Каррэн Тим

Зомбячье Чтиво

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Бесплатные переводы в нашей библиотеке:

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

или на сайте:

"Экстремальное Чтиво"

http://extremereading.ru

Тим Каррэн

"Зомбячье Чтиво"

Приведите мне зомби!

- Бела Лугоши, "Колдун Вуду" (1944)

"Убежище"

1

Док велел нам выключить электричество, потому что он не хотел, чтобы генераторы работали без необходимости, поэтому мы сидели в убежище при свечах, пили и играли в карты, слушая завывание ветра в темноте. В этот момент вошли Эрл и Сонни. Они прочесывали периметр и обнаружили нечто, отчего их лица приобрели цвет старого сыра, а глаза запали в глазницы.

- В чем дело? - спросил я.

Сонни сглотнул три или четыре раза и сказал:

- Пора. Опять пришло время.

Секунду я не понимал, о чем он говорит, а может, просто притворялся, что не понимаю. У Эрла был клочок бумаги в руке. Он был прикреплен к задней двери убежища, как политический флаер. Корявыми, почти детскими каракулями было написано:

ДРУЗЬЯ,

13 АВГУСТА ДОСТАВЬТЕ ШЕСТЕРЫХ

ЕСЛИ ВЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЕТЕ МЫ ПРИДЕМ ЗА ВСЕМИ

МЫ БУДЕМ СНИМАТЬ КОЖУ С ВАШИХ ДЕТЕЙ И НОСИТЬ ИХ ВНУТРЕННОСТИ

Д.

- Что это за чертовщина? Шутка? - спросил Шипман.

Остальные смотрели друг на друга мертвыми глазами. Это была не шутка, и мы это знали. То, что произойдет, будет отвратительно и ужасно.

- Кто этот "Д."? - спросил Шипман.

- Драгна - ответил Сонни, но больше ничего не сказал.

Шипман не понял. Он был одним из новичков, приехавшим в потрепанном автобусе из Скрэнтона с разношерстной группой выживших неделю назад. Он казался нормальным парнем. Одинокий. Напуганный. Как и все мы. Он был рад, что вступил в контакт с другими людьми. Но Мерфи, конечно же, начал спаивать беднягу из его личной заначки "Джим Бим". Некоторые люди могут справиться с алкоголем, а некоторые нет. Чем больше Шипман пил, тем громче становился. Он превратился из кроткого болтуна в плохом костюме в пьяницу, ищущего хорошей драки. Он начал рассказывать грязные анекдоты, утверждая, что они с ликером старые друзья. Сказал, что у него нет проблем с выпивкой - он пил, напивался, его рвало на себя. Нет проблем. Мерфи это показалось забавным. Так забавно, что он решил, что с Шипманом все в порядке, его человек. Он даже перестал называть его "Шитманом"[1] и звал более дружелюбно "Шиппи".

А теперь вот это.

- Это не смешно, - сказал Шипман. - Кто из вас, придурков, думает, что это смешно?

- Успокойся, - сказал я ему.

- Пошел ты, - сказал он просто и ясно. Он был на взводе и готов снести мне голову с плеч. Его глаза были выпучены, зрачки остекленели и почернели, как у бешеной собаки. Он оскалил зубы, и на нижней губе у него выступила белая пена. - Лучше заткнись к чертовой матери, дружище, и скажи мне, какого хрена все это значит.

- Спокойно, - сказал ему Мерфи. – Всё что тебе нужно, так это попробовать "Джимми".

- Тринадцатое будет послезавтра, - сказала Мария, и в ее огромных темных глазах отразилась бездна, бывшая некогда её душой.

Мария и Шэкс посмотрели на меня, а я - на Сонни.

- Вам лучше позвать Дока, - сказал я.

Сонни помчался по коридору, как будто был рад уйти. Наверное, так оно и было. Но Шипман был далек от того, чтобы успокоиться, с "Джимми" или без него.

- Кто такой, черт возьми, этот Драгна? - потребовал он ответа.

- Он дьявол, - сказал Шэкс.

2

В воздухе повисло напряжение. Тяжелое. Электрическое.

Шипман по очереди смотрел на нас, ожидая ответа, но у нас так пересохло в горле, что мы едва не плевались песком. Даже Мерфи ничего не сказал. Никаких пошлых шуток или пессимистических замечаний. Никаких диких историй о том, как он проснулся в подвале в Уичито с полудюжиной девочек-скаутов, трахающих его насухую.

Шипман с грохотом поставил стакан и пролил немного на себя.

- Что здесь происходит, черт возьми? Кто-нибудь ответит мне! Лучше бы кто-то ответил!

Дрожащей рукой Мерфи закурил сигарету.

- Время от времени Червивые требуют свежего мяса. Мы даем им его, и они оставляют нас в покое. Вот и все, что от нас требуется.

- Свежего мясо?

- Да, - сказал Шэкс. - Для еды.

Шипман затряс головой из стороны в сторону.

- Но это же живые люди...

Мерфи выпустил облако дыма и улыбнулся ему желтыми зубами.

- Совершенно верно. Мы даём им шестерых. Теперь остается только решить, кто останется, а кто уйдет.

На лице Шипмана отразился ужас. Наверное, так мы все выглядели, когда впервые узнали о правилах выживания Дока и о том, сколько мы должны заплатить Драгне и его армии живых мертвецов, чтобы они оставили нас в покое.

- Лотерея, - сказал Эрл. - Мы играем в лотерею. Все.

Шэкс кивнул.

- Это единственный справедливый способ.

Я вздрогнул, вспомнив о Червивых, рыщущих в поисках мяса.

Мои внутренности завязались в восьмерки. Одна только мысль о том, что будет дальше, заставляла мою кровь холодеть, а душу увядать. Лотерея. Мысль о том, чтобы пожертвовать кем-то из своих на растерзание этим тварям, заставляла меня чувствовать себя недочеловеком, слизняком.

Мы все были так поглощены собой и возможностью "выиграть" в лотерею, что не обращали внимания на Шипмана. Я должен был это предвидеть. Я был в армии однажды... я много раз видел, как парни ломались. Но я, как и все остальные, был слишком занят жалостью к самому себе. Поэтому никто не заметил, что кровь отхлынула от лица Шипмана, он побелел, как слоновая кость, что мышцы его лица были напряжены, как у человека, находящегося на грани обширного инфаркта. И никто не замечал этого блеска в глазах, как у бешеного пса, или того, как он размахивал кулаками, пока они не стали красными, как сочные помидоры.

- Лотерея, - пробормотал он себе под нос. - Лотерея, черт возьми.

Потом он зашевелился.

Для парня, который был взбешен, но мягок в середине, он двигался чертовски быстро. Он вскочил, ударившись коленом о стол, расплескав напитки и карты и опрокинув пепельницу. Шэкс сделал попытку схватить его. И Мария тоже. Я схватил его за руку и получил кулаком в челюсть. Мерфи только засмеялся. Эрл даже не вздрогнул. Шипман выскочил из комнаты, пробежал по коридору, отпер главную дверь и выбежал наружу.

В ночь.

И что бы там ни поджидало снаружи.

Я пошел за ним. Одному Богу известно, зачем я это сделал. Я оторвал свою задницу от пола, куда он меня уложил, поднялся на ноги и побежал за ним, не имея в кармане даже ножа, чтобы защититься. Подойдя к двери, я услышал, как Мерфи громко смеется.

- Двое на ужин, - сказал он.

Наружу.

Стоянка была окутана тенями, они перетекали и хлопали, как простыни на веревке. Дул ветер, горячий и влажный, мертвое дыхание августовских дрянных дней. Воняло как из дренажной канавы, заполненной зелеными гниющими тварями. Я посмотрел в одну сторону, потом в другую. Потом я заметил Шипмана. Он направлялся к автобусу, который украл из баптистской школы в Скрэнтоне. Тупой ублюдок. Пьяный, растерянный, все ещё ворчащий и стонущий себе под нос о лотерее. Я был моложе его и в лучшей форме. Я знал, что смогу догнать его до того, как он сядет в автобус.

Вот тогда-то и зажегся свет.

Я был примерно в двадцати футах от него, и кто-то, вероятно Мария или Эрл, щёлкнул переключатель и стоянку залило светом. Это было все равно, что одновременно получить пощечину и пинок под зад. Непроглядная тьма, а затем свет, разрезающий её. Какое-то мгновение я ничего не видел. Я споткнулся, закружилась голова, упал на одно колено. Когда я встал, у меня по спине поползли мурашки, потому что я почувствовал запах чего-то грязного и гниющего. Вонь ходячего мертвеца.

Из темноты, окутывающей убежище, выступила тень.

Девочка. Лет семи-восьми в белом погребальном платье, ставшем серым и рваным. Она улыбнулась мне с явным нечеловеческим злом. Крысы или, может быть, собаки сгрызли мясо с левой стороны ее лица. Теперь там не было ничего, кроме серых мышц и связок, обволакивающих сверкающую белую кость. Ветер развевал ее волосы зловещим ореолом. Она посмотрела на меня единственным глазом, желтым и блестящим, как неоплодотворенное яйцо.

- Эй, мистер, - сказала она скрипучим голосом. - Хочешь потрахаться?

Затем она приподняла платье, обнажив безволосую трупно-белую вульву призрачной плоти, которая сморщилась от личинок.

Мне кажется, я закричал.

Или может кричал Шипман. Червивые окружили его, как голодные собаки. Они шли отовсюду, и там, на стоянке, Шиппи был похож на одинокого пловца в залитом лунным светом неспокойном море, окруженный акулами. Он ринулся сначала туда, потом сюда, наконец упал на колени и начал молиться высоким, жалобным голосом.

За два года, с тех пор как они начали подниматься из могил, они поумнели, стали более изобретательными и племенными. Их лица были покрыты шрамами и ритуальными порезами, так что они напоминали фетишистские маски. Носы сгнили до дыр или были начисто срезаны, этакие полумесяцы или зазубренные треугольники, языки разрезаны надвое, губы содраны, так что десны и зубы непристойно торчали. У многих были выбриты головы, некоторые ободраны до голых костей, а у других свисали волосы, смазанные человеческим жиром и заплетенные в косички крошечными детскими косточками.

Можно сказать, что у каждого племени Червивых был свой уникальный облик.

Девочка была готова прыгнуть на меня, и я бы не успел увернуться. К счастью, Эрл вышел со своим обрезом двенадцатого калибра.

- Улыбнись в камеру, милая, - сказал он.

Девушка оскалила зубы, как волк, идущий на добычу.

Слюна свисала с ее сморщенных обескровленных губ.

Эрл выстрелил. Мозги, мясо и кровавая слизь разбрызгались по стене убежища, и она упала на землю бесформенной кучей.

- Ну же! - крикнул он мне.

Червивые схватили Шипмана. Он выл, как зверь, которого предают смерти. Они не ели его и даже не рубили на куски своими мачете, они просто кусали его. Один за другим, кусая и кусая, погружая в него зубы и мучая его.

Мёртвая женщина отделилась от них, посмотрела на меня и улыбнулась.

По крайней мере, мне показалось, что она улыбалась.

Ее лицо превратилось в извивающуюся массу личинок, в глазницах копошились черви. Она была обнажена, если не считать сумочки, которую зачем-то несла, и её кожа пульсировала и трепетала от того, что питалось ею. Она протянула ко мне руку, узловатую и шершавую, с черными и заострёнными, как у зверя, ногтями. Она бы легко выпотрошила меня, выпотрошила и набила свои кишки, пока я был бы ещё жив, если бы Эрл не уложил ее.

- Как насчет того, чтобы мы с тобой и бэби занялись групповухой? - сказала она глухим голосом.

Мертвые часто говорят такие бессмысленные вещи, я полагаю, перематывают, переигрывают кусочки прошлой жизни. Однажды червивая одетая в грязную униформу "Burger King", спросила у меня, хочу ли я сыр в воппере перед тем, как она попыталась отрубить мне голову топором.

Эрл убил женщину, схватил меня за руку и потащил в убежище. Меня трясло. Меня тошнило. Я был разочарован в себе, из-за того что стоял как вкопанный. В основном, наверное, я был в шоке. Я вслепую поплелся обратно к столу, и Мерфи захихикал, когда Мария налила мне бурбона, а Шэкс сунула мне в рот сигарету, хотя я не курил уже много лет.

- Отлично сработано, солдатик, - сказал Мерфи.

Я не обратил на него внимания. Это было легко.

- Спасибо, - сказал я Эрлу.

Он хмыкнул.

- Ты нужен нам для лотереи, не так ли?

Док стоял с тонкой улыбкой и качал головой со спокойным, терпеливым стыдом, который отец испытывает к сыну, который снова навлек на него позор.

- Это была не очень хорошая идея, правда, Томми? - сказал он.

- Я... я пытался остановить его. Я пытался спасти его.

- Гребаный идиот, - хихикнул Мерфи.

- Заткнись к чертовой матери! - крикнула ему Мария.

Мария приехала из Пуэрто-Рико, когда была ребенком, и благодаря своему крутому латиноамериканскому темпераменту, один взгляд ее пылающих темных глаз мог содрать краску с двери.

- Мистер Шипман был не в себе, - сказал Док. - Он просто не мог свыкнуться с мыслью. Я ожидал от него чего-то подобного. Но я ожидал от тебя большего, Томми. Ты был солдатом. Ты же знаешь, что ночью лучше не выходить одному и без оружия.

И он был прав.

Червивые были активны и днем и ночью, но ночью они становились чуть более смертоносными, чуть более коварными. Они использовали тени как маскировку. Я не уверен, предпочитали ли они ночь, но они были отвратительны при дневном свете и абсолютным адом после наступления темноты. Я помню, как один парень однажды сказал мне, что когда они оживали, большинство сохраняло рудиментарный интеллект, в то время как некоторые были неестественно хитры, но все были движимы хищническими инстинктивными побуждениями. И как любой хищный зверь, они нападали ночью.

Я сидел, поникнув под взглядом Дока, но сдаваться не собирался. Может быть, мои действия были не так хороши, но сердцем я чувствовал, что поступил правильно.

- Я не мог позволить ему просто... я имею в виду, я не мог позволить этим тварям убить его.

Док покачал головой.

- Томми, Томми, Томми. Ты недостаточно долго пробыл с нами. Ничего, привыкнешь. Жертвоприношение - это обыденность здесь.

- Лотерея, - сказал я.

- Да, отчасти так оно и есть.

Я провел в убежище два месяца. Я никогда раньше не играл в лотерею и не выводил "победителей" на поля смерти, чтобы их связать и принести в жертву. Сама мысль об этом вызывала у меня отвращение.

- Вы не должны это делать, Док. Ты не можешь просто отдать своих людей этим гребаным монстрам.

- Я должен.

Я хлопнул ладонью по столу.

- Это неправильно! Отвратительно! Вы не должны это делать! Просто не должны!

- Это необходимо сделать, Томми.

Мария держала меня за руку, а Шэкс похлопывал меня по спине, как бы делая меня частью их общины, я думаю. Но я не хотел быть частью... этого.

- Черт возьми, Док. Мы можем сражаться. У нас есть оружие. Мы можем сражаться.

- Тридцать семь человек против тысяч? - он снова покачал головой. - Нет, это будет настоящая бойня. Как битва при Литтл-Бигхорне. Мы должны выжить используя любые средства. Любой ценой. Это наша единственная причина существования.

Тысяч. Я не сомневался в этом... но как может подношение из шести человек через столько месяцев делать эти тысячи сытыми и счастливыми? Я спросил у Дока:

- Это символическое подношение, Томми. Драгна позволяет нам жить, пока мы выбираем, кто умрет. Все очень просто.

- Драгна - гребаное чудовище, - только и смог я сказать. - И ты тоже.

Док просто улыбнулся и вышел из комнаты, спокойный, как всегда, а я сидел, чувствуя, как внутри меня что-то разгорается.

- Он гребаное животное, - сказал я, на самом деле не имея в виду это, но все равно сказал. - Как он может это сделать? Как он может?

- Он делает то, что должен, - сказал Шэкс.

Мерфи усмехнулся.

- Такова жизнь в большом городе, Томми. Привыкай к этому. Привыкай смотреть, как умирают твои друзья.

Я только покачал головой, пытаясь выбросить из головы вонь этой девчонки-червивой.

- Но Док... он такой... такой холодный.

-Ты так думаешь? - сказала Мария. - Ну, он не требует от нас ничего такого, чего не требовал бы от себя.

- Неужели? - сказал я с таким сарказмом в голосе, что им можно было бы заткнуть окно.

Она кивнула.

- Да. Завтра это может быть ты или я, Томми, но в прошлом году, в прошлом году до твоего приезда... это была его жена. Она выиграла в лотерею.

- И он вывел ее из убежища?

- Чертовски верно, - сказал Шэкс, его глаза блестели и были влажными. - Я был там. И видел это. Он вывел ее и привязал к столбу. И когда они пришли за ней, он притворился, что не слышит ее криков.

3

Именно Док организовал убежище.

И как разбросанные металлические опилки, притянутые магнитом, мы приходили со всех сторон, и он принимал нас, как сумасшедшая старушка, собирающая бездомных кошек. Видите ли, Док был чрезвычайно практичным человеком. Он работал в ЦКЗ за много лет до того, как мир обосрался и мертвые начали восставать. Он знал, что рано или поздно один из тех мерзких микробов, которые полевые команды ЦКЗ всегда изучали в отдаленных местах, таких как Гана и Заир, даст метастазы и станет инфекционной чумой библейских масштабов.

Поэтому он принял меры предосторожности.

Он купил заброшенную метеостанцию ВВС в округе Карбон, штат Пенсильвания. Она была построена еще во времена Холодной войны и состояла из центра управления сделанного из железобетона и стали и бомбоубежища внизу, которое могло вместить шестьдесят человек. Используя собственные деньги и финансовую поддержку нескольких богатых друзей и единомышленников, он обновил там всё: построил общежития и столовую, настроил генераторы, систему фильтрации воздуха и очистки воды. Он снабжал станцию сублимированной пищей и армейскими рационами питания, медицинским оборудованием, снаряжением для выживания и так далее.

А потом всё и произошло.

Мутировавший вирус появился из ниоткуда и имитировал симптомы легочной чумы. Распространяемый различными переносчиками, включая ветер, воду, укусы насекомых и человеческий контакт, он опустошал мир. В течение шестнадцати недель население планеты сократилось почти на две трети, а затем с последующим крахом правящей политической, промышленной и военной инфраструктуры наступил только хаос. Люди заболевали и умирали, а мир разваливался на части... и тогда случилось самое неожиданное: мертвые вышли из своих могил.

И они были голодны.

Никто толком не знал, откуда взялся вирус, но было много теорий. Большинство утверждало, что это имеет отношение к спутнику Биоком-13, который исследовал верхние слои атмосферы на наличие чужеродных микробов, был задет метеоритом и разбился недалеко от Кловиса, штат Нью-Мексико. Кловис стал первым городом в мире, который превратился в кладбище. Но позже они восстали.

Как оказалось, очень многие люди были невосприимчивы к вирусу. И один за другим они начали появляться в округе Карбон. Док и его ребята собрали столько, сколько смогли. Мария приехала из Питтсбурга, Шэкс - из Филадельфии, Сонни - из Ньюарка, а Мерфи - из Делавера. Эрл был с самого начала. Что касается меня, то я сбежал из Буффало. Люди продолжали прибывать: Новая Англия, Средний Запад, даже глубокий Юг. Некоторые умерли, других убили, а третьих забрали Червивые. И до сих пор третьи выигрывали в лотерею и их забирали. Но всегда приходили новые люди. Всегда.

Сейчас в убежище находилось почти сорок человек... что значат шесть, чтобы спасти всех?

Что такое шесть?

Да, Док действительно был странным.

Он собирал свое стадо, ухаживал за ним, кормил и откармливал его, содержал в целости и сохранности. Потом однажды он заключил сделку с Дьяволом, и Дьявола звали Драгна. Никто, казалось, не знал ни хрена о Драгне, кроме того факта, что он или оно объединил десятки племен зомби в одну сплочённую армию для глобального Холокоста. Для Червивых он был тем же, чем Дракула был для кровопийц, более или менее.

Каким-то образом Док заключил своего рода сделку с этим чудовищем.

Так что, каждые несколько месяцев Драгна требовал свою плату, свои деньги за защиту, как вымогатель из ада. И пока Док и его люди играли по правилам, была относительная безопасность. Но в тот день, когда мы этого не сделаем, Драгна пошлет свои войска.

Да, Док. Старый добрый Док. Отец, терапевт, священник, генерал, святой и пророк для всех нас в убежище. Он был хорошим, добрым. Заботился обо всем: от того, чтобы его люди были заняты, до того, чтобы кормить и одевать их, принимать роды и даже время от времени руководить импровизированными свадьбами. Все смотрели на него снизу вверх. Все его любили. Все его уважали. Они делали то, что он говорил, и подчинялись его правилам, а он поддерживал в них жизнь и немного здравый рассудок.

С тем добром, что он сделал, было легко забыть, что он также создал лотерею.

И в моем сознании это делало его несовершенным, не совсем человеком. Он был фермером, а мы - скотом. Он растил нас, как свиней, и приносил на бойню в любое время года.

И из-за этого я ненавидел его так же сильно, как любил.

4

В ту ночь - ночь перед лотереей – меня вырвал из кошмара вой автомобильной сигнализации. Две минуты спустя, все еще натягивая одежду, с затуманенным сознанием от неясного сна об абсолютной тьме и абсолютной смерти, я обнаружил Сонни в башне, наблюдающего за происходящим на парковке через смотровой иллюминатор. Башня возвышалась на тридцать футов над стоянкой, и это была единственная часть убежища, в которой все еще было окно - пуленепробиваемое, но все же окно.

- Черт возьми, что происходит? – спросил я.

- Сам посмотри.

Сонни зажёг свет на парковке, но я почти пожалел, что он это сделал. Очевидно, еще несколько человек решили добраться до убежища. На этот раз их было четверо в маленьком микроавтобусе. Я не знал, что произошло, но они, должно быть, запаниковали, увидев всех этих Червивых, волчьими стаями слоняющихся по периметру. Должно быть, именно это и заставило их вплотную подъехать к самому убежищу. К несчастью для них и к счастью для нас, Док со свойственной ему предусмотрительностью установил вокруг убежища ряд бетонных барьеров, так что никто никогда не смог бы протаранить нас таким образом.

Микроавтобус врезался прямо в один из барьеров и стал похож на расколотое яйцо, и из него вылезли четыре человека. Я увидел парня с раздробленными ногами, ползущего к убежищу, оставляя за собой темный след. Рядом кричала женщина, закрыв лицо руками. Она бросилась к кучке Червивых, как будто в этих остывших мозгах таилось милосердие. Одна из Червивых, женщина в розовом платье, повалила её. Даже с башни я видел, как от нее поднимаются тучи мух.

- Мы должны что-то сделать, - сказал я.

Сонни вытащил сигарету.

- Док и Эрл стоят у входа. Если кто-то из них доберется до сюда, они его впустят.

- Да, но...

- Нет, Томми. Хоть раз пошевели своими грёбаными мозгами. Червивые повсюду. Любой, кто выйдет наружу, пойдёт им на закуску.

Конечно, он был прав. Я знал, что он прав, но даже в тот момент я не был таким отстранённым и холодным, как Сонни и все остальные. Бог свидетель, я должен был быть таким же после всего ужасного дерьма что я видел, но человечность и жалость все еще цвели во мне, как сладкие зеленые побеги, поднимающиеся из потрескавшейся, почерневшей кладбищенской почвы.

Я сбежал вниз и обнаружил, что Док и Эрл ждут, пока выжившие доберутся до двери. Они просто смотрели на меня, ничего не говоря. Они знали, о чем я думаю, и Эрл поднял ружье. Если бы я попытался открыть засовы и замки, он убил бы меня, не задумываясь.

Я знал это.

Он знал это.

Док знал это.

Я выглянул наружу через оружейную щель и прекрасно увидел происходящее. Червивые приближались со всех сторон, их восковые лица напоминали тающий козий творог или трепещущее папье-маше. Горячий пар гнили поднимался от них тошнотворным клубящимся туманом. Некоторые из них шли пешком, но другие выползали из канав и оврагов, и у многих не хватало конечностей. Я видел безголовые тела. Отрубленная рука. Что-то похожее на катящуюся голову. Женщина, чья плоть выглядела так, словно ее сварили, заметила, что я наблюдаю за ней, и повернулась, ковыляя к двери. Ее глаза напоминали тухлые яйца, выпирающие из сырых красных глазниц, а лицо напоминало пирог из червей. Она повернулась задом ко мне и приподняла рваные остатки своего платья. Что-то вроде сильной струи хлынуло у нее между ног.

Я отвернулся, с трудом сдерживая тошноту.

- Тебе не обязательно быть здесь, Томми, - сказал Док. - Почему бы тебе не вернуться в свою комнату?

- Этим людям нужна помощь.

- Да, это так. И если это вообще возможно, мы им поможем.

- Мистер Обливающееся Кровью Сердце, - сказал Эрл.

Я не обратил на него внимания. Там зомби кормились ранеными, но один парень все еще мог передвигаться. Должно быть, он выскользнул из фургона после аварии, но побежал не в ту сторону. Теперь он возвращался. Он перебежал стоянку. Двое Червивых попытались схватить его, но они были недостаточно быстры. Он пронесся мимо одного и перепрыгнул через другого.

Мысленно я была с ним, переполненный восторгом от мысли, что он сможет это сделать. Это было похоже на старые добрые времена, когда Эрл Кэмпбелл бросался в атаку, расплющивая защитников, прыгая, кружась, уворачиваясь, но никогда не переставая двигаться вперёд.

Он был не более чем в двадцати футах от двери, когда трое Червивых встали у него на пути, и он рванулся вправо, поскользнулся и упал. Они обрушились на него со всех сторон, буквально покрывая своими рядами. Я услышал, как он закричал ослепительным, пронзительным криком абсолютного ужаса.

Но это был вовсе не он.

Это была женщина. Червивые схватили ее и мучили её, вырывая пригоршни плоти, впиваясь в нее, покусывая. Я видел ее лицо до того, как оно утонуло в этом мертвечином океане. Боль, ужас... все это сводило ее с ума. Она выцарапала себе глаза окровавленными пальцами.

Я отвернулся и оказался лицом к лицу с Доком.

- Мы могли бы спасти того парня. Мы могли бы броситься туда и уничтожить их, расчистив ему путь к двери.

- Не без угрозы для нашего сообщества, - сказал Док.

Я сердито посмотрела на него.

- Ты гребаный мудак, - сказал я и вернулся в свою комнату, беспомощный, лишённый всякой надежды, отчаявшийся.

Я был обременён черным бетонным грузом, который тянул меня на дно день за днём.

5

Настал час лотереи.

Док собрал нас в столовой, потому что это было единственное место, достаточно большое, чтобы вместить нас всех. Разумеется, там были все. Все мы, кроме детей. В убежище было четырнадцать детей - от подростков до младенцев. Но, слава Богу, Док избавил их от участия в этой мерзости. Это была вечеринка для взрослых, и вы должны были видеть их - вытаращенные глаза, потные лица, дрожащие руки. Одни курили до тех пор, пока воздух не окутался синей дымкой, а другие бормотали молитвы снова и снова, пока не захотелось выбить им зубы. Иисус. Что за сцена!

Потом появился Док, улыбаясь своей пластиковой улыбкой, от которой у меня внутри все обливалось кровью.

- Нам это не нравится, - сказал он. - Но это то, что мы должны сделать, и я думаю, мы все это знаем.

Никто не соглашался и не возражал против этого, и я даже не мог смотреть на этого чопорного, правильного, отечески заботливого мясника, потому что при виде его у меня мурашки побежали по коже. Мы с Марией сидели рядом, держась за руки. Шэкс был с нами. И Сонни тоже. И Мерфи... только он был мёртвенно-бледный и не мог даже изобразить подобие усмешки.

Док показал всем коробку из-под сигар.

- Здесь двадцать три сложенных листка бумаги. По одному на каждого взрослого здесь, в убежище. На шести из этих бумаг стоит буква "Х", и вы все знаете, что это значит. Теперь, по очереди...

- Да, да, да, Док, - сказал какой-то парень по имени Кори. - Мы знаем правила игры. Просто приступай к делу. Я собираюсь сорвать джекпот.

Женщина рядом с ним, которая приехала вместе с Шипманом, издала звук, который был чем-то средним между смехом и рыданиями, хрупкий звук, как будто что-то только что сломалось в ее горле.

- Ну что ж, - сказал Док. - Хорошо.

Эрл и еще двое парней - Джером Конрой, бывший полицейский, и Эйб, бывший байкер - стояли у выхода с дробовиками. Они оба повидали немало насилия до того, как мертвецы начали восставать, и немало с тех пор. Но ни одному из них не нравилась работа, которую поручил им Док: охрана. Человеку свойственно убегать, когда тебе выносят смертный приговор, а они следят, чтобы этого никто не сделал.

Док, улыбаясь, как проповедник в шатре, - сплошные зубы и десны, - расхаживал вокруг со своей коробкой сигар. Сначала он достал свой листок бумаги. Затем один за другим мы все погрузились в ящик Пандоры. Бумага была из плотного пергамента, и сквозь нее ничего не было видно. Ничего не узнаешь, пока не развернул его.

Кори первым сказал:

- Я остаюсь! Вы слышите? Я, блядь, остаюсь!

К нему присоединились еще трое, включая Шэкса, которые могли похвастаться тем же. Женщина, сидевшая рядом с Кори, развернула свою и выпрямилась, словно ей в задницу только что воткнули что-то горячее. Она протянула ему листок бумаги, на котором стоял крестик. Она так сильно дрожала, что чуть не упала.

Она была избрана.

Кори и остальные отодвинулись от нее, как будто она была заразна.

Только Док подошел к ней, обнял за плечи и сказал:

- Мне очень жаль, миссис Пирсон.

Она безвольно упала в его объятия.

Потом все стали разворачивать свои бумажки и смотреть на них. Некоторые, как и Сонни, подпрыгивали и танцевали от радости.

- Я знал, что это буду не я. Черт, да.

Другие плакали. Один парень потерял сознание. А другой потряс бумажкой в воздухе, говоря:

- Хвала Господу, я был избран.

Потом он упал на колени и начал безудержно рыдать. Это был кошмар. Люди танцуют. Люди обнимались и целовались, другие лежали на полу, стонали и хныкали. Люди приходили и уходили из убежища, и я не знал их всех так хорошо. Но я знал, о чем все они думают каждый день: если мне удастся еще раз выиграть в лотерею, я буду строить планы, как выбраться отсюда. Я не буду флиртовать со смертью дважды. Да, это то, что они сказали себе, потому что я сказал себе что-то очень похожее. Если я смогу пройти через это, тогда я уберусь отсюда. Я больше не буду этого делать. Это был мой первый раз. Но многие из них уже несколько раз играли в эту больную игру. Такие люди, как Мерфи, Эрл и сам Док. И как бы ни был обманчив человеческий оптимизм, все они говорили себе, что это будет их последний раз, что они пройдут через это и уйдут.

Но очень немногие из них это делали.

То, что происходило в этой комнате в течение следующих пятнадцати минут, было более ужасным, чем все, что я когда-либо видел до этого момента, а я видел многое. Ибо зомби - это монстры, упыри, хищные существа, такие как голодные собаки, они действуют инстинктивно, их главная цель забить мясом свои пустые желудки. У них есть оправдание своей жестокости. Но как же мы. Мы были нормальными, незараженными, разумными человеческими существами, и все же мы были готовы играть в эту извращенную игру, пожертвовать чем угодно, чтобы получить еще несколько недель жизни.

Лотерея была величайшим злом, которое я когда-либо знал.

Было выбрано пять жертв.

Осталась одна.

Вздохнув, я развернул бумажку, и какое-то фаталистическое побуждение внутри меня надеялось, что на ней будет крест, и этот кошмар закончится, и мне не придется жить с чувством вины, что я отнял чью-то жизнь. Потому что он придет за мной. В этом не было никаких сомнений. Как неугомонный призрак, он придёт ко мне глубокой ночью, обхватит ледяными руками мое горло и будет душить меня, пока я не проснусь, обливаясь потом и дрожа.

Мой листок был пуст.

Я не подпрыгнул от радости. Я чувствовала себя... нейтрально, я не был счастлив, но и не был подавлен... ничего. По правде говоря, я чувствовал себя пустой консервной банкой. Наверное, сосуд, из которого была вылита каждая капля. Во мне ничего не осталось.

В этот момент, когда я попытался взять себя в руки, Мерфи поднялся со своего места, как будто его внезапно накачали. Он не встал, а поднялся, как столб горячего воздуха. Мы все обернулись, посмотрели на него и, конечно, все поняли.

- Меня выбрали, - сказал он ровным голосом. - Вы меня слышите, придурки? Меня выбрали.

Он вытащил из кармана рубашки пачку сигарет и принялся рвать целлофан когтистыми, неуклюжими, обезьяньими пальцами. Он уронил две сигареты, потом третью, зажал в зубах четвертую и закурил. Его овальное, как Луна, лицо было покрыто пятнами пота, глаза дико метались в глазницах. Он начал смеяться и, казалось, не мог остановиться. Дым шел изо рта и ноздрей в ореоле, который окутывал его вспотевшее, ярко-красное лицо и делал его похожим на мультяшного дьявола.

- А-ха-ха-ха, - засмеялся он во весь голос. - АХ-ХА-ХА-ХА!

- Мерфи - сказал Док, подходя к нему, желая утешить его сочувствием и доброжелательностью, произнести речь о жертвах ради всеобщего блага.

Он даже протянул руки навстречу Мерфи - тот уже не смеялся, его лицо исказилось в оскале животной ненависти - сжал кулак и ударил старому Доку прямо в живот, отчего тот рухнул на пол.

Головорезы Дока - Сонни, Эрл, Конрой и Эйб - ворвались в комнату, повалили Мерфи на землю. Он даже не пытался отбиваться от ударов, которые обрушивались на него. Он принял их так, словно они были его по праву. Он лежал на полу, всхлипывая и дрожа, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Громилам пришлось вытаскивать его за дверь, и к тому времени никто уже не произносил ни слова. Надо было видеть их самодовольные глаза, как толстобрюхие крысы, которые нашли еще одну крошку, которой хватит на целый день.

Вот к чему все свелось.

Микроб забрал хороших людей, и многие из них теперь бродили вокруг убежища в поисках пищи. Остатки человечества, люди в этой комнате - извивающиеся черви, копошащиеся в вонючем комке земли.

Меня от них тошнило.

И самое печальное, что я был одним из них.

6

Подношения Дока - отборные куски сочного розового мяса для Червивых - должны были быть отправлены на следующую ночь. Они были отделены от основной массы... "изолированы", как это называл Док. Почему? Я не знаю. Представляли ли они для нас угрозу? Представляли ли мы для них угрозу? Или Док просто боялся, что если мы посмотрим на них и увидим в их глазах эту бездонную боль и отчаяние, то снова начнем вести себя как люди? Что мы начнём чувствовать навязчивые, мешающие вещи, такие как жалость и раскаяние, и помнить, что культура, истинная культура, была построена на морали, этике и сострадании?

Чтобы цивилизация могла существовать, люди должны вести себя цивилизованно.

К этому моменту Док был уже не кем иным, как студентом, изучающим человеческую психологию. Он, вероятно, беспокоился, что вся ткань его маленького бесправного сообщества может начать распутываться нить за нитью, как только мы перестанем беспокоиться о своей собственной шкуре и поймем, что именно мы делаем с этими бедными людьми.

Я переговорил с ним. Утверждал, что если мы обрекаем этих людей на ужасную смерть, то самое меньшее, что мы можем сделать, это позволить им оставаться людьми.

- Томми, Томми, Томми, - сказал он, словно обращаясь к особо глупому ребенку. - Ты хоть представляешь, какие неприятности это может вызвать?

- Нет, но я знал, что ты так скажешь.

Он тонко улыбнулся: по-отцовски терпеливый, справедливый и любящий Бог.

- Томми, эти люди должны справиться с этим вместе. Я испытываю то же, что и ты к ним, но излишняя жалость в данный момент лишь усложнит ситуацию для них и для нас. Никто не заставлял их играть в лотерею. Они сделали это по собственной воле.

- Они сделали это из-за страха, - сказал я. - Боялись, что ты бросишь их живым мертвецам, если они этого не сделают.

- У нас должны быть правила, иначе у нас не будет общества.

- Это не общество, - сказал я, - это гребаный зоопарк.

Док только терпеливо улыбнулся мне.

- Нет, это община, Томми. Мы выживаем, движимые общей целью и думая как единое целое. Когда мы её потеряем, все будет кончено. Так вот... это не тюрьма и не культ. Если ты несчастен, можешь уйти. Мы дадим тебе винтовку, еду, можешь даже взять одну из машин.

Затем он наклонился ближе, и я увидел, что за отеческой теплотой в его глазах скрывается что-то свирепое и серо-стальное, как надвигающаяся буря.

- Но если ты уйдешь отсюда, Томми, никогда не думай, что сможешь вернуться. Тебе здесь будут не рады.

Я просто сидел там, переполненный слишком многими эмоциями.

- Ну и что?

Я остался.

7

Было около восьми вечера, когда я услышал пронзительный визг, прорезавший территорию лагеря. Я был в постели с Марией, вскочил и чуть не сбросил ее на пол. Все, что я слышал, был этот несчастный крик, а затем я натянул штаны, рубашку и ботинки и спотыкаясь пошел по коридору, мое сердце колотилось в горле.

Я снова услышал крик, а потом увидел, как Эрл, спотыкаясь, идёт в мою сторону, к главному входу, и Эйб пятится от него, как от чумы.

Эрл издал еще один вопль, и я увидел, что он схватился за живот, а его руки покраснели и блестели.

- Помоги мне... Я ранен... О, боже... я ранен... у него нож.

Он упал на колени, стонал и всхлипывал, вся его рубашка была похожа на кровавый цветок. К тому времени десятки ног уже бежали в нашу сторону, люди кричали, чтобы узнать, что происходит, напали ли на убежище зомби.

Примерно в этот момент к из тени выскочил Мерфи, как большая обезьяна. Его лицо было огромным и блестящим, как молодая Луна, зубы сверкали как лёд. В руке у него был нож, локоть весь в крови.

Эйб не спускал с него глаз.

В руках у него был дробовик, но он, очевидно, забыл, как им пользоваться, когда Мерфи подбежал к двери и распахнул её, неистовый, разъяренный и полный желания убежать, как животное, только что вышедшее из клетки.

- Свобода! - крикнул он в темноту снаружи. - Свобода! А-ХА-ХА-ХА-ХА! НАКОНЕЦ-ТО Я СВОБОДЕН! НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДЕН!

Он выскочил в ночь, растворившись в тени, а мы все стояли с разинутыми ртами и широко раскрытыми глазами, ничего не предпринимая. Не знаю, как далеко он ушел, но я услышал рычание снаружи, и что-то брызнуло на тротуар, а затем истерический визг нежити и звуки жевания и высасывания.

- ЗАКРОЙТЕ ДВЕРЬ! - крикнул Док, спотыкаясь в коридоре. - РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО...

Можно было подумать, что это будет нашей первой реакцией, но это было не так. Я был одним из тех, кто даже попытался это сделать, и когда я двинулся к этому прямоугольнику темноты и тем отвратительным звукам слюнявых ртов за ним, я увидел лицо Марии. Оно дергалось от ужаса.

Я услышал звук, похожий на жужжание комаров, и почувствовал, как снаружи дует зловонный ветер. Когда я обернулся, она стояла там; червивая стояла в дверном проеме, принося с собой прохладную, гнилостную вонь ночи.

Кто-то закричал.

Эрл издал булькающий звук, когда его рот наполнился кровью.

Почти все поспешно ретировались, кроме Марии, меня, Дока и Эйба. И Эрла, разумеется, потому что он не собирался никуда идти, где не было бы арф и райских врат.

Червивая сделала два неуклюжих шага в мою сторону, её ноги издавали влажные, хлюпающие звуки, как губки, пропитанные сиропом. Это была крупная женщина, раздутая трупным газом до такой степени, что казалось, будто она на девятом месяце. Её лицо обрамлял зелёный мох, и на ней было так много мух, что почти ничего нельзя было разглядеть, кроме одной блестящей красной дырочки вместо глаза. Я думаю, что все мы видели, что ее гениталии распухли и посинели от разложения, а половые губы раздулись и обвисли, как вымя коровы. Она протянула ко мне руку. В этом движении не было ничего хищнического, как у большинства из них... оно было почти нежным, ласковым, и, возможно, я бы даже не сопротивлялся, если бы ее рука не была извивающейся личиночной массой, массивными узелками и пузырями, лопающимися желтым газом.

Я отпрянул от нее и Мария потянула меня назад.

Послышался влажный чмокающий звук, и в ее лице появилась дыра, которая, должно быть, была ртом, нити ткани связывали губы вместе. Её язык превратился в раздутый лоскут из личинок. Когда она заговорила, казалось, что ее рот был полон теплой кашицы. Но как бы плохо это ни было, то, что она сказала, было еще хуже:

- Иду... в церковь... и я... собираюсь... выйти замуууууж.

И едва это успело слететь с её губ, как Эйб открыл огонь из своего 12-калиберного дробовика, стреляя не только от страха, но и от чистого, беспричинного отвращения.

Он проделал в ней дыры, достаточно большие, чтобы просунуть через них руку. Плоть, которая имела консистенцию желе, спадала с неё, демонстрируя рёбра, крыло тазовой кости, лестницу спинномозговых позвонков. Он продолжал передёргивать дробовик и стрелять, а она издавала что-то вроде мяукающего звука, распадаясь на части вихрем мяса и черной крови, серой жижи и гноящихся тканей, похожих на рисовый пудинг, истекая мочой и дерьмом. Прежде чем она превратилась в бурлящую массу дерьма и испарений трупного газа, что-то выпало у нее между ног и шлепнулось на пол.

Я видел это.

Мы все видели.

Что-то среднее между человеческим младенцем и раздутым белым могильным червём. Оно извивалось, пытаясь освободиться от слизи и других выделений. Затем посмотрело на меня лицом, похожим на блестящую личинку, протягивая желто-зеленые студенистые пальцы.

Вот что я увидел прямо перед тем, как Эйб разнёс его пополам, а затем ещё на три части.

Женщина рухнула на пол в брызгах мяса и жидкости, а также в едком зловонии, которое чуть не вышибло из меня дух.

Но мы ещё не закончили.

Упомянутый ранее кошмар, вероятно, длился всего минуту или две, но все это время дверь была открыта в ночь и то, что ждало снаружи. К тому времени они уже толпились за дверью: серые, бормочущие призрачные лица - десятки лиц, которые выглядели не столько мертвыми людьми, сколько резными ритуальными масками китайских демонов. Еще одна секта нежити со своим уникальным видом: я видел лысые безносые головы, вязкие желто-серебряные глаза, глубоко утопающие в глазницах, лица, искусно изрезанные и покрытые шрамами в виде извивающихся узоров, углы ртов, разрезаны до скул... все это создавало ужасный эффект, этакие ухмыляющиеся облики смерти.

Это были бойфренды той червивой, ее кавалеры и любовники, возможно.

Потом Эйб пинком захлопнул дверь, и я, даже не задумываясь, стал запирать ее и бормотать себе под нос бессмысленные молитвы.

Потом мы стояли среди останков Червивой и её потомства, дымящейся гнилостной массы. Мы предотвратили катастрофу... но едва-едва.

8

Как только мы выгребли останки нашей посетительницы и сожгли их, вымыли вход едкими антисептиками и избавились от трупа Эрла, мы столкнулись с новой проблемой. Мерфи был шестым в лотерее, и это означало, что мы должны были играть снова. Через день нам снова пришлось пережить это безумие. Обычно это длилось месяц, а иногда и три, как мне сказали, но теперь мы снова были здесь, готовясь сыграть в садистскую игру Дока и узнать все о жутких тварях, которые жили в головах друг у друга.

Мария и Шэкс были, вероятно, единственными, кто был на моей стороне, готовые поднять вооруженное восстание по моему приказу. Но я этого не хотел. Не хватало ещё жестокой чистки, которая не только уничтожит недоделанное утопическое общество Дока, но и оставит горы трупов. Люди должны были просто отказаться играть. Я был почти уверен, что Эйб, Сонни и Конрой поддержат нас, если дойдет до этого. Они не были плохими людьми. Они были напуганы, вот и все. Они следовали за Доком, потому что у него был план, и они провели свою жизнь как прилежные маленькие солдаты, делая то, что им скажут.

Но, как я уже сказал, я не хотел кровопролития.

А если все станут на мою сторону... что тогда? У меня не было никакого другого плана, кроме полусырой, возможно, самоубийственной идеи погрузить всех в грузовики и автобусы и бежать в Канаду. У меня было чувство, что червивые не очень-то будут поспевать за нами при минусовой температуре, когда их конечности начнут коченеть.

Я был анархистом, хотел уничтожить существующий строй, но как только всё рухнет, я понятия не имел, что делать дальше.

Так что, не имея четкого плана, мы занялись привычными делами.

Мы играли в лотерею.

9

И снова знакомая картина: группа людей с бегающими глазами, граничащих с неврозом, набилась в обеденный зал, шепчась, молясь, куря сигарету за сигаретой или просто глядя в никуда со стальным молчанием, которое говорило о многом. От каждого из них исходил запах застарелого пота, лихорадочной тревоги, страха, который был ярким и горячим, и мне пришлось задаться вопросом, не так ли пахло в битком набитых вагонах для скота, направлявшихся в такие места, как Треблинка и Собибор во время Второй Mировой войны. Время от времени среди обречённых раздавался почти истерический смех, острый, как булавка.

Потому что мы были обречены, знаете ли.

Каждый из нас, кто остался и играл в эту ужасную гребаную игру, мы определенно обречены. Вопрос только в том, когда будет вынесен приговор.

Прежде чем мы вошли туда, Шэкс отвел меня в сторону и сказал:

- Я все время думаю о том, что ты сказал, Томми... я имею в виду, действительно думаю о них. Может быть, я никогда раньше этого не делал. Может быть, я никогда и не хотела этого. Но... Но быть связанным там, живым, в то время как эти твари питаются тобой... Господи.

И это именно то, что должно было произойти: каждый из этих проклятых испуганных кроликов в личном убежище Дока должен был задуматься. Немного пораскинуть мозгами. Они просто не могли продолжать в том же духе, прячась за разрушающейся стеной отрицания того, что это никогда не случится с ними, в то время как их шансы все таяли и таяли.

Я сел рядом с Марией и уставился на Дока.

- Ну что ж, давайте приступим, Док. Давайте выясним, кто из нас пойдёт на мясо.

- Томми...

- Почему бы тебе не заткнуться? - сказал Сонни.

- Интересно с чего они начнут: с твоего горла или яиц? - спросил я его. - Вo что они вгрызутся в первую очередь?

Эйб угрожающе посмотрел на меня, и я улыбнулся ему.

- Ты лучше трахни меня, засранец, потому что я не заткнусь. Но не причиняй мне вреда... Драгна любит, чтобы его мясное ассорти было свежим и нетронутым.

Пожилая женщина по имени Пегги начала всхлипывать, а ее муж издал низкий плачущий звук, от которого у всех по спине побежали мурашки: это был звук горькой, сломленной окончательности, жизни, принимающей смерть, и это было жутко.

- Пожалуйста, все, - сказал Док.

Он бросил на меня взгляд, который невероятно старался быть терпеливым и мудрым, но он был истощен, и Доку стало чертовски тошно от меня и моего рта. Я думаю, что для него я был виновен в измене и подстрекательстве к мятежу. Он, вероятно, надеялся, что я вытяну крестик и он избавится от меня.

Коробка из-под сигар шла по кругу.

Люди либо вырывали бумажки с безумным, самоубийственным ликованием, либо протягивали дрожащие пальцы, как будто это были ядовитые пауки.

- Аллилуйя! - воскликнул Сонни голосом девятилетнего ребенка рождественским утром, открывающего подарки. - Это не я! Это не я!

- И не я!

- Моя шкура спасена! Ха! Я остаюсь!

Я не могу сказать, что все они были такими же свиньями, грубыми и бесчувственными. Многие просто восприняли приговор спокойно, с капелькой самоистязания. Но другие прыгали от радости, как свиньи барахтающиеся в грязи.

Один за другим люди показывали ему пустые бумажки. Осталось лишь две, и они принадлежали Марии и мне. Я почувствовал, как пот выступил на моем лице, нейроны моего мозга были готовы к перегрузке и выгоранию.

Все взгляды были устремлены на нас... в них была жалость и чувство вины. Но в некоторых была извращенная, мерзкая эйфория. Они спасены, так что теперь это была игра, чтобы увидеть, кто пойдёт на вертел, драматичная и напряжённая неизвестность.

Мы с Марией посмотрели друг на друга, а на нас все оставшиеся, теперь уже с широко раскрытыми и сияющими глазами, облизывая губы, некоторые чуть не пускали слюни. Они очень хотели этого, говорю вам. Жаждали этого. Как обезумевшие деревенские жители, охваченные маниакальным ликованием при мысли о том, чтобы сжечь одного из них как ведьму. В этот момент я увидел врожденную жестокость и скотство человеческой расы.

И я ненавидел их.

Боже, как же я их ненавидел.

Я тут же поклялся себе, что убью их всех до единого, если представится такая возможность. Я молилась, чтобы это был я. Я действительно так хотел. Но еще до того, как я открыл свой листок, я знал, что он будет пуст. Так оно и было. Мария открыла свой, тонко улыбнулась и показала всем листок с крестиком.

- Это я, - сказала она совершенно спокойно. - Я - та самая. Я избрана.

Все вздохнули... бесконечное напряжение погасло.

Они все были в безопасности, и веселье закончилось.

Но, сами того не зная, они только что подписали себе смертный приговор.

10

Док решил смягчить правила.

Может быть, после истории с Мерфи он понял, что должен это сделать. Он не стал как-либо ограничивать Марию. Он не запирал ее в камере и никак не изолировал. Он дал ей и остальным пятерым двадцать четыре часа на то, чтобы примириться с собой и своим создателем. Никто не охранял двери в это время. Если ты - избранный и решил бежать, испытать удачу с ордами Червивых снаружи, никто бы тебя не остановил. Драгна получит свою шестерку в любом случае. Но самым удивительным и пугающим было то, что многие этого не делали. Сколько людей просто приняли это и охотно пошли на поля смерти.

Позже я остался наедине с Марией в её комнате. Я не думаю, что она когда-либо была красивее, чем в ту ночь... ее длинные черные волосы, ее большие темные глаза, ее гладкая оливковая кожа. Я сказал ей, что мы будем вместе до конца. Мы будем драться и выберемся отсюда.

Но она только покачала головой.

- Нет, Томми. Что сделано, то сделано.

Мне хотелось дать ей пощечину, избить до потери сознания и улизнуть вместе с ней, пока еще есть время. Но больше всего мне хотелось обнять ее и никогда не отпускать. На глаза навернулись слезы. Я уже давно не плакал, но тогда заплакал.

Мария посмотрела мне прямо в глаза.

- Ты можешь сделать для меня кое-что, Томми, - сказала она так твердо и настойчиво, как могут только латиноамериканцы.

- Все, что угодно, - ответил я, все еще стараясь сдержать рыдания, но безуспешно.

Она коснулась моей щеки, проводя длинным пальцем по дорожке слез от глаза к уголку губ.

- Ты можешь провести ночь со мной. Ты можешь заставить меня в последний раз почувствовать себя настоящей женщиной, человеком.

Она упала в мои объятия, и мы занялись любовью.

11

На следующее утро я застал Дока в его маленьком кабинете. Он выглядел удивленным, увидев меня. Он знал, что я хочу что-то сказать, и молчал, дожидаясь, пока я все обдумаю и выложу ему.

- Я хочу быть частью этого, - сказал я.

- Часть чего, Томми?

- Ты же знаешь. Лотереи.

- Так ты же участвовал.

Я отрицательно покачал головой.

- Ты не понимаешь. Я хочу пойти с Сонни, Конроем и Эйбом, когда они выйдут сегодня вечером. Я хочу быть частью этого.

- Томми...

- Нет, выслушайте меня, Док. Мария - моя подруга. Я люблю ее. Я думаю, она любит меня. Я не хочу, чтобы она отправилась туда одна, без поддержки. Ей нужно, чтобы я был там. Чтобы... чтобы проводить ее. Ей это нужно.

Он вздохнул.

- Томми, я не думаю, что это хорошая идея.

Вместо того, чтобы следующие двадцать минут выслушивать переубеждения Дока, я сказал:

- Я знаю, что был занозой в заднице, Док. Я знаю, что от меня одни неприятности... но это нелегко. Ты должен понять, как тяжело мне все это дается. Для всех нас. Просто позволь мне сделать это. Это всё, что мне нужно.

Док некоторое время просто смотрел на меня, словно пытаясь прочесть, что у меня на уме, но я запер свой разум, как сейф. Он туда не попадёт. Я казался искренним, испытывал лишь боль и смятение, горе и утрату.

Док покачал головой, потом просто вздохнул.

- Ты уверен, Томми? Ты уверен, что это то, чего ты хочешь?

Я молча кивнул.

- Больше всего на свете.

Бедный Док. Он всегда был таким гребаным дураком. Всегда за главного. Всегда разруливал всё в одиночку. В этот момент мне стало почти жаль его.

- Ладно, Томми. Если это то, чего ты хочешь. Можешь идти.

- Спасибо, Док. Это очень много значит для меня.

Он улыбнулся и похлопал меня по руке, как любимый дядюшка, и я вышел из его кабинета. В коридоре я начал ухмыляться. Никто из них этого не знал, но я был готов обрушить ад на каждого из них.

12

В ту ночь, ровно через час после наступления темноты, шестеро отправилось в путь.

Их сопровождали Сонни, Конрой, Эйб и я. Мы все были вооружены помповыми ружьями и 9-миллиметровыми пистолетами. За спиной у Эйба висел армейский огнемет, который он стащил из оружейной. Мы были готовы защищаться, если понадобится, но до этого не дойдёт. Лотерея так не работает. Мы были, так сказать, мясниками, а вы же не будете убивать официанта, принёсшего вам ужин.

Эйб и Сонни шли впереди по направлению к полям смерти, Конрой и я - сзади, избранные - между нами. Мария, конечно, была среди них. Миссис Пирсон, молодая женщина по имени Сильвия, чей муж остался в убежище. Трое мужчин - Джонсон, Хилл и Кисон. У всех был один и тот же мертвый взгляд, полный маниакального отчаяния, и заглянуть в него означало познать глубины ада и как там горячо.

Я не был так наивен.

Я знал, что Док не доверял мне как остальным сопровождающим. Вот, почему Конрой шёл позади меня. Если бы я причинил неприятности, я бы не вернулся.

Поле смерти – как и следует из названия просто поле. Ничего, кроме травы и нескольких деревянных шестов, воткнутых в землю. Я не знаю, как они использовались в старые добрые времена метеостанции, но теперь их использовали для очень тёмных намерений. Когда мы ступили в траву, начал подниматься призрак Луны. И как только это произошло, откуда-то из окружавших нас холмов донесся грохот, ритмичный стук. Это был резкий, нестройный звук, который эхом отдавался внутри моей головы. Звучало как барабаны вуду из старых фильмов, но гораздо более примитивно.

- Это еще что за чертовщина? – спросил я.

- Червивые, - сказал Сонни. - Сегодня та самая ночь, и они это знают. Они начинают волноваться. Они празднуют и бьют в барабаны.

Конечно же это были не барабаны. Зомби колотили по мусорным бакам и 25-галлонным бочонкам, ящикам и по всему, что попадалось под руку. От одного этого звука у меня внутри все поползло вверх по горлу.

- Неужели это никогда не прекратится? – сказал я.

- Конечно... позже, - сказал он мне. - Продолжай идти.

Через десять минут мы уже были на поле смерти. Тени удлинились, и нам пришлось воспользоваться фонариками, чтобы сделать то, что нужно было сделать. Шесты стояли на вершине невысокого холма, расколотые и потрескавшиеся, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Их было восемь, но нам нужны были только шесть. Я никак не мог отделаться от мысли, что это что-то вроде языческого жертвенника или священной рощи друидов для тайных жертвоприношений первобытным голодным богам. Может быть, так оно и было.

Когда мы подвели туда избранных, миссис Пирсон упала на землю и начала плакать и причитать, умоляя сохранить ей жизнь.

- Все, что угодно, - умоляла она.

Она даст нам все, что угодно, лишь бы мы пощадили ее. Сонни попытался объяснить ей, что не нас нужно упрашивать, а зомби. Я никогда в жизни не видел ничего более жалкого, чем эта несчастная женщина, стоящая на четвереньках в бледном лунном свете.

- Закуйте их в цепи, - сказал Конрой.

Я приковал Джонсона, как прилежного маленького солдатика, и это, казалось, немного расслабило Конроя. Остальные в этот последний момент начали сопротивляться, и Эйб, Сонни и Конрой были заняты тем, что пытались заковать их в цепи. Я подвел Марию к самому дальнему столбу, пока остальные дрались и кричали.

- Закуй её в цепи! - Конрой окликнул меня через плечо. - Какого хрена ты ждёшь?

Мария смотрела на меня с такой безмятежностью, что у меня на глазах выступили слезы. Она не сопротивлялась. Она ждала, что я, парень, который любил ее, убью ее. Потому что именно это я и делал. Она возомнила себя христианской мученицей, как некоторые глупцы, которые умирают ради всеобщего блага. Но вот чего она не поняла, так это того, что ее Бог умер вместе с цивилизацией.

- Цепь порвалась, - сказал я.

- Черт возьми, - сказал Эйб.

Мария посмотрела на меня, покачала головой, но я встряхнул её.

- Ты никуда не пойдешь, - сказала я ей, как будто это было всерьез.

Сонни направился ко мне, убедившись что Кисон не сдвинется с места. Все, что я мог слышать, были эти импровизированные барабаны, стучащие в отдалении, и грохот цепей, как что-то из средневекового подземелья. Конрой и Эйб все еще были чертовски заняты Сильвией и Хиллом, которые отбивались как могли, а миссис Пирсон обмякла, как тряпка.

Я слышал, как ботинки Сонни хрустят по летней сухой траве. Наступила ночь, и всё виднелось невероятно чётко и ясно, луна сияла как мутный глаз трупа, окутывая все вокруг тусклым фосфоресцирующим светом. Я слышал стрекотание сверчков, крики ночных птиц в небе. Это была сюрреалистическая сцена. В горле у меня пересохло, глаза широко раскрылись, по венам пробежал электрический ток. Я почувствовал, как во мне поднимается что-то темное, древнее и невероятно уверенное в себе. Оно заполняло мой мозг тенями, затмевало такие вещи, как разум и мораль.

- В чем дело? - хотел знать Сонни.

- В тебе, - сказал я, выхватил свой 9-миллиметровый пистолет и направил ему прямо в лоб.

Его глаза выкатились из орбит, суровые и безумные. Я нажал на спусковой крючок и выпустил в него три пули. Он дернулся назад, как будто его пнули, и упал в траву, кровь, которая была почти черной, пузырилась из-под его лица.

- Томми! - Мария закричала, но я сбил ее с ног.

Конрой вскинул ружье, я упал на землю и выпустил пару шальных пуль, которые не были такими уж шальными, потому что одна из них раздробила его левую коленную чашечку, и он согнулся, как шезлонг, выронив ружье и крича от боли. Эйб поднял свой огнемет, но, возможно, увидев, как близко я был к Сонни, он не воспользовался им. Он был крупным мужчиной, но чрезвычайно быстрым и смертельно опасным. Похоже, он прицелился в меня еще до того, как я успел прицелиться в его сторону. Он накричал на меня и хотел было поджечь, но Сильвия бросилась на него, как поезд. Она весила не больше 110 фунтов, но сильно протаранила его. Достаточно сильно, чтобы вывести его из равновесия. Он нажал на спусковой крючок, и вспышка пламени осветила поле смерти.

Он промахнулся.

Я нет.

Я дважды выстрелил ему в живот, и когда он упал, Сильвия, Хилл и миссис Пирсон набросились на него, как звери. Несмотря на то, что я был накачан адреналином и обезумел от жажды крови, это меня охладило. Эйб был ранен в живот, истекал кровью и в страшной агонии не мог сопротивляться, а они бросились на него, пиная и пиная его. Мария закричала, чтобы они остановились, но они не остановились. Они издавали только хрюкающие, рычащие звуки и звук ботинок, врезавшихся в него.

Когда они попятились, я подошел и отобрал у него огнемет. Он был без сознания, вероятно, с сотрясением мозга от того, что они пинали его голову.

И тут Мария закричала.

Прибыли мертвецы.

Они выскочили из тени, скелетообразные существа, похожие на ужасных марионеток с изрезанными лицами, гниющими лицами, лицами, свисающими с костей, как лохмотья, спутанными волосами и острыми зубами поблескивающими в лунном свете. Они визжали и выли, как бешеные собаки, когда скользили вперед, слюна свисала из их сморщенных ртов. Они передвигались на ногах, на четвереньках, ползли как насекомые на марше.

Они схватили Марию.

Я видел, как это произошло. Только что она неслась ко мне, а в следующее мгновение рухнула на землю, как дерево, а дюжина зомби ее жевала и рвала, впиваясь зубами в горло, живот, между ног. Я убил троих из своего дробовика, но их было слишком много. Когда я отчаянно бежал по траве, блестящей от крови, я слышал, как они жуют внутренности и высасывают костный мозг. Конрой издал один долгий и жалобный вопль, прежде чем какая-то женщина прыгнула на него и вырвала зубами его язык с корнем.

Затем я отступил, спотыкаясь, пытался убежать... но в любом направлении, куда бы я ни пошел, были зомби, они окружали меня, роясь в траве, как саранча. Я вспомнил, когда мы получили записку от Драгны, как я предложил сражаться, а Док сказал, что это будет бойня. О, как он был прав! Вы не можете себе представить, как выглядят тысячи зомби, пока не столкнётесь с ними, и ваш желудок не втянется в грудь, уже чувствуя почерневшие зубы, которые вонзятся в него.

Добрый Боже.

В лунном свете... на полях и холмах... было похоже на открытый фестиваль в аду... я мог видеть только зомби, зомби и зомби. Это были полчища нежити, которую Драгна сдерживал лишь шестью жертвоприношениями.

Они двигались медленно, потому что у них было все время в мире и они знали это. У них были мачете и трубы, топоры и кости, молотки и ножи. На их лицах были вырезаны маски страха, как у тех прошлой ночью, но более искусно украшенные. Они вбивали себе в черепа гвозди, образуя замысловатые узоры, заменяли ногти осколками стекла, зубы хирургическими иглами, втыкали блестящие серебряные булавки в губы и вплетали в них тонкие цепочки и медные электрические провода. Лунный свет отражался от этого металла и стекла, мерцая холодным огнём.

Я выпустил все патроны из своего дробовика и поджарил десятки из огнемета, но они все равно продолжали наступать. Сильвия была рядом со мной и стреляла, как и Хилл... по крайней мере, пока его не схватили. Я видел, что они сделали с ним в свете горящих трупов. Он закричал, и когда я повернулся, алый туман крови ударил мне в лицо, и мне пришлось зажмуриться. Шесть или семь мужчин и женщин и один-единственный ребёнок набросились на него, вгрызаясь в него, медленно убивая и выжимая из бедняги все до последней капли муки. Мы с Сильвией пробились сквозь них, но толку от этого было мало.

Хилл выглядел так, словно его скормили мясорубке.

Зомби растерзали его как пираньи превратив в груду фонтанирующего кровью мяса. Кости были высосаны, как соломинки, и растерты в муку, ткани, кишки и органы превратились в месиво. Его вскрыли, опустошили, обглодали до основания, затем разорвали пополам, потом на три части, четвертовали, и в конце концов всё что от него осталось - огромное, круглое, мокрое пятно на земле. Пока взрослые и малыш со впалыми щеками боролись за объедки, самые сильные участвовали в мрачно-комической игре с перетягиванием вишнёво-красных внутренностей.

Я их сжег.

Сжег их все дотла.

Я видел, что они сделали с Хиллом, и сжег их на хрен. По моим подсчетам, около тридцати. Я зажег их, как бенгальские огни четвертого июля или куклу Гая Фокса, и как последний, они спотыкались, пылая, как набитые сеном пугала, горящие куски мяса спадали с них. Один за другим они падали на желтую, сухую траву и поджигали ее, и вскоре все это проклятое поле горело. Десятки из них были застигнуты в нём, когда пламя пришло к ним со всех сторон, окружая их, поджаривая до почерневших, крошащихся костей.

Но к тому времени мы уже убегали, Сильвия и я.

Мой пустой дробовик был использован, чтобы расколоть череп настырного зомби. У Сильвии оставалось еще несколько патронов в пистолете, свой я потерял. У нас был огонь... у нас было желание выжить... у нас был горячий ужас, прыгающий в наших животах... но это все, что у нас было. Мертвецы продолжали наступать, как будто мы были какой-то новой удивительной достопримечательностью, о которой они слышали, и им просто нужно было взглянуть... и откусить кусочек.

Я поджарил около дюжины преграждавших нам путь к входной двери, но всё было напрасно. Может быть, ходячие мертвецы никогда не поймут квантовую физику или не напишут действительно великий сонет, но они не совсем глупы. Они знали, что мы направляемся к этой двери, потому сотни их поджидали нас на стоянке.

Это было безнадёжно.

Взяв Сильвию за руку, мы обошли убежище, скрываясь в тени, отбрасываемой хозяйственными постройками, генераторной станцией и баками с водой. Не было никакого движения. Мы нашли темную щель между двумя баками и стали ждать.

- Их слишком много, - прошептала Сильвия мне на ухо. - У нас ничего не выйдет.

- У тебя есть идея получше?

Разумеется, у неё не было.

Мне пришла в голову безумная мысль, что если бы мы могли дождаться рассвета, у нас был бы шанс. Червивые были более медлительны днём.

Во всяком случае, таков был мой план.

13

Я не знаю, могли ли они видеть в темноте или просто чуяли добычу, но пятеро из них появились в течение нескольких минут, и они знали, где мы находимся, как будто их вел какой-то невидимый разум. У меня не было выбора, кроме как поджарить их до хрустящей корочки. И в свете этих неуклюжих свечей из тухлого жира я увидел, что по меньшей мере дюжина других тварей пришла им на замену. Я увидел лицо, кишащее ползающими красными жуками. Они выскакивали из дыр и туннелей на щеках и лбу, покусывая и жуя, унося кусочки ткани обратно в свои гнезда в черепе, как мультяшные муравьи, крадущие лакомства для пикника.

В свете огня появилось еще больше лиц.

Многие из них были окутаны покрывалом насекомых и у многих также не было глаз. Они были слепы и охотились только по звуку. Сильвия без слов вложила пистолет в мою руку. Рукоятка была такой скользкой от её потной ладони, что я чуть не выронил его.

Главный зомби - я не знаю, как еще его назвать - был массивным голым мужчиной, который, очевидно, потерял свою собственную кожу, потому что был одет в то, что сначала выглядело как рябое бледное пончо, но вскоре оказалось лоскутным одеянием из человеческих шкур, сшитых воедино, а затем пришитых к мышцам и тканям под ними. Оно трепетало на ветру. Я видел, как одна татуированная часть соединялась с другой, дряблой грудью, которая сама была соединена к другой, сморщенным пупком. Его лицо представляло собой сплошную массу грибковой гнили, зеленой и сочащейся, медленно стекающей жирными струйками по выступающему черепу.

Я выстрелил ему прямо в лицо, а затем всадил еще одну пулю в шею, и он пьяно рухнул на землю, его наспех сшитая одежда/шкура/кожа порвалась. Остальные тут же набросились на него, раздирая, как падальщики. Он был разорван на части, его червивые внутренности вывалились наружу, ребра сломаны и обглоданы, череп раздроблен, а серая слизь внутри поглощена возбуждёнными ртами.

А потом я увидел нечто такое, от чего у меня даже живот скрутило.

К этому моменту я понял, что не смогу сдержать тошноту.

Но я ошибался. Зомби, которые пожирали его, внезапно попятились, спотыкаясь, отползая, разрывая свои глотки и издавая шипящие/чавкающие звуки, а затем они начали отрыгивать то, что только что съели: сгустки червей, чернильную жидкость и тухлое мясо.

Может быть, все-таки было что-то, чего они не могли вынести.

Мы с Сильвией побежали. Я не знаю, куда мы направлялись, но мы были полны решимости добраться туда. Потом что-то врезалось в нас... пара здоровенных зомби, и я услышал, как Сильвия закричала, когда ее утащили в ночь. На меня набросилась Червивая, и я, забыв о пистолете, засунутом в штаны, атаковал её с абсолютной яростью. Не думаю, что она была к этому готова. Я набросился на нее, разбил ей лицо кулаками, а затем стал сдавливать её голову, пока она не упала на колени, а я, сцепив руки, одним хорошим ударом раскроил ей череп.

Я был один.

А их – тысячи, и они наступали.

14

Я побежал к стоянке, думая, что если не смогу добраться до входной двери, то спрячусь в какую-нибудь из машин, припаркованных рядом. В худшем случае я найду машину с ключами и буду нарезать круги до рассвета. Но, к моему удивлению, парковка была почти пуста. Я израсходовал остатки топлива в огнемете, чтобы поджарить нескольких приставших зомби, а затем принялся колотить кулаками по облупившейся зеленой стальной двери, взывая о помощи.

Док открыл передо мной дверь и сказал:

- Ради Бога, что ты наделал?

Я выхватил пистолет Сильвии и всадил последний патрон ему в левый глаз. Потом я бросил его на съедение волкам. И пока я это делал, я заметил тысячи мертвых, собирающихся для согласованной атаки.

Я захлопнул дверь, запер ее, и началась осада.

Убежище не было рассчитано на то, чтобы выдержать такой напор.

Двери не были сорваны с петель, их просто снесло. Все дети были заперты в бомбоубежище внизу, но все взрослые были на первом этаже. Времени на то, чтобы организовать оборону, не было. Ни на что не было времени.

Мертвецы прорвались внутрь.

