателей… Так что конкретно вас интересует?

– Время смерти, и как можно точнее.

– Точно его установить не удалось, потому что тело осмотрели только утром. Предполагается, что смерть наступила за десять-тринадцать часов до этого. То есть накануне вечером между семью и десятью часами… Нож прошел через яремную вену – смерть должна была наступить практически мгновенно.

– А оружие?

– Что-то вроде итальянского стилета – довольно небольшое, но острое как бритва. Никто никогда раньше его не видел и не знает, откуда он взялся. Но не надо забывать – все требует времени и терпения.

– Его не могли случайно схватить во время ссоры?

– Нет; слуга говорит, что ничего подобного в доме не было.

– Меня очень интересует телеграмма, – сказал Пуаро. – Телеграмма, которой Клэйтона вызвали в Шотландию. Вызов был по делу?

– Нет. Там не было и намека на проблему. Продажа земли, или что там еще было, проходила совершенно нормально.

– Тогда кто прислал эту телеграмму? Как я полагаю, она действительно была?

– Должна была быть. Хотя нам вовсе не обязательно верить миссис Клэйтон. Но сам Клэйтон сказал слуге, что его телеграммой вызвали в Шотландию. Об этом же он говорил и коммандеру Макларену.

– А в котором часу он встречался с коммандером Маклареном?

– Они вместе перекусили в своем клубе – дежурное меню, ничего особенного – около четверти восьмого. Потом Клэйтон на такси доехал до квартиры Рича, прибыв туда без чего-то восемь. И после этого… – Миллер широко развел руками.

– И никто не заметил ничего странного в поведении Рича в тот вечер?

– Ну, вы же знаете, как ведут себя люди. Стоит чему-то случиться, и они сразу начинают думать, что заметили многое из того, чего – готов спорить – вообще не было. Сейчас миссис Спенс говорит о том, что весь вечер он был очень рассеян и отвечал иногда невпопад. Как будто что-то его угнетало. «Готова поспорить, что так и было, потому что в сундуке у него был труп! И он все время думал, как, черт побери, от него избавиться!»

– А почему, кстати, он от него не избавился?

– Понятия не имею. Может быть, сдали нервы… Но оставлять его до утра в сундуке было сумасшествием. Ночью у него имелись все шансы. Ночного консьержа в доме нет. Он мог подогнать свою машину, упрятать тело в багажник – он у него достаточно большой – уехать за город и избавиться от него в укромном местечке. Конечно, кто-то мог увидеть, как он засовывает тело в багажник, но все окна выходят на боковую улицу, а на машине надо въезжать во двор. Так что, скажем, часа в три утра у него были отличные шансы. А что он делает вместо этого? Ложится спать, на следующее утро дрыхнет допоздна и просыпается, чтобы увидеть полицию у себя в квартире!

– Но он спал, как мог бы спать ни в чем не повинный человек!

– Думайте, что хотите. Но сами-то вы в это верите?

– На этот вопрос я отвечу после того, как с ним встречусь.

– Вы что, думаете, что сможете отличить невиновного по внешнему виду? Все совсем не так просто.

– Я знаю – и не утверждаю, что могу это сделать. Просто хочу понять, так ли этот человек глуп, как кажется.

Пуаро не собирался встречаться с Чарльзом Ричем до тех пор, пока не переговорит со всеми остальными.

Начал он с коммандера Макларена.

Тот оказался высоким смуглым неразговорчивым мужчиной с грубым, но приятным лицом. А еще он сильно стеснялся, и его не так просто было разговорить. Но Пуаро упорно старался.

Поглаживая записку миссис Клэйтон, Макларен сказал, как будто нехотя:

– Ну что ж, если Маргарита хочет, чтобы я вам все рассказал, я, конечно, это сделаю. Хотя, право, не знаю, что вам рассказывать. Вы же всё наверняка уже слышали. Но я всегда выполнял всё, что хотела Маргарита, с того момента, как ей исполнилось шестнадцать. Она, знаете ли, умеет найти подход.

– Знаю, – согласился Пуаро. – Прежде всего я прошу вас ответить откровенно на следующий вопрос: «Считаете ли вы майора Рича виновным?»

– Да, считаю. Маргарите я такого не скажу, особенно если она хочет считать его невиновным, но по-другому у меня никак не получается. Черт бы все это побрал, но этот парень должен быть виновен.

– Они с мистером Клэйтоном что, не любили друг друга?

– Как раз наоборот. Арнольд и Чарльз были лучшими друзьями. И именно это делает все произошедшее таким экстраординарным.

– Но может быть, дружба майора Рича с миссис Клэйтон…

– Тьфу на вас! – прервал его коммандер. – Газеты только на это и намекают. Инсинуаторы гнусные! Миссис Клэйтон и Рич были просто хорошими друзьями, вот и всё. У Маргариты масса друзей. Я, например, ее друг. И уже многие годы. И мне совершенно нечего скрывать. Так же и Чарльзу с Маргаритой.

– То есть вы не думаете, что они состояли в связи?

– Конечно, нет! – Макларен был вне себя. – И не слушайте вы эту стерву жену Спенса. Она что угодно расскажет.

– Но может быть, мистер Клэйтон предполагал, что между его женой и майором Ричем что-то было?

– Можете мне поверить – ничего подобного не было. Я бы об этом знал. Мы с Арнольдом были очень близки.

– А что он был за человек? Вы должны знать это лучше многих.

– Знаете, Арнольд был человеком немногословным. Но он был умен – даже, думаю, очень умен. О таких говорят: «Первоклассный финансовый ум». В Казначействе он занимал довольно значительный пост.

– Я слышал об этом.

– Он много читал. Собирал марки. И очень любил музыку. Не танцевал и не любил выходить в свет.

– Как вы думаете, они были счастливой парой?

Коммандер Макларен не стал торопиться с ответом. Казалось, он тщательно обдумывает его.

– Такие вещи всегда трудно оценить… Думаю, что они были счастливы. По-своему Арнольд был очень любящим человеком. И я уверен, что Маргарите он тоже был небезразличен. Они не собирались расходиться, если вас именно это интересует. Хотя, возможно, общего у них было немного.

Пуаро кивнул. Большего он и не надеялся услышать.

– А теперь расскажите мне об этом последнем вечере. Вы обедали вместе с мистером Клэйтоном в клубе. Что он вам говорил?

– Сказал, что должен ехать в Шотландию. Кажется, это его сильно злило. Кстати, поели мы очень быстро – не было времени. Только сэндвичи и что-то выпить. Но это все для Клэйтона. Я только выпил. Вы же помните, что я шел на вечеринку с буфетом.

– Мистер Клэйтон упоминал о телеграмме?

– Да.

– Но не показывал ее?

– Нет.

– А он говорил, что собирается заехать к Ричу?

– Не прямо. Более того, сказал, что сомневается, что ему хватит времени. Он сказал: «Или ты, или Маргарита все ему объясните». А потом добавил: «Проводи ее до дома, ладно?» И уехал. Все было просто и естественно.

– И он не сомневался в подлинности телеграммы?

– А что, она была подложная? – Было видно, что Макларен поражен.

– Похоже на то…

– Как странно… – Коммандер погрузился в некое подобие транса, из которого вышел, чтобы сказать: – Но это действительно очень странно. То есть, я хочу сказать, какой в этом смысл? Кому нужно было, чтобы он уехал в Шотландию?

– Абсолютно согласен с вами – этот вопрос требует ответа.

И Эркюль Пуаро откланялся, оставив Макларена размышлять над этой загадкой.

Спенсы жили в небольшом домике в Челси.

Линда Спенс приняла Пуаро даже с каким-то восторгом.

– Ну расскажите же, – начала она. – Расскажите мне про Маргариту! Где она?

– Мне не позволено об этом говорить, мадам.

– Она отлично спряталась! В этом смысле Маргарита очень умна. Но, полагаю, ей придется предстать перед судом как свидетельнице? От этого ей не отвертеться?

Пуаро окинул свою собеседницу оценивающим взглядом. Он вынужден был признать, что, по современным меркам, она была привлекательна (то есть походила на недокормленного ребенка-сироту). Этот тип ему никогда не нравился. Волосы торчали у нее на голове в артистическом беспорядке, а пара проницательных глаз следила за ним с плохо умытого лица без всяких признаков косметики, за исключением выкрашенного в яркий светло-вишневый цвет рта. На ней были надеты невероятных размеров желтый свитер, доходивший ей почти до колен, и обтягивающие черные брюки.

– А вы какое отношение имеете ко всему этому? – требовательно спросила миссис Спенс. – Хотите как-то отмазать мальчика? Угадала? Тщетная надежда!

– Значит, вы считаете, что он виновен?

– Конечно. А кто еще?

«В этом, – подумал Пуаро, – и вся суть».

– А как вам в тот трагический вечер показался майор Рич? Он вел себя как обычно? Или не как обычно?

Линда Спенс задумчиво прищурилась.

– Нет, он не был похож на самого себя. Он был… другой.

– Что значит «другой»?

– Ну вы же понимаете: если вы только что хладнокровно зарезали человека…

– Но ведь тогда вы еще не знали, что он хладнокровно зарезал человека, не так ли?

– Конечно, не знала.

– Так в чем же он был «другой»? Как вы это опишете?

– Ну… рассеянный. В общем, я не знаю. Но когда я позже думала об этом, то решила, что с ним определенно что-то было не так.

Пуаро вздохнул.

– А кто приехал первым?

– Мы. Джим и я. А потом Джок. Маргарита появилась последней.

– Когда вы впервые услышали про отъезд мистера Клэйтона в Шотландию?

– Когда приехала Маргарита. Она сказала Чарльзу: «Арнольд дико извиняется, но ему пришлось срочно выехать в Эдинбург ночным поездом». На что Чарльз ответил: «Очень жаль». А потом Джок добавил: «Извини. Я думал, ты уже знаешь». После этого мы все стали выпивать.

– А майор Рич не упоминал, что видел мистера Клэйтона в тот вечер? Ничего не говорил о том, что тот заезжал к нему по дороге на вокзал?

– Я ничего такого не слышала.

– А правда, странная штука случилась с этой телеграммой? – задал следующий вопрос детектив.

– А что с ней такого странного?

– Она оказалась поддельной. В Эдинбурге о ней никто ничего не знает.

– Ах, вот в чем дело… А я тогда еще подумала…

– Вы что-то подумали о телеграмме?

– Должна сказать, что это сразу бросалось в глаза.

– А поконкретнее?

– Дорогой мой, – сказала Линда, – не надо строить из себя невинную овечку. Якобы неизвестный мошенник убирает мужа с дороги! И, по крайней мере, на одну ночь место оказывается свободным.

– Вы хотите сказать, что майор Рич и миссис Клэйтон собирались провести ночь вдвоем?

– Вы же слышали, такое иногда случается, не правда ли?

Было заметно, что Линда наслаждается происходящим.

– И телеграмму отправил кто-то из них?

– Меня это совсем не удивит.

– Так вы думаете, что у майора Рича и миссис Клэйтон были отношения?

– Скажем так – я бы не сильно удивилась, если б это оказалось именно так. Хотя сама я свечку не держала.

– А мистер Клэйтон что-то подозревал?

– Арнольд был очень необычным человеком. Застегнутым на все пуговицы, если вы меня понимаете. Мне кажется, он знал. Но он был из тех мужчин, которые ни за что не признаются в подобном. Все обычно думали, что он сухарь, лишенный каких-либо эмоций. Но я абсолютно уверена, что в душе он был совсем другим. Вся штука в том, что я была бы гораздо меньше удивлена, если б Арнольд прирезал Чарльза. У меня такое впечатление, что он был до безумия ревнив.

– Интересно…

– Хотя, честное слово, в этом случае Арнольд скорее зарезал бы Маргариту. Отелло и все такое… Маргарита, знаете ли, производила потрясающее впечатление на мужчин.

– Она неплохо выглядит. – Пуаро намеренно преуменьшил привлекательность миссис Клэйтон.

– Дело вовсе не в этом. В ней что-то есть. Она способна завести мужчину, влюбить его в себя, а потом посмотреть на него удивленными глазами, доведя таким образом до полного одурения.

– Une femme fatale[40].

– Наверное, иностранцы так это называют.

– Вы хорошо ее знаете?

– Дорогой мой, она моя лучшая подруга, но я ни на йоту ей не доверяю.

– Ах вот как, – сказал Пуаро и перевел разговор на коммандера Макларена.

– Джок? Верный старина Джок? Он душка. Создан для того, чтобы быть другом семьи. Они с Арнольдом были действительно очень близки. И, мне кажется, Арнольд рассказывал ему больше, чем кому-либо. Ну и, конечно, он был верным пажом Маргариты. Служил ей верой и правдой многие годы.

– А мистер Клэйтон к нему тоже ревновал?

– Ревновать к Джоку? Ничего себе идея! Маргарита искренне любила его, но никогда не давала ему никакой надежды. Я вообще не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь… Я не знаю, почему… Мне кажется, это было бы стыдно. Он такой милый…

Пуаро заговорил о слуге. Но, кроме того, что тот смешивает очень хороший «Сайдкар»[41], Линда Спенс больше ничего о Бёрджессе не знала и, по-видимому, почти не замечала его.

Однако она умела быстро делать выводы.

– Так я полагаю, вы думаете, что он мог убить Арнольда так же легко, как и Чарльз? Мне это кажется бешено невероятным.

– Эта ваша фраза, мадам, убивает меня. Хотя мне кажется – правда, вы, скорее всего, не согласитесь со мной, – что «бешено невероятно» вовсе не то, что майор Рич мог убить Арнольда Клэйтона, а то, как он это сделал.

– Вы про стилет? Да, он здесь явно не к месту. Скорее это должен был быть какой-то тупой предмет… Или, может быть, он мог его задушить?

– И мы опять возвращаемся к Отелло. – Пуаро вздохнул. – Да, Отелло… Вы подкинули мне одну маленькую идею.

– Неужели? И что же… – В этот момент раздался звук ключа, поворачиваемого в замке. – А вот и Джереми. Вы с ним тоже хотите поговорить?

Джереми Спенс оказался приятного вида молодым человеком лет тридцати с небольшим, следящим за собой и демонстративно осторожным. Миссис Спенс сказала, что ей надо взглянуть на запеканку на кухне, и ушла, оставив мужчин наедине.

Джереми Спенс был начисто лишен привлекательной открытости своей жены. Было видно, что ему совсем не хочется быть замешанным в подобном деле, и все его ответы были подчеркнуто неинформативны. Они уже какое-то время знают Клэйтонов, а Рича знают не так хорошо. Он всегда казался им приятным во всех отношениях мужчиной. Насколько он может вспомнить, в тот вечер Рич вел себя абсолютно так же, как и всегда. Клэйтон с Ричем были в хороших отношениях. Все произошедшее кажется ему совершенно необъяснимым.

Во время беседы Джереми Спенс ясно давал понять Пуаро, что ждет не дождется, когда тот уйдет. Вел он себя вполне цивилизованно, но не более того.

– Кажется, – заметил детектив, – вам не очень нравятся все эти вопросы?

– Знаете, мы уже проходили это с полицией. И мне кажется, что этого вполне достаточно. Мы рассказали всё, что видели или знаем. А сейчас… я хочу обо всем этом забыть.

– Я вас прекрасно понимаю. Все это чрезвычайно неприятно. Особенно когда из тебя пытаются вытянуть не только то, что ты знаешь или видел, но и, возможно, то, что ты думаешь.

– Так что лучше не думать.

– Но как это возможно? Например, не думаете ли вы, что миссис Клэйтон тоже как-то связана со всем происшедшим? Может быть, она с Ричем спланировала смерть своего супруга?

– Боже, конечно, нет! – В голосе Спенса слышались шок и ужас. – Мне и в голову не приходило, что нечто подобное может стоять на повестке.

– А разве ваша жена не допускает такой возможности?

– Ах, Линда!.. Ну, вы же знаете женщин – всегда готовы выцарапать глаза друг другу. Маргарита редко пользуется благосклонностью себе подобных – для этого она слишком хороша. Но, уверяю вас, эта теория о том, что они с Ричем спланировали убийство, – она из области фантастики.

– Такое иногда случается. Возьмите, например, оружие убийства. Оно больше подходит женщине, чем мужчине.

– Вы хотите сказать, что полиции удалось связать его с Маргаритой? Это невозможно! То есть я хочу сказать…

– Не знаю, ничего не знаю… – задумчиво сказал Пуаро и поспешно откланялся.

Позже, вспоминая оцепеневшее лицо Спенса, он решил, что джентльмену будет о чем подумать.

* * *

– Вы меня простите, месье Пуаро, но я не вижу, как вы можете мне помочь.

Пуаро сидел молча. Он задумчиво рассматривал человека, обвиненного в убийстве своего друга Арнольда Клэйтона. И видел перед собой узкий череп и решительный подбородок. Худощавый, атлетического сложения мускулистый мужчина с загорелой кожей. В нем было что-то от грейхаунда[42]. Мужчина, по лицу которого ничего невозможно было понять, смотрел на своего посетителя без намека на радушие.

– Я прекрасно понимаю, что миссис Клэйтон прислала вас ко мне из лучших побуждений. Но, честно говоря, думаю, что с ее стороны это не очень умно. Как по отношению ко мне, так и к ней самой.

– Вы хотите сказать…

Рич нервно взглянул через плечо. Но надзиратель находился на положенном расстоянии. Майор понизил голос.

– Им придется найти мотив для этого нелепого обвинения. И они попытаются сыграть на наших с ней якобы отношениях. А это – я знаю, что миссис Клэйтон уже говорила вам, – абсолютная ложь. Мы просто друзья, и ничего больше. И в то же время я уверен, что ей лучше не делать никаких телодвижений в мою защиту.

Это замечание Пуаро проигнорировал. Вместо этого он решил привязаться к слову.

– Вы упомянули «нелепое обвинение». Но вы же знаете, что это не так.

– Я не убивал Арнольда Клэйтона.

– Тогда назовите это фальшивым обвинением. Скажите, что это неправильное обвинение. Но оно вовсе не «нелепое». Напротив, оно очень серьезное. И вы это прекрасно знаете.

– Я могу лишь сказать, что для меня оно из области фантастики.

– Но это мало что вам даст. Мы должны думать о чем-то более эффективном.

– Меня представляют мои адвокаты. Насколько я понимаю, они уже проинформировали высокий суд о том, что будут защищать меня. Поэтому я не могу согласиться с вашим местоимением «мы».

Неожиданно Пуаро улыбнулся.

– Ах, – заговорил он, как иностранец. – Вы у меня, как камушек в ботинке. Очень хорошо. Я уходить. Я хотел вас видеть. Я вас видеть. Я уже изучить ваш карьера. Очень высокие оценки в Сандхерсте[43]. После вы поступать в академию генерального штаба. И так дальше, и так дальше. Я сегодня составить свое мнение о вас. Вы не дурак.

– И что это значит?

– Все! Невероятно, чтобы человек ваших способностей совершил это преступление так, как оно было совершено. Что ж, отлично. Вы невиновны. Расскажите мне о вашем слуге Бёрджессе.

– О Бёрджессе?

– Да, о нем. Если Клэйтона убили не вы, то это должен был сделать Бёрджесс. Такой вывод неизбежен. Но почему? Должно же быть какое-то «почему». Вы единственный человек, который знает Бёрджесса настолько хорошо, чтобы догадаться. Так почему же, майор Рич, почему?

– Не представляю себе. Просто не могу понять. Я ведь тоже думал точно так же, как вы. Да, у Бёрджесса имелась возможность – он был единственный, у кого она имелась, помимо меня. Проблема в том, что я в это не верю. Бёрджесс – не тот человек, которого можно представить себе убивающим кого-то.

– А что думают ваши адвокаты?

Губы Рича сжались в узкую полоску.

– Мои адвокаты с настойчивостью, достойной лучшего применения, пытают меня, не страдаю ли я случаями выпадения сознания, когда я не понимаю, что делаю!

– Неужели все так плохо? – заметил Пуаро. – Ну что ж, возможно, мы скоро выясним, что выпадениями сознания страдает именно Бёрджесс. Идея сама по себе неплоха. Теперь насчет оружия. Они вам его показали и спросили, ваше ли оно?

– Оно не мое. Я его раньше никогда не видел.

– Конечно, оно не ваше. Но вы уверены, что не видели его раньше?

– Уверен. – Это что, мимолетное колебание? – Какая-то декоративная игрушка… правда, такие часто видишь в домах людей.

– Например, в гостиной женщины. Может быть, в гостиной миссис Клэйтон?

– Конечно, нет!

Последнее слово майор почти выкрикнул, и надзиратель поднял голову.

– Trés bien[44]. Конечно, нет, – и совсем не обязательно об этом кричать. Но где-то, когда-то вы видели нечто подобное. А? Я угадал?

– Не думаю. Может быть, в каком-нибудь… антикварном магазине?

– Что ж, вполне возможно. – Пуаро встал. – Я позволю себе откланяться.

«А теперь, – сказал он себе, – к Бёрджессу. Наконец-то к Бёрджессу».

Детектив кое-что узнал о людях, связанных с этим делом, – и от них самих, и друг от друга. Но никто ничего не мог рассказать ему о Бёрджессе. Ни слова, ни намека о том, что же он за человек.

Однако, увидев Бёрджесса, Пуаро понял, почему так произошло.

Слуга ждал его на квартире майора Рича, предупрежденный о визите сыщика коммандером Маклареном.

– Я – месье Эркюль Пуаро.

– Да, сэр, я ждал вас.

Бёрджесс почтительно придержал дверь, и Пуаро вошел. Небольшая квадратная прихожая, дверь по левой стене – открытая и ведущая в гостиную. Бёрджесс принял у сыщика пальто и шляпу и прошел вслед за ним в гостиную.

– Ага, – сказал Пуаро, оглядываясь. – Так что, именно здесь все и произошло?

– Да, сэр.

Молчаливый парень, этот Бёрджесс. Бледный и какой-то хилый. Плечи и локти торчат во все стороны. Монотонный голос с провинциальным акцентом, который Пуаро не смог определить; возможно, с восточного побережья. На вид немного нервный, а в остальном без особых примет. Странно было думать о нем как о человеке, способном на поступок. А можно ли, хотя бы теоретически, допустить существование убийцы, не способного убить?

У него были бесцветные бегающие глаза, которые наблюдательные люди часто ассоциируют с обманом.

– А что сейчас с этой квартирой? – поинтересовался Пуаро.

– Я все еще приглядываю за ней, сэр. Майор Рич платит мне, чтобы я содержал ее в порядке до тех пор… до тех…

Глаза слуги забегали.

– Именно, что до тех пор… – согласился Пуаро, а потом добавил безразличным голосом: – Должен сказать, что майор Рич почти наверняка предстанет перед судом. Слушания, вероятно, начнутся в течение ближайших трех месяцев.

Бёрджесс покачал головой. Казалось, что он ничего не отрицает, а просто не может поверить в происходящее.

– Мне кажется, это просто невозможно, – сказал слуга.

– Что майор Рич оказался убийцей?

– Да вообще всё. Этот сундук…

Сыщик бросил взгляд через комнату.

– А, так вот он, этот знаменитый сундук…

Сундук оказался громадным предметом обстановки, сделанным из темного полированного дерева, с бронзовыми украшениями, большой бронзовой ручкой и древним замком.

– Неплохая вещица. – Пуаро подошел к нему.

Сундук стоял у стены возле окна, рядом с современной подставкой для грампластинок. По другую сторону от него находилась полуоткрытая дверь. Она была частично закрыта большим разрисованным кожаным экраном.

– Дверь ведет в спальню майора Рича, – пояснил Бёрджесс.

Пуаро, кивнув, посмотрел на противоположную стену комнаты. Там стояли два стереофонических проигрывателя, каждый на своем столике, от которых шли похожие на змей электрические шнуры. Несколько удобных кресел и большой стол. На стенах набор японских гравюр. Комната была приятная, комфортабельная, но вовсе не роскошная.

Сыщик посмотрел на Уильяма Бёрджесса.

– Когда вы все это обнаружили, – начал он, – для вас это, должно быть стало шоком.

– Конечно, сэр. Я этого никогда не забуду. – Слова полились широким потоком. Возможно, слуга считал, что чем чаще он рассказывает эту историю, тем быстрее сможет от нее избавиться. – Я убирался в комнате, сэр. Стаканы и все такое. Как раз остановился, чтобы поднять с ковра пару оливок – и увидел темное ржавое пятно на ковре. Нет, сейчас этого ковра нет. Его забрали в химчистку. Полиция с ним уже закончила. «Что же это такое?» – подумал я. И еще пошутил: «А что, если это кровь! Но откуда она взялась? Откуда натекла?» А потом увидел, что течет она из-под сундука – вот по этой стороне, где есть трещина. И тогда я сказал, все еще ни о чем не догадываясь: «Какого черта?» А потом вот так приоткрыл крышку, – эти слова Бёрджесс сопроводил движениями, – и увидел скрючившееся тело мужчины, лежавшего на боку – вроде бы как он спал. А этот жуткий иностранный нож или кинжал торчал у него из шеи. Я этого никогда не забуду, никогда… До конца жизни! Я был в шоке, потому что не ожидал ничего подобного. Ну, вы меня понимаете…

Он глубоко вздохнул.

– Крышка выпала у меня из рук, и я выбежал из квартиры на улицу. Я искал полицейского, и мне повезло – он оказался как раз за углом.

Пуаро задумчиво следил за ним. Если это была игра, то очень талантливая. Но в итоге сыщик решил, что это никакая не игра, а простое изложение фактов.

– А вам не пришло в голову сначала разбудить майора Рича? – спросил он.

– Ни на минуту, сэр. Все этот шок – мне просто хотелось выбраться из комнаты, – слуга сглотнул, – и позвать на помощь.

Детектив понимающе кивнул.

– Вы сразу поняли, что это мистер Клэйтон?

– Должен был, сэр, но, мне кажется, я ничего не понял. Конечно, вернувшись назад с полицейским, я сказал: «Боже, да это же мистер Клэйтон!» А полицейский спросил: «А кто это такой?» А я ответил: «Он был здесь вчера вечером».

– Ага, – сказал Пуаро, – вчера вечером. А вы не помните точно, когда приехал мистер Клэйтон?

– Нет, сэр. Но это было, мне кажется, где-то без четверти восемь.

– Вы хорошо его знали?

– Они с миссис Клэйтон часто бывали здесь за те полтора года, что я работаю у майора.

– Выглядел он обычно?

– Кажется, да. Может быть, немного задыхался, но, я думаю, это из-за того, что он спешил. Надо было успеть на поезд – так, по крайней мере, он сказал.

– Полагаю, у него с собой был чемодан – ведь он собирался в Шотландию…

– Нет, сэр. Думаю, что внизу его ждало такси.

– А он был расстроен, когда не застал майора Рича?

– Вроде бы нет. Просто сказал, что напишет записку. Он вошел сюда и остановился у письменного стола. А я вернулся на кухню и немного задержался с этими яйцами с анчоусами. Кухня в самом конце коридора, так что оттуда почти ничего не слышно. Я не слышал ни как он вышел, ни как вернулся хозяин, но я, в общем-то, и не должен был.

– А потом…

– Потом меня позвал майор Рич. Он стоял возле этой двери. Сказал, что забыл купить турецкие сигареты для миссис Спенс, поэтому мне надо сбегать за ними. Ну, я так и сделал. Принес их и положил на стол вот сюда. Естественно, я решил, что мистер Клэйтон уже уехал на вокзал.

– И никто больше не входил в квартиру, пока майор Рич отсутствовал, а вы занимались на кухне?

– Нет, сэр, никто.

– И вы в этом уверены?

– А как такое возможно, сэр? Им ведь надо было бы позвонить в звонок.

Пуаро покачал головой. Действительно, как? Он уже знал, что Спенсы, Макларен и миссис Клэйтон могли отчитаться о своих передвижениях с точностью до минуты. Макларен сидел со знакомыми в клубе, Спенсы встретились с друзьями, чтобы пропустить пару рюмочек до начала вечеринки, а Маргарита Клэйтон как раз в это время говорила по телефону с приятельницей. Хотя никого из них Пуаро и не подозревал. Существовало множество более удобных способов убить Арнольда Клэйтона, вместо того чтобы тащиться за ним в квартиру, в которой находился слуга и хозяин которой мог вернуться с минуты на минуту. Нет, он просто надеялся на некоего «таинственного незнакомца»! Кого-то из «безупречного» прошлого Клэйтона, кто узнал его на улице и проследил до квартиры, а потом напал со стилетом, запихнул труп в сундук и скрылся. Мелодрама в чистом виде, никак не связанная с причиной или возможностями! В стиле романтических средневековых романов – отсюда и испанский сундук…

Пуаро вернулся к сундуку и поднял крышку. Поднялась она очень легко и практически бесшумно.

– Его оттерли, сэр, – раздался слабый голос Бёрджесса. – Я за этим проследил.

Пуаро наклонился над сундуком. Негромко воскликнув, наклонился еще ниже. И ощупал сундук пальцами.

– А эти отверстия – на задней стенке и на боковой – на ощупь их проделали совсем недавно.

– Отверстия, сэр? – Слуга тоже наклонился над сундуком. – Возможно, следы какой-то живности… Я имею в виду жуков, или что-то в этом роде. Которые точат дерево.

– Живности? – повторил Пуаро. – Интересно…

Он вновь пересек комнату.

– Когда вы вошли сюда с сигаретами, что-то в этой комнате изменилось? Ну хоть что-нибудь? Может быть, были передвинуты стулья, стол или что-то в этом роде?

– Странно, что вы заговорили об этом, сэр… Сейчас, когда вы об этом упомянули… да, изменилось. Экран, который защищает от сквозняка из спальни… он был немного сдвинут влево.

– Вот так? – Пуаро быстро переставил экран.

– Еще чуть-чуть… Вот сейчас точно.

Раньше экран закрывал половину сундука. А сейчас он скрывал его почти полностью.

– А почему вы думаете, что его подвинули?

– Я не думаю, сэр.

Еще одна мисс Лемон!

– Мне кажется, – задумчиво продолжил Бёрджесс, – так майор освободил проход в спальню. На тот случай если б дамы захотели скинуть там свою верхнюю одежду.

– Возможно, вы правы. Но может быть и другая причина. – Слуга вопросительно посмотрел на детектива. – Сейчас экран полностью закрывает сундук и ковер под ним. Если б майор Рич ударил мистера Клэйтона кинжалом, то кровь сразу же протекла бы в щели в днище сундука. Кто-то мог это заметить – точно так же, как это заметили вы на следующее утро. Поэтому экран и передвинули.

– Мне это не пришло в голову, сэр.

– А какое здесь освещение? Яркое или тусклое?

– Сейчас покажу, сэр.

Слуга быстро задернул шторы и зажег пару ламп. Они загорелись мягким желтоватым светом, настолько слабым, что при нем вряд ли можно было читать. Пуаро посмотрел на люстру на потолке.

– Она не горела, сэр. Мы редко ее используем.

Сыщик осмотрел комнату при этом мягком освещении.

– Не думаю, чтобы можно было заметить какие-то пятна крови, сэр, – добавил Бёрджесс. – Свет слишком тусклый.

– Вероятно, вы правы. Тогда зачем сдвинули экран?

– Страшно даже подумать… – Слуга поежился. – Такой славный джентльмен, как майор Рич, и сделал такую ужасную вещь…

– То есть вы не сомневаетесь, что это его рук дело? А почему он это сделал, а, Бёрджесс?

– Ну, он же прошел войну. Его вполне могли там ранить в голову, правда? Говорят, что иногда это проявляется через много лет. Они внезапно трогаются умом и не соображают, что творят. А еще говорят, что чаще всего в таких случаях достается самым близким и дорогим. Как вы думаете, могло так быть?

Взглянул на мужчину, Пуаро вздохнул.

– Нет, – сказал он, отвернувшись, – все было не так.

Как по мановению волшебной палочки, в руке Бёрджесса оказалась хрустящая банкнота.

– Спасибо, сэр, но я, право…

– Вы здорово мне помогли, – сказал Пуаро. – Показав мне эту комнату. Показав мне то, что в ней находится. Показав мне, что произошло в тот вечер. Невозможное возможно! Запомните это. Я сказал, что существуют только две вероятности, – и ошибся. Оказалось, есть еще и третья. – Он еще раз осмотрел помещение и поежился. – Откройте шторы. Пустите сюда воздух и свет. Комнате это необходимо. Ее необходимо проветрить. Думаю, пройдет много времени, пока она очистится от того, чем сейчас заражена, – от мучительных воспоминаний о ненависти.

С открытым ртом Бёрджесс подал Пуаро шляпу и пальто. Казалось, он окончательно сбит с толку. Детектив, который обожал делать туманные заявления, быстрыми шагами спустился по лестнице.

Когда он добрался до дома, то сразу же позвонил инспектору Миллеру.

– Что случилось с чемоданом Клэйтона? Жена говорит, что он у него был.

– Мы нашли его в клубе. Он оставил его у швейцара. А потом, по-видимому, забыл и ушел без него.

– А что в нем было?

– А вы как думаете? Пижама, чистая сорочка, туалетные принадлежности…

– Логично.

– А вы что ожидали там найти?

Пуаро проигнорировал вопрос.

– Что касается этого стилета, – сказал он. – Я предлагаю вам связаться с той женщиной, которая убирает дом миссис Спенс. Надо выяснить, не видела ли она в доме нечто похожее.

– Миссис Спенс? – Миллер присвистнул. – Так вот куда вас занесло! Спенсам показывали стилет. Они не узнали его.

– Спросите их еще раз.

– Вы хотите сказать…

– А потом расскажете мне, что они ответят.

– Даже не могу себе представить, до чего вам удалось докопаться…

– Перечитайте «Отелло», Миллер. И задумайтесь о действующих лицах. Мы пропустили одно из них.

С этими словами детектив отключился. После этого он набрал номер леди Чаттертон. Линия оказалась занята. Пуаро попробовал чуть позже, но также безуспешно. Тогда он позвал Джорджа, своего лакея, и велел ему звонить до тех пор, пока ему не ответят. Ибо знал, что леди Чаттертон может болтать по телефону часами.

Усевшись в кресле и осторожно сняв свои туфли из кожи ручной выделки, Пуаро пошевелил большими пальцами ног и откинулся на спинку.

– Я становлюсь старым, – произнес он вслух. – И быстро устаю… – Тут его лицо просветлело. – Но серые клеточки – они все еще функционируют. Медленно, но функционируют… Да, Отелло. Кто же о нем заговорил? Ах да, миссис Спенс. Чемодан… экран… труп, похожий на тело спящего человека. Очень умное убийство. Продуманное и спланированное заранее… И, мне кажется, совершенное с наслаждением!

В этот момент Джордж сообщил ему, что леди Чаттертон на линии.

– Говорит Эркюль Пуаро, мадам. Я могу переговорить с вашей гостьей?

– Ну конечно! А вы что, месье Пуаро, совершили чудо?

– Пока нет, – ответил детектив, – Но возможно, оно уже на подходе…

Наконец в трубке раздался голос Маргариты – негромкий и мягкий.

– Мадам, когда я спрашивал у вас, не заметили ли вы чего-то необычного в тот вечер, вы нахмурились, как будто что-то вспомнили – а потом эта мысль вылетела у вас из головы. Может быть, речь шла о том, как стоял в ту ночь экран?

– Экран?… Ах, ну да, конечно. Он был не совсем на своем обычном месте.

– Вы в тот вечер танцевали?

– Конечно.

– И с кем чаще всего?

– С Джереми Спенсом. Он отличный танцор. Чарльз тоже неплох, но не так эффектен. Он танцевал с Линдой, и время от времени мы менялись партнерами. Джок Макларен не танцует; он занимался пластинками и выбирал для нас мелодии.

– А потом вы слушали классическую музыку?

– Да.

На том конце повисла пауза, а потом Маргарита спросила:

– Месье Пуаро, а… к чему все это? У вас что… появилась надежда?

– А вы никогда не задумывались, мадам, что ощущают люди, находящиеся рядом с вами?

– Я… думаю, что да. – В голосе женщины послышалось удивление.

– А я думаю, что нет. Я думаю, что вы этого совершенно не знаете. И мне кажется, что в этом трагедия вашей жизни. Только это трагедия для других, а не для вас. Сегодня при мне кто-то упомянул Отелло. Я спрашивал вас, ревновал ли вас ваш супруг, и вы ответили, что, скорее всего, да. Но сказано это было с большой долей пренебрежения. Вы сказали это так, как могла бы сказать Дездемона, совсем не подозревая об опасности, подстерегающей ее. Она тоже видела ревность, но не понимала ее сути, потому что сама никогда ее не испытывала, да и не могла испытать. Мне кажется, Дездемона совершенно не понимала силу чисто физической страсти. Супруга она любила романтической любовью, как любят героев, а своего друга Кассио любила совершенно невинно, как близкого ей человека. И мне кажется, что именно потому, что ей была неведома страсть, она и сводила мужчин с ума. Вы меня понимаете, мадам?

Маргарита ответила после паузы. Ответила невозмутимым, приятным и слегка смущенным голосом:

– Я не… я правда не понимаю, о чем вы…

Пуаро вздохнул.

– Я заеду к вам сегодня вечером, – сухо предупредил он.

* * *

Инспектор Миллер являлся человеком, которого трудно было в чем-то убедить. Однако Пуаро был, в свою очередь, человеком, от которого не так легко отделаться, пока он не получит того, что хочет. Инспектор Миллер долго ворчал, но в конце концов капитулировал.

– …хотя какое отношение к этому имеет леди Чаттертон…

– Практически никакого. Она просто предоставила убежище своей подруге – вот и всё.

– А эти Спенсы – откуда вы узнали?

– Что стилет принадлежит им? Это было просто предположение. Идея появилась у меня после того, как Джереми Спенс сказал мне кое-что. Я предположил, что стилет может принадлежать Маргарите Клэйтон. А он ясно дал понять, что знает, что это не так. – Пуаро помолчал. – А что они вам сказали? – с любопытством поинтересовался он.