У них были топоры, мачете, ножи, тесаки и заточенные мётлы с отрубленными головами на концах, изжеванных и с запёкшейся старой кровью. Некоторые были обнажены, другие одеты в лохмотья и бесформенные пончо, которые, казалось, были сшиты из человеческих шкур. Обнаженные тела были расписаны таинственными символами. Одни были лысыми, другие - без скальпов, у третьих ирокезы, смазанные трупным жиром. Их украшали ожерелья из человеческих скальпов и узлы высушенных внутренностей. Некоторые были в посмертных масках. У большинства были изрезанные и изуродованные лица воинов. Некоторые из них проявили подлинную изобретательность и вставили себе в лицо иглы, шипы, осколки битого стекла. Они оторвали кисти и заменили их лезвиями и тесаками.

Они не теряли времени даром.

Они набросились на живых. Воздух был наполнен какофонией криков и воплей, люди молили о пощаде, молились богам, которые не слушали... и грызущие, рвущие и скрежещущие звуки живых мертвецов, когда они насыщались. Кровь брызнула на стены, растеклась лужицей по полу. Конечности были сломаны, обглоданы, отброшены в сторону. Людей выпотрошили заживо. Муж Сильвии был выпотрошен мясницким ножом, и когда он открыл рот, чтобы закричать, его собственные внутренности были засунуты ему в глотку.

Это была бойня.

Должно быть, они добрались и до старого доброго Шэкса, но я этого не видел.

Я стрелял из каждого оружия, которое смог найти. Я сражался, убивал и калечил, но всё было безнадежно. Совершенно безнадежно. Столовая оправдала свое название, потому что именно там все были ритуально съедены. Всё вокруг было окрашено красным, эхом отдавались звуки пожирания, тела четвертовали, сдирали кожу, очищали и снова четвертовали.

Я должен был бы чувствовать ужасное, съедающее чувство вины из-за того что натворил, что навлёк на всех этот ужасный кошмар. Но я не чувствовал вины. Ни капли. Смерть надвигалась со всех сторон, пустобрюхая, зубастая, дьявольски прожорливая... Оставалось только выжить или, в случае тех, кто находился в убежище, не выжить.

Я с трудом выбрался из столовой и общих спален, думая только об одном: о детях. Они были заперты внизу, и я должен был спасти их. Все эти эгоистичные придурки-взрослые очень мало значили для меня к тому моменту. Я думал только о детях. Дети, ради которых я жил. Дети, за которых я боролся.

Я метнулась вниз по соединяющимся коридорам, зная, что должен добраться до нижнего уровня прежде, чем это сделает нежить. В руке у меня было только окровавленное мачете, которое я отобрал у зомби. В коридорах, ведущих к лестнице вниз, не было ни души. Я почувствовал странное возбуждение от удачи, но это длилось недолго.

Внезапно в воздухе повисло зловоние, пробившееся сквозь обычную вонь гниения, которая теперь заполонила весь лагерь. Это было сильнее... Cыро, как подземные трубы, забитые древней грязью, как сточные воды, булькающий аммиачный запах мочи.

Я обернулся и увидел Драгну.

Я думал - полагаю, мы все думали, - что Драгна, повелитель зомби, предводитель голодных мертвецов, будет мужского пола, но это было не так. Это была женщина... но я бы не назвал то, что увидел, женщиной. Она приковала к себе мой взгляд, как липкая бумага, мои глаза застыли, липкие от соленых слез и неспособные отвести взгляд от отвратительной разлагающейся массы, которая барахталась в своём собственном мерзком соку.

Сначала мне показалось, что я вижу двух обнаженных женщин, а затем трех, возможно четырех, которые были расплавлены в текучую, податливую человеческую глину, а затем соединены вместе под сильным разрушительным давлением. Но нет... это была одна женщина или что-то, что когда-то было женщиной... огромная глыба мяса с раздутыми, похожими на шары, пронизанными синими венами сиськами, семью или восемью, подпрыгивающими над зелено-серым, покрытым грибком, изъязвленным пузом. И не одним. Несколько огромных, набитых свежим мясом, отвисших животов, болтающихся из стороны в сторону, как мешки с кормом, струйки чёрной жидкости вытекали из сморщенных пупков, похожих на пулевые отверстия.

В одной распухшей руке она держала копье с насаженным на него корчащимся младенцем, разбухшим от газа... почерневшее, крошечное личико в крови, рот - зияющая дыра, полная острых молочных зубов.

И она шла ко мне, собираясь утопить меня в океанах вялой гнили.

Я должен был закричать.

Я должен был убежать.

Но я просто стоял, пока она шла, наполняя коридор черным, зловонным запахом трупного газа и разложения. Из ее жирного, слизистого тела выглядывали десятки страдальческих лиц, вздувающихся, как кровавые пузыри, поднимающихся, как тесто, безглазые и цвета серой колбасы, рты открывались и закрывались, разбрызгивая чёрную жидкость. Она смотрела на меня, не то чтобы ненавидя... но почти забавляясь сверх своего ненасытного плотского аппетита тем, что я осмелился противостоять ей. Ее лицо было разбухшим, расплывшимся, кашицеобразным месивом, изрешеченным могильными червями и жуками-падальщиками, гнездящимися в носовой впадине. Каждый раз, когда она выдыхала воздух, над ней поднималось облако черных жужжащих мух. Остатки смазанных маслом спутанных волос свисали ей на лицо и, казалось, извивались, как плоские черви.

Она улыбнулась мне кривой, похожей на пилу улыбкой хэллоуинской тыквы.

Но меня поражали её глаза.

Это были огромные блестящие желтки, испещренные прожилками крови и сочащиеся прозрачной жидкостью. У них не было зрачков... и все же она неотрывно смотрела не только на меня, но и в меня, наполняя мой мозг кладбищенскими образами... демоны и трупные черви с лицами младенцев, дети, томящиеся в сочащихся жиром котлах, и женщин со склизкой кожей, показывающих мне влагалища, наполненные копошащимися личинками.

Она подошла ближе, ее груди пульсировали от хлюпающего молока, свободно стекающего сероватой желчью, которая по ходу движения разбрызгивалась во все стороны.

Раздвинув свои покрытые плесенью бедра, она позволила мне мельком разглядеть непроглядную тьму между ее ног, сочащуюся слизью, как слюнявый рот, кишащий паразитами... насекомыми, анкилостомами и зелеными сосущими планариями.

И именно этим вторым ртом, я знал, она съест меня... после того, как заставит сосать набухшие мешки ее сисек.

Может быть, мне следовало бежать, как я сказал, но я был единственным, кто стоял между ней и детьми. Таковы были ее самонадеянность и аппетит, она пришла, чтобы питаться только детьми, набивать себя сладким детским мясом, отбирая самые вкусные кусочки прежде чем напустить свои орды на то, что осталось.

Она, вероятно, ожидала, что я буду плакать, съеживаться и дрожать, испуганный и ошеломленный, обезумев от её вида, как и другие... но она ошиблась. Высоко подняв мачете, я атаковал с бездумной яростью, и она потянулась ко мне, ее язык напоминал шипастый стебель розы... и мы столкнулись там, в коридоре. Все эти лица начали кричать, и личинки начали фонтанировать из ее рта и глаз, ее груди и влагалища, язвы на ее коже... они выходили слизистым розовым потоком, чтобы утопить меня.

И когда она схватила меня, я снова и снова опускал мачете, давясь ее похоронными духами, тухлой кровью, пеной и слизью, хлынувшими из нее. Гниль вылетела у нее изо рта и из носа, когда я рубил ее и сбил с ног. Потом она развалилась на части... взорвавшись розовым поток ткани, червей и гнили. Я упал, когда он затопил коридор, проносясь мимо меня горячими реками разложения. Я видел дюжину уродливых, гротескных зародышей, тонущих в этом потоке, вопящих скулящими голосами, которые эхом отдавались в пустоте.

Отвратительные останки Драгны превратились в кипящий пар, горячий и удушливый. В конце концов, я сидел там, потрясенный и бездумный, пока она испарялась вокруг меня.

15

Прошло две недели с тех пор, как я ее уничтожил.

Прошло две недели с тех пор, как взрослые обитатели убежища были истреблены.

Две недели с тех пор, как я очистил территорию и сжег останки в огромном погребальном костре на стоянке, и две недели с тех пор, как я собрал детей вместе и сказал им, что мы семья, и мы должны заботиться друг о друге, и только так мы сможем выжить. Это прозвучало как одна из речей Дока, и я почувствовал жуткое чувство дежа-вю, когда разглагольствовал об этом. Но я в это верил. И я думаю, что они тоже так думали.

Я не чувствую вины за то, что сделал. Но каждый день я скучаю по Марии и мечтаю о ней каждую ночь. Я знаю, что ей будет стыдно за мою мелочную месть Доку и остальным, и это больно. Но точно так же я знаю, что она уважала бы то, как я забочусь о детях и учу их.

После уничтожения Драгны Червивые изменились. Они превратились в обычных зомби из фильмов категории "Б". Неуклюжие мертвецы, бродящие вокруг, натыкающиеся друг на друга, собирающие объедки. Абсолютно не организованные. Драгна была их мозгом, и без нее они были просто безмозглыми ходячими трупами.

У меня появилась надежда.

Я начал планировать, как нам выбраться из убежища. Пойти куда-нибудь и искать других людей. Может быть, бункер или военную базу. Но чем больше я думал об этом, тем больше представлял себе, как мы бродим по пустошам, находя один пустой город за другим, никого, кроме зомби, бродящих по новому миру-кладбищу.

Довольно скоро я представил себе, что мы становимся немногим лучше животных. Живём в пещерах, столпившись вокруг костров, рисуя грубые картины на стенах о том, как зомби разрушили цивилизацию, пока мы не забудем что вообще такое цивилизация.

Надежда иногда умирает жестокой смертью сталкиваясь с реальностью.

Я не осмеливаюсь выходить ночью, но днем, как следует вооружившись, я могу справиться с мертвецами, пока они не объединятся или не выступят единым фронтом. Самое страшное, что в последнее время они снова объединились в небольшие группы. Они следят за убежищем, как и раньше. Просто стоят и наблюдают.

Сегодня утром я выяснил почему.

Я нашел записку, приклеенную к двери:

ТОММИ,

13 ОКТЯБРЯ ДОСТАВЬ ШЕСТЕРЫХ

ЕСЛИ ТЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЕШЬ МЫ ПРИДЕМ ЗА ВСЕМИ

МЫ БУДЕМ СНИМАТЬ КОЖУ С ДЕТЕЙ И НОСИТЬ ИХ ВНУТРЕННОСТИ

М.

В глубине души я уже давно ожидал чего-то подобного и думаю именно это подталкивало меня собрать детей и убраться отсюда. Но мы никуда не пойдем. Вот в чем ужасающая реальность. И самое тревожное, конечно, это сама записка. Видите ли, я узнаю почерк: это почерк Марии, они нашли свою новую Драгну, как я и предполагал.

Поэтому сегодня вечером я соберу детей в столовой и вот что скажу их невинным, доверчивым личикам:

- Дети, мы будем играть в новую игру под названием "лотерея" и только шестеро из вас выиграют...

Или проиграют.

Перевод: Пол Импалер

"Corps Cadavre"

Полночь.

Тюремный морг.

Здание было приземистым и холодным, высеченным из блоков серого камня, сложенных в мрачную кучу, похожую на пирамиду из переплетенных черепов. Окна были зарешечены, а двери узкие, в них теснились тени. Угрюмый и утилитарный, он находился далеко от других тюремных зданий, соединенных только лентой извилистой грунтовой дороги. Он примыкал к кладбищу Поттерс-Филд, возвышаясь над заросшими сорняками полями мертвых и господствуя над ними - деревянными крестами, оседлавшими холмы и впадины, отмечающими могилы неизвестных и нежеланных людей.

Джонни Уолш сидел за своим маленьким столом, задрав ноги, нервно барабаня пальцами по ногам. Ему еще не исполнилось и сорока, а Джонни уже отсидел десять лет в том тяжелом месте за двойное убийство. Его мир до "максимальной безопасности" был тесным существованием рабочего класса, а после убийств - миром ярости, гнева и угнетения. Мир, такой же темный, как кожа на его лице, мир, где бедные чернокожие и белые отбросы пробивали головы, чтобы развеять скуку, где черные банды наркоманов и белое арийское братство трахали друг друга ради пончиков.

Но такова была жизнь.

Джонни попробовал бы свободу примерно во время Второго Пришествия. Вдохни, и ты почувствуешь запах отчаяния; выдохни, и ты почувствуешь, как твоя жизнь обрывается в многолюдной стальной тишине.

Джонни оказался тут в ночную смену с трупами из-за беспорядков.

За четыре дня до этого небольшое, бурлящее латиноамериканское население решило убить всех черных в этом заведении. Они спрятали заточки, трубки и бритвы. В условленный момент они поднялись, набросились на негров, как бешеные собаки. Когда все закончилось, была вызвана Национальная гвардия, и семьдесят заключенных были мертвы, а в лазарете было в два раза больше.

И теперь морг был полон.

В холодильниках было больше холодного мяса, чем в витрине мясника. Полные ящики, тележки и плиты, набитые жесткими фигурами в белых простынях. Теперь сюда едва можно было войти, мертвые груды валялись, словно дрова.

Начальник тюрьмы решил, что кто-то должен присматривать за всеми этими телами. Их было так много, что старик занервничал. Поговаривали, что в прошлом там пропало несколько тел, и, учитывая штат и их предстоящее расследование, Уорден не хотел, чтобы на этот раз были какие-то неприятности.

Итак, Джонни, у которого был хороший послужной список и который был доверенным лицом, выполнял свои обязанности. Он был в хороших отношениях с сержантом Ларо. Ларо был большим, подлым, нетерпимым придурком, которого зэки называли "Железноголовым", потому что ему нравилось бодаться головой с каждым, кто создавал ему проблемы, и когда он это делал, он укладывал осужденного на задницу.

Но Джонни был с ним в хороших отношениях - Да, босс, без проблем босс, как прошел твой день, босс, могу я помыть твою машину в среду, босс? Заставьте человека почувствовать, что он особенный, и он будет снисходителен к вам.

Так что морг был неплохой работой, учитывая все обстоятельства.

Джонни держал двери запертыми (приказ надзирателя) и много читал, но в основном много дрожал. Потому что там было холодно. У Джонни в углу была маленькая дровяная печь, но от нее было мало проку. За эти годы морг хранил в своем чреве так много трупов, что камень впитал весь этот могильный холод и выпускал его ночью, выдыхая дыхание могил.

Часы на стене тикали, Джонни продолжал слышать слабые звуки - хлопки и треск - но это было просто оседание старого здания, и он не позволял себе думать, что это было что-то другое.

Закурив сигарету, Джонни подошел к окну над маленькой раковиной, немного посмотрел на свое отражение в стекле, улыбнулся и уставился сквозь эти ржавые черные полосы.

Безлунная, черная ночь.

Мир был пойман между холодной осенью и обещанием суровой зимы, окутанный ветром листьев и ледяным, безжалостным дождем. Это превратило дороги в помои, а поля в грязь, мокнущую, сочащуюся и собирающуюся в черные лужи, покрытые ледяной пеной. Декабрь или нет, по меркам северо-восточной Луизианы, он был убогим, всего в двух шагах от границ Арканзаса и Миссисипи.

Джонни отвернулся, ему не понравилась ночь и, конечно, не понравилось это лицо, и эти глаза, и то, что они говорили ему. Потому что, да, сэр, он совершил ошибки, и теперь все было сделано, и он был полностью исчерпан. Больше никакого свежего воздуха и свободы, никаких костей и, конечно, никакой "киски". Вы могли бы получить и то, и другое, если бы у вас были деньги, охранники принесли бы все что угодно за определенную цену. Но для такого бедолаги, как Джонни Уолш, его дни пизды - стали историей, для таких парней, как он, существовали только королевы, и Джонни предпочитал обходиться без них. На самом деле, он...

Tук.

Джонни услышал это. Почувствовал, как что-то увядает и умирает у него внутри, сворачивается калачиком и дрожит. Этот звук. Здесь не могло быть такого звука, только не здесь. Его сердце бешено колотилось, сигарета прилипла к нижней губе, Джонни просто стоял там, холодный, как креветка в ведерке со льдом.

Tук, тук.

Сердце Джонни чуть не выпрыгнуло из груди.

Он огляделся и снова увидел свое отражение. Увидел раковину, стол и картотечные шкафы. Увидел корзину для бумаг, календарь с обнаженной девушкой на стене, показывающая ему свои красивые азиатские сиськи... Но в тот момент его член сморщился, словно проткнутый шарик.

Облизнув губы, он заставил себя идти сначала в одну сторону, потом в другую.

Серые стены из цементных блоков покрылись ледяной влагой. Он посмотрел на стены и внезапно понял, что это была худшая клетка из всех. В этой комнате было две двери. Одна вела в прихожую и наружу, другая вела в коридор, который вел к морозильным камерам и гаражу, где хранились все дешевые сосновые гробы.

Tук.

Джонни понял, что звук доносился из коридора... или, точнее, из одной из комнат там, сзади. Дикий, леденящий ужас затопил его, и он чувствовал его до самых кончиков ног. Безумие. Вот что. Потому что, там не могло быть звуков. Звуки означали, что что-то было живым или, по крайней мере, двигалось, a ничто позади не было способно ни на то, ни на другое.

Он подумал: Не продолжай в том же духе, это ничего не значит, просто оседание фундамента или что-то в этом роде, это не значит... это не значит, что...

Тук, тук, тук.

Джонни невольно вскрикнул, прижимаясь к той бетонной стене, которая была такой же холодной, как кладбищенский мрамор. Его пальцы были плотно сжаты, напряжены, как и все остальное тело, какое-то горячее голубое электричество пробивалось теперь сквозь его кости. Его глаза были широко раскрыты и отказывались моргать.

Что-то в его мозгу напомнило ему о тех телах, которые исчезли в морге. Этого не могло быть, не могло быть того, о чем он думал. Мертвые были мертвы, и никто после Лазаря никогда не вставал и не ходил после этого.

Но эти звуки, Господи, что издавало эти звуки?

* * *

Парня, который управлял моргом, звали Райкер.

Он был крупным, грузным мужчиной с руками, похожими на железнодорожные шпалы, сплошь покрытыми тюремными татуировками. Шея у него была толстая, как сосновый пень, а голова, которую она поддерживала, выглядела так, словно по ней стучали железом. Он уже получил двадцать пять лет пожизненного заключения, а до этого отсидел шесть лет в Анголе за вооруженное ограбление. Он был грубым "клиентом", но годы постоянного заключения без надежды на условно-досрочное освобождение отшлифовали острые углы, сделали его таким же гладким и ровным, каким может быть жестокий преступник в клетке.

Он был доверенным лицом, как и Джонни, но он был старшим человеком в системе доверенныx лиц, и мог иметь любую работу, какую хотел в тюремной индустрии. Он мог бы штамповать пластины и шестеренки в металлической мастерской, или толкать тележку с книгами в библиотеке, или даже руководить дорожными бандами, но ему нравился морг.

- С мертвыми все просто, - часто говорил он. - Тебе никогда не придется давить на них, потому что они никогда не давят на тебя.

Когда он узнал, что Ларо ставит зэка в ночную смену, ему это не очень понравилось. Он начал ругаться и плеваться, говоря, что за мертвыми не нужно присматривать, нужно присматривать за живыми. Но начальник тюрьмы хотел, чтобы все было именно так, так что все должно было быть именно так.

Когда он взглянул на Джонни, тот только поморщился, покачал головой и что-то пробормотал. Но потом Джонни, используя свои мозги, которые, по словам его мамы, ни хрена не стоили, предложил Райкеру сигарету, и это здорово согрело старика.

Райкер сделал затяжку и тонко улыбнулся.

- Ты готов к этому, сынок?

Джонни не нравилось, когда его называли "сынком", но он привык к этому. Райкер был южанином, и они всех называли "сынками". Ты не мог обидеться на это, как мог бы обидеться, когда какой-то тип назовет тебя так на улице. И, кроме того, несмотря на то, что Райкеру было под семьдесят, его кулаки все еще выглядели способными проломить черепа.

- Я прекрасно справляюсь, - сказал Джонни.

- Просто говорю, сынок, тебе будет не очень комфортно рядом с этими мертвецами. Например, может быть, они заставят тебя чувствовать себя неловко или что-то в этом роде.

Но Джонни сказал, что ему очень нравятся мертвые кадры, они его вполне устраивают. Не нужно было прикрывать спину oт трупoв, и это было уже кое-что. В этом месте это было действительно что-то.

- Во что ты вляпался, сынок? - наконец спросил его Райкер.

- Глупость, босс, простая и очевидная, - сказал ему Джонни без особой гордости. Гордость, как и надежда, умерла быстрой смертью за этими стенами. - Позволь мне рассказать тебе об этом. На свободе я работал на литейном заводе, потея, напрягаясь и надрывая задницу, но зарабатывая на жизнь. И это было хорошо, понимаешь? Хорошо, как ты можешь чувствовать себя только после того, как отработал свою смену, зарабатывая на жизнь. В любом случае, у меня была милая леди по имени Тамара, которая была от меня без ума. Она заняла второе место в конкурсе красоты. Так что, я работал на литейном заводе, штамповал крышки люков, и она нашла себе работу секретарши в страховой компании...

- Я понимаю, к чему ты ведешь, сынок.

Джонни просто кивнул и затянулся сигаретой.

- Именно. Однажды вечером я пришел домой с подвернутой лодыжкой, и мне пришлось взять несколько выходных, и что я вижу? Прямо там, в моей спальне? Белая задница, посаженная в седло Тамары, горбится, колотится и хлопает над ней, а Тамара стонет, визжит и говорит: дай мне его, дай мне его, о, ты классно трахаешь меня! Эта сука никогда ничего не делала для меня, былa просто как бревно. Вот же ж дерьмо. Так что я ударил старину Уайти сорок раз, сказали они, и Тамару... что-то около тридцати, плюс-минус, - Джонни начал смеяться, видя, как его потраченная впустую жизнь разыгрывается в его голове, как какая-то дешевая, неприятная комедия. - Да, сэр, ты можешь просто идти вперед и забыть эту историю, и не возвращаться к ней никогда, потому что на суде, ну... я понял, что моя Тамара возвратила меня на сто лет назад.

- В смысле, сынок?

- Свобода для моего народа, мистер, что еще?

Райкер подумал, что это было весело.

- Свобода? Что за гребаная свобода, сынок? Ты осужденный, если ты не заметил. Мы все здесь работаем по-приколу. Мы все просто отбросы общества, выброшенные на обочину.

Джонни сказал ему, что это, безусловно, правда.

А потом Райкер признался, что получил пожизненное за совершение нескольких убийств. Он ворвался в банк, планируя его ограбить. Охранник увидел его и достал оружие, поэтому Райкер поубавил его пыл, а затем, убил еще четырех человек, чтобы они не смогли его опознать.

- Тогда моя голова была полна кошачьего дерьма, сынок, - сказал ему Райкер, - И я не уверен, что это не несколько какашек, все еще застрявших у меня между ушами даже сейчас.

Рассказывая истории, Райкер устроил ему грандиозную экскурсию.

Повел его по мрачному коридору из бетонных блоков, в котором пахло мокрой сталью, слезами и пестицидами, показал ему морозильные камеры. За железными дверями - тела, сгрудившиеся под испачканными белыми простынями, руки, свисающие, все серые и покрытые синяками. Райкер показал ему мясное ассорти - все было плохо. Вот пара чернокожих с перерезанными глотками, вот латиноамериканец, которого забили до смерти так, что теперь его челюсть была прижата к левому уху, а вот какой-то тупой белый парень, который решил вмешаться и ему начисто раскроили голову. Тупые и еще более тупые ублюдки. В камерах тела были не лучше. Глаза выбиты, лица стерты, а кости торчат сквозь грязные холщовые шкуры, как метлы.

Затем Райкер показал ему гараж на заднем дворе, где были сложены все гробы - дешевые сосновые штуковины, сколоченные в столярной мастерской.

- Здесь два вида мертвецов, сынок. Te, на кого претендуют их родственники, и тe, кто в конечном итоге оказываются на Поттерс-Филд. Большинство из этих мальчиков окажутся там из-за того, что их семьям будет за них стыдно.

Вернувшись в офис, Райкер усадил Джонни за письменный стол, дал ему несколько гребаных книг и несколько вестернов в мягкой обложке, велел просто скоротать время и держать двери запертыми. Вот и все.

Затем он дал ему термос с виски.

- Пей от пуза, сынок, - сказал он. – Это одно из преимуществ сортировки мертвых и их проблем.

* * *

Но теперь Джонни был один.

Райкер сказал, что вернется не раньше рассвета.

Tук, тук.

Фундамент не оседал и стены не стонали, это было что-то другое. Что-то плохое. Что-то большое и злое, что не желало, чтобы его игнорировали. Джонни твердил себе, что для того, что он слышал, была очень веская причина. Может быть, какой-нибудь мошенник притворился мертвым или что-то в этом роде... Но он в это не верил.

Резко вдохнув и вытирая холодный пот со лба, он подошел к двери, которая вела в коридор. Он коснулся ее рукой. Холодно, чертовски холодно - вот каково это было. Он чувствовал, как этот холод проникает сквозь его поры, застилая все внутри него ледяным одеялом. Он слышал, как тикают эти чертовы часы, и кровь стучит у него в ушах.

Он снова услышал этот звук, и его сердце болезненно сжалось в груди.

Что-то, что-то живое там, сзади.

Его лицо было плотно, как целлофан, прижато к черепу, плоть неприятно покалывала затылок. Пот выступил у него на глазах, он задрожал, задышал и медленно-медленно облизал губы, чувствуя, как внезапная тяжесть наваливается на него, и понимая, что это безумие. Это безумие имело физическое, зловещее присутствие. Его глаза изучали дверь, выпученные, белые и немигающие.

Хорошо, все, хорошо.

Его рука нащупала дверную ручку и осторожно приоткрыла ее. Колодец движущейся, влажной черноты вздымался над ним, падал на него, поднимался по его ноздрям и опускался в горло, ощущался на языке, как шелк червивого гроба, и вонял мокрыми, истекающими каплями. Он включил свет, прежде чем эта темнота задушила его, осушила, смахнула в морозилку, как отбивную, приготовленную для пикника в следующее воскресенье.

Там была единственная лампочка, и это создавало ползущие тени, делало все еще хуже.

Выйдя из морозильной камеры, уставившись на заклепанную железную дверь, окрашенную в цвет старой крови, и думая, что это похоже на дверь в какой-то старый склеп, Джонни прислушался и поднес пальцы к засову.

Звук там... не этот глухой стук, а шепчущий звук.

Дыхание Джонни застряло в горле, как могильная грязь.

Открой его, открой его ради Бога.

Засов прозвучал в коридоре как гром, лязг и стон. Дверь бесшумно открылась. Пальцы Джонни, теперь они были белыми, как черви, умирающие на солнце, нащупали старомодный выключатель и принесли свет в мир.

Ничего.

Все ящики были закрыты, плиты пола все еще заняты, тележки все еще втиснуты между ними, и все свободное пространство на полу было заполнено закутанными фигурами, ожидающими погребения.

Пальцы Джонни сунули сигарету в рот и он закурил.

Он сделал глубокий, долгий вдох, зная, что здесь ему понадобится немного силы.

Морозильная камера была выложена зеленой плиткой, воняла грязными заводями, слизью, рвотой и замороженным мясом. Джонни зашел туда, переступая и обходя те, что лежали на полу, останавливаясь, по причинам, в которых он даже не был уверен, перед плитой.

Его сердце глухо стучало в груди.

Он взялся за простыню, как за книжную страницу, осторожно потянул ее назад. От тела исходил холодный земляной запах. Большая часть плоти на лице отсутствовала; то, что осталось, было пепельно-серым, испещренным грязью и засохшей кровью. Пуля попала в него, и, судя по всему, крупнокалиберная. Охранник башни. Десны сморщились на зубах, левый глаз был снесен вместе с сопутствующей костной орбитой. Правый глаз был открыт и остекленело смотрел.

На груди что-то лежало.

Джонни сначала подумал, что это какой-то большой паук... Но нет. Просто маленькая фигурка, вылепленная из черной грязи и палочек. Как маленькая куколка. Как, во имя Христа, это туда попало? Джонни уронил простыню, осмотрел еще два тела. Никаких кукол. Но у третьего былa однa, и у четвертого тоже.

Что, черт возьми, это были за люди? Что здесь происходило...

Тук, тук, тук.

Теперь из камер. Как будто что-то внутри отчаянно пыталось выбраться, стуча и колотя. Джонни стало холодно, потом стало жарко, по его коже побежали мурашки, и торнадо белого шума пронесся в его мозгу.

Сейчас что-то происходило. Было прохладное, потрескивающее электричество, резкий запах, движение, ощущение, тяжелое гудящее сознание. У Джонни пересохло во рту, как от опилок, он не мог открыть губ, словно они были зашиты.

Он отшатнулся, упал на чье-то тело, его рука задела мясистую руку, которая на ощупь была похожа на размороженную говядину. Он сидел там на заднице, неуверенный, ничего не понимающий, не способный сделать ничего, кроме как дрожать, задыхаться и удивляться. Он не мог пошевелиться, не мог дышать. Kамеры - теперь их было много - грохочут, стучат и дребезжат в своих корпусах. Их металлические лица были выпуклыми, вдавленными изнутри.

Затем все простыни вокруг него, словно движимые каким-то тайным зловредным ветром, начали дрожать, шуршать и шевелиться от движения под ними. Руки выскользнули наружу, пальцы безумно вцепились в воздух, как змеи.

Джонни услышал шепот голоса, еще одно ворчание, еще один издал что-то похожее на сухой лающий звук. Он сидел там, подавляя безумное желание начать хихикать. Тела теперь сидели, простыни сползали с серых, бескровных лиц и тел, похожих на содранные шкуры. Тени выползали из углов, извиваясь, как толстые змеи, шипя и скользя.

Голос, хрупкий, как хрустящая солома, сказал:

- Берегись, Джордж... у этого сукиного сына большой нож, он...

Но теперь и остальные тоже говорили, говорили теми сухими голосами, которые были просто рычащими, гортанными звуками, от которых Джонни хотелось кричать. Они были как холодная сталь у его позвоночника, плоские лезвия ножей тянулись вдоль живота и паха. Отголоски. Просто эхо. Вот кем они были. Изношенные катушки этих разложившихся мозгов повторяли свои последние живые мысли, пока комната не наполнилась ужасным бормотанием.

Теперь они поднялись вокруг него со всех сторон.

Ухмыляясь, хмурясь и снова ухмыляясь. Эти лица были отвратительными лунами с рваными черными кратерами вместо глаз. Дюжина камер морга открылась, и они выскользнули на скрипучих колесиках, поднялись, завернутые в простыни, пальцы скрутили и разорвали их чехлы. О, Боже милостивый, эти глаза, побелевшие и обесцвеченные, смотрящие на него, и такие совершенно пустые.

Мертвецы теперь были на ногах, спотыкаясь, шатаясь и ковыляя. Некоторые были обнажены, другие одеты в окровавленную тюремную форму или грязные больничные халаты.

Джонни выполз на четвереньках из дверного проема, и они последовали за ним, неровная, жуткая толпа стучащих зубов, шевелящихся пальцев и шепчущих голосов. Связки лопнули, как ржавые петли. Мышцы хрустнули, а кости раскололись. От них воняло гробницами, дренажными канавами и ямами для трупов. Один из них посмотрел на Джонни, попытался заговорить, но поток черной желчи сочился из его губ, свисал с подбородка, как ленты слизи. Его голос превратился в булькающий звук.

Крича, Джонни вскочил на ноги, бешено карабкаясь не к офису, а к гаражу и наружной двери. Его пальцы отупели, онемели и стали резиновыми, и он едва мог открыть замок, едва бросился в черную влажную ночь, прежде чем они набросились на него. Крича и вопя, он вывалился под дождь, остановившись отдохнуть в грязной луже. В небе прогремел гром и вспыхнули молнии, окрасив пейзаж в лунный блеск.

Они не последовали за ним.

Джонни сидел там, в грязи, и дождь обрушивался на него. Воздух был холодным, но грязь вокруг него была теплой и сочилась, как кровь. Он в отчаянии посмотрел в сторону самой тюрьмы, увидел высокие башни, здания, стену... но не более того.

Теперь шепчущаяся толпа выходила наружу.

Они не обратили на Джонни никакого внимания.

Балансируя на плечах, они несли гробы. Гуськом они пробирались сквозь грязь и дождь со своими гробами, похоронный парад перерезанных горл, колотых ран и разбитых черепов. Коллекция чопорно одушевленных тряпичных кукол, тянущихся набивкой из обрезанных швов, с оторванными конечностями и болтающимися глазами. И готовясь, да, готовясь к Поттерс-Филду. По крайней мере, тридцать из них, сохраняя почти военную выправку.

Джонни некоторое время сидел там, промокший, грязный и дрожащий.

Пошел дождь, и шепот упырей затих вдали и, хотя Джонни хотел бежать без оглядки, он не мог. Он поднялся на ноги, отряхивая грязь с рук. Затем он последовал за ними, в глубине души зная, что должен это увидеть.

Он шел по болотистому, затонувшему ландшафту, пока не заметил их, собравшихся на дальней стороне кладбища. В мерцающем свете он мог видеть, что они работают. Да, теперь у них были лопаты. Мертвецы роют себе могилы и не медленно, бездумно, а с большим усилием и концентрацией.

Джонни видел, что с ними кто-то был.

Кто-то с фонариком выкрикивал приказы.

Джонни вышел вперед и довольно скоро увидел там Райкера, кричащего на мертвецов, пинающего в них грязью, барабанящего им по головам стволом своего фонарика.

- Копайте, ублюдки! - кричал он им. - Копайте, копайте, копайте! Копни поглубже, ты знаешь, что тебе нужно делать! Ты знаешь дорогу!

Джонни, не говоря ни слова, некоторое время стоял рядом с начальником морга, наблюдая, как серые, подметенные дождем фигуры копают, расширяют и выравнивают свои ямы. Когда они закончили, они опустили свои гробы вниз... и забрались в них. В течение получаса все могилы были вырыты, и последняя крышка захлопнулась с жестокой окончательностью.

Затем наступила только тишина. Шум дождя, отдаленный гром.

Райкер, с мокрым от дождя лицом, сказал:

- Видишь, сынок, как это работает. Oхранники, о, они любят меня, потому что я управляю моргом, чтобы им не пришлось. Я вижу, что мертвые зарегистрированы, могилы вырыты и засыпаны, и я делаю все это сам. Я делаю это с ними.

- Мертвецы, - выдавил Джонни, теперь его разум погрузился в беззвучный вакуум. - Живые мертвецы.

Райкер хлопнул его по плечу.

- Вот и все, сынок! Вот именно! Видишь ли, много лет назад, когда я начинал работать в морге, им управлял один гаитянин, торговец наркотиками. Он рассказал мне о ходячих мертвецах. Corps Cadavre, так он их называл. Он показал мне, как это делается. Как сделать пудру, кукол, чтобы с помощью мумбо-юмбо джу-джу приказывать им...

- Зомби, - недоверчиво произнес Джонни.

Потому что это то, кем они были. Мертвецы, призванные копать себе могилы. Точно так же, как мертвецы, о которых вы слышали, работали на полях тростника на Гаити, Гваделупе и в тех местах.

Райкер дал ему лопату, и в течение следующего часа или около того они засыпали могилы, помечая их простыми деревянными крестами. Потом все было сделано, и они оба стояли там, в этом промозглом холоде, в этом коричневом грязном супе.

- Cынок, если бы ты выпил тот виски, как я тебе говорил, - сказал Райкер, - Ты бы проспал все это, понимаешь? Я положил туда достаточно "секонала", чтобы погрузить тебя в страну снов на шесть-восемь часов.

Конечно. Вот почему он не хотел, чтобы кто-то был в морге в ту ночь, когда все должно быть улажено. Трупам, которые не были заявлены, дали этот порошок и маленьких кукол, сказали, когда они должны открыть глаза и приступить к работе. Это было почти забавно... если бы это не было так чертовски порочно, так ужасно и, да, отвратительно.

Зомби, - подумал Джонни. - Зомби.

Пустой, как консервная банка, он отвернулся от Райкера, и это было ошибкой.

Райкер ударил его лопатой, раскроив ему голову. Джонни погрузился в грязь, словно утопающий. Кровь стекала в серою слякоть из открытой макушки его головы.

- Извини, cынок, - сказал Райкер, - Но я не могу позволить тебе рассказывать, что ты видел.

Взяв Джонни за ноги, он потащил его обратно в морг, гадая, какую историю тот мог бы состряпать. Решил, что она была бы хорошей.

* * *

Две ночи спустя.

Тюремный морг.

Kамерa в морге.

Помеченный и упакованный, Джонни Уолш лежал на своей койке в этой прохладной, легкой темноте. Его руки были сложены на груди, пальцы аккуратно переплетены. У него не было семьи, некому было предъявить на него права. Просто еще одним дармоедом государствo и налогоплательщики больше не будут обременены.

Между его коленями застряла маленькая кукла из грязи и палoк.

Глаза Джонни распахнулись.

Он начал говорить о зомби мертвым голосом, прокручивая в голове последнее, что запомнил его мозг. Он вцепился в простыню, забарабанил ногами в дверь. Затем ящик выдвинулся, там стоял Райкер.

- Давай, сынок, - мрачно сказал он. - Пора готовить твое место...

Перевод: Грициан Андреев

"Эмили"

Когда Эмили поднялась из могилы, мать уже ждала. Увидев маленькую Эмили, она тут же начала трястись и всхлипывать. Из ее горла вырвался прерывистый крик, когда ее поразила грандиозность воскрешения дочери. Она упала на колени в слизистую жижу, задыхаясь и тараща глаза, не в силах произнести ни слова.

Эмили просто стояла, ее белое погребальное платье было мокрым и темным от кладбищенской земли, которая спадала пластами. Даже в тусклом лунном свете ее лицо было бледным, как мрамор надгробия, а глаза огромными, черными и пустыми.

- Эмили? - сказала мама, захваченная каким-то маниакальным водоворотом абсолютной радости и абсолютного ужаса. - Эмили?

Эмили просто смотрела на нее, совершенно равнодушная к происходящему. Капли дождя катились по ее бледному лицу, как слезы. Наконец она улыбнулась, потому что именно этого и хотела мама. Она усмехнулась, и мать отшатнулась, как от пощечины. Эмили уже давно не улыбалась, и улыбка получилась слишком кривой и зубастой.

- Мама, - сказала она сухим и скрипучим голосом, как лопата, которую тащат по бетонной крышке гробницы.

Мать шагнула, сначала неуверенно, но эта бесконечная неделя траура выжала из нее все соки, и она больше не могла видеть, как это неправильно, как это неестественно и безумно. Поэтому она, спотыкаясь, подошла к Эмили и обняла ее, прижимая к себе под дождем, не обращая внимания на зловонный запах, исходивший от ее дочери.

- Я молилась об этом, детка! Я молилась, я желала, я надеялась, и я никогда, никогда, никогда не теряла своей веры! - сказала мама. - Я знала, что ты вернешься! Я знала, что ты вернешься ко мне! Я знала, что на самом деле ты не умерла!

Эмили не обняла её в ответ.

На самом деле тепло материнской плоти слегка отталкивало ее... даже несмотря на аппетитный запах. Она чувствовала, как мать обнимает ее, но это не трогало ее. Эмили вышла из могилы с определенными потребностями и желаниями, но любви и привязанности среди них не было.

Но мама ничего этого не видела и главным образом потому, что не хотела видеть. Горе сокрушило ее, и скорбь затмила ей глаза. Безумие, которое приходит с потерей ребенка - это особое безумие, суровое и ошеломляющее, цельное и всеобъемлющее. Поэтому мама просто согласилась. Больше ничего не было. Просто принятие.

Мать все говорила и говорила о том, как она молилась и желала воскрешения Эмили, как она мрачно сидела в своей спальне ночь за ночью, глядя на пламя единственной свечи и желая, чтобы ее маленькая девочка снова ожила. И как прошлой ночью ей приснилось, что Эмили открыла глаза во мраке своей маленькой жемчужно-белой шкатулки, и как она знала, что придет сегодня вечером с лопатой, чтобы освободить своего ребенка.

- Но ты же не умерла, детка! - повторяла мама снова и снова. - Я сказала им на поминках и на похоронах, но они мне не поверили! Они не поверят, что моя маленькая девочка не умерла! Но я-то знала! Я знала! Я знала, что ты не умерла!

- Да, мама, - ответила Эмили.

Но мама и этого не слышала.

Теперь остались только ее иллюзии, которые превратились в высокую, крепкую кирпичную стену, сквозь которую не могли пробиться такие вещи, как разум и порядочность. Она вернула свою Эмили, и это все, что имело значение, это действительно все, что имело значение. Эмили вернулась... или что-то похожее на нее.

- Помоги мне, малыш, - сказала мама, стоя на четвереньках и заталкивая мокрую землю обратно в могилу. - Мы должны скрыть это, чтобы люди не задавали вопросов. Ты же знаешь, как они задают вопросы. Но я не позволю им снова забрать тебя у меня.

Но Эмили не стала помогать.

Она просто стояла там, все еще улыбаясь, наблюдая, как мать заполняет могилу, наблюдая, как она плачет, рыдает и издает смешные, высокие звуки глубоко в горле. Честно говоря, Эмили не видела смысла в том, чтобы засыпать могилу. Она не пробыла среди ходячих мертвецов достаточно долго, чтобы понять, что нужно быть осторожной, нужно хранить в тайне все, что связано с ее восхождением.

Но это придет с опытом.

Как и все остальное.

Память Эмили не пострадала, она была хитрой и умной. Она научится. Ибо по существу она все еще была ребенком и имела детскую любовь к игре и притворству. Поэтому она решила, что будет не так уж трудно притвориться безобидной маленькой девочкой.

Пока мать трудилась, Эмили осматривала кладбище, склепы, памятники и камни, наслаждаясь этим местом и думая, что ей хотелось бы приходить сюда почаще. Но не слишком часто. Если она это сделает, рано или поздно ее заметят, и тогда игра закончится. Люди ожидали, что мертвые маленькие девочки останутся в своих гробах, им не нравилось, что они бродят по кладбищам ночью.

Даже Эмили это знала.

Мать зарыла могилу, грязная с головы до ног, только глаза и зубы белые и блестящие, как у старого водевильного актера в черном лице. Все делало ситуацию ещё более абсурдной. Она подошла прямо к Эмили и обняла ее, сморщив нос от запаха, но все равно продолжала обнимать. Толстый, извивающийся дождевой червь выпал из спутанных волос Эмили, и мать вскрикнула. Но даже это она в конечном счете проигнорировала.

- Пойдем домой, детка, - сказала она. - Давай уйдём из этого ужасного места.

Эмили позволила увести себя за руку между покосившимися камнями и сводами, покрытыми лианами. Она не хотела уходить. Ей хотелось бегать по этому месту, петь и танцевать, прятаться за камнями и выпрыгивать в холодный лунный свет. Запах разлагающейся земли и гниющих гробов, крошащейся плоти и пожелтевших костей заинтриговал ее, заставив заурчать в животе. Ей хотелось зарыться голыми руками глубоко под землю и жевать все подряд.

Но мама этого не допустит.

Они прошли через ворота, и вдалеке зазвонил церковный колокол, отбивая полночь. Это было идеальное время для воскрешения, и Эмили это знала. И, зная это, она хихикнула. Потом они сели в машину, и Эмили вспомнила, что не была в машине с той ночи, когда у нее лопнул аппендикс и началась инфекция. Она почти ничего не помнила, только лихорадку, боль и плач матери у ее постели.

- Теперь все будет хорошо, малыш, - сказала мама. - Вот увидишь. Мама все сделает правильно.

Эмили продолжала ухмыляться, чувствуя пустоту в животе и желая впиться зубами в кусок мяса. Она подумала о хрустящих костях и сером мясе, и от этих мыслей у нее заурчало в животе. Если бы не жара в машине, в которой они ехали, все было бы прекрасно. Эмили сидела там, пока они ехали в город, вспоминая все, что было раньше, но не связывая это ни с чем теплым.

Она знала только голод.

- Поговори с мамой, детка, пожалуйста, поговори со мной.

Так Эмили и сделала.

- Я хочу есть, - сказала она.

* * *

Дома мама сказала ей, что они должны вести себя тихо. Очень тихо, потому что Джордж спал наверху, и они не хотели его будить. Пока нет. Не раньше, чем мама успеет объяснить некоторые вещи. Но Эмили все поняла. Когда вы выходите из могилы, некоторые вещи должны быть объяснены. Она прекрасно помнила Джорджа. Джордж был ее отчимом, мужем матери. Не настоящий отец Эмили, потому что он давно умер. Джордж любил Эмили, когда она была жива. Он водил ее в зоопарк и цирк, ходил с ней по магазинам, покупал ей разные вещи и помогал делать уроки. Джордж был очень мил. Но, как и все остальное, сейчас с Джорджем не было связано никакой нежности. Он нравился Эмили и раньше, и, может быть, даже понравится сейчас... когда он остынет.

- Первое, что мы должны сделать, это привести тебя в порядок, - сказала мама.

Сначала мама привела себя в порядок и заставила Эмили подождать в ее старой спальне. Эмили посмотрела на плакаты на розовых стенах, на кровать принцессы с подушками, на книги, компакт-диски и куклы, выстроившиеся в ряд на полке. Для нее это ничего не значило. Просто вещи, которые она когда-то собирала, но не больше. Она не знала, как они помогут добыть ей мясо, поэтому они не имели никакой практической ценности. Кровать была мягкой на ощупь. Эмили это не понравилось, как и чистый запах моющих средств на покрывале "Красавицы и Чудовища".

Что ей действительно нравилось, так это зеркало.

Она помнила, как любила надевать нарядную одежду и смотреть на себя в ней. Теперь она смотрела на себя в нем. Она выглядела... изменившейся. Она была очень худой, с очень белой кожей, серыми тенями под глазами и почти черными губами. Все еще ухмыляясь, ее зубы казались длинными и узкими, а между ними застряла какая-то жёлто-черная дрянь. Ее десны посерели, а губы сморщились.

Эмили нравилось, как она выглядит.

Ей нравилось пятно грибка у горла, земля, прилипшая к ее белому кружевному платью. Жук, ползающий по ее лбу, и личинка, извивающаяся на щеке. Особенно ей нравились ее большие черные глаза, которые, казалось, никогда не мигали. Они смотрели и смотрели, широко раскрытые и оцепеневшие. Она подняла руки - ее пальцы были костлявыми, кожа серой и казалась грязной и влажной.

От неё исходил зловонный запах.

И это было совершенно восхитительно.

Мама отвела ее в ванную и вымыла под струей горячей воды. Жара была невыносимой, и Эмили чуть не стошнило. Мама вымыла ей голову и вымыла ее розовым мылом, скребла и скребла, стирая с нее могильную грязь и пятна зеленой плесени, которые росли на ее щеках и руках. Эмили не любила, когда ее мыли. Мыло пахло ягодами и сиренью, а шампунь-кокосовым орехом, и это вызывало у нее тошноту. Ей нравился другой запах. Запах червивой земли и бальзамирующей жидкости, гниения и атласа гроба.

Но мама и этого не понимала.

Она одела Эмили в пижаму цвета лаванды, ту самую, с танцующими симпатичными единорогами. Эмили вспомнила, что и раньше любила единорогов, но теперь все изменилось. Она больше не думала об единорогах. Она думала только о погребении. И мясе.

На кухне Эмили почувствовала другой запах, просачивающийся сквозь аромат мыла и шампуня - мама приготовила ей поесть. Тост и шоколадные хлопья. На подходе вафли и картофель фри. Но Эмили этого не хотела. Она не хотела подслащенных хлопьев или хлеба, пиццы или домашних пирогов. Она хотела совсем другого.

- Ты должна что-нибудь съесть, - сказала мама. - Ты... ты такая худая.

- Я хочу есть, - сказала Эмили.

Мама стала рыться в шкафах и холодильнике, пытаясь найти что-нибудь, что могло бы понравится Эмили. Эмили тошнило от запаха всего, что предлагала мама. Но был и другой запах, интригующий. Когда мама повернулась к ней спиной, Эмили последовала за ним к его источнику: мусорному ведру под раковиной. Там, среди яичной скорлупы, старых листьев салата и выброшенных салфеток, к пенопластовой коробке прилипло несколько кусочков сырого гамбургера. Они были обесцвечены и дурно пахли. Эмили начала вылизывать их, соки текли у нее во рту от чудесного вкуса и восхитительного гнилостного запаха.

- Эмили! - сказала мама, вырывая коробку из холодных белых рук. - Ты не можешь это есть! Это отвратительно! Там полно микробов!

- Я хочу есть, - сказала Эмили.

А потом она услышала шаги на лестнице и поняла, что это Джордж. Она чувствовала запах его одеколона, и это было отвратительно. Но и там был хороший, вкусный запах. Возможно, какой-то вонючий сок от оттаявшего мяса, который он случайно капнул на носок. Всего лишь пятнышко, без сомнения, но Эмили почувствовала его запах, и у нее потекли слюнки.

Мать услышала приближение Джорджа, но слишком поздно, чтобы что-то предпринять. Широко раскрыв испуганные глаза, она посмотрела на Эмили.

- Прячься! - прошептала она. - Залезай в кладовку.

Так Эмили и сделала.

Джордж вошел в кухню.

- Господи, Лиз, где ты была? Ты заставила меня очень волноваться.

- Надо было кое-что купить, - сказала мама.

- В такой час?

Эмили чувствовала, что мать чего-то опасается. Она чувствовала запах пота, струящегося по ее шее, слышала ровное биение своего сердца.

- Некоторые заведения открыты двадцать четыре часа в сутки, - сказала мама, быстро соображая.

Как кладбища, - подумала Эмили.

Джордж немного поворчал.

- Что за запах? - спросил он. - Пахнет так, будто кто-то умер.

Эмили тихонько хихикнула.

- Это... это мусор, - сказала мама. - Я как раз собиралась его выбросить.

О, мамины соки теперь были горячими, ее нервы звенели от электричества. Ее ладони вспотели, губы дрожали. Джордж очень расстроил ее. Эмили это показалось забавным. Это была игра, в которую играла мать, роль, которую она играла с Джорджем.

Джорджу это, похоже, не понравилось.

Он прошел дальше в кухню. Эмили видела его из темноты кладовки, спрятавшись среди полок с консервами и сушеными макаронами, мешков с картошкой и луком, которые пахли очень остро, хотя и не неприятно.

- С тобой все в порядке, Лиз? Ты выглядишь не очень хорошо. Ты хорошо себя чувствуешь? Ты же знаешь, что сказал доктор. Ты через многое прошла, тебе нужно отдохнуть.

- Я в порядке, - сказала ему мама. - А почему бы мне не быть в полном порядке?

Эмили ухмыльнулась из своего укрытия. Хотя в кладовке стоял резкий запах сушеных продуктов и овощей, она чувствовала запах сока, упавшего на носок Джорджа. Это было опьяняюще.

- Лиз... давай, милая, поговорим, ладно? Скажи мне, что у тебя на уме. Это Эмили? Давайте поговорим об этом.

- Я не хочу об этом говорить, - сердито сказала мама.

Джордж подошел к ней.

- Дорогая, пожалуйста. Она умерла. Мы должны принять это, мы должны жить дальше.

- Она не мертва! - сказала мама, ее глаза наполнились слезами, голова качалась из стороны в сторону. - Она вовсе не умерла!

- Лиз...

Мама была права, а Джордж ошибался, но он ничего не понимал. Он ничего не мог понять, потому что это было частью игры. Эмили решила, что пришло время научить его этой игре, чтобы он тоже знал. Она вышла из кладовки, широко раскрыв глаза и улыбаясь бледным ртом.

- Ку-ку! - сказала она.

Джордж буквально подпрыгнул. Он смотрел, его глаза расширились, рот открылся, а голова начала яростно дергаться взад и вперед. Его румяное лицо побелело до цвета кости. В ту долю секунды, когда он осознал это, он начал дышать очень быстро, вдыхая и выдыхая, как будто ему не хватало воздуха.

- О, нет! О, нет! О нет! О, боже, нет! Этого не может быть! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО!!!

Он был напуган, и Эмили это знала.

Он был напуган до смерти, сердце бешено колотилось, легкие скрежетали, от него исходил резкий и отвратительный запах пота от страха. Что-то такое, что Эмили чуяла так же, как и дикое животное. Правда, она не знала, действительно ли он боится или просто притворяется, как они делали это каждый год на Хэллоуин.

Поэтому она прыгнула на него и зашипела, оскалив зубы и превратив пальцы в когти.

Джордж закричал и упал на мать, которая все пыталась объяснить, плакала и задыхалась, ее голос дрожал и был совершенно безумным. Ведь именно этого они оба и хотели, не так ли? Это то, что им обоим было нужно... Эмили вернулась к ним. И вот теперь она была здесь. И разве это не чудесно? Разве это не было абсолютным чудом? НУ, РАЗВЕ НЕ ТАК? Именно это мама все время повторяла... или пыталась сказать... но Джордж ее не слышал. Он только пытался вырваться, а мать держала его, крича все громче и громче о том, какое это чудо. А потом они начали драться. Джордж был не в себе, и мама пыталась удержать его, а он бил ее, обзывал, а она плакала и тряслась, и это была отвратительная сцена.

- Это ненормально! Это неестественно! Посмотри на эту чертову штуку! Это не твоя дочь! Это не Эмили! Это вещь из гребаной могилы!

Они упали на пол, сражаясь, Эмили не понравилась их борьба. От Джорджа будут одни неприятности. Поэтому Эмили вытащила из шкафа металлический молоток для отбивных и обрушила его ему на голову, наслаждаясь мясистым звуком, который издавал его череп. Она опускала его снова, и снова, и снова, кровь брызгала ей в лицо и резко контрастировала с белой, покрытой шрамами кожей.

- Нет, Эмили! - закричала мать. - Нет, нет, нет! Прекрати! Прекрати!!!

Эмили остановилась, а тело Джорджа лежало тихо и неподвижно. Эмили смотрела на него сверху вниз, потому что так он нравился ей больше. Теперь он не доставлял ей хлопот. Теперь она была счастлива. Эмили посмотрела на конец молотка. С него капала кровь, кусочки мозга, пряди волос. Она поднесла его ко рту и прижалась к нему языком. Это было вкусно, поэтому она начала слизывать жидкость и выплевывать волосы. Это было вкусно... хотя слишком тепло, чтобы быть по-настоящему вкусным.

- Эмили! Эмили! Эмили! - воскликнула мама, снова испугавшись. Она была сердитой или просто несчастной. - Не делай этого! Не делай этого! Ты меня слышишь?

Эмили услышала ее.

- Но мне нравится, - сказала она.

От этого у мамы внутри что-то оборвалось. Она прижалась к холодильнику, всхлипывая и дрожа, и на ее лице появилось странное выражение. Она заговорила сама с собой, пристально глядя на неё не моргая. Иногда смеялась, чтобы Эмили думала, что все в порядке. Мама снова сходила с ума, как тогда, когда Эмили впервые вышла из могилы. бедная мать. Если бы Эмили была способна на сострадание, она, возможно, пожалела бы ее. Мать просто сидела с таким ужасным выражением на лице, как будто часть ее разума, возможно, важная часть, была засосана в какую-то черную бездонную пропасть.

- Смотри на меня, - сказала Эмили и опустилась на колени рядом с трупом Джорджа.

Голова Джорджа была размозжена, и оттуда что-то просачивалось - прозрачное, красное, серое и комковатое. Эмили погрузила пальцы в его череп, как будто это был горшок для фондю, такой же, как у них был на ее седьмом дне рождения в прошлом году. Она обмакнула пальцы и облизала их. Все было очень вкусно. Ее голод был так силен, что облизывания пальцев было недостаточно. Она схватила череп Джорджа и разломала его на части пальцами, слизывая сладкое красное желе внутри, всасывая нити ткани и маслянистые мягкие складки серого вещества.

Мать просто смотрела в никуда, ее рот двигался, но слова не выходили.

Эмили вылизывала череп, пока не наелась досыта. Внутри он был чистым, сверкающим и белым, как только что вымытый горшок. Там было еще много вкусного, но Эмили была сыта. На сегодня.

Ее бескровное лицо было перепачкано кровью, Эмили просто стояла над матерью, улыбаясь ей.

Наконец глаза матери начали фокусироваться.

- О, Эмили, - сказала она, стуча зубами. - Ты не можешь... ты не можешь есть мертвых.

- Да, могу, - ответила Эмили. - Мне нравится этот вкус.

* * *

Маме не нравилось делать то, что она делала потом, но она делала это потому, что была вынуждена. Она должна защитить Эмили, и она сделает все, что потребуется. Она так любила Эмили и постоянно твердила ей об этом. Но Эмили ничего не понимала, потому что всякий раз, когда она думала о таких людях, как мама, внутри нее был только холод, ледяные кристаллы и кладбищенская земля, ничего больше... кроме голода.

- Джордж ничего не понял, Эмили, - сказала мама, подтаскивая тело к задней двери. - Я хотела, чтобы он понял, но он не хотел, он просто не понимал, как все это прекрасно. И мы будем скучать по нему, но мы не можем допустить, чтобы он доставлял нам неприятности, не так ли?

Эмили покачала головой. Она уже поняла, что не любит людей, которые причиняют ей неприятности.

Мама обо всем позаботилась.

Она вытащила тело Джорджа на задний двор, вырыла глубокую яму в цветнике и закопала его там. Это была хорошая яма, - подумала Эмили, там, в богатой черной почве под раскидистыми ветвями старого дуба, где все еще висели качели Эмили. Ей хотелось лечь рядом с Джорджем, быть похороненной вместе с ним. Вся эта грязь была бы хороша, но мама сказала "нет".

Потом мама заперла Эмили в ее комнате и ушла к себе.

Эмили сидела на полу, думая о холодных вещах, мраморных камнях и увядающих похоронных цветах, мертвых листьях, развеянных по церковным дворам, и закопанных ящиках, наполненных вкусной едой. Кроме этого, она оглядела свою комнату в темноте. Маме нужен был свет, и Эмили привыкла к нему, но теперь она очень хорошо видела в темноте. Совсем как кошка. Она смотрела на свои игрушки и игры, и все это ее больше не интересовало. Теперь у нее были другие интересы.

В ту ночь мама долго не могла заснуть, и Эмили слышала, как она плачет и разговаривает сама с собой. Пока Эмили ждала, она разглядывала свои книги в лунном свете, проникавшем сквозь забрызганное дождем оконное стекло. У нее было много книжек с картинками. Принцессы, милые животные и маленькие девочки бегают и играют. Ей нравились фотографии маленьких девочек. Они вызывали у нее чувство голода.

Когда мама уснула, Эмили выскользнула из окна и вышла в сад. Воздух был прохладным и влажным, и ей это нравилось. Стоя на четвереньках, она откапывала Джорджа, и он был милым и холодным. И очень вкусным. Особенно мясо из его горла и все то, что было внутри его живота. Когда она закончила, Эмили снова зарыла его, потому что понимала, что некоторые вещи - такие как обед, ужин и завтрак - должны храниться в секрете.

Эмили любила секреты.

Она знала много такого, чего не знали другие.

Но она никогда не скажет.

* * *

Следующие несколько дней Эмили и мама начали новую совместную жизнь. Все было не совсем так, как раньше. Но Эмили не возражала. Ей нравилось наблюдать за матерью и ее безумием. То, как она говорила, когда в комнате никого не было, и то, как она иногда плакала. Ее глаза были очень красными, а руки дрожали. Иногда она смотрела на Эмили с отвращением, а иногда смотрела так, словно боялась ее. Эмили не возражала, потому что мама постоянно говорила ей, что любит ее, и Эмили верила ей.

Мама приняла много таблеток и выпила виски из одной из бутылок Джорджа. Она бросила курить в прошлом году, потому что Эмили попросила ее об этом, так как в школе сказали, что курение может убить. В то время Эмили не хотела, чтобы мама умерла, но теперь это не казалось ей чем-то плохим. Это было действительно весело. Как бы то ни было, мама снова курила. Она курила одну сигарету за другой, а когда звонил телефон, иногда вскрикивала. Она отвечала, но голос у нее всегда был очень смешной. Однажды Эмили подняла трубку, но мама вовремя остановила ее.

Тем не менее, оставались забавные игры.

Мама сказала Эмили, что если кто-то подойдет к двери, она должна спрятаться в подвале. Эмили никогда не любила этот подвал. Особенно старый угольный бункер с грязным полом, сырым запахом и каменными стенами, затянутыми паутиной. Но новой Эмили это очень понравилось. Она много времени проводила в угольном бункере. Дверь была большая и тяжелая, и она скрипела, когда ее открывали. Прямо как в склепе. Эмили любила играть там, внизу. Ей нравилось притворяться, что это ее могила. Она лежала на грязном полу и скрещивала руки на груди, как мертвецы в телевизоре. Она вырыла себе могилу и иногда ложилась в нее. Она забрала туда своих старых кукол и тоже похоронила их.

Это было очень весело.

В первые дни люди приходили и уходили. Похороны Эмили состоялись десять дней назад, но люди все равно приходили. Они все еще приносили тарелки с ветчиной и пирогами. Так много, что мама начала выбрасывать их. Она редко ела, да и то только тогда, когда у нее кружилась голова и она не могла встать. Она сказала Эмили, что у нее нет аппетита.

Иногда Эмили пряталась в своей могиле в подвале - место, куда мама не ходила, и это было хорошо, потому что Эмили похоронила там некоторые части Джорджа, которые становились зелеными и вкусно пахли - или иногда в свободной комнате наверху, когда люди приходили навестить ее. Потом она смотрела, как они уходят через раздвинутые занавески. Мама говорила ей, чтобы она этого не делала, но Эмили это нравилось. Однажды, когда тетя Дорис навестила их, Эмили смотрела ей вслед сквозь занавески, а Дорис подняла голову и увидела ее. По крайней мере, так думала Эмили. Дорис бросила быстрый взгляд, побежала к своей машине и не вернулась.

Но Эмили не сказала об этом матери.

И она не рассказала ей о детях, живущих по соседству. Ей тоже нравилось смотреть на них сквозь занавески. Мама не разрешала ей выходить и играть с ними. Она сказала, что Эмили заболела. Может быть, в другой раз. Но мама лгала, и Эмили это знала. Поэтому она просто наблюдала за детьми. Она знала их всех, часто играла с ними. Иногда Мисси Джонсон, старая лучшая подруга Эмили, проезжала мимо дома на велосипеде и смотрела на него снизу вверх. Пару раз она останавливалась и просто смотрела. Затем она быстро уезжала. Эмили знала, что Мисси плачет. Мисси было грустно, потому что Эмили умерла. Эмили подумала, что это смешно.

Но Эмили уже надоело сидеть дома. Она хотела выйти на улицу. Она хотела увидеть своих друзей и рассказать им все секреты, которые знала. Им бы это понравилось.

Но мама заставила ее остаться дома, и она играла одна, прислушиваясь к прохожим. Почтальон и соседи, ее друзья катаются на велосипедах, катаются на роликах, скачут вприпрыжку и поют песни. Ей хотелось прыгать и петь вместе с ними. Иногда до неё доносился детский плач. Это был новорожденный ребенок миссис Ли, родившийся всего за пару недель до похорон Эмили. Эмили нравилось слушать, как он плачет. Она всегда любила детей. Они все еще нравились ей... но по другим причинам.

Ей хотелось иметь собственного ребенка.

Толстый, визжащий, розовый малыш, с которым можно играть. Может быть, однажды вечером Эмили пойдет туда и поиграет с ним.

* * *

Почти через две недели после того, как Эмили вышла из могилы, дом был полон мух. Их привлекал особый запах Эмили, и, несмотря на все обтирания губкой и надушивание, которые делала мама, этот запах оставался. В конце концов, когда часть кожи Эмили сошла в ванне, мама перестала это делать. Она просто привыкла к мухам. Эмили не обращала на них внимания. Они покрывали ее, как одеялом, постоянно жужжа и покусывая. Иногда, когда она открывала рот, оттуда вылетали мухи. Под кожей Эмили тоже что-то копошилось. Паразиты были слишком глубоко, чтобы она могла добраться до них, но некоторые были близко к коже, и она могла выковырять их ногтями. Сбоку на шее Эмили было большое распухшее пятно, и когда она почесала его, оттуда выползли десятки жирных белых червей. Эмили держала их в банке, но они умерли.

Мать много времени проводила вне дома.

Обычно, когда она возвращалась, она была пьяна. Она сказала, что беспокоится о Джордже, потому что люди начинают задавать вопросы о нем, и если они не прекратят, могут возникнуть неприятности.

Но Эмили это не волновало.

Теперь от Джорджа почти ничего не осталось. Только какие-то кости и объедки, и Эмили снова проголодалась.

Когда мамы не было дома, Эмили иногда одевалась и смотрела на себя в зеркало. Боа из перьев и диадемы, свадебные платья и длинные вечерние пальто, которые не очень хорошо сидели. Эмили была уже не просто белой, а серой. На щеках и вокруг шеи у нее росли клочья моха. Он ужасно чесался. Иногда, когда она расчесывала волосы, из них выбивались пряди. На голове у нее было полно белых извивающихся тварей.

Однажды днем, когда Эмили была одна, в дверь постучали.

Она спряталась наверху. Кто бы это ни был, он просто не уйдет. Наконец они открыли дверь и вошли. Это была тетя Дорис.

- Лиз? Лиз, ты здесь? - крикнула она.

Она ждала ответа, но его не последовало. Но она не ушла. Она просто ходила вокруг, и Эмили слышала, как она говорит о запахе в доме, мухах и беспорядке.

Эмили спряталась наверху лестницы, наблюдая за ней.

Но тетя Дорис, должно быть, услышала ее, потому что обернулась и сказала:

- Лиз, это ты? - oпять никакого ответа. Эмили хихикнула, хотя и не собиралась этого делать. Дорис просто стояла там. - Там кто-то есть? Кто там наверху?

Эмили убежала прятаться.

Дорис поднялась по ступенькам, и Эмили почувствовала исходящий от нее запах страха. Ей нравился этот запах. От него ей захотелось есть. Это было похоже на хорошие запахи, исходящие из кухни, когда в старые времена готовили ужин. Эмили вспомнила, что никогда по-настоящему не любила тетю Дорис. Она всегда щипала Эмили за щеки и целовала ее, и ее дыхание всегда пахло чесноком, и ее духи были просто ужасны. Они не выветривались из дома несколько часов. Мама иногда называла тетю Дорис "нехорошей любопытной Нелли". Эмили это казалось забавным.

Но теперь она все поняла.

Тетя Дорис была слишком любопытна. Ей нечего было здесь делать, но она все равно пришла. Поэтому Эмили ждала ее в стенном шкафу в прихожей. Она старалась не хихикать, но это было нелегко. Тетя Дорис ходила взад и вперед, заглядывая в комнаты. Эмили все еще чувствовала исходящий от нее запах страха. Это был густой, кисло-желтый запах, о котором Дорис даже не подозревала. Она ходила вокруг, бормоча что-то себе под нос. Эмили спряталась в темноте. Это было похоже на игру в прятки. Интересно, любит ли тетя Дорис играть в прятки? Улыбаясь, Эмили постучала пальцами по внутренней стороне дверцы шкафа.

И это привлекло внимание тети Дорис.

Она стояла за дверью:

- Там кто-то ... кто-то есть?

Эмили хихикнула.

Тетя Дорис открыла дверь. Она открыла ее очень медленно, тяжело дыша, а потом распахнула до конца.

- Это ты, - сказала ей Эмили.

Тетя Дорис вскрикнула и упала, схватившись за грудь и корчась на полу. Эмили слышала, как бьется ее сердце, но оно подпрыгивало, то ускоряясь, то замедляясь. И она, конечно, продолжала кричать.

Поэтому Эмили прыгнула на нее сверху и била головой об пол, пока та не перестала двигаться. Потом она потащила ее в подвал и закопала в угольном бункере.

Мама никогда ничего не узнает.

* * *

В ту ночь, когда Эмили лишила сознания тетю Дорис, а потом разорвала ей горло в подвале, мать начала вести себя очень странно. Более странно, чем обычно, потому что мама всегда была очень странной. Мама очень много работала, чтобы содержать дом в чистоте. Она скребла, стирала и натирала воском, готовила большие обеды, такие как ростбиф и бифштекс, но в эти дни она никогда не готовила и не убирала. Она любила пить виски, курить сигареты и принимать таблетки. Она была очень худая и дрожащая, иногда плакала, а иногда прижимала ко рту подушку и кричала в нее. Но в тот вечер, вернувшись домой, она начала расспрашивать о тете Дорис.

- Эмили... она приходила сегодня?

Эмили только улыбнулась.

- Может, и так, но я спряталась, как ты и говорила.

- Ты... ты не причинила ей вреда?

Эмили покачала головой.

- Я никогда никого не обижала. Но иногда я заставляю их замолчать.

- О, Эмили... неужели?

- Я сделала что-то не так, мама?

Но мать не могла задать этот вопрос. Ей нужно было выпить, покурить и немного поговорить с собой. Ей нравилось это делать. Иногда она часами лежала на полу, что-то бормоча и глядя в никуда. В такие моменты Эмили спускалась в подвал перекусить. Она выкопает всех своих кукол, и они устроят маленькое чаепитие. Эмили тоже притворялась, что они едят.

Эмили подождала, пока мама отключится, а потом пошла и села в своей комнате. Она слышала, как по соседству плачет ребенок Ли. Ему, конечно, очень нравилось плакать. Когда стемнело, Эмили вышла из окна и направилась к дому Ли. Она увидела через окно, что мистер и миссис Ли смотрят телевизор. Это были очень милые люди. У ребенка была комната в задней части дома. Эмили стояла у окна. Все было сделано в синем цвете, так что она знала, что это мальчик.

- Привет, малыш, - сказала она через оконную сетку.

Но ребенок спал, и Эмили знала, что малышам нужно много спать. Она осторожно отодвинула ширму и вошла внутрь. Она была очень тихой. Она не хотела беспокоить мистера и миссис Ли. Ребенок спал в маленьком голубом комбинезончике и подгузнике. У него в кроватке лежал плюшевый мишка и вертелся мобильный Винни-Пух.

- Привет, детка, - сказала Эмили.

Она подняла его, и он начал извиваться. Она прижала малыша к себе, и он заерзал еще сильнее. Он начал плакать. Сколько бы Эмили ни ворковала ему и ни напевала песенки вполголоса, малыш не переставал вырываться и плакать. Это было нехорошо. Если мистер и миссис Ли придут, они не позволят ей играть с ребенком. Они заберут его у нее, а она этого не хотела. Малыш был таким мягким, теплым и пухленьким. Эмили хотелось поцеловать его, прикоснуться к нему и высосать воздух из его маленького рта.

- Прекрати, малыш, - сказала ему Эмили. - Перестань шуметь.

Но малыш не хотел, поэтому Эмили заставила его замолчать. Его маленькая толстая шея сломалась под лаской ее серых, шелушащихся рук. Держа ребенка за ноги, она выскользнула в окно. Задолго до того, как мистер и миссис Ли вошли в детскую и начались крики и суматоха, Эмили положила ребенка в угольный бункер. Она показала его тете Дорис.

А потом она начала играть с ним.

* * *

На следующее утро мама ушла, а телефон все звонил и звонил, пока Эмили играла в переодевание. Мама не хотела, чтобы Эмили подходила к телефону, но он все звонил и звонил, и Эмили больше не могла этого выносить. Ее слух был очень острым с тех пор, как она покинула могилу. Сейчас ей нравилось, чтобы все было тихо. Она любила холод, сырость и тишину. Но телефон продолжал звонить.

Наконец она подняла трубку.

Голос на другом конце провода сказал :

- Лиз? Лиз? Лиз, это ты?

Это был голос, который Эмили уже давно не слышала. Очень милый, терпеливый голос принадлежал бабушке Риз, матери мамы. Эмили всегда нравилась бабушка, когда та приезжала в город, а это случалось всего несколько раз в год. Обычно на Рождество, а иногда и летом. Она всегда приносила Эмили подарки.

Эмили нравилось слышать ее голос, но эта пустота внутри не позволяла ей чувствовать себя счастливой или грустной, только холодное безразличие.

- Лиз? Лиз, это ты?

- Привет, бабушка, - сказала Эмили.

А на другом конце провода послышалось хриплое дыхание и поднялась страшная суматоха: трубку уронили, и бабушка завыла высоким, нервирующим голосом.

Эмили повесила трубку.

Ей не нравились такие звуки.

После этого Эмили вернулась к игре в переодевание. Она надела белое сверкающее кружевное платье, очень похожее на погребальное. На ней была широкополая соломенная шляпа с большим цветком, как это иногда делают богатые дамы на дерби в Кентукки. Жемчуг, браслеты и длинные белые перчатки. Глядя в зеркало, она подумала, что выглядит очень мило, хотя вся распухла и почернела, под кожей ползали черви, а лицо покрывали мухи. Накануне у нее выпал левый глаз, и она никак не могла его найти. Теперь со щеки свисал большой лоскут кожи, и под ним виднелся череп. Когда она улыбнулась, ее улыбка была сплошь желтыми зубами и серыми деснами, а губы сморщились.

Была суббота, а по субботам после обеда Эмили и Мисси Джонсон обычно играли на пустыре напротив. Со всех сторон росли деревья, и это было похоже на их собственное королевство. Они любили играть в очень драматические игры, как и все маленькие девочки. Обычно они притворялись сестрами, а их родители погибли в авиакатастрофе, и они прятались от плохих людей, которые хотели их убить. Или они притворялись, что один из них умирает от неизлечимой болезни, а другой-врач или медсестра, пытающийся спасти первого. Но в конце концов больной всегда умирал. И это было забавно, потому что теперь один из них действительно умер.

В окно Эмили увидела Мисси, которая ехала на велосипеде по аллее. С собой у нее был пластиковый чемоданчик с Барби. Вы открывали его, а там был маленький салон с зеркалами и гардеробом, множеством маленьких платьев и туфель. Она направлялась на пустырь.

Мама предупредила Эмили, что она никогда не должна выходить из дома, но так как она была полностью одета, она решила, что все будет в порядке. Она вышла на задний двор, и тут же в переулке завыла гончая мистера Миллера. Эмили направилась к пустырю, ее высокие каблуки стучали по бетону. Там она увидела Мисси. Мисси стояла к ней спиной. Она открыла свой чемоданчик с Барби и пела, одевая Шкипера и Стейси.

Эмили, как всегда, подошла к ней сзади.

- Бу, - сказала она.

Мисси повернулась и закричала так, как Эмили никогда раньше не слышала. Она отползла на четвереньках и побежала, крича все это время. Эмили окликнула ее, но она не остановилась.

Эмили вернулась домой.

По дороге ехал мистер Миллер, и она помахала ему рукой. Он просто продолжал смотреть... смотреть так пристально, что проехал на своей машине прямо через забор.

* * *

После этого в округе стало оживленно.

По улице ездили машины, и многие из них были полицейскими. У дома вместе с мистером Миллером собралось много народу. Мама и папа Мисси тоже были там. К тому времени, как мама вернулась домой, повсюду были люди и много полицейских в форме. Они пытались остановить мать, но она убежала от них и вошла внутрь.

- Что же ты наделала? - сказала она Эмили.

- Я вышла на улицу, - сказала Эмили.

Мать заперла двери, как только в них начали ломиться. Когда наступила ночь, раздалось много криков и воплей.

- Нам надо выбираться отсюда, - сказала мама. - Мы должны уехать в безопасное место.

- Кладбище, - сказала Эмили.

- Да, именно туда мы и поедем.

Но потом в дверь снова стали колотить, и что-то начало таранить ее, пока она не слетела с петель. Потом ворвалась полиция, и мать бросилась прямо на них, крича и отбиваясь.

- Беги, Эмили! - крикнула она. - Беги!

Так Эмили и сделала.

Она выбежала через черный ход и почти добежала до пустыря, когда услышала лай больших собак. По окрестностям с фонарями носились люди. Эмили вышла на пустырь и спряталась в траве. Она откопала ребенка миссис Ли, спрятав его в грязи под большим камнем, и стряхнула с него ползучих тварей. Потом пришли мужчины и направили на нее фонарики, ослепив ее.

- Боже милостивый, - сказал один из полицейских.

Эмили покачала безголовым младенцем и зашипела, обнажив длинные зубы.

Собаки, которые были с ними, выли, лаяли и огрызались на своих хозяев. Мужчины отпустили их. Собаки набросились прямо на Эмили, вонзая в нее зубы, разрывая ее нарядную одежду и кусая свободные куски плоти и хрустящие кости. Многие закричали, но не подошли ближе. Собаки жевали, рвали и рвали Эмили, отрывая ее конечности, которые брыкались и царапались в траве, ища пальцами, за что бы ухватиться. Собаки не останавливались. Они были взбешены.

Эмили продолжала кричать, пока не осталось ничего, чем можно было бы кричать.

Потом наступила тишина, слышалось только рычание собак и шепот людей.

Итак, через пятнадцать дней после того, как Эмили вышла из могилы, то, что от нее осталось, было снова закопано туда.

Перевод: Андрей Локтионов

"Расчленённый"

Шёл дождь, когда они убили Пола Зейбера.

И когда они вытаскивали его труп из багажника "Бьюика" Спекса, дождь лил как из ведра. Зейбер был крупным мужчиной, а стал большим трупом. Завернутый в брезент, он был связан, как бык. Затащить его в багажник было нелегко, а вытащить – ещё труднее.

- Просто держи, - сказал Спекс. - Он мертв, он не укусит тебя.

Но, Уимс и Лайон не совсем верили в это. Конечно, они помогли Спексу убить Зейбера, и их руки были такими же красными, как и у него, но теперь, когда они держали тело после того, как оно остыло час назад... в этом было что-то непристойное.

Лайон просунул руку, ухватился за веревки, начал дергать вместе со Спексом, подтягивая мертвеца вверх.

- Я держу, - сказал он, и капли дождя упали ему на лицо. - Скажи Уимсу, пусть возьмется с другой стороны.

Уимс собирался послать его к черту, может быть, сказать это им обоим, но вместо этого он сунул руку в темноту багажника и начал тянуть, чувствуя, как этот ужасный груз перемещается под брезентом. Губы его были сжаты в белую линию, и он не был уверен, было ли это из-за того, что он хотел что-то сказать, или чтобы не закричать.

Потому что это было крайне вероятно.

- На счет три, девочки, - сказал Спекс. - Вверх... и... наружу...

Это была отвратительная работа.

Дождь стучал, земля превратилась в слизистую серую грязь. Деревья, поднимающиеся вокруг них, черные и корявые, окаймленные ползучими тенями, которые были вязкими и ужасно живыми.

Уимс все время воображал, что, может быть, Зейбер все еще жив, что трех выстрелов из 9-миллиметрового пистолета было недостаточно, чтобы убить эту свинью. Что под брезентом, возможно, он не спит. Может быть, он что-то задумал.

Зейбер действительно был большим. Огромный, похожий на свинью человек, чьей лёгкой закуской был бифштекс и лапша с устричным соусом. Он весил больше 400 фунтов[2]. Большой, мясистый парень с черными, как угольная пыль, глазами и злобным нравом. Люди говорили, что однажды он съел парня, который не заплатил по кредиту... но нельзя верить всему что говорят. Насчет Поли Зейбера можно было быть уверенным только в одном: он был ростовщиком, и если вы не платите, он причинит вам боль.

Но теперь он был мертв, давно остыл, схлопотал три пули из 9-миллиметрового пистолета, и всё тут.

Спекс, Уимс и Лайон кряхтели и пыхтели, потели и стонали, но в конце концов они подтянули свой брезентовый мешок на край багажника. И тут одна из огромных рук Зейбера выскользнула из мешка, и его ладонь с влажным шлепком опустилась на руку Лайона.

Лайон закричал.

Можно было бы сказать, что это был шок или суеверный ужас, но все, что имело значение - это то, что Лайон закричал, как маленькая девочка, пронзительно завывая. Он отпустил Зейбера, и внезапный вес трупа обрушился на остальных, и тот упал к их ногам, шлепнувшись в грязь... теперь уже обеими руками.

- Он дотронулся до меня! - пробормотал Лайон, вытирая руки о мокрые штаны. - Господи, он коснулся меня, он коснулся меня!

Спекс схватил его и встряхнул.

- Он мёртв, идиот, теперь он не сможет причинить тебе вреда! Он не более опасен, чем кусок говядины.

- Но холод... черт, он такой холодный...

Уимс ничего этого не слышал. Он просто смотрел вниз на этот свисающий, ужасный сверток, думая о том, что с этими дряблыми белыми руками, свисающими из брезента, Зейбер выглядел так, словно кто-то родился, пытаясь вырваться из плаценты.

- Помоги мне, - сказал Спекс.

Они ухватили Зейбера за ноги и потащили по грязи вниз по тропе. Подлесок был мокрым и влажным, деревья - высокими и похожими на скелеты. Ночь была сырой, прохладной и зловещей. Когда они добрались до хижины, Спекс отпер ее, и они втащили Зейбера внутрь, положив свою ношу на дощатый пол.

Спекс нашел на крюке фонарь и зажег его.

- Никто не пользуется этим местом, - сказал он им, и тени поползли по его лицу в мерцающем желтом свете. - Это прекрасно.

Может так оно и было. Просто заброшенная полуразрушенная лачуга вдали от города, приютившаяся в пустынном лесу, как горошина в мешке. Место, которое простояло пятьдесят зим и может простоять еще пятьдесят, а может превратится в руины в следующем месяце.

- Я вернусь через минуту с подарками, - сказал Спекс. - Если он шевельнется... просто громко кричите, - eму это показалось забавным. - Но не настолько громко, чтобы разбудить мёртвого.

Затем он вернулся к "Бьюику" за инструментами, оставив Уимса и Лайона вместе с большим Поли Зейбером, бывшим ростовщиком синдиката, который превратил всю их жизнь в ад. Но сейчас он уже не мог что-либо сделать.

- Думаю, - сказал Лайон, - что мы здорово облажались, я в этом уверен.

Уимс хмыкнул:

- Ты действительно так думаешь?

- Пошёл ты.

Тело Зейбера шевельнулось под брезентом, одна рука соскользнула, костяшки пальцев застучали по полу.

Лайон резко втянул воздух и, казалось, не мог выдохнуть. Уимс просто стоял там, наполненный ужасом, который был странно пустым и похожим на сон. Он никак не мог заставить себя закрыть рот.

- Гравитация, - сказал Лайон, словно пытаясь убедить самого себя.

В хижине пахло сыростью и старостью, черной землей и заплесневелыми листьями. Это был тяжелый, испаряющийся запах, который с каждой минутой становился все гуще. Оба мужчины просто смотрели друг на друга, потом отвели взгляд, их лица были изможденными и искажёнными стрессом, их глаза торчали из черепов, остекленевшие и немигающие.

Потом Спекс вернулся.

Он достал из мешка с инструментами ломики и молотки, а лопаты оставил прислоненными в углу. В неверном свете фонаря они поднимали гниющие доски одну за другой, пока внизу не показалась чёрная земля и зловонная, суглинистая вонь не заполнила лачугу.

- О'кей, девочки, - сказал Спекс, раздеваясь до рубашки-майки, конечно, чтобы показать всем свои блестящие мускулы-и ухмыляясь, как череп в корзине. - Вы же знаете, что сейчас произойдёт.

Но Лайон покачал головой.

- Я не уверен, смогу ли.

- О, ты сделаешь это, - сказал ему Спекс. - Клянусь Богом, так и будет. Мы вместе сделаем то, что должно быть сделано.

Спекс велел им начать копать, а сам развернул сверток. Он воспользовался ножом, разрезал веревки, освободив их от брезента, и обнажил огромный обнаженный труп Поли Зейбера, словно мрачный сюрприз под рождественской ёлкой. Зейбер побелел, как кружево, раздулся и ожирел, у него были массивные подбородки и отвисшие сиськи, огромный живот, похожий на мясистый пляжный мяч, раздутый до предела. Единственным цветным пятном на нем была татуировка в виде орла на груди... и сейчас орёл выглядел так, словно его сбил грузовик, в лучшем случае - искалеченная ворона. Картина была нарушена почерневшими пулевыми отверстиями, полосами крови, которая сочилась и высыхала.

Крови у него было немного, и Спекс быстро заметил, что это потому, что одна из пуль разбила ему сердце. Когда кровь перестала течь, сказал он, у Зейбера остановилось кровотечение.

- Посмотри... посмотри на его лицо, - сказал Уимс.

Белая жирная масса с толстыми губами, один глаз был открыт и пристально смотрел, а другой прятался в мешочке с жиром. Может быть, это было трупное окоченение или что-то в этом роде, но его рот был растянут в зловещей, зубастой ухмылке. В этом было что-то мерзкое и извращенное.

Спекс вытащил ножовку:

- Кто первый?

Лайон издал хныкающий звук и чуть не лишился своего обеда, когда Спекс приставил зубья пилы к пухлой глотке Зейбера и начал водить ею взад-вперед, взад-вперед. Уимсу пришлось вывести его наружу. И когда они оба вышли тошнота накатила и вышла из них рвотными волнами. Но дело было не только в том, что там делал Спекс, но и в звуке. Этот режущий, мясистый звук, как будто пила разрывает шарик сала. А когда пила дошла до кости... Господи!

Уимс и Лайон покурили, потянулись из фляжки Спекса с виски, и задались вопросом, как им вообще удастся изгнать эту ночь из своих мыслей. Когда они вернулись, у Зейбера не было ни ног, ни головы. Спекс отрезал их и упаковал в зеленые здоровенные мешки для мусора. Там была кровь, впитавшаяся в землю и замаравшая локти Спекса.

Уимс посмотрел на это безногое, безголовое туловище и почувствовал, как в нём нарастает безумие

- Лайон, - сказал Спекс, наслаждаясь собой, - руки твои. Мы с Уимсом пойдем и выбросим этот мусор в реку.

Лайона трясло.

- Нет, нет, нет... Господи, ты не можешь... ты не можешь оставить меня наедине с этим...

Спекс расхохотался:

- Ладно, Уимс, ты остаёшься. Каждый режет по руке. Начинайте резать с подмышки, там мягко. Я отнесу всё это к реке, набью мешки камнями и заброшу подальше.

- Да ладно, Спекс, - сказал Уимс. - Давай просто бросим его в яму, как есть.

- Нет. Руки соединены с кистями, а кисти - с пальцами. На пальцах есть отпечатки пальцев. Если кто-нибудь найдет тело, я не хочу, чтобы его опознали. Зейбер есть в базе - он отсидел срок. Так что давай режь.

Он велел им положить торс в большую яму, которую они выкопали, а руки сложить в мешки и закопать в лесу. Прежде чем уйти, он сказал:

- И не подведите меня, ребята.

Он перекинул ноги Зейбера через левое плечо, и даже в этом зеленом пластиковом пакете было видно, что нижняя сторона его колен покоится на плечах Спекса.

- Эти ноги должно быть весят восемьдесят фунтов[3] каждая.

Он поднял мешок с головой и вышел.

Так что Уимс и Лайон остались наедине с торсом, наблюдая за ним, не желая смотреть, но не в силах остановиться. В этой штуке был какой-то мрачный магнетизм. Так что они наблюдали и ждали - может быть, пока он двинется.

- Мне это не нравится, - сказал Лайон. - Мне все совсем не нравится.

- Похоже, Спекса это не волнует, - сказал Уимс.

- Это потому, что он чертов зверь, - Лайон подошел к двери, выглянул наружу и снова закрыл ее, убедившись, что Спекс не подслушивает: - Я имею в виду, чья это была идея убить долбаного Поли?

- Спекса. Но мы с этим согласились.

- Разумеется. И чья это была идея разрезать тело на куски? Спекса. Он слишком легко это делает, чувак. Он уже делал это дерьмо раньше.

Уимс тоже так думал. Спекс застрелил Зейбера. Он точно знал, как упаковать тело, и, похоже, точно знал, как его разрезать.

- Спекс уже бывал здесь. Он негодяй. Но он вытащил нас из грязной истории с Зейбером. Я имею в виду, я задолжал ему почти двадцать штук.

Лайон вздохнул.

- Я тоже. Но все же... мы должны были подумать об этом. Убийство... Господи, это делает нас ничуть не лучше Спекса. Он и раньше отсиживал срок, но мы нет.

Уимс не сказал, но, стоя рядом с этим огромным безногим, обезглавленным трупом, распростертым у их ног, он думал, что тюрьма была наименьшей из их забот.

- Ладно, теперь мы часть этого. Назад пути нет. Но дальше я не пойду, - заявил Лайон: - Я не стану резать... труп.

- Я тоже, - вздохнул Уимс.

Они затолкали его в дыру ботинками, и он приземлился с шлепающим резиновым звуком, от которого у обоих перехватило дыхание. Потом они закопали его, разровняли землю. Они выкопали в лесу пустую яму и закопали ее обратно. Это убедило бы Спекса... если только он не хотел проверить сам.

Когда он вернулся, они уже прилаживали половицы на место, крепко прибивая их гвоздями.

- Каково это, девочки? - спросил он, чувствуя, как капли дождя стекают с его волос. - Грязно?

- Давай не будем об этом, ладно? - сказал Уимс.

- Конечно, конечно, как скажешь. А руки?

- В лесу, - ответил Лайон.

Спекс выглядел довольным.

- Ну что ж, - сказал он, - думаю, это последний раз, когда мы видели Поли Зейбера.

Но Уимс так не думал.

* * *

Позже, густой как суп ночью, Уимс наблюдал, как Лила смешивает водку с мартини. Просто глядя на неё, можно было понять, что когда-то она была барменом. Слишком плавно, слишком легко.

Точно так же, как Спекс с мертвым телом.

Лила была одета в короткую юбку и топ с блестками, золотая цепочка обвивала её пышное декольте. Такова была Лила: вся разодетая и никуда не идущая. И он прекрасно знал, почему ей некуда идти: ни денег, ни вообще ничего. Только этот старый скрипучий дом и Уимс, её муж.

Лила протянула ему стакан.

- Дай угадаю, - сказала она, и ее глаза стали холодными и яркими, как черный лед, - ты был с Лайоном и Спексом? Поправь меня, если я ошибаюсь. Играл на автоматах, несколько партий в блэкджек. Я права?

Уимс потягивал свой напиток, слушал жену, но видел только, как в могилу падает что-то белое и рыхлое.

- Наверное. Может быть... что ты сказала?

- Сколько на этот раз?

- Сколько чего?

- Сколько денег ты потратил? - она хотела знать, эти глаза теперь не черный лед, а что-то более холодное, может быть, абсолютный ноль, где даже кислород замерзает. - И, самое главное, сколько ты занял у ростовщика?

- Смени пластинку, - рявкнул Уимс, и на лбу у него выступили капельки пота.

- У тебя проблема, - сказала его жена. - Ты зависим. Тебе нужна помощь.

- Я в порядке.

- Разве? Знаешь, что я слышала? Жена Лайона уходит от него, и он вот-вот потеряет свой дом. Это мне кое-что напоминает.

Руки Уимса дрожали, он сжал стакан обеими руками и поднёс ко рту.

- Оставь Лайона в покое.

- А как насчёт Спекса..? Kак дела у Спекса?

Уимс со стуком поставил стакан на кофейный столик:

- Какого чёрта ты все время спрашиваешь о Спексе? Тебе нравится этот парень? Что у тебя с ним?

- Он мерзавец, и мы оба это знаем. Бывший зэк. Как ты можешь общаться с таким парнем, как он?

- Он нормальный.

И Уимс чуть не расхохотался. Конечно, он нормальный. А Поли Зейбер? Он тоже в порядке. Соль земли. Просто нормальные, трудолюбивые парни.

Лила рассмеялась.

- Я и Спекс. Не говори глупостей.

Но Уимс не думал, что это смешно. Он просто смотрел на жену, его лицо было бледным, глаза покраснели и застыли.

- Иногда я думаю о вас двоих.

- Ты неважно выглядишь, - сказала Лила, подходя к окну и глядя на темный двор, на деревья, колышущиеся на ветру, на ворота, со скрипом открывающиеся и закрывающиеся. - Ты неважно выглядишь. Может, тебе стоит рассказать мне обо всём?

- О чём именно?

- О том, что случилось сегодня вечером? Вы подписали договор о продаже дома? Машины? Всё тот жирный ростовщик? Как его там? Заббер.

- Я в порядке, черт возьми! - сказал ей Уимс, отряхивая пот с лица. - Я в полном порядке! Разве ты не видишь этого? Разве ты не видишь, как мне хорошо?

* * *

Когда два дня спустя, сразу после полуночи, зазвонил телефон, Уимс проснулся с криком на губах. Он держал его в узде, дрожа и обливаясь потом, изо всех сил стараясь не вспоминать о том, что ему снилось. Лила исчезла. Ушла Бог-знает-куда с Бог-знает-кем.

Спотыкаясь, он подошёл к телефону.

- Да? Алло?

- Слушай, Уимс, тебе надо срочно приехать,- это был Лайон, и голос у него был странный.

Пьяный? Безумный? Может быть и то и другое. Но было что-то в его голосе, животный страх, который определенно пугал своей настойчивостью.

- Ну же, Лайон... ты знаешь, который час?

Но Лайону, похоже, было все равно:

- Ты должен приехать сейчас же. Я серьезно. Что-то происходит, и, Боже, Уимс, ты должен мне помочь...

- Успокойся, ладно? Просто успокойся. Расскажи мне.

Уимс представил себе, как он сидит там, сжимая телефон в потной руке, один в доме, теперь, когда его жена ушла, и просто бледный от ужаса... но от страха перед чем?

Голос Лайона понизился до шепота, как будто он боялся, что кто-то подслушивает.

- Это... это началось около полуночи, нет в одиннадцать тридцать... я не уверен, но именно тогда я впервые услышал это.

- Что услышал?

- Кто-то скребется в мою дверь.

В животе у Уимса что-то оборвалось.

- Скребётся? Например, как собака или кошка?

- Нет, ничего подобного... просто царапанье, как будто... как будто кто-то провел ногтями по внешней стороне двери.

Он помолчал, словно снова прислушиваясь.

- Это продолжалось и продолжалось, и, помоги мне Бог, я почему-то испугался... я не осмеливался выглянуть наружу...

- Но ты сделал это?

Лайон сглотнул.

- Да, сделал. Я... я подкрался к окну ванной и выглянула на крыльцо.

- И что же?

Он слышал только, как Лайон дышит и облизывает губы:

- Там... я не был уверен... что-то жирное и белое, как тело, Уимс... что-то без головы и без ног... оно царапало дверь ногтями...

Уимс застыл, пот струился по его спине. Ему отчаянно хотелось упасть, как столб. У него кружилась голова, его тошнило, а горло сжалось до крошечной дырочки. Его дыхание превратилось в короткие, хрипящие вздохи.

- Лайон... ты теряешь рассудок... ты понимаешь, что говоришь?

Но потом телефон упал, и оттуда послышались какие-то звуки. Звук бьющегося стекла. Звук чего-то стучащего и грохочущего, что-то влажное и тяжелое.

И, конечно же, был слышен крик Лайона.

* * *

Час спустя полиция уже обыскивала дом Лайона, делая снимки и снимая мерки, задавая вопросы и получая мало ответов. Но в основном они просто стягивали свои остроконечные шляпы и терли глаза, пытаясь выбросить из головы то, что они видели.

Спекс протиснулся мимо здоровенного копа в дверях, а Уимс последовал за ним прямо на бойню. Это было ужасно. Это было более чем ужасно. Кроме разбитого стекла на полу и рваных развевающихся занавесок, было много крови. Похоже, кто-то зарезал быка. Но то, что увидели и Спекс, и Уимс, было фигурой на кушетке, накрытой окровавленной простыней. Простыня соскользнула с лица Лайона. Оно стало мраморно-белым, глаза смотрели на что-то невидимое.

Плохо было то, что простыня заканчивалась именно там, где должны были быть ноги Лайона.

- Где... где они? – спросил Спекс пустым голосом.

- Не смогли их найти, - признался один из детективов.

Спекс огляделся вокруг, на обломки и высыхающие лужи крови, комья черной земли на полу, словно надеясь увидеть их. Спрятаны под диван или засунуты за стул.

Копы начали засыпать их вопросами, и Спекс сказал, что он просто друг, больше ничего не знает. Уимс рассказал им о телефонном звонке. О том, как Лайон сказал, что за дверью что-то скребется. Но это все, что он сказал. Он не собирался продолжать.

Полицейские, казалось, поверили им, но они изучали обоих мужчин, бросая на них странные взгляды. Может быть, они видели, как бледны, как дрожат, как путаются в словах и вздрагивают при малейшем звуке, словно чего-то ждут. Но Спекс и Уимс только что потеряли друга, и это все, что могло случиться.

Снаружи Уимсу пришлось побороть приступ рвоты. Этот металлический кислый запах крови был повсюду, он никак не мог избавиться от него.

- Ты понимаешь, что это значит?

- Заткнись, - предупредил его Спекс. - Просто заткнись к чертовой матери.

Люди коронера внимательно изучали разбитое окно при свете фонарика. Щипцами они вытаскивали что-то из осколков стекла, все еще лежавших в раме. Похоже на нити ткани.

Под деревом стояла пожилая женщина с полицейским.

- Я кое-что видела, - сказала она. - Не знаю, как бы вы это точно описать.

- Постарайтесь, - сказал полицейский.

- Большая белая обезьяна, - сказала она.

Полицейский молча смотрел на нее.

- Мэм?

- Да, сэр. Так я подумала. Он прыгал по дорожке, как обезьяна, как одна из тех обезьян в цирке, понимаете? Раскачивал свое тело и отталкивался руками... но он был белым... забавным...

- Как же так? - сказал полицейский, и было видно, что он считает все это пустой тратой времени.

Господи, розовые слоны следом.

Она обхватила себя руками, защищаясь от ночного ветерка.

- Ну, сэр, похоже, у него не было ни головы, ни ног, только длинные руки и большое толстое туловище.

- Что-нибудь еще?

- Да, кажется, у него была татуировка на груди.

* * *

По дороге к хижине, в "Бьюике" Спекса Уимс произнес эти слова, ненавидя их вкус на своем языке:

- Мы не сделали этого, Лайон и я. Мы не отрубили Зейберу руки, а просто бросили его в яму. Вот что мы сделали. Именно это мы и сделали.

- Чего и следовало ожидать от вас, идиотов. Не надо было вам доверять это дело.

- Да, - согласился Уимс, - не надо было.

- И как это понимать?

Уимс тщательно подбирал слова... так тщательно, как только мог.

- Мы с Лайоном были любителями, Спекс. И ты это знал. Ты чертовски хорошо это знал. Не то что ты.

- О, ты думаешь, я делаю это дерьмо все время?

- Нет, но мы видели тебя в деле. Ты опытный. Ты точно знал, что делать.

Спекс вздохнул и закурил сигарету:

- Может быть, я провел слишком много своей юности не с теми людьми. Ну и что с того? Я не долбаный психопат. То, что я сделал, я сделал для всех нас. Вы, ребята, согласились. Ты так же глубоко увяз в этом дерьме, как и я, Уимс. Не смей об этом забывать.

Уимс не думал, что когда-нибудь забудет.

Спекс свернул с шоссе на гравийную дорогу, которая через несколько миль превратилась в изрытую колеями грунтовую дорогу. Уимс ничего не сказал, он просто помнил все это, наблюдая, как фары освещают большие искривленные деревья, нависшие над дорогой. Он не сказал ни слова, но много думал.

- Ладно, - сказал Спекс, когда они добрались до леса. - Приехали.

Уимс держался рядом с ним, пока они шли по извилистой тропе через тёмный, мрачный лес. Он ощущал ужас, но не от того, что они могут найти, а от того, что найдет их.

Лачуга все еще была там, все еще ждала.

Потом Спекс зажёг фонарь и начал поднимать доски. На этот раз они не стали утруждать себя осторожностью, а принялись за дело, раскалывая доски и отбрасывая их в сторону, пока в дощатом полу не образовалась круглая, грубо вырубленная дыра. Уимс низко держал фонарь, его кровь превратилась в холодную серую жижу. Могильная земля была нетронута. По крайней мере, так казалось.

- Держи фонарь ровно, - сказал Спекс, беря лопату и отдавая свой 9-миллиметровый пистолет Уимсу.

Он начал рыть в этой влажной, грязной почве, яростно отбрасывая землю в сторону, не заботясь о том, чтобы вонзить лезвие в труп Зейбера, не заботясь ни о чем, кроме того, чтобы доказать Уимсу, как сильно он ошибался.

На глубине четырех футов ничего не было.

- Глубже мы не копали, - сказал ему Уимс.

- Должно быть, так оно и было, - сказал Спекс, и по его грязному лицу потекли струйки пота.

Уимс почувствовал, что что-то происходит, что-то, что заставило его инстинктивно отпрянуть от этой дыры, как будто оттуда собиралась выпрыгнуть змея или тигр.

- Спекс, убирайся оттуда, убирайся!

Слишком поздно.

Спекс посмотрел вниз, в яму, где были его ноги, и увидел, что они медленно исчезают на дне могилы. Похоже, он ничего не мог с этим сделать. Он пронзительно закричал, дергаясь и отбиваясь, и наконец упал. И к тому времени он уже опустился на колени в эту колышущуюся, пузырящуюся почву. И он все еще шел ко дну, как человек, втянутый в зыбучие пески.

- Помоги мне!- закричал он. - Помоги мне, Уимс!

Уимс взял его за руку, потом отпустил.

- Что ты делаешь, Уимс? - Спекс скулил, слезы текли по его лицу, слюна текла из его искривленного рта. - Помоги мне, ради бога! Помоги мне! Помоги мне!!! Вытащи меня отсюда! Что-то держит меня, что-то тянет меня вниз.

Глаза Уимса были огромными и влажными.

- Скажи мне, Спекс. Расскажи мне о себе и Лиле. Расскажи мне о том, что у тебя с моей женой.

Но Спексу было не до разговора. Теперь он погрузился по пояс, крича, стоная и бормоча, и все, что он делал - это погружался все глубже. Вдруг две раздутые белые руки поднялись из грязной земли, пухлые пальцы схватили его и потащили вниз. Но прежде чем его рот наполнился землей, Уимс услышал, что он сказал.

Услышал очень хорошо.

- Зейбер, - сказал он. - Это был Зейбер, а не я.

* * *

Лила прокралась домой за час до рассвета.

Крадучись с туфлями на высоких каблуках в руке, она проскользнула в парадную дверь, но Уимс уже ждал ее. У него был 9-миллиметровый пистолет Спекса, и он направил его прямо на нее.

- Я ждал тебя, - сказал он.

Она просто стояла там, выглядя немного измученной после бурной ночи, как кошка, крадущаяся домой с набитым брюхом. Она улыбнулась, увидела пистолет и передумала. Она только смотрела, как Уимс закрывает за ней дверь. Уимс чувствовал, как её мозг жужжит и щелкает, пытаясь сплести правдоподобную паутину лжи, но не находя шёлка для этого.

- И как долго, - спросил ее Уимс, - давно вы с Зейбером развлекались у меня за спиной?

- Зейбер? Я...

- Не лги мне.

Лила прикинула, что это не очень хорошая идея. Она видела, как подергиваются уголки его рта, как морщится лицо, эти безумные глаза.

- Недолго, - сказала она и заплакала.

В этом она была хороша. Эти слезы выглядели настоящими, и они заставили Уимса немного смягчиться. Но ненадолго.

- Не хочешь сказать, почему? - сказал он ей.

О, она хныкала и кусала губы, делая большие карие глаза лани. Милая, не по годам развитая девочка, которая сделала что-то плохое, но никогда не сделает этого снова.

Уимс рассмеялся. Может быть, это был не совсем смех... слишком резкий, слишком мучительный.

- Нет, позволь мне объяснить почему. Деньги. Все просто и ясно. С такими людьми, как ты, Лила, всегда так. Деньги так много значат для тебя, что ты бы легла со свиньей и... Ха-ха... наверное, так оно и было.

- Пожалуйста... пожалуйста, - надулась она.

- Пошевеливайся, - приказал Уимс.

Он повел её прямо к двери подвала, все это время держа под прицелом.

- Открой, - сказал он.

Она так и сделала. Её руки дрожали. Все, что можно было увидеть внизу - это ступени, ведущие в черную пропасть. Как в глубине пещеры, там могло быть все, что угодно.

- Двигай, - сказал он слишком спокойно.

- О, пожалуйста, детка, не надо.

- Иди вниз... или я тебя пристрелю, - крикнул Уимс и из его горла вырвался странный всхлипывающий звук.

Рыдая, Лила спустилась на две ступеньки, потом на три. Остановилась. Она повернулась и снова посмотрела на Уимса, как будто он мог передумать. И как только она это сделала, внизу раздался звук... мясистый, тяжелый звук. Что-то двигалось, что-то большое.

- Развлекайся, - сказал Уимс, захлопывая за ней дверь и тщательно запирая ее.

Он услышал ее крик.

Послышался шум движения, кто-то карабкался вверх по лестнице. Голос Лилы кричал, истерически умоляя о помощи. Удар, шлепок плоти, разрывание одежды. Безумный вопль, приглушенный чем-то мокрым, слюнявым и настойчивым.

Затем, потеряв рассудок, Уимс сунул пистолет в рот и нажал на спусковой крючок.

Так было проще.

* * *

Через неделю в дом ворвалась полиция.

Впереди шли два детектива Грин и Диксон – оба здоровенные громилы в пальто, с толстыми шеями и одинаковыми маслянистыми серыми глазами. Когда Зейбер пропал и они узнали, что он был связан со Спексом, было не так уж трудно собрать всё воедино. Они нашли труп Уимса и Лилы в подвале. Это была действительно омерзительная сцена, но они привыкли к таким вещам. Они не могли понять, кто отрубил Лайону ноги или где находится Спекс, но они нашли зацепку по делу Зейбера.

- Они закончили с женщиной? - спросил Грин через несколько дней после того, как люди коронера упаковали тела и увезли их в морг.

Диксон кивнул:

- Да, док говорит, что она была сильно изуродована и, судя по всему, неоднократно изнасилована. Вагинально, анально. Наверное, так продолжалось несколько дней.

- Иисусе. Истекла кровью до смерти?

- Не совсем, - ответил Диксон. - У нее в горле застрял какой-то посторонний предмет. Она поперхнулась им и задохнулась.

- И что это?

Диксон рассказал ему.

- Док сказал, что все выглядело так, будто она откусила кусок и попыталась проглотить его. Она, должно быть, была гребаной каннибалкой. Кто бы это ни был, он умер за несколько дней до того, как она им закусила.

Перевод: Андрей Локтионов

"Пирайя"

По мере того как они углублялись в бассейн Амазонки, следуя извилистой череде притоков, их проводник рассказывал им одну историю за другой о так называемой пирайе. Это был старый индеец-яки из Джавари, которого звали Рико Уара Валки, и его очень рекомендовали. Он рассказывал им дикие истории о старых конкистадорах, которые совершили неприятную ошибку, надев кроваво-красные штаны в кишащих пираньями водах. О пловцах, которым откусили соски, и о нудистах, которым откусили не только соски.

Последнее рассмешило Джека, он вытер пот со лба и ткнул Элизу локтем, мол это же шутка. Но Элизе это не показалось смешным. Остальные в лодке - Катлер и Бэзил - только слабо улыбались.

- И все это правда, клянусь, - сказал Рико, перекрестившись после того, как рассказал особенно зловещую историю о сумасшедшем по имени Безумный Лупо, который поймал много пираний, используя труп убитой жены в качестве приманки. Рико ухмыльнулся и запустил пальцы в свои седые волосы. - Но ведь не все так плохо, а? Ты подожди, сейчас мы их наловим, зададим им жару, потом очистим их, щёлк-щёлк-щёлк, немного чеснока, соли, пряного корня, а потом приготовим на огне. Вкуснятина. Вот увидишь.

- Именно этого я и жду, - сказал Джек. - Я слышал, они на вкус как сом.

- Ты прав, - Рико посмотрел на него и усмехнулся. - Слушай, может, Рико покажет тебе, как варить суп из головы пирайи? Это делает мужчину ещё большим мужчиной. Ты ешь суп, Джек, твоей жены тебе мало! Тебе нужно десять жен!

Элиза вздохнула, отмахиваясь от мух. Она вообще ненавидела рыбу. Это была идея Джека. Он сказал ей, что она никогда не познает Перу, настоящего Перу, если будет слоняться по отелю в Пукальпе. И она ответила, что не хочет узнавать настоящий Перу. Пукальпа и так была отвратительна с клопами и вонью, идущей из доков, ей не нужно было быть съеденной рыбой-людоедом в придачу. Но Джек объяснил, что бояться нечего. В Амазонке обитало двадцать пять видов пираний, и большинство питалось другими рыбами, насекомыми, фруктами, упавшими в воду. Только шесть видов были по-настоящему плотоядными, и из этих шести только краснобрюхие пираньи и большие черные пираньи были опасны для человека.

И вот она здесь, в глуши Амазонки, с проводником, который рассказывает одну похабную историю за другой, демонстрируя обрубок пальца, который он потерял, вынимая крючок изо рта пираньи. Не было абсолютно никакого ветерка. Воздух был сырой, река воняла мертвечиной. Они натерли лицо и руки "Vick’s Vapo-Rub", чтобы тучи москитов не высосали их досуха. А так она вся взмокла от пота, глаза горели, и Катлер не сводил с нее глаз.

С того момента, как они сели в лодку - плоскодонку с мотором - Элиза чувствовала на себе его взгляд. Его взгляд был извращенным. Что-то в нем заставило ее желудок сжаться. Не то чтобы она раньше не имела дела с такими мужчинами, как он, но то, как он смотрел на нее, оценивая, как кусок говядины, было просто слишком.

- Почему бы тебе просто не сфотографировать меня, - сказала она ему.

Катлер усмехнулся. Зубы у него были желтые, в табачных пятнах, лицо блестело от пота.

- Я что, пялился?

- Да, черт возьми, и ты прекрасно это знаешь.

Катлер пожал плечами, облизнул губы и уставился на мерцающие просторы верхней Амазонки. То, что он видел, было бледно-зеленой флорой, растущей в грязной коричневой воде, облаками комаров, поднимающимися и опускающимися, сломанными пнями и мертвыми деревьями, вздымающимися как памятники. Пар конденсировался над водой, окутывая её поверхность, как вялый туман. Танагры и барбеты кричали на верхушках деревьев, жужжали насекомые и кусались мухи. Ничто из этого не представляло для него такого интереса, как Элиза и ее изящная ложбинка между грудей, отчего он чувствовал слабость внизу.

- Успокойся, - сказал Джек уже не в первый раз.

Элиза сердито посмотрела на него.

- Если он и дальше будет пялиться на меня, то свалится за борт.

- Перестань пялиться на нее, Катлер, - сказал Джек, улыбаясь. - Я этого не потерплю.

Катлер был одним из его собутыльников из Пукальпы. Это был маленький жилистый человечек с крысиными глазками. От его взгляда по телу Элизы поползли мурашки. Бэзил, второй пассажир лодки, был толстым, дородным бизнесменом из Лимы. Единственное, что его волновало - это деньги.

Элиза старалась не обращать на них внимания.

Они находились на реке Укаяли в центральной части Перу образованной слиянием рек Апуримак и Урубамба. Дикий зеленый мир, похожий на что-то из мезозоя: жаркий и окутанный дымом, покрытый пальмами, ползучими растениями и свисающими лианами, джунгли, населенные ягуарами и ядовитыми змеями, черные кайманы и анаконды, поджидающие в застоявшихся реках и затопленном подлеске.

Они приехали, потому что Джек хотел порыбачить на пиранью.

Это так похоже на Джека, - подумала Элиза. Если он не мог поймать что-то на крючок или застрелить из пистолета, это его не интересовало.

Джунгли казались бесконечными, напирали со всех сторон. Однообразные, облизанные зловонной змеевидной рекой. Время от времени они натыкались на группы пальмовых хижин, принадлежащих семьям индейцев-йорба. И всё. Рико вел лодку и рассказывал истории, вызывающие взрыв смеха у мужчин. Элиза вздохнула. Он был из тех людей, которых Джек всегда обожал.

Внезапно раздался тошнотворный запах разлагающейся плоти, от которого живот Элизы скрутило. Он сильно выделялся на фоне всех запахов реки. И судя по лицам остальных, они тоже его почувствовали. Рико провел их вокруг нескольких пней, развернул лодку и там - в центре широкого канала - они увидели нос большой лодки, вздымающийся из воды. На нем сидел лесной аист. Вокруг лодки плавали сотни мертвых рыб, брюхом вверх. Все они были облеплены мухами.

- Что, черт возьми, это значит?- спросил Джек.

Рико пожал плечами.

- Какая-то исследовательская лодка... затонула. Столкнулась с чем-то и утонула. Команда, наверное, надеется вернуться и отбуксировать ее. Но... ха! Пройдет год, прежде чем они это сделают!

- Что убило рыбу? - Катлер хотел знать.

Рико снова пожал плечами.

- Химия или что-то в этом роде. Это была биотехнологическая лодка для исследований. Все выветрилось. Так что не волнуйтесь не о чем... кроме этих сучьих рыбок.

Элиза зажала нос. Вонь от гниющей рыбы была тошнотворной. Он заползала в ее нос и дальше вниз по горлу, вызывая тошноту. Она заметила, что вода вокруг затонувшего корабля приобрела странный пурпурный оттенок. Ей это совсем не нравилось.

Но больше никто, казалось, не беспокоился.

Рико увел их от главного канала в игапо, или затопленный лес. Талые воды Анд переполняли реки между январем и июнем, создавая странный мир затопленных джунглей. Он повел их вокруг огромных, увитых лианами деревьев и густых зарослей, отыскивая место, где, как он знал, можно будет хорошо порыбачить.

- Да, - сказал он, - это место сойдет. Эти пирайи плавают стаями, их сотни. Они приходят в игапо, потому что там полно дичи, а едят они хорошо.

Джек был взволнован.

- Ладно, давайте порыбачим.

* * *

Когда они приготовили длинные бамбуковые удочки, Рико сказал, что в сезон наводнений пираньи не представляют особой опасности. Их охотничьи угодья расширились до джунглей, а там было много еды. Они представляли реальную угрозу только тогда, когда не было еды. На самом деле, сказал он, в это время года мужчины переходят реку вброд и ловят рыбу, женщины стирают одежду, а дети плавают в водах - пираньи безвредны.

Элиза поняла, что он сказал это, чтобы успокоить её.

Джунгли были первобытными, безмолвными, невыносимо жуткими. Канал, в котором они находились, был футов сорок в ширину, вода в нём коричневая, бурлящая. На его поверхности плавали листья и палочки. Деревья поднимаясь на извивающихся корнях, густо разрастаясь, пока их искривленные ветви не соединялись над головой в подобие арок. Получался этакий туннель... плохо пахнущий, вызывающий клаустрофобию туннель со стоячей водой и духом разложения.

Рико предложил Элизе удочку, но она отказалась. Бамбуковые удочки были около четырех футов длиной с шестифунтовыми нейлоновыми лесками и крючками с тройными шипами, на которые насаживались куски сырой говядины и куриная печень. Чтобы привлечь внимание пираний, Рико бросил в воду несколько окровавленных кусков.

- Они чуют запах за много миль, - сказал он.

Мужчины забросили удочки в воду.

Рико свернул сигару и рассказал историю об Изабель, своей первой жене, которая была настолько сумасшедшей, что однажды гналась за ним по грязным извилистым улицам Серро-де-Паско с бейсбольной битой. В тот момент она была совершенно голой.

- А это, друзья мои, не то, что хочется видеть с утра, - oн вздрогнул. - Гадость!

Затем началось ожидание. Элиза сидела неподвижно, по ее лицу катились капли пота. Над водой кружили стаи комаров и мошек. Вокруг жужжали стрекозы. В кронах деревьев завывали обезьяны-ревуны. Элиза слушала, как визжат голубые ара, и смотрела, как пальмовые гадюки продираются сквозь ветви с шипами.

Бэзил внезапно напрягся, его бычье лицо покрылось капельками пота.

- Я... э-э... кажется, у меня клюёт, - сказал он.

- Спокойно, - сказал ему Рико. – Пирайя - хитрый маленький чертёнок. Не спугни её. Пусть сначала хорошенько попробует... а потом она твоя.

Бэзил ждал, явно нервничая. Внезапно его удочка дернулась, а затем опустилась, когда что-то внизу дернуло за леску. Он дернул свою бамбуковую удочку и увидел на крючке рыбу. Она была серебристой, брюхо тускло-оранжевое. Джек и Катлер радостно закричали. Элиза единственная заметила, что с рыбой что-то не так. Но когда Бэзил опустил её на борт, все это увидели. С одного боку рыба выглядела как любая другая краснобрюхая пиранья, хотя, возможно, и выцветшая, но с другого - сплошные кости. Голова была цела, но ниже от нее остались одни кости вплоть до хвоста.

-Ты зацепил мертвую, - сказал Катлер.

Джек рассмеялся.

- Она не была мертва, - сказал Бэзил. - Ты же видел, как она накинулась на мою приманку.

Рико сглотнул.

- Да... но они же каннибалы, эти пирайи. Они нападают друг на друга. Вы зацепляете живую, но её собратья... ха! - они обгладывают её, прежде чем вы её вытяните.

Это казалось вполне логичным объяснением... но тут рыба зашевелилась. Изъеденная до костей, она начала махать хвостом и извиваться на крючке, щелкая челюстями.

- Это невозможно, - сказал Джек.

У Элизы появилось очень плохое предчувствие. Она ни на секунду не поверила, что другие пираньи сожрали ее, по крайней мере, не так давно. Потому что рыба воняла... тухлятиной.

Бэзил с выражением ужаса на лице просто смотрел на рыбу, лежащую у него на коленях. Затем тонкий зеленый червяк выскользнул из её бока и упал ему на промежность. Он с воплем отшвырнул удочку, стряхнул с себя трупного червя и раздавил его ботинком.

Катлер увернулся от брошенной удочки и того что было на её конце.

Рико, выглядевший теперь крайне серьезным, схватил рыбу и выбросил за борт. Он взмахнул ножом и высвободил её. Рыба ударилась о воду и уплыла, как будто была совершенно здорова. Некоторое время никто ничего не говорил. Они прислушались к джунглям. Тишина была мёртвой, зловещей.

И тут дёрнулась удочка Джека. И Катлера тоже. Оба мужчины посмотрели друг на друга, впервые в жизни боясь увидеть свой улов.

- Это неправильно, - сказал Рико.

А потом что-то ударило снизу по лодке. На самом деле, было несколько быстрых ударов. Один за другим, как молоток. Потом все прекратилось. Все просто сидели, широко раскрыв глаза, лодка медленно вращалась против часовой стрелки от удара. Потом все началось снова, и на этот раз остановить это было невозможно. Снизу били снова, и снова, и снова, может быть, сотни раз. Лодка содрогнулась. Бамбуковые удочки выскочили из рук и их утащили под воду.

- Это безумие! – вскрикнул Бэзил. - На нас напали!

Джек прижал Элизу к себе, то ли для ее защиты, то ли для своей собственной. Он в отчаянии посмотрел на Рико.

- Крокодил? Большой гребаный крокодил?

Лодку так сильно ударили снизу, что она на дюйм выскочила из канала и упала вниз с брызгами мутно-коричневой воды. Бэзил потерял самообладание. Он закричал и оттолкнул Катлера локтем в отчаянной попытке выбраться с носовой части лодки. Катлер схватил его за руку. Они ругались и бились. Рико велел им прекратить.

Но было уже слишком поздно.

Сцепившись друг с другом, они упали на край лодки, и она накренилась из-за смещения центра тяжести. На одну пугающую секунду она повисла, борт был параллелен реке, в то время как все старались изо всех сил сохранить равновесие.

Потом она перевернулась, и все пятеро очутились в воде.

* * *

Элиза вынырнула на поверхность, ее руки и ноги барахтались в воде. Она выплюнула полный рот воды, которая была коричневой, скользкой и теплой, как первобытная тина. Рико был всего в каких-то пяти футах от неё, подтягиваясь на перевернутой лодке. Вскрикнув, она поплыла к нему, когда он начал удаляться. Она увидела несколько рыб, прицепившихся к ногам Рико, когда он выбирался из реки. Они прокусили его брюки насквозь, и из ран сочилась кровь.

Кто-то подтолкнул ее, она так и не поняла, Катлер это или Бэзил. Она услышала, как Джек закричал высоким, почти девичьим голосом:

- Элиза, плыви к лодке! Быстрее! - его голос сорвался на ноту абсолютного ужаса.

Элиза подплыла к лодке. Она почувствовала, как что-то впилось ей в колено. Лодыжку. Бедро. Потом она оказалась у лодки, и Рико, схватил ее за волосы и с силой выдернул из воды, втащив на борт. Она плюхнулась на дно перевернутой лодки, радуясь, что чувствует тепло солнца. Она выплюнула воду, кашляя и давясь. Катлер вскарабкался следом, за ним Бэзил, и оба мужчины принялись отрывать рыбу от своих ног. Рико схватил ту, что жевала его колено. Она была раздутая, безглазая, её треугольные зубы покраснели от крови. Она была настолько гнилой, что превратилась в мягкое месиво в его пальцах. Он отшвырнул ее прочь.

- Джек! - крикнул Катлер. - Джек!

Элиза, потрясенная и дрожащая, искала его глазами. В панике она забыла обо всем, кроме выживания, обо всем, кроме того, чтобы выбраться из воды и убежать от этих рвущих плоть челюстей.

Джек все еще был в воде.

По какой-то причине его отбросило подальше от остальных. Дрейф перевернутой лодки отбросил его еще дальше. Он был ближе к деревьям, поэтому поплыл к ним. Они увидели, как он ухватился за твердые спиралевидные корни, поднимающиеся из воды. Он ухватился за один из них и потянулся, потом вынырнул из воды, и казалось у него получится...

Но когда он уже наполовину вылез, вода вокруг него начала бурлить, как котел, Джек закричал. Он кричал диким, почти животным криком агонии и ужаса, который эхом разнесся по джунглям и поднял в небо стаю птиц.

- Помогите мне! Помогите мне! Кто-нибудь, блядь, помогите мне...

Его крик превратился во влажный булькающий звук, когда он глотал воду, борясь, чтобы вырваться из всех этих бритвенных, чавкающих челюстей. Но ветви деревьев были влажными, зелеными от грибка, и он никак не мог за них ухватиться. Он подтягивался на дюйм или два, а потом снова соскальзывал вниз. Его тело содрогалось от ударов сотен пираний, а бурлящая вода вокруг него отливала ярко-красным.

Агония.

О Господи, какой ужас! Сначала Джек почувствовал тычки и покусывание их зубов. Через несколько секунд - не покусывание, а укусы, разрывание плоти. Ему казалось, что тысячи бритв впиваются в него, кромсают, разрезают на части. Вода бурлила красными пузырями, пенилась от крови, мяса и тысяч рыб.

Элиза закричала.

Джек издавал булькающий, сдавленный звук, когда его собственная кровь заполнила рот. Рыба продолжала рвать его, и последним усилием он вытащил себя из воды. Ниже бёдер у него ничего не осталось, кроме кровоточащих красных мышц, желтых связок и бугорков белой кости. С него свисали сотни рыб, кусали и рвали его на части. Они были раздутыми зелеными, кишащими червями, многие из них представляли собой лишь скелеты. Они не могли быть живыми, но врожденный инстинкт кормления гнал их вперед. Кровь хлынула изо рта Джека красным потоком, глаза вылезли из орбит, лицо исказилось в беззвучном крике.

Элиза была в истерике.

Рико попытался удержать ее, но её кожа была скользкой и она дико извивалась.

Джека потянуло вниз, в воду, он все еще пытался подтянуться, но борьба прекратилась, и он упал в кипящую массу, его тело металось из стороны в сторону, дергаясь и подпрыгивая, как какая-то жуткая марионетка. Он вынырнул из воды - кровоточащее месиво, разорванное на куски. Он испустил последний крик, и все увидели, что левая сторона его шеи и лицо были съедены до самых костей. Он был похож на живой окровавленный кусок сырой говядины.

Он пошёл ко дну.

Потом он вынырнул снова, скорее скелет, чем плоть, рыбы цеплялись за него своими челюстями. Его череп дрожал, как будто в нем еще оставалась жизнь, одно-единственное глазное яблоко смотрело из впадины с безумным выражением абсолютного шока.

Затем он исчез, оставив только пятно крови.

* * *

Элиза была в истерике. Катлер подошел к ней и ударил по лицу. И он ударил ее не один раз, а целых четыре. Может быть, он и продолжал бы это делать, но Рико остановил его, оттолкнул и чуть не скинул в воду.

- Довольно, сумасшедший ублюдок.

Катлеру не нравилось, когда с ним так обращаются, но он терпел и держался на расстоянии, потому что, старый или нет, он не сомневался, что Рико избил бы его до смерти своими грубыми мозолистыми руками. Они выглядели так, словно могли расколоть череп.

Рядом с Катлером застонал Бэзил.

- Успокойтесь, леди, - сказал Рико, притягивая Элизу к себе. - Ну вот, леди, успокойтесь.

Она обмякла, лицо ее было мокрым от слез, изо рта текла кровь. Ее шорты были в красных пятнах, ноги в нескольких местах кровоточили от укусов пираний. Он утешал ее, как только мог, хотя сам был далёк от комфорта.

Она продолжала дрожать, мотая головой из стороны в сторону. Она видела только Джека.

Стая пираний-зомби снова и снова жевала и рвала его, ведомая первобытной жаждой крови, и это выражение в его глазах, это испуганное, мучительное, безумное выражение в его глазах, когда они превратили его в кровоточащее месиво.

Она села прямо и закричала.

Рико крепче прижал ее к себе.

- Ты должна успокоиться.

- Лучше заткни ее нахуй, - сказал Катлер. - У нас и так хватает проблем.

Рико бросил на него взгляд, который прожег его насквозь. Он как бы говорил: Только ты и я, сукин сын. Один на один. Боже мой, как тебе будет больно, когда я доберусь до тебя.

Он отвел взгляд.

- Я ловлю рыбу в этих водах шестьдесят лет, - сказал он им обиженным голосом. - Никогда... никогда я ещё не видел такого дерьма.

Катлер саркастически усмехнулся:

- Зомби-пираньи, - он покачал головой. - Эта лодка... этот исследовательский корабль. Должно быть, они что-то пролили в воду, выпустили какую-то бактерию, вирус или что-то в этом роде...

Рико пожал плечами.

- Я не знаю. И какое это имеет значение, а? Да поможет нам Бог.

Бэзил был полностью опустошен, он всё стонал и стонал. Он уже потерял рассудок и, вероятно, был в шоке. Его белые брюки и рубашка были почти разорваны. Остались лишь окровавленные тряпки. В дюжине мест у него были глубокие, рваные раны. Кровь текла из него, собиралась под ним в лужу и стекала вниз по лодке в воду, где она плавала, как пятно жира.

Катлер уставился на него, его лицо было загорелым, голубоглазым и застывшим от страха.

- Мы выберемся отсюда, - сказал Рико. - Мы будем использовать обувь как весла и доберемся до берега реки. Вот увидишь.

Катлер засмеялся мертвым, безнадежным смехом.

- Мы, блядь, никуда не денемся, и ты это знаешь.

- Заткнись, ублюдок.

Катлер отвернулся, глядя на кровь, сочащуюся из Бэзила в воду. У него скрутило желудок.

- Его кровь, - сказал он. - Она в воде, - он посмотрел на Рико широко раскрытыми стеклянными глазами, как будто был не в своем уме. - Ты слышишь меня, чертов идиот? Его кровь... она в гребаной воде... его кровь в гребаной воде...

Рико все понял.

Кровь в воде. Эти дьявольские рыбы. И они плыли на перевернутой лодке, плоское дно которой было всего в четырех дюймах над водой.

Элиза пришла в себя.

- Вы слышите? - сказала она.

Да, они тоже это слышали. Внизу, в воде, пираньи снова таранили лодку, одна за другой. Звук их скрежещущих зубов по дереву был похож на приглушенное пиление. Они пытались прогрызть себе путь сквозь неё. Это было безумием, но именно это они и делали, движимые какой-то злой силой, чтобы есть и убивать. Вода была наполнена их мечущимися телами, серебристыми, чешуйчатыми, обесцвеченными и гнилыми... но живыми, каким-то образом живыми.

- Мы должны выбраться отсюда! - Катлер вскрикнул, вне себя от страха.

Рыб стало больше.

Пираньи роились, как саранча, обрушиваясь на лодку потоком зубов. Они жевали снизу, с боков, их было очень много. И они были сосредоточены не только вокруг лодки, но и по всему каналу, как будто там была не стая, а, возможно, тысяча стай или сто тысяч. Пенящаяся вода заставляла лодку плыть по воде, как будто на неё накатила хорошая волна.

Рыбы-зомби впали в дикое голодное безумие от вкуса крови, капающей в воду. Пока они жевали лодку, на поверхность всплывали опилки. Плоский корпус, на котором сидели Рико и остальные, был покрыт кровью и водой. Они вцепились друг в друга, чтобы не соскользнуть.

Все, кроме Бэзила.

Его безумная фигура соскальзывала все ближе и ближе к краю.

Никто не пытался схватить его, потому что просто не было времени. Лодка раскачивалась под натиском рыбы, вода превратилась в бурлящий водоворот щелкающих челюстей и костей пираний. И может быть, движение лодки привело бы их к деревьям, но рыба начала прыгать на борт. Подгоняемые неутолимым голодом, они выпрыгивали из воды и приземлялись среди выживших, гротескно раздутые и разложившиеся, некоторые немногим лучше живых скелетов, облепленных сухожилиями и связками.

Но мертвые или неживые, у них была одна цель.

Рико увернулся от двух или трех, отбил двоих и был укушен ещё тремя, которые вонзили свои пилообразные зубы прямо в его плоть. Он выдернул их, вырывая при этом лоскуты кожи.

Они приземлились на борт, шлепаясь и чавкая челюстями.

Катлер пнул их, разбил дюжину кулаками в отвратительную гнилостную пасту. Но на каждого уничтоженного приходилось еще десять прыгающих на него. Они впивались ему в руки, в плечи, в ладони, дюжинами впивались в ноги, впивались зубами в кожу. Одна из них зацепилась за подбородок и глубоко укусила.

Воздух был наполнен рыбой, дымящейся смесью крови и трупного газа.

Они набросились и на Элизу. Вцепились ей в ноги, руки, одна вонзила треугольные зубы прямо в грудь. Она сбросила их с себя, крича, ударяя и раздавливая кулаками. Она была совершенно не в своем уме, вырывая их, пиная и отбрасывая. Она давила их в своих руках в черную слизь гнили и крошечных костей. Она схватила одну из них приставшую к левой руке, и выбросила тельце, но маленький череп остался, эти зазубренные челюсти крепко держались в её плоти. Она колотила по нему, пока он не разлетелся на куски.

А когда одна из пираний сомкнула свои челюсти на ее мизинце, она атаковала её, не задумываясь: зажала отвратительное, гноящееся тельце в своих собственных челюстях и давила до тех пор, пока оно не взорвалось брызгами гноя у нее во рту. Её вырвало гнилой плотью, чешуей и крошечными костями вместе с несколькими извивающимися червями.

Все больше и больше тварей выпрыгивало из воды, и не было никакой защиты.

Катлер пробивался сквозь рыбий дождь, крича:

- Это он им нужен... разве вы не видите? - он оторвал пиранью от кончика носа. - ОН ИМ НУЖЕН! ОНИ ХОТЯТ БЭЗИЛА! НЕ НАС! МЫ ИМ НЕ НУЖНЫ...

И ударом ноги он сбросил Бэзила в пенящуюся воду.

Это было безумие, которое мог придумать только психопат, но в выживании нет здравого смысла. Вода мгновенно покраснела в бурлящем извержении. Она пенилась и кипела, как котел. Тело Бэзила было покрыто живым одеялом чудовищ... и во время этого процесса он пришёл в себя, корчась и крича, глотая воду, свою собственную кровь и пираний. Его тело перекатывалось снова и снова в неспокойной воде, ненасытные челюсти терзали его на глазах у остальных. Он был похож на окровавленный кусок мяса, брошенный в аквариум с акулами.

Но это сработало.

Стая окутала его, и больше ни одна рыба не бросалась на лодку. Более того резкая смена цели и бурлящая вода сдвинули лодку на несколько драгоценных футов от кровожадной стаи.

Уже не было видно даже Бэзила. Он был погребен тысячью рыб, их зубы были в постоянном движении в этом кипящем море крови. А когда они наконец уплыли, насытившись, не осталось ничего, кроме обглоданного скелета, который на мгновение-другое всплывал на поверхность, а потом исчезал из виду.

* * *

Может быть, Катлер ожидал какой-то благодарности. Может быть, в его переполненном маленьком извращенном сознании то, что он сделал с Бэзилом, было воспринято как акт самоотверженного героизма. Но после того, как оставшиеся пираньи были уничтожены, благодарность - это не то, что он получил от Рико и Элизы.

Покусанные, истерзанные, истекающие кровью, они набросились на него с крючковатыми пальцами и остекленевшими от безумия глазами. Для них отдать одного из своих на растерзание этим отвратительным маленьким монстрам никогда не было вариантом. Поэтому они набросились на него с глазами полными ненависти.

- Подождите минутку! - он им сказал. - Я спас нас! Не только себя, но и всех нас!

Элиза только сердито посмотрела на него.

- Ты больной ублюдок! Это было убийство! Убийство! Ты, мать твою, убил этого бедолагу!

Лицо Катлера было искусано, исцарапано, покрыто пятнами крови. Но теперь все краски сошли с него, потому что он знал, он знал, что они больше не в своем уме. Они собирались выбросить его за борт.

- Даже не пытайтесь, - предупредил он их.

- Убийца! - сказал Рико, - грязный вонючий убийца!

Катлер был прав в одном: они были не в своем уме. Если бы это было не так, они никогда бы не подумали бросить его на съедение рыбам. Но они прошли через слишком многое, пережили невообразимые ужасы, были напряжены до предела, и теперь они думали только о выживании и ни о чем больше.

Катлер отошел как можно дальше от них.

- Клянусь Богом! А вы попробуйте! Только попробуйте это сделать, и я переверну всех нас! Я, черт возьми, чертовски серьезно говорю!

Но они, похоже, в это не верили. Они продолжали медленно приближаться. В их сознании Катлер уже был приравнен к эгоистичному, самовлюбленному куску дерьма, которым он был. Он не пожертвует всем, чем дорожит больше всего на свете, даже ради того, чтобы помешать врагам. Они это знали. И, к сожалению, он это знал.

Элиза не хотела причинять ему боль. Может Рико и хотел, но она просто вымещала свое разочарование, пугая его. И, возможно, ничего бы и не случилось... если бы ситуация не была такой патовой. Когда она приблизилась к нему на расстояние фута, Катлер посмотрел на бурлящую коричневую воду, на островки суши, поднимающиеся в проливе, - возможно, размышляя, успеет ли он добраться до них вовремя, — и быстро развернулся. И прежде чем Элиза успела отреагировать или хотя бы подумать об этом, он ударил её в лицо. Ее голова откинулась назад, и она упала бы прямо в воду, если бы Рико не схватил ее.

Для Рико это было последней каплей.

Он был индейцем-яки, а там, откуда он пришел, женщин не бьют. Но люди, которые их били? О, из них просто выбивали всё дерьмо. Он подошел прямо к Катлеру, и Катлер нанес ему несколько небрежных ударов, которые, казалось, отскочили прямо от его старого, покрытого морщинами коричневого лица.

А потом Рико набросился на него.

Он резко ударил Катлера в голову два или три раза, а затем продолжил бить снова и снова. Лицо Катлера превратилось в кровавое месиво, но он все еще боролся. Он силился ударить старика, при этом пытаясь увернуться от его больших мозолистых кулаков. Они сцепились. Лодка беспокойно покачивалась. Ухмыляясь от злого восторга, Рико ударил его снова.

Но он не заметил, как Катлер выудил из кармана складной нож и открыл его.

Но заметила Элиза. Она закричала:

- Рико! Берегись! У него...

Слишком поздно Катлер с легкостью вонзил нож на три дюйма прямо в шею Рико, перерезав сонную артерию. Рико, выглядевший ошеломленным и потрясенным, упал, схватившись рукой за рану. Артерия была задета, кровь струилась между пальцами. Он упал на борт лицом вниз, издавая горлом стонущий булькающий звук. Его кровь была повсюду, лужи и потоки ее заливали пол, ярко-красные и блестящие.

Элиза бросилась на Катлера, но он полоснул ее по руке.

- В следующий раз это будет твое горло, - пообещал он ей.

Рико попытался встать на колени, но поскользнулся на лужице собственной крови. Он попытался снова, но Катлер ударил его ногой и начал скатывать в воду.

Кровь пузырилась из раны, Рико пытался остановить её, но ему это удалось лишь отчасти. Его руки нашли опору, так что он не полностью упал в воду, а до талии. Пираньи набросились на него, как пули. Их зубы впились как раз, когда он попытался подняться. Его кровь привела их к новым вершинам мании. Его голова все еще была под водой в бурлящей массе копошащихся пираний, руки плескались и бешено колотили по воде. Каждый раз, когда рука выныривала из бурлящей воды, на ней появлялось все больше разлагающихся пираний. И с каждым разом плоти становилось все меньше.

Вскрикнув, Элиза схватила его за лодыжку, пытаясь затащить обратно на борт. Но он был крупным мужчиной, на него напали, и он сильно брыкался. Катлер не стал помогать. Он старался держаться как можно дальше. Чем больше Элиза тянула, тем больше казалось Рико погружался в бурлящий бассейн зубов. Кровь и вода брызнули на нее, когда челюсти рыбы-зомби врезались в него, как бензопилы, размалывая плоть.

Это было ужасно для неё... а каково же было Рико в эти секунды...

С того момента, как его лицо и верхняя часть тела погрузились в воду, они были на нем. Их скользкие, гниющие тела, зубы, впивающиеся в него, как ножи. Они вонзились в его лицо, руки, плечи, но особенно в горло. Десятки из них пробивались внутрь, жуя и всасывая горячий поток крови, сверля его, прогрызая мышцы и ткани. Но хуже всего было то, что, пока он боролся, с открытым ртом крича в воде, они вплыли прямо в него. Прямо в рот, откусывая язык и впиваясь зубами в горло, все глубже и глубже, заполняя его, заставляя задыхаться.

Рико яростным толчком вынырнул из воды, отбросив Элизу в сторону. Он вышел, фонтанируя водой и кровью. Выше пояса он был искусан, искалечен, просто освежёван заживо. С него свисали десятки пираний в самых разных стадиях разложения, челюсти щелкали, хвосты хлопали. Его лицо было похоже на поверхность Луны, покрытую кратерами, проблескивала белая кость. Его глаза и нос исчезли, губы были обгрызены до кровоточащих десен.

Он метался, как какой-то зомби, разбрызгивая кровь и разбрасывая рыбу во все стороны, из его изгрызенного горла вырывался ужасный рвотный звук. А потом его живот, такой искусанный и разорванный, казалось, взорвался на глазах у Элизы. Его пожирали изнутри рыбы, которые прогрызли туннель в его горле, нашли путь обратно, перемалывая органы, мышцы. Они и недоеденные внутренности вывалились наружу, и Рико плюхнулся обратно в воду, где началось настоящее пиршество.

Элиза протянула руку и ухитрилась схватить его за руку, когда он оказался в бурлящем водовороте. Он чуть не утащил её с собой, но она отстранилась всем телом, и, к ее удивлению - и ужасу - вытащила его. Точнее его руку. Запястье обглоданное до кровавого обрубка.

Она закричала и отшвырнула его, истерично дрожа.

Остальная часть Рико погрузилась в пенящуюся алую воду.

* * *

Стоя на четвереньках на окровавленной поверхности лодки, Элиза снова и снова выкрикивала его имя.

Но он исчез.

Она была наедине с Катлером, и даже быть съеденной живой мертвой рыбой казалось предпочтительнее. Когда она обернулась, Катлер уже держал в руке нож и направлялся к ней.

- Теперь твоя очередь, - сказал он.

Его лицо представляло собой сплошной ужас: изрезанная и изжеванная восковая маска, испещренная красными прожилками и освещенная двумя горящими голодными глазами и ухмыляющимся ртом с розовыми пятнами зубов.

Эльза, без сомнений, знала чего он хочет.

Он не сводил с неё глаз с тех пор, как они сели в лодку, как растлитель малолетних следит за школьным двором. Он знал, чего хочет, и даже страдания, через которые они все прошли, не погасили пламя похоти, горевшее в нем, не притупили порочные грани его души. У него был нож. Они были одни. Свидетелей не было. У нее был выбор: либо она даст ему то, что он хочет, либо он возьмет это.

Но он ее получит. В этом не было никаких сомнений.