– Согласились, что он очень похож на игрушечный кинжал, который у них когда-то был. Но они потеряли его несколько недель назад и совсем о нем забыли. Полагаю, что Рич украл его у них.

– Мистер Джереми Спенс – человек, который любит подстраховаться, – произнес Эркюль Пуаро. И пробормотал себе под нос: – Потерян несколько недель назад… Ну конечно, планировать он начал давно.

– Простите, что вы сказали?

– Мы уже приехали, – сказал Пуаро. Такси остановилось возле дома леди Чаттертон на Шеритон-стрит. Детектив расплатился.

Маргарита Клэйтон ждала их в комнате наверху. Ее лицо напряглось, когда она увидела Миллера.

– А я не знала…

– Вы не знали, что за друга я привезу с собой?

– Инспектор Миллер мне вовсе не друг.

– Это во многом зависит от того, заинтересованы ли вы в победе правосудия, миссис Клэйтон, или нет, – заметил инспектор. – Ваш муж был убит…

– И теперь мы должны поговорить о том, кто его убил, – быстро вмешался в разговор Пуаро. – Вы позволите нам присесть, мадам?

Маргарита Клэйтон медленно опустилась на стул с высокой спинкой, лицом к двум мужчинам.

– Я прошу вас, – начал Пуаро, обращаясь к своим слушателям, – терпеливо выслушать меня. Мне кажется, я знаю, что произошло в тот роковой вечер в квартире майора Рича. Мы начали, как это часто бывает, с неверного предположения – предположения о том, что только у двоих человек была возможность спрятать тело в сундук. Я имею в виду майора Рича и Уильяма Бёрджесса. Но мы были не правы – в тот вечер в квартире был некто третий, у кого эта возможность тоже была.

– И кто же это был? – скептически поинтересовался Миллер. – Лифтер?

– Нет. Арнольд Клэйтон.

– Что? Спрятать собственный труп? Да вы с ума сошли!

– Конечно, не труп, а живое тело. Проще говоря, он намеренно спрятался в сундуке. История знает много таких примеров. Например, известная история с мертвой невестой и веткой омелы[45], Якимо и его злой умысел относительно добродетельной Имоген[46], и так далее. Мне пришло это в голову, как только я увидел недавно проделанные отверстия в стенках сундука. Для чего они? Для того, чтобы в сундуке было достаточно воздуха. А почему экран сдвинули с его обычного места? Для того, чтобы спрятать сундук от людей в комнате. Так, чтобы спрятавшийся в нем человек мог изредка поднимать крышку, слегка разминаться и лучше слышать, что происходит в комнате.

– Но зачем же, – спросила Маргарита с широко раскрытыми от изумления глазами, – зачем же Арнольду было прятаться в сундуке?

– Это вы меня спрашиваете, мадам? Ваш супруг был ревнивым человеком. И в то же время он был молчуном. «Застегнут на все пуговицы» – так сказала о нем ваша подруга миссис Спенс. Его ревность усиливалась. И он от этого мучился! Состоите ли вы в связи с Ричем или нет? Он этого не знал. А хотел знать! Отсюда и телеграмма из Шотландии – телеграмма, которую никто не посылал и которую никто в глаза не видел. Пакуется чемодан, который потом благополучно забывается в клубе. Он едет на квартиру, будучи уверенным, что в это время Рича дома не будет. Говорит слуге, что напишет записку. А как только остается в одиночестве, проделывает отверстия в сундуке, сдвигает экран и забирается в сундук. Сегодня он узнает всю правду. Может быть, его жена останется, а может быть, уедет, а потом вернется. В эту ночь отчаявшийся, снедаемый ревностью человек узнает все!

– Уж не хотите ли вы сказать, что он зарезал сам себя? – с сомнением спросил Миллер. – Какая ерунда!

– Конечно, нет – его зарезал кто-то другой. Кто-то, кто знал, что он в сундуке. Это было стопроцентное убийство. Тщательно продуманное и заранее спланированное. Вспомните действующих лиц в «Отелло». Мы не должны забывать о Яго. Кто-то искусно и неторопливо обрабатывал сознание Арнольда: намеки, подозрения… Честный Яго, верный друг, человек, которому вы верите, как себе! И Арнольд Клэйтон ему поверил. Позволил ему сыграть на своей ревности, позволил довести себя до состояния невменяемости. Был ли план спрятаться в сундуке идеей самого Арнольда? Возможно, он сам так думал – да почти наверняка он был в этом уверен! Итак, все декорации на месте. Стилет, тайно похищенный несколько недель назад, готов. Наступает день вечеринки. Приглушенное освещение, звуки музыки, какой-то человек копается в шкафу с пластинками, стоящем возле испанского сундука и экрана, его закрывающего. Проскользнуть за экран, поднять крышку и нанести удар – нагло, но вполне возможно.

– Клэйтон закричал бы!

– Нет, если бы его перед этим накачали лекарствами, – ответил Пуаро. – Если верить показаниям слуги, мужчина «вроде бы как спал». Клэйтон действительно спал – его накачал лекарствами единственный человек, кто мог это сделать, – тот, с кем он выпивал в клубе.

– Джок? – Удивление Маргариты было сродни детскому. – Джок? Только не старина Джок. Да я же знаю его всю свою жизнь! Для чего, ради всего святого, Джоку…

Пуаро повернулся к ней.

– А почему два итальянца дрались на дуэли? А почему молодой человек застрелился? Джок Макларен тоже был молчаливым человеком. И он, возможно, намеренно выбрал для себя роль верного друга – вас и вашего мужа. Но потом появился майор Рич. А это для него было уже слишком! Не помня себя от ненависти и желания, Макларен спланировал идеальное убийство – более того, двойное убийство, – потому что майора должны были непременно признать виновным в первом. А когда ваш супруг и майор Рич исчезнут с его пути, вы, по его разумению, наконец-то обратите на него внимание. И возможно, мадам, вы так и поступили бы… что скажете?

Маргарита в ужасе не сводила с него широко открытых глаз. Почти теряя сознание, она выдохнула:

– Возможно… Я не знаю…

И тут раздался неожиданно властный голос инспектора Миллера:

– Все это здорово, Пуаро. Но это только теория, и ничего больше. Никаких доказательств у вас нет, а значит, все это, скорее всего, неправда.

– Все это правда от начала и до конца.

– Но доказательств-то нет. Нам не за что уцепиться.

– Вы ошибаетесь. Думаю, Макларен, если ему прямо все рассказать, признается. То есть если до него четко донести, что Маргарита Клэйтон знает… – Пуаро помолчал, а потом добавил: – Потому что, когда он это поймет, для него это будет конец. Идеальное убийство окажется никому не нужным.

Спящая собака

Лили Маргрэйв нервно расправила на колене перчатки и бросила взгляд на человека, сидевшего в большом кресле напротив нее.

Она слышала об Эркюле Пуаро, известном детективе, но видела его впервые.

Его несколько нелепый, комичный вид мешал ей отнестись к нему со всей серьезностью. Неужели этот смешной человечек с яйцеобразной головой и громадными усами может творить чудеса, которые ему приписывают? То, чем он занимался, сидя перед ней, показалось ей особенно легкомысленным. Он складывал пирамиду из крохотных кусочков разноцветного дерева, и казалось, она интересует его гораздо больше, чем рассказ Лили.

Но когда она внезапно замолчала, Пуаро цепко взглянул на нее.

– Мадемуазель, умоляю вас, продолжайте. Не думайте, что я вас не слушаю, – слушаю и очень внимательно.

И он вновь стал складывать деревяшки одну на другую, в то время как девушка продолжила свой рассказ. Это была жуткая история, полная насилия и трагедий, но голос рассказчицы был настолько спокоен и лишен всяких эмоций, а сам рассказ настолько лаконичен, что, казалось, она совсем забыла упомянуть в нем о каких-либо человеческих эмоциях.

Наконец Лили замолчала.

– Надеюсь, – с тревогой сказала она, – я изложила все достаточно понятно.

Пуаро несколько раз кивнул. Потом провел рукой по пирамиде, и деревяшки рассыпались по столу, а детектив откинулся на спинку кресла, свел кончики пальцев перед собой, поднял глаза к потолку и начал свое обобщение:

– Сэра Рубена Астуэлла убили десять дней назад. В среду, то есть позавчера, его племянника Чарльза Леверсона арестовала полиция. И вот факты, свидетельствующие против него, – поправьте меня, мадемуазель, если я в чем-то ошибусь.

Сэр Рубен задержался допоздна в своей святая святых – Башенной комнате. Мистер Леверсон, поздно приехавший домой, воспользовался своим ключом, чтобы войти в дом. Позже дворецкий услышал, как он ссорится с дядей, – комната слуги находится прямо под Башенной комнатой. Ссора закончилась звуком, напоминающим падение стула, и приглушенным криком. Испуганный дворецкий собирался подняться и посмотреть, в чем дело, но через несколько минут услышал, как мистер Леверсон, весело насвистывая, выходит из комнаты, и благополучно забыл обо всем. Однако на следующее утро горничная нашла мертвого сэра Рубена за столом в его кабинете. Ему нанесли удар каким-то тяжелым предметом. Как я понимаю, дворецкий не сразу рассказал обо всем полиции, что вполне естественно, да, мадемуазель?

Этот неожиданный вопрос заставил Лили Маргрэйв вздрогнуть.

– Простите? – переспросила она.

– В таких случаях никогда не следует забывать о человеке, вы согласны? – сказал маленький человечек. – Когда вы рассказывали мне эту историю – так интересно и так сжато, – участники вашей драмы напоминали скорее марионеток. А меня, меня всегда больше всего интересуют человеческая психология. И я сказал себе – этот дворецкий… как, вы сказали, его зовут?

– Парсонс.

– Так вот, этот Парсонс, скорее всего, достойный представитель своего класса и поэтому должен сильно не любить полицию, а поэтому постарается рассказать им как можно меньше. Кроме того, он ни за что не поведает ничего из того, что может бросить тень на одного из членов семьи. Кто угодно – взломщик, грабитель, – но он будет стоять на этом со всей силой своего упрямства. Да, лояльность слуг – это интересное поле для исследований…

Пуаро с улыбкой откинулся на спинку кресла.

– Как я понимаю, – продолжил он, – все в доме уже рассказали свою версию произошедшего. Среди них был и мистер Леверсон, который заявил, что поздно пришел домой и лег в постель, так и не увидевшись с дядей?

– Именно это он и сказал.

– И никому в голову не пришло сомневаться в его показаниях, – задумчиво произнес Пуаро, – кроме, естественно, Парсонса. А потом появился этот инспектор из Скотланд-Ярда – кажется, вы сказали, что его зовут инспектор Миллер? Я его знаю. Пару раз мы встречались с ним в прошлом. Таких, как он, называют людьми проницательными, настоящими ищейками и пройдохами. Да, я его знаю!

И вот этот проницательный инспектор Миллер замечает то, чего не заметил инспектор из местного участка. Он замечает, что Парсонс чувствует себя не в своей тарелке, и понимает: тот что-то утаил. Eh bien, он допрашивает Парсонса с пристрастием. К этому моменту уже всем понятно, что в ту ночь никто незаконно не проникал в дом, так что убийцу следует искать в доме, а не вне его. Парсонс же чувствует себя очень испуганным и несчастным, и облегчение приходит к нему только тогда, когда его секрет буквально вытягивают из него клещами. Он сделал все, что было в его силах, чтобы избежать скандала, но существуют же какие-то границы. Инспектор Миллер внимательно выслушивает рассказ Парсонса, задает ему один-два вопроса, а потом проводит свое собственное маленькое расследование. И обвинения против Леверсона становятся все серьезнее и серьезнее.

На краю шкафа в Башенной комнате обнаружены кровавые отпечатки пальцев, и оказывается, что они принадлежат Чарльзу Леверсону. Горничная сообщает инспектору, что утром после убийства вылила целую раковину воды с кровью в комнате мистера Леверсона. Молодой человек объяснил ей, что порезал палец, – и на пальце у него действительно есть порез, но только очень маленький! Манжета его вечерней сорочки была застирана, но полиция все-таки умудрилась найти пятна крови на внутренней подкладке рукава его пиджака. Юноша испытывал острую нехватку денег, а в случае смерти сэра Рубена получал все его состояние… Да, мадемуазель, факты говорят сами за себя. – Пуаро помолчал. – И тем не менее вы сегодня появляетесь у меня.

Лили Маргрэйв пожала своими изящными плечиками.

– Как я уже сказала вам, месье Пуаро, меня направила сюда леди Астуэлл.

– А по собственной инициативе вы бы не пришли, а?

Маленький человечек проницательно взглянул на свою собеседницу. Та ничего не ответила.

– Вы не ответили на мой вопрос…

Лили Маргрэйв вновь занялась разглаживанием своих перчаток.

– Я чувствую себя в затруднительном положении, месье Пуаро. Приходится помнить о своих обязательствах перед леди Астуэлл. Если быть до конца точной, то я ее единственная компаньонка на жалованье, а она всегда обращалась со мной как с дочерью или племянницей. Всегда была невероятно добра ко мне. И чтобы она ни сделала, я вовсе не собираюсь критиковать ее действия или… или как-то настраивать вас против этого расследования.

– Эркюля Пуаро невозможно настроить против, cela ne se fait pas[47], – весело сообщил ей маленький человечек. – Как мне кажется, вы считаете, что леди Астуэлл тоже приложила к этому делу руку? Ну же, разве не так?

– Если мне будет позволено…

– Ну, говорите же, мадемуазель.

– Мне кажется, что все произошедшее просто глупо.

– То есть вам так показалось?

– Я ничего не хочу сказать против леди Астуэлл…

– Понимаю, – негромко пробормотал Пуаро. – Отлично понимаю. – Взглядом он предложил ей продолжать.

– Она просто невероятно хорошая и очень-очень добрая, но в то же время… как бы это сказать… Она женщина малообразованная. Вы знаете, что она была простой актрисой, когда сэр Рубен женился на ней, и полна всяких предрассудков и суеверий. Что бы ни сказала леди Астуэлл – так и должно быть; она просто не слушает никаких доводов. Инспектор повел себя с ней не слишком тактично, и это заставило ее встать в позу. Леди Астуэлл заявила, что подозревать мистера Леверсона совершенно неправильно, что это одна из тех глупых ошибок, которые обычно совершает полиция, и что дорогой Чарльз, естественно, этого не делал.

– Но доказательств у нее нет, а?

– Никаких.

– Ха! А так ли уж она не права? Если по-честному?

– Я сказала ей, – продолжила Лили, – что глупо приходить к вам с подобным заявлением, не имея никаких доказательств.

– Вы так ей и сказали? – удивился Пуаро. – Вы не шутите? Интересно…

Он бросил на свою собеседницу быстрый оценивающий взгляд и сразу же обратил внимание на ее аккуратный черный костюм, сшитый на заказ, белую полоску на шее, дорогую крепдешиновую блузку, ниспадающую изысканными складками, и изящную маленькую фетровую шляпку. Заметил ее элегантность, хорошенькое личико со слегка вздернутым подбородком и ярко-синие глаза с длинными ресницами. Постепенно его отношение к происходящему изменилось – он заинтересовался, но не столько делом, сколько девушкой, сидевшей напротив.

– Как я понимаю, мадемуазель, леди Астуэлл склонна к некоторой ажитации и истерике?

Лили Маргрэйв с готовностью кивнула.

– Это ее точное описание. Она, как я вам уже говорила, очень добрая, но спорить с ней невозможно, так же как невозможно заставить ее мыслить логически.

– Возможно, она сама кого-то подозревает, – предположил Пуаро. – Кого-то, кто никому не приходит в голову.

– Это именно то, что происходит! – воскликнула Лили. – Она просто ненавидит секретаря сэра Рубена, этого беднягу. Говорит, что знает, что это его рук дело, хотя со всей очевидностью доказано, что мистер Оуэн Трефьюзис просто физически не мог этого совершить.

– И доказательств у нее никаких нет?

– Конечно, нет – все это только ее интуиция. – В голосе Лили Маргрэйв послышалась насмешка.

– Вижу, мадемуазель, – Пуаро улыбнулся, – что вы не верите в интуицию?

– Я нахожу все это глупостью, – ответила Лили.

Сыщик откинулся на спинку кресла.

– Les femmes[48], – пробормотал он. – Они предпочитают считать, что интуиция – это оружие, посланное им добрым Господом, но на каждый случай, когда интуиция срабатывает, приходится девять случаев, когда она заводит их куда-то не туда.

– Мне это известно, – сказала Лили, – но я просто рассказала вам, что собой представляет леди Астуэлл. С ней просто невозможно спорить.

– И вот вы, мадемуазель, такая мудрая и рассудительная, появляетесь у меня, как вас об этом и просили, и au courant[49] вводите меня в курс дела.

Что-то в тоне сыщика заставило девушку резко поднять на него глаза.

– Я, естественно, представляю себе, – сказала Лили, как бы извиняясь, – насколько дорого ваше время.

– Вы мне льстите, мадемуазель, – возразил ей Пуаро, – хотя, в общем, не так уж далеки от истины: в настоящее время я занимаюсь несколькими делами сразу.

– Именно этого я и боялась. – Лили встала. – Я передам леди Астуэлл…

Но Пуаро остался сидеть, откинувшись на спинку своего кресла, и, не отрываясь, глядел на девушку.

– Вы слишком торопитесь уйти, мадемуазель. Присядьте, я вас умоляю.

Он увидел, как лицо его собеседницы сначала покраснело, а потом вновь побледнело. Она опять села, но медленно и безо всякого желания.

– Мадемуазель сообразительны и настойчивы, – сказал детектив. – Но вы должны извинить такого старика, как я, который очень медленно принимает решения. Вы меня не так поняли, мадемуазель. Я вовсе не говорил, что не приеду к леди Астуэлл.

– Так вы приедете?

Голос девушки был абсолютно равнодушным. Она смотрела не на Пуаро, а на ковер у себя под ногами и поэтому пропустила то, как он внимательно взглянул на нее.

– Передайте леди Астуэлл, мадемуазель, что я полностью к ее услугам. Я прибуду в… «Мон Репо»[50] – так, кажется? – сегодня, во второй половине дня.

С этими словами он встал. Девушка последовала его примеру.

– Я… я ей обязательно передам. Очень мило с вашей стороны, месье Пуаро, что вы согласились приехать. Хотя, боюсь, что ваша поездка окажется пшиком.

– Вполне возможно, но кто знает?

Он с педантичной учтивостью проводил свою гостью до двери, а потом, нахмурившись и глубоко задумавшись, вернулся в гостиную. Пару раз кивнул и, открыв дверь, позвал своего слугу.

– Мой добрый Джордж, умоляю вас, приготовьте мне небольшой саквояж. Сегодня днем я уеду за город.

– Очень хорошо, сэр, – ответил Джордж. Он выглядел как истинный англичанин: высокий, бледный и невозмутимый.

– Молодая девушка – это очень интересный феномен, Джордж, – продолжил Пуаро, вновь садясь в свое кресло и закуривая крохотную сигарету. – Особенно если, как вы понимаете, у нее есть мозги. Просить кого-то приехать и в то же время делать все, чтобы он не приехал, – это, знаете ли, надо уметь. Для этого требуется особое искусство. Она очень, очень умна, мой добрый Джордж, но не умнее самого Эркюля Пуаро, который обладает просто выдающимся умом.

– Я это уже слышал, сэр.

– И волнует ее вовсе не секретарь, – продолжал размышлять детектив. – К обвинению против него, которое выдвигает леди Астуэлл, она относится с презрением. Она просто не хочет будить спящую собаку, а я, мой добрый Джордж, я ее разбужу и заставлю лаять! В «Мон Репо» происходит драма. Человеческая драма – и это меня будоражит. Эта малышка была очень ловка, но недостаточно. Интересно… интересно, что я там найду?

Драматическую паузу, последовавшую за этими словами, прервал Джордж.

– Мне укладывать парадную одежду, сэр? – поинтересовался он извиняющимся тоном.

Пуаро печально взглянул на своего слугу.

– Эта вечная зацикленность на собственной работе… Вы для меня слишком хороши, Джордж.

* * *

Когда поезд, отправившийся из Лондона в 4:55 пополудни, прибыл на станцию Эббот-Кросс, из него выплыл месье Эркюль Пуаро, очень аккуратно и франтовато одетый и с усами, навощенными до состояния одеревенелости. Он предъявил билет, прошел через барьер и был встречен высоким шофером.

– Мистер Пуаро?

Маленький человечек радостно улыбнулся.

– Да, так меня зовут.

– Прошу вас сюда, сэр. – С этими словами он распахнул дверь большого «Роллс-Ройса».

От станции до дома было всего три минуты езды.

Шофер вышел из машины еще раз, открыл дверь, и Пуаро ступил на землю. Дворецкий уже держал открытой входную дверь.

Прежде чем проследовать внутрь, сыщик окинул быстрым оценивающим взглядом фасад дома. Это была крепкая кирпичная усадьба, безо всяких претензий на красоту линий, но несущая на себе печать надежности.

Пуаро вошел в холл. Дворецкий профессиональным движением принял у него пальто и шляпу, а потом негромко произнес тем особенным тоном, который бывает только у самых лучших слуг:

– Их светлость ждет вас, сэр.

Детектив прошел вслед за дворецким по покрытой мягким ковром лестнице. Это, без сомнения, был Парсонс, отлично вышколенный слуга с манерами, надлежащим образом лишенными всяческих эмоций. На лестничной площадке он повернул направо и двинулся по коридору. Пройдя через дверь в небольшую приемную, из которой вели две двери, открыл левую и объявил:

– Месье Пуаро, миледи.

Не очень большая комната оказалась заставлена мебелью и различными безделушками. Одетая в черное женщина быстро встала с дивана и подошла к детективу.

– Месье Пуаро, – произнесла она, протягивая руку. Ее взгляд быстро охватил щегольскую фигуру.

Она помедлила мгновение, не обращая внимания на то, как Пуаро склонился над ее рукой и прошелестел: «Миледи», а потом, освободив его руку от своего энергичного рукопожатия, воскликнула:

– Я верю в невысоких мужчин! Они всегда очень умны.

– Насколько я помню, – негромко произнес Пуаро, – инспектор Миллер довольно высок.

– Он просто надутый идиот, – сказала леди Астуэлл. – Присаживайтесь рядом со мной, прошу вас, месье Пуаро. – Она указала на диван. – Лили сделала все, что было в ее силах, чтобы отговорить меня посылать за вами. Но я не зря прожила все эти годы, и сама способна разобраться, что хорошо, а что плохо.

– Это большая редкость, – заметил Пуаро, проходя вслед за ней к дивану.

Леди Астуэлл удобно устроилась среди диванных подушек и повернулась к нему лицом.

– Лили – милая девочка, – продолжила она, – но думает, что все знает, а по своему опыту я знаю, что такие люди часто ошибаются. Сама я не умна, месье Пуаро, и никогда не была умной, но бываю права там, где ошибаются более умные люди. Я верю, месье Пуаро, что нами управляют высшие силы. А теперь – вы хотите, чтобы я назвала убийцу, или нет? Женщинам всё известно, месье Пуаро.

– И мисс Маргрэйв тоже?

– А что она вам сказала? – резко спросила леди Астуэлл.

– Она сообщила мне только факты.

– Факты? Конечно, все они против Чарльза, но попомните мое слово, месье Пуаро, он не убивал. Я знаю, что он не убивал!

Она подалась к нему с таким серьезным видом, что это почти сбило детектива с толку.

– Вы очень уверенно говорите об этом, леди Астуэлл.

– Моего мужа убил Трефьюзис, месье Пуаро. Я в этом уверена.

– А почему?

– Вы хотите знать, почему он его убил или почему я в этом уверена? Я же говорю вам, что знаю! В этом смысле я человек странный. Стоит мне прийти к заключению, и я уже не отступлюсь.

– А мистер Трефьюзис получал что-нибудь в случае смерти сэра Рубена?

– Тот не оставил ему ни пенни, – быстро ответила леди Астуэлл. – Еще одно доказательство того, что дорогой Рубен не любил его и не доверял ему.

– Как давно он работает у сэра Рубена?

– Почти девять лет.

– Это долго, – негромко сказал Пуаро. – Очень долго, если работать на одного и того же человека… Да, этот мистер Трефьюзис, должно быть, хорошо знал своего работодателя.

Леди Астуэлл уставилась на сыщика.

– Вы на что это намекаете? Я не вижу здесь никакой связи.

– Просто проверял одну идею, – ответил Пуаро. – Маленькую идею, возможно, неинтересную, но оригинальную, связанную с влиянием работы на персонал.

Леди Астуэлл, все еще не отрываясь, смотрела на него.

– Вы же считаетесь умным человеком, не так ли? – спросила она с сомнением. – Все так говорят.

Эркюль Пуаро рассмеялся.

– Надеюсь, что однажды и вы сделаете мне такой комплимент, мадам. Но давайте вернемся к мотиву. Расскажите мне о вашем доме и о людях, которые были здесь в день трагедии.

– Конечно, был Чарльз.

– Насколько я понимаю, он племянник вашего мужа, а не ваш.

– Да, Чарльз – единственный сын сестры Рубена. Она вышла замуж за сравнительно богатого человека, но потом случилась одна из этих катастроф – такое бывает в городах – и они погибли, а Чарльз стал жить с нами. В то время ему было двадцать три года, и он учился на адвоката. Но когда случилось это несчастье, Рубен взял его в свой офис.

– Он был прилежным работником, этот месье Чарльз?

– Люблю мужчин, которые все схватывают на лету, – сказала леди Астуэлл, одобрительно кивнув. – Нет, вся проблема как раз в том, что Чарльз не был прилежным. И они вечно ссорились с мужем из-за каких-то ошибок, которые он делал. Хотя бедный Рубен был тоже не сахар. Много раз я говорила ему, что он совсем забыл, как сам когда-то был молодым. В те времена он был совсем другим, месье Пуаро.

И она глубоко вздохнула, по-видимому, что-то вспомнив.

– Все меняется, миледи, – заметил детектив. – Таков закон природы.

– И все равно, – сказала леди Астуэлл, – тогда он никогда не бывал груб со мной. А если такое и случалось, то всегда жалел об этом. Бедняжка Рубен…

– С ним было трудно? – поинтересовался Пуаро.

– Я всегда могла с ним справиться, – ответила леди Астуэлл с видом успешной дрессировщицы диких животных. – Но иногда бывало очень неудобно, когда он спускал всех собак на слуг. С ними надо уметь себя вести, а Рубен в этом ничего не понимал.

– А кому конкретно сэр Рубен оставил свои деньги, леди Астуэлл?

– Половину мне и половину Чарльзу, – без запинки ответила дама. – В завещании все написано сложнее, но в конечном итоге это именно так.

Пуаро кивнул.

– Понятно, понятно, – пробормотал он. – А теперь я попрошу вас, леди Астуэлл, описать мне тех, кто живет вместе с вами в этом доме. Как я понимаю, это вы сами, племянник сэра Рубена Чарльз Леверсон, секретарь мистер Оуэн Трефьюзис и мисс Лили Маргрэйв. Может быть, вы расскажете мне об этой молодой леди?

– Вы хотите, чтобы я рассказала вам о Лили?

– Да. Она давно живет с вами?

– Около года. Знаете, до нее у меня было несколько секретарш-компаньонок, но все они как-то начинали действовать мне на нервы. Лили не такая. Она тактична, благоразумна и, кроме того, отлично выглядит. А мне нравится, месье Пуаро, видеть рядом с собой красивые лица. Я в этом смысле странная: человек обычно нравится или не нравится мне с самого первого взгляда. И, лишь увидев эту девушку, я сказала себе: «Подходит».

– Она вышла на вас через знакомых, леди Астуэлл?

– Мне кажется, она пришла по объявлению. Да… именно так.

– А вы знаете что-то о ее родственниках, о том, откуда она?

– Ее родители сейчас в Индии, если я не ошибаюсь. Я вообще-то мало что о них знаю, но ведь с первого взгляда понятно, что Лили – настоящая леди, не так ли, месье Пуаро?

– Конечно, конечно.

– Понимаете, – продолжила леди Астуэлл, – сама я не леди. Об этом знаю я, об этом знают слуги, но по сути своей я человек неплохой. И способна оценить хорошее к себе отношение, если вижу его. А никто лучше Лили ко мне не относится. Я смотрю на нее, месье Пуаро, почти как на дочь, честное слово.

Правая рука сыщика поправила одну из безделушек, лежавших перед ним на столе.

– А сэр Рубен разделял ваши взгляды? – спросил он.

Детектив, казалось, не отрывал глаз от безделушек, но при этом он, вне всякого сомнения, заметил короткую паузу, возникшую перед тем, как леди Астуэлл ответила:

– С мужчинами всё по-другому. Но они, конечно, отлично ладили.

– Благодарю вас, мадам, – сказал Пуаро, улыбнувшись про себя. – Больше в ту ночь в доме никого не было? Я не говорю сейчас про слуг.

– Как же, был Виктор.

– Виктор?

– Брат моего мужа и его деловой партнер.

– Он живет с вами?

– Нет, приехал погостить. Последние несколько лет он провел в Западной Африке.

– В Западной Африке, – повторил за ней сыщик.

И тут он понял, что, если дать леди Астуэлл достаточно времени и не прерывать ее, она сама расскажет все, что нужно.

– Люди говорят, что это прекрасный край, но, мне кажется, подобные места очень плохо влияют на живущих там людей. Они слишком много пьют и их практически невозможно контролировать. У всех Астуэллов характер не подарок, а Виктор после возвращения из Африки стал просто невозможным. Пару раз он до смерти напугал меня.

– Интересно, а мисс Маргрэйв он тоже пугал? – негромко произнес Пуаро себе под нос.

– Лили?… Знаете, я не думаю, что они виделись слишком часто.

Сыщик сделал пару записей в своей крошечной записной книжечке, потом вернул карандаш на место и спрятал книжечку в карман.

– Благодарю вас, леди Астуэлл. А теперь я, с вашего позволения, поговорю с Парсонсом.

– Мне пригласить его сюда? – Рука леди Астуэлл потянулась к звонку, но Пуаро быстро остановил ее.

– Нет, нет, тысячу раз нет. Я сам спущусь к нему.

– Если вам так угодно.

Было видно, что леди Астуэлл расстроена тем, что не сможет принять участие в следующей сцене. Пуаро напустил на себя таинственный вид.

– Это важно, – загадочно произнес он и вышел, оставив леди Астуэлл под впечатлением.

Парсонс нашелся в буфетной, где полировал столовое серебро. Пуаро начал разговор с одного из своих забавных поклонов.

– Позвольте представиться, – сказал он. – Я детектив.

– Да, сэр, – ответил Парсонс. – Мы уже об этом догадались. – Это было произнесено вежливым, но равнодушным тоном.

– Меня пригласила леди Астуэлл, – продолжил Пуаро. – Она недовольна. Сильно недовольна.

– Я сам слышал, как ее светлость повторяла это несколько раз, – согласился с ним дворецкий.

– Получается, – сказал сыщик, – что я пересказываю вам вещи, которые вы давно знаете, не так ли? Тогда, может быть, не будем терять время на все эти пустяки? Прошу вас, проводите меня в свою комнату и подробно расскажите, что вы слышали в ночь убийства.

Комната дворецкого располагалась на первом этаже, примыкая к людской. Окна в ней были забраны решетками, а в одном из углов стоял большой сейф. Парсонс показал на узкую кровать.

– Я улегся в одиннадцать, сэр. Мисс Маргрэйв тоже ушла к себе, а леди Астуэлл с сэром Рубеном находились в Башенной комнате.

– Леди Астуэлл была с сэром Рубеном? Прошу вас, продолжайте.

– Башенная комната расположена прямо над этой. И когда люди в ней говорят, то можно услышать звуки голосов, хотя, естественно, слова разобрать невозможно. Наверное, заснул я где-то в половине двенадцатого. А сразу после полуночи меня разбудил грохот входной двери, и я понял, что мистер Леверсон вернулся домой. Почти сразу же я услышал шаги у себя над головой, а через пару минут – голос мистера Леверсона, говорившего с сэром Рубеном. В тот момент мне показалось, что мистер Леверсон… я бы не сказал, что он был пьян, но вел он себя немного несдержанно и шумно. Он во весь голос кричал на своего дядю. Я разобрал пару-тройку слов, но этого было недостаточно, чтобы понять суть разговора, а потом раздались резкий вскрик и тяжелый стук.

Повисла пауза, после чего Пуаро повторил последние слова.

– Тяжелый стук, – сказал он с выражением. – Если я не сильно ошибаюсь, то в большинстве книг в этом случае было бы написано «глухой удар».

– Может быть, сэр, – сурово произнес Парсонс, – но я слышал тяжелый стук.

– Тысяча извинений.

– Не стоит, сэр. После стука последовала тишина, а потом я совершенно ясно услышал громкий голос мистера Леверсона, который произнес: «Боже мой!», «Боже мой!» – он именно так и сказал, сэр.

Настроение Парсонса сменилось с полного нежелания что-то рассказывать на наслаждение своим собственным повествованием. В своих мыслях он видел себя отличным рассказчиком. Пуаро подыграл ему.

– Mon Dieu[51], – произнес он, – трудно представить себе, что вы пережили в этот момент!

– Да, сэр, вот именно, – сказал Парсонс. – Вы всё верно говорите. Хотя в тот момент я не обратил на это внимания. Правда, мне пришло в голову посмотреть, всё ли там в порядке, и я подумал, не лучше ли мне будет подняться… Я решил включить свет и по дороге, к несчастью, споткнулся о стул. Потом открыл дверь, прошел через людскую и открыл еще одну дверь, в коридор. Черная лестница идет оттуда на второй этаж, и, остановившись у ее основания, я заколебался… Как раз в этот момент до меня сверху донесся веселый, дружелюбный голос мистера Леверсона. «К счастью, никто не пострадал, – сказал он. – Спокойной ночи». А потом, посвистывая, прошел по коридору к своей комнате. Естественно, я сразу же вернулся в кровать. Что-то там перевернули, вот и всё. Скажите мне, сэр, как я должен был подумать, что сэр Рубен убит, если мистер Леверсон пожелал ему спокойной ночи и все такое?…

– А вы уверены, что слышали голос именно мистера Леверсона?

Парсонс с сожалением посмотрел на бельгийца, и Пуаро понял, что слуга будет стоять на своем независимо от того, прав он или нет.

– Вы хотите спросить что-то еще, сэр?

– Только одно, – ответил сыщик. – Вам нравится мистер Леверсон?

– Простите, сэр?

– Вопрос очень простой. Вам нравится мистер Леверсон?

Удивившийся было Парсонс теперь был явно сконфужен.

– Общее мнение в людской, сэр… – начал он и замолчал.

– Конечно, – согласился Пуаро. – Пусть так, если вам будет от этого легче.

– Так вот, это мнение, сэр, за то, что мистер Леверсон – доброжелательный молодой джентльмен, но при этом, если мне будет позволено, не слишком умный, сэр.

– Вот как! – воскликнул детектив. – Вы можете представить себе, Парсонс, что, хотя я его никогда не видел, я тоже так думаю.

– Несомненно, сэр.

– А что вы думаете… прошу прощения, что людская думает о секретаре?

– Спокойный, рассудительный джентльмен. Старается держаться подальше от любых проблем.

– Vraiment[52], – вырвалось у Пуаро.

Дворецкий кашлянул.

– Ее светлость, сэр, – прошептал он, – бывает иногда слишком резка в своих суждениях.

– Значит, людская считает, что преступление совершил мистер Леверсон?

– Никто из нас не хотел бы так думать о мистере Леверсоне, – сказал Парсонс. – Мы… понимаете, мы думаем, что он на это просто не способен, сэр.

– Но ведь у него довольно несдержанный характер, или я ошибаюсь?

– Если вы хотите узнать, у кого самый несдержанный характер в этом доме… – начал Парсонс, подходя на шаг.

Пуаро поднял руку.

– Нет! Я не должен спрашивать об этом, – мягко произнес он. – Лучше я спрошу: «А у кого в доме самый лучший характер?»

У Парсонса отвалилась челюсть.

Пуаро не стал больше тратить на него время. Любезно откланявшись – а он всегда вел себя в высшей степени любезно, – детектив вышел из комнаты и направился в большой квадратный холл усадьбы. Здесь он, задумавшись, остановился на пару минут, а потом, услышав едва заметный шум, склонил набок голову – на манер бойкой малиновки – и бесшумно подошел к одной из дверей, выходивших из холла.

Остановившись в дверном проеме, детектив заглянул в небольшую комнату, обставленную как библиотека. В дальнем ее конце, за большим письменным столом, сидел бледный молодой человек и что-то быстро писал. У него были срезанный подбородок и пенсне на носу.

Несколько минут Пуаро молча наблюдал за ним, а потом нарушил тишину неестественным театральным кашлем.

– Кхе-кхе!

Молодой человек за столом прекратил свое занятие и повернул голову. Он не сильно испугался, но, когда увидел фигуру сыщика, на его лице появилось недоуменное выражение.

Пуаро вошел, слегка поклонившись.

– Я имею честь говорить с мистером Трефьюзисом, не так ли? А меня зовут Пуаро, Эркюль Пуаро. Возможно, вы слышали обо мне.

– Ах, ну да… конечно, – ответил молодой человек.

Детектив окинул его внимательным взглядом.

Оуэну Трефьюзису было около тридцати трех лет, и детектив мгновенно понял, почему никто не собирался принимать обвинение леди Астуэлл всерьез. Мистер Оуэн Трефьюзис был слегка чопорным, правильным молодым человеком, удивительно смирным – то есть относился именно к тому типу людей, которые чаще всего подвергаются разного рода издевательствам. И можно было быть уверенным, что он ни разу не высказал своего возмущения по этому поводу.

– Вас, конечно, пригласила леди Астуэлл, – сказал секретарь. – Она упоминала об этом. Я могу быть вам чем-то полезен?

Он был вежлив, но в меру. Пуаро сел на предложенный стул и негромко спросил:

– Леди Астуэлл не делилась с вами своими предположениями и подозрениями?

Оуэн Трефьюзис слегка улыбнулся.