Она презрительно усмехнулась:

- ТЫ ГРЕБАНЫЙ МУДАК! ТЫ ГРЕБАНЫЙ СКОЛЬЗКИЙ ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ КУСОК ДЕРЬМА!

Эти слова ничего для него не значили.

Когда он подошёл, острие ножа сверкнуло на солнце, его глаза были дикими, наполненными животным восторгом.

- Ты можешь либо насладиться этим, Элиза, либо я могу сделать кое-что очень плохое, - сказал он ей.

- Отойди от меня!

Он рассмеялся.

- Как пожелаешь.

Он потянулся к ней, но она оттолкнула его руку. Он взмахивал ножом, оттесняя её ближе к краю и ожидающим челюстям. Теперь у нее не было выбора. Не оставалось ничего другого, как позволить ему... как бы мерзко и отвратительно это ни было.

- НУ ЛАДНО! - сказала она, разорвав блузку и обнажив выпуклые груди. - ЭТО ТО, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ? ЭТО ТО, ЧЕГО ТЫ, БЛЯДЬ, ХОЧЕШЬ?

Так оно и было. Было очевидно, что он не думал ни о чем другом. Будь жив Джек или Рико, он никогда бы не осмелился сделать то, что собирался сделать сейчас. Но они мертвы. Он практически пускал слюни на неё. Он расстегнул молнию на брюках, у него уже встал. Не выпуская ножа из рук, он спустил их до колен.

Элиза разделась и встала так, чтобы он мог хорошенько её рассмотреть. Несмотря на множественные укусы и кровь, нетрудно было заметить, что единственное место, где не было загара, - зона бикини.

- Иди сюда, - сказал Катлер.

Она забыла о таких пустяках, как самоуважение, достоинство и честь. Заменила все это чем-то темным и мрачным. Может быть, Катлер увидел это в ее глазах всего на секунду, потому что съежился.

- Сейчас же, - сказал он.

- На спину, - сказала она ему. - Если ты хочешь этого, мы сделаем по-моему.

Он был так возбуждён, что даже не усомнился в этом. Ни на секунду. Элиза подошла к нему и почувствовала, как его грязные руки грубо ласкают её. Затем с кривой, непристойной усмешкой она взяла его за плечи и опустила на пол. Она присела над ним на корточках, сжимая его твердый маленький пенис, а затем села на него. У нее перехватило дыхание. Он задрожал. Теперь он забыл о своем ноже. Забыл обо всем, кроме того, что он получал, а это было все, о чем он когда-либо мечтал. Элиза скакала на нем до тех пор, пока он не кончил, делая из этого хорошее шоу, все время сильно толкая его и скользя его телом по скользкому корпусу лодки все ближе к воде.

- О, Боже, - сказал он. - О, Боже, это было хорошо...

- Я рада, что тебе понравилось, - сказала Элиза и толкнула его всем своим весом и каждой унцией мускулов, которые у нее были.

Ее сила была непреодолима, особенно для такого истощенного человека, как Катлер.

Она толкнула его к краю лодки, и он сразу же начал кричать, размахивая руками, пытаясь сбросить ее. Но она придавила его ногами и, схватив за горло, опустила его голову в воду...

Пираньи тут же обрушились на него волной режущих челюстей.

Катлер метался, извивался, но Элиза вцепилась в него, оседлав и удерживая на месте. Она едва чувствовала его кулаки, когда они отскакивали от её головы, или его ногти, которые царапали ей лицо.

Она видела только бурлящую воду и копошащуюся рыбу, видела, как Катлер дергается при каждой атаке.

Даже находясь под водой, она слышала, как они кормятся: разрывая плоть и мягкие ткани, чавкая мышцами и соединительной тканью, глухой хруст костей, который звучал странно, как будто кто-то жевал кубики льда. Они кусали и ее пальцы, которые были чуть ниже поверхности, но их главным интересом была голова.

Катлер умер ужасной смертью.

Ему даже в голову не пришло, что хитрая сука заманила его в тщательно подготовленную ловушку, пока его голова не оказалась в воде, в этой мутной коричневой воде, и началась жгучая, невероятная агония. Он не мог видеть их, только темнеющую массу тел, которые покрывали его лицо и голову, когда вода закипала красным. Их челюсти щелкали, добираясь до костей. Но он сражался, и ещё как, нанося удары злой суке и разрывая кусачую рыбу, которая превращалась в трупное желе под его пальцами. Но это было бесполезно. Стая пираний может укусить 1200 раз менее чем за минуту, а что можно сказать об этих монстрах? Их челюсти впивались ему в лицо, кусали и рвали. Он быстро лишился глаз, губ и языка. Уши и нос продержались немного дольше. В общем, его голова была обглодана за тридцать секунд.

Примерно через пятнадцать секунд Элиза отскочила, задыхаясь и всхлипывая, изучая то что осталось от своих некогда длинных привлекательных пальцев. Теперь только окровавленные обрубки, обглоданные до костей.

Голова Катлера наконец вынырнула из воды, и на самом деле это был всего лишь безглазый, безухий череп, покрытый розовой, изрытой колеями, хорошо обглоданной тканью. Он поднялся на секунду, его голова качнулась, как какой-то ужасный реквизит для Хэллоуина, а затем он упал назад и плюхнулся в воду. Стая закончила работу, которую они начали.

Элиза смотрела до тех пор, пока на поверхности не осталось ничего, кроме пузырящейся пены крови и останков. Потом легла и закрыла глаза.

* * *

Луна поднялась над бассейном реки Амазонки.

Элиза проснулась, ободранная и страдающая, не чувствуя ничего, кроме агонии, которая пульсировала в ее теле наказывающими волнами. Оводы отложили свои яйца в ее ранах. Тучи москитов напились досыта. Комары и клещи пировали на ее горле.

В тропическом лесу кричали ночные птицы, и змеи скользили по мокрому листовому суглинку. Пауки плели на ветвях гигантскую паутину, а огромные амазонские пиявки цеплялись за толстые извивающиеся корни прямо под водой. Над поверхностью канала порхали мотыльки, а в джунглях сновали еноты-ракоеды.

Все было хорошо в этом жарком туманном ночном мире.

Элиза подошла к краю лодки и заглянула в воду. То, что показал ей лунный свет, должно было бы шокировать, но она была далеко за пределами таких вещей, как шок или страх. Она была вся в синяках, порезах, усеяна десятками распухших укусов насекомых. Личинки мух уже шевелились в ее ранах. Она чувствовала только боль и страдание, а в конце туннеля не было света. Только природа в ее самой свирепой форме и канал, наполненный противоестественными вещами. Вот что лунный свет показал ей в воде: пираньи.

Сотни пираний окружили перевернутую лодку. Просто ждали. Зелёные червивые раздутые твари, со злобно сверкающими глазами. Они не были живы в течение некоторого времени, поэтому им не нужно было двигаться, чтобы проталкивать насыщенную кислородом воду через свои жабры. Утечка химикатов с биотехнического корабля, отравившего стаю, также воскресила её. Когда-то они были живыми, полными хищной жизненной силы. Социальные существа, которые жили, чтобы защищать стаю. По-настоящему опасны для человека только в сухой сезон, когда еды не хватало. Но теперь они больше не спаривались и размножались во имя стаи. Остался лишь ненасытный аппетит.

И вот что они предложили Элизе: свой аппетит. Ряды треугольных зубов движимые мощными челюстями. Челюсти, способные прокусить рыболовные сети и стальные крючки. Это было все, что у них было, и они предлагали ей это.

Элиза смотрела на них, окруживших её маленький остров. Как верноподданные, окружающие свою королеву. И они были верны друг другу. В этом она не сомневалась.

Они ждали.

Они знали, что она придет к ним.

Наконец, глядя на эти зияющие, усеянные зубами челюсти, сверкающие в лунном свете, все открытые в ее честь, она сказала:

- Пожалуйста, мне так больно, так ужасно больно... пусть это будет быстро.

Каким-то образом она знала, что так оно и будет.

Тогда она подумала о перуанских скотоводах. Джек рассказывал ей, что в сухой сезон они приносят в жертву голодным пираньям корову, чтобы остальное стадо могло безопасно перебраться вверх по течению. Элиза знала что станет такой жертвой.

Глубоко вздохнув, она скользнула в воду и оказалась среди них, и они приняли ее. И верные своему обещанию, они сделали это быстро.

Лодка дрейфовала вверх по течению.

Вдалеке плескалась гигантская выдра.

А в кронах деревьев пронзительно закричала карликовая сова.

Перевод: Андрей Локтионов

"Они приходят ночью"

1

Когда зазвонил телефон, я спал как труп в морозилке, холодный, мёртвый и умиротворённый. Когда он наконец разбудил меня, я резко выпрямился, моё сердце бешено колотилось, а голова была затуманена. Как долго он звонил, я не знал. Кажется, мне снились телефоны. Должно быть он звонил уже давно.

Я вытянул руку и нащупал его.

- Стил слушает, - сказал я в трубку, мой голос был полон песка. – Что вам нужно?

- Винс? Где тебя черти носили? Я звонил тебе весь чертов день.

Я узнал голос. Хорошо знал. Это был любимый всеми детектив из отдела убийств, Томми Альберт. Мы с Томми были давно знакомы. Много лет назад, еще до того, как я получил лицензию частного копа, я служил с ним в полиции. Он не звонил мне, если это не было важно.

- Наверное, я спал. Приходится иногда.

Я взглянул на часы. Боже. Я дрых почти четырнадцать часов. Ничего удивительного, если учесть, что последние три недели я гонялся за неверным мужем и его двадцатилетней любовницей по всему штату. И все эти три недели я спал не больше трех-четырех часов в сутки. Все это дело было сплошным цирком, в котором я был главным клоуном. Не проще пареной репы, но я вернул дуэт, и поездка хорошо окупилась. Хорошо это или плохо, но именно так парни вроде меня зарабатывают на жизнь.

Я прочистил горло.

- Что, черт возьми, такого важного? Ты же знаешь, что мне нужно немного отдохнуть.

- Я уже собирался послать к тебе пару полицейских, чтобы они вышибли дверь и притащили тебя сюда.

- Не думаю, что мне бы это понравилось

Томми продолжал рассказывать, что звонил мне почти каждые полчаса в течение всего дня.

- Это случилось сегодня утром, - продолжал он. - Наш мальчик... ты, конечно, помнишь того парня, который решил, что его запястья будут выглядеть лучше, если их вскрыть бритвой? Да, но знаешь что? Угадай, что случилось сегодня утром?

- Ты вспомнил, что был помолвлен с ним?

- Ха. Нет, и пусть это останется между нами, хорошо? Нет, боюсь, что наш мальчик исчез из морга.

Теперь я окончательно проснулся.

- Что значит исчез?

- То и значит.

Это сбило меня с толку. Как молоток по черепу.

- Ты хочешь сказать, что эти упыри потеряли его?

- Да. Либо он потерялся, либо его кто-то забрал. Если только ты не думаешь, что он мог уйти сам, - сказал Томми. - Но ты должен помнить, как он запал на тебя, Винс. Наверное, тащит свою мертвую задницу в цветочный магазин, чтобы купить что-то особенное для тебя.

Человека, о котором мы говорили, звали Квигг. И он запал на меня также, как я на бритву у себя в трусах. Он ненавидел меня, а я ненавидела его, и разве мир не был прекрасным местом для жизни?

Но позвольте мне рассказать вам об этом парне.

Дело об убийстве. Говоря прямо, что-то для рядовых полицейских, определенно не по моей части. Меня втянули в это дело, когда сестра одной из жертв наняла меня, чтобы я сделал то, чего не делала полиция: выследил убийцу. И, как бы то ни было, убийца, похоже, не просто убивал жертву. Может быть, его лучше называть маньяк. Видите ли, наш мальчик был каннибалом. Он перерезал им глотки и вспарывал животы, как брюхо свинье, и пока жертва умирала или была в отключке он закусывал ей. Я видел несколько трупов. Томми Альберт показал мне фотографии с мест преступлений остальных. Этого было достаточно, чтобы отвадить меня от красного мяса на всю жизнь. Все жертвы были одинаковы - молодые женщины, глотки перерезаны, мясо из их животов и бедер вырезано, горла, лица и запястья изжеваны. Тела, как правило, были обескровлены. Мы так и не поняли, почему он вырезал сердца. Никаких других органов, только сердца. Может быть, он их ел. Таково было основное предположение. Но даже тогда я в это не верил.

Я занимался этим делом уже месяц, когда нашли восьмое тело. К тому времени я сузил круг подозреваемых - один был бывшим психически больным, другой просто большим злобным ублюдком-садистом, а третий, мягкий манерный парень, профессор антропологии - Квигг. Я поймал его на месте преступления. Я пришел слишком поздно, чтобы спасти девочке жизнь, но, по крайней мере, я не дал ему разрезать ее на куски, как рождественскую ветчину в бабушкином доме.

Признаю, я неплохо поработал над ним, прежде чем позвать Томми и его ребят. Когда черно-белые машины наконец появились, Квигг сильно нуждался в стоматологе. Но тот факт, что этот извращенный, больной кусок дерьма ещё дышал, когда копы надевали на него браслеты, был свидетельством моей сдержанности. Учитывая то, что он сделал, я должен был заставить его вылизывать дуло моего пистолета как 10-центовый леденец, прежде чем вышибить его мозги.

Так или иначе, ребята Томми забрали его. Его адвокат - какой-то крутой говнюк с моральными принципами растлителя малолетних - пытался доказать невменяемость, но Квигга осудили и отправили в тюрьму. В свою первую ночь там он вскрыл свои запястья, и ангелы вздохнули от облегчения.

Это всё, что мне известно. А так ли оно было?

- Кому, черт побери, нужен труп? – сказал я.

- Кто знает, - сказал Томми. - Просто ввожу тебя в курс дела. Все это случилось двенадцать часов назад, приятель. Но, случилось ещё и кое-что похуже...

Он забросил наживку, и я клюнул.

И все оказалось еще хуже, чем я думал.

2

Час спустя, выпив чашку горячего кофе и приняв еще более горячий душ, я натянул свои лохмотья и отправился в город, в резиденцию окружного прокурора Бобби Таннера. Он был хорошим парнем для прокурора. Много раз нанимал меня для проверки прошлого людей, над делами которых работал. Мы были близки. У семьи Бобби были деньги, как у гуся перьев: он мог бы набивать ими матрасы. Бобби учился в каком-то колледже Лиги Плюща, но решил пойти на государственную службу, к большому огорчению своих родителей, которые видели его в какой-нибудь престижной фирме на Пятой авеню.

Бобби был честным, порядочным, с такими высокими принципами, что через них можно было бы перелезть только по лестнице. Проблема была в том, что Бобби не стало.

Он был мертв.

Его гостиная кишела полицейскими и людьми коронера. Они были толстыми, как угри, плывущие вверх по течению. Мы с Томми стояли в углу у книжной полки, курили и почти не разговаривали. Бобби был не просто очередным трупом, он был нашим другом.

Состояние тела грызло нас... почти так же, как кто-то другой грыз Бобби. Видите ли, его частично сожрали. Большая часть плоти была содрана с его лица и шеи. Его живот был выпотрошен. Череп была вскрыт, как банка супа, и высосан дочиста. Его левая рука отсутствовала ниже локтя. На этот раз убийца не использовал никаких инструментов, сообщил нам коронер, он использовал только зубы и ногти.

- Я знаю, что ты хочешь сказать, - сказал мне Томми, - но между Квиггом и этим не может быть никакой связи.

- А почему бы и нет?

- Потому что он мертв.

- Но он тоже пропал, - заметил я.

Я начал думать о Квигге. Это было то, что я очень хотел выбросить из головы навсегда. Но теперь все это вернулось, как ужасная сыпь. Старые вопросы, на которые я не мог ответить, но которые, как я знал, были важны.

- Я все еще думаю о Квигге, - сказал я. - Что мы на самом деле знали о нём?

Томми молча смотрел на меня. Он был крупным парнем, весил за триста с лишним, был сложен так, что мог бы таскать мешки, чтобы заработать себе на жизнь. Он не был хорош собой. Облысел, лицом напоминал карту Долины Смерти, в уголке рта торчал окурок сигары. Может быть, и не пошёл бы на агитплакат, но выглядел он чертовски эффектно. Единственная причина, по которой он не рассматривал Квигга, заключалась в том, что Квигг, хотя и находился под подозрением, был мёртв.

- Он был больным сукиным сыном, - сказал Томми. - Он съел этих чертовых людей и теперь мертв. И не начинай снова со всей этой "культовой" ерунды. Я не в настроении.

Это была моя любимая версия. Видите ли, Квигг, хотя формально и работал в городском колледже профессором антропологии и фольклора, на момент ареста находился в пятилетнем отпуске. По данным колледжа, он собирал информацию для какой-то статьи, которую писал. Он провел два года на Гаити, еще один - в Эквадоре, а еще два года скакал по Азии и Ближнему Востоку. Я не мог доказать, что он научился каннибализму в каком-нибудь племени из джунглей. Но я знал, что здесь есть связь. Я чувствовал это так же, как толстяк чувствует прохладный ветерок, дующий через дырку в брюках.

Версия с культом?

Один из немногих свидетелей убийства утверждал, что видел не одного человека, покидающего место преступления, а целую группу людей. И когда я следил за Квиггом, он всегда был в компании трех или четырех других людей. И в ту ночь... ну, я мог бы поклясться, что слышал удаляющиеся шаги, когда приближался. Я не погнался за ними, потому что думала, что нашёл убийцу.

Но были ли другие?

Неужели Квигг действовал в одиночку?

Так или иначе, я начал видеть здесь связь. В какой бы секте ни участвовал Квигг, возможно, она ещё существует. Но почему Бобби? Почему такая высокопоставленная фигура, как окружной прокурор? В этом не было никакого смысла... а может быть был.

- Я буду на связи, - сказала я Томми, направляясь к двери.

- Куда ты, черт возьми, собрался?

- Следую интуиции, - сказал я.

Томми посмотрел на меня.

- Мне плевать, как ты проводишь свое свободное время, Винс, но не попадай в неприятности. Ты же знаешь, какой ты. Когда ты следуешь интуиции, всякое случается.

- Всякое?

- Ты знаешь, что я имею в виду. Постарайся не наделать дел.

Но я уже был за дверью.

3

Полночь, с неба льёт как из ведра, а я провел последние три часа, припарковавшись в темноте. Я наблюдал за домом Марианны Портис. Почему? Потому что она была единственной зацепкой. Хрупкая, бледная женщина, похожая на библиотекаршу. На мой взгляд, она была не способна обидеть и муху... но кто знает. Она присутствовала на каждом заседании суда над Квиггом, и я не раз видел, как они украдкой обменивались взглядами. Так что я должен был её проверить. Как Бобби не стало, я сразу же подумал о ней.

Но ничего не происходило. Я не знал, чего ожидал или на что надеялся, но когда это случится, я это узнаю. Шел час ночи, и я уже начал клевать носом, когда подъехал черный седан. Марианна вышла и запрыгнула в машину. Они уехали, и я последовал за ними до самого Ист-Сайда, где они остановились на маленькой парковке позади похоронного бюро. Это определенно подняло мое любопытство на ступеньку выше. Движение было слабым, поэтому я не стал задерживаться. Я подъехал к следующему кварталу, припарковал свою машину напротив какого-то второсортного кабака и пошел пешком.

Похоронное бюро застряло между заколоченной фабрикой и рядом старых домов. Это была двухэтажная кирпичная постройка с увядшим плющом, вьющимся по ней, как шерсть по спине обезьяны. Перед домом висела серая потрепанная вывеска, гордо возвещавшая, что это похоронное бюро Дугласа-Барра, которое существует с 1907 года... если я не ошибаюсь.

Я небрежно прошел мимо передней двери, а затем обошел дом сзади. Я шел по переулку, холодный ветер хлестал меня дождем в лицо. Мое пальто развевалось вокруг, как флаг на высоком шесте, и дождь стекал с полей моей фетровой шляпы маленькими речушками. Было так сыро, что даже крысы не высовывались. Я устроился под навесом погрузочной платформы склада, прячась в тени, как паук в расщелине.

Я прождал больше часа, окурки скапливались у моих ног. Двери для доставки и приема в задней части похоронного бюро были открыты. Рядом стояли две машины, и ни одна из них не была катафалком: седан и обшитый деревянными панелями фургон доставки.

Сигарета свисала с моей нижней губы, как дымящаяся сосулька. Двое мужчин вынесли тело - и по тому, как они его несли, я понял, что оно было таким же мертвым, как и целомудрие моей матери - и забросили его в кузов фургона. Затем двери закрылись, и фургон уехал, за ним последовали седан с Марианной. Я мог бы поехать за ними, но решил сначала осмотреться.

Мне стало любопытно.

Мне очень хотелось узнать, куда они везут труп, но не было никакой реальной возможности догнать их ночью. Только не в городе. Без нарушений нескольких правил дорожного движения и копов, приставших сзади, как клещи. И я не хотел провести ночь в обезьяннике.

Двери были заперты, но замок был не тяжёлый. Я достал свою маленькую коробочку с отмычками и вскрыл его примерно за минуту. Внутри помещение кишело тенями. Здесь собралась вся тьма мира. От него пахло сладкими цветами и ветхостью. Я пробирался по извилистым коридорам мимо темных смотровых комнат. Все, что я слышал - это стук дождя в окна и биение собственного сердца. Поймите меня правильно, я не боюсь мертвых людей. Смерть мой давний спутник. Но такие места всегда напоминают мне о маме, ушедшей на тот свет, когда мне было восемь... или о Хелен. Хелен была моей женой. Через три месяца после свадьбы мы все еще были без ума друг от друга, а потом она заболела. Через два месяца я её похоронил. Рак. Попал ей в кровь. Ей оставалось две недели до двадцатипятилетия. Но иногда такое случается. Парни вроде меня не созданы для счастья.

Я огляделся и не увидел ничего стоящего внимания. Потом я поднялся наверх, нашел офисы, несколько кладовок. В одном из кабинетов, который был недавно занят, судя по клубам сигаретного дыма, висевшим в воздухе, я нашел адресную книгу в верхнем ящике... Там были какие-то записи и нацарапанные номера телефонов. Имена флористов, морги, несколько визитных карточек, прикрепленных к задней обложке.

Меня заинтриговала надпись сзади.

Она гласила:

Х. ХИЛЛ, 02:00

Х. Хилл?

Я записал это в свой блокнот. Должно быть, запланированная встреча с кем-то, где-то. Что-то подсказывало мне, что это имеет отношение к делу просто потому, что похоронные бюро, насколько мне известно, не ведут свои дела в столь ранний час.

- Какого черта ты тут делаешь?

Я поднял глаза и увидел парня, стоящего в дверях, опираясь на метлу. Его рот был открыт шире, чем у проститутки на парковке. Он был уродлив, как блюдо с жареным собачьим дерьмом. Похоже, кто-то нагрел его лицо и залил в форму "мистер Урод". Настолько оно было неправильным. Другое дело, что я его знал.

- Ты, - сказал он, увидев мою рожу. - Стил. Какого черта ты здесь делаешь? Я вызову полицию.

- Полегче, Джуниор, - сказал я ему.

Его звали Джуниор Стайлз, и он был ошибкой природы начиная с плоских стоп заканчивая заострённой головой. Одно время у него был неплохой бизнес. Пара шлюх, работающих на него, и люди, которых он запугивал. Они подбирали "джонов"[4] в барах и на автобусных остановках. Джуниор грабил их и угрожал рассказать всё их женам или семьям, если они донесут в полицию. Я не видел его уже лет пять: он был в тюрьме. Я знал. Я помог его туда засадить. И я знал, что он тоже это помнит.

- Я уже давно думаю о тебе, Стил, грязный сукин сын. Взлом и проникновение. Ха! Мне это нравится.

- Заткнись, сутенер, - сказал я ему. - Если кто и вызовет копов, так это я.

Он побледнел. Знал, что я был полицейским и мои друзья тоже копы. А он был мелким преступником и бывшим зэком, и мы оба знали, кому они поверят.

- Никогда бы не подумал, что ты уборщик, Джуниор. Приятно видеть, что ты нашел свое место в обществе.

- Да пошёл ты, Стил.

- Да? И что же ты задумал? Опять вляпался в дерьмо? – спросил я.

- Какое дерьмо?

Я покачала головой.

- На этот раз они упрячут тебя навсегда.

Но он не купился. Замахнулся на меня ручкой метлы, и она просвистела мимо моей щеки. Я шагнул вперед и нанес ему два быстрых удара по ребрам. Он отшатнулся, сплюнул кровь и треснул меня по уху метлой. Я увидел звезды и сделал апперкот. Прежде чем он успел ответить, я схватил его за рубашку и ударил коленом в живот. Повторил раза три, пока он не свернулся калачиком, безобидный, как котенок в коробке.

Он подавился, сплюнул и обозвал мою мать несколькими неприятными словами. Но все, что он получил - это еще пару поцелуев слева от меня.

- Грязный... сукин сын, - прорычал он.

- Говорить буду я, Джуниор. Я буду задавать вопросы, а ты отвечать. Сечёшь?

Он уставился на меня глазами, похожими на жидкие яичные желтки.

- Иди... к... чёрту.

Я рассмеялся и вытащил из внутреннего кармана пиджака нож. Это был специальный карман, который я пришил сзади, в самом низу, как раз там, где был шов. Даже без пистолета, я был вооружен. Я нажал кнопку, и в моем распоряжении оказалось шесть дюймов обоюдоострой шеффилдской стали. Я схватил мерзавца за рубашку и швырнул на стол, прижав лезвие к его промежности.

Его глаза были широко раскрыты, лицо дрожало.

- Какого черта ты делаешь? Господи, Стил.

- Что я делаю? Я собираюсь отрезать дядю Джонсона и близнецов, если ты не начнешь петь мелодию, которую я хочу услышать.

- Ради всего святого! Что ты хочешь знать?

Я кратко описал что мне нужно, очень медленно и просто. Не хотел перегружать то, что он называл мозгом.

Джуниор кивнул и начал рассказывать.

- Все, что я знаю, это то, что мне сказали, что эти люди придут за телом... что они знают, что делать, а я должен держаться от них подальше. Вот что сказал тот человек.

- Какой человек?

- Барр... Франклин Барр. Он владелец этого места. Господи, ты должен мне поверить.

Я так и сделал. Отпустил его, и он соскользнул на пол, как сало с горячей сковороды. Он просто сидел там, прикрывая свои причиндалы, и ненавидел, просто ненавидел меня.

- Мы закончим этот разговор в следующий раз, - пообещал я ему.

Я поднял шляпу с пола, отряхнул ее и надел. А потом убрался оттуда к чертовой матери.

4

На следующее утро я сидел в своем кабинете, заливая горло кипящей смолой под названием кофе, когда зазвонил телефон. Я сидел и думал о Х. Хилл и о том, что это может означать, когда поднял трубку.

- Да? - сказал я, ставя свой кофе на стол.

- Винс? - сказал Томми Альберт, и я снова услышал в его голосе отвращение, как будто он только что узнал, что у его матери был сифилис. - Ну что, дружище, ситуация не улучшилась. На самом деле, все становится намного хуже.

- Что на этот раз?

Я слышал, как он чиркает спичкой, и почти чувствовал запах дерьма, которое он курил.

- Ты помнишь Бускотти? Тони Бускотти?

Я его прекрасно знал. Тони "Айсмен" Бускотти, он же "Франкенштейн", он же "Охотник за головами". Большой Тони, как его ещё называли, был вышибалой у итальянцев. Один из главных винтиков в их рэкетских схемах. Собирал просроченные платежи с букмекеров, клиентов ростовщиков и множества других предприятий, которые, как решили макаронники, нуждаются в "защите". Он также был парнем, которому мафия поручала грязные дела. Хладнокровный убийца, Бускотти часто пускал в дело нож. Его характерный почерк: несколько пуль в колени, чтобы покалечить свою жертву, а затем немного работы ножом, чтобы завершить начатое. Это был большой свирепый мужик, наполовину человек, наполовину медведь гризли. Ходили слухи, что он ел сырое мясо. А когда ты почти семь футов[5] ростом и весишь около четырехсот фунтов[6], ты можешь делать все, что захочешь. Самые крутые копы обделывались при упоминании о нём.

Раньше, но не сейчас.

Год назад его обвинили в семи убийствах и отправили в тюрягу на электрический стул. Две недели назад его усадили в кресло, надели забавную шляпу, и немного подзарядили. Теперь он - червивое мясо, но память о нём осталась, как бобовый пердёж в туалете.

- Он мёртв, - сказал я. - На похороны никто не явился. Трудно поверить, ведь он был таким славным парнем... когда не примерял бейсбольную биту на чьих-то шарах.

Но Томми был не в настроении для шуток.

- Его тело пропало.

Я чуть не пролил кофе себе на колени.

- Исчезло без следа?

- Да, - сказал Томми. - Я сейчас на кладбище. Тебе лучше приехать. Я думаю, что схема вырисовывается.

Я уже натягивал пальто.

- На каком кладбище ты находишься?

- Харвест-Хилл, - сказал он.

Я всё понял.

5

К тому времени, как я туда добрался, они уже почти закончили с могилой.

Они выкопали её и обнаружили, что гроб Бускотти пуст, как и мой бумажник, и теперь все стояли вокруг, мрачные, как могильщики. День был цвета грязного белья: тусклый и серый. Вчерашний дождь превратил кладбище в море грязи. Она была повсюду, липла к ботинкам копов, как будто они только что продирались через пастбище Матушки О'Лири.

- Для этой обезьяны сделали специальный гроб, - сказал Томми Альберт. Он швырнул окурок сигары в черную зияющую могилу. - В два раза шире и длиннее обычного. Всё оплатили анонимно. Ты понимаешь, о чем я, Винс?

Да, я понимал.

Всё было оплачено мафией. Они не действовали в открытую, но всё было и так понятно.

Мы с Томми отвернулись и пошли по грязной земле, лавируя между надгробиями, безлистными деревьями, потрескавшимися плитами. В мрачной тени богато украшенного склепа мы обнаружили еще несколько копателей за работой. Мы добрались туда как раз в тот момент, когда их лопаты ударились о дерево.

Томми посмотрел на меня.

- Эдди Уиск, - сказал он. - Курьер. Его застрелили три недели назад.

Рабочие смахнули грязь с крышки гроба и открыли его. Им не пришлось открывать защелки, потому что кто-то их опередил. Уиск тоже исчез. На шелковой подушке, где покоилась его голова, виднелся сероватый отпечаток. Но это было все.

Ребята Томми спрыгнули вниз и взялись за поиски отпечатков пальцев.

- Исчез, - сказал Томми и покачал головой. - Это как-то связано, да, Винс?

- Должно быть.

- Все еще цепляешься за версию с "культом"?

Я вздохнул, взял в рот сигару и зажёг её:

- Я пока ни в чем не уверен.

Я быстро рассказал ему о своём визите в похоронное бюро.

- Думаю, что тот, кто это написал, был здесь прошлой ночью.

- И ты думаешь, что это тот самый Франклин Барр?

Я выпустил дым.

- Просто предположение. Это был его кабинет.

- Я прикажу задержать его. Посмотрим, что из этого выйдет, - сказал Томми. - А как насчет Марианны Портис?

- Я думаю, тебе пока не следует к ней лезть. Дай мне день или два.

Томми посмотрел на меня.

- Знаешь, в какое дерьмо я мог бы вляпаться, если бы сделал это? - он покачал головой. - Два дня. Не больше. Дело начинает попахивать, Винс. Ужасно вонять. На меня давят так, что ты и не представляешь. Я уже отправил патрульных на поиски Стокса.

Стокс был ночным сторожем в Харвест-Хилл. Казалось, никто не знал, где он, и, возможно, он не был связан с этим, но ни Томми, ни я не верили в это ни на секунду.

Заговор? Чертовски верно. Как-то связан с убийством прокурора, ограблением могил и бегством с мертвыми телами в тишине ночи. Но что это была за связь?

- Увидимся, Томми, - сказал я, уходя.

- Куда ты идешь?

- Мне нужно поговорить с одним парнем насчет могилы.

6

Через полчаса я уже был в Маленькой Италии. Припарковался чуть дальше по улице от склада "Францетти и сыновья". Со стороны обычный склад: мебель вносили и выносили из него. Но если у вас имелись связи с правильными людьми, вас могли пригласить в подвал, где итальянцы держат нелегальное казино. Блэкджек, рулетка, кости, игровые автоматы, карточные игры с высокими и низкими ставками - всё что душе угодно. Мафия управляла им и получала долю от всего, что шло вниз. Мафия, в данном случае - это Ловкач Джимми Контерро. Парень, с которым я вырос вместе и который оказался на стороне преступного мира. Я никогда не обвинял его в этом, а он никогда не обвинял меня в том, что я полицейский.

Я знал, что прямо сейчас Берни Стокс, ночной сторож кладбища Харвест-Хилл, был внизу, в казино. И так будет еще минут пятнадцать-двадцать.

Я мог спуститься туда и забрать его в любое время, но я этого не сделал. Я много раз играл у Джимми. Многие копы так делали. Он позволял делать выгодные ставки. Лучше, чем в Вегасе. Играл по правилам. Но я также знал, что Джимми не понравится, если я ворвусь туда и буду грубо обращаться с клиентом. В этом районе не принято поднимать шум, здесь даже копы работали на зарплату.

Так что я сидел в тачке, жуя салями с ржаным хлебом и запивая пивом. Шли минуты. Я покончил с бутербродом, пивом и уже отсидел всю задницу, когда появился Стокс.

Видели бы вы его!

Оглядываясь через плечо и низко опустив голову, он пытался смешаться с толпой. Но у него ничего не вышло. Наверное, то как Берни нервничал и боялся выдавало его и заметить его было просто.

Я позвал его, и он чуть не оставил свою кожу лежать на дорожке.

- Господи, Берни, - сказал я. - Что случилось? Ты выглядишь не очень хорошо.

- Плохо себя чувствую, - сказал он, скользнув через пассажирскую дверь.

Это был маленький крепыш с носом, похожим на дверной косяк. Нормальный парень, но доверия к нему, как к гремучей змее в трусах. От него несло маслом для волос и дешевым ромом. Его глаза были красными, как заходящее солнце, а лицо не видело бритвы уже неделю или больше.

- У меня свои проблемы, Винс. Ну ты понимаешь? У меня свои проблемы, - он не сводил глаз с зеркал заднего вида. На самом деле, он следил за всем вокруг. - В наши дни нельзя быть чересчур осторожным.

- Подвезти тебя куда-нибудь?

- Конечно. Жилые кварталы. Ты же знаешь где это.

Разумеется, я знал. У Берни была квартира над ирландским салуном.

- Кто-то охотится за тобой, Берни?

Он отчаянно пытался зажечь сигарету, но его пальцы слишком сильно дрожали. Я зажег ее за него. Лицо его было бледно, как побеленный забор.

- Да, кто-то преследует меня. Я это знаю.

Я не был уверен, что это значит. Головорезы Джимми не отличались особой хитростью; они настигали тебя, вышибая парадную дверь, как 1-я дивизия морской пехоты на пляже.

- Наверное, копы, Берни.

- Ты так думаешь? - теперь он стал ещё бледнее.

- Я это знаю, - и объяснил ему, что неофициально работаю с полицейскими. - Это все из-за Таннера. В газетах не было подробностей, Берни, но он был частично съеден. Обглодан, как куриная ножка.

- Господи.

Он выглядел так, будто его сейчас стошнит, поэтому я немного сбавил обороты.

- Они хотят поговорить с тобой о том, что случилось на Харвест-Хилл. Несколько упырей забрались туда прошлой ночью, забрав пару трупов. Смотритель нашел могилы в полном беспорядке этим утром.

Берни уставился в никуда.

- Я думал они приведут могилы в порядок, когда закончат.

Какой-то таксист нажал на клаксон, и я показал ему средний палец.

- Кто они, Берни? Слушай, ты можешь рассказать всё мне. Лучше я, чем копы, понимаешь? Они свалят всё на тебя, и ты окажешься в тюряге.

- Я ничего не знаю, - сказал он.

Но он знал. Он все прекрасно понимал.

- Знаешь Томми Альберта? - спросил я его. - Большой уродливый здоровяк? Знаешь этого парня?

- Никогда о нем не слышал.

Я улыбнулся... потом нахмурился и покачал головой, прежде чем он заметил.

- Ну, этот Альберт, эта большая уродливая обезьяна-говноед, он действительно нечто. Он занимается этим делом. Ты уверен, что никогда о нём не слышал? Нет? Черт, от этого парня у меня мурашки по коже. Они должны были вышвырнуть его из полиции много лет назад. То, что он делает с парнями... В любом случае, он там главный. И тебе очень скоро придётся повидаться с ним.

Берни посмотрел на меня.

- Что... кто этот Альберт? Я имею в виду, что он делает? Выбивает показания, что ли?

Я рассмеялся и покачал головой.

- Только если тебе повезет. Видишь ли, Альберт... он весьма своеобразен. Извращенец простыми словами. Любит оставаться один на один. Обыск с раздеванием и все такое. Но это только начало... блин, меня тошнит, Берни. Я просто ненавижу саму мысль о том, что он тебя лапает и все такое. Навязывает себя тебе...

- Господи! - в отчаянии воскликнул Берни. - Я лучше поговорю с тобой, ладно, Винс? Ты ведь можешь держать его подальше от меня, правда? - он затянулся сигаретой и едва мог ее удержать. - Все, что я знаю, это то, что эти люди приходят ко мне. Они сказали, что заплатят мне сотню только за то, чтобы я смотрел в другую сторону. Но когда я узнал, чего они хотят... я... Нет, сэр, ни за что на свете...

- Только если они не поднимут ставку?

Он пожал плечами:

- Ну, ты же знаешь, как обстоят дела в наши дни. Так что они дают по пятьсот. Я сказал им, просто положите все обратно так, как было. Первые пару раз они так и делали.

Я сглотнул:

- Сколько раз такое случалось?

- Три, четыре раза. Я не знаю, зачем им это. Не хочу знать. Но вчера вечером, Винс, у меня был выходной. Должно быть, они просто пришли и сделали то, что хотели.

- А кто присматривает за кладбищем пока тебя нет?

- Никто. Они были одни.

- Кто они, Берни?

Он покачал головой.

- Даже не знаю. Они мне не представились и я им тоже. Их двое - мужчина и женщина. Жутковатого вида, скажу я тебе. Но они только договариваются со мной. Подъезжает грузовик, из него выходят люди и копают землю. Темно, я никогда не вижу, как они выглядят.

- Зачем им это, Берни? Почему они охотятся за этими мертвыми преступниками?

Он только покачал головой.

- Они знают, кто им нужен и где их искать. Я не имею к этому никакого отношения.

Он рассказал мне еще кое-что, но ничего ценного. Я привез его домой, хотя и знал, что его будут ждать копы. Но это нужно было сделать. Они должны были посадить Берни под стражу... если кто-то действительно следил за ним, он мог не появиться через день или два.

Двое полицейских выскочили из-за припаркованной машины и схватили его. Он был как желе в их руках, дрожащий, рыхлый, как резиновый мешок. Совершенно бескостный. Томми подошел и кивнул мне, потом повернулся к Берни.

- Вы Берни Стокс? - сказал он, сверкая удостоверением. - Да? Ну, я детектив-инспектор Альберт. Мне нужно с вами поговорить. С глазу на глаз.

Видели бы вы тогда Берни. Господи, он ожил, как мешок с кобрами, извиваясь, корчась и сражаясь. Полицейские едва могли его удержать. Я постарался сохранить серьезное выражение лица.

- Посадите его в машину, - сказал Томми. Затем он повернулся ко мне. - Что, черт возьми, случилось с этим сукиным сыном?

Я быстро рассказал ему обо всем, что узнал от Берни.

- Вам лучше взять его под охрану, на всякий случай.

Томми кивнул.

- Он будет в безопасности.

- Он неплохой парень, Томми. Просто немного скользкий, вот и все. Из него получилась бы хорошая маленькая крыса.

- Да, хорошо. Он вел себя странно... он же не болван, правда? Нет? - по лицу Томми пробежала тень. - Ты случайно не сказал ему, что я какой-то извращенец?

- Я?

- Ты ублюдок. Ты чертов ублюдок, Стил, - но ему, как всегда, это показалось забавным. - Слушай. Тебе что-нибудь говорят имена Яблонски и Самнер?

Знакомые фамилии, но я никак не мог их вспомнить

- Двое присяжных, которые посадили Квигга, - сказал он. - Сегодня утром их нашли. Как и в случае с Бобби Таннером.

Я просто стоял, и краска медленно и ровно отхлынула от моего лица.

- Это связано с ним. Все так и есть. Но как?

- Именно это мы и выясним сегодня вечером, солнышко, - Томми обнял меня одной рукой и похотливо ухмыльнулся с лицом уродливее кабаньего зада. - Ты считаешь меня извращенцем? Хорошо. Потому что у нас с тобой свидание.

- Что мне надеть?

- Приходи, как есть. Встретимся ночью на Харвест-Хилл.

7

По правде говоря, мы были не одни.

Мы с Томми стояли в тени кустов, окаймлявших семейный участок с покосившимися мраморными надгробиями. Примерно в самом центре кладбища. Двое полицейских прятались у северной стены, еще двое - у ворот. Инструкции Томми были просты: никому не двигаться, пока упыри не займут свои места и не начнут копать. Стояла ясная, безоблачная ночь. Прохладно и ветрено, большая старая Луна окрашивала кладбище в белый, ровный свет. Это была хорошая ночь, чтобы сделать то, что мы делали.

Я закурил сигарету, зажав ее в ладонях, чтобы погасить свет, как меня учили на флоте.

- Дрянное свидание, Томми, - прошептал я ему. - Никакого вина. Никакого бифштекса. Никакой музыки. Даже ни одного чертова фильма. Ты думаешь, этого хватит чтобы залезть мне в штаны.

- Заткнись, Стил, - сказал он.

У меня было неприятное предчувствие, что этой ночью я не увижу своей постели. Я не был уверен, будет так или нет. Я просто продолжал смотреть на надгробия, усеивающие холмы, выступающие из темной земли, как зубы, неровные и белые. Внезапный порыв ветра швырнул листья нам в лицо.

А потом мы услышали выстрелы.

Кто-то закричал.

Полицейский свисток.

Вопль.

Он доносился с северной стороны. Мы с Томми уже бежали, ныряя в мраморный лес надгробий и перепрыгивая через плиты. Пушки все еще стреляли, и люди все еще кричали. Мы обогнули корявые вязы и увидели в темноте какие-то очертания.

Я вытащил из кобуры под левой рукой пистолет и чуть не всадил несколько пуль в пару каменных ангелов смерти, стоящих по бокам могилы какого-то богача. И вдруг появился третий ангел, только это был не ангел. Парень двинулся на меня с поднятой лопатой. Я крикнул ему, чтобы он бросил ее, но он продолжал наступать на меня. Я всадил в него три пули, но он не упал, тогда я выпустил четвертую и пятую, но с таким же успехом я мог бы стрелять в мешок с влажным цементом. Внезапно он набросился на меня, и меня захлестнула гнилостная вонь, как ящик в морге, полный испорченной говядины. Он схватил меня за руку и чуть не сломал ее, он был так чертовски, неестественно силен. Он швырял меня, как чучело, набитое соломой. А при росте 6 футов 3 дюйма и весе более 200 фунтов я не легкий. Я ударил его кулаком, но он даже не заметил, поэтому я попытался выдавить глаза, царапая лицо... и оно развалилось под моими пальцами, как сухой, гнилой гипс. Мои ногти царапнули череп под ним, а затем он подбросил меня в воздух, и моя голова ударилась о камень.

Через несколько минут Томми уже наливал мне в рот виски из фляжки. Я проснулся, кашляя, задыхаясь и раскачиваясь, совершенно дезориентированный. Я чувствовал себя так, словно меня зашили в мешок из черного бархата. Тьма рассеялась, и Томми помог мне подняться.

- Они ушли, - сказал он безнадежным голосом. - Никогда не видел ничего подобного. Я выстрелил в одного из них четыре раза в упор, и этот говнюк прошел мимо меня, как будто ничего не случилось.

Он повел меня на небольшую экскурсию по месту побоища. Один полицейский был мертв. Его голова была почти вывернута из плеч. Он лежал на спине с заломанной рукой. Но чтобы увидеть его лицо, нужно было перевернуть его. Двое других полицейских были сильно избиты.

Томми осмотрел окрестности с помощью фонарика. На расстоянии я мог услышать сирены. Мы подошли к распростертому в траве телу, раскинувшему руки в стороны. В нем было столько пулевых отверстий, что его можно было использовать как лейку. Томми направил луч фонарика на его лицо. Оно было истлевшим, серым и шелушащимся, местами изъеденным насекомыми. В носу виднелись крошечные червячные отверстия. Один остекленевший глаз уставился на нас.

Томми посмотрел на меня:

- Ты знаешь этого парня?

Я молча кивнул:

- Да... я думаю... я думаю, это Джонни Луна.

- Да, это он, все верно, - сухо сказал Томми. - А Джонни Луна умер полгода назад.

8

На следующий вечер я прилип к Марианне Портис, как родимое пятно.

Я сидел в темноте, и мой мозг крутился, как волчок. Все это было как-то связано с Квиггом. Окружной прокурор, который осудил его, был мертв. Теперь двое присяжных. Томми приставил полицейских к домам остальных. Но были и другие люди, причастные к этому - судья, Томми, я, множество других. И как все это связано с исчезнувшими трупами и, что еще хуже, с ходячими мертвецами? Два дня назад если бы меня спросили, верю ли я, что мертвые могут ходить, и я бы рассмеялся спросившему в лицо. Теперь я уже не был так уверен. Я не знал, что и думать.

Но кое-что я все-таки знал.

Франклин Барр пропал. Томми и его люди считали его мертвым. А Марианна Портис? Теперь мы знали, что она была коллегой Квигга и одно время возглавляла Городское Фольклорное Общество. Мы также знали, что она пользовалась некоторым уважением в этой области, публикуя различные статьи по фольклору и оккультизму в различных профессиональных журналах.

Но к чему все это привело? Можно только гадать.

Незадолго до полуночи черный седан подъехал снова. Марианна вышла и села в машину. Я осторожно последовал за ним. Они медленно ехали в городском потоке машин, как проститутка, которой платят по часам, никуда не спешили. Я последовал за ними по главной дороге через мост и прямо из города. Они выехали на шоссе, а затем свернули на несколько пустынных проселочных дорог. Выключив фары, я последовал за ним на безопасном расстоянии.

У меня появилось странное чувство в животе. То чувство, которое подсказывало мне, что я на что-то наткнулся, что вот-вот приближусь к разгадке. Либо оно, либо булочка с салями, которую я съел на ужин, начинало подкатывать к горлу.

В какой-то глуши седан проскочил через черные железные ворота и въехал на еще одно кладбище. Я подождал несколько минут, прежде чем последовать за ним. Просто еще одно кладбище - куча памятников и тощих деревьев. Я вел свою машину по пустынной грунтовой дороге, тени тянулись и царапали колеи. Над головой не было луны, только серые облака и скелетообразные ветви, рассекающие их. Я заблудился. Я признаю это. Я также признаю, что у меня пробежали мурашки по коже от одной мысли что я не смогу найти выход отсюда. Разве это не была бы чертова подстава? Застрял в каком-то призрачном мире, где бесконечно скитался по кладбищу?

Но, в конце концов, я нашёл седан.

Он был далеко позади. На голом холме возвышался большой мавзолей. Два этажа из прямоугольного серого камня с огромными черными окнами. Очень привлекательное место... для трупа. Я заглушил двигатель и вошёл в рощу деревьев сразу за подъездной дорожкой. Седан был припаркован там. Там же стояли фургон доставки и грузовик. Я сидел и курил в темноте, жалея, что Томми и его ребята меня не поддерживают. Но я был один, поэтому сделал первую глупость, которая пришла мне в голову: я пошел туда.

Входная дверь была такой широкой, что через нее можно было бы проехать на танке. Я обошел сооружение попутно внимательно изучая его. В нескольких окнах горел свет, но их закрывали шторы, так что я не мог видеть, что делают мои приятели. Я начал проверять двери и окна, но все были заперты. Потом я нашел окно в подвале, которое было приподнято. Я проскользнул сквозь него, как склизкий угорь, и приземлился в темноте. Я сидел и ждал, когда меня придут тепло поприветствовать, но никто не пришёл.

Пока все идет хорошо.

Моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. У меня был с собой фонарик, но я не решился им воспользоваться. Я понял, что нахожусь в каком-то складском помещении - ящики и коробки были сложены в кучу, несколько металлических бочек стояли у стены. Все это было довольно скучно, если не считать странного запаха, который, как я знал, был формальдегидом. Были и другие запахи. Сладковатый, тошнотворный запах разложения и смерти висел в воздухе. Что-то вроде шкафа для специй, который слишком долго был заперт.

Я продолжал идти, ощупывая стены, пока не оказался в коридоре из цементных блоков, усеянном дверями. Там, внизу, так воняло, что я просто не испытывал особого любопытства по поводу того, что находится за этими дверями. Наконец я нашел несколько ступенек и поднялся наверх. Я находился в мраморном зале, стены которого были увешаны медными табличками с именами умерших. Было холодно. Я продолжал идти, блуждая по все увеличивающимся коридорам, пока не увидел огни и не услышал голоса.

Я чуть приоткрыл тяжелую дубовую дверь, и вся шайка оказалась там.

Я видел Марианну и еще одного худого, похожего на труп парня с лицом, которое могло понравиться лишь Франкенштейну. Рядом с ними, спиной ко мне, сидели еще три или четыре человека. Я не слышал, что они говорили, но, черт возьми, видел, что они делали. Комната была устроена как бальзамировочная камера... по крайней мере, мне так показалось вначале. Она была тускло освещена, но нельзя было не заметить металлические бочки с химикатами, шланги и всасывающие устройства, напольные насосы, лотки с инструментами. Точно так же, как не было никакой ошибки в том, что труп был разложен на металлическом столе, как бельё после воскресной стирки. Он был в плохом состоянии. Примерно такой же свежий, как червивый гамбургер с кунжутом.

Марианна и все остальные были в фартуках и маленьких хирургических масках. Я как раз собирался одолжить у них одну, чтобы не выблевать ужин. До сих пор я не мог точно сказать, что именно они делали. Я видел, как они обливали тело химикатами. Я видел, как Марианна взяла шприц и всадила в шею трупа. Я видел, как другой посыпал порошками и растирал посеревшую плоть, как рождественского гуся. А потом я увидел, как они вываливают что-то похожее на окровавленное мясо по всей длине тела. Вонь от этого заглушила запах смерти. Это напомнило мне урок биологии в средней школе.

Может быть, я действительно не могу быть уверен ни в чем из того, что они сделали. Мое сердце отбивало ритм в стиле Джина Крупа, а живот был полон шевелящихся лягушек.

Так что я не могу быть точно уверен.

Но я уверен в том, что произошло дальше... тело, это проклятое тело, которое они вытащили из какой-то гниющей могилы, начало двигаться. Он начал дрожать и корчиться, как будто ему в задницу засунули высоковольтный кабель. Примерно в то время, когда он сел и издал скорбный, мучительный вопль, я уже был на пути к выходу. Я спустился по лестнице, обливаясь холодным потом, напуганный, как ребенок на шоу монстров. У подножия лестницы я наткнулся на что-то (не знаю на что), и оно опрокинулось и разбилось. Повсюду брызнуло стекло. Я застыл, как римская статуя, только мое сердце бешено колотилось.

Но все было по-прежнему тихо.

Я попытался проложить себе путь в темноте. Это было нелегко. Может быть, если бы у меня была хоть капля мозгов, я бы включил фонарик. Но я этого не сделал, пока еще нет. Я нашел дверь и был уверен, что это та самая. Я скользнул в темноту. В комнате было холоднее, чем в мясной кладовке. Эта ужасная вонь гниения и формальдегида стала сильнее. Все равно, что оказаться запертым в мешке для трупов. Я снова на что-то наткнулся, но ничего не упало. И, черт возьми, с меня было довольно. Я вытащил из кармана пальто фонарик и включил его.

И тут же пожалел об этом.

Я оказался в другой подвальной комнате, не в той, где приземлился раньше. Столы здесь были расставлены рядами от начала до конца с небольшими проходами между ними. Они походили на гробовые плиты, завернутые в белую простыню. И не было никаких сомнений в том, что было под этими простынями: я мог различать формы достаточно легко. У некоторых из-под покрывала выскользнула рука, мертвые пальцы болтались в воздухе. Мне были видны пальцы ног некоторых из тех, кто повыше. Я быстро переходил от одного тела к другому, глядя на эти изуродованные лица. Я узнал многих из них.

Примерно в то же время, когда моя кожа стала липкой, а пальцы одеревенели от холода, как карандаши, я впервые почувствовал это. Я не знаю, как это адекватно описать. Как будто воздух вокруг меня изменился, был чем-то заряжен. Я почувствовал, как волосы у меня на затылке встали дыбом. Мурашки побежали по моей спине, как рябь в пруду. Воздух внезапно наполнился статическим электричеством, как будто некий ядовитый накопленный потенциал начал выходить наружу. Я уловил резкий запах озона, как будто молния вот-вот должна была ударить.

А потом всё и случилось.

Моя голова кружилась от этого дикого запаха, этой темной и поднимающейся сладости, тела на плитах начали садиться. Я видел, как дрожат и сползают с бледных кладбищенских лиц простыни. Многие из них были немногим лучше черепов, обёрнутых плотной сухой плотью, похожей на дубленую кожу.

Я не стал ждать, что будет дальше.

На другом конце комнаты было окно, и я направился к нему, разбив его фонариком и нырнув в прохладную траву. А потом я побежал, спотыкаясь и скатываясь с холма на заднице. Я видел, что моя тачка ждет меня, а затем я увидел двух громил рядом с ней.

Безоружные, пахнущие, как гора трупов в лагере смерти, они набросились на меня. Я выхватил пистолет из кобуры, и начал дырявить этих ублюдков, зная, что не смогу убить мертвецов, но хотя бы задам им хорошую трёпку.

Я опустошил обойму и успел запрыгнуть в машину. И тут же ее сильно ударили. Мне показалось, что в машину врезался грузовик. Меня отбросило к пассажирской двери. Еще один глухой удар, и старый "Крайслер" взмыл в воздух на несколько футов, балансируя на двух колёсах, а затем с грохотом упал вниз, амортизаторы заскрипели, как пружины кровати молодоженов.

И тут я увидел его.

Меня сбил не грузовик. Кое-что намного хуже.

Из окна я увидел, что он стоит там, его огромное ухмыляющееся лицо, как череп в пустыне: Тони "Айсмен" Бускотти. Помните его? Бывший наемный убийца синдиката, который должен был кормить червей на Харвест-Хилл в той могиле, достаточно большой, чтобы сбросить в нее горы трупов. Да, сэр, старый добрый Франкенштейн собственной персоной. От Большого Тони Карлоффа прошиб бы холодный пот.

Его рука пробила окно, и я закрыла лицо от осколков стекла. Достаточно большая, чтобы целиком обхватить футбольный мяч, она пыталась ухватиться за меня. А эти пальцы... я видел, как кости выскакивают из суставов, как кожа свисает лоскутами. Я нажал на педаль газа и чуть не врезался в дерево. Я сбросил его задним ходом и сбил двух других зомби, в которых ранее всадил обойму. Я переехал через одного из них. Потом снова появился Большой Тони, желтый череп которого просвечивал сквозь дыры на лице, похожем на червивый саван, свисающий с бельевой веревки. Эти гигантские руки взялись за дверцу, и в ту самую секунду, когда я дал газу, раздался внезапный металлический скрежет, когда Большой Тони сорвал дверь с водительской стороны.

Меня обдало брызгами грязи, а эта большая мертвая туша так и осталась там стоять, держа дверцу в лапах. Я почти ничего не помню о своем побеге. Только то, что я объезжал надгробия и кусты, когда с грохотом мчался по извилистому лабиринту грунтовой дороги. Обливаясь потом от страха, я выехал из этих черных ворот, как поезд из тёмного туннеля. Потом дорога. Шоссе. Городские огни.

И я, дрожащий, как больной котёнок на сильном ветру.

9

Спустя полчаса и полпинты ржаного виски, я снова был там.

На этот раз со мной был Томми Альберт. Он и около двадцати копов, местные "джоны" - помощники шерифа и люди коронера. Это место кишело людьми. И знаете, что мы там нашли? Ничего. Да, это так. Тела исчезли. Как и Марианна с её клубом вурдалаков. Но они не полностью прибрались за собой. Просто не успели.

Внизу мы нашли плиты. Мы также нашли комнату, где они занимались воскрешением трупов. Все оборудование было на месте. Кровь была повсюду. Куски сырого мяса животных. Льняной мешок с человеческими костями, такими свежими, что на них еще оставались красно-коричневые куски плоти. Но на этом все и закончилось.

- Всё так и было, - рассказывал я Томми. - Не смотри на меня, как на сумасшедшего. Я видел всё своими глазами.

Он перестал смотреть на меня:

- Я тебе верю. Может быть, мне и не следовало бы этого делать, но я верю.

Я затянулся сигаретой.

- Эти парни никогда не поверят.

- Им и не нужно, Винс. То, что мы нашли здесь, более чем достаточное оправдание для меня, чтобы позвать всех этих ребят, - он сунул в рот сигару. - Мне нужно задержать эту Портис. И ты это знаешь. Она стоит за всем этим, и только она может заполнить все дыры.

Дыры? Да через эти дыры спокойно пролезла бы большая часть Среднего Запада. Расхищение могил. Каннибализм. Убийство. Ходячие мертвецы. С минуты на минуту я ожидал, что Чейни и Лугоши вызовут на допрос. Вот насколько все было плохо. От этого смердело хуже, чем от трусов дальнобойщика.

С улицы вбежал коп.

- Инспектор, у нас мертвый полицейский, - сказал он Томми. - В городе.

Потом мы снова оказались в "Форде" Томми, который с ревом несся к бетонным джунглям, включив фары и сирену на полную. Больше в мавзолее делать было нечего. Те, кто уже был там, могли и сами справиться. Как только вокруг нас оказались улицы, бетон и кирпич, обвивающие нас, как мамины руки, я почувствовал себя лучше. На Вест-Сайде, возле доков, нашли тело полицейского. Он лежал в луже собственной крови.

Его тело было накрыто простыней, копы едва сдерживали репортёров. Другой детектив - худой астматик Скипп - дышал через носовой платок. Пахло пристанями, доками. Этот застоявшийся рыбный запах залива, дующий сквозь пальцы тумана.

Скипп откинул простыню.

- Знаешь его? - спросил он.

Томми кивнул:

- Это Майки Райан. Работал в полиции нравов.

Я тоже знал Райана. Мы вместе ходили в Академию. Дрались, пили из одной бутылки, прошли через ад. Я был на его свадьбе. Теперь он был мертв. Еще один хороший полицейский покинул город, который в нём так нуждался.

Он не был изувечен. Его зарезали. Скипп сказал, что по меньшей мере пятнадцать-двадцать ударов ножом.

- Последний удар пришелся прямо в сердце, - сказал он нам. - А потом убийца сделал это.

Райану сломали шею. Из шеи сбоку торчал костяной хвостовик.

- Но он умер не сразу, - сказал Скипп.

Он поднял руку Райана, она была мокрой от крови. Надпись кровью гласила:

ЛУН

- Он прожил достаточно долго, чтобы оставить нам сообщение.

Томми продолжал смотреть на него, качая головой.

- Л-У-Н... как ты думаешь, что это значит? Может быть номер машины... это может быть что угодно, черт возьми.

Но я-то знал. У меня не было никаких сомнений.

- Он хотел сказать нам, кто сделал это с ним, - заметил я. - ЛУНА. Джонни Луна.

Томми посмотрел на меня.

- Он сейчас в морге.

Но я просто смотрел на него, сверля взглядом.

10

Не потребовалось много телефонных звонков, чтобы выяснить, что Луна исчез из морга. Дежурный санитар прикрыл свою задницу, сказав, что, возможно, его забрал частный морг. И это звучало хорошо. Но мы то с Томми знали: Джонни Луна ушел сам. Хорошо только, что никто не видел, как он это сделал.

11

На следующий день, после бессонной ночи, когда в темноте ко мне потянулись костлявые тени, я кое-что проверил. Я делал это очень небрежно. У меня была фотография Марианны Портис, и я начал показывать ее очень избирательно.

Часа через три-четыре мне улыбнулась удача.

Луи Пеначек, опустившийся игрок, который всегда был в долгах на три-четыре цифры. Не было ничего такого, чего бы он не сделал за доллар. Он был одержим скачками. Ставками на спорт. Карточными играми. Любой возможный способ, которым он мог бы поставить на исход чего-то, был ему по душе.

Едва достигая пяти футов, скользкий, как смазанная маслом ласка, я нашел его на ипподроме, где он сделал ставки на одну из лошадей. Прыгал вверх-вниз и кричал во всю глотку. К тому времени, как я добрался до него, он стоял, прислонившись к перилам, побежденный.

Увидев меня, он сказал вместо приветствия:

- Сукин сын должен был стать победителем, Винс. У него были все шансы. Я чуял это.

Я показал ему капусту: пара полтинников.

- Мне нужна кое-какая информация, - сказал я ему. - Если ты скажешь мне то, что я хочу услышать, ты их получишь.

Он облизнул губы, словно моряк, наконец-то пришедший в порт и впервые увидевший бордель.

- Конечно, конечно, Винс, - сказал он. - Не так уж много чего я не знаю.

Я показал ему фотографию Марианны.

Его лицо осунулось, как ртуть в холодный день.

- Нет, нет, нет, - он поднял руки вверх. - Я не хочу вмешиваться в это. Как это будет выглядеть?

Потом он снова посмотрел на деньги, снова облизнул губы.

- Ладно, черт побери, ублюдок Винс, ты сам напросился.

И он рассказал мне.

12

Через час после захода солнца, через два, я все еще не спал. Все еще думал. Я переговорил с Томми, но не сказал ему того, что сказал мне Луи. Я приберегал это до тех пор, пока не буду полностью уверен. На этот раз я должен был быть уверен. Томми рассказал мне, что Майки Райан работал под прикрытием, выслеживая курьеров итальянской мафии. Деньги шли от азартных игр, проституции, вымогательства. Он составлял карту их мест обитания, их маршрутов, как часто они приходили и уходили. Все это в преддверии большого рейда полиции нравов.

Но теперь он был мертв.

Как это повлияло на ситуацию? Я еще не был уверен. Я лежал на своей койке, прислушиваясь к тиканью часов и шуму уличного движения внизу. Я курил и смотрел, как неон из бара внизу освещает мою комнату, бросая на меня резкие тени.

И тут я услышал, как открылась моя дверь.

Послышался топот ног. Очень небрежно я пошел за своим пистолетом на ночном столике. Я не знал, чего ожидать. Свет был выключен. Я осторожно развернул светильник так, чтобы, когда я его включу, он осветил незваного гостя, временно ослепив его. Это даст мне преимущество.

Дыхание застряло в моих легких, я ждал. Струйка пота стекала по виску, как муравьи на пикник. Мой палец был горячим и влажным на спусковом крючке браунинга. Я уловил запах чего-то застарелого и острого как специи. Я слышал, как незваный гость прошел через гостиную и приблизился к двери моей спальни.

Дверь распахнулась.

Я увидел тень... тонкую, почти прозрачную.

Я включил свет. Я мог бы дать вам список жалких ублюдков, которые хотели моей смерти и которых я ожидал увидеть на пороге своей спальне. Но такого я не ожидал.

Там стояла Хелен.

Мертва уже два года, но все равно шаркает вперед. Она превратилась в мумию. Я все еще узнавал бриллиантовое колье на ее иссохшей шее. Она была обнажена, её плоть сморщилась, прилипла к скелету, как мокрый купальник. Только она была не мокрой, а сухой и натерта пряностями, чтобы не рассыпалась совсем. Когда она плыла ко мне, вытянув руки-палки и сжимая пальцы-веточки, она, казалось, распадалась на части. Ее частички плясали в луче света от лампы.

Она попыталась ухмыльнуться, но это была ухмылка моргов и лагерей смерти, ухмылка чего-то давно погребенного под зыбучими египетскими песками. Безглазая, с зияющей пустотой на месте носа, с почерневшими зубами, она пыталась говорить... но ее голосовые связки давным-давно были изъедены червями и превратились в пыль. То, что я услышал, было сухим и отвратительным карканьем.

Мои внутренности превратились в желе, похоронные колокола звенели в моей черепной коробке, я наклонился вперед и, издав пронзительный крик, всадил ей в голову две пули. Она сложилась, как карточный домик, рассыпавшись в пыль, кости и лохмотья, когда ударилась об пол.

Моя спальня была заполнена её вонью, мой разум был полон безумного визга, я упал рядом с ней, рыдая.

Это была их последняя игра.

Но это не отпугнуло меня, а сделало все более личным.

13

Это был огромный и уродливый дом в тюдоровском стиле в миле от городских огней. В районе, где дворы тянулись на полквартала, а подъездные дорожки были круглыми и обрамленными плакучими ивами. Вот куда я прибыл. На этом все и закончится. Дом был окружен низкой каменной стеной.

Я перелез через нее и упал в траву.

Я ждал собак, охранников, чего-нибудь похуже. Но никто или ничто не пришло. Удивлены? Эго людей, стоящих за этой ужасной маленькой игрой, не могло или не хотело принять вызов любого рода. Подъездная аллея была забита "Роллс-Ройсами" и "Мерседесами"... но там было несколько низкосортных "седанов" и фургонов. Я увидел машину, которая увезла Марианну Портис, и улыбнулся. Я также видел грузовик доставки. Я без сомнения знал, что мертвецы прибывают сюда, как войска.

Я был рад, что она здесь.

Я хотел, чтобы она была частью этого.

Пока я осматривал здание, какой-то парень, подошёл к изгороди, вероятно, в поисках места, где можно было бы облегчиться. Он увидел меня и потянулся за пистолетом, но не успел. Я ударил его три-четыре раза по лицу, и он упал. Затем я ударил его по голове и окончательно вырубил. Я заткнул ему рот его же платком, связал его же ремнём и оставил в кустах.

Я не был осторожен.

Я пнула ногой подвальное окно и забрался внутрь. С помощью фонарика я быстро осмотрел это место. Я все искал и искал, пока не нашел котельную, особенно заинтересовавшись баком с топливом у одной из стен. Он вмещал более 200 галлонов и был почти полон. И тогда я понял, чем это для них кончится. Я нашел то, что искал.

Я открыл сумку и принялся за работу.

Во время войны я служил на флоте. В КПС, если быть точным. Команда подводных сапёров. Вы, наверное, читали о нас. Нас ещё называли подводниками. Мы подплывали и устанавливали бомбы на лодки, доки, пляжи. Иногда мы выходили из воды для быстрых рейдов коммандос. Как и любой из КПС, я знал взрывчатку лучше, чем свою собственную рожу. Я склеил десять тротиловых шашек изолентой и прикрепил к ним капсюль-детонатор. Затем я провел положительный и отрицательный провода от будильника к капсюлю-детонатору. Затем установил таймер на девяносто минут. Я никуда не спешил, и, если верить Луи Пеначеку, эти маленькие сборища длились всю ночь.

После того как я закрепил бомбу к топливному баку, я пошел прямо вверх по лестнице.

Это был огромный особняк. Но мне потребовалось всего несколько минут, чтобы найти людей. За дверью стояла пара мафиози, я застрелил их обоих и пинком пробил себе путь через двойные дубовые двери. Там я и встретил Марианну и её шайку. Множество высокопоставленных головорезов из итальянской мафии. Потому что, видите ли, таков был мой план: я хотел, чтобы они все были в одном месте.

Парочка крутых парней бросилась на меня, и я убил их на месте. Затем я прицелился в вожака крысиной стаи - Кармин Варга, босса синдикатов. Тучный смуглый парень с лицом, похожим на застывший жир. Оно, казалось, блестело от жира и зла. Он был таким толстым, что ему следовало бы повесить на задницу оранжевый треугольник. Я видел его фотографии в ежедневных газетах, но ни одна из них не отдавала этому парню должного. Всю свою жизнь я гадал, когда же встречу парня с патентом на уродство, и вот он здесь. Я держал его на мушке, пока остальные ощетинились, как свиньи, которыми они были. Они все хотели разорвать меня, но он остановил их легким покачиванием головы.

- Винс Стил, - сказал он, как будто мы были старыми приятелями. - Я все гадал, когда же ты явишься.

Я взял сигару в рот и поджег кончик, выпустив облако дыма.

- Где же они? - сказал я ему, оглядываясь вокруг, рассматривая убранство - длинные столы с кулинарными изысками, импортное шампанское, произведения искусства, которые висели на стенах.

Все вещи украдены или куплены на кровавые деньги.

- Где мертвецы, толстяк?

Он ухмыльнулся мне и быстро взял себя в руки.

- Мертвецы? - он засмеялся. - О чем ты говоришь?

Я посмотрел на него равнодушно, злобно и голодно, как смотрит на вас гремучая змея, прежде чем вонзить зубы в ваше горло.

- Ты знаешь, о чем я говорю, жирный кусок дерьма. Они здесь? Они внизу? Наверху? Отвечай мне и даже не думай лгать, потому что если ты это сделаешь, я разбрызгаю эту фотографию из морга, которую ты называешь лицом, по всей гребаной комнате.

Марианна Портис шагнула вперед, ее глаза превратились в стальные шары - холодные и ржавые.

- Мистер Стил, вы понятия не имеете, во что ввязались... уберите пистолет, пока еще не поздно.

Я улыбнулся ей. В ней было что-то милое... как в голодном леопарде, идущем на тебя в темных джунглях.

- Заткни эту дырку, которую ты называешь ртом, милая, и скажи мне, где эта гниющая коллекция придорожных трупов. Думаю, ты знаешь, о ком я говорю.

Изможденный мужчина рядом с ней сделал шаг вперед в тщетной попытке защитить свою возлюбленную. Может быть. Должен признать, что Марианна - с распущенными волосами, темными и блестящими, с макияжем, и в облегающем вечернем платье, которое почти не оставляло места воображению – выглядела шикарно. Бьюсь об заклад, она была в большем количестве постелей, чем грелка.

- Спокойно, Дракула, - сказал я ему. - Не думаю, что тебе понадобится деревянный кол в сердце, чтобы сдохнуть.

- Бросьте оружие, мистер Стил, - сказала Марианна.

Я уставился на нее.

- Это был хороший трюк - послать ко мне мою мертвую жену. Самая отвратительная работа, которую я когда-либо видел.

Она улыбнулась, как кошка, потрошащая мышь.

- Мой подарок вам.

- Очень мило. А вот тебе мой, - сказал я и всадил пулю в этот прекрасный живот.

Она издала рвотный, кашляющий звук и упала на пол, кровавый бутон распустился по ее платью, как алый цветок. Она уставилась на меня сквозь боль, кровь текла из ее губ. Худощавый подошел ко мне, и я дал ему ещё один подарок прямо в лицо, забрызгав остальных содержимым его черепа. Я плевался свинцом без разбору, потому что мне было все равно.

- Это адский способ умереть, дорогая, - сказал я Марианне. - Кишки всмятку. Может пройти много часов, прежде чем ты окочуришься.

Я почувствовал движение за спиной, и ощутил знакомый запах разложения. Джонни Луна. Тони Айсмен. Я нашпиговывал их, пока Тони, лицо которого свисало, как конфетти, не толкнул меня, и я упала на землю. А потом, конечно, они набросились на меня.

Головорезы Варга задали мне хорошую взбучку, заставили меня сплюнуть немного крови и сделать непристойные комментарии об их матерях. Но потом меня усмирили и привязали к стулу. Но, несмотря на все, что они делали со мной, я продолжал улыбаться.

- Ты недолго будешь улыбаться, сукин сын, - сказал мне Варга. От парня пахло рыбьим жиром и салом. - Нет, когда мы закончим с тобой. Но позволь мне объяснить...

Я сплюнул немного крови.

- Нет смысла. Я уже знаю, чем твоя мать зарабатывает на жизнь.

Мне несколько раз врезали. Когда туман рассеялся, я все еще улыбался. Сколько еще осталось до того, как это место взлетит на воздух? Час? Может быть, чуть меньше? Хи, хи, хи. Боже, неужели их ждет сюрприз?

Варга обвел рукой комнату, указывая на живых.

- Я не буду утруждать себя представлениями. Это - мои люди.

Потом он посмотрел на Марианну, лежащую на полу, истекающую кровью, как разрезанная свинья. Её друга с дыркой во лбу. Нескольких других, включая какую-то девицу, похожую на Питера Лорре под кайфом.

- Эти люди. Именно они собрали всё воедино. Возможно, вы помните парня по имени Квигг. Конечно, же помните. Видите ли, наш добрый мистер Квигг провел годы, мотаясь по всем этим странным местам и собирая все это вместе...

Он продолжал рассказывать, а я слушать.

Квигг жил среди колдунов, знахарей, шаманов, как ни назови, по всему миру, учился у них. Его интересовало не что иное, как воскрешение. Посвятив этому большую часть своей жизни, он преуспел. Или почти преуспел. Я все испортил, когда выследил его и помог упрятать. Но Марианна, будучи способной ученицей, продолжала его исследования. Но ей нужны были деньги. Вот тут-то и появился Варга. Он все это финансировал и был доволен результатами. Видите ли, благодаря неонауке Квигга, в его распоряжении была целая армия мертвых головорезов-убийц, бандитов, вышибал, воров, рэкетиров. Парни, которые могут работать и никогда не будут привлечены к ответственности, потому что они уже мертвы. Даже если они оставят отпечатки пальцев, какая разница? Очевидцы? Кто им поверит?

Это было идеально.

- ...и из уважения к нашему мистеру Квиггу я приказал нескольким своим ребятам убрать окружного прокурора и парочку присяжных. Каннибализм был для отвода глаз. Да, но эти трое - только начало. Прежде чем мы закончим, мы разберёмся с остальными: судья, ваш друг Томми Альберт и вы. Мы делаем это из уважения к человеку, который сделал все это возможным.

Ходячие мертвецы расступились, и я чуть не обосрался.

Старый Квигг, ковыляя, вышел вперед – мешок серых костей. Его глаза были похожи на желтые луны, сидящие на этом сморщенном лице.

- Да. Мистер Стил, - выдавил он сухим, как песчаная буря, голосом. - И скоро вы присоединитесь к нам. Сначала вы должны умереть, а потом нам понадобится ваше сердце...

- Поцелуй меня в задницу - сказала я, и тут что-то ударило меня, и я провалился во тьму.

14

Бух.

Бух.

Бух.

Вот от чего я проснулся. В голове у меня стучало, но я проснулся бодрым и готовым к действию. Я проснулся в панике. В темноте. В коробке. Это был не красивый гроб, в котором меня хоронили заживо, а простой деревянный упаковочный ящик. Я пытался двигаться, метаться, но это было бесполезно. Это была месть Квигга - пусть я умру вот так и вернусь, как один из них. Пытаясь собраться с мыслями, я изо всех сил толкнул крышку. Она поднялся на два-три дюйма, но и только.

Грязь продолжала осыпаться вниз.

Звук был приглушен, и я понял, что мой гроб уже покрыт землёй. Если я собираюсь что-то сделать, то должен сделать это до того, как сверху навалится слишком много грязи. Я щелкнул зажигалкой и увидел, что крышка плотно привязана верёвкой. По крайней мере, она не была закована в цепи или прибита гвоздями. Немного повозившись, стукнувшись коленями и головой, я вытащил нож и принялся пилить веревки. Это заняло меньше минуты, но минута - это много, когда у тебя кончается воздух.

Когда веревки были перерезаны, я начал вкладывать все, что у меня было, в то, чтобы поднять эту крышку. Земля все еще была рыхлой, но все еще чертовски тяжелой. Я поднял её достаточно высоко, чтобы выбраться, и оказался пойманным в ловушку в коконе движущейся черной земли. Я начал карабкаться вверх очень медленно, продвигаясь вперед, но не желая выскакивать оттуда до того, как могильщики закончат. Но довольно скоро мне стало тяжело дышать. Почва была богатой, черной и червивой и не пропускала воздух. Со всем, что у меня было, я пробирался наверх. Примерно в тот момент, когда черные точки заплясали у меня перед глазами, мои пальцы вырвались на свободу. Потом моя голова и плечи.

Могильщики ушли.

Горло и грудь болели, я жадно глотал свежий воздух. Придя в себя, я огляделся по сторонам. Я был в роще деревьев позади дома Варга. Вдалеке я увидел удаляющиеся тени и решил, что это мои могильщики. По тому, как они шли, я понял, что это зомби.

Поднявшись на ноги, я посмотрел на часы.

До начала представления оставалось меньше пятнадцати минут.

15

Отряхнувшись от грязи, я обошёл дом спереди.

Варга как раз садился в свой "Мерседес", а остальные рассаживались по своим машинам. Я метался от тени к тени и подошел прямо к машине Варга. Прежде чем его водитель успел что-либо предпринять, я распахнул дверцу машины его босса и вытащил этот жирный кусок дерьма наружу. Пара ударов по ребрам - и желание сражаться вытекло из него, как моча из дырявой водосточной трубы.

Я швырнул его к машине как раз в тот момент, когда подоспели его головорезы.

Но я уже приставил нож к его мягкому белому горлу.

- Скажи им, чтобы они исчезли, или я перережу тебе горло, - приказал я ему.

Он издал несколько жалких хрипящих звуков. Я слегка ослабил хватку, пока струйка крови не потекла по моим пальцам.

- Сделай это, - сказал я. - Скажи им всем, чтобы возвращались в дом. И мертвые тоже. Все.

- Ты тупица...

Я ударил его коленом по почкам, и он взвизгнул.

- В ГРЕБАНЫЙ ДОМ! - он вскрикнул. - ВСЕ ВЫ!

Я наблюдал, как они выстраиваются в шеренгу. Маленький клуб Марианны... точнее то, что от него осталось. Затем все головорезы Варга, по меньшей мере двадцать. Наконец Квигг и зомби с телами Марианны и её бойфренда. Они вошли внутрь. Дверь закрылась.

- Если кто-нибудь из них выйдет оттуда, - прошипел я, - ты умрешь, понял?

Он осторожно покачал головой.

- Они не выйдут, пока я не приду за ними.

- Ты уверен? - сказал я, прижимая нож к шее.

- Да, уверен, крутой парень.

Я потащил его по подъездной дорожке к ограде.

Может быть, я немного не рассчитал время, потому что мы едва успели добраться до ограды, как начался фейерверк. Раздался оглушительный взрыв, который швырнул нас на траву. И особняк развалился, как домик, построенный из палочек от эскимо. Огромные куски его исчезали, когда языки огня вырвались из окон и поглотили крышу. В воздух взмыли обугленная древесина, осколки стекла и горящие остатки. Они посыпались на нас со всех сторон.

Варга сел и просто смотрел на свой дом, медленно качая головой.

- Ах ты сукин сын, - сказал он таким тоном, словно ему хотелось плакать. - Ты грязный сукин сын.

Я начал смеяться и не мог остановиться.

- Все кончено, придурок. Вот и всё.

Но тогда я не был так уверен. Огромная фигура, спотыкаясь, выбралась из горящих обломков, сделала несколько шагов и упала. Она пылала так, что на ней можно было поджаривать сосиски.

Я решил, что это Большой Тони.

Через несколько минут прибыли пожарные и десятки любопытных соседей. Делать было нечего, кроме как смотреть, как догорает особняк. Они задавали мне и Варге вопросы, но у нас не было ответов.

Наконец появился Томми.

- Господи Иисусе, Винс, - сказал он. - Что, черт возьми, ты натворил на этот раз?

Предупредив босса мафии, чтобы он не рыпался, он потащил меня к своей машине. Он достал из кармана фляжку с бурбоном, сунул мне в рот сигарету и стал ждать. Просто ждать. Теперь всё кончено, и он это знал.

- Ну и что? - сказал он. - Не хочешь рассказать мне об этом?

- Всё зависит от...- начал я, выпуская дым.

- От чего?

- От того, любишь ты страшилки или нет, - я сделал еще одну затяжку. - Потому что, если да, малыш Томми, у меня есть как раз одна для тебя.

Перевод: Пол Импалер

"Морг"

Уэстон сказал, что его люди готовы надрать задницы и замочить кого угодно, и Сильва знал, что момент настал.  От того, что он сделает в следующие несколько минут, зависело очень многое. Решения, которые он принимал здесь и сейчас – или не принимал – могли преследовать его годами.

- Мы все сделаем правильно, понимаешь? - сказал он Уэстону. - Эта операция не станет еще одним Уэйко[7] или Руби-Ридж[8]. Я не собираюсь стать объектом расследования Сената.

И теперь, когда настало время покончить с противостоянием между ФБР и религиозными безумцами в лагере, Сильва впервые в своей карьере задался вопросом, годится ли он для этой работы.

Он разглядывал открытое поле с помощью прицела ночного видения, размышляя о том, что комплекс похож на нечто из старых фильмов о тюрьмах. Огромное скопление прямоугольных зданий с плоскими крышами, построенных из грязно-серого камня. Окна были высокими и узкими, с железными решетками. Здания окружали участки бесплодной земли, а по периметру они были окружены высоким забором из проволочной сетки, увенчанным спиральной колючей проволокой. Весьма утилитарное место. Примерно такое же уютное, как викторианская психушка.

Над головой прожужжал вертолет, а установленный на нем прожектор просканировал темные, соединенные между собой здания.

Сильве это не понравилось. Не понравилось ощущение скручивания в животе.

И еще меньше ему нравилось то, что должно было случиться в следующие десять минут или около того.

Все пройдет хорошо, и никто не пострадает... Что ж, сегодня вечером он продвинется по карьерной лестнице. Но, с другой стороны, если все пойдет не так... крепко надерут чью-то задницу. И Сильва хорошо понимал, чья это будет задница.

Сильва был помощником директора ФБР в группе реагирования в чрезвычайных ситуациях (ГРЧС). Он был непосредственным руководителем элитного спецподразделения по спасению заложников ФБР (ССЗ). ССЗ было отделением тактической поддержки ГРЧС, высококвалифицированной военизированной группы, используемой в каждой сложной ситуации, от спасения заложников и арестов с высокой степенью риска, до штурмовых нападений и поиска оружия массового уничтожения.

Одной из их специализаций были рейды по забаррикадированным объектам.

Кое-что, что они собирались сделать очень скоро.

На объекте внизу находились члены "Божественной церкви Воскресения" – мрачного культа, возглавляемого мессией-неадекватом по имени Пол Генри Дейд.  Дейд занимался похищением новых членов культа, "промыванием" их мозгов и привлечением их к работе в своей внутренней террористической сети, которую он финансировал всеми средствами: от торговли наркотиками до продажи незаконного оружия.

Этот парень был настолько сумасшедший, что Чарльз Мэнсон открыто назвал его фанатиком в записанном на пленку интервью два месяца назад.

И на этот раз старина Чарли оказался прав.

Уже наступила ночь, и в непосредственной близости от полицейской блокады кипела бурная деятельность. Переговорщики по захвату заложников через громкоговорители пытались заставить людей Дейда сдаться. Комплекс был освещен прожекторами.  Были подтянуты бронетранспортеры и подразделения подкрепления, а за ними машины скорой помощи и пожарные машины. А в самом тылу – шериф округа и его люди, сдерживающие прессу и кучку зевак.

Господи, это цирк какой-то, - подумал Сильва.

Он взял рацию:

- Ладно, Уэстон, - сказал он странно пронзительным голосом, - скажи своим отрядам приготовиться к выступлению.

Подбежал лысеющий агент по имени Руньон, выпрыгнувший из кузова фургона тактической поддержки. На нем была темно-синяя ветровка, как у Сильвы, с надписью "ФБР" на спине ярко-желтым цветом.

- Сэр, - сказал он, - тепловизор до сих пор ни черта не уловил.

- Черт, - сказал Сильва. - Я знал, что мы должны были устроить рейд два дня назад.

Но это было не его решение. Время штурма было его, но фактическое решение было принято Генеральным прокурором. Споры длились почти неделю, и администрация как всегда облажалась со своей бюрократией. Итак, они задержались. До вечера. И это был полный провал, потому что тепловизор с раннего утра показывал им наихудшее: никаких инфракрасных сигнатур.

То есть, если в комплексе и было что-то живое, то оно должно было скрываться чертовски глубоко.

Сильва включил рацию.

- Уэстон. Разверни свою группу. Повторяю: начинайте. Пора...

* * *

Там было три тактических команды ССЗ: Красный отряд, Синий отряд и Зеленый отряд. В каждом было по четыре оперативника. Синий отряд подошел сзади, прорезав себе путь через сетчатый забор и взорвав заднюю дверь кумулятивным зарядом С-4. Зеленый отряд был доставлен на крышу вертолетом и переведен в режим ожидания. Красный отряд прорвался через главный вход.

И попал прямо в пасть самого ада.

* * *

Красный отряд возглавлял сам Уэстон, бывший спецназовец подразделения "Дельта". Когда дверь взорвалась, он рванул вперед, а Леклер, Беккер и Хaкли последовали за ним. Все команды ССЗ были одеты в черные комбинезоны и кевларовые жилеты. Они также были оснащены баллистическими шлемами с наушниками и очками ночного видения, тактическими карабинами "Colt M4", штурмовыми винтовками и пистолетами-пулеметами "H&K MP5".

Они были готовы атаковать даже медведя.

В здании было темнее, чем внутри мешка для трупов; помещение представляло собой лабиринт коридоров, комнат и лестниц, ведущих вверх и вниз. Тупики и кладовки. Первоначально это место было военным комплексом армии США во время Первой и Второй мировых войн, затем его превратили в правительственный склад, а теперь?

Теперь это была ловушка, которую они собирались вскрыть.

Ни электричества, ни воды. Ничего. Лишь неизвестность, поджидающая в сырой тьме.

- Будьте начеку, - сказал Уэстон по гарнитуре, изучая коридор впереди через зеленое поле очков ночного видения. - Не вижу никакого движения... ни черта...

Беккер сказал:

- В инфракрасном диапазоне тоже ничего.

Они продолжили зондировать помещение, держа оружие наготове. Коридор уходил влево, и Уэстон быстро завернул за угол, низко пригнувшись в боевой стойке. Мгновенно просканировал пространство перед собой и абсолютно ничего не обнаружил.

- Чисто, - сказал он.

Остальные вышли из-за угла.

Впереди было четыре двери, каждая из которых была закрыта. Отряд взломал их одну за другой. Все комнаты были пусты, внутри не было ничего, кроме старых упаковочных ящиков и нескольких пустых двадцатипятигаллонных бочек. Красный отряд двинулся в конец коридора. Их путь преградила тяжелая железная дверь, и она также была заперта.

Беккер наложил на нее заряд, установил, и отряд отступил.

Раздался взрыв, прогрохотав, словно гром, и почти сорвав дверь с петель. Красный отряд двинулся вперед, заняв огневые позиции. Это была большая комната, сырая и холодная, футов сорок в длину и тридцать в ширину. Воздух в помещении был прогорклым от влажного бактериального разложения.

И на то была причина.

Инфракрасное излучение показало, что внутри ничего живого нет и, Боже, действительно так и было. Это место было похоже на скотобойню. Но вместо говяжьих туш к потолку на крючках для мяса были подвешены человеческие тела – десятки тел. Обнаженные тела, которые освежевали, выпотрошили, вырезали и ощипали. Мужчины, женщины, дети. У некоторых не хватало конечностей, у других не было головы. Они кружились в воздухе медленным, ужасным движением, в жутком танце.

Полости их туловищ были выдолблены довольно аккуратно.

Отряд просто замер там, когда вонь смерти ударила им в лицо, и все эти незрячие, вытаращенные глаза и пустые глазницы, смотрящие на них с почти первобытным голодом...

- Господи Иисусе, - наконец сказал Леклер. - Совсем как в морге.

- Так, - выдавил Уэстон. - Это ужасно... но у нас здесь есть работа.

Оперативники надели очки ночного видения на шлемы, защитные очки на глаза и щелкнули тактическими фонариками, прикрепленными к их оружию. Они вертели фонариками, отчего по стенам прыгали гигантские тени.

Уэстон сообщил о том, что они обнаружили, Сильве, пока отряд продвигался через бойню с побелевшими и искаженными лицами. Тела были повешены аккуратными рядами, и широкие лучи фонарей создавали иллюзию, что они двигаются и ползают, ныряют и устремляются вперед.  А по бескровным посмертным маскам ползали тени, заставляя их мрачно ухмыляться.

Вместе солдаты двинулись вдоль рядов тел и увидели, что на этих цепях свисают не только тела, но и руки. Крюки, вставленные в плоть их локтей, были бесцветными предметами, забрызганными темными спиралями застарелой крови.

Никто ничего не говорил.

Только строгая дисциплина, целостность подразделения и месяцы упорных тренировок не позволили солдатам сбежать оттуда. Уэстон не винил бы их, если бы они это сделали. Не совсем. Потому что он получше рассмотрел тела и увидел раны на них.

Следы зубов.

Эти тела были обглоданы. Лица и запястья, ноги и шеи. Что-то с ними случилось. Судя по расположению укусов, Уэстон прекрасно понял, что это были не животные.

Когда они двигались среди рядов, Беккер наткнулся на труп женщины, а он задел еще одного, который налетел на другого, пока весь ряд не закачался, не закрутился и не закружился. Это было ужасное зрелище. Вокруг плясали тени, и тела словно двигались сами по себе, как будто они пытались вырваться на свободу.

Мужчины с трудом могли это выдержать.

Уэстон не ожидал ничего подобного. Он почувствовал, как ужас и отвращение исходят от его людей грубыми, тошнотворными волнами.

За танцующими трупами была еще одна дверь, которая вела в другую комнату, очень похожую на первую. Вместо хранилища для мяса этот больше походил на склад. По обеим стенам от пола до потолка тянулись глубокие полки. Но полки были завалены не вещами.

И Уэстон хотел знать, что было на полках, вопреки самому себе. Он просто должен был знать. И не из болезненного любопытства, а потому, что это была его работа.

Полки были завалены телами. Десятки трупов, завернутых в полиэтиленовую пленку или покрытых пятнами савана. Мужчины, женщины, дети. Культисты и похищенные жертвы. Некоторые умерли недавно, а другие сильно разложились... возможно, они лежали там неделями, если не месяцами, и их лица превратились в мускулы, связки и бугорки костей. Некоторые были застегнуты на молнии, а другие... разложены в ведрах.

Пока они занимались своим мрачным делом, копаясь в останках, совершая одно ужасное открытие за другим, отряд обнаружил вещи похуже. Не только трупы, но и их части... руки, головы и туловища.

Это место, все это место, было не просто морг, а что-то похуже. Комната вскрытия. Анатомический театр... только Уэстон знал, что это намного хуже. Потому что в этой бойне был смысл и причина, тайная правда, которую он боялся признать, была настолько ужасной, что рассыпала бы его здравомыслие на кусочки, если бы ему пришлось посмотреть ей в лицо.

И он не был человеком, которого легко напугать.

Но здесь что-то происходило, и это было покруче мертвых культистов. Потому что он чувствовал, как оно нарастает в воздухе вокруг него, как крик, тяжелое и электризующее ощущение... активности. Воздух стал разреженным, как эфир, и тени скользили вокруг них, как толстые гадюки, выходящие из змеиной ямы.

Крепко сжав оружие, он сказал:

- Готовься...

* * *

Примерно в то время, когда Красный отряд объявил, что они нашли тела, Сильва говорил по рации с Синим отрядом, который вошел сзади. Отрядом Синих командовал Кларк.

- У нас здесь кое-что есть, - доложил он через гарнитуру.

- Что? – хотел знать Сильва. - Что ты видишь?

Кларк не спешил с ответом.

Сильва слышал, как он болтает с Платцем, Тачманом и Сивером. В их голосах было что-то отталкивающее, почти безумное.

- Что, черт возьми, там происходит? - спросил Сильва.

Кларк сказал:

- Мы... мы в большой комнате, сэр, это похоже... да, похоже на какую-то старую больничную палату или... Я не уверен. Вдоль стен стоят койки, и на них лежат накрытые тела.

Сидя в командирском фургоне, Сильва почувствовал, как его горло сжалось, как змея.

- Тела?

- Ага, - сказал Кларк странно хриплым голосом. - Да... здесь, должно быть, тридцать кроватей... на большинстве из них лежат трупы. Мужчины и женщины... и несколько детей.

- Мертвые?

- Да... да, сэр, все мертвы, - oн сделал паузу. - Я... дерьмо... Я вижу пулевые ранения, входные ранения в грудь, в жизненно важные органы. У них всех глотки перерезаны от уха до уха. Матерь Божья. Некоторые из них мертвы уже несколько недель, может, месяцев, я думаю. Блин, эта вонь...

- Какие-нибудь признаки Дейда?

Долгое молчание.

- Да, он здесь с остальными...

* * *

И он там действительно был.

Кларк смотрел на то лицо, которое он часами изучал на фотографиях. Он был бледен, как мел, глаза широко раскрыты, рот скривлен в ужасной кривой улыбке. Как будто Дейд узнал по-настоящему смешную шутку, но не был готов ею поделиться, не сейчас.

- У нас здесь живой, - объявил Платц, снимая шлем и подходя к женщине, которая сидела там.

Кларк видел ее лицо в луче своего фонарика, в лучах других... но она не могла сидеть. Ее горло было перерезано от уха до уха. И Платц, похоже, не осознавал этого или, может быть, он осознал это прямо сейчас, потому что она издала шипящий звук и схватила его за руку своей серой лапой, притягивая его ближе, прежде чем он смог сделать нечто больше, чем просто закричать. Прежде чем другие смогли остановить ее, она достала зазубренный осколок стекла и воткнула его в горло Платца.

И тогда дерьмо по-настоящему полетело на вентилятор.

Платц упал на пол, издавая булькающие звуки, когда кровь хлынула из его горла, его вырвало на пол красной жидкостью, и он заскользил по ней.

Тачман открыл огонь по женщине из своего MP5, выпустил в нее две очереди по три патрона в грудь. Снаряды продырявили ее, забрызгали стены ее плотью, но она продолжала наступать с зубастой безумной ухмылкой на лице. Отряд с униженным, ошеломленным ужасом наблюдал, как она упала на Платца, прижалась своим изуродованным ртом к его губам и отдернулась, откусив окровавленную прядь ткани, которая когда-то была его губами.

Платц не кричал; он был уже далеко от этой реальности.

А потом лучи фонариков замерцали и заметались, люди начали ругаться и орать, стреляя из автоматов.

Потому что все они просыпались.

Простыни соскальзывали с разорванных лиц, и черные языки облизывали губы. Опухшие руки потянулись к живым, а зубы заскрежетали.

Отряд отстреливался и кричал о подкреплении, но было уже слишком поздно.

В дальнем конце комнаты хлопнула дверь.

Тела, тела, тела... они ковыляли через дверной проем с гнилостным могильным зловонием. Они гнили и рассыпались с бородами из плесени и паутиной на лицах. У некоторых не хватало конечностей, а у других не было лиц, но они были объединены одной целью, и пока Кларк и остальные просто смотрели, до них дошло, что это была за цель.

Его люди начали кричать и визжать, вытаскивая пистолеты и пытаясь убежать, стреляя и стреляя, а затем их убийцы настигли их. Он видел, как Тачман разбил прикладом своего пистолета-пулемета одно разложившееся лицо и выпустил два патрона в другое. Но, как прихлопнутые комары, мертвецы мгновенно заменялись другими. Тачман боролся и продолжал сражаться, пока безжизненное лицо не разорвало мягкую плоть его горла. А потом они схватили его, и он исчез в зловонном море покрытых грибком костей и стучащих, рвущих зубов.

Кларк слышал крик Сильвы, требующий рассказать, что происходит.

Но у него не было времени ответить ему.

Кларк разрядил свой карабин "Кольт" в стену из мертвецов, затем выудил из жилета 9-миллиметровый автомат "Штайр" и выстрелил в серую иссохшую женщину, которая буквально рассыпалась, как будто она была сделана из сухой глины. А потом его обхватили скелетные пальцы, и он был сброшен на землю. Он увидел, как Сивер – его лицо превратилось в сумасшедшую маску, истекающую слюнями, - начал поливать все, что движется, из его пистолета-пулемета.

И это продолжалось, пули пронзали воздух, рты кричали, и повсюду стояла вонь пороха и оскверненных могил. Это превратилось в кошмарное шоу теней из мчащихся фигур и режущих зубов, пистолетных вспышек и сжатых грибковых пальцев – зверства, запечатленные в стробоскопических фонариках. Желтоглазые лица со свисающей петлями плотью и ртами, извергающими пену черной гнилостной слизи.

Кларк храбро сражался, преодолевая этот шквал скрюченных рук и стиснутых зубов, видел, как его люди падали в кровавые моря, видел, как их вскрывали, потрошили и разделяли бьющие пальцы и раздирающие красные рты. Мертвецы вырывали ленты жирных внутренностей и дрались из-за них, как голодные собаки, кусая и пережевывая, высасывая и чавкая.

А потом что-то обвилось вокруг горла Кларка и защелкнулось, как удавка, стиснув его дыхательное горло, когда непристойные рты впились в его ноги, промежность и живот. Но все, что он действительно осознавал, это то, что его разум погружается в жаждущую тьму, пока этот шнур душил его.

Наконец, он упал.

Не зная, что женщина, умершая около трех недель назад, задушила его петлей из ее собственных внутренностей.

* * *

Когда женщина-зомби очнулась и вонзила осколок стекла в мягкое белое горло Платца, Зеленый отряд, ожидавший на крыше, узнал об этом, и бойцы вломились через люки на крыше, спускаясь на веревках в эту клаустрофобную черноту. Они вылезли из своих ремней и перегруппировались, приготовившись к атаке.

Ответственным в этой группе был Оливереc. Он сказал:

- Хорошо, не напрягайтесь с очками ночного видения. Нам понадобятся все фонари, которые сможем достать. Красные и Синие столкнулись с противником, но у них нет оружия.

- По крайней мере, пока, - сказал Райс.

Джонсон и Тернер надели на глаза тактические очки, быстро проверили свое оружие и согнули руки в перчатках без пальцев. Оливереc передал им то, что сказал Сильва о сообщениях Красного и Синего, которые он получил.

- Я не знаю, что это за херня, но будьте готовы.

Они двинулись вперед, возглавляемые Райсом, который выставил перед собой большой полицейский дробовик "Ремингтон" 12-го калибра. Фонарик, прикрепленный к стволу, прорезал мрачную тьму, показывая всем пустой коридор.

Они гуськом спустились по железным ступенькам и оказались в другом коридоре, который расходился направо и налево. Они могли слышать крики бойцов из других отрядов, открывших беспорядочную стрельбу, вызывающих подкрепление... но Зеленый отряд не спешил к ним на помощь. У них был приказ действовать с крайней осторожностью, и они следовали ему.

Они подошли к разветвлению в коридоре, и Райс заметил фигуру, шаркающую в их направлении. Сначала он подумал, что парень пьян, но когда тот приблизился, Райс увидел, что он мертв. Его лицо было разорвано на куски мяса и костей, как будто оно использовалось для стрельбы по мишеням, и он нес что-то, похожее на кучу переплетенных сосисок.

- Его чертов кишечник, - прошептал Джонсон.

Мужчина продолжал идти, несмотря на то, что ему сказали лечь на пол, и Оливереc сказал почти слишком спокойно:

- Райс? Уложи его.

Райс сократил разрыв между ними и хорошо разглядел лицо мужчины... того, что от него осталось. У него не было ни глаз, ни носа, а его лицо свисало с кости внизу кровавыми ошметками.

- Привет, - сказал изуродованный мужчина сдавленным голосом, словно его горло было полно мокрых листьев. - Моей сестре понравится твоя задница... ты увидишь, если она не...

Райс воскликнул:

- Сукин сын, - и дал по нему заряд картечи в упор.

Удар опрокинул зомби, чуть не разорвав его пополам. Но вместо того, чтобы лечь и окочуриться, он снова сел. Его рваная рубашка дымилась от ожогов, а вверх по воротнику ползли языки пламени.  Его кишки исчезли, как и одна из его рук. В его животе была зияющая черная дыра, сквозь которую можно было видеть. От него валили клубы дыма.

В воздухе пахло сожженным мясом.

Райс издал странный сдавленный звук и разнес голову мертвеца на осколки, которые зазвенели по коридору, как осколки разбитой посуды. Он упал, и часть его лица выше носа полностью исчезла. Однако челюсти все еще были на месте, и они открывались и закрывались в быстрой последовательности, словно стучащие зубы.

- Уходим, - сказал Оливерес, не желая, чтобы его бойцы останавливались на достаточно долгое время, позволяя всему этому безумию завладеть ими.

Потому что, если это произойдет, с ними будет покончено.

Он двинулся налево – в этом направлении выстрелы стали громче – а остальные последовали за ним. Они подошли к открытой двери и увидели мерцающий свет свечи, отбрасывающий странные прыгающие тени и заливающий все вокруг грязно-оранжевым светом.

Он прошел в дверной проем и увидел там женщину, сидящую, скрестив ноги, на кровати, а рядом с ней на тумбочке горела свеча. Она что-то напевала, и, совершенно обнаженная, она раскачивалась взад-вперед, взад-вперед.

- Леди... - выдавил Оливереc.

Она уставилась на него злобным взглядом... правым глазом, потому что левый был просто почерневшей впадиной, из которой сочился влажный желто-зеленый грибок, покрывая левую сторону ее лица. Она продолжала напевать и раскачиваться, и шелушащиеся губы отрывались от узких обесцвеченных зубов.

И это было то еще зрелище.

Но не это заставило желудок Оливереcа сжаться, как тиски.

Это сделало то, что женщина держала... младенца. Он был серым, раздутым и разложившимся, словно вытащенный из озера. Он сосал ее левую грудь с хлюпающим, отталкивающим звуком. Другая грудь женщины тоже шевелилась, но это было из-за личинок, копошащихся внутри.

Затем младенец оторвался от серого соска, посмотрел на мужчин и издал булькающий звук.  Из груди женщины выползали личинки, и именно ими кормился ребенок. Его лицо было искаженным... выпуклое, впалое и безглазое, в нем были проделаны огромные дыры, сквозь которые можно было видеть кипящих внутри червей.

Оливереc не давал приказ открыть огонь.

Но все синхронно начали палить без разбора.

Пистолеты-пулеметы, карабины и штурмовой дробовик Райса быстро наполнили комнату свинцом. Они продолжали стрелять, пока не опустошили свои магазины, и мерзость на кровати... и ее отпрыск... превратились в сгустки блестящей плоти. Куски мертвой женщины и ее ребенка стекали со стены, капали с изголовья кровати, скапливались на простынях, и вонь была отвратительной.

Оливереc приказал своим людям убираться оттуда.

- Что... что... что это за хрень? - потребовал ответа Джонсон.

- Мы здесь не для того, чтобы это выяснять, - рявкнул Оливереc. – Всем перезарядиться, и идем дальше.

Да, у всех были вопросы, но они оставили их при себе. Возможно, просто не осмелились спросить об этом вслух. Десять минут в лагере, и они уже повидали достаточно, чтобы покрыться холодным потом и получить кошмары на всю жизнь.

И лучше не стало.

Навстречу им из комнаты вышли еще два зомби. Оба были крупными мужчинами в черных ботинках и камуфляжных штанах. Без рубашек, их тела были почти фосфоресцирующей белизны, и ни у кого из них не было головы, только обтрепанные обрубки. Тот, что слева, нес за волосы голову женщины. Живую голову. Ее лицо было изрезанным и багровым, с пурпурными пятнами.

- Вот, - сказала она скрипучим, глухим голосом. - Вот эти, прямо сейчас... все, прямо... ведите меня к ним, ведите меня к ним... да-а-а...

Бойцы снова начали стрелять, на этот раз немного разумнее. Они повалили двоих мужчин на колени, разорвав их коленные чашечки на куски. Голова женщины упала и покатилась по полу, путаясь в волосах и хрюкая.

Безголовые люди поползли вперед, волоча свои изорванные ноги, как истекающее кровью конфетти, но они ползли. Оперативники продолжили пальбу, пока голова женщины визжала, кудахтала и щелкала зубами.

Райс сунул дуло его дробовика ей в рот, и она зажала его, кусая, пытаясь вонзить зубы в металл. Он нажал на спусковой крючок и заткнул эту ужасную штуку, превратив ее в жижу. Но все же они могли слышать ее голос... может быть, перед собой или позади, или, может быть, он просто эхом отдавался в их головах... насмехался над ними и говорил им, что они скоро умрут.

Но не было времени думать об этом безумии или о двух мужчинах, которых они превратили в ползучие куски костей и тканей, потому что на них вышел еще один зомби. Это был мальчишка с мешком. Он хихикал, копался в мешке и разбрасывал перед собой какие-то штуки, словно девушка, бросающая лепестки цветов на свадьбе. Отряд сначала решил, что это пауки... ползающие пауки-альбиносы...

Но потом они увидели, что это человеческие руки.

Человеческие руки, отрубленные по запястья.

К тому времени, как их побросали на пол, десятки рук прыгали, прыгали и прыгали. И довольно скоро они достигли бойцов, и мужчины с криками начали пытаться оторвать железные пальцы от ног и лодыжек.

Джонсон потерял рассудок, когда одна из них подбежала к штанине его комбинезона. За ней последовали третья, четвертая и пятая, которые добрались до его промежности и сжали ее с сокрушительной силой. Другая залезла в штаны, а остальные – под жилет из кевлара. Он подпрыгивал, кружился, врезался в стены, как человек, покрытый кусающимися муравьями – что угодно, лишь бы оторвать от себя эти цепкие руки.

Отряд продолжал пальбу, отступая, теперь просто белые от нахлынувшего ужаса.

И хоть от зомби можно было отбиться, с руками все было по-другому.

Джонсон поперхнулся одной из них, когда она попала в его кричащий рот и застряла в горле, свернувшись там мясистым шаром.

А сослуживцы позволили ему умереть, когда руки набросились на них, лучи фонариков беспорядочно метались, а оружие разрядилось. И за все это время Оливереc забыл о ползающих кучах костей. Пока он не упал, и они не набросились на него, и это был конец.

* * *

Сущий ад.

Сильва раньше слышал это выражение, но до той роковой ночи в комплексе не имел ни малейшего представления о его реальности. Его отряды были там, и то, что он слышал по рации, просто не могло быть правдой.

Живые мертвецы?

Зомби за воскресение Христа?

Этого не могло быть, просто не могло быть. Он не мог смириться с мыслью, что на его людей напали орды ходячих мертвецов. Он вспомнил каждый дешевый малобюджетный фильм ужасов, которые он видел в детстве, и его кожа покрылась мурашками, а в голове что-то зажужжало.

Агенты, сгрудившиеся в задней части фургона связи, теперь все смотрели на него, их лица поблекли, а рты отвисли. Сильва не мог взглянуть на них. Он сжимал наушники в трясущихся руках, облизывал губы, смотрел на мониторы и мечтал, Боже милостивый, чтобы не он был главным.

- Хорошо, - сказал он. - Xорошо. Давайте поможем.

Мужчины начали вылезать из фургона, радуясь тому, что они займутся чем угодно, вместо того чтобы сидеть там и представлять, что, должно быть, творится в этом темном морге.

И тогда Сильва засмеялся.

Видите ли, он наконец понял шутку. Наконец-то он понял шутку Пола Генри Дейда, и это было круто, да, сэр. Божественная церковь Воскресения. Воскресение. Ха, ха, ха. Да, это было хорошо, хорошо.

А Сильва просто не мог перестать смеяться.

Даже когда его, наконец, забрали, он все еще хохотал до упаду.

* * *

Тем временем вот что произошло с Красным отрядом.

Через несколько мгновений после того, как Уэстон начал чувствовать, что что-то шевелится в воздухе вокруг него, мертвецы начали просыпаться. В свете фонариков его отряда мертвецы оживали... или это было какое-то кощунственное подобие этого, спроектированное Полом Генри Дейдом и его безумной сектой. Все началось с шороха пластика и скрипа винила, когда мертвые на полках начали давать о себе знать.

Трупы, застегнутые в мешках для трупов, сели.

Трупы, завернутые в пластик, начали вырываться наружу... простыни сползли, как змеиные кожи... поднялись длиннорукие фигуры... головы защелкали зубами, а руки в ведрах начали царапаться и сыпаться на пол.

Цепи начали звенеть и скрипеть, когда тела на крюках для мяса в другой комнате начали шевелиться и дергаться, биться и корчиться, пытаясь вырваться.

Леклер закричал.

Закричал и побежал, когда трупы слезли с полок. Он пробежал в другую комнату, врезавшись прямо в этот раскачивающийся зверинец из висящих трупов. Тела врезались в него, руки обхватили его, лица кусались, плевались и лизали его. Его фонарик мигал и качался, когда холодные руки ласкали его, и, наконец, он оказался в путанице сжимающихся рук. Все эти руки, свисающие с крючков, схватили его, сокрушив в объятиях холодной белой плоти и гниения.

Остальная часть Красной команды не успела ему помочь.

У них были свои проблемы.

Это было столпотворение.

Беккер вырвался из цепких рук двух череполиких убийц – их пальцы ускользнули вместе с ним – и вытащил массивный "Магнум" 44-го калибра. Еще один труп ковылял в его сторону, раскинув руки, как крюки, и Беккер начал отчаянно нажимать на курок. Слизни прогрызли огромные зияющие дыры в трупе, издавая звук, похожий на удары молотком по сухим щепкам, когда они пробивались сквозь плоть. Несмотря на то, что большая часть истощенной анатомии трупа была развеяна по полкам, он полз вперед. Беккер заглянул в пустые глазницы, увидел черных жуков, собравшихся в черепе, а потом руки, на ощупь как сырая, холодная печень, обхватили его и начали раздирать на части, как визжащего пряничного человечка.

Хaкли вырвался из рук нескольких трупов-убийц и увидел, как по его ботинкам прокатился окровавленный шар отвалившейся головы. Затем он встал и хотел убежать, но их было слишком много. Темная и неуклюжая фигура большого трупа с изуродованным насекомыми лицом отбрасывала других в сторону, чтобы добраться до него. Хaкли выстрелил из карабина в чудовище, затем ударил его прикладом по голове... плоть отвалилась с нее, как листы пробкового дерева. Похоже, здесь побывали термиты. Его морщинистое лицо расплылось в сардонической ухмылке, ненавидя, ненавидя все вокруг. Один глаз был всего лишь почерневшей, гноящейся глазницей, а в другом был молочно-белый опал, который блестел и истекал слезами из червей. Голые пальцы потянулись к Хaкли, и это мохнатое серо-зеленое лицо подплыло к нему для поцелуя.

Хaкли взвизгнул и опустил приклад карабина по мощной дуге. Он ударил по этому качающемуся черепу со звуком треска влажного гниющего дерева. Сморщенный лоб раскололся, череп рухнул, а внутри оказалось гнездо кормящихся личинок.

Хaкли, безумно кудахтавший, снова и снова опускал карабин. И это кладбищенское лицо рассыпалось, как заплесневелый карточный домик, и тело, спотыкаясь, проскользнуло мимо него и, окоченев, рухнуло вперед.

Хaкли боролся с двумя или тремя другими, он мог слышать, как кто-то издает невменяемый влажный визг, но так и не понял, что это был он сам. Он упал на колени, пуская слюни и обмочившись, а потом увидел своего палача.

Женщина – или что-то, что когда-то было ею, - скользила вперед, оставляя за собой слизистую дорожку. У нее не было ног, ничего ниже талии, только несколько изъеденных молью лохмотьев, которые когда-то могли быть плотью и связками. Она двигалась, как слизняк, ухмыляясь тлеющим лоскутом лица. Пустые щели ее глаз нашли Хaкли, и серый рот улыбнулся, а обрубки зубов заскрежетали и зачавкали.

Но Хaкли был выше этого.

Он держался, покачиваясь, из его горла вырывался диссонансный смех, когда женщина ползла на него, с ее лица, изрытого червями, сочилась слизь и падала внутрь, как гниющий фонарь Джека.

А потом его завернуло в одеяло гниения, и зазубренные зубы вспороли ему живот и начали кусать то, что они там нашли.

Уэстон зажался в угол за полками.

Комната горела. Может быть, от шальной пули или брошенной зажигательной гранаты. Это не имело значения. Пламя лизало полки, отбрасывая зыбкое, сюрреалистическое освещение.

Это был огонь смерти.

Кольцо зомби сжималось все ближе, их изношенные шкуры были пробиты дымящимися пулевыми отверстиями. Ненасытные и опустошенные, они двинулись вперед с вытянутыми скелетными пальцами. Уэстон наблюдал, как они подходят ближе и ближе, и пожалел, что не сохранил хотя бы один патрон, чтобы застрелиться.

Мертвое море разошлось, и вперед выступил Пол Генри Дейд, его лицо свисало трепещущими лохмотьями, с губ струями текли струйки черной крови.

Уэстон позволил этому монстру приблизиться, затем вытащил свой нож и воткнул его в живот Дейду, разрезав его до горла.  Из раны потекла вязкая сукровица, как гной из гнойного нарыва. Она плескалась над Уэстоном, и он видел, как она кишела червями.

Затем холодные руки Дейда сомкнулись на его плечах, и он зловеще ухмыльнулся. Уэстон вскрикнул, когда почувствовал, как его кости сломались, а его разум высвободился в хнычущей тираде.

Дейд пытался ему что-то сказать, но все, что вышло – это булькающий, хриплый звук, а его дыхание было кислым, сладким и тошнотворным.

Дейд разорвал Уэстона вдоль, как сосиску, и съел горячую соленую добычу внутри. Он жевал и рвал, рвал и сосал. Затем, гораздо позже, весь окрашенный кровью, отошел в сторону и высоко поднял окровавленную голову Уэстона. Внутренности оперативника украшали полки, как новогодняя гирлянда. Он был разделен, разбросан и изуродован, его кости были сломаны, высосаны и аккуратно сложены на полу.

И стало тихо, если не считать потрескивания огня и звука ломающихся костей и рвущихся кишок. Пол превратился в кровавую вонючую похлебку из плоти и мяса. Часть его была неподвижна, но большая часть двигалась, пульсировала и жаждала, не в силах умереть в прямом смысле.

* * *

Райс из отряда Зеленых не умер.

Конечно, нет.

Он был в укусах и в царапинах, в синяках и крови, но, конечно же, не мертв. Проблема была в том, что он облажался и знал это. Его шлем исчез, штурмовой дробовик потерялся. Он использовал каждый шанс, чтобы спастись от мертвых рук, и швырнул "Ремингтон", когда руки были заменены зомби, наводнившими коридор.

С тех пор он прятался.

Он не знал, жив ли кто-нибудь еще.

Ему было все равно. Все, о чем он заботился, это спасение. Он прятался в чулане с 9-миллиметровым пистолетом "Кольт", сжатым в кулаках, пытаясь вспомнить лидера ССЗ, Уэстона, просматривающего карту комплекса, которая была прикреплена к стене. Проблема заключалась в том, что карта была винтажной, времен Второй мировой войны, и с тех пор помещение много раз переделывали. Лестницы исчезли. Подъезды опечатаны. Стены сбиты. Так что да, Райс пытался найти выход, но не очень-то получалось.

Он уже некоторое время не слышал выстрелов, может быть, минут десять или пятнадцать. Он чувствовал запах смерти на территории комплекса... как если бы он уткнулся лицом в убитого на дороге, наполнил ноздри этим противным зеленым запахом и проглотил бы его вонючими реками. Он также чувствовал запах пороха и что-то вроде древесного дыма, что говорило ему о том, что комплекс горит.

Но кто его поджег?

Зомби? ФБР? Время от времени над крышей жужжали вертолеты, а из громкоговорителей доносились приглушенные призывы к людям Дейда сдаться.

И это было довольно забавно, если подумать.

Райс подумал: Они не остановятся, пока ты не сдохнешь.

Он сидел в темноте неподвижно. У него был маленький тактический фонарик и его кольт-девятка – и все. Но, может быть, он мог бы просто переждать это, может быть...

Шаги.

Что-то вроде них.

Неуклюжий, тяжелый звук. Словно бык спускался по коридору, врезался в стены, кряхтел и пыхтел. Он прошел мимо двери, затем остановился, и Райс был уверен, что он принюхивается, издавая влажный фыркающий звук.

Дверная ручка дернулась.

Снова дернулась.

Что бы там ни было, оно воняло, как вскрытая могила, и оно было сильным, Боже, очень сильным, потому что теперь оно дергало дверь, гремя ею о косяк. Раздался стон, грохот, и дверь сорвалась с петель под дождем деревянных щепок.

Райс издал горловой крик и направил на него луч фонарика. Но что он видел? Человек... или что-то вроде него, огромное и раздутое... белое и черное, опухшее, заплесневелое и прогорклое. Он был гротескно раздут от газов, а его глазницы были полны личинок и желтой желчи.

Райс разрядил в него кольт, но тот схватил его и потащил по коридору.

Он открыл железную дверь и швырнул его внутрь, захлопнув за ним.

У Райса был фонарик, но он не осмелился его включить.

Потому что он был там не один. Он чувствовал запах других, слышал, как они жуют, сосут и лижут. Что-то влажное коснулось его руки, что-то вроде языка облизало его шею сзади.

Он включил фонарик.

Да, они были все вокруг него... Зомби. Изуродованные, гротескные, сгнившие. У некоторых не было конечностей, а другие выглядели так, как будто они были обожжены. У одной из них вместо руки был нож для мяса, а другая – женщина – была беременна или родившая в час своей смерти. Ее иссиня-черный живот был огромным и вздымающимся, широко распахнутым. И в нем было что-то вроде червивого зародыша, который вылез наружу в потоке зловонного желе, ползучая серая падаль.

Он шлепнулся на пол, медленно продвигаясь вперед, как пиявка, оставляя за собой след из слизи. Остальные отбросили конечности, которые они жевали, и наблюдали за тем, что вот-вот произойдет, ухмыляясь с изуродованными лицами, как сырая говядина.

Задолго до того, как это волнообразное, бескостное существо коснулось его, разум Райса съехал с катушек.

* * *

Тернер был последним живым членом ССЗ.

Он полз по пятну крови, его глаза были широко раскрыты, а челюсти – крепко сжаты. С ним все еще был тактический карабин "Кольт", но у него закончились патроны. Стоя на четвереньках, он выглянул в дверной проем, пополз туда, тяжело дыша, лицо его покрылось каплями пота.

Он делал все возможное, чтобы не запаниковать, но это было нелегко.

С тем, что он видел, испытал, даже всей суровой тренировки было недостаточно, чтобы его разум не растворился в слякоти.

Но он выживет. Любыми способами.

Господи боже, он не был таким, как они.

Он не позволит себе стать чем-то, что питается трупами и человеческой плотью, чем-то, что застегнуто в мешок или задвинуто в ящик. Нет, черт возьми, он убьет себя первым.

С тех пор, как эти руки напали на Зеленый отряд, он почти спасся. Теперь он видел это в своем мозгу, как какой-то кошмарный мультфильм на повторе, который проигрывался снова и снова, пока все не стало почти смехотворным.

Но это было не смешно.

Джонсона задушили руки, а Оливереc был завален ползающими останками обезглавленных людей. Но надо отдать должное этому старому ублюдку, потому что, даже покрытый одеялом из вздымающейся падали, которая пыталась поглотить его, как гнойная медуза, он продолжал сражаться. Когда Райс и Тернер слиняли, Оливереc продолжил схватку, сражаясь с мерзостями, покрывавшими его голову и верхнюю часть тела.

Каким-то образом, он освободился, отбросив своих обидчиков.

Крича и покрытый слизью, он пробежал мимо Райса и Тернера, нырнул через дверной проем и исчез прежде, чем они смогли его поймать.

Однако они нашли его.

Он прошел через дверной проем, пытаясь спуститься по лестнице аварийного выхода... и это все, что он успел сделать. Что-то захватило его там. Что-то, что заставило Райса сбежать и оставило шрам в сознании Тернера.

Даже сейчас, гладя на карабин и вспоминая, Тернер не мог в это поверить, не мог переварить это все.

Сначала они подумали, что Оливереc попал в паутину.

Что-то похожее на какую-нибудь гигантскую паукообразную мутацию в дешевом фильме 1950-х годов. Но это был не паук. То, что они с Райсом увидели, было запутанной сетью узловатых кишок, стянутых вместе в маслянистую паутину у подножия ступенек. Оливереc забрел прямо в нее, запутавшись в этих резиновых нитях. Он мог бы пробиться на свободу, если бы какая-то бескожая девушка не промчалась по этой сетке и не сорвала его лицо с черепа.

Именно это и произошло на глазах Райса и Тернера.

Эта девушка без кожи... может быть, лет двенадцати или тринадцати... съела Оливереcа. Его лицо исчезло, а ее собственное погрузилось в полость его живота, вытаскивая клубки внутренностей и жуя комочки желтого жира зубами, которые были не зубами, а осколками стекла, вбитыми в ее челюсти.

Тернер уставился на нее в луче своего фонаря. У нее были глаза, но они свисали из глазниц на кровоточащих зрительных нервах. Тем не менее, они двигались и видели. Она уставилась на него с таким ненасытным безумием, что его внутренности сжались холодными волнами.

Райс убежал.

Тернер дал ему несколько патронов, а сам спрятался.

И тот факт, что он не смеется, только подсказал ему, что он не сумасшедший. Может быть, завтра или на следующей неделе, но не сейчас. Ужас, отвращение и горячий гнев, что Бог допустил это... это держало его на плаву, сохраняло здравый рассудок.

Он слышал звуки, доносящиеся по коридору, эхо голосов, волочащиеся звуки, царапающие звуки. Но в том лабиринте коридоров это могло быть за следующим поворотом или наверху.

Дело в том, что Тернер потерялся.

Даже когда он заходил в комнату с окном, это ему не помогало: все они были заперты, как в тюремных камерах. Но он видел, что снаружи все еще была свобода – полицейские и медики, журналисты и зеваки, держащиеся позади.

Желая, чтобы у него сохранилась гарнитура, Тернер ногой распахнул дверь и нырнул в нее, вспыхивая фонариком с быстрым движением ствола "Кольта". Ничего, ничего, ничего. Он был в маленькой комнатке с ванной сбоку.

Он прошел через арку и увидел туалет, грязный и покрытый коричневыми пятнами застарелой ржавчины. Раковина. Зеркало с неровными трещинами. И...

В ванне кто-то был.

Сначала он не мог сказать, мужчина это или женщина, только то, что оно было полностью красным с головы до пят, красным и блестящим, как деревянный человек (или женщина), покрытый кровью, кишками и гниющей плотью, забрызганный отходами с бойни. Ванна была заполнена человеческим мясом, и зомби жевал связку кишок, совершенно не заботясь о том, что Тернер стоит там.

Он дал по нему – или по ней, или по этому – две очереди по три патрона, которые разорвали его. Медленно, как корабль, тонущий в море крови, зомби погружался в вонючее, дрожащее море останков.

Тернер вышел оттуда.

Он двинулся по коридору и подошел к комнате с зомби, разбрызганным в центре бетонного пола. Разбрызганным. Казалось, будто его или ее уронили с большой высоты, хотя потолок был всего в восьми футах. Тело лежало, изрезанное, растянувшееся во все стороны, его нити и ленты извивались. И в этом, все еще пульсирующем океане плоти и тканей, тонул кровоточащий скелет, который дрожал, казалось, пытаясь дышать.

Это было слишком.

Тернер выбежал оттуда, остановился перед другой дверью, гадая, найдет ли он когда-нибудь убежище в этом морге.

Затем к нему протянулись две тонкие руки и затащили в комнату, бросив на пол головой вперед. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Он поднял карабин, направляя фонарик на нападающего.

Девушка.

Она была обнажена.

Высокая и гибкая, с красиво округленными бедрами, твердой и выпуклой грудью, у нее была прядь рыжих волос, спускавшаяся на одно плечо. Ее губы шевелились, как будто она пыталась подобрать слова.

Тернер убрал палец со спускового крючка.

- Пожалуйста, - сказала она. - Я... меня похитили... пожалуйста, не убивайте меня...

Она упала на колени, рыдая и дрожа. Тернер внимательно ее изучил. Она была очень бледной, но не гнилой и не обесцвеченной. Ее дыхание пахло увядшими розами.

Тернер опустил оружие.

Господи, она была так похожа на Дьердру.

Слишком похожа на Дьердру.

Он знал, что это не она, что Дьердры уже семь лет как нет в живых. Лейкемия. Тернер был с ней все это время. Смотрел, как его любовь, его единственную истинную причину вставать каждый день медленно разъедала болезнь. А потом она умерла, и он резко изменил свою жизнь, вступил в ССЗ, чтобы рассеять часть своей боли, вернуть ее плохим парням и террористам.

Тернер почувствовал холод, жар и растерянность, он не знал, что сказать и как сказать. Потребовалось время, чтобы наполнить легкие воздухом и выдавить несколько осмысленных слов.

Он облизнул губы и сказал:

- Они... они будут штурмовать это место, может быть, уже штурмуют. Я защищу тебя...

Тернер увидел свечу на столе и зажег ее, приветствуя свет и тепло, которые она излучала. Он подошел к женщине.

Она все еще тряслась и хныкала, ее блестящие рыжие волосы падали ей на лицо. Тернер отложил оружие и подошел к ней. Он был удивлен... или, может быть, не совсем... когда она обвила его руками и прижалась губами к его губам.

Он почувствовал ее в своих объятиях, прижал к себе, и она не была мертва, и как такое могло быть? Она тряслась и дрожала под его руками, и он почувствовал, как его член развернулся в его штанах. Иисусe, даже сейчас. Но женщина, казалось, тоже этого хотела, потому что стала целовать его сильнее, просовывая язык в его рот.

Он повернулся и отстранился, сказал:

- Не здесь, мы не можем...

- Пожалуйста, - сказала она, целуя его лицо, его шею. - О, пожалуйста.

А потом ее язык коснулся его уха, она что-то говорила и расстегивала его кевларовый жилет. Тернер помогал ей, стягивая свой комбинезон, и у него закружилась голова, когда она начала гладить его член.

Он взял один сосок в рот, облизывая и пробуя его на вкус, чувствуя, как под кожей распространяется странное тепло. И это было захватывающе и раскрепощающе, и, Боже мой, она была права. Что в такой ситуации могли бы сделать друг для друга лучше мужчина и женщина?

Тернер толкнул ее на спину и раздвинул ноги. Она сцепила лодыжки за его спиной и направила его внутрь, правильно расположив. Но не позволила ему войти в нее. Она схватила его ягодицы, дразня его член своим влажным местом, а затем, глядя ему в глаза с ненасытным аппетитом, с восхитительной силой вонзила его в себя и...

И Тернер закричал.

Закричал, когда его пенис насадился на что-то внутри, разорванный, выдолбленный и разрезанный. Он пытался вырваться, оттолкнуть ее, но ее ноги были обвиты вокруг него, и она цепко цеплялась за него. Он видел кровь на их бедрах, видел бушующий безумный голод в ее глазах.

Как у других.

Крепко сжатый, пытаясь бороться и преуспев только в том, чтобы ранить себя еще больше, Тернер проигнорировал раскаленные добела лезвия боли и почувствовал, как его пальцы коснулись приклада его "Кольта".

Она увидела, как он поднял оружие, и впилась в него неприкрытой, непоколебимой ненавистью. Из ее глаз сочилась грязь, словно это были инфицированные язвы. Тернер снова и снова бил прикладом по ее лицу, пока тот не раскололся, как порез ножом, пока череп под ним не раскололся и не обнажилось то, что было внутри. Черви. Узловатые, извивающиеся кроваво-красные черви двигались в ее мозгу и выскальзывали из глазниц.

Тернер упал с нее, его пенис висел клочьями, кровь стекала по ногам и скапливалась на бедрах. Из него все еще торчали осколки бритв – женщина засунула их внутрь себя. Тернер рухнул на пол и закрыл глаза от агонии, осквернения.

Больше он их не открывал.

* * *

Теперь, когда Сильву увезли на машине скорой помощи, накачав препаратами, потому что это был единственный способ заставить его перестать смеяться над замечательной шуткой, которой он пытался поделиться с остальными, главным стал Руньон.

Он не хотел быть главным.

Он был в коммуникаторе, когда поступили сообщения сначала от Красного и Синего отряда, а затем от Зеленого.

Руньон не хотел в это верить, он чувствовал, что медленно сходит с ума, но, учитывая тот факт, что от подразделений ССЗ не было новостей уже почти тридцать минут, у него не было выбора.

Что-то произошло в комплексе.

Как бы то ни было, этого было достаточно, чтобы уничтожить двенадцать высококвалифицированных и высокомотивированных мужчин. Убить их и заставить замолчать. И у Руньона было чувство, что это намного хуже, чем обычные культисты.

Итак, Руньон сплотил свои войска – два резервных подразделения ССЗ, около тридцати заместителей шерифа и государственных военнослужащих, а также пехотный взвод с местной базы Национальной гвардии. Вооруженные, взбешенные и напуганные, они строем двинулись по территории. Бронетранспортеры повалили заборы из колючей проволоки, и армия Руньона последовала за ними.

Вот-вот должна была начаться осада.

Примерно в это же время зомби начали выходить из лагеря. Зомби под предводительством Красных, Зеленых и Синих бойцов, у которых все еще были конечности. Живые мертвецы сыпались из больной туши комплекса, как черви из свинины.

И началась настоящая битва.

Перевод: Александра Сойка

"Ритуал соломенной ведьмы"

Именно в округе Бун, штат Небраска, Стрэнд впервые услышал рассказ о Мисси Кроу, старой соломенной ведьме, которая могла поднимать мертвых из могил. И если бы не тот факт, что мама Люсиль умерла от чахотки не более двух дней назад, Стрэнд, вероятно, не вспомнил бы эту историю.

Он никогда раньше об этом не думал.

В округе Бун летом жарило, как на сковороде, а с декабря до первой оттепели погода была холодной, снежной и суровой. И, возможно, эти крайности что-то сделали там с людьми. Выжгли им мозги и вложили в голову разные забавные вещи. То, за что им может быть стыдно днем.

Но не ночью.

Ветер со стоном налетал на равнину, и ничто не могло его остановить, кроме нескольких силосных башен или зарослей тополя.  От глухого воя шелестела кукуруза и ползли и шептались тени. А если прислушаться к голосу ветра, можно услышать скребущие голоса, говорящие вам то, что вы не хотели знать, или низкий злобный вой из сухого оврага. Все это плохо действовало на местных, и вскоре, собравшись в ночлежках и у очагов, они начинали травить байки о живых существах, которые должны были быть похоронены, и о тварях, которые тайком бродили вокруг. Байки о заброшенных фермерских домах и бледных мерзких тварях, которые ползают в сырых подвалах или подглядывают из гниющего сена развалившихся сараев широко раскрытыми желтыми глазами.

А иногда можно было услышать о Мисси Кроу, соломенной ведьме, и о вещах, которые она могла вытворять, и о тех вещах, которые никогда не попыталась бы сотворить, а таких было немного. Такие истории могут вызвать в вас грязные мысли, особенно если вы похоронили свою мать за два дня до этого.

* * *

Так было со Стрэндом.

Он сидел в салуне "Сломанная стрела", среди стаканов, где горе пробивало дыру в его животе, как шило, слушал скорняка по имени Лестер Коутс и впитывал в себя все, что ему было нужно знать о старой соломенной ведьме и ее нечестивых поступках.

- Мисси Кроу родилась от соломенного дьявола и его жены-ведьмы, - сказал Лестер, его пьяное дыхание было горячим и кислым. - Она способна воскрешать мертвых песнями, и стоит ей свистнуть какому-нибудь демону, как он тут как тут, словно ее собачонка. Она общается с призраками и командует подлыми духами, а сама проносится сквозь дыры между звездами со злыми тенями, питающимися человеческими душами.

Лестер продолжал травить байки, пока шериф Болан не подошел и не прервал его, продемонстрировав Лестеру металлический блеск в его глазах и никелированный армейский револьвер 44-го калибра на его бедрах. Лестер понял намек и бесшумно исчез, словно летучая мышь.

Болан положил мозолистую руку с толстыми пальцами на руку Стрэнда и сказал:

- Не слушай эту глупую чушь, сынок. Кошелка, вроде Мисси Кроу, может только приблизить тебя к аду на шесть дюймов. Так что сделай себе одолжение, иди домой и оплакивай свою маму как следует.

Стрэнд сказал Болану, что он сделает это, да, сэр, прямо сейчас.

Но у него были другие намерения. Горе может быть огромной и суровой машиной. И когда вы окажетесь в ужасном скрежете его шестеренок, ваше мировоззрение может измениться, когда ее зубы вонзятся в вас и опустошат вас.

Вернувшись домой, он рассказал Эйлин о своих намерениях.

- Но это... это богохульство, Люк, - сказала она. - Это нечестиво, это колдовство! Ты не можешь участвовать в этом! Мертвые должны оставаться мертвыми... воскрешать их – неестественно.

Но Стрэнд не слушал ее. Он не мог объяснить, какая лихорадка горит в его мозгу или как после смерти матери в его душе не осталось ни капли жизни, только ужасная темная зернистость.

Итак, он подошел к кладбищу Дубовой Рощи с лопатой и эксгумировал маму Люсиль под большой старой урожайной луной, ухмыляющейся высоко над головой голодным оскалом.

А может быть, это было предзнаменованием.

* * *

Чтобы найти соломенную ведьму, потребовалось три дня тяжелой дороги.

Три дня, в течение которых горячий ветер крематориев дул через эти пастбища, а канюки кружили в небе цвета мертвой кости. Чучела скрипели на шуршащих кукурузных полях, улыбались и указывали дорогу – они всегда указывали дорогу. Стрэнд ехал в одиночестве по этой одинокой далекой стороне, отмахиваясь от мух и вытирая пот со своего загорелого лба. Он обыскал каждый пыльный уголок округа Бун. А мама Люсиль в фургоне все еще была в своем полотняном саване и молча отдыхала в ящике, в котором привезли дедушкины часы несколько лет назад, с сухим льдом, чтобы она не протухла в дороге.

- Не волнуйся, мама, - говорил Стрэнд безмолвному ящику у вечернего костра, пока ветер дул и шелестел. - Я тебя починю как следует, вот увидишь. Мы найдем ту соломенную ведьму. Может быть, завтра.

Но ехать было долго и одиноко; Стрэнд, ящик мамы Люсиль и блестящие черные мерины, которым не слишком нравилось то, что они везут в фургоне.

По пути Стрэнд расспрашивал фермеров о Мисси Кроу и в ответ слышал громкие истории об исцелении больных, внезапных ураганах и лихорадках. Но когда он спрашивал о воскрешении мертвых, он встречал лишь каменное молчание, как будто он сошел с ума. А может быть, так и было. Он не задерживался ни на одном месте надолго, потому что, как только он начинал задавать вопросы, люди, казалось, начинали присматривать подходящую яблоню для его шеи.

Через три дня после небольшого совета, полученного в обмен на виски, он нашел хижину соломенной ведьмы на дальнем развилке реки Луп, которая просто одиноко торчала на диком сенокосе, как надгробие в вереске. Не было ни въезда, ни подъезда, только ухабистое поле, раскаленное, желтое и шелестящее. И, может быть, еще один запах, от которого мерины ржали и фыркали, но Стрэнд не замечал этого.

Хижина ведьмы представляла собой простую постройку с бревенчатыми стенами, дерновой крышей и дощатыми ставнями, хлопающими на ветру, и все это заросло вишней и папоротником, васильком и диким сумахом, так что хижина выглядела не как что-то построенное, а что-то выросшее. Ее прикрывал от солнца одинокий скрючившийся мертвый дуб, ветви которого были увешаны сотнями костей и бутылок. Когда поднялся ветер, кости затрещали, а бутылки застонали.

Это ведьмовское дерево, - сказал себе Стрэнд, увидев его, и внутри него поднялось что-то горячее и едкое. - Этот дуб заколдован.

И, возможно, именно так и было.

Ибо, когда дул горячий и сухой ветер Небраски, кости тряслись, как будто собирались взять и пойти, и ветерок продувал через горлышки бутылок одинокую пустую панихиду.

Спешившись перед низким наклонным крыльцом, Стрэнд заметил шесть чучел из тростниковой соломы, прибитых к стойкам, покачивающихся из стороны в сторону на ветру. С навеса крыльца свисало множество других вещей, например, фигурки из шпагата, соломы и прутьев. Под ними в плетеном кресле сидела старуха, раскачиваясь взад-вперед. На ней было платье из лоскутного ситца и джинсовый шарф на голове, а между губами была зажата глиняная трубка.

- Ну, ну, ну, - сказала она, выдыхая облако дыма, воняющего горящей сосной, - так ты пришел, Люк Стрэнд? Я так и думала, что ты придешь.

Стрэнд стоял в своем помятом костюме и пыльном котелке, его горло было сухим, как каминная сажа.

- Ты слышала обо мне? Ты слышала, что я еду к тебе?

Старушка сплюнула с крыльца.

- Нет, и я не нуждаюсь в этом, сынок. Я просто знаю разные вещи так же, как и всегда. Я знала, что ты едешь сюда точно так же, как знала, что у тебя в повозке. Как? Может быть, я нагадала это по свиным кишкам, или по костям мертворожденного ребенка, или посыпала лунной пылью в открытой могиле... и какое это имеет значение?

Лицо Мисси Кроу было сморщенным и коричневым, как у египетской мумии. Когда она ухмылялась ужасающей гримасой, казалось, что ее лицо треснет, как сухой хворост. Ее горло пересекал неровный розовый шрам, исчезая за ушами, и это было похоже на искривленный рот, который хотел открыться и плюнуть в тебя.

- Да, Люк Стрэнд, это шрам от петли, - сухо сказала она. - Округ Тайлер, Западная Вирджиния. Добрый и богобоязненный народ повесил меня за колдовство и некромантию, то есть заклинание духов. Они оставили меня болтаться в петле три дня, и меня клевали птицы и кусали мухи, пока какой-то добрый христианский джентльмен не снял меня и не похоронил как следует. Три дня спустя, да, я выбралась из могилы и навестила их, что причинило мне вред. Но ты же пришел не байки мои слушать, верно?

Стрэнд сглотнул.

- Я слыхал, что ты умеешь. Штуки как в Библии.

Соломенная ведьма затянулась трубкой.

- Например? Ты слышал, что я вызываю язвы и саранчу? Фурункулы и лягушек, волдыри и упадок сил? Что я могу вылечить твоего первенца и проклясть твою прелюбодейную жену? Ты это слышал, Люк Стрэнд?

Стрэнд покачал головой. Ему не понравились глаза Мисси Кроу. Они были такими же темными и маслянистыми, как лак для гроба. Казалось, они смотрят внутрь тебя и знают все, что ты когда-либо сделал и что еще сделаешь.

- Я слышал... я слышал, что ты можешь воскрешать мертвых.

Эти глаза смотрели на него жестко, смотрели прямо в него и, может быть, даже насквозь. Мистические и каббалистические, эти глаза выглядывали из пронизанных тенями ущелий, священных рощ и туманных горных вершин, где кланы ведьм собирались и пели свои песни, летали по воздуху на метлах, бросая руны и укрощая злых духов и злобные элементали.

- И ты хочешь, чтобы я воскресила твою мертвую маму, а? Воззвала ее из сырой могилы и из мира мертвых? - Мисси Кроу снова сплюнула. - Сделай себе одолжение, Люк Стрэнд. Забудь об этих мерзостях. Отвези ее домой, похорони как следует и помолись Иисусу.

- Но я принес деньги, - сказал он. - Все, что у меня было.

- Вот как? - oна вперила в него глаза, которые казались открытыми язвами и раковыми опухолями. - Тогда скажи это, Люк Стрэнд, скажи те слова, которые проклянут твою бессмертную душу на вечный ад. Скажи мне, что ты хочешь.

- Я хочу, чтобы ты воскресила мою маму... из мертвых, - выдохнул он, сдерживая дыхание.

- Ты желаешь воскресения?

- Да.

Без помощи Мисси Кроу Стрэнд перенес закутанное в саван тело мамы Люсиль в вонючую хижину через покоробленную дощатую дверь, обвитую плющом и лианами. Обиталище теней и пленных форм; столы, заставленные перегонными кубами, ретортами и высушенными останками животных;  свечи из трупного жира, стекающие по полкам среди костей, и банки с плодами, плавающими в рассоле. Там пахло пряностями, пеплом и дублеными шкурами, полынью и дьявольской смолой, гниющей обшивкой гробов и кладбищенской землей.

- А теперь, Люк Стрэнд, будь любезен, выйди на улицу, пока я режу, шью и отрезаю, пока я извлекаю внутренности и произношу слова, посыпаю эфирными солями и согреваю эту бесплодную глину.