– Если речь об этом, то я уверен, что она подозревает меня. Это абсурд, но от него никуда не денешься. С тех пор она со мной едва разговаривает, а когда я прохожу мимо, буквально старается слиться со стеной.

У него были абсолютно естественные манеры, и в его голосе слышалось скорее удивление, чем осуждение.

Пуаро кивнул с видом абсолютного доверия.

– Строго между нами, – пояснил он, – то же самое она сказала и мне. Я не стал спорить – я вообще взял за правило никогда не спорить со слишком уверенными в себе дамами. Вы же понимаете – это просто потеря времени.

– Без сомнения.

– Я говорил: «Конечно, миледи… как вы правы, миледи… именно так, миледи». Эти слова, они ничего не значат, но успокаивают. Я проведу свое расследование, хотя кажется, что никто, кроме мистера Леверсона, не имел возможности совершить это преступление. Но невозможные вещи случались и ранее.

– Я прекрасно понимаю вашу позицию, – согласился с ним секретарь. – Прошу вас, считайте меня в своем полном распоряжении.

– Bon[53]. Мы с вами поняли друг друга. А теперь расскажите мне, что происходило в тот вечер. Начните, пожалуй, с обеда.

– Как вы, без сомнения, знаете, Леверсона на обеде не было, – начал секретарь. – Он серьезно поссорился с дядей и уехал обедать в гольф-клуб. В связи с этим сэр Рубен пребывал в очень плохом настроении.

– То есть не очень дружелюбный Monsieur[54], не так ли? – деликатно уточнил Пуаро.

Трефьюзис рассмеялся.

– У него был совершенно необузданный нрав! Я же проработал на него девять лет и отлично изучил все его штучки. Он был очень тяжелым человеком, месье Пуаро. Иногда у него случались приступы почти детской ярости, и тогда он оскорблял любого, кто к нему приближался. Сейчас я к этому уже привык – и завел привычку не обращать никакого внимания на то, что он мне говорит. И хотя сердце у него было не такое уж плохое, его тупые манеры могли вывести из себя любого. Так что главным было молчать и не вступать с ним в пререкания.

– Другие были так же мудры в этом смысле, как и вы?

Трефьюзис пожал плечами.

– Леди Астуэлл любит хорошую ссору, – сказал он. – Она совсем не боялась сэра Рубена, всегда давала ему отпор и ни в чем не уступала. После они мирились, и сэр Рубен действительно был ей предан.

– А в тот вечер они тоже ссорились?

Секретарь бросил на детектива косой взгляд, некоторое время поколебался, а потом сказал:

– Кажется, да. А почему вы спросили?

– Просто пришло в голову, вот и всё.

– Конечно, наверняка я не знаю, – пояснил секретарь, – но похоже было, что дело идет к этому.

Пуаро не стал настаивать.

– Кто еще присутствовал на обеде?

– Мисс Маргрэйв, мистер Виктор Астуэлл и я.

– Что было потом?

– Мы перешли в гостиную. Сэр Рубен с нами не пошел. Минут через десять он вернулся и устроил мне выволочку по поводу какой-то пустяковой ошибки в письме. Я поднялся вместе с ним в Башенную комнату и все исправил. Потом пришел мистер Виктор Астуэлл и сказал, что хочет с ним о чем-то поговорить. Я спустился вниз и присоединился к двум дамам. Минут через пятнадцать я услышал, как сэр Рубен громко позвонил в звонок, а потом появился Парсонс и сказал, что он срочно требует меня к себе. Мистер Виктор Астуэлл как раз выходил из комнаты, когда я подошел. Он меня чуть не убил дверью. Было видно, что он чем-то здорово раздосадован. У него тоже тот еще характер… Думаю, что меня он даже не заметил.

– А сэр Рубен не говорил о том, что между ними произошло?

– Только следующее: «Виктор настоящий лунатик. Когда-нибудь он точно влипнет из-за этих своих приступов ярости…»

– Ах вот как, – сказал Пуаро. – А вы не догадываетесь, в чем там было дело?

– Не имею ни малейшего понятия.

Сыщик медленно повернул голову и посмотрел на секретаря. Последние слова тот произнес слишком поспешно. У Пуаро появилась уверенность, что Трефьюзис может сказать гораздо больше того, что сказал. Но он опять не стал настаивать.

– А потом? Умоляю вас, продолжайте.

– Я пробыл у сэра Рубена где-то часа полтора. В одиннадцать пришла леди Астуэлл, и сэр Рубен отпустил меня спать.

– И вы пошли спать?

– Да.

– А вы не знаете, сколько она пробыла у него?

– Не представляю. Ее спальня на втором этаже, а моя – на третьем, так что я не слышал, как она ложилась.

– Понятно. – Пуаро, пару раз кивнув, вскочил на ноги. – А теперь, месье, проводите меня в Башенную комнату.

Вслед за секретарем он поднялся по широким ступеням на площадку второго этажа. Здесь Трефьюзис провел его по коридору к обитой тканью двери, ведущей на черную лестницу, а потом через короткий коридор, который тоже оканчивался дверью. Они прошли в нее – и оказались на месте преступления.

Это была высокая комната, раза в два выше, чем любая другая в доме, площадью приблизительно футов тридцать. На стенах были развешаны шпаги и ассегаи[55], а на столах стояло множество колониальных безделушек. В дальнем конце, в амбразуре окна, располагался большой письменный стол. Пуаро прошел прямо к нему.

– Здесь и нашли сэра Рубена?

Трефьюзис кивнул.

– Как я понимаю, его ударили сзади?

И опять кивок секретаря.

– Преступление было совершено одной из этих боевых дубинок, – пояснил он. – Чертовски тяжелые штуки. Смерть, должно быть, наступила мгновенно.

– Это подкрепляет мою убежденность в том, что преступление не было заранее спланировано. Неожиданная ссора – и вот уже со стены неосознанно срывают оружие…

– Да, и это говорит не в пользу бедняги Леверсона.

– Тело упало вперед, прямо на стол?

– Нет. Оно соскользнуло вбок и на пол.

– Ага. Любопытно, – заметил Пуаро.

– А почему любопытно?

– А вот почему. – Детектив показал на неровное пятно на полированной поверхности письменного стола. – Это пятно крови, mon ami[56].

– Наверное, брызнуло сюда, – предположил Трефьюзис. – Или его поставили позже, когда двигали тело.

– Может быть, может быть, – пробормотал маленький бельгиец. – В эту комнату ведет только одна дверь?

– Есть еще лестница – вот здесь. – С этими словами Трефьюзис отодвинул в сторону бархатную штору в том углу, который находился ближе всего к двери, за которой вела наверх небольшая спиральная лестница. – Изначально это место было построено астрономом. Лестница вела в башню, где был установлен телескоп. Сэр Рубен велел переделать то помещение в спальню и иногда спал там, когда работал до поздна.

Пуаро легко поднялся по ступенькам. В круглой, скромно обставленной комнате, расположенной наверху, стояли раскладная кровать, кресло и туалетный столик. Пуаро с удовлетворением отметил про себя, что других выходов из комнаты нет, а потом спустился вниз, где его поджидал Трефьюзис.

– Вы слышали, как пришел мистер Леверсон? – спросил он.

Секретарь покачал головой.

– К тому времени я уже десятый сон видел.

Пуаро, кивнув, не торопясь обошел комнату.

– Eh bien, – сказал он наконец. – Не думаю, что мы увидим здесь еще что-то интересное, если только… Прошу вас, будьте добры, задерните шторы на окнах.

Трефьюзис послушно сдвинул на окне в самом конце комнаты тяжелые шторы. Пуаро включил свет – лапочка скрывалась в большом алебастровом шаре, свисавшем с потолка.

– А настольный свет есть? – спросил детектив.

Вместо ответа секретарь включил мощную настольную лампу с зеленым абажуром, стоявшую на письменном столе. Пуаро выключил ее, потом включил и наконец опять выключил.

– C’est bien! Я здесь закончил.

– Обед подадут в половине восьмого, – сообщил секретарь.

– Благодарю вас, мистер Трефьюзис, за вашу любезность.

– Не стоит благодарностей.

Пуаро, погруженный в размышления, в одиночестве прошел по коридору до предназначенной для него комнаты. В ней невозмутимый Джордж раскладывал вещи хозяина.

– Мой добрый Джордж, – с порога начал сыщик, – надеюсь, что на обеде я встречу некоего джентльмена, который интересует меня все больше и больше. Этот человек, Джордж, вернулся домой из тропиков. И характер у него тоже тропический – так, по крайней мере, мне говорили. Об этом человеке мне попытался рассказать Парсонс, а Лили Маргрэйв о нем начисто забыла. У почившего сэра Рубена, Джордж, характер тоже был о-го-го. А если представить себе, что такой человек сталкивается с человеком, чей характер еще хуже его собственного, – что вы на это скажете? Наверняка перья встанут дыбом, а?

– Правильно говорить «только перья полетят», сэр, и это необязательно, совсем необязательно.

– Да?

– Да, сэр. Взять, к примеру, мою тетушку Джемайму, сэр. Вот уж кто был зол на язык. Так вот, она вечно доставала свою сестру, которая с ней жила, ну прямо страсть. Чуть ли не душу из нее вынимала. Но если перед ней оказывался кто-то, готовый дать ей отпор, то все становилось совсем по-другому. Она просто не терпела слабаков.

– Ха! – воскликнул Пуаро. – А в этом что-то есть!

Джордж деликатно кашлянул.

– Я чем-то могу… э-э-э… помочь вам, сэр? – осторожно поинтересовался он.

– Конечно, – последовал быстрый ответ. – Вы можете выяснить для меня, какого цвета платье было на Лили Маргрэйв в ту ночь и какая горничная ей прислуживает.

Джордж выслушал это поручение со своей обычной невозмутимостью.

– Очень хорошо, сэр. Информация будет у вас завтра утром.

Пуаро встал и какое-то время смотрел на огонь.

– Вы мне очень помогаете, Джордж, – сказал он. – А вы знаете, что теперь я никогда не забуду вашу тетушку Джемайму?

Но случилось так, что в тот вечер Пуаро так и не увидел Виктора Астуэлла. Тот позвонил по телефону и сказал, что задерживается в Лондоне.

– Он что, занимается теперь делами вашего усопшего мужа? – поинтересовался Пуаро у леди Астуэлл.

– Виктор – его партнер, – объяснила она. – И в Африку он ездил по поводу каких-то горнодобывающих концессий для компании. Речь шла о неких шахтах, не так ли, Лили?

– Так, леди Астуэлл.

– Кажется, шахты были золотоносные. Или это были не то медь, не то олово… Вы должны знать, Лили, ведь вы все время мучали сэра Рубена вопросами по этому поводу… Осторожнее, милочка, вы так перевернете мне вазу!

– С этим камином здесь жутко жарко, – пожаловалась девушка. – Может быть… может быть, стоит приоткрыть окно?

– Как хотите, дорогая, – безмятежно ответила леди Астуэлл.

Пуаро проследил за тем, как девушка подошла к окну и открыла его. Несколько минут она стояла, вдыхая прохладный ночной воздух. Когда же вернулась на свое место, сыщик вежливо спросил:

– А что, мадемуазель интересуется шахтами?

– Не совсем так, – безразлично ответила Лили. – Я выслушивала рассказы сэра Рубена, но сама в этом ничего не понимаю.

– Тогда вы очень искусно притворялись, – подала реплику леди Астуэлл. – Бедный Рубен подумал даже, что за вашими вопросами скрывается какой-то корыстный мотив.

Маленький бельгиец не отвел взгляда от камина, на который он смотрел не отрываясь, но тем не менее от него не скрылось выражение досады, появившееся на лице Лили. Он деликатно поменял тему разговора. Когда наступило время пожелать всем спокойной ночи, Пуаро обратился к хозяйке дома:

– Можно два слова наедине, мадам?

Лили Маргрэйв тактично удалилась. Леди Астуэлл вопросительно посмотрела на детектива.

– Вы были последней, кто в тот вечер видел сэра Рубена живым?

Женщина кивнула. На глаза ей навернулись слезы, и она поспешно приложила к ним носовой платок с траурной каймой.

– Не расстраивайтесь так, я вас умоляю, не расстраивайтесь.

– Все хорошо, месье Пуаро. Я понимаю, но ничего не могу с собой поделать.

– Я полный идиот, что досаждаю вам таким образом.

– Нет, нет, продолжайте. Что вы собирались сказать?

– Полагаю, было около одиннадцати часов, когда вы пришли в Башенную комнату и сэр Рубен отпустил мистера Трефьюзиса. Я не ошибся?

– Да, где-то около того.

– И сколько времени вы провели с ним?

– До без четверти двенадцать, когда я ушла к себе в спальню. Помню, я еще посмотрела на часы.

– Леди Астуэлл, вы можете сказать мне, о чем говорили с вашим супругом?

Вдова опустилась на диван и расплакалась. Послышались энергичные всхлипывания.

– Мы, мы по… поссорились, – простонала она.

– По какому поводу? – поинтересовался Пуаро успокаивающим, почти нежным голосом.

– Их было мно… поводов было много. Началось все с Лили. Рубену она перестала нравиться – безо всяких на то причин, – и он сказал, что поймал ее, когда она рылась в его бумагах. Он хотел выгнать ее, а я сказала, что она милая девочка и что я этого не допущу. А потом он начал кри… кричать на меня, а я этого не перевариваю, так что сказала ему все, что я о нем думаю. Но я ничего такого не имела в виду, месье Пуаро, а он стал говорить, что подобрал меня в канаве, чтобы жениться на мне, а я сказала… Боже, да какое это все сейчас имеет значение? Я себе этого никогда не прощу. Вы же знаете, как это бывает, месье Пуаро. Я всегда говорила, что добрая ссора разряжает семейную атмосферу, и откуда мне было знать, что кто-то убьет его в тот же самый вечер… Бедняжка Рубен…

Эта вспышка была выслушана Пуаро с большой симпатией.

– Я заставил вас страдать, – сказал он. – Приношу вам свои извинения. Давайте теперь поговорим по-деловому, коротко и ясно. Вы всё еще настаиваете на том, что вашего мужа убил мистер Трефьюзис?

Леди Астуэлл выпрямилась.

– Женский инстинкт, месье Пуаро, – торжественно произнесла она, – никогда не лжет.

– Именно, именно так, – согласился Пуаро. – Но когда он это сделал?

– Когда? Естественно после того, как я ушла.

– Вы вышли от сэра Рубена без четверти двенадцать. Без пяти двенадцать вернулся мистер Леверсон. Вы хотите сказать, что за эти десять минут секретарь успел выйти из своей спальни и убить его?

– Такое вполне возможно.

– На свете есть многое, что в принципе возможно, – согласился Пуаро. – Можно убить и за десять минут. Конечно! Но так ли это было на самом деле?

– Конечно, сейчас он говорит, что был в постели и крепко спал, – сказала леди Астуэлл. – Но кто скажет, правда это или нет?

– Но ведь его никто не видел, – напомнил ей Пуаро.

– Просто все были в постели и крепко спали, – заявила женщина с видом триумфатора. – Вот его никто и не видел.

– Кто знает, – пробормотал Пуаро себе под нос.

Последовала короткая пауза.

– Eh bien, леди Астуэлл. Позвольте пожелать вам покойной ночи.

* * *

Джордж поставил поднос с утренним кофе у постели хозяина.

– В интересующий вас вечер, сэр, мисс Маргрэйв была одета в зеленое платье из шифона.

– Благодарю вас, Джордж, на вас можно положиться.

– А ухаживает за мисс Маргрэйв третья горничная. Ее зовут Глэдис.

– Благодарю вас, Джордж. Ваша помощь бесценна.

– Не за что, сэр.

– Отличное утро, – сказал Пуаро, глядя в окно. – И, судя по всему, никто сегодня не собирается встать пораньше. Думаю, мой добрый Джордж, Башенная комната будет в нашем полном распоряжении, если мы сейчас пройдем туда, чтобы провести небольшой эксперимент.

– Я вам нужен, сэр?

– Эксперимент, – заметил Пуаро, – совсем не опасен.

Когда они появились в Башенной комнате, шторы на окне были всё еще задернуты. Джордж хотел было отодвинуть их, но Пуаро его остановил.

– Мы оставим здесь все как есть. Просто зажгите настольную лампу.

Слуга повиновался.

– А теперь, мой добрый Джордж, сядьте вот в это кресло. Сядьте так, словно вы что-то пишете… Très bien[57]. А я – я возьму дубинку, прокрадусь к вам за спину и ударю по затылку.

– Да, сэр.

– Так! Но когда я вас якобы ударю, вы должны прекратить писать. Вы же понимаете, что я не могу бить в полную силу – так, как убийца ударил сэра Рубена. Когда мы дойдем до этого, нам обоим придется притвориться. Я как бы ударю вас по голове, а вы как бы упадете вот этак. Руки раскинуты, тело вялое. Позвольте, я вам помогу. Нет, не нужно напрягать мускулы…

В изнеможении сыщик тяжело вздохнул.

– Вы прекрасно отглаживаете брюки, Джордж, – сказал он, – но воображение у вас отсутствует напрочь. Встаньте и позвольте мне занять ваше место.

И Пуаро сел за стол.

– Я пишу, – сообщил он. – Я очень занят. Вы прокрадываетесь мне за спину и бьете меня дубинкой по голове. Ба-бах! Ручка выпадает у меня из руки, я падаю вперед, но не слишком сильно вперед, потому что кресло довольно низкое и, кроме того, меня поддерживают собственные руки. Будьте добры, Джордж, вернитесь к двери и скажите, что вы оттуда видите.

– Гм-гм…

– Да, Джордж? – Голос сыщика звучал ободряюще.

– Я вижу вас, сэр, сидящим за столом.

– Сидящим за столом?

– Отсюда не очень хорошо видно, сэр, – пояснил Джордж. – Слишком далеко, и лампа почти целиком закрыта абажуром. Можно я зажгу свет, сэр? – Он протянул руку к выключателю.

– Ни в коем случае, – резко ответил Пуаро. – Нам здесь и так неплохо. Вот я, склонившийся над столом, а вот вы, стоящий у двери. А теперь подойдите, Джордж. Подойдите и положите руку мне на плечо.

Слуга сделал, как ему было велено.

– Слегка облокотитесь на меня, Джордж. Чтобы вам было удобнее стоять. Так! Voilà[58].

Тело Пуаро артистически сползло набок.

– И я падаю – вот так! – произнес он. – Да, очень удачная постановка. А теперь мы должны сделать нечто исключительно важное.

– Правда, сэр? – Джордж насторожился.

– Да, мне необходимо срочно позавтракать. – И маленький человечек рассмеялся своей собственной шутке. – Ни в коем случае нельзя игнорировать требования желудка, Джордж.

Слуга промолчал, но сделал это с большим неодобрением. Пуаро стал спускаться по лестнице, хихикая себе под нос и радуясь тому, как развиваются события.

После завтрака он познакомился с Глэдис, третьей горничной. Ему было очень интересно услышать, что она может рассказать ему о преступлении. Ее симпатии оказались на стороне Чарльза, хотя девушка ни на минуту не сомневалась в его виновности.

– Бедный молодой джентльмен, сэр. Какое горе, что в тот момент он был немного не в себе…

– Наверное, у них с мисс Маргрэйв были прекрасные отношения, – предположил Пуаро. – Ведь они единственные молодые люди в доме.

В ответ Глэдис покачала головой.

– Мисс Лили вела себя с ним очень сдержанно. Она не хотела никаких заигрываний и ясно дала понять об этом.

– А ему она нравилась, да?

– Да нет, разве что, как говорится, мимолетно – я не хочу никого обидеть, сэр… А мистер Виктор Астуэлл, вот он точно запал на мисс Лили. – Глэдис хихикнула.

– Ah vraiment!

Горничная опять захихикала.

– Он запал на нее с самого начала. Ведь мисс Лили и вправду как лилия, разве не так, сэр? Такая высокая и с такими красивым золотистым оттенком волос…

– Ей бы пошло зеленое вечернее платье, – задумчиво произнес Пуаро. – Есть такой оттенок зеленого…

– Оно у нее есть, сэр, – призналась Глэдис. – Сейчас она, конечно, его не носит, потому что все в трауре, но в тот вечер, когда умер сэр Рубен, она была как раз в нем.

– Оно должно быть светло-, а не темно-зеленым, – заметил сыщик.

– Оно и есть светло-зеленое. Если подождете минутку, я вам покажу. Мисс Лили как раз ушла гулять с собаками.

Пуаро кивнул. Ему это было так же хорошо известно, как и Глэдис. Более того, лишь убедившись, что Лили благополучно покинула территорию усадьбы, он отправился на поиски горничной. Глэдис поспешно вышла и вернулась через несколько минут с зеленым вечерним платьем на плечиках.

– Exquis![59] – Детектив в восхищении всплеснул руками. – Позвольте мне на минутку подойти с ним к свету…

Он взял платье из рук Глэдис, повернулся к девушке спиной и заторопился к окну. Здесь наклонился, держа его на вытянутых руках, и объявил:

– Оно идеально. Совершенно восхитительно. Миллион благодарностей за то, что вы мне его показали.

– Не за что, сэр, – ответила Глэдис. – Все мы знаем, что французы неравнодушны к женским платьям.

– Вы очень добры, – пробормотал Пуаро.

Он проследил, как она выбежала с платьем, а потом посмотрел на свои руки и улыбнулся. В правой руке у него была пара крохотных маникюрных ножниц, а в левой – аккуратно отрезанный фрагмент зеленого шифона.

– А теперь, – прошептал Пуаро, – настало время для героического поступка.

Вернувшись к себе в комнату, он позвал своего слугу.

– На туалетном столике, мой добрый Джордж, вы обнаружите золотую булавку для галстука.

– Да, сэр.

– А на умывальнике – раствор карболки. Молю вас, погрузите булавку в карболку.

Джордж сделал, как его просили. Он уже давно перестал удивляться странностям своего хозяина.

– Готово, сэр.

– Très bien! Теперь подойдите. Я даю вам свой большой палец – погрузите в него булавку.

– Простите, сэр, вы хотите, чтобы я уколол вам палец?

– Ваша догадка верна. Вы должны выдавить кровь – понимаете? – но не слишком много.

Джордж взялся за палец своего хозяина. Пуаро зажмурил глаза и откинулся назад. Слуга уколол ему палец булавкой для галстука, и сыщик испустил пронзительный крик.

– Je vous remercie[60], Джордж, – сказал он. – Этого достаточно.

Достав из кармана небольшой кусочек зеленого шифона, детектив осторожно вытер им палец.

– Операция удалась просто фантастически, – заметил он, изучив результат. – А вам не интересно, Джордж? Это просто восхитительно!

В этот момент слуга как раз незаметно глянул в окно.

– Простите, сэр, – прошептал он, – подъехал какой-то джентльмен в большой машине.

– Ага! Ага! – воскликнул Пуаро и резко встал. – Неуловимый мистер Виктор Астуэлл… Я спущусь вниз и познакомлюсь с ним.

Ему пришлось сначала услышать мистера Астуэлла и только потом увидеть его. Его громкий голос раздавался из холла.

– Смотри, что делаешь, идиот! В этом ящике стекло. Черт вас забери совсем, Парсонс, убирайтесь с дороги! Поставь, придурок!

Пуаро легко сбежал по ступенькам лестницы. Виктор Астуэлл оказался крупным мужчиной. Сыщик вежливо поклонился ему.

– А вы, черт побери, кто такой? – проревел гигант.

Детектив поклонился еще раз.

– Меня зовут Эркюль Пуаро.

– Боже! – воскликнул Астуэлл. – Значит, Нэнси все-таки послала за вами, да?

Он положил руку на плечо маленького бельгийца и направился с ним в библиотеку.

– Так, значит, вы тот парень, о котором так много говорят, – сказал Виктор, оглядывая детектива с ног до головы. – Вы уж простите меня за мой язык, но этот мой шофер – полная задница, а Парсонс, законченный идиот, вечно действует мне на нервы. Я, знаете ли, совершенно не выношу дураков, – добавил он извиняющимся тоном, – но, судя по всему, что я о вас слышал, вы к таковым не относитесь, а, месье Пуаро? – И беззаботно рассмеялся.

– Те, кто посчитал меня за дурака, потом горько об этом жалели, – безмятежно заметил Пуаро.

– Ах, вот даже как? Ну что ж, Нэнси выписала вас сюда – ей покоя не дает этот секретарь. Хотя все это полная ерунда: Трефьюзис – настоящая размазня. Уверен, что его любимый напиток – молоко. Спиртного он не пьет ни капли. Так что для вас это пустая трата времени, не так ли?

– Если у человека есть возможность изучить человеческую натуру, то время уже потрачено не зря.

– Человеческую натуру, говорите? – Виктор Астуэлл внимательно взглянул на сыщика, а потом плюхнулся в ближайшее кресло. – И я могу вам чем-то помочь?

– Да. Расскажите мне, по какому поводу вы ссорились с братом в тот вечер.

Виктор Астуэлл покачал головой.

– Это не имеет никакого отношения к убийству, – заявил он решительным тоном.

– Никогда нельзя быть уверенным в этом до конца, – заметил Пуаро.

– И это не имеет никакого отношения к Чарльзу Леверсону.

– Леди Астуэлл уверена, что Чарльз не виновен в преступлении.

– Ох уж эта Нэнси!

– Парсонс же предполагает, что поздно ночью вернулся именно Чарльз Леверсон, но сам его не видел. Не забывайте, его вообще никто не видел.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – прервал сыщика Астуэлл. – Его видел я.

– Вы его видели?

– Все просто. Рубен все время цеплялся к молодому Чарльзу – и, надо признать, не без основания. А потом попытался наехать на меня. Я сказал ему пару ласковых, а потом, просто чтобы подразнить его, решил встать на защиту мальчишки. Собирался встретиться с ним в ту самую ночь и объяснить ему, как карта легла. Так что, придя к себе в комнату, я не лег в постель. Вместо этого оставил дверь открытой и устроился в кресле с сигарой. Моя комната на третьем этаже, месье Пуаро, а комната Чарльза рядом с ней.

– Простите, что прерываю, – а мистер Трефьюзис тоже спит на этом этаже?

Астуэлл согласно кивнул.

– Его комната сразу за моей.

– Она ближе к лестнице?

– Нет, с противоположной стороны.

В глазах Пуаро вспыхнул странный огонек, но его собеседник не обратил на него внимания и продолжил:

– Так вот, я ждал Чарльза. Услышал, как хлопнула входная дверь, – думаю, это было где-то без пяти двенадцать, но Чарльз показался только через десять минут. И когда он поднялся по лестнице, я понял, что в тот момент говорить с ним было бесполезно.

Астуэлл многозначительно развел руками.

– Понимаю, – пробормотал Пуаро.

– Бедняга даже идти прямо не мог, – продолжил Астуэлл. – Выглядел он тоже довольно жутко. Я было решил, что это связано с его тогдашним состоянием, но теперь, конечно, понимаю, что он только что совершил преступление.

– А вы не слышали никаких звуков из Башенной комнаты? – быстро спросил Пуаро.

– Нет, но не надо забывать, что я находился практически в противоположном конце здания. Стены здесь толстые, и я не думаю, что можно было бы услышать даже пистолетный выстрел.

Пуаро понимающе кивнул.

– Я спросил его, не нужно ли ему помочь добраться до кровати, – продолжил свой рассказ Виктор, – но он сказал, что с ним всё в порядке, прошел в свою комнату и захлопнул дверь. Я разделся и лег в постель.

Пуаро задумчиво рассматривал ковер.

– Вы же понимаете, мистер Астуэлл, – сказал он наконец, – что ваши показания крайне важны?

– Наверно, по крайней мере… а что вы имеете в виду?

– Вы показали, что между хлопком входной двери и появлением наверху мистера Леверсона прошло десять минут. Сам он, как я понимаю, говорит, что, вернувшись домой, сразу же лег в постель. Но и это еще не всё. Я согласен, что обвинения леди Астуэлл против секретаря нелепы и фантастичны, но до сего момента никто не доказал, что это было просто невозможно. А ваши показания создают для него алиби.

– Это как?

– Леди Астуэлл рассказывает, что вышла от мужа без четверти двенадцать, а секретарь ушел спать в одиннадцать часов. Так что преступление он мог совершить только в период между уходом леди Астуэлл от мужа и моментом возвращения Чарльза Леверсона домой. А если, как говорите, вы сидели с открытой дверью, то он не мог выйти из своей комнаты незаметно для вас.

– Это верно, – согласился мужчина.

– Другой лестницы не существует?

– Нет. Чтобы попасть в Башенную комнату, он должен был пройти мимо моей двери, а он не проходил – в этом я совершенно уверен. Да и в любом случае, я уже говорил вам, месье Пуаро, что этот человек – совершеннейший тюфяк, уверяю вас.

– Конечно, конечно, – произнес сыщик успокаивающим тоном. – Я все понимаю. – Он помолчал. – Так вы не скажете, по какому поводу ссорились в тот день с братом?

Лицо его собеседника побагровело.

– От меня вы ничего не услышите.

Пуаро поднял глаза к потолку.

– Я умею быть тактичным, – негромко заметил он, – когда дело касается дамы.

Виктор вскочил на ноги.

– Черт побери, как вы… вы это сейчас о чем?

– Я просто подумал о мисс Лили Маргрэйв, – объяснил Пуаро.

Астуэлл простоял в нерешительности несколько минут, а потом кровь отхлынула от его щек, и он вернулся на свое место.

– Вы слишком умны для меня, месье Пуаро. Да, поссорились мы из-за Лили. Рубен окрысился на нее – раскопал что-то о поддельных рекомендательных письмах, и все такое. Я не поверил ни одному его слову. А потом он уже перешел все границы и заговорил о том, что она ночами выбирается из дома, чтобы встречаться с каким-то мужиком. Боже мой, тут я высказал ему все, что думал: сказал, что лучше встречаться с мужиком, чем быть убитым за несдержанный язык. Тогда он заткнулся. Рубен, знаете ли, побаивался меня в гневе.

– И это неудивительно, – вежливо заметил Пуаро.

– Лили Маргрэйв мне нравится, – продолжил Астуэлл уже другим тоном. – Отличная девушка, с какой стороны ни посмотри.

На это детектив ничего не ответил. Он смотрел прямо перед собой и, казалось, полностью погрузился в размышления. Вышел он из этого своего мрачного состояния, как от толчка.

– Думаю, мне необходимо немного пройтись. Ведь здесь где-то есть гостиница, так?

– Две, – ответил Виктор Астуэлл. – «Гольф» возле лунок и «Митра» возле станции.

– Благодарю вас, – сказал Пуаро. – Да, мне действительно необходимо прогуляться.

Гостиница «Гольф», как и следовало из ее названия, находилась возле лунок, почти примыкая к зданию гольф-клуба. Именно туда сыщик и направился в первую очередь во время «прогулки», о которой он так громко сообщил. У маленького бельгийца были свои методы ведения дел, и не прошло и трех минут после того, как Пуаро вошел в гостиницу, а он уже шептался о чем-то с управляющей, мисс Лэнгдон.

– Простите, что помешал, мадемуазель, но я, видите ли, детектив. – Пуаро всегда привлекала простота. И в этом случае его метод мгновенно сработал.

– Детектив! – воскликнула мисс Лэнгдон, с сомнением глядя на него.

– Но не из Скотланд-Ярда, – заверил ее Пуаро. – Более того, вы, возможно, заметили, что я вообще не англичанин. Я веду частное расследование обстоятельств смерти сэра Рубена Астуэлла.

– Да ладно вам, – вытаращилась на него мисс Лэнгдон.

– А между тем это именно так, – произнес сыщик, лучезарно улыбнувшись. – Но сказать об этом я могу только очень благоразумному человеку – такому, как вы, например. И мне кажется, мадемуазель, что вы сможете мне помочь. Не подскажете – никто из джентльменов, живших в вашей гостинице в день убийства, не выходил вечером и не возвращался где-то в районе полуночи – половины первого?

Глаза мисс Лэнгдон распахнулись еще шире.

– Уж не думаете ли вы… – выдохнула она.

– Что здесь у вас жил убийца? Нет, но у меня есть причины думать, что один из ваших гостей в ту ночь прогуливался в районе «Мон Репо», а если это так, то он мог видеть что-то, что само по себе не представляет для него никакого интереса, а для меня может быть очень важно.

Управляющая с умным видом кивнула. Выглядела она так, словно в розыскном деле для нее не было никаких тайн.

– Я вас прекрасно поняла. Дайте подумать: кто же у нас тогда жил?

Женщина нахмурилась, очевидно, мысленно перебирая имена гостей; время от времени она помогала себе, пересчитывая что-то на пальцах.

– Капитан Свонн, мистер Элкинс, майор Блант, старый мистер Бенсон… Нет, сэр, боюсь, что в тот вечер никто не выходил.

– А вы это заметили бы?

– Конечно, сэр, ведь это довольно необычно, понимаете? То есть я хочу сказать, что джентльмены выходят на обед, но не после него, потому что здесь – здесь просто некуда идти.

Главной достопримечательностью Эббот-Кросс был гольф, и ничего, кроме гольфа.

– Это понятно, – согласился Пуаро. – Значит, вы, мадемуазель, не помните, чтобы кто-то из постояльцев выходил в тот вечер?

– Капитан Ингланд с женой выходили на обед.

Сыщик покачал головой.

– Я не это имею в виду. Придется попытать счастья в другой гостинице – кажется, она называется «Митра», правильно?

– «Митра», – фыркнула мисс Лэнгдон. – Естественно, оттуда кто угодно мог выйти на прогулку.

Смутное пренебрежение, прозвучавшее в ее голосе, было хорошо заметно, и Пуаро тактично удалился.

Десять минут спустя все повторилось с мисс Коул, грубоватой администраторшей в «Митре». Эта гостиница оказалась не такой претенциозной, цены здесь были ниже, и располагалась она возле железнодорожной станции.

– В тот вечер, насколько я помню, выходил один джентльмен, который вернулся около половины двенадцатого. У него было нечто вроде привычки – отправляться на прогулку в это время суток. Делал он это один или два раза. Постойте, сейчас посмотрим, как его звали… Не могу вспомнить навскидку.

Она придвинула к себе большой гроссбух и стала листать страницы.

– Девятнадцатое, двадцатое, двадцать первое, двадцать второе… Вот, нашла. Нэйлор. Капитан Хамфри Нэйлор.

– А раньше он здесь останавливался? Вы его хорошо знаете?

– Один раз, – ответила мисс Коул. – Недели две назад. Помню, тогда он тоже выходил вечером.

– Он приезжал, чтобы поиграть в гольф, да?

– Наверное. Большинство приезжает сюда именно за этим.

– Именно, – сказал Пуаро. – Ну что ж, мадемуазель, позвольте горячо поблагодарить вас и пожелать вам доброго дня.

С задумчивым лицом сыщик вернулся в «Мон Репо». Пару раз он доставал что-то из кармана и внимательно разглядывал.

– Это необходимо сделать, – пробормотал он себе под нос, – сразу же, как только у меня появится такая возможность.

Вернувшись в дом, Пуаро первым делом выяснил, где он может найти мисс Маргрэйв. Ему сказали, что она в малом кабинете, занимается перепиской леди Астуэлл, и эта информация, казалось, полностью удовлетворила детектива.

Кабинет он нашел без всяких сложностей. Лили Маргрэйв сидела за столом возле окна и что-то писала. Кроме нее, в комнате никого не было. Пуаро тщательно прикрыл за собой дверь и подошел к девушке.

– Я могу занять несколько минут вашего времени, мадемуазель?

– Конечно. – Лили Маргрэйв отодвинула бумаги в сторону и повернулась к сыщику. – Чем могу быть полезна?

– Как я понимаю, в тот вечер, когда произошла трагедия, леди Астуэлл пошла к мужу, а вы отправились прямо в кровать. Это так?

Лили Маргрэйв кивнула.

– А вы, случайно, не спускались больше вниз?

Девушка покачала головой.

– Мне кажется, вы говорили, мадемуазель, что в тот вечер не были в Башенной комнате…

– Не помню, чтобы я говорила такое, но это действительно правда. В тот вечер я не заходила в Башенную комнату.

Пуаро удивленно поднял брови.

– Любопытно, – пробормотал он.

– О чем вы?

– Очень любопытно, – повторил Пуаро. – Тогда как вы объясните вот это?

С этими словами он достал из кармана крохотный кусочек зеленого шифона и протянул его девушке. Выражение ее лица не изменилось, и он скорее почувствовал, чем услышал, как она резко втянула воздух.

– Я вас не понимаю, месье Пуаро.

– В тот вечер, мадемуазель, насколько мне известно, вы были в зеленом шифоновом платье. А это, – тут он притронулся пальцем к клочку, – оторвавшийся от него кусочек.

– И вы нашли его в Башенной комнате? – резко спросила девушка. – А где именно?

Пуаро посмотрел на потолок.

– Пока будем считать, что просто в Башенной комнате.

Впервые в глазах девушки промелькнул испуг. Она начала было что-то говорить, но потом взяла себя в руки. Пуаро заметил, как ее небольшие белые руки сжали край стола.

– А может быть, я действительно заходила в Башенную комнату в тот вечер? – произнесла Лили задумчивым голосом. – Я хочу сказать, до обеда. Хотя не думаю. Почти уверена, что нет. Если этот клочок все время был в Башенной комнате, то мне кажется очень странным, что его не обнаружила полиция.

– У полиции, – ответил маленький человечек, – другой взгляд на вещи, отличный от взгляда Эркюля Пуаро.

– Возможно, я забежала туда на минутку прямо перед обедом, – задумчиво предположила Лили Маргрэйв, – или это могло быть накануне… Я была одета так же. Да, я почти уверена, что это было накануне.

– А мне кажется, нет, – невозмутимо произнес Пуаро.

– Почему?

В ответ сыщик только медленно покачал головой.

– Что вы хотите этим сказать? – прошептала девушка.

– А вы не заметили, мадемуазель, что на клочке пятно? И я уверен, что это человеческая кровь.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, мадемуазель, что вы были в Башенной комнате уже после того, как преступление было совершено, а не перед этим. И я думаю, что вам лучше рассказать мне всю правду, иначе вам будет плохо.