На это ушло около двух часов.

Затем все еще неподвижную маму Люсиль поместили обратно в ее ящик, пахнущий сыростью, карболовой кислотой, консервантами и холодным дождем.

Мисси Кроу, соломенная ведьма, взяла деньги и что-то прошептала в саван. Затем обратилась к самому Стрэнду:

- Отвези свою маму домой и похорони ее, сынок. За два дня консервации в земле она созреет, как квашеная капуста, а потом, может быть... может быть... если она поднимется, если она оживет, не давай ей соли и мяса. Запомни это, Люк Стрэнд, и я прощаюсь с тобой. И да помилует Господь твою языческую душу за то, что ты сделал и что еще сделаешь.

* * *

Два дня спустя.

Кладбище.

То, что делал Стрэнд, он делал в тишине, он делал в одиночку, он делал с безумием, щекочущим основание его мозга, и с лопатой в руках. И на том мрачном кладбище шелестели безымянные тени, мрачный свет отражался от прислонившихся надгробий, пауки щекотали темноту шелковыми нитями. Высоко наверху по небу скользила древняя луна, словно шелест шелка шкатулки, когда что-то далеко внизу созрело и приготовилось.

Это была ночь воскресения под той же пылающей, раздувающейся луной. Ночь раскопок и когтей влажной кожи земли, порезанной хирургическим лезвием лопаты, когда ужасная беременность достигла своего пика. Когда набухший живот кладбища создал мрачную пародию на жизнь из тлеющего продолговатого ящика в его чреве, холодному мясу было дано дыхание, а холодной глине – стерильное оживление.

Стрэнд махал лопатой, подбрасывая комья черной земли и придирчиво складывая их в кучу, как всегда. Он чувствовал это под собой, ожидающее в густой и раздувающейся черноте гроба его матери: ужасное дыхание в этих сырых границах разложения, жизни, смерти, нежити и отравленного молока склепов, наполняющих этот ящик и жаждущих рассыпаться ядовитыми отростками.

Когда он ударил по дереву и нашел этот прекрасный гроб из эвкалипта с железными лентами, он смахнул с него грязь, шепча что-то себе под нос, так как он был уверен, что что-то внутри шепчет ему.

Было ли это... это был звук скребущихся изнутри пальцев? Стук и шевеление, словно ребенок, заявляющий о себе из материнского живота? Нет, еще нет, еще нет.

Когда Стрэнд потянулся к защелкам на крышке гроба, его руки отдернулись, и какой-то ужасный голос в его голове потребовал ответить самому себе, что, по его мнению, он делает в этом месте, в этой клаустрофобной темноте.

И это задержало его на секунду или две, достаточно надолго, чтобы он услышал лягушачье кваканье из оврага, пение козодоев и жужжание ночных существ. Но затем его пальцы схватили эти защелки, расстегивая их, извиваясь вдоль шва крышки, и дождевой червь жирно свернулся под его рукой.

Пора, мама, - подумал он с жужжащим шипением в голове. - Пришло время проснуться и встать и...

Затем крышка распахнулась, и его окутал поток влажного гниения и зловонного газа, от которого у Стрэнда встал ком в горле. Мама Люсиль лежала в своем шелковом погребальном халате, аккуратно сложив серые руки на груди. Ее лицо было бледным и осунувшимся, кожа там была тонкой и плотной, как будто череп под ней пытался протиснуться сквозь нее. Почерневшие губы оторвались от узких зубов в багровой трупной ухмылке.

Она была мертва, она не была жива... и все же в ней было что-то отталкивающее – непристойная жизненная сила, которой не было раньше. Было ощущение, осознание, которое было практически непристойным. Как если бы деревянный оконный манекен улыбался и подмигивал вам. Жизнь не принадлежала этим останкам, но она была там.

Именно тогда Стрэнд по-настоящему осознал, что совершил ужасную ошибку.

Затем глаза матушки Люсиль распахнулись, сияя желтыми жертвенными лунами.

Она ухмыльнулась, и иссохшие пальцы потянулись вверх, словно костлявые ветки, царапающие октябрьское окно.

Стрэнд начал кричать.

* * *

Неделю спустя он влетел в город, бормочущий и обезумевший, его глаза были широко открыты и блестели, как новенькие пенни. Он добрался до офиса шерифа Болана и рухнул на стул, его лицо было грязным, а в волосах застряли листья и палки. Когда он попытался заговорить, все, что получилось, было сухим бормотанием. И когда он попытался объясниться с Боланом жестами, его пальцы дрожали.

Нет, Болан не знал, что с ним случилось, еще нет, но он знал, что это что-то плохое. Люк Стрэнд был худым и истощенным, он пускал слюни и бредил. Что бы ни овладело им, оно действовало с помощью когтей, зубов и с аппетитом. Что-то жестоко потрепало мужчину. Можно было почувствовать острый запах страха и безумия, исходящий от него. Он был подобен сумасшедшему привидению, бродящему по костям его жизни.

- Хорошо, Люк, - наконец сказал Болан. - Мы сделаем это по-моему.

Болан был крупным мужчиной, крепким и жилистым, с твердой хваткой и холодной головой. И если и было что-то, во что он верил, так это виски. Это было его единственное лекарство, величайшее лекарство, которое создал Бог. Ни один жирный, гладко стелющий продавец змеиного масла янки не мог переплюнуть хороший виски из Кентукки, и это была чистая правда. Итак, он вытащил виски и начал заливать его в Люка Стрэнда вместе с горячим черным кофе, который был настолько крепким, что мог заставить слепого прозреть.

Стрэнд постепенно расслабился. Все эти сжатые пружины и натянутые провода медленно ослабли, и он начал говорить. Он все еще был не в себе. Как бы он ни старался, он не мог снова собраться с мыслями. Но он мыслил ясно. И это было уже что-то.

- Эйлин мертва, - сказал он. – Убита.

Болан сел, кивнул, скрутил сигарету и закурил.

- Ты убил ее, сынок?

Но Стрэнд замотал головой так яростно, что казалось, она вот-вот свалится с него.

- Нет, сэр! Это был не я... это была, это была... моя мама.

Болан вытащил сигарету, и его глаза сузились до размеров бритвенных порезов. Он знал, что Стрэнд не врет; он видел искренность в его глазах, и это ему не понравилось. Одни вещи могут существовать в нашем мире, а другие – нет.

- Твоя мама умерла, Люк. Я видел, как ее похоронили.

Глаза Стрэнда были остекленевшими и похожими на глаза чучела лося.

- Она была в земле, шериф, потом я выкопал ее и отвез... отвез к Мисси Кроу...

Болан скривился, и по его руке прошла легкая дрожь. В его глазах промелькнуло понимание, как будто он слишком хорошо знал этот темный путь и то, куда он ведет. Он молча сидел, курил, и выглядел так, будто то, что он жевал на обед, теперь жевало его.

- Я сказал тебе, чтобы ты держался подальше от этой чертовой карги.

Но, как объяснил Стрэнд, он не смог.

Он рассказал Болану, каково ему было после смерти мамы Люсиль, как все это вырвало ему кишки, опустошило его, и заполнило чем-то, что было ядовитым и грязным. Он рассказал Болану, как пошел к соломенной ведьме и заплатил ей... и всем остальном.

- Затем я выкопал ее, и она была мертва... и одновременно была жива, - сказал Стрэнд. - Но не совсем жива, - признал он.

Она была одушевленной, но больше не человеком. После того, как она очнулась в той могиле, он выбрался оттуда, и его мозг просто превратился в кашу. Он побежал домой и спрятался в фермерском доме, а мама Люсиль последовала за ним.

Стрэнд провел руками по волосам примерно так, будто хотел выдернуть их с корнем.

- Она... она не была моей мамой, она была кем-то другим. Как живое чучело, то, что не должно было ходить, но оно шло. Не человек, не как я и ты. Ни тепла, ни эмоций, просто холодная оболочка... ходячая, дышащая плоть. Она не могла говорить, - сказал Стрэнд.

Она издавала забавные шипящие звуки и хрюканье, как свинья, копающаяся в земле, но не более того. Она не спала. Она ходила по дому, в ее волосах и во рту гнездились мухи, и, похоже, ей было все равно. Она часами стояла в коридоре, глядя в пустоту, или в углу, просто глядя в стену. Ночью она расхаживала взад-вперед, и за ней вился черный зловонный смрад. Однажды она вышла на улицу и легла на грядку с репой. К тому времени, как Стрэнд нашел ее, в ней уже прорыли туннели жуки и муравьи.

- Я... я пытался притвориться, что она действительно моя мама, шериф, я знаю, что это кощунство и я сгнию в аду, но я просто ошибся, - сказал он скрипучим детским голосом. - Я хотел, чтобы она была моей мамой, мне нужно, чтобы она была моей мамой. Я пытался заставить ее поесть. Я дал ей суп, хлеб и картошку без соли, как и сказала Мисси Кроу, но мама не притронулась к еде. Потом... два дня назад я выкопал могилу в поле и заставил ее лечь в нее. Я похоронил ее на глубине около пяти футов. Она была мертва, еле двигалась, воняла и гнила и постоянно стучала зубами, как будто была голодна. Но она была мертва, поэтому я похоронил ее.

Я думал, что это конец. Что она мертва и останется мертвой. Эйлин бросила меня, она ничего этого не видела. Когда я закопал ее, мама просто осталась там, я думал, вернулась к своим предкам. Я думал, что безумие закончилось и все снова может стать нормальным. Но той ночью... той ночью я лежал в своей постели и услышал, как старая собака Рэйфа Шорта начала выть на дороге, и я знал, что должно было случиться, я просто знал это. Затем я услышал скрип незакрепленных досок на крыльце и открывшейся двери. Затем медленные тяжелые шаги на лестнице. Думаю... кажется, я закричал, когда дверь открылась. Там, в лунном свете, проникавшем через окно, стояла мама, и я учуял ее задолго до этого и услышал, как в ней жужжат мухи. Она стояла там, грязная, гнилая и покрытая червями, с нее падали комья земли. Она протянула ко мне руки, как будто чего-то хотела, стучала зубами, просто стучала и стучала зубами... но я знал, чего она хотела, Боже, помоги мне, но я знал, чего она хотела.

К тому моменту Болан и сам выглядел немного больным. Он затушил сигарету ботинком.

- И что это было? Скажи мне, парень.

Стрэнд облизнул губы.

- Мясо. Она хотела мяса. Она хотела соли. Мисси сказала не давать ей ничего из этого, но я дал. Я взял кусок говядины, сырой и окровавленной, и дал ей. Я повсюду посыпал соль. Она прогрызла его до костей... просто грызла и грызла, а потом облизывала. Когда я попытался отобрать его у нее, она зарычала на меня, зашипела, и в ее глазах было что-то злое, шериф. Раньше этого там не было. Что-то черное, безбожное и... голодное.

Стрэнд сказал, что она спустилась в погреб со своей костью, и он слышал, как она там грызла ее. Он выбежал из дома и не вернулся до следующей ночи, которая была накануне. Эйлин, должно быть, вернулась домой и нашла маму Люсиль... а мама Люсиль нашла Эйлин.

- О, Боже, шериф, - сказал Стрэнд, едва отдышавшись. - Я пришел домой и сразу почувствовал запах... этот кровавый, сырой запах, как на скотобойне. Я нашел маму с Эйлин. Она отгрызла большую часть мяса с лица и съела пальцы. Когда я добрался до нее, она жевала ногу.

- Что ты сделал?

- Я всю ночь прятался в кукурузном поле, - сказал Стрэнд. - Я думал, она придет и за мной. Затем я сел на лошадь и уехал. Я уехал из округа Бун и больше не вернусь. Потом пару часов назад я подумал, что лучше приду к вам.

Болан долго обдумывал это. Затем он встал и пристегнул свой армейский 44-го калибра.

- Ладно, нам лучше пойти и позаботиться об этом, сынок. Никто, кроме нас, не сможет позаботиться об этом.

* * *

Мисси Кроу сидела на крыльце, когда они подъехали.

- Я предупреждала тебя, Люк Стрэнд. Я предупреждала тебя, мальчик, что ты навлекаешь на себя, призывая мертвых? О, я знала, Боже, я знала! Я знала, что ты не послушаешься! Я знала, что ты накормишь ее солью и мясом!

Болан слез со своей пятнистой кобылы и привязал ее к заднему столбу.

- Знаешь, старая ведьма? Знаешь, что ты оживила? Какие ужасные дела ты привела в движение?

Соломенная ведьма вынула трубку, ухмыляясь, как чучело обезьяны.

- Это не я привела все в действие, шериф. Это все этот дурак! Он! Его разум, его руки и его сердце! Не я была огнем, который сжег его дом и проклял его душу!

- Но ты зажгла спичку, старая ведьма, - сказал ей Болан, отчаянно пытаясь удержать руки подальше от оружия.

Теперь Стрэнд был вне страха, вне возмездия. Он был просто бледным, маленьким и безжизненным.

- Она не была человеком, Мисси Кроу. Она убила мою жену... она ее...

Соломенная ведьма засмеялась громким, неприятным смехом, похожим на глухой стук из закопанного ящика.

- Ты дал ей соль? Ты дал ей мясо? Теперь я не могу тебе помочь, мальчик, ты сам навлек на себя это! Раньше она была мертвой, неодушевленной тварью, но теперь она другая! Там есть твари, мальчик, голодные и злые твари, которым никогда не суждено было родиться... но теперь ты родил одну, и онa в твоей маме, слышишь? Царапающая голодная чума! Тебе придется похоронить ее глубоко в ящике, скованном цепями! Пусть вернется к смерти, пусть питается собой, умрет с голоду, пока не останется ничего, кроме костей!

Болан вытащил один из своих револьверов.

- Я должен уложить тебя прямо сейчас, чертова карга.

- Да, может быть, тебе стоит, шериф. Но ты этого не сделаешь. Нет, сэр, не станешь. Не в твоих правилах убивать старуху, даже если она дьявол, - Мисси Кроу наклонилась вперед в кресле-качалке, ее глаза пылали серым пламенем. - Слушай меня внимательно, шериф Болан. Возможно, ты подумываешь о том, чтобы сегодня или завтра заявиться сюда с отрядом, чтобы сжечь меня. Но тебе лучше обдумать это. Я знаю, что твоя жена беременна. Не знал, а? О да, беременна, парень, будь уверен. Я знаю, что растет в ней сейчас, и я знаю, что может начать расти в ней, если я так захочу! Нечто с зубами, которые кусали бы ее изнутри. Теперь ты не хочешь этого, не так ли?

Болан опешил, но ненадолго.

- Послушай меня, ведьма. Ты жила в этом округе, потому что я терпеливый человек. Теперь я честно предупреждаю тебя: проваливай. Убирайся из моего округа до того, как прибудет этот отряд, ты меня слышишь?

Мисси Кроу только кивнула.

- Я слышу, шериф. Я прекрасно слышу.

* * *

Когда они добрались до фермы Стрэнда, солнце уже село.

Подъехав к ферме, Болан почувствовал, как что-то вроде белых, холодных и сжимающихся пальцев разворачивается в его животе. Если в его мозгу и зародились сомнения в поисках почвы, чтобы пустить свои корни, то теперь они исчезли. В этом доме было что-то духовно оскверненное, осязаемое чувство гнили, которое ощущалось не только носом. Оно ползло и изгибалось, как будто искало чье-нибудь горло, чтобы обернуться вокруг него.

Кукурузное поле шелестело от ветра, ветви мертвого тополя царапали над головой, как лезвия ножа.

Зажигая масляную лампу, Стрэнд сказал:

- Она там, шериф.

- Может, тебе лучше подождать здесь?

Но Стрэнд покачал головой.

- Мисси Кроу права: я виноват. Я должен это увидеть.

Он был так совершенно спокоен по поводу всего этого, что это беспокоило шерифа. Болан задался вопросом, есть ли предел страданиям человеческого разума, прежде чем шестеренки ужаса заработают в полную силу и останется только принятие... безразличное, многострадальное принятие.

Поднявшись на крыльцо и толкнув дверь стволом одного из своих револьверов, он ясно почувствовал запах этой гробовой, неправильной атмосферы. Это была не просто вонь органического разложения, это было нечто гораздо хуже. Это был запах чернозема и плесени, груды костей, испорченного мяса и ползучих паразитов – и чего-то еще. Просто бездонная густая вонь тьмы, запах могил и крошащихся сосновых ящиков, маслянистая кровь глубокой земли, капающая, текущая и оседающая в плесени веков.

Болан втянул воздух, этот запах скрутил не только его живот, но и его мозг. Ему хотелось проблеваться, а затем закричать. Возможно, даже и то и другое одновременно. Тени были густыми и странно сгруппированными, скользкими, тяжелыми и осознанными. Воздух был зернистым, казалось, было трудно дышать, и Болан знал, что это воздух склепов, запечатанных на протяжении десятилетий и столетий. Воздух, которым дышали мертвые, удушающий и влажный.

В коридоре была кровь.

О, просто литры крови, которую разбрызгали, размазали и расплескали, как будто свинья, которую выпотрошили и разбросали по коридору. В этой мерзости были кусочки мяса, ткани и волос.  Онa высохлa до липкой пленки, похожей на мембрану из охлаждающей патоки, но запах от нее был совсем свежим: грубым, диким и медным.

Стрэнд очень тяжело дышал, и ему потребовались все силы, чтобы продолжить.

След крови вел к двери подвала.

Он был открыт, все его панели были покрыты кровавыми отпечатками ладоней, как будто какой-то ребенок баловался с красной краской. Ступеньки, ведущие в эту горячую, бурлящую тьму склепа, были залиты кровью и клочьями плоти. Несколько белых блестящих костей, которые могли быть пальцами. В оранжевом мерцающем свете лампы Болан увидел прекрасную руку, лежащую на пятой ступеньке ниже. Свет отразился от обручального кольца Эйлин Стрэнд.

- Слушай, - сказал Болан.

Да, теперь он что-то слышал. Влажный, рвущий звук; возможно, он был только у него в голове, но он так не думал. Это было похоже на медведя, грызшего кость в темноте пещеры. Пощипывающий и сосущий звук.

Спустившись по ступенькам, они увидели останки жены Стрэнда. Разбросанные кости были тщательно обсосаны. На ее теле не осталось ни капли плоти. Ее голова была разбита, мозги вылизаны, глаза вырваны, словно засахаренные вишни. Ее кишки были обвиты вокруг стоек перил лестницы – пережеваны и надрезаны, а затем аккуратно, искусно вплетены в эти стойки, как рождественская гирлянда.

- Покажись, - сказал Болан.

И появилась она

Или это было что-то другое.

Мама Люсиль была призраком. Призрак, омывшийся кровью, плавая в ее потоках. Она была грязной, рваной и гнилой, ее погребальная одежда и серая плоть свисали клочьями и лоскутами, так что было трудно сказать, где начинается одно и заканчивается другое. Когда она неуклюже двинулась вперед, можно было увидеть выступающие ступеньки ее ребер. Ее лицо было серым, морщинистым и кишело червями – они копошились в ее левой глазнице, вырывались из бесчисленных дыр на ее лице и выпадали из ее рта. Мухи жужжали в ее волосах и в глубине живота. Ее зубы стучали, а пальцы, похожие на палки, искали мясо, чтобы сорвать его с костей, а здоровый глаз блестел влажным полупрозрачным желтым светом.

Стрэнд закричал... закричал и потерял рассудок.

Он уронил лампу и пошел прямо к ней.

Болан сказал то, о чем он даже не подозревал, и схватил лампу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Стрэнд нырнул в объятия своей матери. Эти изъеденные червями культи обхватили его, безжизненные пальцы содрали лоскуты кожи с его плеч, черный раскрытый рот прижался к его горлу, и кровь брызнула на ее изуродованное лицо. Она была морем падали, которое нахлынуло на него и потянуло его вниз, утопив в темной могильной сладости.

Болан не колебался.

Он выстрелил прямо сквозь Стрэнда, чтобы добраться до нее. Стрэнд сразу же упал, а затем мама Люсиль, исторгая могильных червей, почву и желчь из своих ран, повернулась к нему. Ее разбитые, обесцвеченные губы оторвались от почерневших и узких зубов, которые щелкали и стучали, и с них свисали веревки из ткани и крови. Она выдохнула тучу жирных мясных мух. Ее глаз нашел его и уставился на него, глаз рептилии, тупиковая ядовитая вселенная хищного, безумного аппетита. И Болан знал, что она выпотрошит его, как лосося, и искупает его в крови, вырвет его внутренности горячими, истекающими кровью пригоршнями и высосет соленый мозг из его костей... если он позволит ей.

- Ляг, Люсиль, - сказал он ей. - Просто ляг.

Но она шагнула, зловонная и злобная туша, усыпанная насекомыми и изрезанная личинками.

Болан прицелился в глазное яблоко и дважды нажал на спусковой крючок. Выстрел 44-го с близкого расстояния смертелен. Первая пуля разнеслa глаз и череп, в котором он находился, на осколки, а вторая пуля раскололa ее лицо прямо посередине. Она зашипела, завизжала и упала, как доска.

А потом лежала неподвижно после того, как ее охватило несколько судорог.

Когда она лежала искривленной, раздробленной кучей, казалось невозможным, что еще совсем недавно она передвигалась на своих двоих. Она была просто гнилой и почерневшей, грязной и мясистой грудой костей и тряпок, кипящих червями. Облако мясных мух поднялось над ней, как пар болотного газа, и все.

Болан поднялся наверх, а затем швырнул керосиновую лампу в стену и поджег этот мавзолей. Он сидел на своей лошади и смотрел, как пламя пожирает ветхий старый фермерский дом, зная, что огонь очищает.

Когда он уезжал, он знал, что этой ночью будет еще один пожар, и гадал, как быстро воспламенится солома.

Перевод: Александра Сойка

"Обезьяний дом"

В конце марта войска заполнили город, возвращая живых мертвецов в могилы. Они прибыли с тяжелыми пулеметами, снайперскими винтовками 50-го калибра, огнеметами и установленными на бронетранспортерах скорострельными мини-пушками, толпами косящими нежить. Следом шли отряды зачистки, устраняя уцелевших особей и прочесывая дом за домом в поисках инфицированных вирусом "Некроз-3". Зараженные уничтожались. Незараженные получали инъекцию экспериментального противовирусного препарата "Тетролизин-Б", подавляющего репликацию вируса в организме носителя.

За семь недель "Некроз-3" оправил на тот свет две трети населения планеты, и почти все мертвецы вернулись в поисках мяса для пропитания.

"Тетролизин-Б", разработанный для борьбы с ВИЧ, оказался пресловутой "волшебной пилюлей". Чума была остановлена в самом начале, но к тому времени города превратились в кладбища.

* * *

Эмма Гиллис была готова уйти.

Она видела, как ее соседи заболевают, умирают, а потом возвращаются, чтобы кормиться. Эмма старалась не думать о том, скольких людей они убили. Гас укрепил дом, превратив его в бункер с бойницами, генератором, проволочным ограждением по тщательно заминированному периметру.

Мертвецы никогда бы к ним не прорвались.

Но война кончилась, и Эмма была сыта ею по горло. Последние три месяца она безвылазно проторчала в тесном бункере их аккуратного маленького домика, и была готова его покинуть.

- Сейчас самое время, Гас, - сказала она мужу, жадно наблюдавшему сквозь бойницу за улицами на предмет вражеской активности.

- Пора двигаться дальше.

- Я никуда не поеду, - сказал он.

Боже правый. Мысленно он по-прежнему служил в морской пехоте. Продолжал "играть в солдатиков". Но зомби побеждены. И больше нет причин жить в подполье.

Потом пришли военные. Гас, конечно же, приказал им убираться, пока им не пришло в голову испытывать на доме противотанковые ружья. Они сообщили, что в Форте Кендрикс сотни людей - мужчины, женщины и дети - заново обустраивают свою жизнь. Что там есть свежее мясо, свежие фрукты и овощи. Что вода там без металлического привкуса. И есть медицинская помощь. Настоящая медицинская помощь. Их главный, капитан Макфри - лихой красавец в черном спецназовском берете и с тонкими, как у Эррола Флинна усиками - сказал, что еще там есть электричество и библиотека ДВД-дисков.

- Гас, будь реалистом. Пора уходить.

Тот оглянулся вокруг, бледный, обрюзгший и небритый, в заношенных, выцветших камуфляжных штанах.

- Я не брошу все это. Не брошу мой дом.

Эмма вздохнула.

- Дом? Это не дом, Гас. Это казарма.

Несколько коробок с сухпайком теснились с железными ящиками с боеприпасами, с бутылями с дистиллированной водой, с оружием и предметами для оказания первой медпомощи. Влажная мечта сервайвелиста, но только не дом. Стены завешаны картами, окна заколочены досками, стекла крест-накрест заклеены клейкой лентой. Латунная вешалка у порога обвешана противогазами, водонепроницаемыми плащами и тесьмяными ремнями.

Разве это дом?

Домашнее хозяйство глазами солдата удачи.

Эмма не стала спорить. Она упаковала все, что смогла найти, в небольшой чемодан и нейлоновую сумку, и сложила их у входной двери.

- Я ухожу, Гас. Война кончилась. Пора сложить оружие и браться за пилы и лопаты. Пора строить новую жизнь.

- К черту, - отозвался Гас.

Эмме стало грустно. У нее на глазах хороший человек деградировал, превратился в рохлю-параноика. А вместе с ним деградировали и ее любовь и уважение к нему.

Эмма отодвинула засовы и вышла на крыльцо. Гас сразу же захлопнул за ней дверь и загремел замками.

- Ты еще вернешься, - сказал он.

Нет, не вернусь.

- Ты совершаешь большую ошибку, Эмма, - сказал он ей сквозь почтовую щель.

Тем спокойным, не терпящим возражений голосом, с помощью которого в прошлом он с легкостью добывал деньги и забирался ей в трусики.

- Ты не дойдешь. Погибнешь, даже не добравшись до армейской базы. Ты не способна выживать, и ты знаешь это.

Она не стала спорить.

- Сервайвелизм это твоя тема, Гас, а не моя.

- У тебя просто нет для этого необходимых качеств, Эмма.

- Ты прав, - сказала она, покидая бункер.

Если выживать значит превратиться в крысу, боящуюся покинуть свою нору, то лучше я стану жертвой, Гас. И буду этому рада.

Так здорово было снова оказаться снаружи.

Команды зачистки убрали с улиц тела, и впервые за долгие недели и месяцы в воздухе не пахло моргом. С юга подул ветерок, и Эмма ощутила сладкий аромат весенней растительности, сирени и жимолости. Солнце грело ее бледное лицо, манило к себе.

Она двинулась вдоль по аллее и остановилась под одним из больших дубов.

Слава богу, слава богу, слава бо...

Ветер сменил направление, и воздух сразу же испортился, наполнившись мерзким смрадом бактериального тлена и трупного газа. Запах был не застарелый, а довольно свежий. Влажный и органический, как от протухшего мяса, он ударил в лицо.

Эмма замерла.

Выронила сперва одну сумку, потом другую.

Солнце было у нее за спиной.

Ее тень, как и тень от дуба, падала на аллею. Среди извилистых, переплетающиеся ветвей она заметила... сгорбившиеся, похожие на горгулий, фигуры.

Что-то ударило в затылок.

Раздалось пронзительное чирикание.

Она повернулась, и тут же что-то ударило ей в лицо.

Что-то влажное, шевелящееся и зловонное.

Она смахнула это с себя... окровавленное мясо, кишащее жирными белыми могильными червями. Давясь, отбросила его прочь. От ударившего в нос гнилостного смрада она упала на колени.

Повернула к дереву вымазанное кровью лицо.

Оттуда на нее таращилась ухмыляющаяся дьявольская морда. Тварь щелкнула зубами.

Эмма закричала.

* * *

Сквозь бойницу в стене гостиной Гас наблюдал, как его жена уходит прочь. Эмма совершала большую ошибку, и он злился, что она не понимает этого. Злился, что такая сообразительная женщина как она не осознает всей сложности положения.

И это после всего, что он для нее сделал.

Это предательство.

Ему не нужна была армия.

Не нужен был Форт Кендрикс.

Все, что ему нужно, находилось здесь, в убежище, где он был сам себе хозяин.

Гас закурил. Сигареты были лежалые, но он уже не обращал на это внимания. Выдохнув носом дым, почесал щетину на подбородке. На автомате пробежал руками по телу, сделав быструю инвентаризацию. "Смит-Вессон" 45-го калибра в кобуре - "есть". Боевой нож "Кей-бар" в ножнах - "есть". Запасной магазин для...

Какого черта она делает?

Эмма остановилась на аллее. Выронила сумки. Издала давящийся звук, вытаскивая из затылка что-то запутавшееся в волосах.

Гас схватил снайперскую винтовку М-15 и бросился к двери.

Отодвинул засовы и через несколько секунд оказался на улице.

Эмма сидела на заднице, когда что-то спрыгнуло с дерева меньше чем в пяти футах от нее.

Существо заметило Гаса, зашипело и бросилось в его сторону.

Гас замер на месте, шокированный увиденным.

Это был павиан.

Настоящий, мать его, гребаный павиан! С крепким, плотно сбитым туловищем, покрытым косматым бурым мехом. Глаза блестели потускневшим серебром, словно грязные пятаки. Огромные челюсти широко разинуты, клыки обнажены. Он оставлял за собой слизистый след.

Кожа была изъедена огромными язвами, сквозь которые проглядывали кости.

Зомби.

Когда он оказался в десяти футах, Гас автоматически сорвал с плеча М-14 и выстрелил, как его учили на Пэррис-Айленде много лет назад. Пуля 308-го калибра попала обезьяне в левую глазницу, череп разлетелся фонтаном серо-розовой слизи, и труп отлетел назад, кувыркаясь в траве. Из остатков головы, пузырясь, вытекло червивое желе.

- ЭММА! - крикнул Гас. - ЭММА! БЕГИ!

Еще два павиана спрыгнули с деревьев. Потом третий и четвертый. Наверное, еще с десяток сидело на ветвях. Они визжали и рычали, абсолютно разъяренные.

Гас услышал какой-то царапающий, скребущий звук и обернулся. Еще двое тварей были на крыше. Спрыгнули с деревьев на дом.

Гас уложил того, что был в пяти футах от него, развернулся и свалил с крыши другого, у которого была только одна рука.

Он слышал, как кричит Эмма.

Павианы надвигались со всех сторон.

Похоже, это были останки подопытных животных. Вскрытые, рассеченные, очищенные от шкур и обескровленные. Трупные отходы. У одного не было ног, и он скакал на руках. У других, казалось, отсутствовали фрагменты плоти, будто их подвергли биопсии.

В телах были проедены огромные дыры, из червивых шкур торчали кости, вокруг облаками кружили мясные мухи. Кожа с павианьих морд была содрана до розового мяса и серых мышц. Некоторые объедены до костей жуками-могильщиками.

Гас уложил еще двоих, а потом у него не осталось места, чтобы вести огонь, и твари вцепились ему в ноги, царапаясь острыми костлявыми пальцами. Он размахивал своей винтовкой как дубиной, проламывая головы и превращая рычащие морды в кашу, пока весь не покрылся брызгами зловонной красно-бурой жидкости.

Павианы окружили его, скаля зубы.

Гас ждал. Его М-14 была вся заляпана кровью и мерзкой трупной слизью.

Он знал, что Эмма где-то рядом, но не рискнул ее высматривать. Он даже не слышал ее из-за павианьих воплей и визгов.

Чьи-то когти рассекли ему колени, и он размозжил прикладом подернутую плесенью обезьянью морду.

Потом один из павианов укусил его за лодыжку.

Другой, прыгнув вперед, вцепился в левую руку.

Гас с криком выронил винтовку и вытащил здоровой рукой "Смит-Вессон".

Огромный павиан с красновато-коричневой шкурой и выделяющейся белой гривой бросился на него, разбросав в стороны сородичей. Глаз у него не было. Плоть на морде объедена до кости. В широко разинутой пасти поблескивали желтые клыки, длинные и острые. Такими можно было запросто распороть артерию.

Но на что Гас особенно обратил внимание, так это на его живот и грудь. Они были начисто выбриты, и от промежности до плеч проходил разрез в форме буквы Y.

Аутопсия. Этой твари проводили аутопсию.

Истекая кровью, Гас встал к ней лицом к лицу. Остальные образовали вокруг них плотное кольцо.

- ЭММА! - закричал Гас. - ЭММА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Зверь продолжал скалить ему зубы, издавая пронзительные отрывистые вопли.

Гас влепил в павиана три пули, но это только разозлило его.

Он бросился на Гаса вместе с остальными. Павианы ударили со всех сторон, и Гас почувствовал, как тонет в море червивых шкур.

* * *

Конечно, Эмма видела, как Гас выбежал из дома с винтовкой в руках. Слышала, как зовет ее, но была занята другим.

Павиан, сидящий над ней на дереве, был явно удивлен встречей с ней.

Он издавал странное пронзительное чириканье.

Присмотревшись, Эмма инстинктивно поняла, что это самка, равно как и другие, сидящие на ветвях чуть выше. А еще она поняла, что все самцы ушли за Гасом.

Вытирая грязь с лица, она боялась сдвинуться с места.

Обезьяна смотрела на нее остекленевшими глазами, ухмыляясь зубастой "клоунской" улыбкой, делая ее похожей на какого-то умалишенного пигмея, ищущего, кого бы насадить на вертел. Почти всю левую половину морды заполнила какая-то жуткая растительность, похожая на могильный грибок. И уже перекинулась на правую. Казалось, она шевелилась.

Эмма услышала крик Гаса.

Его голос словно иглой пронзил ей сердце.

Гас кричал во все горло.

Обезьяна на дереве оскалила зубы и издала высокий раскатистый крик. Леденящий кровь, безумный, и очень похожий на дикий истеричный хохот.

Она швырнула в Эмму чем-то. На аллею рядом с ней шлепнулся... кусок мяса. Зеленоватого мяса, кишащего трупными червями. Обезьяна снова издала тот хохочущий звук, заметив или почувствовав исходящее от Эммы отвращение. Потом запустила черные кожистые пальцы в зияющую обескровленную рану у себя в животе, вытащила новый кусок гнилой ткани и швырнула в Эмму.

Она пригнулась.

Обезьяна расхохоталась.

С бешено колотящимся сердцем Эмма уставилась на этот косматый, клыкастый кошмар. Ее страх явно доставил обезьяне удовольствие, и та показала ей свою улыбку во всем ее идиотском зверином великолепии. Еще никогда Эмма не видела ничего столь отвратительного и оскорбительного.

Эта ухмылка разозлила ее.

Заставила подняться на ноги. Пробудила в ней древний инстинкт хищника высшего порядка.

Обезьяна на дереве перестала хихикать. Она издала угрожающий лай, словно защищая территорию. Все остальные самки возбудились, как по команде. Заверещали, скаля клыки. Стали колотить себя по телу и царапать. Вырывать из себя клочья меха и мертвой ткани, и кидаться ими, как обезьяны кидаются дерьмом.

Эмма тут же вся покрылась этой дрянью.

Она слышала крики, звуки борьбы и постоянное верещание павианов.

- ГАС!

Пятясь от дерева, она сумела развернуться и направиться к Гасу. Но тут по воздуху пролетела обезьяна и сбила ее с ног, отправив кувыркаться по траве. Поднявшись снова на ноги, она поняла, что стоит меньше чем в десяти футах от проволочной ограды с заминированным периметром.

Павиан, атаковавший ее, выскочил вперед на всех четырех.

Морда представляла собой сплошное месиво из шрамов и швов, лопнувших от внутреннего давления и сочащихся бледно-серым гноем и розовым желе. Лоскут кожи вокруг рта был хирургическим способом удален, пятнистые десна и жуткие зубы обнажены.

Эмма понимала, что физически слабее этого зверя, живой он был или мертвый.

Ей оставалось только одно.

Когда зверь с ревом прыгнул на нее, планируя вонзить клыки в горло, Эмма была к этому готова. Она выбросила вперед ногу и попала ему в грудь. Павиан, кувыркаясь, отлетел прочь. Шлепнувшись на задницу, подлетел вверх и приземлился в паре дюймов от колючей проволоки.

Раздался гулкий взрыв сработавшей мины.

Тварь разлетелась дождем крови и мяса.

Клочки попали на Эмму, и она яростно принялась их стряхивать. Волокнистое розовое мясо застряло в волосах.

Эмма закричала.

* * *

Когда павианы ударили со всех сторон, Гас выронил "Смит-Вессон".

Упал на землю, и они облепили его.

Не успел он вытащить нож, как десятки зубов вцепились в него, отхватывая куски мяса, разрывая артерии и расщепляя кости.

Он кричал.

Отбивался.

Но тщетно.

Слишком много прожорливых тварей навалилось на него, слишком много ран было нанесено.

Огромный самец потянулся к его мягкому белому горлу и вцепился в него, разрывая плоть. Грик Гаса сменился бульканьем, когда зубы твари пронзили шею.

Павиан тряс его за горло, как терьер крысу. Кровь брызгала во все стороны. Морда твари была заляпана ею до самых глаз.

Звук ломающегося позвоночника был громким, как пистолетный выстрел. Но зверь не отпускал Гаса, обезумевший от крови и вкуса мяса. А может, и от чего-то еще.

Наконец, он бросил тело. На месте горла у Гаса было кровавое месиво из рваных мышц и связок, сквозь которое проглядывали белые осколки позвоночника.

Остальные павианы продолжали в него вгрызаться.

Жевать.

Отрывать лоскуты кожи, клочья мышц и сухожилий. Зубы одной твари измельчали его гениталии. Окровавленные челюсти двух других вытащили из него кишки и стали тянуть в разные стороны. Одни обезьяны дрались и толкались, другие отрывали куски органов и отпрыгивали в сторону с добычей в руках.

Теряя сознание, Гас чувствовал, как его рвут на части и грызут его внутренности.

Самец, вырвавший ему горло, погрузил свои длинные окровавленные клыки ему в череп, пронзив мозг.

И продолжал давить, пока череп не треснул, и пасть зверя не наполнилась кровью.

* * *

Эмма отползла прочь, продолжая стряхивать с себя куски тухлого павианьего мяса.

Спотыкаясь, поднялась на ноги.

Когда она отошла подальше от дерева, за ней, скача на всех четырех, бросился в погоню павиан-самец. У него была серебристо-серая грива и длинная борода, выпачканная засохшей кровью и свернувшимся костным мозгом.

Самки завизжали от возбуждения.

Эмма в ужасе уставилась на приближающуюся мертвую тварь.

Шкура и плоть на спине, как и на морде, были содраны до розовых мышц. Вылезшие из орбит глаза походили на яйца, наполненные свежей кровью.

Зверь зарычал на нее.

Эмма напряглась.

Павиан бросился в атаку.

Она принялась наносить ему прицельные удары ногами, стараясь держать на расстоянии, чтобы суметь хотя бы добраться до двери. Сперва ее защита работала - удары ее ботинок пришлись твари в челюсть и голову, отогнав ее назад. Павиан в ярости забегал кругами, рыча и лая. Из пасти, как рвота, лилась розовая пена.

Эмма понимала, насколько сильным может быть этот зверь, воскресший он был или нет. Если павиан ее схватит, она уже не вырвется из его железной хватки и не спасется от этих блестящих клыков.

Ей пришлось удерживать его на расстоянии, пятясь в сторону Гаса и входной двери.

Несколько самок спрыгнули с дерева и визжали от восторга. Они легли на животы, подставив самцу свои безволосые, мозолистые, кишащие личинками задницы.

Эмма продолжала отбиваться ногами от павиана.

Но тот начал уже предугадывать ее движения. Пригнувшись от шквала ударов, прыгнул вперед, вцепился ей в правую голень своими окровавленными челюстями и потянул вниз.

Эмма кричала и отбивалась, лягаясь левой ногой. Боль накатывала жгучими волнами. Павиан не просто кусал ее... он жевал, рвал и метал. Штанина была изодрана в клочья, икроножная мышца пробита... а те зубы вонзались в нее все снова и снова.

С криком и плачем Эмма приступила к последнему "акту неповиновения".

Вместо того, чтобы продолжать лягаться, она подтянула ногу ближе к телу, подтащив вместе с ней вцепившегося зубами павиана. К тому моменту зверь вырвал у нее из голени огромный кусок мяса, и тот болтался из пасти, словно кровавая отбивная.

Ее мозг кромсали раскаленные добела лезвия боли. Эмма схватила зверя за уши и изо всех сил дернула вниз и в сторону. Когда она оторвала его зубы от ноги столь зверским образом, от боли в глазах заплясали черные точки. Но что-то в ней - какой-то первобытный, варварский инстинкт - продолжало бороться.

Действуя инстинктивно, она ткнула большим пальцем твари в глаз.

Погрузила его на всю длину, и глаз превратился в напоминающую гнилой виноград кашицу.

Павиан обезумел.

Он завыл, заскулил, стал биться и извиваться. Потом швырнул ее на спину и запрыгнул сверху, рыча и щелкая челюстями.

Из раздавленного глаза сочилась чернильная жидкость, пахнущая гнилой рыбой.

Павиан прижал Эмму к земле, и она почувствовала, как ей в бедро уперся его короткий и толстый пенис.

Лежа под нависшим над ней зверем, она смогла заглянуть под его мохнатую бороду. Шею опоясывала идеально симметричная выбритая полоса. Было видно серую, зашитую грубой нитью плоть... словно голову твари отделили, а потом пришили обратно.

С криком она ухватилась за косматую голову, в основном, чтобы оттащить от себя эти зубы. Павиан был очень сильным, но она не отпускала его. Под грязным мехом плоть на черепе была пористой и мягкой. Эмма впилась пальцами, и они легко прошли сквозь мясо и ткань, размякшие от тлена.

Павиан завопил.

Забился в судорогах.

Она погружала пальцы все глубже и глубже, по рукам лилась черная жидкость. Ее ногти царапали по внутренней стороне его черепа. Она давила руками его серое вещество, вытягивала наружу комья мозга, вытекающего между пальцев, словно овсяная каша. Брызги черной крови падали ей на лицо.

Павиан откатился прочь с воем и шипением. Верхняя часть его черепа превратилась в комковатое месиво. Он ползал кругами, оставляя за собой влажный, слизистый след. Тело бешено извивалось, словно у него отказывали все невроциты.

Эмма отползла прочь, мокрая и смердящая.

Самки скакали, визжали, молотя по земле костяными кулаками. Одна была без глаз. На самом деле, ее глазницы были зашиты.

Что, черт возьми, все это значит?

Окровавленная, агонизирующая, изрыгающая желчь, Эмма подползла к двери. Кровь. Сколько же везде крови. На траве. На бетоне. На сайдинге.

Эмма поискала глазами Гаса.

Но он исчез.

Его растащили, по кусочку.

* * *

Эмма вскарабкалась по лестнице на крыльцо и попыталась справиться с дверной ручкой скользкими от крови пальцами.

Центр по исследованию приматов, вот что все это значило.

Он находился недалеко от города. Активисты, выступающие за права животных, постоянно устраивали там протестные митинги. В хаосе "Некроза-3" о нем забыли. Но вирус, должно быть, переметнулся на особей и реанимировал этих... тварей.

Она слышала визги и лай павианов.

Они шли за ней.

Пальцы продолжали соскальзывать с ручки. Эмма с трудом поднялась на колени, изувеченная голень посылала в грудь импульсы боли.

Ей удалось открыть дверь.

Она вползла в дом, оставляя за собой кровавый след, отмечающий ее передвижение от двора до крыльца.

За спиной жадно верещали павианы.

Оружие. Его было много, и ей нужно до него добраться.

Она захлопнула за собой дверь, навалилась на нее всем весом, и в следующий момент павианы ударили с другой стороны, один за другим. Она вздрагивала при каждом ударе, уперевшись в дверь спиной и изо всех сил стараясь удержать ее. Одновременно ее дрожащие пальцы тянулись к замку.

Тут дверь распахнулась, и Эмма рухнула навзничь.

Поползла по полу, едва не потеряв сознание от боли. Она почувствовала зеленую волну гнилостного смрада, которую гнали перед собой павианы-зомби. Влажного, крепкого и отталкивающего.

Узловатые пальцы царапнули по лодыжке.

Какофония визгов и криков эхом разнеслась по дому.

Одна из тварей схватила ее за ногу, но Эмма сумела вырваться.

Новые пальцы царапнули лодыжку.

Она яростно рванула ружья из шкафа, и они повалились на нее, как домино. Помповое ружье 12-го калибра отскочило от головы, и она поймала его в тот момент, когда павианы схватили ее и потащили в свои прожорливые пасти.

Она развернулась, сжимая дробовик в руках.

Три павиана вцепились ей в ноги.

У одного отсутствовала верхняя часть головы. Блестящий купол обнаженного черепа покрывали отверстия, как от примитивной трепанации. Другая морда была изрыта следами взятых проб и порезами.

Они разинули пасти и с воем бросились в атаку. Эмма выстрелила, передернула затвор и снова выстрелила.

Морды двух павианов разлетелись фонтаном брызг, третий, испещренный дымящимися дырами, заковылял прочь.

Другого Эмма разрезала пополам, еще одному снесла голову.

Разрезанный пополам не умер.

Он пополз вперед, забыв про ноги и нижнюю часть туловища. Сзади волочились лохмотья плоти. Он издавал горлом резкое шипение, глаза горели багровым огнем, пасть хищно разинута.

- Давай, - выдохнула Эмма, обливаясь слезами. - ПОДХОДИ И ВОЗЬМИ! ДАВАЙ, УБЛЮДОК! ПОКАЖИ, НА ЧТО СПОСОБЕН!

Павиан, естественно, не нуждался в уговорах.

Он пополз вперед, и Эмма разнесла ему голову на мелкие кусочки. Это остановило остальных. Они потеряли к ней интерес, переключившись на разбросанное вокруг мясо. Набросились на останки сородичей. Принялись лакать кровь, поедать мозги и глодать кости.

Они отвлеклись.

Теперь самое время.

Эмма посмотрела на свою разорванную голень, вокруг ноги натекла лужа крови. Господи, ей нужно что-то сделать, пока она не потеряла сознание от кровопотери.

Павианы не обращали на нее внимания.

Очень медленно она двинулась к аптечке рядом с оружейным стеллажом. Тихо взяла пластиковую коробку, открыла. Дрожащими пальцами забинтовала голень и заклеила пластырем.

Время от времени павианы поворачивали к ней свои окровавленные морды и рычали, но не более того.

А теперь нужно убираться отсюда.

А Гас? Господи, что с Гасом?

Ей сейчас не до него. Она отогнала от себя эти мысли. Остыла. Подавила эмоции. Ей нужно выжить, бороться до последнего. Самый простой выход - через столовую на кухню. Если доберется до туда, то сможет выскользнуть через заднюю дверь и доковылять до гаража. Ключи от него и от "Джипа", стоящего внутри, у нее в кармане. А потом бросок до Форта Кендрикс.

С трудом сглотнув, она двинулась к проходу, ведущему в столовую.

Поползла, сидя на заднице.

Павианы по-прежнему не обращали на нее внимания.

Добравшись до прохода, последний раз задержала на них взгляд, убеждаясь, что им не до нее. Так оно и было. Еды хватало. Казалось, голод являлся их главной движущей силой.

В столовой был коротковолновый радиоприемник.

Но она побоялась посылать сообщение.

Пришлось бы говорить во весь голос.

Она втолкнула себя в кухню. Почти на месте, слава богу, почти на месте.

Кухня.

Сейчас она больше напоминала склад, заставленный ящиками с сухпайком, дистиллированной водой, сигнальными факелами, радиодеталями и...

Эмма услышала торопливый топот.

Хриплое дыхание.

Развернулась на заднице и оказалась лицом к лицу с особенно крупной обезьяной, выпятившей грудь вперед.

Это был мандрил.

Крупный зверь, похожий на лохматого павиана, с желтовато-коричневой шкурой, красным блестящим носом, и ярко-голубыми полосками, веером расходящимися по щекам. Эмма вдруг поняла, что смотрит ему прямо в глаза. Они были холодными, водянистыми, алого цвета. Верхняя часть черепа удалена, мозг обнажен.

Она не хотела думать, что делали с этим животным, как и не хотела думать, что оно может сделать с ней.

Зверь вышел вперед на четырех лапах, с важным, высокомерным видом.

Обнажил зубы, широко зевнул и издал пронзительный крик, на который тут же отозвалось с десяток других визжащих голосов.

Эмма облизнула губы.

В груди зверя зияла дыра, сквозь которую виднелись кости. Невероятно, но он еще был способен двигаться.

Эмма вскинула дробовик.

Мандрил бросился на нее.

Она спустила курок.

Ничего.

Передернула затвор, снова спустила курок, и тут тоненький внутренний голосок напомнил, что она уже израсходовала пять патронов.

Пять.

Вот, что нужно знать про "Моссберг 500", - вспомнила она слова Гаса. У него пятизарядный магазин, так что если хочешь им пользоваться, носи "запаску". Это сокрушительное оружие, Эмма, но только пока в нем есть патроны.

Черт.

В отчаянии Эмма попыталась выстрелить снова.

В следующее мгновение мандрил оказался над ней.

Со страшной силой схватил ее и, ударив головой об пол, лишил способности к сопротивлению. Потом схватил за волосы и, размахивая, как куклой Барби, стал молотить об шкафы, об стол, об зеленый металлический ящик с патронами.

К тому моменту Эмма почти лишилась сознания.

Мандрил, казалось, был доволен.

Живой он был или мертвый, ему нравилась женская покорность.

Эмма подняла на него мутные глаза.

И увидела, как ярко-красный пенис мандрила выпускает ей в лицо холодную струю мочи, помечая ее. Едкая жидкость хлынула ей на щеки, обожгла глаза, оставила на губах кислый, тошнотворный привкус.

Запах выбил из нее последние крохи сознания.

Мандрил, радостно кряхтя, потащил ее из комнаты.

* * *

Очнулась Эмма в подвале.

Каждая клетка ее тела была пронизана болью, но хуже всего...

Что за черт?

Она лежала лицом вниз, и кто-то пихал ее сзади, имитируя половой акт. Ее первым побуждением было сопротивляться, вырваться на волю. Но она была все еще одета, поэтому не похоже, что проникновение имело место.

Подожди-ка.

Вокруг сидело несколько павианов, держась на почтительном расстоянии, потому как ею овладел мандрил. Она знала, что мандрилы это не павианы, всего лишь их близкие родственники. Крупнейший в мире вид обезьян, и этот зверь был в стае павианов альфа-самцом.

Он имитировал половой акт с ней, показывая тем самым свое превосходство.

Зверь заверещал.

Павианы завопили и залаяли.

Самки занимались тем, что выковыривали личинок друг у друга из шкур и поедали их.

Эмма понимала, что паниковать нельзя.

Многое зависело от того, что она сейчас сделает.

Она осмотрелась. Рядом была печь, аккуратно сложенные дрова. И топор. Обоюдоострый топор. Гас всегда держал его наточенным. Бумагу можно резать.

Мандрил спрыгнул с нее.

Павианы зарычали на него, он тоже зарычал и завизжал, прогоняя их прочь, вверх по лестнице. Потом сел на корточки. В его мехе ползали насекомые. Он стал изучать самок.

Свой гарем.

И Эмма теперь была одной из них.

Она собралась с силами. Сейчас или никогда. Она должна дотянуться до топора, а если не сможет, то так тому и быть.

Мандрил отвернулся от нее.

Сейчас!

Эмма вскочила на колени, не обращая внимания на боль. Метнулась к поленнице. Самки залаяли. Мандрил взревел и бросился за ней.

Эмма схватила топор обеими руками и размахнулась, что было сил.

Мандрил прыгнул на нее, разинув пасть.

Топор опустился.

Рассек обнаженный мозг зверя, вошел между полушарий, разделив их пополам. Мандрил запрыгал туда-сюда, хватаясь за торчащий из головы топор. Задрожал. Законвульсировал. Исторг пузырящееся черное желе, и рухнул замертво.

Двое самок бросились бежать.

Третья повернулась, готовая к бою.

Прыгнула на Эмму.

Вытаскивать топор из мандрила не было времени. Самка сбила ее с ног, и в следующее мгновение они сцепились в драке. Самка была сильной, но Эмма дралась с маниакальной яростью. Она взобралась на самку сзади, и сделала единственное возможное в данной ситуации.

Укусила ее в горло.

Впивалась зубами все глубже, пока рот не наполнился черной, густой кровью.

Самка завизжала, затряслась и, наконец, осела под весом Эммы.

Залитая павианьей кровью и нечистотами, Эмма освободила топор и отсекла самке голову.

Потом упала на колени, и ее вырвало.

* * *

Она поднялась наверх, готовая к бою.

Рубашка и брюки почернели от обезьяньих нечистот, на шее и лице запеклась кровь. Под ногтями застряли кусочки плоти.

Но другие павианы не нападали.

Держались от нее на расстоянии.

Кряхтели, повизгивали и скулили, когда она проходила мимо.

От Эммы пахло тленом, трупной слизью и обезьяньей мочой. Возможно, они чувствовали исходящий от нее запах мандрила и крови сородичей.

Снаружи доносился грохот.

Шум стрельбы.

Военные вернулись.

Слава богу.

Эмма прошла мимо съежившихся павианов-зомби к двери, по-прежнему сжимая в руке заляпанный кровью топор. Избитая, исцарапанная, искусанная, она хромала, но продолжала идти.

Ты не способна выживать, и ты знаешь это.

У тебя просто нет для этого необходимых качеств, Эмма.

Черта с два, - подумала она, выходя на крыльцо. Увидела лежащих повсюду мертвых павианов. Некоторые свисали с ветвей деревьев.

Она помахала солдатам в БТР.

Один из них направил на нее мини-пушку.

- Подождите... - начала было говорить Эмма.

Мини-пушка была способна производить примерно шесть тысяч выстрелов в минуту. За считанные секунды две сотни пуль прошили Эмму, разорвав ее в клочья.

На землю упали лишь отдельные фрагменты.

Все, что осталось от Эммы.

- Никогда раньше не видел зомби с топором, - пробормотал сидящий за мини-пушкой солдат.

Капитан Макфри расхохотался.

- Ты здесь еще и не такое увидишь, сынок.

БТР покатил дальше по улице. Зачистка продолжалась.

Перевод: Андрей Локтионов

"Мясовозка в Мэттаван"

Парня звали Блейн. У него было доброе сердце, но с головой непорядок. Он был чертовски наивный, и Кэбот использовал любую возможность, чтобы напомнить ему об этом. О том, как все работает, и о его месте в более широкой схеме вещей, и о том, что ему лучше не облажаться, потому что слишком многое зависит от этого.

- Но я не понимаю, - воскликнул пацан. - Почему я? Почему я заслужил что-то подобное? Я кого-то разозлил? Чертово дерьмо.

Когда мясо было загружено в кузов грузовика, Кэбот закурил сигарету и вздохнул.

- У всех есть шанс, малыш. Ничего личного. Но в Хэллвилле мы все делаем свою работу. Ты, я, все. Я езжу туда раз в месяц.

- Да, но в кузове грузовика...

- Не беспокойся о том, что находится в кузове грузовика.

Кэбот знал, что парню это не нравится, знал, что он думал, что, возможно, это немного по-варварски и, может быть, более чем немного нецивилизованно. Но эти слова потеряли смысл здесь, в дивном новом мире. С тех пор, как Биоком начал сметать людей в могилы и снова воскрешать их, все изменилось. Нравственность, этика, гуманность... абстрактные понятия. Теперь страна стала кладбищем.

Нет, он не собирался раздувать эту тему.

Парень был не очень умен, но и не настолько глуп. Кэбот не собирался напоминать ему, какой была его жизнь до того, как патруль обнаружил его там, в Мертвых землях и привез его жалкую задницу в Хэллвилль. Как город залатал его, помог прийти в себя, накормил его, дал ему подушку под голову и крышу над головой. Они сделали это, потому что они нуждались в нем, и он нуждался в них, и он казался нормальным парнем.

Совет поступил с ним правильно.

А теперь – милость за милость – пора заработать себе на жизнь.

Чам вышел со склада в грязном комбинезоне, его глаза были похожи на кровоточивые открытые раны.

- Ладно, Кэб. Ты загружен. Не принимай все близко к сердцу.

- Это мой крест, - уныло ответил Кэбот, туша сигарету и смотря, как над озером расстилается туман.

Чам схватил его за локоть и сказал:

- Я серьезно, Кэб. Наблюдай за парнишкой. Не спускай с него глаз.

- Конечно.

Затем Чам ушел, а Кэбот остался стоять там, чувствуя легкую слабость в колене. Затем он откашлялся.

- Ладно, малыш. Погнали.

Блейн все пытался совладать с собой, но у него плохо получалось. Он замер, и Кэбот взял его за руку и повел к укрепленной сталью кабине большого "Фрейтлайнера".

- Расслабься, малыш, - сказал он. - Просто представь, что доставляешь говядину мяснику. Потому что именно это ты и делаешь.

* * *

Это все так забавно, - подумал Кэбот, ведя машину. Всего пять лет назад мир был полон городов, населенных людьми, а теперь не осталось ничего, кроме множества кладбищ и городов-призраков, кишащих ходячими мертвецами. Несколько отдаленных городских кварталов, таких как Хэллвилль и Мокстон, замурованных, словно средневековые города, защищающих себя от предстоящей осады. Когда-то человечество управляло Землей, но теперь оно скрывалось в крысиных норах и скрещивало пальцы, делая подношения Червивым, чтобы они были счастливы.

После того, как за ними закрылись ворота, Хэллвилль растворился в тумане, и их окружило запустение. Разрушенные городки и разрушающиеся фермерские дома, заросшие поля и разбитые машины, перевернутые грузовики.  Знаки в виде черепа и скрещенных костей, предупреждающие неосторожных людей держаться подальше от Мертвых земель. Больше ничего. Только туман, ночь и все, что их ждало.

- Как далеко? - поинтересовался Блейн.

- До высадки? - Кэбот пожал плечами. - Двадцать миль. В этом супе мы должны ехать осторожно. Если попадем в аварию, мы окажемся в полной заднице.

- У него есть название? У этого места?

- Уже нет. Это просто город-призрак.

Кэбот проехал дальше, чувствуя, как "Фрейтлайнер" мурлычет под ним. Он был прочным и устойчивым с "220 Cummins" под капотом. Для средних нагрузок он был маленьким, по сравнению с некоторыми грузовиками, с которыми он работал, но в крайнем случае сойдет. Кабина была укреплена приклепанной стальной обшивкой, а боковые окна теперь были не более чем прорезями для оружия, лобовое стекло было лишь немного больше, и все это было ударопрочным оргстеклом. Кабина была бронирована, как танк, и это было то что надо.

Туман становился все плотнее, он клубился и скручивался, проносясь мимо них дымящимися складками и простынями. Получалось, что в свете фар они не могли ничего разглядеть, кроме неровных контуров кривых черных деревьев и нескольких ржавых машин на обочине дороги. Ничего другого, кроме тумана, обволакивающего и окутывающего их, вырывающегося на них, как пар из котелка. Время от времени Кэбот замечал движущиеся фигуры и тени, но не осмеливался упоминать об этом. Малыш нервничал. Он ерзал на своем месте, и казалось, что у него вот-вот родятся щенки.

- Но почему ты это делаешь? - спросил его Блейн.

- Это? Потому что раньше я был водителем грузовика, и это у меня хорошо получается. Если тебе нужен груз, путь которого лежит через труднопроходимую местность, я - тот парень, который справится с этой работой. Я ни на что другое не годен.

Кэбот рассказал ему, как это было в былые времена: грузовики с морозильными камерами с техасской говядиной из Канзас-Сити, платформы с комбайнами в Бойсе, автоцистерны для испытаний до Литл-Рока.

- Был везде и все тащил, малыш. Это не так уж и сложно. Не совсем.

Блейн изучал стойку помповых ружей.

- О, это другое, я думаю.

Кэбот пожал плечами. Может, парень все-таки не такой тупой.

Он ехал дальше, прорезая туман, всю дорогу держа грузовик на пониженной скорости. На дорогах было чертовски много обломков и мусора. Несколько лет назад они использовали большой погрузчик, чтобы свалить все обломки в канаву или на обочину, но время от времени какой-нибудь идиот пытался пересечь Мертвые земли или обогнуть их, и превращал свой пикап в гниющую громаду и создавал еще одну опасность для водителей.

Блейн выпрямился, выглянул в окно и попытался поймать что-то в зеркало заднего вида. Затем уставился на Кэбота.

- Ты видел это?

- Что?

Малыш сглотнул.

- Не знаю... Мне показалось, что я увидел женщину, стоящую у разбитого фургона. Похоже, она держала ребенка.

- Там? - Кэбот нажал на педаль газа, заставив грузовик двигаться немного быстрее. - Здесь нет ни женщин, ни детей.

- Но я подумал...

- Может, ты что-то и видел, но, черт возьми, это была не женщина, и то, что она держала, не было ребенком. Ты должен это понимать.

- Но она не выглядела... плохой.

- Некоторые из них не кажутся опасными, пока не подойдешь поближе, не увидишь их глаза и не почувствуешь исходящую от них вонь.

Вот и снова он стал чертовски наивным. Иисусе. Парень хорошо знал об этом. Он попал в переплет в Мертвых землях, когда он и несколько других выживших попытались проскользнуть через них в фургоне. У реки Карп у них лопнула шина. Этот город был так же наводнен Червивыми, как мертвая собака личинками. И да, сравнение было уместным. Парень сбежал, а остальных растерзали прямо там. Он скрывался ночью и перемещался днем больше недели. Именно тогда патруль из Хэллвилля, который занимался зачисткой отставших, наткнулся на него и вернул его...

Кэбот дернул руль вправо, чтобы объехать разбитый минивэн, и чуть не врезался прямо в перевернутый автобус Грейхаунд, торчащий из канавы, как ракета из шахты. Он немного подвинул грузовик, дергая колесо из стороны в сторону, чтобы взять его под контроль. Как только он это сделал, из тумана появилась нечеткая фигура. Они оба заметили ее на долю секунды, прежде чем она с грохотом слетела с "Фрейтлайнера" и исчезла.

- Господи! - сказал Блейн. - Ты убьешь нас!

Кэбот засмеялся.

- Не парься, малыш. Я могу вставить нитку в гребаную иголку этой деткой. Расслабься.

Но парень не расслабился, и Кэбот это видел.

Он не мог спокойно сидеть, как будто его шорты были полны муравьев. Он постукивал пальцами по коленям и ерзал, глядя в иллюминатор. Кэбот слышал, что он дышит очень часто, как будто был на грани гипервентиляции. На его лице выступил пот.

Затрещала рация, и парнишка подпрыгнул.

Сначала были одни помехи.

- Седьмой? Ты там жив? Ответь мне.

Кэбот схватил микрофон.

- Привет, приятель. Нам осталось минут десять.

- Как туман?

- Как суп.

- Есть что сообщить?

Кэбот выглянул в туман.

- Немного. У нас тут разбитый автобус, это опасно. Видел парочку отставших, правда, без цифр. Все чисто.

На мгновение воцарилась тишина.

- Как твой напарник? Как Блейн?

Блейн вздохнул и покачал головой.

- Ему это не очень весело, приятель, - сказал Кэбот, подмигивая парню. - Сидит с кислым взглядом, как будто у него в заднице дилдо около семи дюймов, и он не может избавиться от него.

Чам захихикал.

- Понятно, веди себя хорошо, Кэб. Отбой.

- Почему ты это сказал? - спросил Блейн Кэбота. – Это прозвучало по-гейски.

Но Кэбот так и не ответил ему, потому что в кузове грузовика внезапно раздался глухой стук. Затем что-то вроде удара рукой по задней двери и глухой стон, как будто кому-то было больно.

Блейн сжал кулаки. Его затрясло.

- Просто наш груз, парень, - сказал ему Кэбот, ухмыляясь. - Должно быть, просыпаются. Наркоз, видимо, больше не действует. О'кей. Нам лучше поспешить и доставить наших поросят на рынок.

* * *

Все началось с микроба в Кловисе, штат Нью-Мексико.

Роботизированный спутник под названием BIOCOM-13 отбирал пробы верхних слоев атмосферы на наличие микроорганизмов возможного внеземного происхождения. Где-то в процессе он нашел микроб, проанализировал его, запечатал в вакуумной банке, а затем приступил к извлечению сердцевины из метеорита. Задолго до того, как обслуживающая бригада смогла подняться туда, BIOCOM-13 попал на быстро убывающую орбиту и упал на Землю.

Он разбился возле Хлодвига, и его склянки с образцами лопнули при падении. В некоторых из них были бактерии земного происхождения, в некоторых – экзотические споры плесени и вирус. Из-за спутника вирус стал известен как "Биоком". Позже выяснилось, что вирус не с Земли. Ученые предположили, что он дрейфовал сюда, возможно, прилипнув к камню или пылинке космической пыли, во время путешествия через глубокий космос, которое могло длиться десять тысяч или десять миллионов лет.

Вероятно, он никогда бы не упал, если бы спутник не захватил его.

Экзобиологи НАСА давно говорили, что вероятность патогенеза в результате контакта с чужеродным микробом минимальна. Что внеземные агенты, такие как бактерии, грибы, простейшие и многоклеточные паразиты, развиваются по-разному и не имеют общих биохимических или клеточных черт с земными типами. Следовательно, для человека было более вероятно заразиться голландской болезнью вязов или ржавчиной пшеницы, чем инопланетным микробным агентом. Но Биоком был вирусом. И НАСА исключило вирусные агенты из списка. У вирусов нет собственного клеточного аппарата; они преобразуют организм хозяина, чтобы воспроизводить себя. Итак, вирус есть вирус, независимо от того, откуда он появился. Это подходит к любой химии.

И никто не знал, откуда появился Биоком.

Первый контакт был в Хлодвиге, и оттуда он распространился во всех мыслимых направлениях, имитируя легочную чуму и за шесть месяцев отправив в могилу две трети населения мира. Но они там не остались.

Они начали подниматься.

Они выбрались из своих могил, питаясь мертвыми и живыми и распространяя вирус, как обычную простуду. Тебя укусили – ты умер. И если ты умер, то скоро вернешься с целым набором новых кулинарных импульсов.

Конечно, сначала никто не поверил.

Зомби? Восстание мертвецов? Полная чушь. Забудьте это вместе с инопланетянами на льду в Розуэлле и снежным человеком, который гадит в лесах Орегона. Но байки никуда не делись: они распространялись. От Флориды до Мэна, от Мичигана до Техаса, мертвых становилось больше. И это было незадолго до того, как видео с ними разошлось по всему интернету. Одно, в частности, было выложено на YouTube. Оно набрало так много просмотров, что сервер накрылся.

На видео был Кловис, штат Нью-Мексико.

Поначалу зернистое видео, снятое с помощью прибора ночного видения, казалось почти комичным, как что-то типа мультфильма Гэри Ларсона о живых мертвецах: мужчины в халатах и пушистых тапочках, женщины в пушистых ночных рубашках с бигуди в волосах, все бродят по улицы посреди ночи. Потом были добавлены дневные кадры, и стало жутко. Мужчины, женщины, дети. Некоторые были совершенно обнажены, а некоторые одеты в погребальную одежду, бледные, разлагающиеся, кишащие паразитами. Они выходили с кладбищ и вылезали из-под могильных плит и ящиков морга. Их лица были серыми и покрытыми морщинами, плоскими, с мертвенно-белыми или ярко-красными глазами, наполненными коварным, злобным разумом, и узкие зубы, торчащие из сморщенных черных десен, стучали и скрежетали, ища, кого укусить.

Вот тогда-то люди и забеспокоились.

И когда распространились видео, на котором голый маленький мальчик с ярким черным швом после вскрытия, который тянется от горла к промежности, пожирает мертвую кошку, или видео с раздутой женщиной, кормящей грудью своего опухшего, почерневшего младенца, в то время как трупные личинки извиваются в ее забитых грязью волосах... ну, началась паника. Власти все отрицали, но слухи все равно распространялись, и никто не верил в то, что им втирало правительство, потому что к тому времени все они видели ходячих мертвецов. Биоком заполонил кладбища, и умершие возвращались, стуча в двери и окна глубокими ночами в приступе голода.

Шесть месяцев спустя... мир исчез.

Биоком стал отличным ластиком, который очистил доску мира. Мир, который был борющимся, непослушным ребенком, потерял свою невинность практически за ночь и превратился в ненормального взрослого, который ежечасно гадит и ссыт на себя, а его разум теряется во всасывающем черном водовороте слабоумия, безумия и воскрешения.

Чума заполнила кладбища и снова опустошила их – именно так и было. Многие заразились чумой, но выжили. Но выживание оставляло маленький прощальный подарок: бесплодие. Все мужчины и женщины старше тридцати лет потеряли способность иметь детей. Молодые и мужественные стали тем, что нужно было защищать и оберегать. Без них не было детей, а без детей – будущего.

И это было пять лет назад. Пять долгих, тяжелых, жестоких лет.

Это была реальность, которой Кэбот и другие в Хэллвилле жили изо дня в день. Это была горькая пилюля. Некоторые люди просто с трудом переживали это. Они теряли рассудок, бушевали, уходили в себя – становились невидящими дышащими куклами. И многие из них порезали себе запястья или вставили пистолет себе в глотку.

Но при этом многие другие не свернулись клубочком, как испуганные детишки. Они выжили. Они приняли новую реальность. Они адаптировались и победили. Не только в Хэллвилле, но и в таких городах, как Мокстон и Пикс-Вэлли, Слоу-Крик и Нипивана-Фолс. Они приняли тот факт, что новый мир – это не тот мир, который знали они или их родители. Новый мир ничего не предлагал выжившим; за все, от еды до укрытия и ведра, в которое можно пописать, нужно было бороться, нужно было вырвать его из твердой земли или отобрать у тех, у кого это было.

Выживание.

Простая концепция, в которой человечество очень хорошо разбиралось.

Кладбища и города-призраки.

Между ними в ловушке оказались несколько борющихся очагов человечества. В Хэллвилле все находилось в ведении Совета. Они принимали все решения. Парням вроде Кэбота не нравилась идея выгонять больных, старых и слабых в Мертвые земли и города-призраки, но другого выхода не было. Если не давать Червивым мяса, они придут за ним сами.

Итак, Кэбот, как и многие другие, делал то, что ему говорили.

В конце концов, всегда лучше быть в кабине грузовика, чем в кузове.