Он выпрямился во весь рост – маленький человечек, осуждающе указывающий на девушку своим перстом.

– Как вы узнали? – чуть не задохнулась Лили.

– Неважно, мадемуазель. Говорю же вам, что Пуаро знает все. Я знаю о капитане Хамфри Нэйлоре и о том, что вы спускались вниз, чтобы встретиться с ним в ту ночь.

Неожиданно Лили опустила голову на руки и расплакалась. Детектив немедленно оставил свой обвиняющий тон.

– Ну же, ну, моя девочка, – сказал он, поглаживая девушку по плечу. – Не расстраивайтесь так. Пуаро невозможно обмануть – и как только вы это поймете, все ваши проблемы закончатся. А теперь расскажите мне всю историю, хорошо? Вы же все расскажете папаше Эркюлю?

– Честное слово, это не то, о чем вы думаете. Хамфри – он мой брат – и пальцем его не трогал.

– Вот как, ваш брат… Так легла карта… Ну что ж, если хотите снять с него подозрения, то рассказывайте все, ничего не утаивая.

Лили выпрямилась на стуле и убрала волосы со лба. Подождав пару минут, она заговорила ясным, негромким голосом:

– Я расскажу вам всю правду, месье Пуаро. Вижу, что абсурдно было бы поступить иначе. Мое настоящее имя – Лили Нэйлор, и Хамфри – мой единственный брат. Несколько лет назад, будучи в Африке, он открыл золотую жилу, или, лучше сказать, обнаружил присутствие золота. Не могу сказать точнее, потому что ничего не понимаю в технических деталях, но вышло следующее.

Все это было похоже на крупный проект, и Хамфри приехал домой с письмом к сэру Рубену Астуэллу в надежде заинтересовать его им. Даже сейчас я не все до конца понимаю, но сэр Рубен отправил в Африку специалиста, а потом сообщил брату, что отчет эксперта не в его пользу и что он, Хамфри, сильно ошибся. Мой брат вернулся с экспедицией в Африку, направился в глубь континента и там пропал. Было решено, что и он, и другие члены экспедиции погибли.

Вскоре после этого появилась компания, созданная для разработки золотоносных полей Мпалы. Когда мой брат вернулся в Англию, он сразу же заметил, что территория этих полей полностью соответствует территории, открытой им. Никакой связи компании с сэром Рубеном Астуэллом не было обнаружено, так что, скорее всего, компания просто повторно открыла то же месторождение. Но моего брата такое объяснение не удовлетворило – он был уверен, что сэр Рубен Астуэлл намеренно обвел его вокруг пальца.

Из-за всего этого брат становился все ожесточеннее и несчастнее. Мы с ним совершенно одни в этом мире, месье Пуаро, так что мне пришлось думать о том, как заработать на жизнь. Тогда в мою голову и пришла мысль устроиться на работу в этот дом и попытаться выяснить, существует ли связь между сэром Рубеном Астуэллом и «Золотыми копями Мпалы». Понятно, что для этого мне пришлось поменять имя, и я признаюсь, что воспользовалась фальшивыми рекомендациями. На это место имелось множество претенденток, и у многих из них квалификация была гораздо выше моей, ну и я… я написала очень хорошую рекомендацию от имени герцогини Пертширской, уехавшей, как я знала, в Америку. Я подумала, что титул герцогини произведет соответствующее впечатление на леди Астуэлл, – и не ошиблась. Она сразу же взяла меня.

С тех пор я и занималась этим ужасным делом – шпионажем, и, надо признаться, до последнего времени без всякого успеха. Сэр Рубен был не тем человеком, который выбалтывает свои деловые секреты. А вот Виктор Астуэлл, вернувшийся из Африки, не умеет держать язык за зубами, и мне все чаще казалось, что Хамфри не так уж сильно ошибался в своих предположениях. За пару недель до убийства брат приехал сюда, я выбралась из дома и тайно с ним встретилась. Я передала ему все, что рассказывал Виктор Астуэлл; он сильно возбудился и сказал, что я на верном пути.

Но после этого все пошло не так. Кто-то, вероятно, увидел, как я тайно выходила из дома, и сообщил об этом сэру Рубену. Это вызвало у него подозрения, и он проверил мои рекомендации. Ему не понадобилось много времени, чтобы выяснить, что они поддельные. Кризис разразился в день убийства. Мне кажется, он решил, что моя цель – драгоценности его жены. Правда, что бы ни думал сэр Рубен, он не собирался терпеть меня в «Мон Репо», хотя и согласился не преследовать меня по поводу подделки рекомендаций. Леди Астуэлл встала на мою сторону и героически защищала меня от него.

Девушка замолчала. У Пуаро было похоронное выражение лица.

– А теперь, мадемуазель, – сказал он, – давайте перейдем к ночи убийства.

Лили, с трудом сглотнув, кивнула.

– Сначала я должна сообщить вам, месье Пуаро, что мой брат приехал еще раз, и я решила выбраться из дома и встретиться с ним. Как уже говорила, я поднялась к себе в комнату, но в постель не легла. Вместо этого стала ждать, пока все не заснут, а потом прокралась вниз и выбралась через боковую дверь. Встретившись с Хамфри, я вкратце рассказала ему о том, что произошло. И еще сказала, что нужные ему бумаги, скорее всего, находятся в сейфе сэра Рубена в Башенной комнате. Мы решили сделать последнюю отчаянную попытку и попытаться в ту же ночь завладеть ими.

Я должна была вернуться первой и убедиться, что в доме все спокойно. Возвращаясь в дом через боковую дверь, услышала, как часы на церкви пробили полночь. Поднявшись до половины лестницы, ведущей в Башенную комнату, я услышала удар, как будто что-то упало, и крик «Боже мой!». Пару минут спустя дверь в Башенную комнату открылась, и из нее вышел Чарльз Леверсон. В лунном свете я ясно видела его лицо – сама же припала к ступенькам лестницы ниже его, так что он меня вообще не заметил.

Несколько мгновений Чарльз стоял, раскачиваясь на каблуках, и вид у него был просто ужасный. Казалось, он к чему-то прислушивается. Потом, по-видимому, взял себя в руки и, открыв дверь в комнату, сказал что-то о том, что никто не пострадал. Голос у него был веселый и жизнерадостный, но лицо выдавало его с головой. Подождав минуту, он медленно поднялся по лестнице и скрылся из виду.

После его ухода я подождала пару минут, а потом прокралась в Башенную комнату. У меня было ощущение, что произошло нечто страшное. Верхний свет был погашен – горела только настольная лампа, и в ее свете я увидела сэра Рубена, лежавшего возле стола. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я заставила себя подойти и стать возле него на колени. Сразу было понятно, что он мертв – умер от удара сзади, но мертв совсем недавно. Я дотронулась до его руки, и она была еще теплая. Это ужасно, месье Пуаро, просто ужасно!

От этих воспоминаний ее пробрала дрожь.

– И после этого?… – спросил сыщик, проницательно взглянув на нее.

Лили Маргрэйв кивнула.

– Да, месье Пуаро, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Почему я не подняла тревогу? Знаю, что должна была это сделать, но когда я наклонилась к нему, меня как громом поразило. Моя ссора с сэром Рубеном, моя тайная встреча с Хамфри, то, что утром я покидала дом, – все это были звенья одной роковой цепи. Все решили бы, что я впустила в дом Хамфри – и он убил сэра Рубена из мести. И даже если б я сказала, что видела Чарльза Леверсона выходящим из комнаты, мне никто не поверил бы.

Это был кошмар, месье Пуаро! Я стояла на коленях и все думала… думала, и чем больше я думала, тем больше у меня сдавали нервы. В какой-то момент я заметила выпавшие из кармана сэра Рубена ключи. В связке был ключ от сейфа, а секретное слово я уже знала – однажды леди Астуэлл опрометчиво произнесла его в моем присутствии. Я подошла к сейфу, месье Пуаро, открыла его и стала лихорадочно просматривать бумаги, лежавшие в нем. В конце концов я нашла то, что искала. Хамфри оказался прав. За «Золотыми копями Мпалы» стоял сэр Рубен, намеренно обманувший моего брата. От этого мне стало еще хуже. Ведь это мотив, по которому Хамфри мог совершить преступление. Я убрала бумаги в сейф, оставила ключ в двери и поднялась прямо к себе в комнату. Утром, когда горничная обнаружила тело, я притворилась, что поражена и в ужасе от произошедшего.

Девушка остановилась и посмотрела на детектива жалобными глазами.

– Вы мне верите, месье Пуаро? Скажите же, что вы мне верите!

– Я вам верю, мадемуазель, – ответил тот. – Вы объяснили многое из того, что не давало мне покоя. Теперь мне понятна ваша абсолютная уверенность в том, что преступление совершено Чарльзом Леверсоном, и в то же время – ваше абсолютное нежелание видеть меня здесь.

Лили кивнула.

– Я вас боялась, – честно призналась она. – Ведь леди Астуэлл не знала, как я, что Чарльз виновен, а я не могла ничего сказать. Мне оставалось только надеяться на чудо – вдруг вы откажетесь от этого дела…

– И вполне мог бы отказаться, если б не столь очевидная боязнь с вашей стороны, – сухо заметил Пуаро.

Лили бросила на него быстрый взгляд, и ее губы дрогнули.

– И что же… что же вы собираетесь теперь делать, месье Пуаро?

– Что касается вас, мадемуазель, то ничего, – ответил сыщик. Я верю вашему рассказу – и принимаю его. Теперь мне надо ехать в Лондон и встретиться там с инспектором Миллером.

– А потом? – спросила Лили.

– А потом, – ответил Пуаро, – посмотрим.

Выйдя из кабинета, он еще раз взглянул на клочок зеленого шифона, который держал в руке.

– Ваша изобретательность, месье Пуаро, – самодовольно прошептал он себе под нос, – не может не вызывать восторг.

* * *

Детектив Миллер никогда особо не любил месье Эркюля Пуаро. Он не принадлежал к той небольшой группе инспекторов, которые с удовольствием обращались к маленькому бельгийцу за помощью. Ему все время хотелось сказать, что Пуаро слишком переоценен. Но в этом деле он чувствовал себя совершенно уверенно и поэтому приветствовал сыщика в хорошем расположении духа.

– Что, действуете от имени леди Астуэлл? Ну что ж, в этом случае вам предстоят пустые хлопоты.

– Значит, дело не вызывает у вас никаких сомнений?

– Никогда не было дела проще, – инспектор подмигнул детективу. – Разве что поймать преступника на месте преступления.

– Как я понимаю, мистер Леверсон сделал официальное заявление?

– Лучше б он помолчал, – ответил Миллер. – Он без конца повторяет, что сразу же прошел в свою комнату и к своему дяде не приближался. Понятно, что это абсолютно идиотское заявление.

– И совершенно не соответствует тяжести имеющихся улик, – проворчал Пуаро. – А как он вам показался, этот молодой месье Леверсон?

– Чертов молодой идиот.

– И характер слабоват, да?

Инспектор согласно кивнул.

– Трудно поверить, что у такого молодого человека оказались – как это у вас говорят – яйца, для того чтобы совершить такое.

– Да, на первый взгляд вы правы, – согласился полицейский. – Но, Бог свидетель, я проходил такое много-много раз. Загоните слабого, распущенного молодого человека в угол, дайте ему чуть больше выпить, и на какой-то короткий промежуток времени он превратится в настоящего людоеда. Слабый человек, загнанный в угол, гораздо опаснее сильного.

– Да, это правильно. Очень верно вы говорите.

Миллер расслабился еще больше.

– Конечно, для вас, месье Пуаро, это ровным счетом ничего не значит. Вам заплатят в любом случае, так что вам просто придется притвориться, что вы ищете улики, чтобы удовлетворить ее светлость. Я все это понимаю.

– Вы так много понимаете… – заметил Пуаро и откланялся.

Следующий визит он нанес адвокату, представлявшему Чарльза Леверсона. Мистер Мэйхью оказался худым, суховатым и осмотрительным человеком. Пуаро он принял настороженно. Однако у маленького бельгийца имелись свои способы внушать доверие своим собеседникам. Уже через десять минут два джентльмена вполне по-дружески общались друг с другом.

– Вы же понимаете, – сказал сыщик, – что я действую исключительно в интересах месье Леверсона. Таково желание леди Астуэлл. Она уверена, что он невиновен.

– Да, да, конечно, – произнес мистер Мэйхью без всякого энтузиазма.

– А вы, кажется, придаете мало значения мнению леди Астуэлл? – предположил Пуаро, блеснув глазами.

– Завтра она так же будет уверена в его виновности, – сухо заметил адвокат.

– Я понимаю, что ее интуиция отнюдь не имеет силу доказательства, – согласился Пуаро, – а на первый взгляд ситуация для молодого человека выглядит очень мрачно.

– Жаль, что он сказал в полиции то, что сказал, – сказал адвокат. – И ему вовсе не стоит держаться за эту версию.

– А в разговорах с вами он тоже ее придерживается? – уточнил детектив.

– Она не изменяется ни на йоту, – мистер Мэйхью кивнул. – Повторяет ее, как попугай.

– И от этого ваша вера в него разрушается, – задумчиво произнес детектив. – Нет, не отрицайте этого, – быстро добавил он, поднимая руку. – Я очень ясно это вижу. В глубине души вы тоже считаете его виновным. А теперь послушайте меня – меня, Эркюля Пуаро. Я расскажу вам, как все было.

Этот молодой человек возвращается домой, выпив перед этим несколько коктейлей и, без сомнения, бессчетное количество порций вашего английского виски с содовой. Ему – как это у вас говорится? – море по колено, и вот в таком состоянии он открывает входную дверь своим ключом и на нетвердых ногах поднимается в Башенную комнату. Заглянув туда, видит в тусклом свете лампы своего дядю, склонившегося над столом.

Как мы уже сказали, мистеру Леверсону море по колено. Он входит и говорит сэру Рубену все, что он о нем думает. Он бросает ему вызов, оскорбляет его, и чем дольше его дядя ему не отвечает, тем больше он распаляется, начинает повторяться и говорить одно и то же, снова и снова, только каждый раз все громче и громче. Наконец, такое длительное молчание его дяди вызывает у него мрачные предчувствия. Он подходит ближе, кладет руку на плечо сэра Рубена, и тело последнего, как мешок, падает на пол.

Тут месье Леверсон трезвеет. С грохотом падает стул, и он склоняется над сэром Рубеном. Поняв, что произошло, смотрит на свою руку, покрытую чем-то теплым и красным. Его охватывает паника; он готов отдать все на свете, чтобы вернуть тот крик, который только что сорвался с его губ и эхо от которого разнеслось по дому. Механически подняв стул, торопливо выходит за дверь и прислушивается. Ему кажется, что он слышит какой-то звук, – и мгновенно, совершенно интуитивно, месье Леверсон притворяется, что говорит со своим дядей через открытую дверь.

Звук не повторяется. Молодой человек думает, что он ошибся и ничего не слышал. Теперь в доме стоит полная тишина, и он пробирается к себе в комнату – здесь ему приходит в голову, что лучше всего будет притвориться, что он и близко не подходил к своему дяде в эту ночь. Отсюда и его версия. В тот момент – не забывайте этого – Парсонс ни слова не сказал о том, что слышал. А когда он это расскажет, для месье Леверсона будет слишком поздно что-то менять в своем рассказе. Он слишком глуп, слишком упрям и поэтому изо всех сил держится за эту свою версию. Скажите, месье, такое развитие событий кажется вам невозможным?

– Нет, – ответил адвокат. – В ваших устах это звучит вполне вероятно.

Пуаро встал.

– У вас есть возможность встречаться с месье Леверсоном, – сказал он. – Расскажите ему то, что я рассказал вам, и поинтересуйтесь, правда ли это.

Выйдя из офиса адвоката, Пуаро остановил такси.

– Харли-стрит[61], триста сорок восемь, – пробурчал он водителю.

* * *

Отъезд Пуаро в Лондон застал леди Астуэлл врасплох, поскольку маленький бельгиец никому не говорил о том, что собирается сделать. Когда же он вернулся после двадцатичетырехчасового отсутствия, Парсонс сообщил ему, что леди Астуэлл хотела бы как можно быстрее встретиться с ним.

Пуаро нашел ее светлость в будуаре. Она лежала на диване, подложив под голову подушки, и выглядела на удивление больной и изможденной – гораздо хуже, чем в тот день, когда сыщик появился здесь впервые.

– Значит, вы все-таки вернулись, месье Пуаро?

– Да, миледи, вернулся.

– Вы ездили в Лондон?

Детектив кивнул.

– Вы не говорили мне, что поедете, – резко заметила леди Астуэлл.

– Тысяча извинений, миледи. Это моя ошибка, я должен был предупредить вас. La prochaine fois…[62]

– Вы поступите точно так же, – прервала его леди Астуэлл с грустным юмором. – «Сначала сделай, а потом рассказывай» – вот ваш девиз.

– Возможно, миледи тоже предпочитает его, – глаза Пуаро блеснули.

– Возможно. Время от времени, – согласилась женщина. – И зачем же вы ездили в Лондон, месье? Теперь, полагаю, вы можете сказать мне об этом?

– Я побеседовал со своим добрым знакомым инспектором Миллером и с непревзойденным мистером Мэйхью.

Леди Астуэлл не отрывала глаз от его лица.

– И… и что вы думаете теперь? – медленно спросила она.

Пуаро не отвел взгляда.

– Есть вероятность того, что Чарльз Леверсон не виноват, – ответил он рассудительным тоном.

– Ах вот как! – Леди Астуэлл резко пошевелилась, и пара подушек упала на пол. – Значит, я была права. Я была права!

– Я говорил только о вероятности, мадам, вот и всё.

Казалось, что-то в его голосе привлекло внимание хозяйки дома. Она приподнялась на локте и, пронзив его взглядом, спросила:

– Я могу быть чем-то полезна?

– Можете, миледи, – детектив кивнул. – Скажите мне, почему вы подозреваете Оуэна Трефьюзиса?

– Я уже говорила вам, что просто знаю это – вот и всё.

– К сожалению, этого недостаточно, – сухо заметил Пуаро. – Вернитесь мысленно в тот вечер, миледи. Вспомните все детали, все мелочи. Что такого вы заметили в секретаре или в его поведении? Я, Эркюль Пуаро, говорю вам: что-то там было.

Леди Астуэлл покачала головой.

– Я едва замечала его в тот вечер, – сказала она, – и, уж конечно, совсем о нем не думала.

– То есть ваши мысли были заняты чем-то другим?

– Да.

– Враждебностью вашего мужа по отношению к мисс Лили Маргрэйв?

– Вот именно, – леди Астуэлл кивнула. – Кажется, вы всё об этом знаете, месье Пуаро.

– Мне известно все, – объявил маленький человечек с абсурдно величественным видом.

– Мне нравится Лили, месье Пуаро. Вы сами могли в этом убедиться. Рубен поднял шум по поводу каких-то ее рекомендаций. Имейте в виду, я вовсе не хочу сказать, что она с ними не смошенничала. Именно что смошенничала. Но, боже мой, в свое время я делала вещи и похуже. Для того, чтобы хоть чего-то достичь в театре, надо знать множество таких трюков. Нет такой вещи, которую я не написала бы, не сделала или не сказала в свое время.

Лили хотела получить эту работу, и она сделала все, чтобы ее получить, хотя, возможно, и не всегда, знаете ли, действовала в рамках правил. Мужчины как-то по-дурацки всё это воспринимают… Муж поднял такой шум, будто Лили – банковский клерк, сбежавший с миллионами. Весь вечер я жутко волновалась по этому поводу, потому что, хотя в большинстве случаев мне и удавалось в конце концов заставить Рубена согласиться с моей точкой зрения, иногда он, бедняжка, бывал невероятно упрямым. Поэтому у меня не было времени на всяких секретарей, хотя мистера Трефьюзиса и в обычное-то время бывает трудно заметить. Он просто есть, и ничего больше.

– Я заметил эту особенность месье Трефьюзиса, – согласился Пуаро. – Он не относится к тем людям, которые выделяются из толпы, к людям, которые в мгновение ока – р-р-р-раз – и завладевают вашим вниманием.

– Да, – сказала леди Астуэлл, – он совсем не похож на Виктора.

– Я бы сказал, что месье Виктор Астуэлл – это настоящая бомба.

– Отлично сказано. Он мгновенно взрывается, как эти штуковины в салюте.

– По-моему, он человек очень вспыльчивый, – предположил Пуаро.

– Да, если его довести, то он превращается в настоящего дьявола. Но, слава Богу, его я не боюсь. Наш Виктор лает, но не кусается.

Пуаро посмотрел в потолок.

– Значит, вы ничего не можете сказать мне о том, что делал секретарь в тот вечер? – прошелестел он.

– Я же говорю вам, месье Пуаро, я знаю. Интуиция. А женская интуиция…

– Не отправит человека на виселицу, – перебил ее сыщик. – И, что еще важнее, не спасет его от нее. Леди Астуэлл, если вы действительно верите в невиновность мистера Леверсона и если ваши подозрения в отношении мистера Трефьюзиса имеют под собой серьезную основу, тогда вы, может быть, согласитесь на небольшой эксперимент?

– Какой еще эксперимент? – подозрительно спросила леди Астуэлл.

– Вы позволите ввести себя в состояние гипнотического сна?

– Это еще зачем?

Пуаро подался к ней.

– Если я скажу вам, что ваша интуиция основывается на фактах, которые зарегистрировало ваше подсознание, то, скорее всего, вы отнесетесь к этому скептически. Так что я скажу только, что этот эксперимент, который я вам предлагаю, может сыграть очень важную роль в судьбе несчастного молодого человека, Чарльза Леверсона. Так вы мне не откажете?

– И кто же будет погружать меня в транс? – Было видно, что подозрения леди Астуэлл лишь усилились. – Уж не вы ли?

– Если я не ошибаюсь, в эту самую минуту к вашему дому прибывает мой друг. Я слышу шум машины на улице.

– И кто он?

– Это доктор Казалет с Харли-стрит.

– А он не… с ним всё в порядке? – со страхом спросила леди Астуэлл.

– Он не шарлатан, миледи, если вас это интересует. И вы можете спокойно довериться ему.

– Ну что ж, – сказала женщина со вздохом, – мне кажется, что это все чушь, но делайте, что считаете нужным. Чтобы никто потом не сказал, что я стояла у вас на пути.

– Тысяча благодарностей, миледи.

Пуаро торопливо вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся с жизнерадостного вида круглолицым коротышкой в очках, который полностью нарушал все стереотипы, бывшие у леди Астуэлл по поводу гипнотизеров. Пуаро представил их друг другу.

– Ну что ж, – со смехом спросила хозяйка дома, – и как же будет происходить эта ваша глупая шутка?

– Очень просто, леди Астуэлл, все очень просто, – ответил маленький доктор. – Просто откиньтесь назад. Вот так, хорошо… И не надо волноваться.

– Да я вовсе не волнуюсь. Хотела бы я посмотреть на человека, который сможет загипнотизировать меня против моей воли.

Доктор Казалет широко улыбнулся.

– Но ведь вы дали согласие, так что это не совсем против вашей воли? – весело произнес он. – Отлично. Прошу вас, месье Пуаро, выключите боковой свет. А теперь просто попытайтесь уснуть, леди Астуэлл.

Он немного поменял свое местоположение.

– Уже поздно. Вам хочется спать – очень хочется спать. Ваши веки стали очень тяжелыми и закрываются – закрываются – закрываются… Скоро вы заснете…

Негромкий, монотонный голос успокаивал. Наконец доктор подался вперед и осторожно приподнял правое веко леди Астуэлл. Повернувшись к Пуаро и удовлетворенно кивнув, он негромко произнес:

– Всё в порядке. Продолжать?

– Прошу вас.

Неожиданно тон доктора сменился на резкий и повелительный:

– Вы спите, леди Астуэлл, но можете слышать меня и отвечать на мои вопросы.

Веки леди Астуэлл даже не дрогнули, но ее неподвижная фигура, лежавшая на диване, ответила монотонным голосом:

– Я вас слышу. Я могу отвечать на ваши вопросы.

– Леди Астуэлл, я хочу, чтобы вы вернулись к событиям той ночи, когда был убит ваш муж. Вы помните тот вечер?

– Да.

– Вы сидите за обеденным столом. Расскажите, что вы видите и чувствуете.

Лежащая фигура слегка пошевелилась.

– Я сильно нервничаю. Беспокоюсь о Лили.

– Это мы знаем. Расскажите, что вы видите.

– Виктор съел весь соленый миндаль – он жадина. Завтра надо сказать Парсонсу, чтобы не ставил вазу на ту сторону стола.

– Продолжайте, леди Астуэлл.

– Рубен сегодня в плохом настроении. Не думаю, что все это из-за Лили. Что-то связанное с бизнесом. Виктор очень странно поглядывает на него.

– Леди Астуэлл, расскажите нам о мистере Трефьюзисе.

– У него вытерся левый манжет на рубашке. Он использует слишком много бриолина. Лучше бы мужчины им не пользовались – пачкаются чехлы для мебели в гостиной.

Доктор Казалет посмотрел на Пуаро. Тот сделал легкое движение головой.

– Обед закончился, леди Астуэлл. Теперь вы пьете кофе.

– Кофе сегодня неплох. Он бывает разным. Повариха каждый раз готовит его по-новому. Лили все время смотрит из окна на улицу – не знаю почему. Вот в комнату заходит Рубен. Сегодня вечером он в отвратительном настроении и поливает оскорблениями несчастного мистера Трефьюзиса. Тот держит в руке нож для разрезания бумаги, большой, с острым лезвием, как у настоящего ножа. Он очень сильно его сжимает, даже косточки побелели. Посмотрите, он с такой силой воткнул его в стол, что отломился кончик. Он держит его так, как вы держали бы кинжал, если б хотели ударить им кого-то. Ну вот, теперь они вдвоем выходят из комнаты. Лили сегодня в зеленом платье. Ей так идет зеленый – в нем она похожа на лилию… На следующей неделе надо будет почистить чехлы для мебели.

– Подождите, леди Астуэлл. – Доктор подался к Пуаро. – Кажется, мы узнали то, что хотели, – прошептал он. – Этот нож – именно он убедил ее, что преступление совершил секретарь.

– Тогда переходите к Башенной комнате.

Доктор кивнул и продолжил допрос леди Астуэлл своим высоким, решительным голосом:

– Поздний вечер. Вы в Башенной комнате вместе с вашим мужем. Вы с ним сильно ссоритесь, так?

И вновь фигура тревожно пошевелилась.

– Да. Ужасно. Ужасно. Мы наговорили друг другу кучу жутких вещей.

– Не думайте сейчас об этом. Перед вами комната. Шторы на окнах задернуты, свет включен.

– Только не люстра. Горит настольная лампа.

– Вы собираетесь уходить и желаете мужу спокойной ночи.

– Нет, я слишком зла на него.

– Это последний раз, когда вы видите его живым. Скоро его убьют. Вы знаете, кто его убил, леди Астуэлл?

– Да. Мистер Трефьюзис.

– Почему вы так считаете?

– Из-за выпуклости – выпуклости на шторе.

– На шторе есть выпуклость?

– Да.

– Вы ее видите?

– Да, я почти до нее дотронулась.

– За ней что, прячется мужчина – мистер Трефьюзис?

– Да.

– А откуда вы это знаете?

Впервые в монотонном голосе появляются сомнение и неуверенность.

– Я… я… из-за ножа для разрезания бумаги.

Детектив с врачом обмениваются быстрыми взглядами.

– Я вас не понимаю, леди Астуэлл. Вы говорите, что на шторе была выпуклость. Там кто-то прятался? Вы не видели этого человека?

– Нет.

– Вы просто думаете, что это мистер Трефьюзис, из-за того, как он до этого держал нож?

– Да.

– Но мистер Трефьюзис уже поднялся наверх, не так ли?

– Да… да, вы правы. Он поднялся наверх.

– То есть он не может прятаться за шторой?

– Нет… ну конечно. Его там нет.

– Он ведь уже пожелал вашему мужу спокойной ночи, так?

– Да.

– И после этого вы его не видели?

– Нет.

Теперь женщина тревожно ворочалась, металась по кровати и негромко стонала.

– Она выходит из транса, – сказал доктор. – Мне кажется, что мы узнали всё, что хотели, нет?

Пуаро кивнул. Доктор наклонился над леди Астуэлл.

– Вы просыпаетесь, – негромко произнес он. – Вы уже просыпаетесь. Через минуту вы откроете глаза.

Мужчины немного подождали. Наконец леди Астуэлл села и с удивлением посмотрела на них.

– Я, кажется, прикорнула?

– Да, леди Астуэлл. Совсем ненадолго, – ответил доктор.

Она посмотрела на него.

– Один из ваших фокусов, да?

– Надеюсь, вы чувствуете себя нормально?

Женщина зевнула.

– Чувствую себя усталой и измученной.

Доктор встал.

– Я попрошу, чтобы вам принесли кофе, – сказал он, – и мы вас оставим.

– Я… я что-нибудь рассказала? – спросила леди Астуэлл, когда мужчины подошли кдвери.

Пуаро улыбнулся.

– Ничего особо важного, мадам. Вы сообщили нам, что чехлы для мебели нуждаются в чистке.

– Именно так, – согласилась леди Астуэлл. – Но для этого не надо было вводить меня в транс. – Она весело рассмеялась. – А что еще?

– Вы помните, как месье Трефьюзис в тот вечер взял нож для разрезания бумаг в гостиной? – задал вопрос Пуаро.

– Уверена, что не помню, – ответила леди Астуэлл. – Хотя, он вполне мог это сделать.

– Выпуклость на шторе – это о чем-то вам говорит?

Леди Астуэлл нахмурилась.

– Кажется, я что-то вспоминаю… – медленно произнесла она. – Нет… не могу вспомнить. И тем не менее…

– Не терзайте себя, леди Астуэлл, – быстро остановил ее Пуаро. – Это неважно. Абсолютно неважно.

Вместе с Пуаро доктор Казалет прошел в его комнату.

– Итак, – сказал он, – мне кажется, это все объясняет. Не вызывает сомнения тот факт, что, когда сэр Рубен устроил головомойку своему секретарю, тот изо всех сил схватился за нож для разрезания бумаг и с большим трудом сдержался, чтобы не ответить. Все мысли леди Астуэлл были заняты ситуацией с Лили Маргрэйв, но подсознательно она заметила это действие и неправильно его истолковала. Так что ее подсознание зафиксировало, что Трефьюзис убил сэра Рубена. А теперь что касается выпуклости на шторе. Вот это, на мой взгляд, интересно. Вы говорили мне, что письменный стол в Башенной комнате стоит прямо в оконной амбразуре. Окно, естественно, закрывается шторами, так?

– Да, mon ami[63]. Черными, бархатными.

– И что, в этой амбразуре достаточно места, чтобы за шторой спрятался человек?

– Думаю, да.

– Тогда есть какая-то вероятность, – продолжил доктор, – что кто-то спрятался за шторой, но если это так, то это точно был не секретарь, потому что оба они видели, как он вышел из комнаты. Это не мог быть Виктор Астуэлл, поскольку Трефьюзис видел, как он выходил, и это не могла быть Лили Маргрэйв. Кто бы это ни был, он должен был спрятаться там еще до того, как в комнату вечером зашел сэр Рубен. Вы набросали мне отличную картину произошедшего. А как насчет капитана Нэйлора? Он не мог там спрятаться?

– Все возможно, – признался Пуаро. – Он совершенно точно отобедал в гостинице, но когда покинул ее, сказать трудно. Вернулся он около половины первого.

– Тогда, значит, это был он, – резюмировал врач. – А если это так, то преступление совершил тоже он. У него был мотив и орудие убийства под рукой. Но, мне кажется, такой вариант вас не устраивает?

– Я… у меня есть другая идея. Скажите мне, месье le Docteur[64], если представить на минуту, что убийство совершила сама леди Астуэлл, – выдала бы она себя в гипнотическом трансе?

Доктор присвистнул.

– Так вот вы к чему ведете! Леди Астуэлл – убийца… Что ж, такое тоже возможно, хотя до этого момента не приходило мне в голову. Она последней заходила к нему, и после этого никто не видел его живым. Что касается вашего вопроса – я вынужден ответить на него отрицательно. Погружаясь в гипнотический транс, леди Астуэлл должна была дать себе твердую установку ничего не говорить о своей роли в преступлении. Поэтому она честно отвечала бы на мои вопросы, но когда дело доходило бы до этого, просто замолкала бы. Хотя в этом случае меня удивляет, что она так настаивала на виновности мистера Трефьюзиса.

– Понимаю, – сказал Пуаро. – Но я ничего не говорил о том, что верю в виновность леди Астуэлл. Это просто предположение, не более того.

– Очень интересный случай, – сказал доктор, подумав пару минут. – Если Чарльз Леверсон действительно невиновен, то появляется масса вероятностей: Хамфри Нэйлор, леди Астуэлл и даже Лили Маргрэйв.

– Вы не упомянули еще одного человека. Виктора Астуэлла. Если верить его собственному рассказу, то он сидел с открытой дверью и дожидался возвращения Чарльза Леверсона, но никто не может это подтвердить, вы меня понимаете?

– Это он – тот парень с дурным характером, о котором вы мне говорили? – уточнил доктор.

– Именно, – подтвердил Пуаро.

Казалет встал.

– Ну что ж, мне пора возвращаться в город. Вы же расскажете мне потом, чем все закончится, да?

Когда доктор ушел, Пуаро звонком вызвал Джорджа.

– Принесите мне чашечку травяного отвара, Джордж. У меня нервы на пределе.

– Конечно, сэр, – ответил слуга. – Сейчас приготовлю.

Спустя десять минут он принес своему хозяину дымящуюся чашку. Пуаро с удовольствием вдохнул дурманящий аромат. Попивая отвар, он разговаривал с самим собой:

– Охота – она везде разная. Лису ловят на лошадях и с собаками. Крики, шум, и все зависит от скорости. Сам я на оленей никогда не охотился, но знаю, что в этом случае надо много-много часов ползти на собственном брюхе. Об этом мне рассказывал мой друг Гастингс. Но мы не должны пользоваться ни одним из этих способов, мой добрый Джордж. Лучше поразмышляем о кошке в доме. Долгими изматывающими часами она следит за мышиной норкой, не шевелясь и не тратя никакой энергии, но при этом… при этом никуда не уходит.

Детектив вздохнул и поставил пустую чашку на блюдце.

– Я просил вас взять вещей на несколько дней. Завтра, мой добрый Джордж, вы поедете в Лондон и привезете вещей на две недели.

– Очень хорошо, сэр, – ответил Джордж, как всегда, безо всяких эмоций.

Кажущееся бесконечным пребывание Эркюля Пуаро в «Мон Репо» действовало на нервы многим людям. Виктор Астуэлл даже высказал свой протест по этому поводу своей невестке.

– Все это очень здорово, Нэнси, но ты не знаешь, какими бывают эти ребята. Нашел себе, понимаешь ли, удобное жилье и, судя по всему, собирается провести здесь не меньше месяца, при этом получая с тебя по две гинеи в день.

Леди Астуэлл ответила ему в том смысле, что сама в состоянии разобраться в своих делах.

Лили Маргрэйв честно пыталась скрыть свое смятение. В какой-то момент ей показалось, что Пуаро поверил ее рассказу. Теперь она не была в этом так уверена.

Нельзя сказать, что детектив вообще ничего не делал. На пятый день своего временного пребывания он принес на обед небольшой альбом для фиксации отпечатков пальцев. В качестве метода сбора отпечатков пальцев у жителей дома такой способ показался всем бестактным. Хотя, может быть, и не таким уже бестактным, поскольку никто не мог себе позволить не сдать отпечатки. И только после того, как маленький человечек удалился на покой, Виктор Астуэлл посмел высказать свое отношение к произошедшему.

– Вот видишь, чего ты добилась, Нэнси? Он охотится за одним из нас.

– Не говори глупостей, Виктор.

– А как еще можно объяснить присутствие этой чертовой книжицы?

– Месье Пуаро знает, что делает, – самодовольно заявила леди Астуэлл и многозначительно посмотрела на Оуэна Трефьюзиса.

В другой раз Пуаро предложил игру, заключавшуюся в розыске следов с помощью листа бумаги. На следующее утро, войдя своей неслышной, кошачьей походкой в библиотеку, детектив до смерти испугал Оуэна Трефьюзиса, который вскочил из кресла так, как будто в него кто-то выстрелил.

– Вы должны извинить меня, месье Пуаро, – чопорно сказал молодой человек, – но вы держите всех нас в жутком напряжении.

– Да неужели? – невинно удивился детектив.

– Должен признать, – продолжил секретарь, – что дело Чарльза Леверсона не кажется мне требующим колоссальных усилий, но вы, судя по всему, не разделяете мою точку зрения.

Все это время Пуаро стоял, глядя в окно. Неожиданно он повернулся лицом к молодому человеку.

– Я кое-что скажу вам, мистер Трефьюзис, но это должно остаться между нами.

– Слушаю вас.

Казалось, Пуаро никуда не торопится. Несколько минут он колебался, а когда начал, его первые слова как раз совпали с грохотом входной двери. Для человека, желающего сохранить тайну, говорил он довольно громко – его голос перекрывал шаги, звучавшие в холле.

– Так вот, строго между нами, месье Трефьюзис. Появилась новая улика. И с помощью этой улики мы докажем, что к тому моменту, когда мистер Леверсон зашел в Башенную комнату в ту ночь, сэр Рубен был уже мертв.

Секретарь уставился на него.

– А что это за улика? Почему мы о ней до сих пор ничего не слышали?

– Еще услышите, – произнес маленький человечек загадочным голосом. – А пока этот секрет знаем только мы двое.

Легкой походкой он вышел из комнаты и чуть не столкнулся в холле с Виктором Астуэллом.

– Вы только что вернулись, Monsieur?

Астуэлл кивнул.

– На улице жуткая погода, – сказал он, тяжело дыша. – Холод и сильный ветер.

– Ага, – сказал на это Пуаро, – тогда сегодня я не пойду на прогулку. Я ведь как кошка – предпочитаю сидеть у огня, в тепле.

– Всё ça marche[65], – сказал он в тот вечер своему верному слуге, потирая при этом руки. – Теперь они все у меня на крючках. Трудно притворяться кошкой, Джордж, и терпеливо ждать у моря погоды, но это работает, да, прекрасно работает. Завтра мы сделаем следующий шаг.

На следующий день Трефьюзису надо было съездить в город. Поехал он тем же поездом, что и Виктор Астуэлл. Не успели они выйти из дома, как Пуаро развил бурную деятельность.

– Быстрее, Джордж, пора приступать. Если горничная подойдет к этим комнатам, вы должны ее задержать. Говорите ей все что хотите, но чтобы она осталась в коридоре.

Сначала он направился в комнату секретаря и принялся тщательно ее обыскивать. Детектив не пропустил ни одного ящика и ни одной полки. Затем он поспешно расставил и разложил все по местам и сообщил, что поиски закончены. Джордж, стоявший на страже у двери, громко кашлянул.

– Вы позволите, сэр?

– Конечно, мой добрый Джордж.

– Обувь, сэр. Две пары коричневой обуви стояли на второй полке, а ботинки из кожи ручной работы – на полке под ними. Поменяв их местами, вы нарушили порядок.

– Восхитительно! – воскликнул Пуаро, всплеснув руками. – Но давайте не будем страдать по этому поводу. Уверяю вас, Джордж, что это не так важно. Мистер Трефьюзис никогда не обратит внимания на подобную мелочь.

– Как скажете, сэр.

– Это ваша прямая обязанность – замечать подобные вещи. – Пуаро подбадривающе похлопал камердинера по плечу. – И это делает вам честь.

Слуга ничего не ответил, и позже, когда все повторилось в комнате Виктора Астуэлла, он не стал комментировать тот факт, что белье мистера Астуэлла было возвращено в ящик не в том порядке, в каком оно там лежало. Хотя – по крайней мере, во втором случае – последующие события показали, что слуга был прав, а Пуаро ошибался. В тот же вечер возмущенный Виктор Астуэлл ворвался в гостиную.

– Послушайте, вы, несчастный бельгийский фат, вы что себе позволяете, обыскивая мою комнату? Какого черта вы хотели там найти? Я этого не потерплю, вы слышите меня?! Вот что бывает, когда в доме заводится несчастная ищейка-соглядатай…

Пуаро выразительно развел руками и заговорил, захлебываясь словами. Он извинился сотню, тысячу, миллион раз. Он выглядел неуклюжим, занудливым и сбитым с толку. Он признал, что перешел границы. В конце концов взбешенный джентльмен был вынужден успокоиться и только слегка порыкивал. А Пуаро тем же вечером, прихлебывая свой травяной отвар, негромко повторил слуге:

– Все идет по плану, мой добрый Джордж, все идет по плану. Пятница, – задумчиво произнес он, – это мой счастливый день.

– Конечно, сэр.

– А вы, мой добрый Джордж, не слишком суеверны, как я посмотрю?

– Я предпочитаю не садиться тринадцатым за стол и стараюсь не проходить под лестницами[66]. А вот против пятницы ничего не имею, сэр.

– Это хорошо, – сказал Пуаро, – потому что сегодня день нашего Ватерлоо[67].

– Именно так, сэр.

– Ваш энтузиазм так зашкаливает, мой добрый Джордж, что вы даже не спрашиваете меня, что я предлагаю вам сделать.

– Что, сэр?

– Сегодня, Джордж, мы еще раз обыщем Башенную комнату.

И действительно, после завтрака Пуаро, испросив разрешение у леди Астуэлл, отправился на место преступления. В течение всего утра жители дома могли видеть его ползающим на четвереньках, пристально изучающим черные бархатные шторы и переворачивающим картины, стоя на высоком стуле. Впервые за все время леди Астуэлл почувствовала тревогу.

– Надо признать, – сказала она, – что он начинает действовать мне на нервы. У него что-то припрятано в рукаве, но я не знаю, что именно. А то, как он наподобие собаки-ищейки мечется по верхнему этажу, вызывает у меня дрожь. Хотелось бы знать, что он все время ищет… Лили, дорогая, сходите и посмотрите, чем он там занимается. Хотя, нет, лучше вам остаться со мной.

– Так мне идти, леди Астуэлл? – спросила секретарша, вставая из-за стола.

– Лучше сходите вы, мистер Трефьюзис.

Оуэн Трефьюзис вышел из комнаты и по лестнице поднялся в Башенную комнату. Вначале он решил, что в ней никого нет, потому что не заметил никаких следов пребывания Пуаро. Секретарь уже собрался было спуститься вниз, когда увидел маленького человечка на спиральной лестнице, ведущей в спальню, расположенную в башне. Тот стоял на четвереньках и держал в левой руке карманную лупу, через которую внимательно рассматривал нечто на деревянной ступеньке, рядом с ковровой дорожкой.

Пока секретарь следил за ним, Пуаро неожиданно фыркнул и спрятал лупу в карман. Потом выпрямился, держа что-то между большим и указательным пальцами руки. Лишь тогда он заметил секретаря.

– Ага! Мистер Трефьюзис! А я не слышал, как вы вошли.

– Что случилось, месье Пуаро? У вас очень довольный вид.

Маленький бельгиец выпятил грудь. Его лицо светилось от торжества и ликования.

– Да, вы правы. Понимаете, я наконец-то нашел то, что искал с самого начала. И теперь у меня между пальцами единственная вещь, необходимая для изобличения преступника.

– Значит, – секретарь удивленно приподнял брови, – это не Чарльз Леверсон?

– Это не Чарльз Леверсон, – подтвердил Пуаро. – До сего момента, хотя я и знал, кто преступник, я не был уверен в том, как его зовут, но теперь все выяснилось.

Он спустился по ступенькам и похлопал секретаря по плечу.

– Мне необходимо немедленно уехать в Лондон. Прошу вас, сообщите об этом леди Астуэлл. И попросите ее, чтобы сегодня вечером, в девять часов, она собрала всех в Башенной комнате. К тому времени я уже вернусь и расскажу всю правду. Мне… я буду весьма рад это сделать.

И, сделав несколько каких-то невероятных танцевальных движений, детектив выскользнул из комнаты. Трефьюзис остался стоять, глядя ему вслед.

Через несколько минут Пуаро появился в библиотеке и спросил, не может ли кто-нибудь обеспечить его маленькой картонной коробкой.

– К сожалению, у меня с собой такой вещи нет, – пояснил он, – а мне надо положить в нее очень ценную улику.

Из одного из ящиков в столе Трефьюзис выудил маленькую коробочку, и Пуаро оказался от нее просто в восторге. Он торопливо взбежал по лестнице вместе со своим найденным кладом и, столкнувшись на лестничной площадке с Джорджем, протянул ему коробку.

– Внутри лежит нечто очень важное, – пояснил сыщик. – Поэтому, мой добрый Джордж, положите ее в ящик рядом с футляром для драгоценностей, в котором лежат мои запонки с жемчужинами.

– Будет сделано, сэр, – сказал Джордж.

– Смотрите не сломайте, – сказал Пуаро. – Обращайтесь с ней очень осторожно. В этой коробочке нечто, что поможет повесить преступника.

– Не может быть, сэр, – не поверил Джордж.

Пуаро заторопился вниз по лестнице и, схватив шляпу, быстро выбежал из дома.

Вернулся он уже не с таким шумом. Верный Джордж, следуя указаниям, впустил его через боковую дверь.

– Все в Башенной комнате? – поинтересовался Пуаро.

– Да, сэр.

Мужчины быстро обменялись несколькими словами, после чего Пуаро с триумфальным видом победителя вошел в комнату, где меньше месяца назад было совершено преступление. Здесь он осмотрелся. Все были на месте: леди Астуэлл, Виктор Астуэлл, Лили Маргрэйв, секретарь и Парсонс, дворецкий. Последний неловко топтался у двери.

– Сэр, Джордж сказал, что я должен быть здесь, – сказал он, как только Пуаро вошел. – Это так, сэр?

– Абсолютно правильно. Умоляю вас, останьтесь.

С этими словами детектив вышел на середину комнаты.

– Это было очень интересное дело, – медленно произнес он задумчивым тоном. – Интересное потому, что любой из вас мог убить сэра Рубена Астуэлла. Кому достанутся его деньги? Чарльзу Леверсону и леди Астуэлл. Кто последним видел его в живых? Леди Астуэлл. Кто сильно поссорился с ним в тот вечер? Опять же леди Астуэлл.

– Послушайте, вы сейчас о чем? – воскликнула леди Астуэлл. – Я не понимаю, я…

– Но с сэром Рубеном ругались не только вы, – печально продолжил Пуаро. – Кто-то еще вывел его из себя в тот вечер. Если предположить, что леди Астуэлл вышла от живого мужа без четверти двенадцать, а мистер Чарльз Леверсон вернулся домой через десять минут после этого, то у человека, находившегося на третьем этаже, было десять минут, чтобы незаметно спуститься вниз, совершить преступление и вернуться к себе в комнату.

Тут с криком вскочил Виктор Астуэлл.

– Какого черта?… – Он остановился, задохнувшись от ярости.

– Однажды в ярости вы уже убили человека в Восточной Африке, мистер Астуэлл.

– Я в это не верю, – выкрикнула Лили Маргрэйв.

Со сцепленными руками она вышла вперед. На щеках у нее появилось два ярких пятна.

– Это правда, Лили, – сказал Астуэлл. – Но есть кое-что, чего этот человек не знает. Тот, кого я убил, был колдуном, зарезавшим пятнадцать детей. Думаю, это меня оправдывает.

Лили подошла к сыщику.

– Месье Пуаро, – сказала она серьезным голосом, – вы ошибаетесь. То, что у человека взрывной характер, то, что он легко заводится и может наговорить бог знает что, вовсе не значит, что такой человек может убить. Я знаю это, знаю, и говорю вам, что мистер Астуэлл на такое не способен.

На лице Пуаро появилась загадочная улыбка. Он взял девушку за руку и нежно похлопал по ней.

– Вот видите, мадемуазель, – голос детектива звучал очень мягко, – у вас тоже появилась интуиция. Значит, вы верите в мистера Астуэлла, да?

– Мистер Астуэлл хороший человек, – негромко ответила Лили, – а еще он человек честный. Он не имеет никакого отношения к деятельности «Золотых копей Мпалы». Он в высшей степени хороший человек, и я… я обещала выйти за него замуж.

Виктор Астуэлл подошел к ней и взял за руку.

– Как перед Богом, месье Пуаро, – сказал он, – я не убивал брата.

– Я это знаю, – ответил детектив.

Он осмотрел сидевших в комнате.

– Послушайте меня, друзья. В гипнотическом трансе леди Астуэлл вспомнила, что в ту ночь видела выпуклость на шторе.

Все головы повернулись к вдове.

– Вы хотите сказать, что за шторой прятался грабитель? – воскликнул Виктор Астуэлл. – Вот это отличное решение!

– Конечно, – согласился Пуаро. – Правда, речь идет о другой шторе.

Он повернулся и показал на ту, что скрывала винтовую лестницу.

– Накануне своего убийства сэр Рубен пользовался спальней. Он позавтракал в постели, и мистер Трефьюзис явился к нему, чтобы получить свои инструкции. Не знаю, что он оставил в комнате, но что-то он там оставил. Пожелав сэру Рубену и леди Астуэлл спокойной ночи в ночь убийства, мистер Трефьюзис вспомнил об оставленной вещи и поднялся по лестнице, чтобы забрать ее. Не думаю, чтобы муж с женой заметили это, потому что к тому моменту ссора зашла слишком далеко. И как раз в этот момент мистер Трефьюзис стал спускаться по лестнице.

То, что они говорили друг другу, были вещи настолько личные и интимные, что мистер Трефьюзис попал в очень сложное положение. Ему было ясно: супруги уверены, что он давно вышел из комнаты. Боясь навлечь на себя гнев сэра Рубена, он решил остаться там, где стоял, и выбраться из помещения позже. Так что это он спрятался за шторой, а леди Астуэлл, выходя из комнаты, подсознательно заметила контуры его фигуры.

Когда она вышла, Трефьюзис попытался незаметно скрыться, но сэр Рубен случайно повернул голову и увидел своего секретаря. Будучи уже не в лучшем расположении духа, он набросился на него и обвинил в том, что тот намеренно подслушивал его и шпионил за ним.

Messieurs et Mesdames[68], я глубоко почитаю психологию. И во время расследования искал вовсе не мужчину или женщину с дурным характером, потому что каждый дурной характер имеет свой предохранительный клапан. Тот, кто лает, не кусается. Так что искал я человека с хорошим характером, человека терпеливого и умеющего владеть собой, человека, который в течение девяти лет исполнял роль спящей собаки. Нет напряжения большего, чем то, которое нагнетается в течение девяти лет, и нет чувства обиды сильнее, чем то, которое копится с годами.

Девять лет сэр Рубен издевался и терроризировал своего секретаря, и девять лет этот человек хранил молчание. Но всему наступает конец. Всегда приходит день, когда струна не выдерживает и лопается. Что и случилось в ту ночь. Сэр Рубен вновь садится за стол, но его секретарь, вместо того чтобы покорно и униженно выйти за дверь, берет тяжелую деревянную дубинку и бьет человека, который столько лет издевался над ним.

Пуаро повернулся к Трефьюзису, который, казалось, превратился в соляной столб.

– С вашим алиби все было очень просто. Мистер Астуэлл считал, что вы у себя в комнате, но никто не видел, как вы туда ушли. И вы как раз выбирались из комнаты после того, как ударили мистера Рубена, когда услышали звук и бросились в свое убежище, за штору. Вы стояли там, когда в комнату вошел Чарльз Леверсон, и вы стояли там, когда в комнате была Лили Маргрэйв. Много времени прошло, прежде чем вы прокрались по затихшему дому и добрались до своей спальни. Вы будете это отрицать?

Трефьюзис стал заикаться:

– Я… я н-никогда…

– Понятно. Давайте заканчивать. Две недели я ломал эту комедию, показывая вам, как сеть медленно сжимается вокруг вас. Отпечатки пальцев, следы, обыск в вашей комнате с мастерским изменением положения вещей… С помощью всего этого я вселил ужас в вашу душу – по ночам вы лежали с открытыми глазами и пытались вспомнить, не оставили ли где-то отпечаток пальца или след… Снова и снова прокручивали в голове события той ночи, думая, что вы тогда сделали или оставили недоделанным, – и таким образом я довел вас до состояния, в котором вы совершили ошибку. Сегодня, когда я поднял что-то на лестнице, где вы прятались в ту ночь, я увидел страх в ваших глазах. А потом я устроил большое шоу с маленькой коробочкой, проинструктировал соответствующим образом Джорджа и уехал.

Пуаро повернулся к двери.

– Джордж? – позвал он.

– Я здесь, сэр. – Слуга вышел вперед.

– Расскажите этим леди и джентльменам, каковы были мои инструкции.

– Я должен был спрятаться в шкафу в вашей комнате, сэр, положив предварительно коробочку туда, куда вы велели. Сегодня, в половине третьего, в комнату вошел мистер Трефьюзис и забрал ее…

– А в коробочке, – продолжил Пуаро, – лежала обыкновенная булавка. Я… мне всегда проще говорить правду. Я действительно поднял ее сегодня утром на лестнице. Как там у вас, англичан, говорится? «Если видишь ты булавку, подними ее скорей, день твой сложится удачней всех в году счастливых дней!» Вот мне сегодня и сопутствует удача – я нашел убийцу.

Он повернулся к секретарю.

– Теперь вы поняли? – мягко спросил он. – Вы сами себя выдали.

Неожиданно Трефьюзис не выдержал. Рыдая, он опустился на стул, закрыв лицо руками.

– Я был вне себя, – простонал он. – Вне себя! Боже, эту травлю и издевательства невозможно было выдержать. Годами я ненавидел и проклинал его.

– Я это знала! – воскликнула леди Астуэлл. Она вскочила, переполненная чувством триумфа. – Я знала, что это сделал вот этот человек!

– И вы были правы, – согласился с ней Пуаро. – Можно по-разному называть эти вещи, но факт остается фактом: ваша «интуиция» вас не подвела, леди Астуэлл. С чем я вас и поздравляю!

Четыре и двадцать черных дроздов

Эркюль Пуаро обедал со своим приятелем Генри Боннингтоном в ресторане «Галант Эндевор» на Кингс-роуд в Челси.

Мистер Боннингтон был большим поклонником «Галант Эндевор». Ему нравилась расслабляющая атмосфера заведения, подаваемая еда, которая была «настоящей» и «английской», а вовсе не «какой-то неразберихой на тарелке». Ему нравилось рассказывать людям, обедавшим с ним, где имел обыкновение сидеть Огастес Джон[69], нравилось обращать их внимание на имена знаменитостей из мира изобразительного искусства в книге почетных гостей. И хотя сам мистер Боннингтон был начисто лишен художественной жилки, он умел гордиться способностями других.

Молли, благожелательная официантка, приветствовала мистера Боннингтона как старого друга. Она гордилась тем, что помнила предпочтения в еде всех своих постоянных клиентов.

– Добрый вечер, сэр, – сказала Молли, когда два джентльмена уселись за угловой столик. – Сегодня вам повезло: у нас индейка, фаршированная каштанами, – ваша любимая, не так ли? А еще у нас сегодня изумительный стилтон[70]. С чего начнете, с супа или с рыбы?

Мистер Боннингтон задумался. Он предупредил Пуаро, изучавшего меню:

– Никаких ваших французских штучек. Добрая, хорошо приготовленная английская еда.

– Друг мой, – Эркюль Пуаро взмахнул рукой, – о большем я и не мечтал. Полностью полагаюсь на ваш выбор.

– Гм-гм, – ответил мистер Боннингтон и со всей серьезность подошел к решению стоявшей перед ним задачи.

Покончив с тяжелой проблемой выбора и разобравшись с вином, он со вздохом облегчения откинулся на спинку стула и развернул салфетку. Молли заторопилась на кухню.

– Хорошая девочка, – одобрительно сказал мистер Боннингтон ей вслед. – Когда-то была настоящей красоткой – все художники ее рисовали. Да и в еде она разбирается, а это гораздо важнее. Обычно женщины относятся к еде крайне небрежно. Многие из них, когда обедают с мужчиной, к которому неравнодушны, могут вообще не заметить, что едят. Просто заказывают первое, что попадется на глаза.

– C’est terrible[71].

– Слава богу, что мужчины не такие! – самодовольно заметил мистер Боннингтон.

– И что же, мужчины никогда так не поступают? – В глазах Эркюля Пуаро промелькнул огонек.

– Ну, может быть, когда они еще слишком молоды, – уступил мистер Боннингтон. – Молодые щенки! Молодежь нынче везде одинакова – ни силы воли, ни стойкости. Я в молодежи не нуждаюсь, а она, – добавил он ради объективности, – не нуждается во мне. И возможно, она права! Но когда слышишь иногда, как разговаривают эти сосунки, можно подумать, что человек просто не имеет права жить после шестидесяти! Судя по их рассуждениям, начинаешь полагать, что некоторые из них готовы помочь своим престарелым родственникам покинуть этот мир.

– А возможно, – вставил детектив, – что и помогают.

– Должен сказать, Пуаро, у вас извращенный образ мысли. Вся эта полицейская работа подорвала вашу веру в человечество.

Маленький бельгиец улыбнулся.

– Tout de même, – заметил он, – было бы интересно составить таблицу случайных смертей в возрасте старше шестидесяти. У вас, уверен, возникла бы масса интересных мыслей.

– Вся проблема с вами состоит в том, что вы находитесь в постоянных поисках преступления, вместо того чтобы ждать, когда преступление найдет вас.

– Прошу прощения, – сказал детектив, – я кажется, перешел на, как вы говорите, профессиональные темы. Лучше расскажите мне, мой друг, как у вас дела? Как вы ощущаете себя в этом мире?

– С делами полная неразбериха! – воскликнул мистер Боннингтон. – Это сейчас главная проблема в мире. Слишком много неразберихи. И слишком много сладких речей. А сладкие речи помогают скрыть неразбериху. Как сильно приправленный специями соус помогает скрыть тот факт, что поданная вам рыба не лучшего качества… Дайте мне настоящее филе камбалы, и не надо никакого соуса.

Как раз в этот момент Молли поставила перед ним филе, и он довольно фыркнул.

– Девочка моя, а вы знаете, что мне надо, – заметил он.

– Но вы же часто бываете у нас, сэр. Так что я должна это знать.

– Так что, значит, люди всегда заказывают одно и то же? – спросил Пуаро. – Неужели никогда не хотят что-то изменить?

– Только не джентльмены, сэр. Леди любят разнообразие – джентльмены предпочитают постоянство.

– Ну, что я вам говорил? – проворчал Боннингтон. – Женщины абсолютно ненадежны во всем, что касается еды.

Он осмотрел сидевших в ресторане.

– А вообще мир – это веселое местечко! Видите вон того, странного вида джентльмена с бородой, в углу? Молли подтвердит, что он всегда приходит сюда по вторникам и четвергам. И делает это вот уже почти десять лет – он своего рода местная достопримечательность. И при этом никто не знает, ни как его зовут, ни где он живет, ни чем занимается. Когда задумываешься над этим – это кажется странным.

Когда официантка принесла их индейку, он сказал:

– Вижу, что дедушка Швейцарский Хронометр все еще на месте?

– Именно так, сэр. Как всегда, по вторникам и четвергам. Хотя на прошлой неделе он пришел в понедельник… Меня это здорово запутало. Я было подумала, что перепутала все дни недели и наступил вторник, а я и не заметила! Но на следующий день он тоже пришел, так что понедельник был, так сказать, дополнительным бонусом.

– Любопытное отклонение от привычки, – пробормотал Пуаро. – Интересно, в чем причина?

– Если вы спрашиваете меня, сэр, то должна сказать, что выглядел он вроде как расстроенным и обеспокоенным.

– А почему вы так решили? По тому, как он себя вел?

– Нет, сэр, не совсем по этому. Он, как всегда, вел себя очень тихо. Он вообще мало говорит, только здоровается и прощается, когда приходит и уходит. Нет, сэр, все дело в его заказе.

– В заказе?

– Наверное вы, джентльмены, посмеетесь надо мной, – Молли залилась краской, – но когда человек ходит сюда почти десять лет, ты поневоле запоминаешь, что он любит и что не любит. Он не выносит мясных пудингов и черной смородины, и я никогда не видела, чтобы он ел протертый суп, – а в понедельник он заказал протертый суп из томатов, пудинг с говядиной и почками, и торт с черной смородиной! Было такое впечатление, будто он не видит, что заказывает!

– А вы знаете, – сказал Пуаро, – мне это кажется чрезвычайно интересным.

Молли бросила на него благодарный взгляд и отошла.

– Ну что ж, Пуаро, – сказал Генри Боннингтон со смешком. – Давайте послушаем парочку ваших логических умозаключений. В самых лучших традициях.

– Я бы хотел сначала выслушать вас.

– Хотите, чтобы я сыграл роль Ватсона? Ну что ж: старина был у врача, и тот посадил его на диету.

– На протертый суп из томатов, пудинг с говядиной и почками и торт с черной смородиной?… Хотел бы я взглянуть на такого врача.

– Вы не поверите, старина, но доктора могут посадить вас на что угодно.

– И это единственное объяснение, которое приходит вам в голову?

– Ну, если серьезно, – ответил Генри Боннингтон, – то я думаю, что всему этому есть только одно объяснение. Наш неизвестный друг был под влиянием какого-то сильного психологического фактора. И этот фактор настолько овладел его сознанием, что он, грубо говоря, не замечал, что заказывал. – Помолчав немного, он добавил: – А теперь вы мне скажете, что знаете, о чем он так серьезно думал. Возможно, даже решите, что он обдумывал убийство…

И Боннингтон сам рассмеялся над своим предположением.

Но Эркюль Пуаро даже не улыбнулся.

Он лишь согласился, что мужчина, должно быть, действительно был чем-то сильно расстроен, и в этом его состоянии наверняка был намек на то, что с ним должно было произойти. Правда, его друзья позже уверяли его, что подобная проницательность – это уже из области фантастики.

Где-то недели через три Эркюль Пуаро и Боннингтон вновь встретились – на это раз в подземке. Они кивнули друг другу, пока раскачивались в такт вагону, держась за соседние ременные ручки. Потом, когда на «Пикадилли-серкус» пассажиры массово покинули вагон, они заняли места в его передней части – спокойном месте, через которое никто не проходил.

– Вот так-то лучше, – сказал Боннингтон. – Все-таки человечество состоит из одних себялюбцев. Ни за что не пройдут вперед, сколько их ни проси!

Эркюль Пуаро пожал плечами.

– А чего вы хотите? – спросил он. – Жизнь – это сплошная неопределенность.

– Вот в этом вы правы. Сегодня ты есть, а завтра тебя уже нет, – согласился Боннингтон с каким-то мрачноватым удовольствием. – Кстати, вы помните того старика из «Галант Эндевор»? Не удивлюсь, если он тоже отошел в мир иной. Не приходит в ресторан вот уже целую неделю. Молли этим жутко расстроена.

Пуаро выпрямился на сиденье. Его зеленые глаза сверкнули.

– Неужели? – спросил он. – Вы не шутите?

– Вы помните, тогда я предположил, что он был у врача и тот посадил его на диету? Диета – это, конечно, глупость, но я не удивлюсь, если тогда он консультировался у врача, и то, что тот ему сказал, было для него как гром среди ясного неба. Тогда это объясняет, почему он вел себя так, словно не понимал, что заказывает. И вполне возможно, что этот «гром» заставил его покинуть наш мир раньше, чем ему было написано на роду. Доктора вообще должны быть поосторожнее в своих высказываниях.

– Обычно так и бывает, – заметил Пуаро.

– Моя остановка, – сказал мистер Боннингтон. – Пока. Думаю, что мы так никогда и не узнаем, кто был этот старик и как его звали… Все-таки мир – это веселое местечко!

И он заторопился из вагона.

Эркюль Пуаро остался сидеть нахмурившись, будто не находил в этом мире ничего веселого.

Вернувшись домой, он проинструктировал своего верного слугу Джорджа.

* * *

Эркюль Пуаро водил пальцем по списку имен. Это были данные о смертях в определенной части города.

Палец детектива замер.

– Генри Гаскойн. Шестьдесят девять лет. Начнем, пожалуй, с него.

В тот же день, но несколько позже, Пуаро сидел в приемной доктора Макэндрю, что возле Кингс-роуд. Доктор был высоким рыжим шотландцем с интеллигентным лицом.

– Гаскойн? – переспросил он. – Да, был такой. Эксцентричный старичок. Жил в одиночестве в одном из тех реликтовых домов, которые сносят, чтобы построить современные многоквартирные здания. Сам я раньше его никогда не пользовал, но иногда встречал на улице и знал, кто он такой. Тревогу подняли разносчики. Перед дверью скопилось слишком много бутылок с молоком. В конце концов соседи вызвали полицию. Та взломала дверь и нашла его. Он упал с лестницы и сломал себе шею. У него был старый халат с перекрученным поясом – в нем легко запутаться.

– Понятно, – сказал Эркюль Пуаро. – То есть просто несчастный случай.

– Вот именно.

– А у него были родственники?

– Племянник. Обычно приезжал раз в месяц навестить дядюшку. Зовут его Лорример. Джордж Лорример. Он сам врач. Живет в Уимблдоне.

– Его расстроила смерть старика?

– Наверное, я бы так не сказал. То есть он испытывал к старику какие-то теплые чувства, но практически не знал его.

– А сколько времени мистер Гаскойн был мертв, когда вы его увидели?

– Ах, вот вы о чем! – сказал доктор Макэндрю. – Что ж, перейдем на официальный язык. Не менее сорока восьми и не более семидесяти двух часов. Его нашли утром шестого. Хотя, мы можем сузить этот интервал. В кармане его халата нашли письмо, написанное третьего числа и опущенное в ящик в Уимблдоне во второй половине дня. Его должны были доставить где-то в девять двадцать вечера. Значит, смерть наступила после девяти двадцати вечера третьего числа. Этому же времени соответствует состояние съеденной пищи в желудке. Он поел где-то за два часа до смерти. Я обследовал тело Гаскойна утром шестого, и его состояние полностью совпадало с тем, что смерть наступила за шестьдесят часов до этого – то есть в районе десяти часов вечера третьего числа.

– Слишком много здесь совпадений… А скажите, когда его в последний раз видели живым?

– В четверг, третьего числа, в семь часов вечера на Кингс-роуд. Потом он обедал в семь тридцать в ресторане «Галант Эндевор». Кажется, он всегда обедал там по четвергам. Вы, наверное, знаете, что Гаскойн был художником. Очень плохим художником.

– Других родственников у него не было? Только племянник?

– Был брат-близнец. Вся эта история довольно любопытна. Они много лет не общались друг с другом. Похоже на то, что второй брат, Энтони Гаскойн, женился на богатой женщине и бросил рисование – и именно из-за этого братья поссорились. Как я понимаю, с тех самых пор они не встречались. Но, как это ни странно, умерли в один день. Старший близнец умер во второй половине дня третьего числа. Однажды я слыхал о том, что близнецы умерли в один день – и в разных концах света! Возможно, простое совпадение – но так уже было.

– Жена второго брата жива?

– Нет. Умерла несколько лет назад.

– А где жил Энтони Гаскойн?

– У него был дом на Кенсингтон-Хилл. Из того, что мне рассказал доктор Лорример, он был настоящим затворником.

Эркюль Пуаро задумчиво кивнул.

Шотландец бросил на него проницательный взгляд.

– Что конкретно вас беспокоит, месье Пуаро? – напрямую спросил он. – Я ответил на ваши вопросы – как того требовали те рекомендации, которые вам дали. Но я совершенно не понимаю, о чем идет речь.

– Простой несчастный случай – так вы сказали, – медленно произнес Пуаро. – То, что меня беспокоит, тоже очень просто – это обычный толчок.

Было видно, что доктор Макэндрю удивлен.

– Другими словами – убийство! И у вас есть основания так думать?

– Нет, – ответил детектив. – Просто предположение.

– Но что-то же должно быть, – настаивал врач.

Пуаро ничего не сказал.

– Если вы подозреваете племянника, Лорримера, – сказал Макэндрю, – то могу сразу заявить вам, что обвинение не по адресу. С восьми тридцати до полуночи в тот день Лорример играл в бридж. Это выяснилось во время дознания.

– И наверное, полностью подтвердилось, – пробормотал Пуаро. – В таких случаях полиция очень скрупулезна.

– А может быть, вам что-то о нем известно? – спросил доктор.

– Я вообще не подозревал о его существовании, пока вы мне о нем не рассказали.

– Значит, вы подозреваете кого-то другого?

– Нет, нет. Дело совсем не в этом. Дело в постоянных привычках человеческого существа. Это очень важно. А умерший мистер Гаскойн выбивается из схемы. Совсем выбивается, понимаете?

– Честное слово – не понимаю.

– Проблема в том, что на рыбе слишком много соуса, – пробормотал детектив.

– Простите, сэр?

Эркюль Пуаро улыбнулся.

– Вы, наверное, скоро отправите меня в дурдом как лунатика, Monsieur le Docteur. Но я не сумасшедший, правда. Просто я человек, который больше всего на свете любит порядок и систему и который сильно нервничает, когда натыкается на факт, не укладывающийся в эту систему. Так что прошу простить меня за все эти неудобства.

Пуаро встал, и доктор последовал за ним.

– Знаете, – сказал Макэндрю, – я не вижу в смерти Генри Гаскойна вообще ничего подозрительного. Я говорю, что он упал, а вы, – что его толкнули. И то и другое просто… слова!

Сыщико вздохнул.

– Да, – согласился он. – Кто-то проделал отличную работу.

– Вы все-таки думаете…

Маленький бельгиец развел руками.

– Я человек упрямый, человек, у которого появилась маленькая идея, и нет ничего, чтобы ее доказывало. Кстати, у Генри Гаскойна были вставные зубы?

– Нет, его собственные отлично сохранились. Похвально для такого возраста.

– Он хорошо за ними ухаживал? Они были белыми и хорошо вычищенными?

– Да, это особенно привлекло мое внимание. Обычно с возрастом зубы желтеют, но они были в хорошем состоянии.

– И ничем не испачканы?

– Нет. Мне кажется, он не курил, если вы об этом.

– Не совсем – это было просто смелое предположение, которому, как видно, не суждено было сбыться! Всего доброго, доктор Макэндрю, и спасибо вам за вашу помощь.

Пуаро пожал врачу руку и откланялся.

– А теперь, – сказал он сам себе, – проверим еще одно смелое предположение.

В «Галант Эндевор» он сел за тот же столик, за которым они сидели с Боннингтоном. Обслуживала его на этот раз не Молли. Официантка сказала, что Молли в отпуске.

Было еще только семь вечера, поэтому Эркюль Пуаро без проблем разговорился с ее коллегой на тему старого мистера Гаскойна.

– Да, – сказала девушка, – он ходил сюда долгие-долгие годы. Но никто из нас не знал, как его зовут. Мы читали в газете о дознании, и там была его фотография. «Вот, – сказала я тогда Молли, – это же наш дедушка Швейцарский Хронометр». Так мы называли его между собой…

– Он ведь обедал здесь в день своей смерти?

– Правильно, третьего, в четверг. Он всегда обедал здесь по четвергам. По вторникам и четвергам – как часы.

– А вы, случайно, не помните, что он заказал на обед?

– Дайте подумать… Так… острый суп. Пудинг с говядиной или баранину?… Нет, все-таки пудинг. Пирог с яблоками и черной смородиной и сыр. И – вы только подумайте – в тот же вечер вернулся домой и упал с лестницы… Говорили, что запутался в поясе старого халата. Правда, его одежда всегда была ужасной – старомодной, поношенной и рваной, но вид у него всегда был такой, как будто он что-то собой представляет! Знаете, у нас здесь бывает масса интересных клиентов…

С этими словами она отошла.

Пуаро приступил к своему филе камбалы. В глазах у него плясали зеленые огоньки.

– Удивительно, – сказал он себе под нос, – как иногда умнейшие люди ошибаются в деталях. Боннингтону было бы интересно.

Но время для неторопливой беседы с приятелем еще не настало.

Вооруженный рекомендацией от достаточно влиятельного лица, Пуаро легко встретился с местным коронером[72].

– Любопытная фигура, этот недавно умерший Гаскойн, – заметил тот. – Одинокий эксцентричный старик. Однако смерть его привлекла очень много внимания. – Говоря это, он с любопытством посмотрел на своего посетителя.

– Есть некоторые обстоятельства, связанные с ней, месье, – Пуаро тщательно подбирал слова, – которые указывают на желательность расследования.

– Ну и чем же я могу быть вам полезен?

– Как я понимаю, от вас зависит, уничтожаются ли документы, предъявленные суду, или же сохраняются. В кармане халата Генри Гаскойна было найдено некое письмо, не так ли?

– Так.

– Письмо от его племянника, доктора Джорджа Лорримера?

– Абсолютно правильно. Письмо было представлено во время дознания, дабы помочь точнее установить время смерти.

– Которое совпало с данными медицинского обследования?

– Именно.

– А можно взглянуть на это письмо?

Затаив дыхание, Пуаро с нетерпением ждал ответа.

Услышав, что письмо еще не уничтожено, детектив с облегчением выдохнул. Когда же письмо принесли, он очень внимательно изучил его. Оно было написано вечным пером слегка зауженными буквами. Вот что в нем говорилось:

Дорогой дядя Генри,

с сожалением сообщаю, что мне ничего не удалось сделать с дядей Энтони. Твой возможный визит не вызвал у него энтузиазма, и он никак не ответил на твое предложение забыть о старом. Конечно, он очень болен и у него не совсем ясное сознание. Предполагаю, что конец совсем не за горами. Кажется, он вообще с трудом вспомнил, кто ты такой.

Мне жаль, что я подвел тебя, но, поверь, я сделал все, что в моих силах.

Твой любящий племянник,

Джордж Лорример

Само письмо было датировано третьим ноября. Пуаро взглянул на почтовый штемпель: 4:30 вечера, 3 ноября.

– Просто удивительно, в каком все идеальном порядке, – пробормотал он себе под нос.

Следующим местом, куда направился Пуаро, был Кингстон-Хилл. Здесь, преодолев с помощью упорства и своего добродушия некоторые препятствия, он смог переговорить с Эмилией Хилл, поварихой и домоправительницей усопшего Энтони Гаскойна.

В начале миссис Хилл была скованна и насторожена, но очаровательное добродушие этого странного вида иностранца могло бы растопить и камень. Миссис Эмилия Хилл заговорила. Как и множество женщин до нее, она вдруг поняла, что изливает перед этим на удивление симпатичным слушателем все свои проблемы. Четырнадцать лет она стояла во главе домашнего хозяйства мистера Гаскойна – работка не из легких! Совсем не из легких! Многие женщины не выдержали бы напряжения, с которым ей приходилось жить. Любой согласится, что старый джентльмен был очень эксцентричным человеком. И с большим трепетом относился к своим деньгам – это у него было какое-то помешательство, – при том, что он был очень богатым джентльменом. Но миссис Хилл служила ему верой и правдой, приспособилась к нему, так что справедливо ожидала хоть какой-то благодарности. Но – не получила ничего! Осталось только старое завещание, в котором он оставлял все деньги своей жене, а в случае если она умрет раньше его, то своему брату, Генри. Завещание, написанное много лет назад. Все это совершенно нечестно!

Постепенно Эркюль Пуаро стал отвлекать женщину от ее главной темы – темы неудовлетворенного корыстолюбия. Конечно, все это до боли несправедливо. И миссис Хилл ни в коем случае нельзя упрекать за то, что она потрясена и обижена. Всем известно, что мистер Гаскойн был человеком прижимистым во всем, что касалось денег. Говорили даже, что умерший отказался помочь своему единственному брату. Наверняка миссис Хилл все это известно.