* * *

Из тумана возник город-призрак – скопление гробниц, окутанных лоскутами белого пара. Фары пробивались сквозь туман, но ни один из них особо не разглядывал то, что они могли обнаружить на безлюдных участках и заваленных листвой улицах. Над городом нависла пелена прошедших лет и дрожащей злобы, такая же густая и ощутимая, как и сам туман.

- Вот и все, малыш, - сказал Кэбот сухим и хриплым голосом. - Здесь мы сбрасываем наш груз.

Блейн промолчал.

Он молчал уже некоторое время. Он был таким же тихим и неподвижным, как окутанные туманом улицы, простирающиеся вокруг них. Кэбот следил за Блейном, который с каждой милей становился все более напряженным, каждый его мускул был напряжен, челюсти крепко сжаты, а на лице у него выступил пот.

Кэбот толкнул грузовик дальше в город-призрак.

Краем глаза он уловил тени, уходящие в туман, один раз ему показалось, что он видел глаза, блеснувшие красным в свете фар. Он делал это много раз, но даже после стольких поездок легче не становилось. Трясущейся рукой он затолкал в рот еще одну сигарету; его пальцы так сильно дрожали, что он едва смог зажечь ее.

Фары "Фрейтлайнера" открывали город дюйм за дюймом: пыльные окна пустых магазинов, покрытые паутиной лобовые стекла брошенных машин, ржавеющих у бордюров, гниющие дома, ненадежно опирающиеся на лужайки, заросшие сорняками. Повсюду лишь заброшенность и запустение – американская мечта превратилась в гниль и разорение.

Груз в кузове грузовика грохотал и раскачивался в темноте, пытаясь выйти из наркотического ступора.

Кэбот вытащил сигарету, притворяясь, что не слышит их. Притворяясь, что он не чувствует, как плоская, злобная атмосфера города вторгается в него и делает его холодным и белесым внутри.

- Еще один квартал, - сказал он. - Мы окажемся в центре и там избавимся от нашего груза.

Блейн что-то пробормотал себе под нос.

- Что говоришь, малыш?

Он сглотнул, затем вздохнул.

- Я сказал, что город не сильно изменился. Просто постарел. Разложился.

Кэбот уставился на него.

- Ты был здесь раньше?

Блейн кивнул.

- Это Мэттаван. Вот откуда я появился. Именно отсюда мы бежали в ту ночь, когда сломался наш фургон.

- Почему ты раньше об этом не говорил?

- Меня никто не спрашивал, - oн покачал головой. - Когда я начинал говорить об этом, меня затыкали. В Хэллвилле меня все затыкали. Они говорили, что я сейчас здесь. Неважно, откуда я пришел. Мы все откуда-то пришли.

Кэботу это не понравилось. У него в животе шевельнулось ужасное предчувствие.

- Мы прятались в подвале три года, - сказал Блейн. - Мы добывали пищу днем. Мертвецы тоже были на улице днем, но не так много, как ночью. Ты когда-нибудь замечал, насколько они вялые и отупевшие днем? Но ночью...

- Парень, ты должен был кому-то рассказать.

- Никто бы не послушал. Теперь я вернулся. Я дома.

Теперь Кэбот вытирал пот со своего лица.

- Конечно, малыш. Но это не дом. Уже нет. Это кладбище.

А затем Блейн протянул руку и быстро открыл замок на своей двери, распахнул ее и выскочил. Кэбот вскрикнул, поймал парня за локоть, но он вырвался и убежал.

- Дерьмо!

Кэбот нажал на тормоз и остановил грузовик, который закачался на своих листовых рессорах. Он закрыл дверь парнишки, чувствуя запах мерзкой и грязной вони тумана.

Затем он сам выпрыгнул, оглядываясь по сторонам.

- ПАРЕНЬ! - крикнул он. - ВЕРНИСЬ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? ВЕРНИСЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ!

Его голос эхом разнесся в туманной тьме, но в ответ была лишь тишина. Туман заполнил лучи фар и стоп-сигналы, клубясь и дымясь. В искривленных дверных проемах столпились тени, воздух был сырым, тяжелым и зловонным.

Кэбот вытер с лица каплю пота, его дыхание участилось.

Может быть, Блейн был наивен и просто глуп, но он не был. Кэбот знал, что это не просто пустой мертвый город. Там были они, и их было много. Даже сейчас он чувствовал, как их зловещие глаза скользят по нему, оценивая его.

Они хотели то, что было в кузове грузовика.

Но они могли забрать все, что захотят.

Кэбот начинал сначала так, потом эдак, каждый раз останавливаясь, не осмеливаясь идти дальше. Через дорогу был парк. Он мог различить очертания горок, качелей, перевернутых качелей, возвышающихся в тумане, как буровая вышка. Это красноречивее, чем что-либо еще, говорило все, что нужно было сказать о пустоши, которой стал город, о вымирании людей, которые когда-то там жили.

Возле парка был маленький домик, и Кэбот подумал, может быть, мальчишка пошел туда, и подумал, может ли это быть так просто.

Он перешагнул через бордюр в длинную желтую траву, которая поднималась выше его икры. Он едва мог дышать. Он слышал, как грузовик работает на холостом ходу, а над деревьями дует ветер. Повсюду ползали тени, и в каждой таилась смерть. Дом был обветшалым, развалившимся и серым. Одинокий монолит, окутанный тьмой.

Он двинулся дальше во двор, треск сухих листьев под его шагом заставил что-то сжаться внутри него. Он увидел во дворе ванночку для птиц, на которой повисли увядшие лианы. Входная дверь дома висела на петлях, тьма за гранью зловещей и сливающейся.

Именно тогда Кэбот увидел, что он не один.

Из одного пыльного окна наверху на него смотрело белое лицо. Его глаза были черными и блестящими. Он чуть не упал, пятясь назад. Фигура наверху начала яростно бить руками по окну.

- Черт, - сказал Кэбот и побежал обратно к грузовику.

Он забрался внутрь и заперся, и только тогда снова задышал.

Теперь его трясло сильнее, чем Блейна, все внутри него стало рыхлым и жидким. Он знал, как это работает. Он точно знал, как они работают. Парень был ценен для Хэллвилля. Им нужны были молодые и сильные, потому что они могли рожать детей, а Хэллвиллю были нужны дети. Им нужно было следующее поколение, иначе все было кончено. К следующему дню рождения ему самому исполнится шестьдесят, а дни его деторождения давно закончились. Он был таким же бесплодным, как и все остальные. Не такой ценный, как парнишка. Он не был стар, но старость приближалась, а когда ты больше не приносишь никакой пользы в Хэллвилле, тебя сажают в грузовик.

Поэтому и появились патрули.

Им нужны тела. Они нашли всех, кого могли, и привели их. Затем Совет решил, полезны они или нет. Многие из них были полезны. Люди с профессиями: врачи, плотники, каменщики, инженеры. Но остальные... алкоголики, наркоманы, старики, тунеядцы, преступники, больные... они не прошли отбор, и их загрузили в кузов грузовика и отвезли в город-призрак. Это осчастливило Червивых.

А теперь Кэбот облажался.

Он потерял парня.

Совету это не понравится. Он думал о том, чтобы позвонить, но боялся.  Он будто слышал Чама: Ты потерял пацана? Что ж, это настоящая пизда, Кэб. В следующем месяце он собирался жениться на Лесли Рул. Держу пари, у них бы родились красивые дети. Ну что ж. Дерьмо случается. Скинь свой груз и возвращайся. Совет захочет поговорить с тобой.

Дерьмо.

Совет захочет поговорить с тобой.

- К черту, - тихо сказал Кэбот.

Он вытащил из стойки дробовик и наполнил карманы дополнительными патронами.

Он собирался туда.

На кладбище Мэттаванa.

Он собирался найти парня.

* * *

Ночь и туман.

Кэбот двигался сквозь туман, понятия не имея, куда идет. Это была глупая затея, и он знал это, но возвращаться с пустыми руками... ну, это просто не вариант. Он прошел через заборы, покрытые черной плесенью, пересек заросшие дворы, где детские пластмассовые игрушки, обесцвеченные мрачным потоком лет, были запутаны в сорняках. Он скользил по рядам гниющих домов с разбитыми окнами и крышами, покрытыми плесенью.

Все идет нормально.

Он рассеял темноту фонариком, луч которого отразился от клубящегося тумана. Иногда он видел очертания. Иногда это были просто деревья или кусты, а иногда – что-то другое. Он пользовался фонариком экономно, включая его и так же быстро выключая. Червивыe были там. В Мэттаване было темно, его освещали только туман и бледный лунный свет, просачивающийся сквозь него. Свет любого рода привлечет их сразу, как уличный фонарь мотыльков. Им не очень нравился свет, но когда они его видели, они знали, что это означает добычу.

Кэбот попытался сосредоточить свои мысли, попытался придумать какой-то план.

Куда бы пошел пацан? Он жил где-то в этой сточной канаве, только он никогда не особо разбирался в том, где это было. А что случилось в грузовике? Неужели он все это спланировал, или вид этого места просто взволновал его?

Он не мог знать, что мы едем в Мэттаван. Никто его больше так не называет. С тех пор, как он умер, это просто город-призрак.

Но на это не было времени.

Кэбот тут же решил, что все, что он может сделать, это обойти территорию, все обдумать, а затем направиться к грузовику, прежде чем он станет чьим-то обедом. Если он не сможет найти пацана – а он почти уверился в этом – тогда он придумает какую-нибудь историю, все, что угодно, чтобы выставить себя в хорошем свете, а Блейна – в плохом.

Здравая мысль.

Кэбот двинулся по улице, заполненной ржавыми автомобилями и грузовиками. Некоторые разбились о деревья, другие вылетели за бордюр и заглохли на лужайках. У многих за колесами были кости, собранные птицами. Город был диким: живая изгородь и кусты поглощали участки, гаражи покрывались плющом, дворы тонули в зарослях сорняков и соломенно-желтой дьявольской травы. Повсюду валялись ветви деревьев.

Он продолжал двигаться, настороженно высматривая все живое... по крайней мере все, что движется. Туман все исказил. Превратил деревья в подкрадывающиеся фигуры, а пожарные гидранты – в сидящие на корточках.

Он остановился.

Сзади послышались шаги... медленные, размеренные.

Он обернулся, спрятав фонарик в карман, теперь обе руки сжимали дробовик. Он ждал за живой изгородью, готовый. В воздухе разлился теплый смрад тухлой свинины, а по лицу потек пот. Он мельком увидел ковыляющую, похожую на палку тень, тающую в тумане.

Шаги затихли вдалеке.

Кэбот подождал еще несколько минут, затем снова двинулся. Скрытный, бдительный, его мускулы были напряжены, как струны пианино, кровь пульсировала в жилах. Он передвигался по травянистым лужайкам, желтым тротуарам, покрытым сырой листвой. Туман вокруг него был влажным и холодным, он двигался, кружился, обволакивал. Его сердце колотилось в горле, в висках.

Слева хрустнула ветка.

Он застыл, не зная, идти вперед или назад.

Теперь послышался царапающий звук... как будто что-то острое скатилось по капоту машины.

В воздухе витал приторный и сильный запах гниющего сена, и он становился сильнее с каждой секундой. Он смахнул пот с лица и облизнул сухие, как бумага, губы. Мир вокруг него был окрашен туманом в серый цвет. Сучья деревьев скрипели на ветру. Он огляделся, вглядываясь сквозь пелену тумана, в ужасе от того, что он может увидеть нечто, приближающееся к нему.

Вонь стала невыносимой.

Он повернулся, готовый бежать, готовый сдать свою позицию, сделав безумный рывок к грузовику, а затем...

Кто-то стоял не дальше десяти футов.

Сначала Кэбот даже не был уверен, что смотрит на мужчину. Он был одет в черное пальто, покрытое мхом, его спина была искривлена, а тело искажено, он выглядел как мертвое корявое дерево, растущее из заросшей сорняками почвы, его костлявые руки были похожи на ветки, а лицо было скручено, как сосновая кора.

- Пожалуйста, друг, - сказал он хриплым голосом. - Я так голоден, очень голоден...

Червивый.

Кэбот просто ждал там, с дробовиком в кулаках.

- Отойди от меня, - сказал он.

Червивый потащился вперед, радостно улыбаясь. Его лицо раскололось, ткани разорвались, а сухожилия торчали, как сухие корни. Его глаза были пустыми и белыми, окаймленными красным, рот был открыт, обнажив ямки на деснах и черные зубы. Темная слизь сочилась с его губ, словно текучий сок.

Кэбот выстрелил в него.

Он попал ему в живот и чуть не разорвал пополам. Но то, что осталось, вроде вязкого розово-серого мяса, продолжало ползти в его направлении.

Кэбот побежал.

Он забежал в тень, пытаясь найти тот маленький парк, но обнаружил фигуры, длиннорукие фигуры, десятки из которых двигались к нему из тумана. Они шли со всех сторон. Он попал в их гнездо. Из тумана выплыли ухмыляющиеся лица, опухшие от гниения. Паучьи пальцы скрючились в костлявую хватку. Послышались булькающие голоса. Они звали его, скользя вперед, как роящиеся насекомые.

Кэбот повернулся и выстрелил, побежал налево, выстрелил, направо и снова выстрелил. Пальцы вцепились в его куртку, и он взмахнул дробовиком, как дубинкой, и почувствовал, как тот врезался во что-то мягкое и мясистое. Их приближалось еще больше, и ему нужно было перезарядиться, но у него просто не было времени.

Он нырнул сквозь кучку Червивыx, пробив себе путь через них. Он перепрыгнул через изгородь, прополз на четвереньках по траве. Снова на ногах, через двор, вокруг дома, по переулку. Они тащились позади него, кричали и визжали, вонь от них была отвратительной и газообразной.

Он пробежал еще один ярд, остановился и нащупал дробовик.

И тут раздался голос:

- Эй, мистер! Сюда!

Кэбот почувствовал, как его сердце замерло, болезненно сжавшись, а затем снова начало биться. Он повернулся и увидел маленькую девочку в белом платье, потемневшем от грязи. Оно висело на ней лохмотьями. Ее лицо было бледным, как туман, а глаза огромными, черными и блестели от влаги. Она поднесла к губам палец и сказала:

- Ш-ш-ш!

Она начала пятиться между двумя разрушенными домами, поманив его пальцем, чтобы он проследовал за ней. Его дыхание пронзило его горло, Кэбот слушал собирающихся там Червивыx, вынюхивая его след. Девушка могла быть одной из них, а может, и нет.

- Быстрее! Или они тебя поймают! - воскликнула она.

Он последовал за ней, какой-то электрический инстинкт подсказывал ему бежать, что это ловушка, ловушка, но он был слишком напуган, чтобы слушать его.

Он пошел за ней.

Девочка попятилась по траве, вокруг кустов и деревьев. Даже не обернувшись, она перепрыгнула груду мертвых листьев. Кэбот плелся за ней, молясь себе под нос. Он споткнулся о кучу листьев, и внезапно в его лодыжке взорвалась боль.

Он упал, крича и размахивая руками, дробовик отлетел в одну сторону, а он – в другую.

Девочка отвернулась и издала высокий свист, словно ветер, пронесшийся через катакомбы. И когда она это сделала, Кэбот увидел сквозь боль, что ее затылок почти исчез. Пряди грязных волос падали на зияющую гнилую пропасть, кишащую мухами.

Она снова свистнула.

Боже, она сигнализирует другим, взывает к ним...

Кэбот метался, пытаясь вырваться.

Боль погрузила его разум в темноту, а затем вырвала его обратно. Его глаза открылись, смахивая слезы, и он увидел девочку. Она просто стояла там, тихонько хихикала и выглядела очень довольной. Ее глаза были больше, чем при жизни, маслянистые и влажные, наполненные адским голодом. Муха пробежала по ее обтрепанным губам, и она поймала ее серым языком, засосав в рот, и съела, ее десны были сморщенные, а зубы, которые были черными и перекрывали друг друга, остро заточенные.

Когда ее безумный смех эхом разнесся в ночи, Кэбот потянулся к щиколотке, чтобы посмотреть, что его сдерживает. От боли перед его глазами вспыхнули белые точки.

Ловушка, да, ловушка.

Медвежий капкан. Шипы вонзились ему в лодыжку, вонзились глубоко, как пасть тигра. Он попытался раздвинуть их, но чуть не умер от боли. Его руки потемнели, и с них капала вода.

Еще две фигуры вышли из темноты.

От них воняло смертью.

Кэбот закричал, но мясистая, влажная рука зажала ему рот. Где-то во время процесса он потерял сознание.

* * *

Позже он проснулся от жужжания.

Жужжание.

Женский голос, но хриплый и сухой, будто ее горло было забито грязью и опавшими листьями. Его глаза открылись, закрылись, снова открылись. Он находился в комнате, в которой пахло засохшей кровью и прогорклым мясом – запах, сбивающий с ног. На каминной полке мерцали свечи, отбрасывая во все стороны жирные колеблющиеся тени.

Жужжание продолжалось и продолжалось.

Под ним доносилось почти ровное гудение мух.

Что-то ползало по его лицу, но он не осмелился пошевелиться.

Он пытался вспомнить, осмыслить это, но смог вызвать в памяти только мимолетные, темно-бордовые образы тумана и охотящихся в нем тварей. Потом эта злая маленькая девочка. Медвежий капкан. Затем... Господи, всего лишь искаженный кошмар, в котором его тащат сквозь туман, тащат за капкан, который зажал его лодыжку, и агония швырнула его во тьму.

Ты в их логове, - подумал он. - Они тебя достали.

Его нога онемела ниже колена, и он не знал, хорошо это или плохо. Но он знал, что капкана уже нет. Не двигаясь, не решаясь показать, что он вообще жив, он огляделся. Похоже, он был в гостиной... или в том, что когда-то было гостиной. На стенах висели капканы из нержавеющей стали. Повсюду петлями и завитками была разбрызгана старая кровь, в грязном свете казавшаяся черной.

Что это, черт подери, такое?

Но постепенно он начал понимать.

Он был брошен на пол, в лужу крови, ставшей липкой и холодной. Вокруг него были сгорбленные фигуры, безмолвные, вонючие, усеянные мухами. Выпотрошенные туловища, обглоданные конечности, слепые лица, ободранные до костей. Он оказался в куче человеческих останков. Он почувствовал, как что-то внутри него стало влажным и теплым, когда он это понял.  Ловушки на стенах и столы со сверкающими столовыми приборами, пилами и топорами. Свет свечей отражался от луж засохшей крови, смешанной с тканями и волосами. Мухи заполнили воздух облаками, поднимаясь и опускаясь, чтобы поесть. Они исследовали его губы, его ноздри, десятки из них ползали по его раненой лодыжке. У его левого локтя была голова, покрытая личинками, в ее череп был воткнут тесак.

Скотобойня.

Он бы закричал, но какой в этом смысл? Он никогда в своей жизни не был так одинок, как сейчас. Это жужжание. Он поднял голову и в тусклом свете увидел женщину. Волосы у нее были длинные и бесцветные, спутанные жиром и засохшей кровью, а ее лицо было ужасающим. Там, где раньше находился ее нос, была впадина в форме черепа, какая-то раковая язва прогрызла ее и распространилась, оставив зияющую ямку без плоти в центре ее лица. Черная пропасть, в которой нерестились жуки-падальщики. Ее глаза были темными и блестящими, а зубы торчали из безгубой пасти.

Она напевала.

Над чем-то работая.

Кэбот еще немного повернул голову и увидел. Она стояла на коленях перед трупом, работая ножом, как женщина, готовящая курицу к воскресному обеду. Распиловка, резка. Она выдернула влажные петли кишечника и блестящие комочки органа, разделив их, перебросила змеевидную ленту из внутренностей через плечо. Мухи накрыли ее, накрыли то, над чем она работала. Она радостно напевала. Теперь она полезла в тканевые мешки и посыпала их содержимым выдолбленный живот, наполняя его. Теперь прошивала кишку иглой и ниткой.

О, Боже.

Кэбот задрожал. Он ничего не мог с собой поделать. Затем в дверь вошел мужчина в таких же бесформенных, похожих на саван, лохмотьях, в которые была одета женщина. Его лицо было белым и мясистым, покрытым сегментированными зелеными червями. Похоже, они его не беспокоили. Он обвил веревкой лодыжки трупа, а другой конец перекинул через грубую балку над головой. Вместе они тянули и поднимали, пока тело не зависло в воздухе, а кончики пальцев едва касались пола.

Они закрепили веревку.

И тогда Кэбот увидел его лицо: Блейн.

Это был пацан. Глупый, тупой гребаный пацан. Вот как все закончилось для него в этом логове каннибалов – он стал добычей. Осознание этого заставило разум Кэбота раскручиваться до тех пор, пока он не почувствовал себя безнадежным, спокойным, бессмысленным. Парень был всего лишь домашним скотом, которого нужно было зарезать, одеть и приправить, выдержать для обеденного стола.

Кэбот знал, что он будет следующим.

Девочка, которая его поймала, ворвалась в дверь на четвереньках. Она подошла прямо к нему, прижалась своим мерзким вздутым лицом к его собственному. Она лизнула его щеку шершавым языком. Покусывая его горло, его обнаженный живот, затем вниз, к щиколотке.

Ой, нет, не трогай мою ногу.

Женщина повернулась и посмотрела на девочку сверкающими красными глазами.

- Нет! Нет! - закричала она хриплым голосом, полным могильной грязи. - Не-эт! Не трогай мясо! Оставь мясо! Должнo быть выдержанным, должнo быть мягким!

Она бросила что-то в дальнюю стену. Возможно, это было сердце. Девчонка побежала за ним, стала его жевать и сосать.

Так вот к чему это привело? Это была зловещая, отвратительная эволюция, которая происходила в городах-кладбищах, таких как Мэттаван. Мертвые не просто валялись на улицах и прятались в тени или охотились стаями... они образовали своего рода семейные узы, подобные базальным племенным охотничьим отрядам. Это происходило в тени, в моргах, подвалах и разрушенных домах. Они размножаются и развиваются, как слизистые ползучие существа под гнилыми бревнами.

Развиваются.

Кэбот не двинулся с места. Он не двинулся с места, когда девочка пробовала его, и теперь не двигался. Они думали, что он мертв, значит, он будет мертв. Они давали ему остыть, прежде чем одеть его.

Мужчина попятился прочь, а женщина последовала за ним, бормоча о том, что нашли мясо, запаслись мясом и попробовали мясо. Девочка шла позади, ползя на четвереньках, как животное. Кэбот услышал скрип лестницы, когда они поднимались на второй этаж.

Он ждал.

Мухи покрывали его, кусали, откладывали яйца. Жуки ползали по его лицу.

Он не двинулся с места.

* * *

Позже, когда Кэбот открыл глаза, воцарилась тишина.

Семья зомби исчезла.

Он долго прислушивался и слышал только мух и крыс, которые вышли покормиться трупами. Он сел, и ослепительный удар грома боли пронзил его ногу. Он оттащил себя от трупов сквозь липкие лужи крови. Используя стол, он приподнялся. Он не мог опереться на ногу. Он нашел в углу лопату.

Лопата? Да, конечно, лопата. Наверно, в округе вскрыли все могилы. Когда грузовик прибывает из Хэллвилля, они, вероятно, получают свою долю и зарывают ее, пока она не станет мягкой и наполненной червями, как им нравится.

Он знал, что это не может быть так просто.

Он не мог просто уйти оттуда без их ведома. Но он это сделал. Он вылез из комнаты в дверь, которая висела на петлях. Ночной воздух был влажным и кисловатым, но свежим по сравнению с атмосферой в доме. Его легкие отказывались дышать, лодыжка пульсировала, тело было сковано болью, но он продолжал идти. Даже с лопатой в качестве костыля он был очень тихим. Через дворы, через улицы, по переулкам. Двигаясь инстинктивно, он нашел парк.

Мертвецов там не было.

Он искал их, но в тумане никого не было. Только разваливающиеся дома, рушащиеся заборы, наклонившиеся и расколотые телефонные столбы, линии которых свисали, как спагетти. Грузовик недалеко. Он найдет его, залезет и уедет. Да. Он потянет за рычаг, открывающий двери, чтобы высвободить свой груз. Об остальном позаботятся Червивыe. Затем он вернется и сочинит историю. Может быть, разобьет грузовик и по рации вызовет пикап, скажет, что мертвецы напали на него, и он выпустил груз, чтобы отвлечь их.

Да, да.

Сквозь туман, решетку теней.

Грузовик будет прямо впереди.

Он остановился, внезапно скованный страхом. Он мог слышать... да, кряхтение, сосание, жевание. В воздухе витал сильный запах крови. Он прокрался сквозь туман, зная, что должен увидеть, а затем, спрятавшись за кустом, увидел.

У грузовика оторваны двери.

Господи... только глянь на это.

Задняя дверь была открыта, дверца опущена. Червивыe были повсюду. Они выпустили груз и навалились на них голодной массой. Это было море крови, тел и внутренностей, мертвые корчились, как черви, кормясь и сражаясь, залитые кровью лица хватали мясо. Безумная кормежка. Они кусали тела на земле, друг другe, даже самих себя.

Пришло время сваливать.

Кэбот ковылял в туман, пока не нашел знак, обозначающий территорию города. Только тогда он посмел отдохнуть. Но ненадолго. Он двинулся по дороге, пробираясь через кладбище автомобилей. А потом... фары.

Фары.

Они приехали за ним.

Слава Богу.

Он вышел, размахивая руками. Грузовик. Он замедлился. Кэбот упал, измученный и истощенный. Он лежал в полубессознательном состоянии, просто дышал, просто живой. Не более того.

- Помогите мне с ним, - сказал чей-то голос.

- Откуда... откуда ты? -  услышал он, как кто-то его спросил.

- Мокстон, - сказал мужчина. - Мокстон.

Его подхватили руки. Его осторожно погрузили в грузовик. Там было тепло. Он очнулся, наконец почувствовав себя в безопасности. Это было хорошо.

* * *

Позже Кэбот открыл глаза.

Вокруг него была тьма. Он слышал, как люди бормочут и хлюпают, толкаются к нему, ползают по нему. Он попытался встать, но был сбит с ног. Он пытался поговорить с людьми, но его не слушали. Кэбот понял с постепенно нарастающим ужасом. Понял, что этот грузовик был из Мокстона, а не из Хэллвилля, и в Мокстоне они сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить.

Громкий щелчок. Стон.

Лунный свет проникает внутрь, когда открываются задние двери грузовика.

Люди кричат.

Туман заливает грузовик ядовитым паром. И в этом тумане огромные фигуры и тени с протянутыми руками и седеющими пальцами. Кладбищенские лица испещрены мухами, лица превратились в червиво-белую мякоть, все улыбаются с длинными кривыми зубами и злобно смотрят блестящими красными глазами.

Кэбот закрыл глаза.

И дождался своей очереди.

Перевод: Александра Сойка

"Патологическая анатомия"

"Кто постигнет ужасы моего тайного труда,

как я баловался среди нечистой сырости могилы

или пытал живое животное,

чтобы оживить безжизненную глину?"

- Франкенштейн, 1817

1. Знакомство и Ужас

О своем опыте Первой мировой войны с доктором Гербертом Уэстом я говорю только с величайшими колебаниями, отвращением и ужасом. Ибо именно к затопленным, заполненным трупами окопам мы пришли в 1915 году.

Возможно, у меня были какие-то наивные патриотические и националистические мотивы служить человечеству и спасать жизни раненых на войне – душевное состояние, которое можно обрести, познав изнанку войны, - но Герберт Уэст не разделял мои стремления. Он открыто осуждал немцев, но на самом деле наша комиссия в 1-м Канадском полку легкой пехоты была просто средством для достижения цели. Видите ли, мотивы моего коллеги не то, чтобы были альтруистическими. Несмотря на то, что Уэст был хирургом исключительного, почти сверхъестественного мастерства, ученым в области биомедицины и вундеркиндом, он всю жизнь был одержим не живыми, а мертвыми: он был помешан на реанимации безжизненных тканей и, в частности, оживлении человеческих останков. И в самой войне и ужасных побочных продуктах, которые она производила, словно огромная дымящаяся фабрика смерти, он видел идеальную среду для своих тайных исследований... не говоря уже о неограниченном доступе к изобилию сырья.

Я пришел на войну как коллега Уэста, да, но глубоко внутри я чувствовал, что отвечаю на тонкий призыв высшей силы, что я – и мои хирургические навыки – были инструментами добра в театре зла. Я прибыл с высокими идеалами и в течение года покинул Фландрию с ввалившимися глазами, сломленный, и моя вера в человечество висела на тонкой нити. В течение многих месяцев во мне боролись воспоминания, мертворожденные болезненные тени – живые, ползающие и заполняющие мое горло, и временами я не мог ни глотать, ни дышать в одиночестве.

Если это покажется мелодраматичным, пусть непосвященные подумают об этом:

Фландрия, 1915 год.

Тесный, вызывающий клаустрофобию лабиринт заболоченных траншей, врезающихся во взорванную землю, как глубокие хирургические шрамы. Не прекращающиеся в течение долгих туманных дней и темных глухих ночей грохот пулеметов и разрывы высокоскоростных снарядов, грохот траншейных минометов и сдавленные крики отравленных газом солдат, запутавшихся в крепостных валах из колючей проволоки. Вонь горелого пороха, влажного разложения и экскрементов. Зловоние гниющих трупов, тонущих в морях вязкой коричневой грязи. На мешках с песком копошатся крысы. Небо озаряют вспышки, и вниз летят снаряды. И смерть. Боже милостивый, Смерть буйствует, сеет и жнет, собирая свой мрачный урожай в изобилии, пока скапливаются тела и идет дождь.

Это было как раз то место, где мог бы процветать человек с особыми талантами Герберта Уэста.

В отличие от меня, который верил в существование человеческой души и ее вознесение после смерти к престолу Божьему, Уэст не придерживался таких заблуждений (как он выразился). Он был научным материалистом, убежденным дарвинистом, и душа была для него религиозной фантазией, а Церковь существовала только как политическое образование, угнетающее и контролирующее массы ради своей собственной выгоды. Жизнь по своей природе механистична, - утверждал он, - это всего лишь органическая машина, которой можно манипулировать по своему желанию. И когда я сомневался в этом, он неоднократно доказывал это с помощью разработанного им реагента, который возвращал жизнь в мертвых... часто с самыми невыразимыми результатами.

Даже сейчас, много лет спустя, я вижу Уэста – тощего, бледного, с голубыми глазами за стеклами очков, горящими с божественной интенсивностью, когда он перебирал груды трупов, шептал нечестивые замечания и хихикал своим низким холодным смехом, пока рылся, как мясник, отбирая самые лучшие части тела... комок кишечника, случайный неповрежденный орган, особенно пропорциональную конечность или неповрежденный труп – что случалось крайне редко. Я вижу трупы, плавающие в затопленных воронках от бомб, и черные тучи голодных трупных мух. И я вижу испуганные глаза молодых людей, которые собираются подняться наверх в поисках своей смерти.

Я вижу Фландрию.

Я вижу мастерскую Уэста – переоборудованный сарай, наполовину хирургический театр, наполовину дьявольская лаборатория. Вижу разные вещи в банках и сосудах с пузырящейся сывороткой... останки, которые должны быть мертвы, но были ужасно оживлены в подобии омерзительной жизни. Я вижу обезглавленное тело майора сэра Эрика Морленда Клэпхема-Ли, которое реанимировал Уэст. И я слышу, как голова майора кричит из чана с дымящейся тканью рептилии прямо перед тем, как немецкий снаряд превратил сооружение в пылающую кучу.

Но хуже всего сны, которые приходят ко мне с наступлением тьмы. Ибо я вижу Мишель. Четкая, призрачная... Она приходит ко мне ночью, как брошенная любовница. На ней белое свадебное платье, похожее на струящийся саван. Оно забрызгано грязью и кровавыми сточными водами, покрыто плесенью и кишит насекомыми. Я отчетливо слышу, как они жужжат и щелкают. Я чувствую ее запах, пропитанный в равных долях мухами и пылью, плесенью, грязью и могильной землей. Она подходит ко мне с протянутыми руками, и я так же устремляюсь к ней. Ее свадебный шлейф обесцветился, оборвался, его теребят жирные кладбищенские крысы, чья вонь – это вонь самых темных, гниющих траншей Фландрии. Когда ее руки обнимают меня, я начинаю дрожать, потому что чувствую могильный холод ее плоти и личинок, извивающихся в ее саване. Меня тошнит от ее вони.

Она не целует меня.

Потому что у нее нет головы.

2. Ходячие Мертвецы

Крил пробыл во Фландрию на четыре месяца, присоединившись к 12-му Мидлсекскому полку, когда его пригласили в небольшую диверсионную группу, собранную наспех. Никаких добровольцев. Сержанты спустились в первую попавшуюся траншею и выбрали людей наугад, как яблоки из бочки, и никто из них не был слишком рад этому.

Почему-то он думал, что в таком деле должны применять немного больше военной точности, но это ничем не отличалось от всего остального в той войне. Эники-беники ели вареники. Глядя на суровые лица избранных, Крил спросил сержанта Бёрка, что будет, если кто-нибудь из них откажется подчиниться.

На лице Бёрка появилось то страдальческое выражение, которое, казалось, часто вызывал Крил. Он был помощником Крила. Его работа состояла в том, чтобы держаться рядом с Крилом, по возможности сохранять его в целости и сохранности, и уберегать от неприятностей... если такое было возможно.

- Ну, его бы заменили, верно? - сказал Бёрк. - И расстреляли бы его.

Крил записал это, забавляясь своим собственным вопросом.

Будучи журналистом, он находился там из-за взаимных страданий генерального штаба и офицеров. У британцев уже были свои, тщательно контролируемые корреспонденты, им не нужно было, чтобы к ним заявился какой-то янки из "Канзас-Сити Стар" и все испортил своим бойким языком и дерзкими манерами. Hо президент Рузвельт подтолкнул британцев к этому вопросу, заявив, что если американские корреспонденты не внедрятся в британские и канадские подразделения, это сведет на нет все усилия военных... другими словами, если американцы не представят американскому обществу надлежащий расклад, он никогда не сможет заставить общественность поверить в выделение войск и средств из бюджета на благо войны.

Таким образом, Британским экспедиционным силам пришлось подчиниться, а БЭС не любил подчиняться чему-либо.

В отряде было четверо мужчин: сержант Кирк, капрал Смоллхаус, рядовые Джейкобс и Капперли. В дополнение к винтовке Энфилдa co штыком, Джейкобс нес пятьдесят патронов. Кирк отвечал за взрывчатку. Он нес рюкзак, набитый гранатами Миллса. Смоллхаус тоже был гранатометчиком. Последним в очереди был Капперли, еще один стрелок с пятьюдесятью патронами в патронташе.

Две другие диверсионные группы, во главе с двумя другими сержантами также должны были скоро выйти.

- Что ж, поиграем в непослушных школьников, - сказал Кирк, ухмыляясь. - Наша работа заключается в том, чтобы раздражать, мешать и создавать проблемы. Шило в жопе – это про нас. Это будет весело.

Крилу показалось интересным, что Кирку, который, по всем отзывам, был довольно приличным парнем, действительно нравились эти рейды. В его глазах был озорной блеск, а на лице застыла кривая улыбка, как будто назначенное задание было чем-то, вроде детской шалости, вроде опрокидывания сортиров или подкладывания червивых яблок в учительский стол.

С Бёрком и Крилом, следовавшими за ними по пятам, они перевалили через вершину в сумерках и оказались в грязной, усеянной трупами пустоши Ничейной земли[9]. Бойцы с почерневшими лицами двигались как тени, шли, низко пригнувшись, или ползли по грязи, а вокруг них темными реками двигались легионы крыс-трупоедов. Лежа на животе, Кирк проделал им дыру в проволоке, и через несколько минут они заметили двух немецких передовых часовых. Джейкобс и Капперли молча вывели их из строя, поднявшись незаметно, словно тени, позади них и ударив их прикладами винтовок по головам, а затем вонзив штыки в горло. Это заняло всего лишь несколько секунд, и единственным шумом были удары прикладов винтовок о шлемы и журчание крови, пузырящейся из перерезанного горла.

Затем налетчики бесшумно опустились в первую линию окопов, которые находились на значительном расстоянии от основной системы немецких траншей. Они пробирались по ним, переходили от отсека к отсеку, бросая гранаты, заслышав движение. Таким образом они убили полдюжины немецких солдат. Это было довольно эффективно, - подумал Крил, - и в основном благодаря элементу неожиданности. Менее чем за час до этого был артиллерийский обстрел, который выбил немцев из их окопов и загнал в их засыпанные мешками с песком блиндажи на возвышенности. Единственными оставшимися людьми - были часовые, и они поплатились своими жизнями, поскольку все три рейдовые группы двигались быстро, расчищая траншеи и крадя снаряжение, уничтожая все, что они не могли взять с собой.

Позже Бёрк сказал Крилу, что это был почти идеальный налет, так как обычно немцы слышали, как они перерезали проволоку, и открывали пулеметный огонь.

Три отряда вместе очистили более четырехсот футов[10] траншеи, прежде чем услышали, как немецкие силы реагирования начали контратаку.

Налетчики выскользнули из траншей с тремя пленными, побежали и, спотыкаясь, вернулись к своим позициям. В общем, это был безумный, душераздирающий способ убить несколько часов.

Одним из пленных немцев был старый седовласый сержант, у которого во рту осталось всего два зуба. Он мгновенно сдался, вскинул руки и закричал:

- Kamerad![11]

- Многие так же легко сдаются, - сказал Бёрк. – Он просто рад, что выйдет из этой кровавой войны.

Пленных отвели в одну из британских землянок, где их мог допросить офицер разведки. Крил, Бёрк и еще несколько человек ждали там вместе с ними. Крил дал старому сержанту сигарету, и тот ухмыльнулся своими почти пустыми деснами. Он курил сигарету, снова и снова бормоча себе под нос "Kamerad", как бы подкрепляя свою мысль. Но через некоторое время он стал выглядеть очень мрачно, без умолку болтая и указывая в направлении Ничейной земли.

- Die toten... die toten! - начал кричать он, его глаза стали темными, как обгоревший пепел. - Die toten... die toten dieser spaziergang! Das tote wandern! Die toten dieser spaziergang!

- Хорош трепаться, - сказал ему Бёрк.

Но если это и была простая болтовня, то это было самое необычное, что Крил слышал на той войне. Может быть, его немецкий был не так хорош, но то, что говорил сержант, было слишком ясно, и за этим безошибочно угадывался страх.

Мертвецы, - сказал он. - Там бродят живые мертвецы.

Именно тогда у Крила появилось несколько идей, и его глаза загорелись, словно у акулы, учуявшей запах крови в воде.

3. Memento Mori[12]

Немцы предприняли небольшое, незначительное, нерешительное наступление, в результате которого их трупы были разбросаны по периметру, как рис после свадьбы. Шел дождь, раздувая трупы, превращая их в особенно неприятные белые холмики разложения, которые расцветали странными наростами грибов. Хотя вонь от них была не хуже обычного запаха Фландрии, дошло до того, что офицеры начали жаловаться, и наконец было решено принять некоторые меры. Небольшой группе было поручено похоронить их в братской могиле.

Крил пошел с ними, прихватив с собой свою маленькую камеру "Брауни" и сделав несколько хороших снимков трупов. К тому моменту у него была целая коллекция: трупы, разбросанные взрывом по деревьям, запутавшиеся в проволоке, тонущие в грязи, кишащие крысами, и – его любимый – немецкий офицер, которого расстреляли из пулемета, но он застыл в небрежной позе с помощью острой дубовой ветки, пронзившей его спину. Когда Крил сделал этот снимок, спустя много месяцев после Первой битвы при Ипре, местные вороны и канюки почти ободрали офицера до костей – в его грудной клетке и черепе гнездились воробьи – и он очень походил на скелет на веселой дневной прогулке в стальном шлеме набекрень.

В ту войну у Крила появилась навязчивая идея собирать фотографии погибших, как и в других войнах, которые он освещал в своих статьях. Британцы же либо вежливо игнорировали его, либо были откровенно оскорблены тем, что он делал.

- Зачем? - спросил его однажды Бёрк. - Зачем тебе нужны эти фотографии? Ваша газета не будет печатать подобное.

Крил рассмеялся так же, как всегда смеялся над глупыми вопросами: холодным, горьким смехом.

- Я делаю это, потому что не понимаю, что такое смерть. Я не понимаю процесса превращения жизни в смерть.

- Нечего понимать, приятель. Это либо есть в тебе, либо нет, смекаешь? Моя матушка сказала бы, что это Божье дело.

- Да, Божье, но избирательное право человека.

На следующий день после того, как трупы немцев свалили в братскую могилу, БЭС предприняли свою собственную небольшую контратаку и с аналогичными результатами. Линии траншей стояли неподвижно уже несколько месяцев, единственными изменениями было количество трупов, оставленных тухнуть на солнце и плавиться в грязи Фландрии, словно восковые чучела.

Потом Крил наблюдал за ходячими ранеными – грязные, покрытые коркой грязи, усталые, окровавленные – с перевязями и повязками, и все они говорил так, как будто война стерла их голоса и превратила их в немых. Они шли, прихрамывая и ковыляя на опухших ногах, процессия изувеченных, и у него возникло ощущение, что, когда они подписывались под мрачными тенями плакатов Китченера (ТЫ НУЖЕН НАМ!), они не ожидали, что все будет именно так. У всех у них были одинаковые мертвые глаза - серые, как лужи дождевой воды. Единственная разница между ними и мертвецами, разбросанными по Ничейной земле, заключалась в том, что они двигались на своих двоих.

Die toten dieser spaziergang?

Без сомнения.

Серьезно раненых переносили в носилках в машины скорой помощи для перевозки в Медпункт батальона или Пункт по эвакуации раненых, и большинство из них умрут, прежде чем доберутся туда. Крилу нравилось болтаться поблизости и ловить любые слухи, какие только удавалось подслушать. Он подслушал, как трое мужчин, ослепленных газом, с залепленными марлей глазами, обсуждали то, что они там видели, и это было почти одно и то же. По их словам, на них обрушился газ грибообразным, клубящимся зеленым облаком, которое к тому времени, когда достигло их, стало светящимся желтым пятном, обдуваемое восточными ветрами. Затем немцы выпустили мощный шквал снарядов и дымовых гранат, которые окутали поле боя едким белым дымом, густым, как лондонский туман. Солдаты начали блуждать в нем, рассыпавшись в неверном направлении. Они падали в затопленные воронки от снарядов и тонули. Некоторые сгинули бесследно в желто-коричневой грязи. Комбинированный газ и дым пахли серой, - настаивал один из них. Нет, больше похоже на эфир, да, определенно эфир, - сказал другой. Но третий утверждал, что это был запах канифоли. Они не могли согласиться с этим, но были согласны с тем, что погибли сотни людей, как немцы, так и англичане, задыхаясь от дыма, давясь, захлебываясь, а их легкие растворялись в желтой пене, которая выливалась из вопящих ртов.

Крил прошелся среди раненых и обнаружил, что некоторые из них пробыли там несколько дней после последнего наступления, лежа в воронках под дождем, без еды, без воды, отбиваясь от крыс, которых привлекал сырой, сочный запах их ран. Многие из них совершенно обезумели, а многие другие пребывали в хорошем настроении, несмотря на то, что их раны кишели личинками.

Еще долго после того, как носильщики с носилками и машины скорой помощи уехали, Крил все еще стоял там под серой послеполуденной моросью, прислушиваясь к отдаленному грохоту артиллерийских орудий и гораздо более близкому хлопанью простыней, которые укрывали мертвых у его ног. Он сделал их снимки, и особенно те, где его собственная темная тень упала на них, словно Смерть, пришедшая забрать cвое.

Куря сигарету и бормоча себе под нос что-то, чего даже он не осознавал, он стоял среди них, вдыхая прохладный медный запах искалеченной плоти и горячий запах инфекции, грязных повязок и трупного газа.

Внезапно он почувствовал, что не один.

Его охватил удушающий, леденящий душу страх, и он не смог подобрать этому чувству названия. Только то, что это все было вокруг него – пелена поднимающейся черной смерти, нечто неземное, одержимое злобным разумом, которое, казалось, стояло прямо за ним и дышало холодным зловонием катакомб ему в затылок. Ему показалось, что он полностью погрузился в него. Когда это чувство отпустило его, он стоял на коленях, тяжело дыша, дрожа, игнорируя дикое, безумное желание лечь рядом с мертвыми и закрыть глаза, чтобы узнать то, что знали они.

И в его голове снова, снова и снова звучал голос того сержанта: Die toten dieser spaziergang.

4. Трупные Крысы

По ночам наружу вылезали крысы.

Это выглядело так, будто где-то прорвало черную трубу, они в большом количестве выныривали из укрытий и нор, грязных гнезд в колючей проволоке и мест для ползания под валами из мешков с песком. Некоторые солдаты говорили, что они гнездились внутри трупов на Ничейной земле, прожевав дыру в животе, где они могли рожать своих детенышей в гниющей темноте.

Несмотря на это, они выскакивали, роились, разносили инфекции, питались мертвецами, кусали живых, собирали объедки, ползали по кучам мусора и даже обгладывали кожаные ботинки и ремни... довольно часто прямо с какого-нибудь бедняги. Исчисляемые миллионами, они не знали страха. Они бежали по траншеям в огромном количестве, переползая через людей, спящих или бодрствующих. Это были огромные серые твари, откормленные падалью, с бешеными глазами-бусинками, шкурами, жирными от слизи и грязи, и зубами, вечно грызущими, жующими и кусающими.

Они были константой войны. Когда наступало затишье и британским бойцам надоедало очищать свои мундиры от гнид, они отстреливали крыс с мешков с песком или прикармливали их беконом на дулах своих винтовок. Обнаружив гнездо, они забивали крыс до смерти своими тяжелыми сапогами и затаптывали детенышей... Не то, чтобы это уменьшало их численность. Иногда предприимчивые молодые офицеры, новенькие в окопах и боявшиеся разделить их с задумчивыми грызунами, закрывали блиндажи проволочной сеткой, тратя на это часы, только чтобы обнаружить четырех или пятeрыx крысюков, толпящихся под их обеденным столом в поисках объедков.

Война породила мусор и человеческие обломки, и это привело к появлению крыс. Это был порочный круг, и от него было только одно лекарство: мир.

5. Жертвы

Немцы прервали ожесточенный налет на рассвете 12-го числа химической атакой - сочетанием горчичного газа и хлора - и довольно много людей окутали желтые облака смерти, прежде чем они успели надеть маски. Крил вызвался выйти в ту ночь при свете луны с похоронной группой. Немцы сделают то же самое, и это будет что-то вроде неофициального прекращения огня, пока обе стороны будут собирать все, что можно собрать.

- Черт побери, - сказал сержант Бёрк, когда пронюхал об этом. - Во что, черт возьми, ты втянул нас на этот раз? Чертова похоронная процессия?

- Ну же, Бёрк, - сказал Крил. - Всего лишь небольшая прогулка по Ничейной земле.

- Я был там больше раз, чем хотелось бы.

- На этот раз в тебя никто не будет стрелять.

- Ну-ну, посмотрим, - проворчал Бёрк.

В тот же день, днем, они поехали на машине скорой помощи с последними выжившими после отравления газом в Лагерь отдыха номер Четыре. Среди аккуратных рядов остроконечных больничных палаток было много раненых, но большинство мужчин казались вполне здоровыми, подумал Крил. Группы английских солдат рыли могилы в полях, обливаясь потом, в то время как старший сержант топтался вокруг, ругаясь на них и щелкая хлыстом для верховой езды по ноге.

- Что здесь происходит? - спросил Крил.

Бёрк рассмеялся.

- Эй, не глупи, приятель. Что, по твоему мнению, здесь еще может происходить? У этих парней сифон, почти у каждого из них.

- Сифон?

- Да, трипак, мандавошки, старый добрый сиф, oспа.

Теперь Крил понял: сифилис. Во время экскурсии по лагерю они по мелким обрывкам узнали о чем-то вроде пандемии венерических заболеваний, которая поражает подразделение за подразделением. В связи с этой ситуацией военное министерство начинало терять терпение, и на доске объявлений появилось сообщение от самого лорда Китченера, в котором говорилось что-то о том, что в будущем любого человека, признанного непригодным к действительной службе из-за венерической заразы, постигнет ужасная участь: его жена, родители или родственники будут письменно проинформированы о его состоянии и о том, как он заразился.

Больные сифилисом находились в лагере, чтобы пройти новое немецкое лечение под названием "606", которое включало инъекции ртути.

Крил отметил все это в своем блокноте.

- Ты же не думаешь, что тебе позволят это напечатать, не так ли? - cъязвил Бёрк.

И Крил ответил ему, что однажды война закончится и он вернется в Штаты, и тогда он напишет об этом книгу, расскажет правду о том, как все было, а не размытую, зацензуренную чушь, которую выпускает пресса.

Проблема с венерическими болезнями, как говорил Крилу военный врач, заключалась в том, что многие француженки находились в отчаянном состоянии. Их мужчины ушли сражаться с немцами. Призвали даже стариков – всех, кто был способен держать винтовку. Таким образом, у этих женщин не было возможности купить еду или накормить своих детей, поэтому они прибегли к самому древнему трюку.

Дерзкий рядовой из Королевской артиллерии рассказал Крилу, как именно это происходило:

- Договариваешься с кем-нибудь из этих старых сморщенных мумий, которые на все согласны, понимаешь? Даешь им пятифранковую купюру, и они ведут тебя в грязную старую комнату с грязной старой кроватью в углу. Затем как можно быстрее, сэр, она расстегивает твою ширинку и сама ощупывает и сжимает твоего дружка, чтобы проверить, нет ли у тебя гноя или какой-либо подобной гадости. Затем снимает свои трусики, и это то еще зрелище. Если это не спугнет тебя, тогда действуй. А когда ты перестанешь дергаться и пыхтеть, она вскипятит чайник и даст тебе чашку с травами и отварами или еще чего для лечения болезней.

Крил записал все это, уже обдумывая главу, посвященную проституции и другим порокам в его книге. Это должно было быть уместно, и когда он рассказал об этом Бёрку, тот не мог перестать смеяться.

- Ваш мозг не совсем в порядке, мистер Крил, - сказал он.

Крил сделал несколько снимков людей, хоронящих мертвых, потому что ничего не мог с собой поделать. Его тянуло к этому. Бёрк утащил его оттуда прежде, чем некоторые из копателей, похоже, вознамерились добавить еще один труп в свою коллекцию.

На обратном пути на фронт он попытался заставить Бёрка рассказать о его опыте работы с лондонскими винтовками. Он получил Крест Виктории в битве при Эне за то, что в одиночку захватил немецкий пулемет и уничтожил отряд, который управлял пулеметом, а затем направил его на самих немцев и проредил их ряды. Но Бёрк не хотел говорить об этом.

Вместо этого он рассказал:

- У многих парней была такая сильная дизентерия, что они разрезали свои брюки сзади, чтобы просраться во время боя, - сказал он без тени юмора. - Ничто не может отнять у человека достоинство так же, как понос каждые пять чертовых минут. Тебя посылают сюда сражаться в окопах с крысами, вшами и с гниющими трупами, и ты заболеваешь траншейной лихорадкой и дизентерией. Что это за гребаная война, я тебя спрашиваю?

Он продолжал рассказывать историю о Лондонских стрелках, сражавшихся со спущенными до лодыжек штанами – настолько они были измучены дизентерией – или "пердящими приседаниями", как он это называл. Сержанта Холмса, которого все ценили за его остроумие, здравый смысл и отеческое, справедливое отношение к ребятам из его взвода, дизентерия мучила настолько сильно, что он больше не мог ходить. Он ползал, бледный и дрожащий, со спущенными штанами, его зад и рубашка были испачканы его собственным коричневым дерьмом. Они приглядывали за ним, но в какой-то момент он уполз в канаву для отхожего места и был так слаб, что упал в грязь, и у него не было сил, чтобы выбраться оттуда. Он утонул в мерзкой, засиженной мухами луже экскрементов.

6. Погребение

К шести часам вечера Крил и Бёрк вернулись в окопы, а затем все закончилось подробностями захоронения, по поводу которого продолжал ворчать Бёрк. Сержант Хейнс сформировал свою похоронную группу, и они отправились через вершину на Ничейную землю, надев маски, потому что за впадины и низины все еще цеплялся газ. Немецкие похоронные группы подошли к ним на расстояние нескольких ярдов, но проигнорировали их, как и англичане – немцев.

Сойдя с дощатых настилов, они угодили в густую мокрую грязь, временами засасывавшую людей по пояс, и приходилось сильно постараться, чтобы вытащить их обратно. Повсюду были трупы: некоторые торчали из грязи, а некоторые плавали поверх нее, все они были желтые от газа, покрытые волдырями, их конечности были искривлены, мертвенно-белые пальцы сжимали горло, а изо рта свисали пузырящиеся клубки желтой рвоты вместе с отрыгнутыми кусками легких.

Это была ужасная работа.

Поскольку снайперский огонь не вызывал беспокойства, мужчины несли затененные фонари и не раз останавливались, когда из затопленных нор и воронок от бомб вырывались стремительные вереницы крыс, огромных тварей, которые не обращали на них внимания, пищали и грызли мертвых, погружая свои морды в свежевырезанные глотки и пробираясь в желудки трупов.

Похоронная процессия дважды останавливалась, когда в тусклом круге света показывались сотни злобных красных глаз, наблюдавших за ними.

Вот бы у меня с собой была моя чертова камера и немного света, чтобы поснимать, - подумал Крил.

Сквозь липкий туман моросил дождь, и вокруг их ног сгустились клубы плотной дымки, когда они вытащили свои ботинки из грязи и осторожно сделали еще один шаг, а вокруг витала ядовитая вонь непогребенных мертвецов. Они видели множество тел или их фрагментов, пролежавших там долгое время, но в большинстве своем там не было ничего, кроме тщательно обглоданных скелетов. Они нашли череп немца в колючей проволоке, его шлем все еще был на месте... Кто-то сунул ему в зубы окурок сигары. Изуродованные боями трупы торчали из засасывающей желтой грязи, как покосившиеся белые надгробия, а вокруг них копошились крысы – черная армия паразитов. Один из англичан ступил в лужу грязи и погрузился в мягкое белое месиво из дюжины раздутых трупов немецких бойцов. Он чуть не сошел с ума, прежде чем они вытащили его из месива.

Ночь была темной, воздух – сырым и приторным. Время от времени они слышали крики немцев, когда те делали какое-нибудь ужасное открытие.

- Черт возьми, - пробормотал Бёрк, когда наступил на тело и три или четыре жирные крысы вырвались из брюха, зажав в челюстях трупное мясо.

Крил нашел труп, который двигался сам по себе, и Хейнс, используя свой штык, довольно скоро обнаружил причину: внутри него было крысиное гнездо. Доведенный до безумного исступления, он покромсал взрослых особей на ленты и растоптал слепых извивающихся крысят, размазав их по земле.

Хейнс велел им надеть маски, когда они обнаружили десятки крыс, ползающих по земле, словно большие мясистые слизняки. Все они были отравлены газом и массово подыхали. Пара солдат начали пинать их, как футбольные мячи, хихикая, когда те шлепались в коричневые помои.

Примерно через тридцать минут они обнаружили три трупа, скрючившихся вместе на краю доски. Это были люди из 12-го, и Хейнс и остальные узнали их, несмотря на то, что трупы были покрыты желтой слизью.

- Смотрите, - сказал Хейнс. - Опять крысы.

Животы у всех троих были довольно основательно выдолблены, отсутствовала даже плоть в их глотках. Хейнс и остальные стояли вокруг в своих масках с выпученными глазами, ругаясь и пиная все, что попадалось под руку, а Бёрк присмотрелся повнимательнее, отмахиваясь от туч мух, которые были толстыми, как одеяло.

- Видишь? - сказал он Крилу, вне пределов слышимости остальных, указывая на большие порезы и проколы в костях обнаженных ребер при свете фонаря. - Ни у одной крысы не бывает таких зубов. Слишком большие.

- Собаки?

Но Бёрк только покачал головой и промолчал.

- Здесь следы... маленькие, - сказал один из солдат.

Они подошли к доске и увидели на ней скопление грязных следов, что было не так уж удивительно, за исключением двух вещей: это были отпечатки босых ног и очень, очень маленькие.

- Дети, - сказал Бёрк. - Детские следы.

- Здесь? - сказал Хейнс, снимая маску и вытирая потное, покрытое пятнами лицо. В его глазах застыло что-то очень похожее на абсолютный ужас. – Здесь не может быть никаких детей... только не здесь...

Но доказательства были безошибочными: по Ничейной земле бродили босые дети. Это казалось немыслимым, но для каждого человека, стоявшего там, не было никаких сомнений в том, что они видели. Иногда грязь могла увеличиваться в размерах от сырости, делая отпечатки больше, чем на самом деле, но, конечно, меньше становиться они не могли.

Некоторое время все молчали, и Крил подумал, что этот момент навсегда запечатлеется в его мозгу: британцы, стоящие вокруг него, по щиколотку в грязи Фландрии, дождь, стекающий по этим мрачным маскам, туман, клубящийся вокруг них, трупы, гниющие в грязи.

И когда он мысленно зафиксировал этот момент с чем-то очень близким к истерике, голос в его голове сказал: Детские следы. По ночам по Ничейной земле рыщут дети. Босоногие дети. И эти тела погрызли не крысы или дикие собаки, сказал Бёрк. Ты не осмеливаешься соединить все воедино, потому что это было бы безумием... и все же, все же ты знаешь, что есть что-то ужасно неправильное во всем этом. Ты чувствуешь это всем своим существом, в своих костях, в темных уголках своей души.

- Слышал однажды историю о... – начал было говорить один из солдат, но Хейнс накинулся на него, схватил его и дико встряхнул.

- Прекратить разговоры! Ты меня понял? Заткнись!

После этого, такие торжественные, какими могут быть только гробовщики, они быстро закончили свою работу, и каждый мужчина внезапно осознал, что вокруг них тянутся длинные тени и что в них может скрываться что угодно. Не теряя времени, они вернулись в окопы.

Ибо что-то чертовски неестественное бродило по Ничейной земле, и они все это знали.

7. Небылицы

Солдаты, когда они собирались в землянках, чтобы ночью погреть пальцы о пылающую маленькую угольную жаровню, и их животы согревались ежедневной порцией рома, начинали рассказывать сумасшедшие истории при свете луны. И, возможно, иногда они делали это потому, что им было что рассказать, а иногда потому, что им просто нужно было услышать свои собственные голоса.

Крил прекрасно понимал эту часть дела.

После особенно сильного обстрела в секторе Ле-Туке немецкими 18-фунтовыми пушками, свистящих взрывов, которые разносили мешки с песком на куски, молодой рядовой из 2-го Ланкаширского стрелкового полка с глазами, похожими на дымчатое стекло, ощупывал свои руки, ноги и грудь в смотровой траншее.

Стоя там по колено в замерзшей грязи, Крил сказал:

- Все в порядке, сынок. Ты еще цел.

- Эх, дело не в этом, сэр, - сказал рядовой, трогая свое испачканное грязью лицо. - Видите ли, дело совсем не в этом. Это просто... ну, я удостоверяюсь, что я твердый и что не стал призраком. В одну минуту ты тверд, как кирпич, а в следующую уже ничто, кроме бесплотного призрака.

В окопах, где смерть наступала так быстро, была реальная необходимость доказать себе, что ты действительно жив, все еще существо из плоти и крови. Когда ты проводишь одну несчастную неделю за другой, живя в том, что представляло собой засыпанные мешками с песком канавы, с моросящим дождем, льющим на тебя, со звоном в ушах от пулеметного огня, созерцая изрытый ямами пейзаж – изрытую воронками полосу колючей проволоки и непогребенные трупы, освещенные ночью мерцающим зеленым светом... все становилось сюрреалистичным. И потребность доказать себе, что ты не в каком-то пустынном аду или чистилище, на вечную вечность, становилась очень сильной.

Крил и сам не раз это чувствовал.

Описывая сложности жизни в окопах, он всегда ощущал безумие, будучи немым свидетелем всего этого. Очень часто это проявлялось в форме историй. Особенно после ожесточенных действий или рейда, как плохая кровь, которую нужно было пустить.

Он слышал о чудовищных стаях крыс, которые убивали живых людей. О видениях Христа и Девы Марии в окопах. О призраках мертвецов, патрулирующих периметры. И от одного особенно напуганного сержанта Королевского стрелкового корпуса он слышал о существе, наполовину птице, наполовину женщине - ведьме, которая питалась трупами (позже он узнал, что это была старая как мир, много раз пересказанная история о поле боя, которая предшествовала временам Кромвеля).

Но он был реалистом.

Семнадцать лет в качестве военного корреспондента делают человека реалистом. Это вытягивает любую сентиментальность из твоей души, и иногда это не так уж плохо. Война, любая война, достаточно плоха и без того, чтобы все усложняло богатое воображение.

Но после погребения... и того, что сказал тот немецкий сержант... он начал думать по-другому.

Именно состояние этих трупов и следов преследовало его в течение нескольких последующих дней. Может быть, это вообще ничего не значило... И все же его разум не отпускал это. Снова и снова он переживал то, что увидел там, и у него начало возникать то чувство в животе, которого не было уже много лет... чувство, что он на что-то наткнулся. И когда это чувство усилилось, когда он почувствовал запах крови, он понял, что так или иначе ему придется отследить ее источник.

Но он шел медленно.

Он шел легко.

Другие на его месте, находясь там по милости БЭС – даже если их причины не были совсем альтруистическими – не могли нагонять волну. Он не был похож на некоторых британских репортеров, таких парней, как Джон Бьюкенен или Валентайн Уильямс, Генри Невинсон или Гамильтон Файф, признанных аккредитованными военными корреспондентами. Они были выбраны британцами для пропаганды и отлично справлялись с ней, скрывая от британской общественности ужасную правду о войне и тонко создавая ошибочное представление о доблестной борьбе против кровожадных диких гуннов (с небольшими, приемлемыми потерями, конечно). Если бы они узнали правду о том, что творится с их сыновьями и мужьями, братьями и отцами в мясорубках окопов, на улицах начались бы беспорядки.

Крила оскорбляли зацензуренные новости.

Возможно, его собственные статьи были зацензурены, но ему удалось сохранить в них какую-то долю отчаяния. Он не стал бы орудием коррумпированных политиков, независимо от того, на какой стороне Атлантики они были.

Но он знал, что должен быть осторожен.

Ему приходилось выжидать.

Поэтому поначалу он вел себя незаметно, просто прислушивался.

И продолжал слышать одно и то же снова и снова: там что-то было. Что-то, что не было человеком. Что-то, что питалось ранеными и умирающими. Он записал все это в свой блокнот, думая, что это сможет оживить еще один мрачный рассказ о войне.

Затем трое бойцов 12-го полка исчезли с караула в двух шагах от немецких передовых окопов. И это после того, как не один, а сразу два отряда резки проволоки не вернулись с задания.

- Это все проклятые немцы, - сказал сержант Хейнс. - Они подкрались к ним, взяли их в плен. Фрицы довольно хороши в подобных вещах.

Это было возможно всегда. Но сержант Стоун, возглавлявший эту троицу, был чрезвычайно способным.

- Ну, и когда вы выходите? - спросил его Крил.

- Завтра, - сказал Хейнс. - Мы немного осмотримся, пока есть возможность скрыться в тумане.

- Я хочу пойти с вами.

- Ты?

- Да.

Сержант вздохнул.

- Хорошо. Но возьмешь винтовку и снаряжение, как и все остальные. Если отстанешь, то останешься там навсегда.

8. Ничейная Земля

Хейнс был прав насчет тумана: он появился с рассветом, белый и дымящийся, идеальная обволакивающая стена, которая скрывала все, превращала все обломки на Ничейнoй земле в серые неясные очертания. По мере того, как солнце поднималось все выше и выше, туман не рассеивался. Казалось, от самой разбитой, скользкой от грязи земли шел пар. Он накрыл траншеи, как саван, и видимость упала до десяти или двенадцати футов. Крил слышал людей и лязг их снаряжения, но не видел их.

Не было времени любоваться туманом, когда офицеры и сержанты приказали солдатам "встать", и они поднялись на огневую ступеньку, примкнув штыки, чтобы защититься от налета на рассвете. Каждый день было одно и то же. Затем последовало то, что англичане называли "утренней ненавистью", в ходе которой обе стороны обменялись пулеметным огнем и несколькими легкими обстрелами, просто чтобы снять напряжение ожидания. Это продолжалось недолго. Солдаты встали, почистили винтовки и снаряжение, а потом их осмотрели офицеры.

- Слышал, ты идешь с нами на прогулку, - сказал капрал Келли Крилу, когда они завтракали черствым хлебом, беконом и печеньем.

- Так точно, - ответил ему Крил.

- Там не будет ничего хорошего, сэр, - сказал Келли, прикрывая свой паек от легкого падающего дождя. - На твоем месте я бы передумал. Тебе идти необязательно, в отличие от нас.

Страх, лежащий в основе его слов, был непреодолим, но это был естественный страх перед врагом или же что-то другое? Крил не спрашивал. Не было смысла заставлять кого-то из парней дергаться и нервничать, как он.

- В какие чертовы ситуации ты меня втягиваешь, - сказал ему Бёрк, закуривая сигарету. - Думаю, в бою я был бы в большей безопасности.

- Там что-то происходит, - сказал ему Крил, - и я должен выяснить, что.

- Ты еще не забыл об этом, приятель? - удивился Бёрк.

- Да, и я буду заниматься этим, пока не выясню все. Только не говори мне, что не чувствуешь то же самое, что чувствую я. Там что-то есть. Что-то невероятное. Что-то неестественное.

Это заставило Бёрка рассмеяться.

- Ты веришь в эти байки? Ты, старина Крил? Главарь всех циничных ублюдков? Господи, я и не знал, что ты суеверный.

- Ты видел те следы. И ты что-то почувствовал там.

Но Бёрк был с этим не согласен.

- О нет, нет уж. Я ничего не почувствовал. И это потому, что я люблю крепко спать по ночам.

После завтрака туман был все таким же густым, и Хейнс собрал их вместе – Крила, Бёрка, Келли и рядового, известного как Скретч, из-за его заражения вшами, - и они поднялись на огневой рубеж. Капитан Кротон осмотрел периметр в свой траншейный перископ.

- Чисто, - сказал он. - Хорошее время, как и всегда.

Когда они перебирали мешки с песком, Крил понял, какой страх гложет каждого человека на линии. Какими бы грязными и отвратительными ни были траншеи, в них была безопасность, а за ними ждала смерть, прячущаяся в каждом углублении и канаве. Они ползли по грязной земле, проскальзывая сквозь проломы в валах из колючей проволоки, которые были усеяны подобранными птицами скелетами, и довольно скоро они оказались на Ничейнoй земле.

Хотя туман все еще был густым, Крил мог видеть разрушенный ландшафт из пробоин от снарядов, сочащуюся розовую глину и лужи коричневой грязи, груды измельченного кирпича. Когда-то здесь был лес или роща, а теперь это была просто пустошь из пней и безликих деревьев, возвышающихся, как телеграфные столбы, среди бездонных черных грязевых дыр, пересеченных досками.

- Всем оставаться позади меня, - сказал Хейнс. - Замрите и ведите себя тихо.

- Делай, что говорит этот чертов мерзавец, - буркнул Бёрк себе под нос.

- Что это было?

- Ничего, сержант, - сказал Бёрк, ухмыляясь.

Схватив свой "Энфилд", шестьдесят фунтов боевого снаряжения на спине, Крил сделал, как было приказано, и они гуськом двинулись вниз по доске, которая, казалось, погрузилась в грязь, просев под их весом. Грязная вода плескалась по их лодыжкам, и из луж грязи, которые были заполнены скоплениями трупов, личинок и зеленых и белых костей, просвечивающих сквозь седеющие шкуры, поднималась вонь гниения. Воздух наполняло ровное низкое жужжание трупных мух. В тумане он слышал возню и писк крыс.

Как Хейнс ориентировался, он не знал. Ни солнца, ни звезд, ничего, кроме однообразного пространства пней и провалов, дождя, льющегося плотной завесой, воронок от бомб, пузырящихся коричневой водой, грязной слизи, стекающей по самой доске. Но Хейнс был опытным бойцом. Он был в окопах с самого начала, сражаясь среди отвалов и ям угольных месторождений Монса и возглавляя самоубийственные атаки против немецких егерских батальонов в битве при Марне. Может, у него и были интеллект и характер жабы, но он знал свое дело.

Доска впереди утонула, но они остались на ней, чувствуя ее под собой, когда пробирались по воде глубиной по бедро, которая была холодной и тяжелой, с плавающими ветками, брошенными жестянками из-под пайков и пустыми ржавыми банками из-под кордита – мусор войны. От одной кучи к другой переплывали крысы – огромные, раздутые и жирные твари. Дощатый настил вывел их из болота, и довольно скоро настил закончился – только остатки леса впереди, стволы почерневших деревьев, похожих на кладбищенские памятники, тесные, покосившиеся, обвитые ржавой колючей проволокой и, конечно, туман, похожий на белое кружево, плывущий вокруг их стволов.

Хейнс повел их дальше, и грязь была им по колено, но, к счастью, не стала глубже. Сержант дал им немного отдохнуть, пока сам определял направление по компасу. Повсюду валялись лохмотья и кости, ботинки и шлемы, как будто влажная, дымящаяся земля извергла непереваренные человеческие останки. Скретч и Келли немного порылись, отыскивая гильзы и старые барабаны пистолетов Льюиса, отпугивая ворон-падальщиков от останков солдат-гуннов.

- Посмотрите на это, - сказал Скретч, показывая немецкий шлем с аккуратно проделанным в нем пулевым отверстием. - Он получил пулю в голову, бедняга.

- Да, но это было быстро, не так ли? - сказал Келли, грызя консервированную говядину.

- Ты снова ешь? - сказал Бёрк.

- Я проголодался.

- Клянусь, у тебя точно глисты или что-то в этом роде.

- Заткнитесь, - сказал им Хейнс, сверяясь со своим компасом.

Крил сидел и курил, сделав несколько снимков обломков вокруг себя. Он вообще не должен был там находиться, и он это знал. У него могла бы быть простая, ненапряжная работа дома, в Канзас-Сити. Он оценил работу редактора, но оказался в этом туманном царстве крыс и ворон, падали и грязи. Ему здесь не место... С другой стороны, ему не было места ни в Балканских войнах, ни в Мексиканской революции, ни во Второй Англо-бурской войне, ни в Боксерском восстании, но он был там, а теперь он здесь.