– Так доктор Лорример приезжал к нему именно по этому поводу? – уточнила миссис Хилл. – Я знала, что это как-то касается его брата, но полагала, что его брат просто хочет помириться. Они же поссорились много лет назад.

– Как я понимаю, – заметил Пуаро, – мистер Гаскойн категорически отказался.

– Правильно понимаете, – ответила миссис Хилл, утвердительно кивнув. – «Генри, – спросил он тогда довольно слабым голосом. – А что Генри? Не видел его много лет и не хочу видеть. Вздорный парень этот Генри».

После этого беседа вновь перешла на личные обиды миссис Хилл и на то, как бесчувственно обошелся с ней стряпчий мистера Гаскойна.

Пуаро с трудом удалось откланяться, не показавшись при этом невоспитанным.

И вот, сразу после обеда он появился в Элмкресте, резиденции доктора Джорджа Лорримера, расположенной на Дорсет-роуд в Уимблдоне.

Доктор оказался дома. Эркюля Пуаро провели в приемную, куда к нему вышел доктор Джордж Лорример, очевидно, только что вставший из-за стола.

– Я не пациент, доктор, – начал сыщик, – и мое появление здесь можно рассматривать как некую наглость, но я человек старой закалки и верю в простые и прямые действия. И меня мало интересуют адвокаты с их извилистыми обходными подходами.

Ему, несомненно, удалось вызвать у Лорримера интерес. Доктор оказался гладковыбритым мужчиной среднего роста. У него были темные волосы и глаза с абсолютно белесыми ресницами, из-за которых они казались бледными и какими-то вареными. Было видно, что он человек энергичный и обладает чувством юмора.

– Адвокаты? – переспросил он, приподняв брови. – Да я их ненавижу! Однако вы меня заинтриговали, мой дорогой сэр. Прошу вас, присаживайтесь.

Пуаро сел и достал одну из своих карточек, которую передал доктору.

Джордж Лорример заморгал своими белесыми ресницами.

Детектив с таинственным видом подался к нему.

– Многие мои клиенты – женщины, – сообщил он.

– Ну естественно, – ответил доктор Джордж Лорример, подмигнув.

– Вы согласитесь со мной, – продолжил Пуаро, – что женщины обычно избегают полиции. Они предпочитают частных детективов. Не хотят, чтобы их проблемы становились достоянием публики. Так вот, несколько дней назад ко мне обратилась за консультацией одна пожилая женщина. Ей не давал покоя супруг, с которым она поссорилась много лет назад. Этим ее супругом был ваш дядя, усопший мистер Гаскойн.

Лицо Джорджа Лорримера побагровело.

– Мой дядя? Глупости! Его жена умерла много лет назад.

– Речь не о вашем дяде, мистере Энтони Гаскойне, а о вашем дяде, мистере Генри Гаскойне.

– Дядя Генри? Но он не был женат!

– Ошибаетесь, – продолжал лгать Пуаро безо всяких угрызений совести. – В этом нет никаких сомнений. Леди даже принесла с собой свидетельство о браке.

– Это ложь! – воскликнул Джордж Лорример. Сейчас он был фиолетового цвета, как слива. – Я вам не верю. Вы бессовестный лжец.

– Плохо, да? – ответил на это Пуаро. – Пришлось совершить бесполезное убийство.

– Убийство? – голос Лорримера дрогнул. Его бледные глаза налились ужасом.

– Кстати, – продолжил Пуаро, – вижу, что вы опять ели торт с черной смородиной. Недальновидное пристрастие. Говорят, черная смородина – кладезь витаминов, но во всех других отношениях она может оказаться смертельной. А на этот раз, как я понимаю, эта ягода позволит затянуть на шее убийцы петлю – то есть на вашей шее, доктор Лорример.

* * *

– Понимаете, mon ami, вы ошиблись в своем базовом предположении. – Сыщик лучезарно улыбнулся Боннингтону через стол и махнул рукой. – Человек в сильнейшем стрессе не будет делать нечто, чего он никогда до этого не делал. Он рефлекторно выбирает путь наименьшего сопротивления. Например, чем-то сильно расстроенный человек может спуститься к обеду в пижаме, но это будет его пижама, а не чужая. А тут человек, который не любит протертый суп, мясные пудинги и черную смородину, вдруг, в один прекрасный день, разом заказывает все это! Вот что меня насторожило. В этих действиях все было неправильно. Они не укладывались в схему! А у меня упорядоченное мышление, и я люблю, когда вещи в нее укладываются. Так что заказ мистера Гаскойна в тот день меня насторожил.

А потом вы сообщили мне, что тот мужчина пропал. И, впервые за многие годы, пропустил и вторник, и четверг. Это мне не понравилось еще больше. И у меня в голове возникла странная гипотеза. И если она была правильной, то мужчина должен быть мертв. Я навел справки. Мужчина действительно был мертв. Причем мертв очень аккуратно и чистенько. Другими словами, плохая рыба была покрыта соусом!

В семь часов вечера его видели на Кингс-роуд. В семь тридцать он отобедал – за два часа до своей смерти. И все совпадало – содержание пищи в желудке, улика в виде письма… Слишком, слишком много соуса! Рыбы под ним совсем не было видно!

Любящий племянник написал письмо, и у любящего племянника оказалось прекрасное алиби на момент смерти. И смерть была совсем простой – падение с лестницы. Простой несчастный случай? Или простое убийство? Все сошлись на первом.

Любящий племянник – единственный живой родственник. Любящий племянник унаследует… а разве есть что наследовать? Общеизвестно, что дядя нищ, как церковная крыса. Но у дяди есть брат. И в свое время этот брат женился на богатой женщине. И этот брат живет в большом богатом доме на Кингстон-Хилл, так что похоже на то, что жена оставила все деньги ему. Вы понимаете последовательность – богатая жена оставляет деньги Энтони, Энтони оставляет деньги Генри, а Генри дает Джорджу конец цепочки.

– Теоретически все это выглядит очень просто, – вставил Боннингтон. – Но как вы это все раскопали?

– Если вы твердо знаете, что вам надо, то заполучить это бывает сравнительно легко. Генри умер через два часа после обеда – это единственное, что было важно для дознания. Но давайте представим себе, что это был не обед, а ланч. Поставьте себя на место Джорджа. Ему нужны деньги – отчаянно нужны. Энтони Гаскойн умирает – но его смерть для Джорджа не имеет значения. Его деньги унаследует Генри, а Генри Гаскойн может жить еще очень долго. Значит, Генри тоже должен умереть, и чем быстрее, тем лучше, – но умереть он должен после того, как умрет Энтони, и у Джорджа на это время должно быть алиби. У Генри привычка – два дня в неделю обедать в ресторане. Это и наводит Джорджа на мысль об алиби. Но, будучи человеком осторожным, он решает сначала все проверить. В понедельник вечером, в том самом ресторане, он выдает себя за дядю. Все проходит без сучка и задоринки. Для всех окружающих он – его дядя. Джордж полностью удовлетворен. Теперь ему надо только дождаться, когда дядя Энтони будет готов отойти в мир иной. Такое время наступает. Во второй половине дня второго ноября Джордж отправляет письмо своему дяде Генри, но датирует его третьим числом. Приехав третьего числа в город, он заезжает к своему дяде и приводит свой план в действие. Резкий толчок, и дядя Генри катится вниз по лестнице. Джордж выуживает свое письмо и засовывает его в карман халата своего дяди. В семь тридцать он появляется в «Галант Эндевор» в бороде, кустистых бровях и так далее. Ни у кого не вызывает сомнения, что мистер Генри Гаскойн в половине восьмого еще жив. А потом, в туалетной комнате ресторана, происходит быстрая метаморфоза, и Джордж на всех парах летит на машине в Уимблдон, где садится за бридж. Идеальное алиби.

Мистер Боннингтон взглянул на детектива.

– Но почтовая отметка на письме…

– Ну, это как раз самое простое. Отметка на письме пачкалась. Почему? А потому, что на ней с помощью ламповой сажи второе ноября изменили на третье. И вы этого не заметили бы, если б не искали. Ну и наконец, черные дрозды.

– Черные дрозды?

– Четыре и двадцать черных дроздов засунули вместе в пирог![73] А уж если быть до конца точным, то ягоды черной смородины. Понимаете ли, Джордж в конечном счете оказался не таким уж хорошим актером. Вы помните того парня, который выкрасился с ног до головы, когда играл Отелло? Вот каким актером надо быть, чтобы совершать преступления. Джордж выглядел, как его дядя, ходил, как его дядя, и разговаривал, как его дядя. Борода и брови у него тоже были как у дяди. Вот только есть, как дядя, он забыл. И заказал то, что любил сам. Черная смородина окрашивает зубы – зубы трупа были белоснежными, а ведь в тот вечер «Генри Гаскойн» ел в «Галант Эндевор» черную смородину. В желудке ягод тоже не оказалось. Я специально проверил сегодня утром. А еще Джордж был настолько глуп, что не избавился от бороды и остального грима. Так что если поискать, то улик окажется больше чем достаточно. Я приехал к Джорджу, чем привел его в замешательство. Это его и добило. Кстати, он опять ел черную смородину. Обжора слишком много времени посвящал еде… Eh bien, это обжорство и доведет его до виселицы, или я в чем-то очень сильно ошибаюсь.

Официантка поставила перед ними две порции торта с яблоками и черной смородиной.

– Унесите, – сказал Боннингтон. – Осторожность не помешает. Принесите-ка мне лучше маленькую порцию пудинга с саго.

Сон

Эркюль Пуаро окинул здание внимательным оценивающим взглядом. На мгновение его глаза задержались на окрестностях: на магазинах, большом фабричном корпусе по правую руку и дешевых многоквартирных домах напротив.

А потом он вновь посмотрел на Нортуэй-Хаус, реликт прошедших времен – времен больших пространств и праздной жизни, когда просторные зеленые лужайки окружали его породистую спесь. Сейчас этот дом был анахронизмом, заброшенным и забытым в бурном море современного Лондона, и вряд ли кто-то из прохожих мог сразу сказать вам, где он находится.

Более того, мало кто мог сказать, кому этот дом принадлежит, хотя имя его хозяина принадлежало одному из богатейших людей в мире. Однако деньги могут не только подогревать общественный интерес, но и охлаждать его. Бенедикт Фарли, эксцентричный миллионер, предпочел не сообщать о своем выборе резиденции на каждом шагу. Да и самого его видели очень редко, он почти не появлялся на публике. Время от времени Фарли можно было заметить на заседаниях советов директоров, где его тощая фигура, торчащий нос и скрипучий голос доминировали над всеми присутствующими. Во всем остальном он был просто фигурой из легенды. Легендарными стали его необъяснимые подлости, всплески невероятной щедрости, а также некоторые личные особенности: его знаменитый лоскутный халат, которому, как поговаривали, было уже двадцать восемь лет, неизменная диета, состоящая из щей и икры, и паническая боязнь кошек.

Все это Эркюль Пуаро знал. Но это было все, что он знал о человеке, с которым ему предстояло встретиться. В письме, которое лежало в кармане его пиджака, ничего нового не сообщалось.

После непродолжительного молчаливого изучения этого меланхолического памятника ушедшей эпохи, детектив поднялся по ступеням лестницы и позвонил у входной двери, посмотрев при этом на элегантные ручные часы, которые сменили карманные часы-луковицу из прошлых лет. Да, ровно девять тридцать. Как и всегда, Эркюль Пуаро прибыл минута в минуту.

Дверь открылась после надлежащей паузы. В дверях, на фоне падающего из холла света, появилась фигура идеального представителя семейства дворецких.

– Мистер Бенедикт Фарли? – спросил Эркюль Пуаро.

Его осмотрели с головы до ног безразличным взглядом, не грубо, но и ничего не упуская.

«En gros et en detail»[74], – с восхищением подумал про себя Пуаро.

– Вам назначено, сэр? – услышал он учтивый голос.

– Да.

– Ваше имя, сэр?

– Месье Эркюль Пуаро.

Дворецкий поклонился и отступил на шаг. Детектив вошел в дом. Слуга закрыл за ним дверь.

Но осталась еще одна формальность, прежде чем умелые руки были готовы освободить посетителя от шляпы и трости.

– Прошу прощения, сэр. Мне приказано спросить о письме.

Пуаро задумчиво достал из кармана сложенное письмо и протянул его дворецкому. Тот мельком взглянул на него и с поклоном вернул. Сыщик убрал письмо в карман. Его содержание было очень простым:

Нортуэй-Хаус W8

Вниманию: Месье Эркюля Пуаро

Уважаемый сэр,

мистер Бенедикт Фарли хотел бы воспользоваться вашим полезным советом. Буде вам это удобно, то он будет рад, если вы нанесете ему визит завтра (в четверг) по вышеуказанному адресу в девять часов тридцать минут вечера.

Искренне ваш,

Хьюго Корнуорти (секретарь)

P. S. Захватите с собой это письмо.

Твердой рукой дворецкий освободил Пуаро от его шляпы, трости и пальто.

– Прошу вас пройти в комнату мистера Корнуорти, – пригласил он и стал первым подниматься по ступеням лестницы.

Пуаро последовал за ним, с интересом посматривая на кричаще дорогие objets d’art[75]. Вкусы самого детектива были несколько буржуазными.

На втором этаже дворецкий постучал в дверь.

Эркюль Пуаро слегка приподнял брови. Это был первый настораживающий сигнал. Ведь лучшие из дворецких в дверь не стучат – а ведь перед ним, без всякого сомнения, был первоклассный дворецкий.

Можно сказать, это было первое предупреждение о предстоящей встрече с эксцентричным миллионером.

Голос внутри что-то произнес. Дворецкий распахнул дверь и объявил (Пуаро вновь почувствовал намеренное отклонение от традиций):

– Джентльмен, которого вы ожидали, сэр.

Пуаро вошел в комнату. Она была приличных размеров и очень просто, по-деловому, обставлена. Шкафы для бумаг, справочники, пара удобных кресел и большой, производящий впечатление стол с аккуратно сложенными стопками бумаг на нем. Углы были плохо освещены, потому что единственный свет давала большая настольная лампа с зеленым абажуром, стоявшая на приставном столике возле ручки одного из кресел. Она была расположена таким образом, что весь ее свет падал на того, кто подходил со стороны двери. Эркюль Пуаро несколько раз моргнул – лампа была мощностью не менее 150 ватт. В кресле располагалась худая фигура в лоскутном халате – Бенедикт Фарли. Его голова была характерным жестом наклонена вперед, выступающий нос напоминал клюв птицы. Над лбом торчала копна белоснежных волос, похожая на гребень какаду. Глаза поблескивали за толстыми линзами очков, пока он с подозрением рассматривал своего посетителя.

– Так что, – сказал он наконец, и его голос оказался высоким, хриплым и слегка скрипучим, – вы и есть Эркюль Пуаро, да?

– К вашим услугам, – вежливо ответил Пуаро и поклонился, положив одну руку на спинку кресла.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, – раздраженно предложил ему старик.

Детектив сел – как раз туда, куда падал ослепительный свет лампы.

– А откуда я знаю, что вы Эркюль Пуаро, а? – капризно спросил миллионер. – Ну же, отвечайте.

Пуаро еще раз достал из кармана письмо и протянул его Фарли.

– Да, – проворчал миллионер, – это именно оно. То, что я заставил написать Корнуорти. – Он сложил письмо и протянул его обратно. – Значит, вы и есть он, не так ли?

– Уверяю вас, здесь нет никакого обмана, – сказал сыщик с легким взмахом руки.

Неожиданно Бенедикт Фарли хихикнул.

– Именно это говорит фокусник, собираясь достать золотую рыбку из шляпы! Это все часть фокуса, знаете ли.

Пуаро ничего не ответил.

– Думаете, я подозрительный старикашка, да? – неожиданно сказал Фарли. – Именно так. «Не доверяй никому!» – вот мой девиз. Когда ты богат, ты не можешь никому доверять. Нет, нет, это просто невозможно.

– Вы хотели, – негромко напомнил Пуаро, – проконсультироваться со мной?

Старик согласно кивнул.

– Правильно. «Всегда покупай лучшее!» – вот мой девиз. Иди к эксперту и не экономь на расходах. Вы заметили, месье Пуаро, что я ни слова не сказал о вашем гонораре? И не скажу! Потом пришлете мне счет – и я не буду его оспаривать. Эти идиоты в молочной лавке решили, что могут брать с меня по два девяносто за десяток яиц, когда им красная цена два семьдесят… банда мошенников! Но меня не проведешь! А вот человек на самом верху – это совсем другое. Он стоит своих денег. Я сам на самом верху и знаю это.

Эркюль Пуаро опять промолчал. Он внимательно слушал, слегка склонив голову набок. Но за его непроницаемым выражением лица скрывалось разочарование. Детектив не мог точно определить его причину. Пока Бенедикт Фарли оправдывал все ожидания – то есть он полностью соответствовал тому образу, который сложился у публики, – и тем не менее Пуаро был разочарован.

«Этот человек, – с отвращением произнес он про себя, – просто фигляр. Обыкновенный фигляр!»

Сыщик знавал других миллионеров; они тоже бывали эксцентричными, но каждый раз он ощущал в них силу, внутреннюю энергию, которая вызывала его уважение. И если они носили лоскутный халат, то это было потому, что им нравилось носить такой халат. А халат Бенедикта Фарли – так, по крайней мере, показалось Пуаро – был одним из предметов сценического реквизита. Да и сам Фарли, по существу, выглядел слишком театрально. И каждое слово произносилось им, Пуаро был в этом уверен, только для того, чтобы произвести впечатление на собеседника.

– Вы хотите получить мою консультацию, мистер Фарли? – повторил он еще раз ровным голосом.

Неожиданно поведение миллионера изменилось. Он подался вперед, и его голос понизился до хрипа.

– Да. Да… Я хочу услышать от вас, что вы думаете… Всегда обращайся к лучшим! Я всегда это говорю! К лучшему доктору, к лучшему детективу – и пусть они разбираются.

– И все-таки, Monsieur, я не понимаю.

– Естественно, – резко ответил Фарли, – я же еще не начал говорить. – Еще больше подавшись вперед, он задал неожиданный вопрос: – Что вы, месье Пуаро, знаете о снах?

Брови маленького человечка полезли на лоб. Он ожидал всего, чего угодно, но только не этого.

– Я бы порекомендовал вам, Monsieur Фарли, почитать «Книгу снов Наполеона» или обратиться к практикующему психологу с Харли-стрит.

– Сделал и то и другое… – произнес Бенедикт Фарли своим обычным голосом.

В воздухе повисла пауза, а потом миллионер заговорил – сначала почти шепотом, а потом его голос становился все громче и громче.

– Каждую ночь один и тот же сон. Я боюсь, говорю я вам, просто боюсь… Сон всегда один и тот же. Я в своем кабинете – он расположен за соседней дверью – сижу и работаю. Рядом стоят часы, я смотрю на них и вижу время – ровно двадцать восемь минут четвертого. Вы понимаете меня, время всегда одно и то же… И когда я вижу это время, месье Пуаро, я понимаю, что должен сделать. Я не хочу этого делать, мне претит делать это, но я должен…

Голос Фарли превратился в визг.

– И что же вы должны сделать? – невозмутимо спросил Пуаро.

– В двадцать восемь минут четвертого, – хрипло ответил Фарли, – я открываю второй ящик правой тумбы моего стола и достаю оттуда револьвер, который там храню. Заряжаю его и подхожу к окну. А потом… потом…

– Я вас слушаю…

– А потом я убиваю себя… – прошептал Бенедикт Фарли.

В комнате установилась гробовая тишина.

– И в этом заключается ваш сон? – спросил детектив спустя какое-то время.

– Да.

– И он повторяется из ночи в ночь?

– Да.

– А что происходит после того, как вы себя убиваете?

– Я просыпаюсь.

Пуаро задумчиво кивнул.

– А кстати, вы действительно держите револьвер именно в этом ящике?

– Да.

– Зачем?

– Я всегда держу его там. Надо быть готовым.

– Готовым к чему?

– Человек в моем положении всегда должен быть начеку, – раздраженно пояснил Фарли. – У всех богатых людей есть враги.

Пуаро не стал распространяться на эту тему. Несколько мгновений он сидел молча, а потом спросил:

– И почему же вы послали за мной?

– Я вам отвечу. Прежде всего я проконсультировался с врачом – с тремя, если быть точным.

– И?…

– Первый сказал мне, что вся проблема в питании. Он был представителем старой школы. Второй, молодой, представлял современную медицину. Он заверил меня, что все это связано с каким-то происшествием в далеком детстве, которое случилось именно в двадцать восемь минут четвертого. И вот теперь я, по его словам, изо всех сил стараюсь не вспоминать об этом, символом чего становится мое самоуничтожение. Это его объяснение.

– А третий врач? – поинтересовался Пуаро.

Голос Бенедикта Фарли вновь поднялся до уровня визга.

– Он тоже был молод. И его теория просто абсурдна! Он считает, что я устал от жизни, что считаю свою жизнь невыносимой и что намеренно хочу ее закончить. Но, поскольку признание этого факта равно признанию того, что я неудачник по жизни, в период бодрствования я отказываюсь признать эту правду. А когда сплю, все ограничения исчезают, и я делаю то, что хочу сделать в действительности. То есть убиваю себя.

– То есть он считает, что вы, сами не зная об этом, хотите свести счеты с жизнью? – уточнил Пуаро.

– И это невозможно, невозможно! – визгливо прокричал Бенедикт Фарли. – Я совершенно счастлив! У меня есть все, что я могу пожелать, – все, что можно купить за деньги! Это просто невероятно – о таком даже подумать страшно!

Пуаро с интересом посмотрел на своего собеседника. Возможно, что-то в этих трясущихся руках, в этом дрожащем визгливом голосе сказало ему о том, что во всем сказанном чересчур много страсти и наигранности, что даже то, как это все произносится, вызывает подозрение. Так что он удовлетворился тем, что сказал:

– И какую роль во всем этом вы отводите мне, Monsieur?

Неожиданно Бенедикт Фарли успокоился. Он выразительно постучал пальцем по стоящему рядом столику:

– Есть еще одна возможность. И если я прав, то вы – тот человек, который должен о ней знать! Вы знамениты, вы раскрыли сотни преступлений – иногда фантастических и совершенно невероятных. Так что вы поймете…

– Пойму что?

Голос миллионера понизился до шепота.

– Предположим, они хотят меня убить… Можно ли сделать это таким образом? Могут они заставить меня видеть один и тот же сон каждую ночь?

– Вы сейчас о гипнозе?

– Да.

Эркюль Пуаро задумался.

– Наверное, такое возможно, – сказал он наконец. – Но это вопрос скорее к врачу.

– Вы сами о таком никогда не слышали?

– Нет. Если подумать, то нет.

– Вы понимаете, к чему я? Меня заставляют ночь за ночью видеть один и тот же сон – а потом, в один прекрасный день, все это меня настолько достает, что я поступаю так, как вижу во сне. Делаю то, что так много раз видел, – убиваю себя!

Детектив медленно покачал головой.

– Вы думаете, такое невозможно? – спросил Фарли.

– Невозможно? – переспросил Пуаро. – Я не мыслю такими категориями.

– Но вы думаете, что это неосуществимо?

– Практически – да.

– Доктор тоже так сказал… – пробормотал Бенедикт Фарли, а потом его голос вновь усилился до визга, и он выкрикнул: – Но почему мне снится этот сон? Почему? Почему?

И вновь сыщик покачал головой.

– Вы уверены, что никогда ни с чем подобным не сталкивались? – отрывисто спросил его Фарли.

– Никогда.

– Вот это я и хотел узнать.

Пуаро деликатно прочистил горло.

– Вы позволите задать вам один вопрос?

– Что? Что вы сказали?… Спрашивайте, что хотите.

– А кого вы подозреваете в желании убить вас?

– Никого. Вообще никого, – рыкнул Фарли.

– Но ведь такая идея приходила вам в голову, – не отставал Пуаро.

– Я просто хотел знать… существует ли такая возможность.

– Основываясь на своем собственном опыте, я отвечу вам – НЕТ! А кстати, вас когда-нибудь гипнотизировали?

– Конечно, нет. Вы что, думаете, что я добровольно соглашусь на такое шарлатанство?

– Тогда, думаю, можно сказать, что ваша идея абсолютно невероятна.

– Но сон, тупой вы человек, сон!

– Сон действительно поразительный, – задумчиво произнес сыщик. Он помолчал, а потом продолжил: – Я хотел бы увидеть место этой драмы – стол, часы, револьвер…

– Конечно. Я вас сейчас отведу.

Запахнув полы своего лоскутного халата, старик полупривстал в кресле. Но потом неожиданно вернулся на свое место, как будто ему в голову пришла какая-то мысль.

– Нет, – сказал он. – Там нечего смотреть. Я вам уже все рассказал.

– Но я хочу увидеть собственными глазами…

– В этом нет необходимости, – голос Фарли звучал резко. – Вы уже сообщили мне свое заключение. И покончим с этим.

– Как вам будет угодно. – Пожав плечами, Пуаро встал. – Мне жаль, мистер Фарли, что я ничем не смог вам помочь.

Бенедикт Фарли смотрел прямо перед собой.

– Не хочу всей этой лишней суеты, – брюзгливо заявил он. – Я рассказал вам все факты, вы ничем не можете мне помочь. Таким образом, вопрос закрыт. Можете прислать счет за консультацию.

– Не премину это сделать, – сухо ответил детектив и пошел к двери.

– Минуточку, – остановил его миллионер. – Письмо – верните мне его.

– Письмо от вашего секретаря?

– Да.

Пуаро поднял брови. Затем засунул руку в карман, достал оттуда сложенный листок и передал его старику. Тот осмотрел его, а потом, кивнув, положил на столик рядом с собой.

Сыщик опять повернулся к двери. Он был сильно озадачен. Его деятельный мозг снова и снова возвращался к услышанной истории. Но, несмотря на эту интенсивную умственную деятельность, его не покидало ощущение, что что-то пошло не так. И что это «не так» связано с ним самим, а не с Бенедиктом Фарли.

Уже взявшись за ручку, детектив наконец понял. Он, Эркюль Пуаро, повинен в ошибке! Маленький бельгиец вновь повернулся к Фарли.

– Тысяча извинений! Меня так заинтересовала ваша проблема, что я все перепутал. Письмо, которое я вам передал, – я случайно засунул руку в правый карман вместо левого…

– Что? В чем дело?

– Письмо, которое я вам только что передал, – это извинения моей прачки по поводу испорченных воротничков. – Пуаро смущенно улыбнулся и опустил руку в левый карман. – Вот ваше письмо.

Бенедикт Фарли выхватил у него письмо и прорычал:

– Какого черта вы не думает о том, что делаете?

Пуаро забрал у него послание своей прачки, еще раз изящно извинился и покинул комнату.

На лестничной площадке он на мгновение остановился. Она была просторной. Прямо перед ним стояла большая дубовая скамья, перед которой расположился длинный узкий стол. На нем лежали журналы. Здесь же стояли два кресла и столик с цветами. Вся обстановка немного напомнила сыщику приемную зубного врача.

Дворецкий ждал внизу, чтобы выпустить его.

– Вызвать такси, сэр?

– Нет, благодарю. Хороший вечер. Я пройдусь.

На мгновение Эркюль Пуаро задержался на тротуаре, ожидая, когда среди машин появится просвет. Дождавшись, он перешел через оживленную улицу.

Его лоб избороздили морщины.

«Нет, – сказал он сам себе, – я ничего не понимаю. Во всем этом нет никакого смысла. Печально в этом сознаваться, но я, Эркюль Пуаро, совершенно сбит с толку».

Таковым был, если можно так сказать, первый акт драмы.

Второй случился через неделю. И начался он со звонка некоего доктора Джона Стиллингфлита.

Говорил он далеко не как дипломированный врач:

– Это вы, Пуаро, старая вы кляча? Говорит Стиллингфлит.

– Слушаю, друг мой. В чем дело?

– Я говорю из Нортуэй-Хаус, дома Бенедикта Фарли.

– Ах вот как. – В голосе Пуаро послышался интерес. – И что же… мистер Фарли?

– Фарли мертв. Застрелился сегодня днем.

После паузы Пуаро произнес:

– Да…

– Чувствуется, что вас это не очень удивило. Знаете что-нибудь об этом, старина?

– А почему вы так думаете?

– Ну, не подумайте, что это какая-то телепатия или замечательная догадка. Мы нашли письмо, в котором Фарли неделю назад назначил вам встречу.

– Понятно.

– Здесь у нас есть один унылый полицейский инспектор… приходится осторожничать, когда один из этих миллионеров сносит себе башку. Так вы не могли бы пролить свет на случившееся? А если да, то, может быть, подъедете?

– Сейчас буду.

– Вот и умница… Речь, наверное, пойдет о каких-то грязных махинациях?

На это Пуаро повторил только, что немедленно выезжает.

– Не хотите слишком много болтать по телефону? И правильно. Пока.

Через четверть часа Пуаро уже сидел в библиотеке – длинной низкой комнате в тыловой части Нортуэй-Хаус на первом этаже. Помимо него в комнате находилось еще пять человек: инспектор Барнетт, доктор Стиллингфлит, миссис Фарли, вдова миллионера, Джоанна Фарли, его единственная дочь, и Хьюго Корнуорти, личный секретарь.

Инспектор Барнетт оказался мужчиной с выправкой военного. Доктор Стиллингфлит, чьи профессиональные манеры разительно отличались от его манеры говорить по телефону, был высоким молодым человеком лет тридцати с вытянутым лицом. Было заметно, что миссис Фарли значительно моложе своего супруга; симпатичная черноволосая молодая женщина с крепко сжатыми губами. По ее черным глазам невозможно было догадаться о том, что она испытывает. Казалось, что вдова абсолютно владеет собой. У Джоанны Фарли были светлые волосы и веснушки на лице. Выдающиеся вперед нос и подбородок она явно унаследовала от отца. У нее были умные и проницательные глаза. Хьюго Корнуорти выглядел каким-то бесцветным, при этом отлично одетым, умным и деловитым.

После того как приветствия и представления были закончены, Пуаро просто и доходчиво рассказал об обстоятельствах своего визита и повторил историю, рассказанную ему Бенедиктом Фарли. На недостаток внимания ему грех было жаловаться.

– Никогда не слыхал ничего подобного! – сказал инспектор. – Сон, видите ли… А вы что-нибудь об этом слышали, миссис Фарли?

Вдова склонила голову.

– Супруг упоминал о нем. Его это здорово расстраивало. Я… я сказала ему, что все это от несварения желудка – вы же знаете, что его диета была довольно специфической, – и предложила обратиться к доктору Стиллингфлиту.

Молодой человек покачал головой.

– Ко мне он так и не обратился. Как я понял из рассказа Пуаро, он предпочел Харли-стрит.

– Я хотел бы услышать ваше мнение по этому поводу, доктор, – сказал Эркюль Пуаро. – Мистер Фарли сказал мне, что консультировался у трех специалистов. Что вы думаете о тех теориях, которые они выдвинули?

Стиллингфлит нахмурился.

– Сложно сказать… Надо принимать во внимание, что то, что он рассказал вам, не совсем соответствует тому, что сказали ему они. Все это была интерпретация непрофессионала.

– Вы хотите сказать, что он путал терминологию?

– Не совсем. Я хочу сказать, что они объясняли свою теорию профессиональным языком, а до него все доходило в слегка искаженном виде, после чего он пересказывал ее своими словами.

– То есть то, что он говорил мне, не совсем соответствовало тому, что говорили ему врачи?

– В конечном счете это именно так. Он все понял немножко не так, если вы меня понимаете.

Сыщик задумчиво кивнул.

– А известно, у кого именно он консультировался? – последовал новый вопрос.

Миссис Фарли отрицательно покачала головой, а Джоанна заметила:

– Никто из нас вообще не знал, что он с кем-то консультировался.

– Он рассказывал вам о своем сне? – поинтересовался Пуаро.

Девушка покачала головой.

– А вам, мистер Корнуорти?

– Нет, он мне ничего не говорил. Я записал под его диктовку письмо вам, но я и понятия не имел, о чем он хочет с вами говорить. Я подумал, что это, может быть, связано с какими-то нарушениями в бизнесе…

– Ну а теперь давайте перейдем к тому, как умер мистер Фарли, – предложил Пуаро.

Инспектор Барнетт вопросительно взглянул на миссис Фарли и доктора Стиллингфлита, а потом взял на себя роль спикера.

– Во второй половине дня мистер Фарли обычно работал в своем кабинете на втором этаже. Как я понимаю, в настоящее время происходит большое слияние…

Тут он взглянул на Хьюго Корнуорти, который подтвердил:

– Да, с «Консолидейтед коучлайнз».

– В связи с этим, – продолжил инспектор, – мистер Фарли согласился дать интервью двум представителям прессы. Интервью он дает очень редко – как я понимаю, не чаще одного раза в пять лет. Соответственно, два журналиста – один из Ассошиэйтед пресс, а второй из Амалгейтед прессшитс – прибыли на это интервью в три пятнадцать дня. Они ждали на втором этаже, перед дверью в кабинет мистера Фарли, – это обычное место ожидания для людей, у которых назначена с ним встреча. В три двадцать из офиса «Консолидейтед коучлайнз» прибыл курьер со срочными документами. Его провели в кабинет мистера Фарли, где он передал эти документы. Мистер Фарли проводил его до дверей кабинета и оттуда обратился к представителям прессы. Он сказал: «Прошу меня простить, джентльмены за то, что я заставляю вас ждать, но мне надо закончить с одним срочным делом. Я постараюсь побыстрее».

Оба джентльмена, мистер Адамс и мистер Стоддарт, заверили мистера Фарли, что будут ждать столько, сколько потребуется. Он вернулся в кабинет, закрыл дверь – и больше живым его никто не видел.

– Дальше, – попросил Пуаро.

– Вскоре после четырех часов, – продолжил инспектор, – мистер Корнуорти вышел из своего кабинета, расположенного рядом с кабинетом мистера Фарли, и с удивлением увидел, что двое журналистов все еще ждут. Ему нужна была подпись мистера Фарли на некоторых письмах, и он решил заодно напомнить ему об ожидающих его джентльменах. Так мистер Корнуорти зашел в кабинет мистера Фарли. К своему удивлению, он сначала не увидел мистера Фарли и решил, что кабинет пуст. И только потом заметил ботинок, торчавший из-за письменного стола, который стоит прямо перед окном. Он быстро подошел к столу и обнаружил мертвого мистера Фарли с лежащим рядом револьвером. Выбежал из комнаты и велел дворецкому связаться с доктором Стиллингфлитом. Тот, в свою очередь, посоветовал проинформировать о случившемся полицию.

– Кто-нибудь слышал выстрел? – уточнил маленький бельгиец.

– Нет. Движение здесь очень шумное, а окно на лестничной площадке было открыто. Так что с ревом двигателей и звуковыми сигналами услышать что-либо было проблематично.

Пуаро задумчиво кивнул.

– В котором часу наступила смерть? – поинтересовался он.

– Я обследовал тело, как только приехал, – ответил Стиллингфлит, – то есть где-то в четыре тридцать две. Мистер Фарли был мертв по крайней мере час.

Лицо Пуаро было очень серьезно.

– Значит, вполне возможно, что смерть наступила в то самое время, которое он называл мне, – в двадцать восемь минут четвертого.

– Вот именно, – согласился Стиллингфлит.

– Отпечатки на револьвере?

– Только его собственные.

– А сам револьвер?

Слово взял инспектор.

– Тот самый, который он держал во втором ящике правой тумбы своего письменного стола. Миссис Фарли его узнала. Более того, вы должны понимать, что в комнату ведет всего одна дверь, выходящая на лестничную площадку. Журналисты сидели как раз напротив этой двери, и оба клянутся, что никто не входил в комнату в период между тем, когда мистер Фарли говорил с ними, и тем, когда мистер Корнуорти вошел в нее после четырех.

– То есть все говорит за то, что мистер Фарли совершил самоубийство?

Инспектор Барнетт слегка улыбнулся.

– В этом не было бы никаких сомнений, если б не одно маленькое «но».

– И какое же?

– Письмо, написанное вам.

Тут сыщик тоже улыбнулся.

– Я вас понял! Там, где появляется Пуаро, немедленно возникает подозрение в убийстве…

– Вот именно, – сухо подтвердил инспектор. – Хотя после того, как вы прояснили ситуацию…

– Момент, – прервал его детектив и повернулся к миссис Фарли: – Вашего мужа когда-нибудь гипнотизировали?

– Никогда.

– А он изучал гипноз? Интересовался этим вопросом?

– Не думаю. – Женщина покачала головой.

Неожиданно выдержка изменила ей.

– Жуткий сон! Это совершенно необъяснимо! Необъяснимо, что ему каждую ночь снился этот сон, а потом… потом… все это выглядит так, как будто его довели до смерти!

Пуаро вспомнил, как Бенедикт Фарли сказал ему: «Я делаю то, что действительно хочу сделать. Убиваю себя».

– А вам никогда не приходило в голову, что ваш супруг, возможно, испытывает желание покончить с собой? – спросил детектив у вдовы.

– Нет… хотя… иногда он бывал очень странным…

В этот момент раздался ясный и насмешливый голос Джоанны Фарли:

– Папа себя никогда не убил бы. Для этого он слишком любил себя.

– Знаете ли, мисс Фарли, – вмешался в разговор доктор Стиллингфлит, – те, кто грозится совершить самоубийство, обычно его не совершают. Именно поэтому самоубийства бывает так трудно объяснить.

– А мне будет позволено, – спросил Пуаро, вставая, – осмотреть комнату, где произошла трагедия?

– Конечно. Доктор Стиллингфлит…

Тот проводил Пуаро наверх. Кабинет Бенедикта Фарли был гораздо больше кабинета его секретаря, расположенного рядом. Он был роскошно обставлен глубокими креслами, обтянутыми кожей, громадных размеров письменным столом и толстым ковром на полу.

Пуаро прошел мимо стола туда, где на ковре, прямо перед окном, виднелось темное пятно. Он вспомнил, как миллионер говорил ему: «В двадцать восемь минут четвертого я открываю второй ящик в правой тумбе моего письменного стола, достаю револьвер, который держу там, заряжаю его и подхожу к окну. А потом – потом я убиваю себя…»

Пуаро, медленно кивнув, произнес:

– Окно так и было открыто?

– Да. Но через него никто не мог забраться.

Пуаро высунул голову на улицу.

Ни подоконника, ни парапета, ни труб рядом. Даже кошка сюда не забралась бы. Напротив возвышалась стена фабрики, глухая стена без каких-либо окон.

– Смешно, что богач выбрал комнату с таким видом в качестве святая святых, – сказал Стиллингфлит. – Как будто смотришь на тюремную стену.

– Да, – согласился Пуаро. Он втянул голову внутрь и стал изучать обширную стену из сплошного кирпича. – Мне кажется, эта кирпичная стена очень важна.

– Вы хотите сказать – психологически? – Стиллингфлит с любопытством взглянул на детектива.

Пуаро подошел к письменному столу. Казалось, совершенно бесцельно он взял с него то, что в обычной жизни называют телескопическим захватом, нажал на ручку, и захват выдвинулся на полную длину. Детектив осторожно взял им сгоревшую спичку, валявшуюся возле стула на довольно приличном расстоянии, и аккуратно положил ее в корзину для мусора.

– Когда закончите играть с этой… – раздраженно начал Стиллингфлит.

– Гениальное изобретение, – пробормотал Пуаро и аккуратно вернул захват на письменный стол. – А где находились в момент… смерти миссис Фарли и мисс Фарли?

– Миссис Фарли отдыхала в своей комнате, расположенной этажом выше. Мисс Фарли рисовала в своей студии на крыше дома.

Пуаро бездумно барабанил пальцами по столешнице.

– Я хотел бы поговорить с мисс Фарли. Как вы думаете, вы сможете попросить ее зайти сюда на несколько минут?

– Если вам будет угодно.

Еще раз с любопытством взглянув на маленького бельгийца, Стиллингфлит вышел из комнаты. Через пару минут дверь открылась, и в кабинет вошла Джоанна.

– Вы не будете возражать, мадемуазель, если я задам вам несколько вопросов?

– Прошу вас, задавайте, – ответила девушка, холодно взглянув на Пуаро.

– Вы знали, что ваш отец держит в столе револьвер?

– Нет.

– А где были вы и ваша мать… или, правильнее сказать, ваша мачеха?

– Да, Луиза – вторая жена моего отца. Она всего на восемь лет старше меня. Так о чем вы хотели спросить?

– Где вы были с ней в четверг на прошлой неделе? Точнее, вечером в четверг.

Девушка задумалась.

– В четверг? Дайте вспомнить… Ах да, мы были в театре. Пьеса называлась «Маленькая собачка засмеялась».

– Ваш отец не предлагал вам сопроводить вас в театр?

– Он никогда не ходил в театры.

– А что он обычно делал по вечерам?

– Сидел здесь и читал.

– То есть он был не очень общительным человеком?

Девушка посмотрела детективу прямо в глаза.

– Мой отец, – сказала она, – был удивительно неприятной личностью. И никто из тех, кто жил с ним рядом, просто не мог его любить.

– Это, мадемуазель, очень откровенное заявление.

– Просто берегу ваше время, месье Пуаро. Я прекрасно понимаю, к чему вы клоните. Моя мачеха вышла замуж за отца из-за денег. Я живу здесь потому, что у меня нет средств, чтобы жить где-то еще. У меня есть молодой человек, за которого я хочу выйти замуж, – он беден, и отец проследил, чтобы он потерял работу. Он ведь хотел, чтобы я, видите ли, сделала «хорошую партию», что в принципе не сложно, потому что я – его единственная наследница.

– Вы наследуете все состояние отца?

– Да. То есть он оставил Луизе четверть миллиона фунтов, не облагаемых налогом, а все остальное достанется мне. – Неожиданно она улыбнулась. – Так что, как видите, месье Пуаро, у меня есть все причины желать смерти отца!

– Я вижу, мадемуазель, что вы унаследовали ум своего отца.

– Он был умен… – задумчиво произнесла Джоанна. – В нем ощущалась эта мощь, эта движущая сила, – но она превращала все вокруг в мрак и страдание, не оставляя ничего человеческого…

– Grand Dieu[76], – негромко произнес Пуаро, – каким же идиотом я был…

– Что-нибудь еще? – спросила девушка, поворачиваясь к двери.

– Два коротких вопроса. Этот телескопический захват, – Пуаро поднял его со стола, – он всегда лежал здесь?

– Да. Отец брал им всякие вещи. Он не любил сгибаться.

– И еще один вопрос – ваш отец хорошо видел?

Девушка удивленно уставилась на сыщика.

– Нет, он вообще ничего не видел – я имею в виду, без очков. У него с самого детства было плохое зрение.

– А с очками?

– Тогда, конечно, он все видел прекрасно.

– Он мог читать газеты и мелкий шрифт?

– Конечно.

– Это всё, мадемуазель.

Джоанна вышла из комнаты.

– Я был дураком, – прошептал Пуаро. – Это все время лежало на поверхности, прямо у меня под носом… И потому что это было так близко, я ничего не замечал.

Сыщик еще раз высунул голову из окна. Далеко внизу, в узком проходе между домом и фабрикой, он увидел маленький черный предмет.

Пуаро удовлетворенно кивнул и вновь спустился вниз.

Остальные всё еще были в библиотеке. Детектив обратился к секретарю:

– Я хочу, мистер Корнуорти, чтобы вы как можно подробнее рассказали мне обстоятельства моего приглашения мистером Фарли. Когда, например, он продиктовал вам письмо?

– В среду, во второй половине дня; насколько я помню, в половине шестого.

– А он давал вам какие-то поручения относительно его отправки?

– Он сказал, чтобы я сам опустил его в ящик.

– Вы так и сделали?

– Да.

– Он давал какие-то особые распоряжения дворецкому относительно того, как меня встречать?

– Да. Он велел передать Холмсу – так зовут нашего дворецкого, – что в девять тридцать приедет джентльмен. Он должен спросить его имя и попросить показать письмо.

– Довольно специфические предосторожности – вам так не кажется?

Корнуорти пожал плечами.

– Мистер Фарли, – сказал он, осторожно подбирая слова, – сам был человеком специфическим.

– Что-нибудь еще?

– Да, он предложил мне взять отгул на вечер.

– И вы так и поступили?

– Да. Сразу после обеда я пошел в кино.

– Когда вы вернулись?

– Я вошел в дом, воспользовавшись своим ключом, где-то в четверть двенадцатого.

– Вы видели мистера Фарли в тот вечер?

– Нет.

– И он ничего не говорил о нашей встрече на следующее утро?

– Нет.

Пуаро помолчал, а потом продолжил:

– Когда я прибыл, меня провели не в кабинет мистера Фарли…

– Правильно. Он попросил передать Холмсу, чтобы тот провел вас в мой кабинет.

– А почему? Вы не знаете?

Корнуорти покачал головой.

– Я никогда не обсуждал распоряжений мистера Фарли, – сухо произнес он. – Его это возмутило бы.

– Обычно он принимал посетителей у себя?

– Обычно, но не всегда. Иногда он встречался с ними в моем кабинете.

– На это были какие-то причины?

Хьюго Корнуорти задумался.

– Нет, я так не думаю… хотя я об этом вообще никогда не задумывался.

Повернувшись к миссис Фарли, Пуаро спросил:

– Вы позволите, я позвоню вашему дворецкому?

– Конечно, месье Пуаро.

Очень правильный, очень учтивый Холмс появился на звонок.

– Вы звали, мадам?

Миссис Фарли указала на сыщика.

– Слушаю вас, сэр. – Холмс вежливо повернулся к нему.

– Каковы были инструкции, которые вы, Холмс, получили на вечер четверга, когда я был в этом доме?

Дворецкий, прочистив горло, ответил:

– После обеда мистер Корнуорти сказал мне, что мистер Фарли в половине десятого ожидает мистера Эркюля Пуаро. Я должен был выяснить имя пришедшего джентльмена и проверить эту информацию, взглянув на письмо. Потом я должен был провести его в кабинет мистера Корнуорти.

– Вам также велели постучать в дверь?

Хладнокровие дворецкого было нарушено выражением антипатии, появившимся на его лице.

– Это одно из распоряжений мистера Фарли. Я всегда должен был стучать в дверь, когда приводил посетителей. Речь идет о деловых клиентах.

– Гм! Это ставит меня в тупик. Какие-нибудь другие инструкции относительно меня вы получали?

– Нет, сэр. Мистер Корнуорти просто еще раз повторил то, что я вам рассказал, когда выходил.

– И во сколько это было?

– Без десяти девять, сэр.

– Вы видели мистера Фарли после этого?

– Да, сэр. Как всегда, в девять часов я отнес ему стакан горячей воды.

– А он был у себя или в кабинете мистера Корнуорти?

– Он был у себя в кабинете, сэр.

– Вы не заметили ничего необычного у него в комнате?

– Необычного? Нет, сэр.

– А где были миссис и мисс Фарли?

– Они были в театре, сэр.

– Благодарю вас, Холмс, этого достаточно.

Дворецкий поклонился и вышел из комнаты. Пуаро повернулся к вдове миллионера.

– Еще один вопрос, миссис Фарли. Ваш супруг хорошо видел?

– Нет. Ему нужны были очки.

– Он был сильно близорук?

– О да, без очков он был абсолютно беспомощен.

– У него было несколько пар очков?

– Да.

– Ага, – сказал Пуаро и откинулся на спинку стула. – Я думаю, что расследование завершено…

В комнате повисла тишина. Все смотрели на этого маленького человечка, который сидел, самодовольно поглаживая усы. На лице инспектора можно было прочитать недоумение, доктор Стиллингфлит хмурился, Корнуорти просто смотрел в никуда, миссис Фарли выглядела изумленной, а мисс Фарли чего-то ждала…

Молчание нарушила миссис Фарли.

– Я вас не понимаю, месье Пуаро. – В ее голосе слышалось раздражение. – Сон…

– Да, – сказал сыщик. – Сон – это очень важно.

Миссис Фарли поежилась.

– Я никогда раньше не верила в сверхъестественное, – произнесла она, – но теперь… видеть каждую ночь сон, который заранее…

– Это совершенно невероятно, – подал голос Стиллингфлит. – Невероятно! Если мы должны поверить вам на слово, и если вы не сказали это просто от фонаря… – Он закашлялся от смущения и вернулся к своим профессиональным манерам. – Я прошу прощения, миссис Фарли. Если б мистер Фарли сам не рассказал эту историю…

– Вот именно, – прервал его Пуаро. Его полузакрытые глаза неожиданно широко раскрылись; в них горел зеленый огонь. – Если б мистер Фарли сам не рассказал мне…

Замолчав на мгновение, он осмотрел бледные лица, окружавшие его.

– Понимаете ли, в тот вечер произошло несколько событий, которые я никак не мог себе объяснить. Первое: для чего было так настаивать на том, чтобы я захватил с собой письмо?

– Для того, чтобы опознать вас, – предположил Корнуорти.

– Нет, нет, мой юный друг. Эта идея слишком нелепа. Должна была быть более серьезная причина. Потому что мистер Фарли не только потребовал показать ему письмо, но и ясно указал на то, что я должен оставить его ему. И более того, даже тогда он его не уничтожил! Сегодня его нашли среди других бумаг. Зачем он его сохранил?

– Он хотел, – раздался голос Джоанны Фарли, – на случай если с ним что-нибудь случится, чтобы стало известно о его необычном сне.

Пуаро одобрительно кивнул.

– Вы очень проницательны, мадемуазель. Именно в этом, и только в этом, смысл сохранить письмо. После смерти мистера Фарли эта история со странным сном становилась известна всем! Так что сон был очень важен. Этот сон, мадемуазель, был жизненно необходим… А теперь, – продолжил детектив, – я перехожу ко второму событию. Выслушав его историю, я попросил мистера Фарли показать мне стол и револьвер. Он было согласился это сделать, но потом отказался. Почему он отказался?

На этот раз никто не решился ответить.

– Я спрошу немного по-другому. Что было в этом кабинете, чего мистер Фарли не хотел мне показать?

И вновь никто не нарушил тишину.

– Да, – согласился детектив, – это непростой вопрос. И тем не менее была какая-то причина, какая-то важная причина, по которой мистер Фарли принял меня в кабинете своего секретаря и наотрез отказался показывать мне свой собственный. В комнате было нечто, что мистер Фарли не мог позволить мне увидеть.

А теперь следующая необъяснимая вещь, которая произошла в тот вечер. Когда я уходил, мистер Фарли потребовал, чтобы я вернул ему его письмо. Из-за своей невнимательности я передал ему письмо от своей прачки. Я еще не успел выйти из комнаты, когда понял свою ошибку – и исправил ее! Должен признать, что, выйдя из дома, я был в полном недоумении. Вся ситуация и особенно то, как она завершилась, казалась мне совершенно необъяснимой.

Он осмотрел сидевших в комнате.

– Вы всё еще не понимаете?

– Я совершенно не понимаю, при чем здесь ваша прачка, Пуаро, – признался Стиллингфлит.

– Моя прачка, – ответил детектив, – она тоже очень важна. Эта несчастная женщина, уничтожающая мои воротнички, впервые в жизни на что-то пригодилась. Вы не можете не понимать – все слишком очевидно. Мистер Фарли взглянул на письмо – одного взгляда ему должно было хватить, чтобы понять, что вначале я дал ему не то письмо, – и ничего не заметил. Почему? Да потому что он его не увидел!

– Разве у него не было очков? – резко спросил инспектор Барнетт.

– Да, – Пуаро улыбнулся. – Очки были. И именно это делает данный момент таким интересным. – Он подался вперед. – Сон мистера Фарли был очень важен. Понимаете, в нем он видел, что совершает самоубийство. А позже действительно совершил его. То есть он был один у себя в кабинете, и его нашли там, с револьвером рядом с ним; в комнату никто не входил, и никто не выходил из нее в то время, когда наступила смерть. А что это значит? Это значит, что наверняка произошло самоубийство, не так ли?

– Так, – согласился Стиллингфлит.

Эркюль Пуаро покачал головой.

– Как раз наоборот, – сказал он, – это было убийство. Необычное и очень хорошо спланированное.

И он опять подался вперед, барабаня пальцами по столешнице. Его глаза по-прежнему сияли зеленым светом.

– Почему мистер Фарли не позволил мне в тот вечер зайти в свой кабинет? Что там было такого, чего мне нельзя было видеть? Думаю, друзья, что там был Бенедикт Фарли, собственной персоной!

Он улыбнулся, глядя на ничего не понимающие лица.

– Да, да, и это вовсе не глупость. Почему тот мистер Фарли, с которым я общался, не заметил разницы между двумя абсолютно разными письмами? Потому что, mes amis[77], он был человеком с нормальным зрением, который смотрел на них через очень сильные очки. А сильные очки превращают человека с нормальным зрением практически в слепца. Я прав, доктор?

– Да, конечно, – пробормотал Стиллингфлит.

– Почему, когда я говорил с мистером Фарли, меня не покидало ощущение, что я говорю с фигляром, с актером, играющим роль? Потому что он действительно играл роль. Просто представьте себе: тускло освещенная комната, свет, смягчаемый зеленым абажуром, направленный в противоположную сторону от фигуры в кресле. Что я видел? Знаменитый лоскутный халат, похожий на клюв нос – сделанный при помощи обыкновенного гуммоза, – хохол белых волос, сильные линзы очков, скрывающие глаза… А чем подтверждается то, что мистер Фарли действительно видел этот сон? Только рассказанной мне историей и свидетельством миссис Фарли. А откуда мы знаем, что Бенедикт Фарли действительно держал револьвер в столе? Из истории, которую он мне рассказал, и из свидетельства миссис Фарли. Это жульничество было совершено двумя людьми – миссис Фарли и Хьюго Корнуорти. Корнуорти написал мне письмо, дал инструкции дворецкому, якобы пошел в кино, вернулся в дом, открыв дверь своим ключом, прошел к себе в кабинет, загримировался и сыграл роль Бенедикта Фарли.

Теперь что касается дня сегодняшнего. Появляется возможность, которую мистер Корнуорти ждал так долго. На лестничной площадке находятся два свидетеля, готовые поклясться, что никто не входил и не выходил из кабинета Бенедикта Фарли. Корнуорти ждет, пока движение транспорта не станет особенно оживленным. Затем он высовывается из окна и с помощью телескопического захвата, позаимствованного в соседнем кабинете, подносит к его окну какой-то предмет. Бенедикт Фарли подходит ближе. Корнуорти убирает захват, Фарли высовывается еще дальше из окна, и, когда под ним проезжает особо шумный грузовик, Корнуорти убивает его из припасенного револьвера. Не забывайте, что напротив окна находится глухая стена. Так что свидетелей преступления просто не может быть. Корнуорти ждет с полчаса, а потом берет несколько бумаг, прячет под ними захват, выходит на площадку и проходит в соседний кабинет. Он возвращает захват на стол, кладет револьвер, предварительно оставив на нем отпечатки пальцев убитого, и торопится сообщить всем о «самоубийстве» мистера Фарли.

Он же делает так, чтобы письмо ко мне было найдено и чтобы меня пригласили на место преступления с той самой историей, которую я слышал от «самого мистера Фарли», с историей о его невероятном «сне» и о его странном навязчивом желании совершить самоубийство! Несколько легковерных людей наверняка займутся обсуждением теории о возможном гипнозе, но главным результатом станет то, что факт самоубийства Бенедикта Фарли будет подтвержден на все сто процентов!

Эркюль Пуаро перевел взгляд на лицо вдовы – пепельно-серое, оно было полно ужаса и смятения.

– И вот, – негромко закончил он, – наступает счастливый конец. Четверть миллиона и два любящих сердца, стучащие в унисон…

* * *

Доктор Стиллингфлит и Эркюль Пуаро шли вдоль стены Нортуэй-Хаус. Справа от них возвышалась стена фабрики. Над ними, слева, находились окна кабинетов Бенедикта Фарли и Хьюго Корнуорти. Эркюль Пуаро остановился и поднял с земли небольшой предмет – набитую опилками черную кошку.

– Voilà, – сказал он, – вот что Корнуорти захватом поднес к окну Фарли. Вы же помните, как убитый ненавидел кошек? Естественно, что он бросился к окну.

– Но почему, ради всего святого, он потом не вышел и не подобрал ее?

– А каким образом? Он обязательно навлек бы на себя подозрение. В конце концов, если б кошку нашли, то что подумали бы? Скорее всего, что какой-то ребенок бродил тут и потерял ее.

– Да, – со вздохом произнес Стиллингфлит, – так подумал бы любой нормальный человек. Но только не старина Эркюль Пуаро. А знаете ли, старая вы кляча, я до самой последней минуты считал, что вы сведете все к какой-то теории гипнотически «наведенного» самоубийства… Готов поспорить, что эти двое тоже на это надеялись. Отвратительная штучка эта Фарли. Боже, как же она раскололась! У Корнуорти еще был шанс выйти сухим из воды, если б она не забилась в истерике и не попыталась испортить вам физиономию своими когтями… Я вовремя успел оттащить ее. – Помолчав немного, он продолжил: – А девушка мне понравилась. Выдержка, знаете ли, и ум… Как думаете, меня посчитают охотником за приданым, если я к ней подкачусь?

– Вы опоздали, мой друг. Sur le tapis[78] уже кто-то есть. Смерть ее отца открыла им дорогу к счастью.

– Но ведь, если честно, у нее были серьезные основания избавиться от своего малоприятного предка.

– Наличие мотива и возможности – это еще не всё, – заметил сыщик. – Надо иметь к тому же темперамент преступника!

– Интересно, а вы когда-нибудь совершите преступление? – задал вопрос Стиллингфлит. – Готов поспорить, что вам оно точно сойдет с рук. Более того, для вас это будет слишком просто, и вы откажетесь от этой затеи, как от неспортивной…

– Типично английское мышление, – ответил Пуаро.

Причуда Гриншоу

Двое мужчин завернули за угол зеленой изгороди.

– Ну вот мы и пришли, – сказал Раймонд Уэст. – Это здесь.

Гораций Биндлер благодарно вздохнул.

– Как прекрасно! – воскликнул он. Его голос звенел от эстетического наслаждения, которое усиливал благоговейный трепет. – В это невозможно поверить. Вещь просто не от мира сего! Отличный образчик своего времени.

– Вот я и подумал, что это может вам понравиться, – самодовольно заметил Раймонд Уэст.

– Понравиться?! – У Горация не было слов. Он отстегнул ремень своей камеры и приготовился фотографировать. – Это будет одной из жемчужин моей коллекции, – радостно произнес он. – Мне, например, кажется очень забавным иметь коллекцию всяких монструозностей, а вам? Эта идея пришла мне в голову лет семь назад в ванне. Моим последним выдающимся приобретением было Кампосанто[79] в Генуе, но, я думаю, это его намного превосходит. Как называется?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил Раймонд.

– Но у него должно же быть какое-то имя.

– Должно. Проблема в том, что здесь о нем говорят только как о «Причуде Гриншоу»[80].

– А Гриншоу – человек, который это построил?

– Да, где-то в шестидесятых-семидесятых годах прошлого века. В те времена он был для местных жителей олицетворением успеха. Босоногий мальчишка, который стал невероятно богат… Местные никак не могли договориться по поводу причины, заставившей его воздвигнуть это строение, – то ли это было сделано лишь для того, чтобы поразить всех своим богатством, то ли для того, чтобы произвести впечатление на своих кредиторов. Если верно последнее, то он потерпел полное фиаско. Обанкротился – ну или почти обанкротился. Вот отсюда и взялось это название – «Причуда Гриншоу».

Раздался щелчок камеры Горация.

– Ну вот, – с удовлетворением сказал он. – Напомните мне, чтобы я показал вам тринадцатый номер в моей коллекции. Совершенно невероятный мраморный камин в итальянском стиле. – И, оглянувшись на дом, добавил: – Не могу понять, как подобное могло прийти в голову мистеру Гриншоу.

– А между тем все довольно очевидно, – ответил Раймонд. – Он посещал замки Луары, вам не кажется? Взгляните на эти башенки. А потом, к сожалению, он, по-видимому, отправился в путешествие на Восток. Влияние Тадж-Махала здесь совершенно очевидно. Мне очень нравится мавританское крыло. И некоторые следы венецианских дворцов.

– Интересно, где он нашел архитектора, чтобы претворить в жизнь все свои идеи…

Раймонд пожал плечами.

– Думаю, с этим не было никаких проблем, – предположил он. – Наверное, архитектор сколотил себе на этом приличное состояние, а бедный старина Гриншоу обанкротился.

– А можно посмотреть на здание с другой стороны, или мы нарушаем границы частных владений? – спросил Гораций.

– Нарушаем, можете не сомневаться, – ответил Раймонд, – но я не думаю, чтобы кого-то это волновало.

Он повернул к углу дома, и Гораций последовал за ним.

– Но кто здесь живет? Сироты или отдыхающие? Это же не может быть школой. Не видно никаких игровых площадок и вообще никакой человеческой деятельности.

– Нет, здесь всё еще живут Гриншоу, – бросил через плечо Раймонд. – Дом во время банкротства они не потеряли. Его унаследовал сын Гриншоу. Он был немного сквалыга, поэтому занимал лишь один угол здания. Не потратил на него ни пенни. А теперь здесь живет его дочь. Очень эксцентричная старая леди.

Говоря все это, Раймонд мысленно поздравил себя с тем, что ему пришла в голову чудесная мысль устроить своему гостю для развлечения посещение этого места. Эти литературные критики вечно заявляют о своем желании провести уик-энд в сельской местности – и обязательно находят ее жутко скучной, как только туда попадают. Завтра сведения об этой прогулке дойдут до воскресных газет, а сегодня Раймонд Уэст радовался, что догадался предложить посещение «Причуды Гриншоу» для того, чтобы обогатить новым экспонатом всем известную коллекцию монструозных построек Горация Биндлера.

Они завернули за угол и оказались на давно заброшенной лужайке. В одном ее углу расположился большой искусственный альпинарий; над ним склонилась фигура, увидев которую Раймонд радостно сжал руку Горация.

– Вы видите, что на ней надето? – воскликнул он. – Платье с узором в виде веточек. Раньше такие носили горничные – когда они еще существовали. Одно из моих самых любимых воспоминаний: я, еще совсем мальчик, живу в доме в сельской местности, и меня утром будит горничная, вся в похрустывающем платье с узорами и чепце… Да, друг мой, – в чепце. Из муслина с лентами. Или нет, кажется, ленты носили горничные, прислуживавшие за столом… Но в любом случае она была настоящей горничной и приносила с собой громадный медный таз с горячей водой. Как же нам сегодня повезло!

Фигура в платье с узорами распрямилась и повернулась в их сторону, держа в руках садовый совок. Она оказалась действительно достойной внимания. Непричесанные космы серо-стального цвета падали ей на плечи, а на голове у нее сидела соломенная шляпа, напоминающая те, которые одевают на лошадей в Италии. Платье с цветными узорами доставало ей почти до колен. С не очень чистого обветренного лица на них оценивающе смотрели проницательные глаза.

– Прошу прощения за то, что мы вторглись на вашу территорию, мисс Гриншоу, – сказал Раймонд Уэст, подходя к ней, – но мистер Гораций Биндлер, который остановился у меня…

Гораций снял шляпу и поклонился.

– …очень интересуется… э-э-э-э… историей архитектуры и… красивыми зданиями.

Раймонд Уэст говорил с небрежностью автора, который знает, что он – знаменитость и может позволить себе то, что не могут позволить другие люди.

Мисс Гриншоу оглянулась на великолепие, раскинувшееся у нее за спиной.

– Неплохой дом, – одобрительно произнесла она. – Его построил мой дед – конечно, еще до того, как я родилась. Рассказывают, что, по его собственным словам, он имел цель поразить местных жителей.

– И он в этом преуспел, мэм, – заметил Гораций Биндлер.

– Мистер Биндлер – известный литературный критик, – добавил Раймонд Уэст.

Было ясно, что литературные критики мало волнуют мисс Гриншоу. Слова Уэста не произвели на нее никакого впечатления.

– Я рассматриваю его, – продолжила мисс Гриншоу, имея в виду дом, – как памятник гению моего деда. Глупые люди приходят ко мне и спрашивают, не хочу ли я его продать и переехать жить в квартиру. А что мне делать в квартире? Вот мой дом, и я в нем живу. И всегда жила. – Мисс Гриншоу задумалась, вспоминая прошлое. – Нас было трое. Лаура вышла замуж за викария. Папа не дал ей денег – сказал, что священники должны питаться святым духом. Она умерла при родах. Дитя тоже умерло. Нетти сбежала с инструктором по верховой езде. Естественно, папа вычеркнул ее из завещания. Этот Гарри Флетчер был красавчик, но дрянь человек. Не думаю, чтобы Нетти была с ним счастлива. В любом случае она вскоре умерла. У них остался сын. Он мне иногда пишет, но ведь он не настоящий Гриншоу. – Она с некоторой гордостью распрямила согбенные плечи и поправила залихватски сидящую соломенную шляпу. А потом, повернувшись, резко спросила: – Да, миссис Крессуэлл, в чем дело?

От дома к ним подходила женщина, которая, будучи поставлена рядом с мисс Гриншоу, выглядела абсурдно не похожей на нее. Ее хорошо подсиненные волосы были великолепно причесаны, поднимаясь наверх идеально уложенными локонами и воланами. Казалось, что она причесалась, как французская маркиза, направляясь на фантастический бал-маскарад. Ее пожилая фигура была одета в шуршащий черный шелк, который в реальности был разновидностью черной вискозы. И хотя она была женщиной некрупной, зато обладала хорошо развитой и аппетитной грудью. Ее голос оказался неожиданно глубоким. Говорила она с изысканной дикцией, только слегка задерживаясь на словах, начинающихся на звук «х», – его она произносила с чрезмерным придыханием, заставлявшим подозревать, что когда-то, в молодости, у нее с этим звуком были проблемы.

– Рыба, мадам, – сказала миссис Крессуэлл, – филе трески. Ее не привезли. Я прошу Альфреда сходить за ней, а он отказывается.

Совершенно неожиданно мисс Гриншоу рассмеялась кудахтающим смехом.

– Ах вот как, отказывается?

– Альфред вообще ведет себя крайне нелюбезно, мадам.

Мисс Гриншоу поднесла два испачканных грязью пальца к губам и издала оглушающий свист, одновременно крикнув:

– Альфред, Альфред, сюда!

На этот зов из-за угла дома показался молодой человек с лопатой в руках. У него было выбритое симпатичное лицо; подходя все ближе, он бросал явно злобные взгляды на миссис Крессуэлл.

– Вы звали меня, мисс?

– Да, Альфред. Я слышала, что ты отказываешься сходить за рыбой. Это почему, а?

– Я схожу, если хотите, мисс, – угрюмо ответил Альфред. – Вам стоит только сказать.

– Хочу. Я хочу съесть ее за ужином.

– Хорошо, мисс. Пойду прямо сейчас.

Он одарил миссис Крессуэлл высокомерным взглядом, от чего та покраснела и пробормотала что-то себе под нос.

– Если так подумать, – сказала мисс Гриншоу, – то вот те двое незнакомцев, которых нам так не хватало, не так ли, миссис Крессуэлл?

Та озадаченно посмотрела на нее.

– Простите, мадам…

– Потому что, – продолжила мисс Гриншоу, – выгодоприобретатель не имеет права быть свидетелем на подписании завещания. Не так ли? – обратилась она к Раймонду Уэсту.

– Абсолютно правильно, – подтвердил Раймонд.

– Я достаточно хорошо разбираюсь в законах, чтобы знать это, – заметила мисс Гриншоу. – А вы двое – люди с весом в обществе. – Она бросила совок в свою садовую корзинку. – Вы не согласились бы пройти со мной в библиотеку?

– С удовольствием, – охотно согласился Гораций.

Она первой прошла через французские окна – и дальше по громадной золотисто-желтой гостиной со стенами, затянутыми выцветшей парчой, и мебелью, прикрытой чехлами. После этого пересекла тускло освещенный холл, поднялась по лестнице и вошла в комнату на втором этаже.

– Библиотека моего деда, – объявила она.

Гораций с удовольствием осмотрелся. В комнате, с его точки зрения, было полно уродливых вещей. Головы сфинксов занимали места на совершенно неожиданных предметах обстановки; здесь же стояли колоссальная бронзовая скульптура, изображавшая, как ему показалось, Поля и Виргинию[81], и большие бронзовые часы с классическими украшениями, которые ему очень захотелось сфотографировать.

– Хорошая коллекция книг, – заметила мисс Гриншоу.

Раймонд уже рассматривал фолианты. На первый взгляд ему показалось, что ни один из них не представлял никакого интереса и ни один из них не был когда-либо читан. Это были прекрасно переплетенные тома классиков, которые девяносто лет назад поставлялись целыми наборами для оформления библиотек джентльменов. Сюда же были добавлены несколько произведений давно прошедших лет. Но на них тоже не было никаких следов чтения.

Мисс Гриншоу рылась в ящиках большого стола. Наконец она извлекла на свет божий документ, написанный на пергаменте.

– Это мое завещание, – пояснила она. – Деньги надо кому-то оставить, так мне сказали. Если я умру, не оставив завещания, то деньги, полагаю, достанутся сыну этого лошадника. Красивым парнем был этот Гарри Флетчер, но мерзавцем, каких свет не видывал. Не понимаю, почему его сын должен все это унаследовать. Нет, – продолжила она, словно отвечала на чье-то невысказанное возражение. – Я все решила. Наследство достанется Крессуэлл.

– Вашей домоправительнице?

– Да. Я ей все объяснила. В завещании я оставлю ей все, что у меня есть, и не буду платить ей зарплату. Это здорово сократит мои текущие расходы, да и заставит ее трудиться на совесть. После такого она не станет пугать меня тем, что может уйти в любой момент. Вы же видели, какая она вся из себя манерная… А отец ее был простым водопроводчиком. Так что задаваться у нее нет никаких причин.

Объясняя все это, мисс Гриншоу успела развернуть пергамент. Взяв в руку ручку, она обмакнула ее в чернильницу и подписала документ: «Кэтрин Дороти Гриншоу».

– Ну вот, – сказала женщина, – вы видели, как я это все подписала; теперь подпишите вы, и документ станет законным.

Она протянула ручку Раймонду Уэсту. Тот заколебался, ощущая неожиданное отвращение к тому, что его просили сделать. Затем быстро поставил свой всем известный автограф, на который ему поступало не меньше шести запросов с каждой утренней почтой.

Гораций взял у него ручку и добавил свою никому не известную подпись.

– Ну вот и всё, – сказала миссис Гриншоу.

Она прошла к книжному шкафу, остановилась и неуверенно посмотрела на них. Потом вынула одну из книг и засунула пергамент на ее место.

– У меня свои тайники, – сказала она.

– «Тайна леди Одли»[82], – заметил Раймонд Уэст, прочитав заголовок книги, когда хозяйка дома ставила ее на место.

И опять раздался кудахтающий смех мисс Гриншоу.

– В свое время была бестселлером, – заметила она. – Но не таким, как ваши книги, да?

Женщина неожиданно дружески ткнула Раймонда под ребро. Он был удивлен, что ей вообще известно о том, что он писатель. Раймонда Уэста было трудно назвать автором бестселлеров, хотя имя его было хорошо известно в литературных кругах. Его произведения касались в основном омерзительных сторон жизни, хотя с возрастом он стал немного мягче.

– Простите, – спросил Гораций, затаив дыхание, – а мне можно сфотографировать эти часы?

– Без сомнения, – разрешила мисс Гриншоу. – По-моему, они с Парижской выставки.

– Вполне вероятно, – согласился Гораций и щелкнул камерой.

– Эту комнату почти не использовали со времен деда, – заметила мисс Гриншоу. – В столе полно его старых дневников. Возможно, интересных. У меня слишком плохое зрение, чтобы прочитать их самой. Я бы хотела их опубликовать, но, боюсь, слишком много времени потребуется на их обработку.

– Для этого можно найти кого-нибудь, – сказал Раймонд Уэст.

– Правда? А это идея… Я подумаю.

Раймонд Уэст взглянул на часы.

– Мы не будем больше злоупотреблять вашим гостеприимством, – сказал он.

– Приятно было увидеться с вами, – любезно ответила мисс Гриншоу. – А то, когда вы появились из-за угла дома, я решила было, что вы полицейский.

– Почему полицейский? – спросил Гораций, любивший задавать вопросы.

Ответ мисс Гриншоу оказался очень странным.

– «Хочешь узнать время – спроси у полисмена», – пропела она шутку Викторианской эпохи и, ткнув Горация под ребро, расхохоталась.

* * *

– Изумительный день, – сказал Гораций, когда они с Раймондом возвращались домой. – В этом доме есть, кажется, все. Только в библиотеке не хватает трупа. Знаете, как в этих старомодных детективах про убийства в библиотеках – эта выглядит именно такой, о какой наверняка думали авторы.

– Если вы хотите поговорить об убийствах, – заметил Раймонд, – то вам к моей тете Джейн.

– К вашей тете Джейн? Вы это о мисс Марпл? – Было видно, что Гораций слегка растерялся. Очаровательная старомодная леди, которой его представили накануне вечером, никак не ассоциировалась у него с убийствами.

– Ну конечно, – подтвердил Раймонд – Она специализируется на убийствах.

– Вы меня заинтриговали! Что вы хотите этим сказать?

– А вот что: есть люди, которые совершают убийства, есть те, которые оказываются в них случайно замешанными, а есть те, кто их притягивает. Так вот, моя тетя Джейн относится к третьей категории.

– Вы шутите.

– Напротив. Я могу отослать вас к бывшему комиссару Скотланд-Ярда, двум-трем главным констеблям[83] и нескольким трудолюбивым инспекторам Отдела криминальных расследований.

На это Гораций со счастливым видом заявил, что жизнь никогда не перестанет удивлять его. За чаем они представили полный отчет о том, что произошло с ними, Джоанне Уэст, жене Раймонда, Луизе, его племяннице, и старой мисс Марпл, подробно пересказав все, что говорила им мисс Гриншоу.

– Но мне кажется, – заметил Гораций, – что во всем этом есть что-то зловещее. Это подобное герцогине существо, домоправительница, – она уже наверняка добавила в чай мышьяк, узнав о том, что ее хозяйка написала завещание в ее пользу.

– Скажите, тетя Джейн, – спросил Раймонд, – ждать нам убийства или нет? Вы сами как думаете?

– Я думаю, – ответила мисс Марпл, с довольно суровым видом сматывая шерсть в клубок, – что тебе не стоит шутить о подобных вещах, Раймонд. Мышьяк – это, конечно, вполне вероятно. Его слишком легко достать. Возможно, он уже присутствует в садовом сарае в виде средства от сорняков.

– Но, дорогая, – сказала Джоанна; было видно, что она любит тетушку. – Разве это не было бы слишком очевидным?

– Завещание имеет свои положительные стороны, – заметил Раймонд, – а кроме того, я не думаю, что у бедняжки есть что оставить наследнику, за исключением этого слоноподобного строения. А кому оно может быть нужно?

– Возможно, какой-нибудь кинокомпании, – предположил Гораций. – Или гостинце, или общественной организации…

– Но они захотят купить его за бесценок, – возразил Раймонд.

– Знаешь, дорогой Раймонд, – мисс Марпл покачала головой, – не могу с тобой согласиться. Я имею в виду в том, что касается денег. Дед, по-видимому, был одним из тех прожигателей жизни, которые легко зарабатывают деньги, но не умеют их сохранить. Возможно, он, как ты говоришь, разорился, но никак не стал банкротом, иначе его сын не унаследовал бы дом. А его сын, как это часто случается, оказался полной противоположностью своему папаше. Скрягой. Человеком, который собирал каждый пенни. Думаю, что за всю жизнь он, наверное, скопил вполне приличную сумму. Мисс Гриншоу, судя по всему, пошла в него – не любит попусту тратить деньги. Так что, я думаю, у нее может быть отложена значительная сумма на черный день.

– В таком случае, – вмешалась в разговор Джоанна Уэст, – мне пришла в голову мысль: а как насчет Луизы?

Все посмотрели на Луизу, молча сидевшую у огня.

Луиза была племянницей Джоанны Уэст. Ее свадьба совсем недавно «расклеилась», как она сама говорила, и бедняжка осталась с двумя детьми и почти полным отсутствием денег на их содержание.

– Я хочу сказать, – пояснила Джоанна, – что, если мисс Гриншоу действительно хочет, чтобы кто-то занялся дневниками ее отца и подготовил их к публикации…

– А это идея, – загорелся Раймонд.

– Я бы могла взяться за эту работу, – тихо произнесла Луиза, – и, мне кажется, она мне понравилась бы.

– Я ей напишу, – пообещал Раймонд.

– Интересно, – задумчиво произнесла мисс Марпл, – что старая леди хотела сказать, когда упомянула полисмена.

– Ну, это была просто шутка.

– Она напомнила мне, – тут мисс Марпл энергично кивнула, – да, она напомнила мне шутки мистера Нэйсмита.

– А кто такой этот мистер Нэйсмит? – с любопытством поинтересовался Раймонд.

– Он держал пасеку, – ответила мисс Марпл, – а кроме того, писал неплохие акростихи[84] для воскресных приложений газет. И он любил вводить людей в заблуждение – просто так, ради шутки. Но иногда это приводило ко всяким проблемам.

Некоторое время все сидели молча, размышляя о мистере Нэйсмите, но так как между ним и мисс Гриншоу не было никакого сходства, все решили, что дорогая тетушка Джейн немного заговаривается, что вполне возможно в ее возрасте.

* * *

Гораций Биндлер вернулся в Лондон, так и не найдя больше достойных экспонатов для своей коллекции, а Раймонд Уэст написал письмо мисс Гриншоу, в котором сообщил ей, что знает некую миссис Луизу Оксли, которая вполне может взять на себя работу с дневниками. Через несколько дней он получил ответ, написанный старомодным, напоминающим паутину почерком, в котором мисс Гриншоу сообщала о том, что с нетерпением ждет возможности воспользоваться услугами миссис Оксли и приглашает последнюю посетить ее в ближайшее время.

Луиза Оксли появилась у нее в назначенное время, обсудила более чем приемлемые финансовые условия и на следующий день приступила к работе.

– Я так тебе благодарна, – сказала она Раймонду. – Все складывается просто прекрасно. По пути в «Причуду Гриншоу» я могу завозить детей в школу, а на обратном пути забирать их. Все это просто фантастика! Старая леди – это что-то! Не увидишь – не поверишь!

Вернувшись вечером после первого дня работы в «Причуде Гриншоу», Луиза подробно описала свой рабочий день.

– Домоправительницу я почти не видела, – сообщила она. – Появилась в половине двенадцатого с кофе и печеньем, губы жеманно поджаты… Произнесла всего несколько слов. Кажется, ей очень не нравится, что меня наняли. Мне показалось, что существует вражда между ней и садовником Альфредом. Он из местных и большой лентяй. Так вот, он и домоправительница друг с другом не разговаривают. Мисс Гриншоу высказалась по этому поводу в своей обычной манере: «Насколько я помню, вражда между садовниками и прислугой в доме существовала всегда. Во времена моего деда было так же. Тогда в саду работали трое плюс мальчик, а горничных в доме было восемь, и все они вечно ссорились друг с другом».

На следующий день Луиза вернулась с новой порцией новостей.

– Вы только представьте себе, – сказала она, – сегодня меня попросили позвонить племяннику.

– Племяннику мисс Гриншоу?

– Ну да. Кажется, он актер, играющий в репертуарном театре, который проводит летний сезон в Бернем-он-Си. Я позвонила в театр и оставила ему сообщение с просьбой приехать завтра на ланч. Честное слово, это просто смешно. Наша старушка не хочет, чтобы об этом узнала домоправительница. Мне кажется, что миссис Крессуэлл чем-то ее разозлила.

– Завтра ждем продолжения этого увлекательного сериала, – пробормотал Раймонд.

– А ведь действительно похоже на сериал, разве нет? Примирение с племянником, зов крови… Пишется новое завещание, а старое уничтожается…

– Тетя Джейн, вы выглядите как-то слишком серьезно.

– Правда, дорогая? А о полисмене вы ничего не слышали?

– О полисмене я ничего не знаю. – Было видно, что Луиза сбита с толку.

– Ну это ее замечание, дорогая, – напомнила мисс Марпл. – Должен же в нем быть какой-то смысл.

* * *

На следующий день Луиза приехала на работу в хорошем расположении духа. Она прошла в дом через открытую переднюю дверь – двери и окна в доме были всегда открыты. По-видимому, мисс Гриншоу не боялась грабителей, и возможно, в этом был некий смысл, потому что большинство вещей в доме весили никак не меньше нескольких тонн и не имели никакой рыночной стоимости. На подъездной дорожке Луиза прошла мимо Альфреда. Когда она только заметила его, юноша стоял, прислонившись к стволу дерева, и курил сигарету. Но, увидев ее, он схватил метлу и начал усердно подметать листья. «Бездельник, – подумала она, – но приятный на вид». Его черты кого-то ей напомнили. Проходя через холл и поднимаясь по лестнице в библиотеку, Луиза посмотрела на большой парадный портрет Натаниэля Гриншоу, висевший над камином. На нем хозяин дома был изображен во всем величии викторианского процветания – он откинулся в большом кресле и скрестил руки на золотой цепочке для часов, лежавшей поперек его просторного живота. Отведя взгляд от живота и подняв его на лицо с тяжелыми скулами, кустистыми бровями и густыми черными усами, Луиза вдруг поняла, что в молодости Натаниэль Гриншоу был, по-видимому, вполне симпатичным. И возможно, немного похож на… Альфреда…

Луиза прошла в библиотеку на втором этаже, закрыла за собой дверь, открыла пишущую машинку и достала из тумбы стола дневники. Через открытое окно она заметила фигуру мисс Гриншоу, одетую в платье с простым растительным узором, которая, склонившись над альпийской горкой, усердно вырывала сорняки. Прошедшие два дня были дождливыми, и сорняки разрослись в полную меру.

Луиза, будучи девушкой городской, решила, что если у нее когда-нибудь появится сад, то в нем не будет альпийской горки, которую надо вручную очищать от сорняков. После этого она приступила к работе.

Когда в половине двенадцатого в библиотеку с подносом с кофе вошла миссис Крессуэлл, стало сразу понятно, что она в отвратительном настроении. Грохнув поднос на стол, домоправительница заявила в никуда:

– Гости на ланче, а в доме хоть шаром покати! И что же мне с этим делать, хотела бы я знать? И опять этот Альфред куда-то запропастился…

– Когда я приехала, он подметал подъездную дорогу, – подсказала ей Луиза.

– Еще бы… Классная работенка.

Миссис Крессуэлл вылетела из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Луиза усмехнулась про себя. Ей было интересно узнать, что собой представляет «племянник».

Она допила кофе и вновь принялась за работу. Погрузившись в нее с головой, потеряла счет времени. Когда Натаниэль Гриншоу начал писать дневники он, по-видимому, решил позволить себе быть в них совершенно откровенным. Поэтому, перепечатывая абзац, в котором автор распространялся о прелестях барменши в соседнем городке, Луиза отметила про себя, что в дальнейшем ей потребуется тщательно отредактировать написанное.

Размышляя об этом, она вдруг услышала в саду крик. Вскочив, подбежала к открытому окну. Внизу мисс Гриншоу ковыляла от альпийской горки к дому. Обеими руками она держалась за горло, а между пальцами у нее торчала палка с перьями, в которой Луиза с изумлением узнала стрелу.

Голова мисс Гриншоу с ее всегдашней соломенной шляпой опустилась ей на грудь. Слабеющим голосом она крикнула Луизе: «… убил… он застрелил меня… стрелой… зовите на помощь…»

Луиза бросилась к двери. Она повернула ручку, но дверь не открылась. Ей понадобилось несколько мгновений бесплодных усилий чтобы понять, что та заперта. Женщина бросилась назад к окну и крикнула:

– Я заперта!

Мисс Гриншоу, повернувшаяся к Луизе спиной, слегка раскачивалась на ногах и теперь уже обращалась к домоправительнице, высунувшейся из окна, расположившегося дальше по стене.

– Полицию… телефон…

А потом, как пьяная, мотаясь из стороны в сторону, скрылась из глаз Луизы во французском окне, через которое нетвердой походкой вошла в гостиную, расположенную на первом этаже. Мгновение спустя Луиза услышала грохот разбившегося фарфора, звук тяжелого падения – и наступила тишина. Мысленно она представила себе, что могло произойти: мисс Гриншоу, скорее всего, споткнулась о небольшой столик, на котором стоял севрский чайный сервиз.

В отчаянии, крича и призывая на помощь, Луиза колотилась в дверь. Снаружи на стене не было ни ползучих растений, ни дождевой трубы, по которым можно было бы спуститься вниз.

Наконец, устав ломиться в закрытую дверь, она вернулась к окну. Из окна комнаты домоправительницы, расположенного дальше по стене, появилась голова миссис Крессуэлл.

– Выпустите меня, миссис Оксли! Меня кто-то запер…

– Я сама заперта, – ответила ей Луиза.

– Боже! Какой ужас! Я позвонила в полицию. В этой комнате есть телефон. Одного я не могу понять, миссис Оксли, – кто нас запер? Я не слышала, как поворачивали ключ, а вы?

– Я тоже ничего не слышала… Боже, что нам теперь делать? Может быть, мы сможем докричаться до Альфреда? – И Луиза закричала изо всех сил: – Альфред! Альфред!

– Наверняка уже ушел на обед. Сколько сейчас времени?

– Двадцать пять минут первого, – ответила Луиза, взглянув на часы.

– Он не должен уходить раньше половины двенадцатого, но вечно пытается улизнуть пораньше.

– Вы думаете… думаете… – Луиза хотела спросить: «Вы думаете, она умерла?» – но слова застряли у нее в горле.

Им оставалось только ждать. Луиза присела на подоконник. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем из-за угла появилась фигура полицейского констебля в каске. Луиза высунулась из окна; полисмен поднял на нее глаза, прикрыв их ладонью от солнца.

– Что здесь происходит? – с напором спросил он.

Высунувшиеся из своих окон Луиза и миссис Крессуэлл вылили ему на голову целый ушат информации.

Констебль достал из кармана блокнот и карандаш.

– Значит, вы, леди, убежали наверх и заперлись там? Продиктуйте-ка мне свои имена, прошу вас.

– Нет, нас кто-то запер. Поднимитесь и выпустите нас.

– Всё в свое время, – с упреком ответил констебль и исчез во французском окне.

И опять время, казалось, тянулось бесконечно. Луиза услышала звук подъехавшей машины, а не меньше, как ей показалось, чем через час (хотя в действительности прошло всего три минуты), полицейский сержант, более встревоженный, чем появившийся первым констебль, освободил сначала миссис Крессуэлл, а потом Луизу.

– Мисс Гриншоу? – Голос не слушался Луизу. – Что… что с ней?

Сержант прочистил горло.

– Мне очень жаль, мэм, но должен сообщить вам то, что уже сказал миссис Крессуэлл, – мисс Гриншоу мертва.

– Убита, – поправила его домоправительница. – Ведь это было убийство?

– Возможно, что и несчастный случай. – В голосе сержанта слышалось сомнение. – Какие-то ребята могли стрелять из лука…

И вновь послышался звук подъехавшего автомобиля.

– Это, должно быть, врач, – сказал сержант и повернулся к лестнице.

Но это оказался не врач. Когда Луиза и миссис Крессуэлл спустились вниз, в холл неуверенно вошел молодой человек, который остановился и стал оглядываться с недоуменным видом. Затем приятным голосом, который показался Луизе знакомым – может быть, он напомнил ей голос мисс Гриншоу? – спросил:

– Простите… э-э-э… мисс Гриншоу здесь живет?

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил его подошедший сержант.

– Флетчер, – ответил молодой человек. – Нат Флетчер. Выходит так, что я племянник мисс Гриншоу.

– Ах вот как, сэр… Тогда прошу прощения…

– Здесь что-то произошло?

– Несчастный случай. Вашу тетю убили стрелой… та повредила ей яремную вену.

Раздался истерический голос миссис Крессуэлл, из которого исчезла вся его былая изысканность:

– Вашу тетку убили, вот что здесь случилось! Вашу тетку убили!

* * *

Инспектор Уэлч придвинул свой стул поближе к столу и неторопливо осмотрел четырех людей, находившихся в комнате. Все происходило вечером того же дня. Он заехал в дом Уэстов, чтобы еще раз опросить Луизу Оксли.

– А вы точно запомнили ее слова? «… убил… он застрелил меня… стрелой… зовите на помощь…»?

Луиза кивнула.

– А время?

– Через пару минут я посмотрела на свои часы – было двадцать пять минут первого.

– А часы у вас точные?

– Я сверилась с часами на стене. – После этого ответа Луизы ни у кого не осталось никаких сомнений.

Инспектор повернулся к Раймонду Уэсту.

– Как я понимаю, сэр, около недели назад вы с мистером Горацием Биндлером выступили свидетелями при подписании завещания мисс Гриншоу?

Раймонд коротко рассказал инспектору о том, что произошло во время посещения ими «Причуды Гриншоу».

– Эти ваши показания могут быть очень важны, – заметил Уэлч. – Вы подтверждаете, что мисс Гриншоу ясно дала вам понять, что ее завещание составлено в пользу домоправительницы, миссис Крессуэлл, и что она не собирается оплачивать миссис Крессуэлл ее труд в преддверии того, что та должна будет получить выгоду после ее смерти?

– Именно так она и сказала – да, подтверждаю.

– И вы считаете, что миссис Крессуэлл была совершенно точно ознакомлена с этими обстоятельствами?

– Вне всякого сомнения. Мисс Гриншоу в моем присутствии заметила, что выгодоприобретатель не может засвидетельствовать завещание, и миссис Крессуэлл четко поняла, что она имеет в виду. Более того, мисс Гриншоу сама сообщила мне, что к этому решению они пришли совместно с миссис Крессуэлл.

– Значит, у миссис Крессуэлл был несомненный мотив считать себя заинтересованной стороной. В ее случае это очевидно, и я назвал бы ее главной подозреваемой, если б она не оказалась запертой в комнате, как и миссис Оксли, находящаяся здесь, и если б мисс Гриншоу ясно не дала понять, что ее убил мужчина…

– А она точно была заперта в своей комнате?

– О да. Ее выпустил сержант Кэйли. Там такой старый замок с большим старомодным ключом. Ключ был в замке, и изнутри его провернуть невозможно – так что все подобные штучки исключаются. Можно быть абсолютно уверенным, что миссис Крессуэлл была заперта и не могла выбраться самостоятельно. В комнате не обнаружилось ни лука, ни стрел, да и в любом случае стрелять из окна миссис Крессуэлл не могла – угол не позволяет… Нет, ее я полностью исключаю. – Помолчав, он продолжил: – А как по-вашему, мисс Гриншоу не была любительницей розыгрышей?

Мисс Марпл остро взглянула на него из своего угла.

– Вы что, хотите сказать, что завещание написано не в пользу миссис Крессуэлл? – спросила она.

Инспектор Уэлч удивленно посмотрел на пожилую леди.

– В самую точку, мадам, – сказал он. – Миссис Крессуэлл не является выгодоприобретателем.

– Ну в точности как мистер Нэйсмит, – мисс Марпл кивнула. – Мисс Гриншоу сказала миссис Крессуэлл, что все оставит ей, – и таким образом избавилась от необходимости выплачивать ей ежемесячное жалованье, а потом оставила все деньги кому-то другому. Уверена, что она была очень довольна собой. И неудивительно, что она ликовала, убирая завещание в «Тайну леди Одли».

– Счастье, что миссис Оксли подсказала нам, где спрятано это завещание, – заметил инспектор, – а то нам пришлось бы долго его разыскивать.

– Да, викторианское чувство юмора, – пробормотал Раймонд Уэст.

– Так, значит, она в конце концов оставила деньги своему племяннику, – решила Луиза.

Инспектор покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Она не оставила их Нату Флетчеру. Здесь давно уже ходят слухи – я в округе человек новый и получаю эти слухи только из вторых рук, – что когда-то мисс Гриншоу и ее сестра одновременно запали на симпатичного инструктора по верховой езде, который в конце концов достался сестре. Так что она не стала оставлять деньги своему племяннику… – Инспектор Уэлч потер подбородок. – Она все оставила Альфреду.

– Садовнику? – удивленно переспросила Джоанна.

– Да, миссис Уэст. Альфреду Поллаку.

– Но почему? – воскликнула Луиза.

– Выскажу предположение, – вмешалась мисс Марпл. – Она думала, что Альфред Поллак будет гордиться этим домом, может быть, даже захочет в нем жить, в то время как ее племяннику дом ни к чему, и он продаст его, как только ему представится такая возможность. Он ведь актер, не так ли? И в какой же пьесе он играет сейчас?

«Вот и позволяй этим старушкам отклоняться от темы», – подумал инспектор Уэлч, но ответил на вопрос вполне цивилизованно:

– Мне кажется, мадам, что в этом сезоне они играют пьесы сэра Джеймса Барри[85].

– Барри, – задумчиво произнесла мисс Марпл.

– «Что знает каждая женщина», – произнес инспектор и покраснел. – Это название пьесы, – быстро добавил он. – Сам я не большой любитель театра, но жена видела ее на прошлой неделе. Ей понравилось.

– Барри написал несколько очаровательных пьес, – сказала мисс Марпл, – хотя должна сказать, что когда мы с моим старым другом, генералом Эстерли, ходили смотреть его «Маленькую Мэри», то не знали, куда спрятать глаза от стыда.

Инспектор, совершенно очевидно не знакомый с пьесой «Маленькая Мэри», недоуменно посмотрел на нее.

– Когда я была девушкой, инспектор, – пояснила мисс Марпл, – в обществе считалось неприличным употреблять слово «живот».

Казалось, инспектор окончательно перестал понимать происходящее. Мисс Марпл продолжила чуть слышно перечислять названия пьес:

– «Замечательный Крихтон» – умно. «Мэри Роуз» – очаровательная пьеса. Помню, я на ней плакала. «Куолити-стрит» мне не очень понравилась. А потом у него есть еще «Поцелуй для Золушки»… Ну конечно!

У инспектора Уэлча не было времени на разговоры о театре, и он предпочел вернуться к причине своего визита.

– Весь вопрос в том, знал ли Альфред Поллак, что старая леди написала завещание в его пользу? Сказала ли она ему об этом? Понимаете, в Борхэме есть клуб лучников, – добавил он, – и Альфред Поллак его член. Он отлично стреляет из лука.

– Но в таком случае дело абсолютно ясное, – решил Раймонд Уэст. – И с запертыми женщинами тоже все понятно – он хорошо знал, где именно в доме они находятся.

Инспектор посмотрел на писателя и произнес с глубокой тоской:

– У него алиби.

– А мне всегда казалось, что алиби – вещь довольно подозрительная, – заметил Раймонд.

– Может быть, сэр, – согласился инспектор Уэлч, – но в вас говорит писатель.

– Я не пишу детективы, – парировал Раймонд Уэст, приходя в ужас от одной этой мысли.

– Проще всего сказать, что алиби вызывают подозрение, – продолжил инспектор, – но, к сожалению, нам приходится иметь дело с фактами. – Он вздохнул. – У нас есть трое подозреваемых. Три человека, которые во время убийства оказались поблизости. И в то же время самое странное – то, что, кажется, ни один из них не мог его совершить. Про домоправительницу я уже говорил; племянник, Нат Флетчер, в момент убийства мисс Гриншоу был в нескольких милях отсюда – заправлял машину и выяснял в гараже дорогу. Что же касается Альфреда Поллака, то шесть человек засвидетельствуют под присягой, что он вошел в «Гуся и пса» в двадцать минут первого и провел там час, закусывая своим обычным хлебом с сыром и попивая пиво.

– То есть намеренно фиксируя свое алиби, – с надеждой в голосе добавил Раймонд Уэст.

– Возможно, – согласился инспектор, – но если и так, то это ему удалось.

Последовало долгое молчание. Затем Раймонд повернул голову туда, где, выпрямившись, сидела задумавшаяся мисс Марпл.

– Слово за вами, тетя Джейн, – сказал он. – Инспектор в недоумении, сержант в недоумении, Джоанна в недоумении, Луиза в недоумении… Но для вас, тетя Джейн, все должно быть кристально ясно. Я угадал?

– Я бы так не сказала, – ответила мисс Марпл. – Ничего еще не ясно. И убийство, дорогой Раймонд, это не игрушки. Не думаю, чтобы несчастная мисс Гриншоу желала своей смерти, особенно в результате такого жестокого убийства. Отлично спланированного и вполне хладнокровного. Так что над этим не стоит шутить.

– Прошу прощения, – смутился Раймонд. – Я вовсе не такой черствый, каким кажусь. И иногда веду себя легкомысленно лишь потому, что хочу избавиться от ужаса происходящего.

– Да, мне кажется, таков современный подход, – согласилась мисс Марпл. – Все эти войны и шутки по поводу похорон. Да, возможно, я не подумала, когда обвинила тебя в черствости.

– Но ведь мы же ее почти совсем не знали, – заметила Джоанна.

– И это тоже верно, – заметила мисс Марпл. – Ты, милая Джоанна, ее совсем не знала. Я тоже совсем ее не знала. Все, что знал о ней Раймонд, – результат короткой беседы в тот день. А Луиза знала ее всего два дня.

– Ну хорошо, тетя Джейн, – сказал Раймонд, – поделись с нами своими мыслями. Вы не возражаете, инспектор?

– Вовсе нет, – вежливо ответил тот.

– Так вот, дорогие мои, все сходится на том, что у нас есть три человека, которые имели – или думали, что имеют, – мотивы убить старую леди. И три очень простые причины, по которым эти трое не могли совершить убийство. Домоправительница не могла, потому что была заперта в комнате и потому что ее хозяйка четко указала на мужчину как на своего убийцу. Садовник был в «Гусе и псе», а племянник – в гараже.

– Прекрасно изложено, мадам, – заметил инспектор.

– А так как убийца-чужак представляется совершенно невозможным, то на чем мы стоим?

– Именно это и хотел бы знать инспектор, – не выдержал Раймонд Уэст.

– Часто случается, что человек смотрит на вещи не под тем углом, – продолжила мисс Марпл извиняющимся тоном. – Если мы не можем изменить того, что делали эти люди или где они находились в момент убийства, тогда, вероятно, можем что-то сделать со временем убийства?

– Вы хотите сказать, что и мои часы, и настенные показывали неправильное время? – уточнила Луиза.

– Нет, моя дорогая, – сказала мисс Марпл. – Я совсем о другом. О том, что, может быть, убийство произошло не тогда, когда вы думаете.

– Но я же все видела собственными глазами! – воскликнула Луиза.

– Вот меня и заинтересовало, моя дорогая, не могли ли вас использовать именно для того, чтобы вы его увидели? И я задала себе вопрос, знаете ли: в чем была действительная причина принять вас на работу?

– Что вы хотите этим сказать, тетя Джейн?

– Знаете, дорогая, все это выглядит немного странно. Мисс Гриншоу не любит бросаться деньгами – и в то же время с удовольствием берет вас на работу, соглашаясь на выдвинутые вами условия. И вот я подумала: может быть, вас специально поместили в этой библиотеке на втором этаже, прямо перед окном, для того чтобы вы могли стать ключевой свидетельницей – как человек неангажированный, с безупречной репутацией, – которая сможет четко зафиксировать время и место убийства?

– Но вы же не хотите сказать, – Луиза не поверила собственным ушам, – что мисс Гриншоу предвидела, что ее убьют?

– Я хочу сказать, дорогая, что вы плохо знали мисс Гриншоу. И ведь совсем необязательно, не правда ли, что мисс Гриншоу, которую вы увидели, явившись в дом, была тем же человеком, которого Раймонд видел за несколько дней до этого? Да, да, я все знаю, – остановила мисс Марпл Луизу еще до того, как та успела что-то сказать, – на ней были надеты довольно специфическое платье со старинным растительным орнаментом и соломенная шляпа. И еще у нее были неухоженные волосы. То есть она полностью соответствовала тому, как ее описал нам Раймонд в прошлый уик-энд. Но ведь вы не будете отрицать, что эти две женщины были приблизительно одного возраста, роста и размера? Я сейчас о домоправительнице и мисс Гриншоу.

– Но домоправительница толстая! – возразила Луиза. – И у нее громадный бюст.

Мисс Марпл закашлялась.

– Но, моя дорогая, я же… в наши дни… сама видела в магазинах, где их без всякого стеснения выкладывают на витринах… То есть сейчас любая может сделать себе бюст какого угодно размера и формы.

– Что ты хочешь сказать, тетя? – задал прямой вопрос Раймонд.

– Я просто подумала, что за последние два дня, что Луиза там работала, одна женщина могла сыграть обе роли. Вы же сами говорили, Луиза, что редко видели домоправительницу, за исключением тех коротких моментов, когда она приносила вам ваш кофе. Мы же часто видим в театре, как артист уходит со сцены, а через несколько мгновений появляется уже в другом образе. Так что я уверена, что и здесь смена образа могла происходить очень просто. А прическа под маркизу могла быть обыкновенным париком, который легко снимается и надевается.

– Тетя Джейн! Вы что, хотите сказать, что мисс Гриншоу была мертва уже до того, как я начала там работать?

– Не мертва, нет; я думаю, ее держали под действием наркотиков. Это довольно просто для такой беспринципной женщины, как ее домоправительница. Она приняла вас на работу и попросила позвонить племяннику и пригласить его на ланч на определенное время. Единственным, кто мог бы догадаться, что мисс Гриншоу – вовсе не мисс Гриншоу, был Альфред. Но вы сами помните, что в первые два дня вашей работы в доме на улице шел дождь и мисс Гриншоу никуда не выходила. Альфред же никогда не заходил в дом из-за своей вражды с домоправительницей. А в последнее утро он убирал подъездную дорогу, пока мисс Гриншоу работала на альпийской горке… я бы хотела взглянуть на эту горку…

– Вы хотите сказать, что мисс Гриншоу убила миссис Крессуэлл?

– Я думаю, что, принеся вам кофе, домоправительница заперла вашу дверь, а потом перетащила бессознательную мисс Гриншоу в гостиную. Затем она переоделась в «костюм мисс Гриншоу» и вышла к альпийской горке, так, чтобы вы смогли увидеть ее из окна. В нужное время заковыляла к дому, держа в руках стрелу так, как будто та воткнулась ей в горло. Позвала на помощь, не забыв подчеркнуть при этом «он застрелил меня», чтобы отвести подозрение от домоправительницы – то есть от себя самой. А еще прокричала что-то в окно домоправительницы, как будто увидела ее. После этого, оказавшись в гостиной, перевернула столик с фарфором, бегом поднялась на второй этаж, натянула свой парик маркизы и несколько мгновений спустя высунулась из окна и сообщила вам, что ее тоже заперли.

– Но ее действительно заперли, – напомнила Луиза.

– Я знаю. И вот как раз здесь на сцене появился полисмен.

– Какой полисмен?

– Вот именно – какой полисмен? Инспектор, не могли бы вы сказать мне, как и когда появились на месте преступления?

Было видно, что инспектор слегка озадачен.

– В двенадцать двадцать девять нам позвонила миссис Крессуэлл, домоправительница мисс Гриншоу, и сообщила, что ее хозяйку убили. Мы с сержантом Кэйли немедленно бросились в машину и прибыли на место преступления в двенадцать тридцать пять. Мисс Гриншоу была мертва, а две леди заперты в комнате.

– Вот видите, моя дорогая, – обратилась мисс Марпл к Луизе, – полицейский констебль, которого вы видели, вовсе не был констеблем. Вы же не стали задумываться, кто он – и никто бы не стал, – а просто посчитали человека в форме представителем закона.

– Но кто… почему…

– Кто? Что ж, если они играют «Поцелуй для Золушки», то полицейский там – одно из главных действующих лиц. Нат Флетчер мог воспользоваться своим сценическим костюмом. В гараже он узнал дорогу к дому, обратил внимание всех присутствовавших, что время – ровно двенадцать двадцать пять, потом быстренько добрался до места, оставил машину за углом, влез в форму полисмена и сыграл свою роль.

– Но почему? Почему?

– Кто-то должен был запереть дверь в комнату домоправительницы снаружи, а потом проткнуть стрелой горло мисс Гриншоу. Зарезать стрелой можно так же, как и застрелить, но для этого нужна сила.

– То есть, по-вашему, они оба в этом замешаны?

– Конечно, я так думаю. Скорее всего, они мать и сын.

– Но сестра мисс Гриншоу умерла много лет назад…

– Правильно, но я уверена, что мистер Флетчер женился во второй раз – что-то подсказывает мне, что он был именно таким человеком. Мне кажется, что ребенок от первого брака умер – такое случается, так что так называемый «племянник» был его сыном от второго брака и к Гриншоу не имел никакого отношения. Женщина получила пост домоправительницы и разведала обстановку. Потом молодой человек написал мисс Гриншоу письмо от имени племянника и предложил заехать к ней; может быть, он даже пошутил о том, что может приехать в форме полицейского – вы же помните, что она ждала полисмена. Но, мне кажется, мисс Гриншоу что-то заподозрила и отказалась с ним встречаться. Он в любом случае стал бы ее наследником, если б она умерла без завещания, но когда она написала завещание в пользу своей домоправительницы – в чем они были уверены, парочка решила, что больше ждать нечего.

– А почему надо было убивать стрелой? – спросила Джоанна. – Мне это кажется слишком заумным.

– Не так уж это и заумно, дорогая. Альфред был членом клуба лучников – так что на него всё и свалили бы. С их точки зрения, то, что он сидел в пабе начиная с двенадцати двадцати, было очень неудачным стечением обстоятельств. Хотя он всегда уходил чуть раньше, и это, с их точки зрения, было бы нормально. – Мисс Марпл покачала головой. – Как же это все-таки неправильно с моральной точки зрения, что лень Альфреда в конце концов спасла ему жизнь…

Инспектор откашлялся.

– Что ж, мадам, эти ваши предположения очень интересны. Мне, естественно, придется изучить…

* * *

Мисс Марпл и Раймонд Уэст стояли возле альпийской горки и рассматривали садовую корзинку, полную увядшей растительности.

– Алиссум, разрыв-трава, тис ягодный, колокольчик… – бормотала мисс Марпл. – Да, вот то доказательство, которого мне не хватало. Кто бы ни пропалывал горку вчера утром, он не был садовником – вырывал и сорняки, и полезные растения. Так что теперь я уверена, что права. Спасибо, дорогой Раймонд, что привез меня сюда. Я хотела увидеть это место своими глазами.

Они с Раймондом одновременно посмотрели на невероятную громаду «Причуды Гриншоу».

Покашливание за спиной заставило их обернуться. Симпатичный молодой человек тоже рассматривал монструозное строение.

– Чертовски большой дом, – заметил он. – Слишком большой для нынешнего времени – так говорят. Я в этом ничего не понимаю. Но если б я выиграл в тотализатор и заработал кучу денег, то захотел бы построить такой же. – Альфред Поллак застенчиво посмотрел на них и взлохматил волосы. – Хотя вроде бы я и так выиграл. Отличный дом, хотя и зовется «Причуда Гриншоу»!

Примечания

1

В данном случае имеется в виду суверенное территориальное образование в Британской Индии.

2

Так в Англии называют Министерство иностранных дел.

3

Одно из названий Британской империи.

4

Все современные удобства (фр.).

5

Ну хорошо (фр.).

6

По Фаренгейту; 20º по Цельсию.

7

По традиции в тесто пудинга подмешивают пуговицу, монету и кольцо. Тому, кому попадется пуговица, – холостяковать еще год, а кому кольцо – свадьба. А вот если в тарелке окажется шестипенсовик – удача будет сопутствовать в путешествиях.

8

Город в Португалии.

9

Город в Чехии, ныне Карловы Вары.

10

Одна из самых роскошных гостиниц Лондона.

11

Что ж, это вполне естественно (фр.).

12

Курортный город на берегу Северного моря.

13

Около 60 см.

14

Отмечается в Англии и некоторых других англоговорящих странах 26 декабря.

15

Так протестанты называют католиков, приверженцев папы римского.

16

Человека, случайно оказавшегося под висящей веткой омелы, позволялось поцеловать любому. Отсюда происходит одно из названий омелы – «ветка поцелуев».

17

По традиции рождественский пудинг поливают коньяком, а потом поджигают.

18

Соус, приготовленный из сливочного масла и коричневого сахара, ароматизированный бренди или ромом, подается с рождественским и другими пудингами.

19

Такие сосуды ставятся на стол, когда подается птица, которую положено есть руками.

20

Почетный титул в Великобритании (первоначально, в раннем Средневековье, этим титулом награждался оруженосец рыцаря). Часто употребляется в значении мелкий помещик из числа джентри, чаще всего владеющий землей какой-либо деревни.

21

В католическом и лютеранском богослужении (латинского обряда) краткая молитва, читаемая обычно в начале мессы и передающая в сжатой форме смысл текущего дня или праздника.

22

Кто там? (фр.)

23

Боже мой! (фр.)

24

Имеется в виду шесть невозможных вещей, которые Алиса из книги Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес» иногда считает перед завтраком.

25

По традиции в английских усадьбах ударом гонга сообщают о том, что еда подана.

26

Воспаление легких (фр., устар.).

27

Дитя мое (фр.).

28

Вторая половина XVI – начало XVII в.

29

Воинское звание в военно-морских силах и морской авиации Великобритании, соответствует званию капитана 2-го ранга.

30

Милый (фр.).

31

Южный пригород Лондона.

32

Краткий обзор (фр.).

33

Тем не менее (фр.).

34

Ну да (фр.).

35

Имеется в виду Евклид из Мегары, основоположник Мегарской школы, отличительной чертой которой было доказательство своей правоты путем доведения предмета спора до абсурда.

36

Высшее общество (фр.).

37

Фуагра, гусиная печень (фр.).

38

Поместье в Эдинбурге, в котором был взорван муж Марии Стюарт, лорд Дарнли. Имеются сведения, что перед взрывом он и его паж были задушены.

39

Ищите женщину (фр.).

40

Роковая женщина (фр.).

41

Классический коктейль, традиционно приготавливаемый из коньяка, апельсинового ликера и лимонного сока.

42

Английская борзая, самая быстрая порода в мире.

43

Британское военное высшее учебное заведение в городе Сандхерст, графство Беркшир, Англия. Создано в 1947 г. в результате объединения Королевской военной академии и Королевского военного училища.

44

Очень хорошо (фр.).

45

Легенда о том, как невеста, играя в прятки, спряталась в сундуке на чердаке и не смогла оттуда выбраться. Ее не обнаружили родные и друзья, и она задохнулась или умерла от жажды. Тело было найдено много лет спустя в запертом сундуке в виде скелета в свадебном платье.

46

Имеется в виду произведение У. Шекспира «Цимбелин», в котором главный отрицательны герой Якимо прячется в комнате, чтобы подсмотреть за героиней Имоген.

47

Так никто не поступает (фр.).

48

Женщины (фр.).

49

Подробно (фр.).

50

Название усадьбы переводится с французского как «Мой покой».

51

Боже мой (фр.).

52

Истинно так (фр.).

53

Хорошо (фр.).

54

Месье (фр.).

55

Ассегай – разновидность копья с листовидным наконечником, применявшегося рядом народов Южной и Юго-Восточной Африки.

56

Мой друг (фр.).

57

Очень хорошо (фр.).

58

Вот так! (фр.)

59

Восхитительно (фр.).

60

Благодарю вас (фр.).

61

На Харли-стрит располагаются приемные наиболее известных и модных врачей Лондона.

62

В следующий раз (фр.).

63

Друг мой (фр.).

64

Доктор (фр.).

65

Идет по плану (фр.).

66

Имеется в виду примета: «Пройдешь под лестницей – быть беде».

67

В битве при Ватерлоо, Бельгия (1815), армия союзников, в которую входили, в частности, англичане и бельгийцы, одержали окончательную победу над Наполеоном.

68

Дамы и господа (фр.).

69

Огастес Эдвин Джон (1878–1961) – известный английский художник-постимпрессионист.

70

Стилтон – традиционный английский сыр. Относится к голубым сырам. Только сыр, изготовленный в графствах Дербишир, Лестершир и Ноттингемшир и отвечающий строгим требованиям стандарта, может называться стилтоном.

71

Ужасно (фр.).

72

Коронер – должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

73

Строчка из английской народной песенки.

74

В целом и в частностях (фр.).

75

Произведения искусства (фр.).

76

Великий Боже (фр.).

77

Друзья мои (фр.).

78

На горизонте (фр.).

79

Имеется в виду одно из знаменитейших кладбищ мира, занимающее склон холма площадью около 1 кв. км на окраине Генуи; известно огромным числом высокохудожественных мраморных надгробий, выполненных на стыке академизма и реализма наиболее заметными итальянскими скульпторами конца XIX в.

80

В английском языке слово folly (использованное в оригинале) часто обозначает здание, которое выглядит нелепо.

81

Главные герои повести-притчи французского писателя Б. де Сен-Пьера, впервые опубликованной в 1788 г. в рамках его философского трактата «Этюды о природе».

82

Роман М. Э. Брэддон (1835–1915) – одной из самых известных и популярных писательниц викторианской Англии.

83

Главный констебль – начальник полиции графства.

84

Литературная форма: стихотворение, в котором некоторые (как правило, первые) буквы каждой строки составляют осмысленный текст (слово, словосочетание или предложение).

85

Сэр Джеймс Мэтью Барри (1860–1937) – шотландский драматург и романист, автор цикла сказочных произведений о Питере Пэне.

Content

Агата Кристи
Приключения рождественского пудинга

Предисловие

Приключения рождественского пудинга

I

II

III

IV

V

Тайна испанского сундука

Спящая собака

Четыре и двадцать черных дроздов

Сон

Причуда Гриншоу

Примечания