Война и порожденный ею мусор всегда привлекали его.

Вздохнув, он начал наблюдать за Келли и Скретчем.

Просто дети. Это были просто дети. Может быть, зверства в окопах стерли невинность с их глаз и заменили ее совершенным пустым безразличием, но они все еще были детьми. Он смотрел, как они роются в мусоре, играются в грязи, а Бёрк только покачал головой. Они нашли целый скелет офицера-гунна, изо всех сил вцепившегося в ствол дерева. Они не смогли оторвать его... Он врос в дерево с веревочными усиками гниения, похожими на волокна древесного дерева, пронизывающие заброшенный дом.

Хейнс подал команду, и они двинулись дальше, шлепая по грязи, а с их стальных шлемов стекал дождь. Стало очень тихо. Ничто не двигалось. Никто не спешил. С деревьев капала вода, но больше ничего. Туман клубился вокруг них клубящимися облаками. Крил вытер с лица смесь холодного пота и еще более холодного дождя, ясно чувствуя биение своего сердца. Его мундир и заляпанные грязью ботинки казались бетонными. Он думал, что если полностью остановится, то просто утонет. Он видел, как вокруг них что-то движется, но знал, что это воображение... Призрачные, длиннорукие фигуры на периферии его зрения.

- Вниз, - внезапно прошептал Бёрк.

Они скорчились в грязи, ничего не видя и ничего не слыша... Затем из тумана появились три призрачные фигуры: немецкий разведывательный патруль, их лица почернели, штыки были подняты. Они двигались в жуткой тишине по болотистой местности, не произнося ни слова. Они растворились в тумане, и Крил не был до конца уверен, что они на самом деле не были призраками.

Десять минут спустя, пробираясь через лужи грязи и проползая по обнаженным корневым системам разрушенных деревьев, они увидели систему траншей и разрушенную землянку, которую использовали сержант Стоун и его люди. Крил разглядел почти разрушенный вал из мешков с песком, окружающий ряд траншей, залитых слизистой желтой жижей, в которой плавали трупы крыс. Там была осыпающаяся кирпичная стена, похожая на остатки дома или хижины, в которые попали прямые попадания тяжелой артиллерии. Над ним возвышалось единственное мертвое дерево, на оставшихся ветвях которого собрались вороны.

Они придвинулись ближе, теперь рассредоточившись так, чтобы один залп пулеметного огня не мог уничтожить их всех одним махом.

Закаркала ворона.

Пошел дождь.

И у всех до единого в животе шевельнулся страх.

Крил сунул сигарету в рот, и она почти сразу промокла от дождя.

- Полегче здесь, шеф, - сказал ему Бёрк, положив руку ему на плечо. – Копчиком чую – за нами наблюдают. Конечно, так и есть, - Крил огляделся, но ничего не увидел.

И все же он почти чувствовал на себе взгляды, наблюдающие глаза, пристально разглядывающие их из сгущающегося тумана.

По мешкам с песком скреблись крысы, десятки из них сидели на разрушенной стене, как будто чего-то ждали. Крил чуть не наступил на раздутый белый труп, а затем отпрыгнул назад, когда увидел, что из туловища ровным маршем выходят не две, а три крысы. Они зашипели на него и пошли своей дорогой.

- Келли, я хочу, чтобы ты отошел на левый фланг, - сказал Хейнс. - Скретч... направо. Охраняйте территорию. Крил, со мной.

Бёрк последовал за ним. Хейнс не назвал его по имени, потому что он ему не нравился. У Бёрка была медаль, а Хейнс был вне себя от ревности.

Переползая через мешки с песком, они поднялись в блиндаж.

В них ударил горячий запах разложения. Внутри было темно и тускло, черные рои мух поднимались гроздьями, ползали по их лицам и рукам. Внутри было три фута воды, щебень и мусор, и там же был сержант Стоун. Он прислонился к стене, как будто собирался закурить... Только он был разрезан от живота до горла и совершенно пустой внутри. Не было видно ни клочка внутренностей или мяса.

- Крысы? - сказал Крил, пораженный тем, что его может вот-вот стошнить.

Но Хейнс, тяжело дыша, покачал головой.

- Его не прокусили, идиот... его разрезали. Возможно, вскрыли ножом, а затем выпотрошили, вычистили, как рыбу.

Бёрк снова осмотрел тело и бросил на Крила быстрый взгляд.

- Как и других, - сказал он.

- Что, черт возьми, это значит? - потребовал Хейнс разъяснения.

- Это значит, ты, проклятый дурень, что Стоун был прогрызен какой-то тварью, только не крысой и не собакой, - сказал он, глядя мужчине в глаза. - Эти следы зубов... они от кого-то другого. Чего-то... Чего-то, я думаю, что ходит на двух ногах, как мы.

- Идиот, - сказал Хейнс, выползая из землянки.

- Испугался до усрачки, да? - сказал Бёрк, указывая большим пальцем на поспешное отступление сержанта. - Но я не виню его. Вовсе нет.

Крил обнаружил, что смотрит на лицо Стоуна, которое представляло собой ухмыляющуюся посмертную гримасу с губами, оттянутыми от обесцвеченных зубов. В его глазницах копошились личинки. В гробовой тишине землянки действительно можно было услышать их усердные сосущие звуки.

- Достаточно, - сказал Бёрк.

Они двинулись назад по осыпающейся стене, под ними осыпались кирпичи. Скретч ждал там со своей винтовкой, осматривая затопленные траншеи и плавающих крыс, пересекающих их. У его ног лежал труп гунна.

- Смотрите, - сказал он.

Он надавил ногой на грудь трупа, и между губ выскользнул почерневший язык. Он поднял сапог, и язык втянулся обратно. Он продолжал это делать, хихикая – человеческие останки потеряли для него всякую шоковую ценность.

И война закончится, - подумал Крил, делая снимок тела, - и ему придется вернуться домой, но его разум уже – черная разложившаяся рана.

- Келли! - позвал Хейнс, чуть громче шепота, но твердо. - Келли!

Они огляделись, но его нигде не было видно. Они отошли на его последнюю позицию, но там его не было. Ругаясь себе под нос, Хейнс повел их прочь, кружа вокруг поста в постоянно расширяющейся схеме поиска.

Келли исчез.

- Нам лучше уйти, - сказал Бёрк. - Что бы ни схватило его, оно все еще там. Я могу... Я чувствую его запах.

И самым безумным было то, что Крил тоже это чувствовал. Что это был за запах? Резкий, едкий, как зловоние за гранью смерти.

- О, Боже, - сказал Скретч. - Он был там... Я видел его...

Крил изучающе посмотрел на Хейнса. Это был решающий момент, и он почти слышал, как в его голове крутятся шестеренки. Отступить обратно в окопы и бросить Келли, или остаться и рискнуть собственной жизнью в том, что могло оказаться тщетным поиском? Может быть, разведывательный патруль тихо вывел его из строя. Может быть, он утонул в грязи. Может быть, он просто ушел. Мрачные возможности были бесконечны.

Лицо Скретча было белым, как сметана, в пятнах грязи. Его прищуренные глаза напоминали шрамы от ножа, а губы дрожали. Хейнс огляделся, как охотничий ястреб. Бёрк прислушался. Дождь казался серыми простынями, холодными и липкими.

- Теперь тихо, - сказал Хейнс, что-то уловив.

Крил почувствовал это и, чувствуя, не мог понять, что это было... просто смутный бесформенный ужас, который, казалось, разрастался внутри него, наполняя его и заставляя его тело сжаться. Он изучал обломки, падающий дождь, клубы тумана, стелющиеся по земле.

- Оно приближается, - прошептал Бёрк.

Крил тоже это слышал... Что-то было там, в тумане, что-то двигалось в их направлении. Медленно. Сначала это был просто приглушенный звук, а потом стало яснее: шаги по грязи. Хлюпающие звуки шагов – много ног. Незаметно, безжалостно. Затем что-то еще, что звучало прямо под падающим дождем, как шипение, но вскоре выяснилось, что это шепот - шепчущие голоса.

Крил почувствовал, как внутри него шевельнулся иррациональный ужас. Во рту у него так пересохло, что он не мог сглотнуть. Эти шаги раздавались прямо впереди, слева, справа, как и шепот. Он увеличивался в объеме, но был совершенно непонятен. Как будто прижимаешься ухом к стене спальни, пытаясь разобрать голоса в соседней комнате, которые были намеренно приглушены.

- Это не гунны, - сказал Скретч, его голос был скрипучим, как ржавая петля.

Шепот был практически над ними.

Скоро, в любую секунду, то, что было снаружи, выступит из тумана, и Крил не знал, что бы это могло быть. Он не мог объяснить это своим рациональным разумом, не мог заставить себя поверить, что это были люди... Ибо в своем сознании он видел призраков и пожирателей плоти, существ с глазами, похожими на сочащееся красное вино.

- Отвернитесь, - пробормотал Хейнс себе под нос. - Отвернитесь... ради всего святого, отвернитесь...

И они сделали это как раз в тот момент, когда из тумана появились какие-то фигуры. Ни Хейнс, ни Скретч не видели их, и Бёрк отвернулся, но Крил увидел. Всего на секунду, прежде чем туман снова окутал их. То, что он увидел, было... маленькими, похожими на эльфов, призрачными существами, которые очень походили на детей.

Он ясно видел мальчика, и его лицо напоминало ободранный череп.

9. Доктор Герберт Уэст

Я предполагал, а может быть, даже надеялся, что после уничтожения лаборатории Уэста в амбаре, его исследования также придут к концу. В том, что это было непристойно и кощунственно, я не сомневался. Я твердо верил в то, что, приняв в этом участие, я проклял свою вечную душу. После того, как сарай рухнул и превратился в тлеющую груду бревен, я умолял Уэста остановиться. Как бы я ни был очарован его навязчивыми идеями, его одержимостью, его почти сверхъестественной научной проницательностью, я полностью верил, что этому нужно положить конец. Что обстрел амбара был сродни персту Божьему. Дурной знак. Предзнаменование. Называйте это как хотите.

Когда я поделился этими мыслями с Уэстом через два дня после обстрела, когда он довольно ловко ампутировал ногу человеку, он посмеялся надо мной.

- Остановиться сейчас? Теперь, когда я стою на пороге окончательного творения? Я думаю, это невозможно. Настало время для более интенсивного изучения, чем я когда-либо предпринимал, - сказал он мне с жестоким блеском в глазах. - А теперь, лейтенант, будьте добры, сойдите со своего морального возвышения и откажитесь от своей высокой этики, здесь есть раненые, которые требуют внимания.

Типичный Уэст – до безобразия самовлюбленный, эгоистичный, высокомерный. Как будто это я нарушил свой долг. Неважно. По приказу полковника Бруннера, адъютанта нашего сектора, меня направили на должность помощника батальонного врача, и я был рад оказаться подальше от Уэста и всего, что могло происходить за его ледяными глазами. Мои обязанности на фронте были довольно рутинными. Я начинал свой день с утреннего парада больных, где осматривал тех, кто считался слишком больным для несения службы. Через меня прошло обычное количество симулянтов, но было и много серьезных случаев. Солдаты, казалось, чувствовали себя лучше с оружием под рукой, хотя во многих ситуациях я мало что мог сделать.

Траншеи, как правило, были разбиты на три части – переднюю огневую траншею, заднюю траншею и расширительную траншею. Передняя часть, как я обнаружил, почти всегда была заполнена водой по пояс, в то время как задняя была затоплена примерно на два фута, а расширительная была затоплена почти до пяти футов в глубину. В качестве военного офицера мне приходилось пробираться по ним – как и остальным – с трудом удерживаясь на ногах в скользкой грязи внизу.

Немецкие траншеи занимали более высокую местность, поэтому дождь стекал с холма в наши собственные, а также в дренаж с их линий. Санитарные условия в траншеях были ужасными. Британцы дрались, ели, спали и облегчались в этих затопленных узких прорезях грязной воды. Пустые банки из-под пайков использовались, когда это было возможно, для кала и мочи и выбрасывались из траншеи, но все это стекало обратно в больших количествах. Раны, подвергшиеся воздействию этой грязи, за очень короткое время заражались инфекцией, и часто начинался некроз. Офицеры приказали солдатам вырыть дренажные канавы, но это не принесло никакой пользы.

Повсюду были разлагающиеся тела, которые привлекали миллионы мух и тысячи крыс-падальщиков, которых англичане называли "трупными крысами". Я не преувеличиваю, когда говорю, что они были размером с котов. Они разжирели от поедания мертвых и распространяли тиф, мышиную лихорадку и заражение вшами - именно теми вшами, чьи фекалии вызвали многочисленные случаи траншейной лихорадки. Это, я должен добавить, в дополнение к страданиям, уже вызванным голодом, усталостью, контузией и бешеными случаями брюшного тифа. Длительное нахождение в мерзкой воде приводило к тому, что ступни покрывались волдырями и опухали, часто в два-три раза превышая собственный размер, если их немедленно не поместить в сухие носки и сухие ботинки, что было редкостью на фронте. Иногда ботинки приходилось очень осторожно срезать с зараженных ног, так как кожа была белой, сморщенной и гноящейся, и часто ее очищали большими болезненными листами ткани. Солдаты говорили мне, что можно вонзить штык в сильно распухшую ногу и ничего не почувствовать. Траншейная гангрена стопы была широко распространена и приводила к ампутации.

Таким образом, проблем было много, а методов лечения – мало.

В первую неделю мы подверглись ужасной газовой атаке, и многие мужчины не надели маски вовремя. Десятки из них были доставлены на вспомогательный пост носильщиками скорой помощи. Мало что можно было сделать. Тех, у кого была хоть какая-то надежда на выздоровление, отправляли в тыл на Пункт по эвакуации раненых. Остальные... Боже милостивый... Они были обожжены и покрыты волдырями, покрыты язвами, ослеплены, их веки слиплись. Они извергали огромные куски легочной ткани, кашляя и медленно задыхаясь.

Обстрелы продолжались почти ежедневно, и я извлекал осколки и ампутировал конечности, давал морфий и обрабатывал раны антисептиками. Но часто пользы от этого было мало. Травмы живота почти всегда приводили к летальному исходу. Многие из солдат были так изуродованы, что молили о смерти.

Через три недели я вернулся в тыл, чувствуя себя разбитым, измученным и потерявшим надежду.

Уэст был слишком предан своим исследованиям, чтобы отступить по моей "суеверной прихоти", как он это называл. Он перенес свою лабораторию ужасов в заброшенный фермерский дом, примерно в полумиле от Пункта по эвакуации раненых, рядом с разрушенными руинами монастыря в Аббинкуре. По-видимому, я не был посвящен в этот переезд в течение некоторого времени, еще до разрушения похожего на амбар здания артиллерийским огнем. Очевидно, были проведены определенные расследования его деятельности.

Сначала Уэст не позволил мне присоединиться к нему, и я не был разочарован этим.

- В последнее время ты стал слишком брезгливым. Твоя архаичная медицинская этика тормозит научный прогресс, - сказал он мне, когда я спросил о его новой лаборатории.

- Герберт, - сказал я, - как долго, по-твоему, ты сможешь продолжать в том же духе? Рано или поздно об этом станет известно. Что, если кто-нибудь на это наткнется?

Он улыбнулся мне.

- Тогда их ждет небольшой сюрприз, не так ли?

Вопреки всему, меня тянуло к этому человеку. Его интеллект был почти сверхъестественным. От его хирургического мастерства у меня часто буквально захватывало дух. Я был свидетелем того, как он спасал жизни и конечности, на что ни один другой медик не мог даже надеяться. За один день с Уэстом я узнал больше, чем мог бы узнать за любые пять лет учебы в медицинской школе или хирургической практики. Он был сверхъестественным. Он очаровал меня. Он напугал меня. Он заставил меня почувствовать себя средневековым пильщиком костей с банкой пиявок.

Какой бы ужасной, невыносимо мрачной ни была война, для меня было одно светлое пятно, которое было моим путеводным светом, моей силой и моей надеждой: Мишель Лекруа. Она была дочерью мэра Аббинкура. Темные волосы и глаза, экзотическая красота, от которой у меня подкашивались колени, стоило просто взглянуть на нее. В том, что я был влюблен, не могло быть никаких сомнений. Уэст, конечно, этого не одобрил.

- У тебя хорошие мозги, - сказал он мне, - но ты тратишь их впустую на простые животные нужды.

Но он не понимал меня и никогда не мог понять.

Я решил попросить ее руки и сердца. Когда я рассказал об этом Уэсту, он рассмеялся над этой идеей.

- Брак? В этой Богом забытой дыре? Это абсурд. Это просто комедия, -потом он, должно быть, увидел выражение моего лица и вздохнул. - Но... не вздумай когда-нибудь сказать, что я встал на пути твоей романтики. Конечно, я буду с тобой .

Несколько дней у меня была надежда на этого человека, но это длилось недолго.

Как я уже сказал, я мало виделся с ним, затем он снова разыскал меня, утащив ночью, чтобы показать свою новую мастерскую. За последние два месяца, как я обнаружил, он действительно был очень-очень занят. Как мне описать то, что я там увидел? Кости, разбросанные по полу... ведра с дымящимися анатомическими отходами... распространяющиеся зловонные пятна... все еще покрытые листами формы на плитах... сочлененные скелеты, свисающие с проводов... расчлененные чудовища... отвратительная вонь склепа. Стены были увешаны гравюрами по анатомии, полки заставлены черепами, книгами и загадочной стеклянной посудой, бутылками и банками с неизвестными химикатами и порошками, мрачно хранившимися вещами в бочках и резервуарах с маслянистой жидкостью.

Среди изобилия биохимического аппарата, который казался сочетанием современного научного оборудования и изделий средневековой алхимии, я заметил, что его исследования следовали почти невыразимым извращенным линиям. То, что я увидел, было складом мертвецов: большие стеклянные сосуды, наполненные частями тел – головами, руками, ногами, кистями, различными органами... И посмею ли я сказать, что ни один из них в своих резервуарах с консервантами и жизненно важными растворами не был так мертв, как должен был быть? Что я увидел извращенное и дьявольское движение среди этой коллекции патологической анатомии?

Уэст был убежден, что существует эфирная, неосязаемая связь между различными частями тела, что даже отделенные от нервной ткани сопутствующие части рассеченной формы ответят на зов ее мозга. Я знал, что это правда. Ибо я видел доказательства этого в сарае с обезглавленным туловищем майора сэра Эрика Морленда Клэпхема-Ли, который был обезглавлен в авиакатастрофе, а затем последовательно реанимирован Уэстом... И голова, и тело.

Так что, да, я увидел самые невыразимые и отвратительные вещи на ферме. В то время, как продолжались его исследования капризов совершенной реанимации, он участвовал в некоторых побочных проектах, природа которых заставила мою кровь застыть в жилах. Там, на столе, в металлической проволочной клетке, окруженной мензурками и колбами, лабиринтом стеклянных трубок и тем, что казалось архаичными перегонными кубами, ретортами и спиртовыми камерами, я увидел гротескное мясистое существо, которое было не одной крысой, а шестью или семью, которые были выбриты налысо, а затем искусно сшиты в единое целое – вялую, пульсирующую массу ткани с различными когтистыми придатками, царапающимися в поисках спасения, и несколько голов с зияющими челюстями; "существо" смотрело на меня мутными красными глазами с ненасытным голодом.

- Это ужасно! - cказал я. - Почему, Герберт? Зачем, во имя всего святого, ты это сделал?

Он рассмеялся, опуская несколько глазных яблок в банку с рассолом.

- Почему? Потому что я могу, старина, потому что... я... могу.

Мы двигались между столами, уставленными инструментами для вскрытия, хирургическими ножами, экзотическими перегонными аппаратами и стеклянными банками, мензурками, колбами и дистилляционными установками. Рядом была голова обезьяны, покоящаяся в банке с сывороткой. Бледная, безволосая и сморщенная, она плавала в пузырящейся бледно-зеленой плазме. Просто образец, - подумал я... А потом из какого-то омерзительного любопытства я дотронулся до банки, и она обожгла кончики моих пальцев. Из сморщенных губ обезьяны появились несколько продолговатых пузырьков... и она открыла глаза. Один глаз, да, потому что другой был зашит. Но этот глаз, слезящийся, розовый и наполненный злобной жизненной силой, уставился на меня, и губы приоткрылись, обнажив желтые зубы, которые начали скрежетать друг о друга.

- Это маленькая зубастая штучка, да? - сказал Уэст.

Война полна безумия, но история, которую рассказал мне Уэст, была более чем безумной. Офицер, капитан Дэвис из полка Западного Суррея, который обычно тайно пробирался через парапет из мешков с песком, насвистывая "Типперери", со своей любимой обезьянкой, надежно зажатой под мышкой. Никто не сомневался, что он был сумасшедшим, потому что он часто бросался в бой совершенно голым. Однажды вечером, когда он шел по парапету, разорвался немецкий снаряд, шрапнель аккуратно обезглавила его обезьяну и превратила ее в неузнаваемое месиво красного мяса. Конечно, каким-то образом Уэст добрался до головы обезьяны.

И вы можете себе представить, что он с ней сделал.

Мой рассказ был бы неполным, если бы не написал об огромном пузырящемся чане, который был скрыт в самом центре мастерской. Я бы сравнил его с какой-то массивной алюминиевой маткой, которая была соединена сложной паутиной стеклянных трубок и резиновых шлангов с различными огромными стеклянными резервуарами и сосудами, которые свисали с потолка в качающихся жгутах, все заполненные или наполовину заполненные красными, зелеными и желтыми растворами, которые пузырились почти непрерывно. Другие змеящиеся трубки вели к перевернутым вакуумным кувшинам, и я был уверен, что это были афиноры, сосуды для сублимации и камеры разложения прямиком из Средневековья; все они были соединены вместе и вели в чан сложной системой стеклянных трубопроводов, похожих на органы, соединенные артериями и венами. Я увидел то, что мне показалось примитивным варочным котлом, рядом с вакуумными насосами и газовыми комбинаторами.

Утроба. Ни больше, ни меньше.

Центральное место в этой переполненной лаборатории.

Уэст в очередной раз обрабатывал бурлящую массу эмбриональной ткани рептилии. Она была дымящейся, текучей и пульсирующей. Пока она "варилась" в своих собственных мерзких выделениях, от нее исходило ужасное шипение. Там была стальная крышка, удерживающая ее в абсолютной темноте. Уэст держал это творение при влажности 100% и удушающей температуре 102[13]. Имитируя какое-то отвратительное тропическое нерестилище, чан был всего лишь отвратительным токсичным чревом извивающейся эмбриональной жизни. Пока я стоял там, дрожа, он бросил туда трупы шести крыс, банку с падалью и что-то еще, что не позволил мне рассмотреть.

- Достаточно скоро, - сказал он, нырнув под трубы, трубопроводы и воздуховоды. - Достаточно скоро.

Я не стал расспрашивать дальше, хотя мое научное любопытство изнывало от желания узнать. Уэст показал мне что-то рычащее и бьющееся в углу, почти невозможное существо, которое лаяло, как собака, в своей укрепленной клетке. Я не осмеливаюсь описать этот клыкастый собачий ужас, с челюстей которого капала дурно пахнущая слюна.

Я был рад, когда мы обошли эти резервуары и наваленные стопки книг.

То, что Уэст хотел, чтобы я увидел, лежало на плите в центре комнаты. Он откинул простыню, и я увидел тело моложавой женщины. Она, конечно, была бледна, но на ее теле не было никаких признаков разложения. В ней была та "свежесть", которую Уэст всегда искал в своих испытуемых и которая, как мы оба знали из наших экспериментов, была ключом к успешной реанимации.

Для меня это был тревожный знак.

Казалось бы, просто еще один труп, и к тому моменту я уже должен был привыкнуть к таким вещам... Но ее вид выбил меня из равновесия. Она была олицетворением Смерти: истощенная до пугающей степени, ее ребра торчали, а тазовые кости, казалось, почти выпирали из плоти, ноги и руки были похожи на ручки от метлы. Ее ухмыляющийся череп можно было четко рассмотреть, губы сморщились, открыв грязные зубы и обесцвеченные десна. Она была скелетом, обтянутым плотной желто-белой плотью, которая была блестящей и плохо сидела. Мне это напомнило – и неприятно – женщину из "Мертвых любовников" Грюневальда.

- Проститутка, - сказал Уэст, поднимая зашитое запястье. - Бедняжка устала от жизни. Но мы с тобой дадим ей шанс, которого никогда не дал бы ее Cоздатель.

Мысль о том, что этот призрак сможет стоять и ходить, была немыслима. От одной этой мысли у меня по спине, как пауки, пробежали холодные мурашки, на лице выступил лихорадочный пот.

Когда я приподнял ее голову, Уэст сделал скальпелем крошечный надрез у основания черепа, затем, взяв шприц с реагентом, осторожно ввел иглу в продолговатый мозг, который находился чуть ниже мозжечка. Уэст не действовал наугад; препарировав столько тел, сколько он, и снова собрав их воедино, невозможно было действовать вслепую. Как только игла была введена под нужным углом, он ввел 8 кубических сантиметров в выбранное место.

Затем я опустил женщину обратно, и началось томительное ожидание. Обливаясь потом, пытаясь игнорировать некоторые необъяснимые вещи, визжащие и скользящие в этом анатомическом шоу, я засек время по своему секундомеру. Уэст утверждал, что этот новейший реагент, который теперь содержал некую отвратительную секрецию желез из ткани рептилии, которая шипела в чане, продемонстрирует нам, по его мнению, почти идеальную реанимацию. Я, конечно, был настроен скептически, прекрасно помня абсолютные ужасы, которые мы воскрешали в прошлом. Сама мысль о них заставляла что-то внутри меня крепко сжиматься.

Ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Иногда реанимация достигалась в течение нескольких минут, а иногда в течение нескольких часов.

Я записал свои наблюдения в объемистый блокнот Уэста в кожаном переплете, пока он осматривал тело.

- 10:27 вечера, - сказал он. - Шесть минут двадцать три секунды с момента инъекции. Пока никакой заметной реакции. Никаких признаков окоченения. Конечности мягкие, гибкие. Мертвенная бледность не изменилась. Окоченение проходит... температура сейчас неуклонно растет, - oн посмотрел на секундомер. - Спустя семь минут сорок секунд температура тела заметно повышается. Шестьдесят один градус... Теперь шестьдесят два[14].

Уэст продолжал свой осмотр, пока я лихорадочно писал при свете лампы; вокруг меня скользили тени. Сквозь адский шум существ в этой комнате я мог слышать, как снаружи завывает ветер, слышать скрип дерева, скрежет ветвей по крыше.

- Температура поднялась на два градуса, - сказал Уэст.

Это действительно происходило, и я чувствовал это, как и много раз в прошлом. Как это объяснить? Как будто что-то в атмосфере комнаты слегка изменилось, как будто сам эфир вокруг нас был заряжен какой-то невидимой вредоносной энергией. Клянусь, я чувствовал, как оно ползет по моим рукам и вверх по шее, как нарастающий статический заряд. Тени, отбрасываемые лампами, казалось, стали гуще... маслянистые, змеевидные фигуры, которые скакали вокруг нас. Эти мерзости в своих клетках, казалось, почувствовали это, и они начали то, что можно считать только скулящим/писклявым/лающим/визжащим хором звериного гнева и ярости, который был отчасти страхом, а отчасти почти человеческой истерией. Нечестивая голова этой первобытной обезьяны начала шевелиться в банке с сывороткой, присасываясь дряблыми губами к стеклу, как улитка. И различные конечности в пузырящихся сосудах с жизненной жидкостью начали безумный, адский танец, стуча и ударяясь, руки шевелили пальцами и плавали, словно водяные пауки. И в этом чане с чумной тканью, в этой кипящей тверди грибкового, безбожного творения, было движение и шипение и странные шлепающие звуки. Металлическая крышка начала дребезжать, как будто то, что было внутри, отчаянно хотело выбраться наружу.

И затем...

Сквозь эту вакханалию плотских чудовищ я услышал постукивание. Один палец на левой руке женщины задрожал. Он постукивал по плите, как будто в нетерпении. Затем ее тело резко дернулось, спина выгнулась, кости напряглись под тонкой кожей, и из глубины ее горла вырвался низкий скорбный стон.

- А-а-а-а-а-а, - выдохнула она. – Га-а-а-а-ах-х-х.

Это был сухой и царапающий звук, похожий на скрежет когтей по бетону, похожий на шорох древних саванов в оскверненной могиле.

- Девять минут тридцать две секунды, - сказал Уэст, перекрывая шум. - Реанимация достигнута...

Я боялся соприкоснуться с ней, боялся, что мои пальцы коснутся этой сияющей, почти фосфоресцирующей бледной плоти. И я говорю вам сейчас: она почувствовала мое беспокойство, наполнилась моей тревогой и дрожью. Ибо глаза на этом череповидном лице открылись, и они были блестящими розовыми шарами, прозрачными, как яичные желтки, с крошечными зрачками-булавками. Она посмотрела прямо на меня, слегка наклонив голову и одарив меня мертвой улыбкой желтых узких зубов и почерневших десен. Это была невеселая, сардоническая ухмылка чистой злобы, которая заставила меня сделать шаг назад.

- Не вставай, - сказал ей Уэст, как будто она была пациентом, который только что прошел сложную процедуру.

Облизнув губы, чувствуя, как пот от страха стекает по спине, я сказал:

- Расскажи нам... где ты была?

Она начала дрожать, ее конечности искривлялись, пальцы вцепились в край плиты от чистого безудержного ужаса. Ее рот раскрылся в широкий овал, и она закричала, закричала измученным голосом, который эхом донесся из мрачных глубин ада:

- ЯА-А-АА-АХ-Х-Х-Х-Х! - oт этого вопля волосы встали дыбом и у Уэста, и у меня. Она отчаянно огляделась, как животное в клетке. - Я видела это... я... видела это... - наконец-то ей удалось заговорить.

- Что? - спросил я, мое сердце бешено колотилось в горле. - Что ты видела?

- ЭТО... ЭТО! - закричала она. - ЭТО! ЭТО! ЭТО! Зубастое лицо... он шел за мной, он был везде...

Я понятия не имел, о чем она говорила, но в моем сознании проносились самые ужасные образы. Она что-то видела. Что-то, что напугало ее и, без сомнения, пошатнуло ее разум. Я не знал, что именно это было. Мы все задаемся вопросом, что нас ждет за мрачными гранями смерти. Мы все надеемся, что это будет наш Cпаситель, наши умершие близкие, высшее благо... но что, если там что-то совсем другое? Какая-то недоступная человеческому разуму злая сущность, ненавидящая все человеческое?

Меня охватил безумный ужас, когда она слезла с плиты, обхватив себя тонкими, как палки, руками. Я так сильно дрожал, что думал, что вот-вот упаду в обморок. И это было потому, что она произнесла мое имя. Глядя на меня своими глазами, похожими на гноящиеся розовые яйцеклетки, она четко произнесла мое имя, но насмешливым ровным тоном попугая. Ее ухмыляющийся рот, как у рыбы на крючке... Мертвый, безжизненный.

Спотыкаясь, с ярко выраженной негнущейся походкой, с пенящейся красной слюной, стекающей по ее подбородку, она бросилась на Уэста, который внезапно стал казаться испуганным. Когда она двигалась, извивающиеся ленты слюны раскачивались взад-вперед у ее подбородка, ее лицо было искаженной, покрытой шрамами маской страха, сделанной из белой тонкой плоти, похожей на шелк паучьей паутины. Ее глаза были провалившимися, гноящимися ямами гнева. Она потянулась к нему белокожими, с синими прожилками руками, которые были похожи на скрюченные ветки.

Хотя меня охватил ледяной страх, сжав мое сердце холодными пальцами, я знал, что должен что-то сделать, когда она двинулась на моего друга своей дергающейся, механической походкой. Я подошел к ней сзади и взял ее за голые костлявые плечи, и ее плоть под моими пальцами казалась оттаивающим мясом.

У нее изо рта потекла слизь, и она повернулась и уставилась на меня теми глазами, которые видели Смерть. Я задрожал в холодном свете ее взгляда.

Я использовал единственное оружие, которое у меня было:

- Где ты была? - спросил я ее.

Она попятилась, прижимая руки к голове, сальные пряди волос свисали ей на лицо, застывшее в безмолвном, изнуряющем крике.

- Он, - сказала она тем скрипучим, нечеловеческим тоном. – ОН... ОН... ОН ИДЕТ.

С этими словами она развернулась и выбежала из комнаты, опрокинув на пол стол со стеклянной посудой, все ее тело подскакивало от диких спазмов и сокращений, как будто каждый нейрон в ее мозгу давал осечку. Мы услышали, как открылась дверь над визжащими животными, и услышали крик женщины в ночи, когда она нашла тьму забвения, и оно нашло ее.

И именно в тот момент, когда она убежала, мы оба почувствовали что-то в той комнате, присутствие, силу, смертельную тьму, движущуюся вокруг нас с шелестом атласа гроба, трепетом саванов. Я думаю, что это был ОН: Ангел Смерти. Он был там, такой осязаемый, что наполнил комнату невыразимым отчаянием и тьмой... А потом исчез, как будто его и не было.

Уэст, как всегда мастер преуменьшения, просто сказал:

- Ну, я думаю, она не в своем уме.

И да, она действительно была не в своем уме, когда ее воскресили. Сошла с ума в каком-то неизвестном месте, но от ЧЕГО?

В ту ночь я был близок как никогда к полному безумию. И только быстрота мышления Уэста и его хорошее виски спасли меня, пока не стало слишком поздно. Но даже сейчас я чувствую это место, этих тварей, царапающихся в своих клетках, чувствую запах химикатов и гниения, эти дымящиеся миазмы в чане, и, прежде всего, я слышу эту собачью тварь в углу.

Почему оно не могло сидеть тихо?

Почему оно продолжало кричать?

10. Кладбище

Луна, взошедшая над полями сражений во Фландрии, была светящимся, неодобрительно смотрящим глазом, а темнота была треснувшим яйцом, разбившимся о землю, пролившим ползучий черный желток теней, которые заполнили траншеи и воронки от снарядов, промокшие блиндажи и кладбище Ничейнoй земли. Подобно вездесущему дождю Фландрии, они затопили сельскую местность и погрузили ее в совершенную стигийскую черноту, нарушаемую только матовым лунным светом, поблескивающим на стреляных гильзах и полированных белых костях.

Крил наблюдал, как взошла луна и сгустилась тьма, думая, вспоминая и внутренне содрогаясь, пытаясь осмыслить то, что он видел на разрушенном посту.

Ты не можешь быть уверен в том, что видел, - сказал он себе. - Ты видел что-то... что-то, похожее на мальчика... мальчика, который неделю пролежал в могиле, разлагаясь, а крысы обгрызли молодое красное мясо и розовую кожу с его лица. Но, несомненно, это была игра света, преломление того же самого сквозь туман. Но не... не то, что ты подумал.

Ты слишком стар, чтобы верить в привидений, не так ли?

Но он не знал, он просто не знал.

Только не после того захоронения... Эти следы, эти чертовы следы.

Die toten... die toten dieser spaziergang.

Да, это преследовало его каждую минуту бодрствования и превращало его кошмары в уродливые, черные сгустки.

Его цинизм, его прагматизм... Даже они не могли спасти его сейчас. Конечно, он был настроен скептически, потому что скептически относился ко всему. Одна зона военных действий за другой, год за годом, когда он совал нос в мрачную машину смерти, за эти годы что-то внутри него перевернулось, прогнало свет и заполнило эти пустоты тьмой.

Все эти невинные молодые люди.

Политика могла меняться от одного поля битвы за другим, но лица всегда были одинаковыми: мальчики восемнадцати и девятнадцати лет жили со страхом и ужасом день за днем, пока ужасы войны не стирали краски с их лиц, заменяя молодую плоть на старую, делая губы жесткими и бескровными, высасывая из глаз молодость и сменяя ее высохшим отчаянием. Все они были потрепаны войной, изношены, разбиты, состарились раньше времени, сломлены до того, как им исполнилось двадцать. Крил видел их снова и снова, война за войной, выжившие возвращались с последних боев, а в их ушах все еще звенело от выстрелов и криков раненых, они хромали, плечи ссутулились, спины согнулись... как старики, старые сломленные люди.

Это была война.

Несколько месяцев назад, после битвы при Нев-Шапель, после особенно ожесточенной бомбардировки немецкими тяжелыми орудиями, Крил наблюдал, как похоронные группы привозили мертвых на носилках, раскладывая их на потрескавшейся розовой глине... дюжина, затем две дюжины, затем в три раза больше. Носильщики смотрели на него с кипящей ненавистью в глазах, только это было не из-за него, а из-за войны и обломков, которые она произвела. Он долго стоял там, не в силах отвернуться, не в силах оторвать взгляд от этих измученных, окровавленных лиц. Их глаза были открыты, смотрели прямо на него, и он почувствовал, как в нем вскрывается острая вина.

Во время боя траншеи были забиты солдатами, в четыре ряда стрелявшими из винтовок, пулеметов и траншейных минометов, пытаясь отразить нападение немцев. Гунны хлынули волна за волной, и орудия ревели, и снаряды рвались, и тела громоздились друг на друга, сотни застревали в заграждениях из колючей проволоки или тонули в грязи, когда в них попадали высокоскоростные снаряды. Немцы подобрались так близко, что можно было услышать их отдельные крики агонии, увидеть испуг и муку, запечатленные на их юных лицах... А затем, Боже милостивый, тела. Они пролежали там несколько дней среди мух и личинок, потрепанные крысами, бело-красное лоскутное одеяло из трупов, которые, казалось, слились в единое целое из гниющей падали, ставшей зеленой, серой и черной. Ночью было слышно, как от их мундиров отскакивали пуговицы, когда тела раздувались от газа. Вонь была невообразимой, и это было нечто большее, чем зловоние смерти – резкий, кислый запах целого поколения, истребленного без веской причины.

Был такой быстроногий бегун по имени Коллинз. Милый юноша, чертовски наивный, вечно хихикающий и уверенный в себе, дерзкий, как и все молодые парни, которые считали себя неприкасаемыми, полностью одержимый идеей поиграть в солдата, довольный своей скоростью, которая могла впечатлить кого угодно. После битвы он вернулся из тыла как раз вовремя, чтобы увидеть поля смерти. Десять минут в бою, и его юная кожа покрылась пятнами, глаза почти закатились, вся левая сторона лица скривилась, как будто он только что перенес инсульт. Он начал кричать, и ничто не могло заставить его остановиться.

Позже парня удалось успокоить, и Крил заглянул к нему. Его глаза были черными, как звезды.

- Призраки, - сказал он, - о Боже... призраки... там...

Да, призраки. И чем старше становился Крил и чем больше он видел, тем больше убеждался, что они были там, скользили вокруг него, следили за ним... Жалели его, ненавидели его, завидовали его жизни, которую он потратил впустую на кладбищах сражений.

Иногда он задавался вопросом, не поэтому ли он продолжал фотографировать мертвых – какая-то фанатичная, смутная надежда, что он поймает одного из них на пленку. Призрак с пустыми глазами, покидавший труп, в котором он находился.

А почему бы и нет? - думал он, ожидая в вонючей грязи переднего окопа. - Почему, черт возьми, нет? У кого больше прав видеть призраков? Кто провел с ними больше времени, чем я?

В бледном лунном свете он мог видеть далеко за пределами Ничейнoй земли – обнаженный лес, который лежал далеко за ней. Тот самый, через который они проходили по пути к посту прослушивания. Не десятки деревьев, а, может быть, сотни или даже тысячи, все они лишены веток, коры и почернели от сажи от обстрелов. Они стояли прямо, или покосились, или повалились друг на друга огромными, похожими на столбы, стволами. Крил пробрался туда и стоял среди них в один прекрасный день, когда немцы были отброшены назад, и не было ни одного зеленого побега или листа, или даже одинокой певчей птицы. Мертвый лес. Деревья были похожи на тысячи изношенных в боях скелетов, вылезающих из этой проклятой чернильно-черной почвы, которая была вонючей и пахла гарью, такой густой, что оседала в носу и горле, что было похоже на вдыхание пепла. Через десять минут он начал задыхаться, словно из него выкачали свежий воздух и заменили тем песчаным, порошкообразным пеплом крематория, который все дул и дул и наполнял его легкие песком.

Да, смерть повсюду, и было бы безумием полагать, что здесь, в преисподней, на поле битвы, где жизнь угасла так небрежно, а призраки бродили так свободно, возможно, смерть обернулась сама против себя? Что мертвые ели пролитую жизнь, наполняли себя ею, чтобы снова встать и идти?

Мертвые дети, которые ходят и питаются трупами? Готов ли ты принять это?

Снова начал накрапывать дождь, собираясь в лужи, стекая, заполняя траншеи желто-серой слизью, когда небо над головой покрылось черными, расколовшимися от лунного света облаками. В умирающем лунном свете дождь был похож на падающие кристаллы, миллиарды падающих кристаллов: блестящие и отражающие. Он пропитал его, стекал по лицу и губам, капал с его стального шлема. Но пахло не свежестью, а только гнилью, навозом и грязной канализацией, отчего Фландрия пахла гнилой мокрой псиной, и от этого смрада его тошнило до глубины души.

Дождь утих, и на какое-то время воцарилась тишина.

Слушай.

Слушай.

Теперь он слышал это, слышал совершенно ясно: грызущие звуки. Звуки зубов, погружающихся в мясо и скребущих по кости. Слишком много шума для крыс. Он не верил, что это были собаки. Там кормились неведомые твари, насыщаясь, утоляя непристойные аппетиты.

- Просто заткни уши, - прошептал ему Бёрк. - Может быть, это пройдет.

Вернулся дождь, скрывая ужасы в темноте, и Крил уставился сквозь него, уже не в первый раз уверенный, что прямо за мешками с песком двигались какие-то существа, маленькие искривленные фигуры, прикрывающиеся дождем, чтобы питаться мертвецами.

11. Могильные Орхидеи

Мертвые ждали.

В грязных ямах, воронках от бомб и кратерах от снарядов, в скелетообразных лесах, разрушенных деревнях, разрушенных подвалах и пузырящихся грязью траншеях. Они ждали. Влажные от разложения, с зарослями зеленого мха и выступами отполированной белой кости, они ждали. В затопленных канавах и грязных стенах траншей, в дешевых дощатых гробах и под покрытым плесенью брезентом, они ждали и будут ждать. Дымясь от зловонного трупного газа, опутанные нездоровыми оболочками грибов, и выдыхая мерзкую вонь склепа и могильника, они терпеливо ждали.

Шел дождь, грязь собиралась в лужи, и слизь сочилась под туманным серым небом цвета желатина. Роящиеся кладбищенские крысы не давали покоя мертвецам, питались ими, растили свой выродившийся розовокожий выводок в их животах. Мухи покрывали их жужжащими черными саванами толщиной в два дюйма, а личинки вырывались из ртов и глазниц, отверстий и губ, покрытых зеленым мехом ран кипящими, извивающимися массами, постоянно откармливаясь падалью и разложением, пока у них не появлялись крылья.

Для мертвецов Фландрии наступила тишина и тиканье часов смерти вечности... Но потом начало происходить нечто. Может быть, это было в черной почве, желто-коричневой слизистой грязи, воде или падающем дожде... Может быть, это произошло, когда некое похожее на сарай здание, занимаемое доктором Гербертом Уэстом и его погребальными принадлежностями, было обстреляно немецкой артиллерией. Но оно было там. Оно было активно. В нём был потенциал. Это был катализатор, который отменил смерть и наполнил гниющую оболочку ужасным подобием движения, ужасным периодом полураспада. День за днем оно становилось все более концентрированным – ядовитый поток воскрешения – глаза открывались, как мраморные шарики на серых лицах надгробий, а рты широко раскрывались, как раковины моллюсков, и эфирные соли, так долго бездействовавшие, оживали в движении. Из мутного, текучего, пузырящегося болота Ничейнoй земли в ночь уставились лица, похожие на гниющие сорняки и кладбищенскую грязь, белые как лед пальцы вцепились в слизь, когда великая печь творения начала кипеть в первозданном иле и теплой амниотической грязи Фландрии, которая не так сильно отличалась от первобытных морей Земли, где впервые зародилась жизнь.

Ночью раздавался звук чего-то, поднимающегося из болотистого ландшафта, сквозь корку кладбищенской плесени пробивались пальцы, и из грязи выскальзывали изуродованные лица. Каждую ночь все больше и больше. И под бледной, болезненной луной Фландрии, в сером дожде, желтом тумане и шелестящей тени, раздавался жующий звук, грызущий и разрывающий, звук зубов, стучащих о кость, и губ, сосущих сок.

С каждой ночью он становился все громче.

И громче.

12. Погребальные Oбряды

Командиры Лондонских ирландских стрелков (ЛИС) не имели ни малейшего представления о том, сколько людей они потеряли в неудачном налете на немецкие позиции в Линсе в тот сентябрьский день. Битва при Лоосе бушевала в течение трех дней, и по предварительным оценкам, около 20 000 членов БЭС погибли и еще 50 000 были ранены. Эта информация должна была быть скрыта от войск, но, конечно, она дошла до них, как и все остальное.

Командуя атакой за атакой, ЛИС захватывали немецкие траншейные системы только для того, чтобы быть отброшенными сильным обстрелом и интенсивным пулеметным огнем, который обстреливал бесплодные холмы Сент-Огюст.

Крил и Бёрк были там, на время покинув 12-й Мидлсекский. Каждое утро было одно и то же: солдатам выдавали очень большую порцию рома, потом они выстраивались в шеренгу с винтовками и боевым снаряжением, сержанты кричали: "ПРИМКНУТЬ ШТЫКИ, РЕБЯТА!", и под этот боевой клич бойцы бросались в кровопролитную битву на Ничейнoй земле, спотыкаясь о тела павших, о скрюченные непогребенные трупы, перепрыгивая воронки от бомб, шлепая по грязи, прячась в отверстиях от снарядов, поднимаясь, чтобы снова броситься через открытое поле, и пробиваясь через массивные заграждения из колючей проволоки, прямо под немецким снайперским огнем, залпы снарядов и смертельно точным пулеметным обстрелом.

БЭС, у которых не было снарядов для настоящей артиллерийской поддержки, впервые применили хлоргаз, и британские бойцы в масках обнаружили, что сражаются на пересеченной, покрытой шрамами земле, которая была скрыта клубами газа. Один из сержантов пнул ногой воздух, указывая своим парням правильное направление.

Когда все, наконец, закончилось и дым рассеялся, были подсчитаны потери. В течение нескольких дней санитары из роты полевой скорой помощи перемещали раненых в тыл, в медсанчасть, и в штаб скорой помощи, а тяжелораненые направлялись на Пункт эвакуации раненых. Крил и Бёрк в поте лица помогали перевозить раненых.

После этого Крил стал свидетелем того, чего никогда не забудет.

Пока офицеры были в блиндажах, солдаты устроили символические похороны своих погибших товарищей: они выстроили около тридцати черепов в строю на открытой местности за траншеей и почтили их память. Кому принадлежали черепа, он не осмеливался спросить, но в ту войну такие вещи было легко раздобыть. Дул ветер, и кружились маленькие пылинки, покрывая эти черепа свежим слоем пыли.

Солдаты, все с одинаковыми пустыми глазами, прошли мимо, отдавая честь. Один парень, которого они называли Щепкой – потому что он был плотником в Найтсбридже – в конце концов не выдержал, упал на колени и начал рыдать.

К нему никто не подошел.

Солдаты стояли в своих заляпанных грязью ботинках и грязных шинелях, с винтовками "Энфилд" за плечами. Они были грязными, отчаявшимися, их глаза были огромными и пустыми, лица напоминали живые черепа. Они потеряли способность испытывать жалость.

Бёрк наконец подошел к Щепке и помог ему подняться на ноги, и Щепка прижался к нему, словно это было что-то, что он давно потерял и нашел снова.

- Дика больше нет, да? Он был моим напарником. Он был прямо передо мной, и чертов гунн достал его. Прямо в гребаную голову, - oн ткнул пальцем в грязные пятна на своей форменной рубахе. - Это мозги Дика. Они брызнули на меня. Они были в моих глазах и на моем лице. Это Дик. Бедный старый Дик. Он был таким хорошим другом. Что мне теперь делать, а? Что мне делать без моего напарника?

Но никто толком не знал. Все были разбиты, измучены, измотаны, как изношенная раньше времени проволока, и у них не было сил, чтобы сделать что-либо, кроме как вернуться в окопы и погрузиться в свой личный ад.

- С ума можно было сойти, - сказал Крилу позже один из сержантов. – Скажи мне, кто проводит боевую операцию без чертовой артиллерии? Без огневой поддержки?

- Да, нехорошо это, - сказал Крил.

- Точно, сэр, нехорошо, - cержант окинул окопы долгим взглядом, словно искал что-то, чего уже не надеялся найти. - Там был настоящий бардак. Летели снаряды, и люди умирали, сражаясь за каждый дюйм земли. Патрули натыкались на патрули, роты путались с другими ротами, и этот газ, и непонятно, кто, что, где... Я видел, как наши парни отравились газом от наших собственных снарядов. Плюх, плюх, плюх – всех подкосило в один миг. Наша артиллерия – то, что от нее осталось, - не прорезала колючую проволоку гуннов, как предполагалось, и я наблюдал, как мои товарищи, мои боевые товарищи, бились в ней сапогами, пока гунны рубили их на куски. Что же это за жизнь такая?

Крил дал ему сигарету – американскую – и ему это понравилось. Начал смеяться над тем, что на фронт попал американский табак, но ни одного американца.

- Страна разделилась, - сказал ему Крил. - Одни рвутся в бой, другие наоборот. Многие американцы присоединяются к канадцам, чтобы рискнуть попасть на войну.

- Я ничего не имею против твоих соотечественников, приятель. На их месте я бы остался дома. Наслаждался бы жизнью, а здесь нет ничего, кроме смерти. В этой войне не выигрываем ни мы, ни гунны.

Когда наступила ночь, Крил коротал время в землянке с группой солдат, и они как всегда начали травить байки, как он и предполагал, и он знал, что услышит то, что хотел... и боялся... услышать. Многое из этого, конечно, было разрозненными воспоминаниями о налетах на немецкие позиции – просто обрывки и фрагменты, которыми делились бойцы, собравшись вместе и размышляя вслух. Крил слушал и наблюдал, как мужчины снимают рубашки, обнажая спины, исцарапанные до крови и покрасневшие от укусов блох и вшей. Некоторые из них разделись догола и обработали пламенем свечи швы своего нижнего белья, и было отчетливо слышно, как потрескивают яйца вшей. Это был единственный верный способ избавиться от них или спастись от паразитов на какое-то время.

- Забавно все это было, - говорил капрал. - Однажды ночью, когда густо висел туман, мы потеряли пулеметчика роты "С" и двух его товарищей, понимаете? Мы поднимаемся к укреплениям, к оружейной яме, там пулемет Льюиса, все коробки с боеприпасами на месте, как положено... но людей нет. Все пятеро пропали. Как вам такое? Их забрали немецкие саперы, но оставили оружие и боеприпасы, так, что ли?

- Даже тела не нашли? - спросил Крил.

- Да, приятель. Должно быть, они увезли тела, хотя, черт возьми, какой смысл забирать трупы, а не оружие, а? - oн покачал головой. - Там не было ничего, кроме забавных отпечатков на земле.

Крил почувствовал, как у него в жилах застыла кровь.

- Забавныx?

- А то. Это были голые отпечатки. Знаешь, как будто кто-то топтался там без сапог.

Крил знал, что в этом был смысл; если бы история капрала была просто шуткой, люди начали бы высмеивать ее. Но они не высмеяли капрала. Они просто сидели в полумраке, молча курили, а их глаза блестели в темноте.

- Это были... маленькие следы?

Капрал покачал головой.

- Мужские следы, а не детские. И самое забавное, что они были полны червей... извивающихся червей.

Крил сглотнул.

- Червей, говоришь?

- А то. Личинок. Уйма личинок.

Крил не перебивал, пока рассказы ходили по кругу, и каждый из них – от личинок в следах и крадущихся существ, похожих на детей, которые уносили мертвых, до гунна, которого нашпиговали снайперскими патронами 303 калибра и он продолжал идти – только подтвердил то, чего он боялся; там происходило что-то абсолютно невероятное и ужасающее.

Позже он вышел в окопы. Ночь была тихой, если не считать дождя, который шел в течение нескольких часов. То, что он оставил после себя, было тошнотворным запахом, больше чем запах крови, грязи и сырости... это была отвратительная вонь гнили, дубленых шкур и темной канализации, отстойников, братских могил и забитых цистерн. Он изо всех сил сдерживался, чтобы его не вырвало, и было ли это из-за зловония войны или от того, что в его собственной голове пахло чем-то гораздо более ужасным, бесконечно более отвратительным и бесконечно более опасным для его рассудка?

Он отошел от землянки и прислонился к стене траншеи, стоя по колено в грязи, курил сигарету за сигаретой, слушал, как вокруг него ползают крысы, и гадал, Боже милостивый, просто пытался разгадать эту тайну. Что-то происходило на свалках тел, в затонувших могилах и на зеленых вонючих полях падали. Как ему отследить источник всего этого, а если и ему это удастся, что, черт возьми, он тогда будет делать?

Полковник, я знаю, что я вам не нравлюсь, потому что я журналист, но просто дайте мне минутку, хорошо? По Ничейнoй земле ходят мертвецы, и с этим нужно что-то делать.

Крил чуть не засмеялся.

Нет, ничего хорошего из этого не выйдет.

Солдаты что-то подозревали и намекали на худшие из возможных событий. В глубине души они знали, что что-то не так, помимо обычных бедствий войны, есть что-то еще. Может быть, они и не скажут это вслух, но они знали. Во всяком случае, некоторые из них. Но офицеры? Нет, никогда, никогда за миллион лет они не признают это. Стариков в Сэндхерсте[15] не учили бороться с живыми мертвецами, в отличие от крикета.

Крил спотыкался в грязи, пробираясь через систему траншей, его глаза остекленели, кожа была влажной от дождя, сердце билось в низком и отдаленном ритме, замирая под покровом суровых воспоминаний, погружаясь все глубже в себя, ища прохладную, гладкую темноту, которая была его и только его.

13. Боевая Усталость

Иногда он просыпался по ночам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и как только потение и судороги заканчивались, он задавался вопросом, что могло его так душить, но в душе он знал: война. Спустя какое-то время, проведенное в окопах, начинало казаться, что времена, когда твой организм насыщался сладким чистым воздухом, давно прошли, и теперь твоим легким остается питаться трупным газом, болотным туманом и дымом обгоревших тел.

Проснувшись и зная, что уже не уснет, он пробирался к пожарной траншее и слушал, как солдаты шепчутся между собой, делясь своими страхами, что умрут и никогда больше не увидят родные дома. Он слушал их голоса до тех пор, пока они не превращались в убаюкивающее тихое бормотание, как древние часы, тикающие в вечности, и довольно скоро эти голоса превращались в дождь и журчащую воду, комья земли, мягко ударявшиеся о крышки гробов – звук проходящего времени. С приближением рассвета начинали раздаваться тихие голоса, грохот снаряжения, хлопанье намокшего под дождем пончо, шуршание грязи. Время от времени что-то вроде смеха или рыданий, а затем глубокая тишина, уходящая в пустоту. Ветер пел последнюю скорбную песню среди зубчатых стен и забрызганных глиной земляных работ. Крысы выскакивали из-за мешков с песком. Иногда завывала одинокая собака.

В дни, последовавшие за битвой при Лоосе, Крил начал задаваться вопросом – и не в первый раз – о состоянии своего разума и, более того, о состоянии всех разумов в той войне. Он начинал думать о каком-то заразном, коллективном безумии, распространяющемся подобно микробу, и он не мог вспомнить, когда в последний раз разговаривал с кем-то, кто был хотя бы немного нормальным.

Солдаты беспокоили его.

Их юность обратилась в пепел, они размышляли о своей смерти, как старики, надеясь только на то, что от них останется хоть что-нибудь, что можно будет похоронить. Безжалостные, упорные бои, лишения, бесчеловечность и страдания в окопах превращали их разум в похлебку болезненного слабоумия и пандемической меланхолии. Доброе белое мясо разума было пережевано, и от него осталось только что-то прогорклое, ищущее землю и тихое погребение. Так многие из них достигли той стадии, когда они были убеждены, что единственный способ стать хорошим солдатом – это умереть в бою. И это был не какой-то ошибочный героизм, а своего рода фатализм, который каждый прожитый день только продлевал агонию, и чем скорее она закончится, тем скорее они выберутся из грязи и грязи окопов, и даже смерть была лучше, чем жить как крыса в норе.

Они смотрели на Крила с широко раскрытыми белыми глазами и грязными лицами так, словно он был каким-то экзотическим видом, сумасшедшим существом, которому место в клетке, и постоянно спрашивали: Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Ты мог бы быть сейчас дома.

Крил отвечал им, что у него нет дома и тихая квартира в Канзас-Сити не в счет, потому что это его угнетало. Он ненавидел быть на фронте и ненавидел находиться вдали от него. Они понимали это.

- Ни жены, ни детей, приятель?

- Нет. Один развод. Не смог удержать семью, прыгая по всему миру в поисках той истории, которую я, кажется, никогда не найду.

- Сколько войн ты повидал?

- Тринадцать, - говорил он им.

Они никак не комментировали это число, как будто боялись, что оно проклянет их своим невезением. Они просто продолжали спрашивать его, почему он пошел на войну, и он говорил им правду:

- Я кое-что ищу.

Они спрашивали, что именно, а он не отвечал.

Что на самом деле он мог сказать?

Что Фландрия представлялась как огромный ядовитый цветок, и все они были пойманы в ловушку его лепестков, мучительно ожидая, когда он закроется, пойманы в неизбежную ядовитую тьму, ожидая медленного зова вечной ночи? Даже он с несколько угрюмыми и мрачными мыслями, которые были своего рода психологической/метафорической ловушкой, результатом перенапряженного разума и перегруженного воображения.

Но именно так он это и видел.

Здесь, в этом месте, жила Смерть. Злокачественная, истощающая, голодная смерть, и это была сила, намного превосходящая все такое простое, как несчастья войны. Онa былa живой, стихийной, бесплотной и разумной... И он чувствовал это с тех пор, как попал во Фландрию.

Как будто онa ждалa меня, - часто думал он в густых ночных тенях. - Я преследовал еe в битве за битвой, и теперь онa больше не убегает от меня, онa больше не прячется, а просто ждет в темноте, как увитый плющом кладбищенский ангел, раскинув руки, чтобы обнять меня и увести за пределы бледности в мир шелестящих теней и небытия.

И всякий раз, когда его цинизм становился сильнее этой мысли, ему нужно было всего лишь совершить дневную экскурсию по сельской местности, непрерывно курить и грызть ногти, чтобы убедиться, что это не слишком далеко от истины.

Это было место Смерти.

Он не знал, что такое Фландрия до того, как она была изрыта траншеями и выпотрошена снарядами, а ее внутренности были вывернуты наизнанку, покрыты грязью и затонули в стоячей дождевой воде, в огромном болоте, наполненном падалью и усеянном костями... но он был почти уверен, что это было красивое место. Вероятно, зеленая и цветущая, плодородная европейская старинная местность, где можно наслаждаться запахом сладких цветов и считать желтые сенокосы на горизонте, слушать скрип фермерских повозок, запряженных лошадьми, петляющих по изрытым колеями грунтовым дорогам. Как что-то из пасторального пейзажа Писсарро или Сезанна.

Но война забрала все это и навсегда изменила облик местности со страны чудес на пустошь. Сельская местность была усеяна крошечными фермерскими деревушками – он знал это, потому что их руины были повсюду, - и он представлял, что когда-то они были причудливыми маленькими местечками. Но они никогда больше не будут прежними. Рука Смерти была безжалостна, она сотворила здесь дьявольское заклинание, зловещую алхимию, инфекцию, которая поразила Фландрию до ее гниющих костей. Это никогда не могло быть полностью уничтожено. Когда он огляделся и увидел эти деревни, похожие на памятники, стоящие в руинах, холодные, разрушенные и пустые, окруженные кладбищами, грязевыми болотами, мусором и разрушенной военной техникой, обдуваемые холодным/горячим ветром, который вонял гнилью, нечистотами и экскрементами... его пронзила боль до глубины души.

Ибо он не мог отделаться от ужасной и несколько маниакальной идеи, что это был его личный ад, и это было устроено для него.

Безумный. Параноидальный. Эгоистичный. И все же теперь дело дошло до того, что он, казалось, не мог вспомнить свою жизнь до Фландрии. Даже когда он пытался вспомнить свою мать, своего отца, своего брата в Кливленде и свою бывшую жену в Бойсе, все, что он видел, были разбитые лица погибших на войне из его коллекции фотографий смерти.

Вот и все.

И он боялся, что это все, что у него останется.

Может быть, я всего лишь личинка, питающаяся смертью, как мне всегда говорили, но все это привело меня сюда. Все привело во Фландрию и к тому, что здесь происходит. Мертвые восстают, и я собираюсь выяснить почему, потому что это моя судьба.

Одно было несомненно: как он искал Cмерть, так и Cмерть искала его.

14. Контузия

На четвертую ночь после битвы при Лоосе Крил был в траншее, пытаясь уловить несколько вспышек в тени пулеметного блокпоста, когда немецкие ракеты начали заполнять небо. Они вспыхивали желто-зеленым светом над головой, оставляя за собой искры, опускаясь на маленьких парашютах, их мерцающий свет превращал траншеи в какой-то сюрреалистический, экспрессионистский клубок. Затем снаряды начали падать, пока работали артиллерия и осадные орудия немцев. В то время как некоторые закрывали головы – включая Крила – он видел многих, которые просто сидели, курили и смотрели в ночь, наблюдая, как разрывались снаряды, рассыпались мешки с песком и сбившиеся в кучу люди исчезали в грохочущих взрывах, как летела грязь и был разрушен парапет, а воздух шипел от дыма и пара. Он видел, как один молодой рядовой поднял глаза, когда падал снаряд, отдал честь, проследив глазами за его падением, а затем произошел взрыв обломков и воды, и его не стало.

Шквал снарядов продолжался еще девяносто минут, и когда он закончился, у Крила звенело в ушах, десны болели от стиснутых зубов, руки пульсировали от того, что он сжал их в онемевшие кулаки. Удивительно, что только люди не делают, ожидая смерти каждую секунду, ожидая снаряд, который смешает тебя с грунтом. Несколько глотков рома, сигарета или две, и он начал немного расслабляться, хотя никто во Фландрии никогда по-настоящему не расслаблялся.

Некоторое время стояла тишина, слышно было только звуки эвакуации раненых и шум дождя, воздух был пропитан резким запахом горелого кордита, раскаленного металла и горящего холста. Приятный запах, который заглушал вонь окопов и дурные запахи, доносившиеся с Ничейной земли.

Крил задремал.

Около трех часов ночи в ночи раздался шум... что-то, что могло быть мучительным криком человека или мучительным пронзительным воем собаки. Крил проснулся вместе с Бёрком, который уснул рядом с ним, и не сразу понял, что происходит. Он знал только то, что это было жутко, и это потрясло его до такой степени, что он затаил дыхание, слушая, как оно поднимается в дикий неземной вой, а затем затихает.

Затем раздались звук стрельбы из винтовок, человеческие крики и несколько истерических вскриков. Крил и Бёрк вместе с дюжиной других мужчин последовали за звуками вниз по траншее, и она проходила далеко сзади, где маленькие укрытия, набитые мешками с песком, использовались в качестве импровизированных моргов для погибших от обстрела. Это был сущий хаос, когда солдаты рвались вперед, чтобы посмотреть, а потом отступали волнами после того, как что-то увидели. Вокруг плясали огни фонарей и электрических факелов, отбрасывая дикие тени на грязную землю.

Странный воющий звук раздался снова, и Крил почувствовал мурашки у себя на спине.

- Что это, черт возьми, такое? – вскрикнул он.

- Он жрал трупы! - сказал один человек.

- Отойдите! - крикнул офицер, и солдаты подчинились, отстранившись, пока вой усиливался и затихал, временами очень похожий на пронзительный человеческий крик, а иногда на звериный рев, который раздробился на гортанное кудахтанье.

Бёрк попытался оттащить Крила, но тот отмахнулся от него. Он должен был увидеть это... что бы это ни было. Он просто должен был это увидеть. Его тянуло вперед с какой-то странной силой.

- Господи, - сказал Бёрк, когда они подошли достаточно близко.

Внутри укрытия Крил увидел бурлящую движущуюся массу, сверкающие зубы и горящие глаза. У одного из офицеров в руке был "Уэбли", он всадил в существо три пули, и оно свирепо зарычало, а затем отступило с этим слишком человеческим, пронзительным криком, который, казалось, эхом повторялся снова и снова, как будто там была дюжина существ, а не одно.

- Это... это собака? - пробормотал Крил себе под нос, чертовски жалея, что не захватил с собой свою маленькую камеру.

Что бы это ни было – и он не делал поспешных предположений – оно выглядело примерно по-собачьи, как какая-то массивная безволосая гончая с призрачно-белой и пульсирующей плотью, почти вибрирующей от желеобразного волнообразного движения. И все же, если это была собака, то она была ужасно искажена и гротескна, нечто, сделанное из бугристой бледной плоти и дергающихся наростов, с массивной головой на мясистом туловище, ее конечности, казалось, расходились во все стороны, и Крил не мог быть уверен, что у некоторых из них не было пальцев.

Вокруг твари были разбросаны изуродованные трупы, которые онa разрывалa на части в каком-то маниакальном безумии.

Вонь оскверненной падали была безошибочной... Но от самой твари исходил еще более неприятный запах, едкий и почти зловонный, как от яблок, сгнивших до состояния кислого сидра.

Стрелковое отделение вышло вперед и просто стояло там, не уверенное, что они видят или что им следует с этим делать.

- ЧЕРТ ВАС ПОБЕРИ, СТРЕЛЯЙТЕ! - крикнул старший сержант.

Монстр поднялся на задние лапы и оказался выше человеческого роста, какое-то огромное собачье существо, рычащее и скулящее. В тот момент, когда люди открыли огонь и пули из "Энфилдов" вонзились в него, Крил увидел больше, чем хотел... вспышки выстрелов навсегда запечатлелись в его сознании.

У него были две желеобразные головы, метавшиеся взад-вперед на морщинистых шеях, с фиолетовыми прожилками, с сочными, опухшими глазами, похожими на гниющие сливы, и оскаленными пастями, усаженными шипастыми зубами, которые выступали из отвисших десен под сумасшедшими углами. Все это было достаточно ужасающе, но что действительно вызывало в нем отвращение, что наполняло ползучим физическим отвращением, так это тот факт, что из его шкуры торчали безволосые головы восьми или десяти щенков, словно опухолевые наросты. Они были слепыми, почти эмбриональными, но ужасно живыми и дико одушевленными, рты открывались и закрывались, а из них доносилось что-то вроде писклявого мяуканья.

При виде этого он упал на задницу, и он лишь смутно помнил, как Бёрк оттаскивал его, и крики солдат, и выстрелы "Энфилдов", и того сержанта-майора, крикнувшего: ЛОЖИТЕСЬ! ВНИЗ! - когда он выдернул чеку из гранаты и бросил ее в то существо. Раздался оглушительный взрыв, и огненные осколки полетели вниз вместе с дымящимися кусками оскверненных трупов.

Офицеры хотели, чтобы люди вернулись, но Крил пробрался туда, чтобы посмотреть, прежде чем они остановили его. Один из солдат направил на него луч прожектора. Монстр был в значительной степени разорван на куски, но в одной тлеющей оболочке осталось достаточно, чтобы он смог увидеть то, что ему нужно было увидеть.

Он не был уверен, но головы этих щенков были явно пришиты на место.

- Камера? - спросил он. - У кого-нибудь есть фотоаппарат?

Ответа не последовало, и это было потому, что сержант-майор бросил на солдат злобный взгляд, бросая им вызов его могуществу и власти.

- Немедленно убирайтесь оттуда! - крикнул он, когда худощавый молодой военный хирург вышел вперед, чтобы осмотреть останки. - Пропустите доктора Гамильтона!

И что больше всего поразило Крила, так это то, что Гамильтон, казалось, не удивился тому, что он увидел. Шокирован – да, испытывал отвращение – конечно. Но, удивлен? Нет, казалось, он ожидал этого.

Позже, вернувшись в резервную траншею – после того, как капитан Ширс хорошенько отчитал его за "вмешательство в военные дела", пообещав ему, что он покончил с Лондонскими ирландскими стрелками и большое ему спасибо – он отвел Бёрка в сторону.

- Ты видел это так же, как и я, и не выпячивай мне свой чертов йоркширский стоицизм, - сказал он ему, стоя к нему вплотную. - Эта тварь – часть всего этого. Это произошло не случайно, и ты это знаешь. Эта тварь была сшита, Бёрк, и наш доктор Гамильтон даже глазом не моргнул по этому поводу.

Бёрк вздохнул.

- И что ты хочешь, чтобы я сделал, приятель?

- Я хочу, чтобы ты помог мне разобраться в этом, приятель, - сказал Крил, ухмыляясь почти маниакально. - Это существо не было собакой... Боже мой, оно кричало, как женщина. Это часть чего-то. Все странные вещи, которые мы видели и о которых слышали, являются частью чего-то. Что-то, чему суждено было случиться.

- Хорошо. С чего начнем?

- Мы начнем с того, что разузнаем об этом лейтенанте, докторе Гамильтоне. Он из канадцев, но у него американский акцент, - объяснил Крил. - Вот с этого мы и начнем. Потому что этот парень, о да, он держит ключи от ада в своих руках.

15. Сон Разума

Спрятавшись в маленькой норе, вырытой в стене траншеи, но достаточно большой, чтобы устроиться в ней, свернувшись калачиком, Крилу удалось заснуть около пяти, и ему сразу же начали сниться кошмары.

Он увидел, как солнце, скрытое за слоями свинцовых облаков, погасло, словно спичка, брошенная в лужу. Оно погрузилось в свою могилу, его забросали влажной землей, а потом осталась лишь пустота.

Затем по всей Ничейной земле воцарились тишина и ожидание; по ней дрейфовали болезненные ищущие фигуры с глухим шепотом и сдавленным, замогильным дыханием. Ибо здесь всегда был час колдовства, и ухмыляющаяся толпа могильных теней двигалась, как октябрьский ветерок по угрюмому церковному двору с тоскующим дыханием дождливых склепов. Их мертвенно-бледные, словно лик луны, лица восхваляли ночь, дождь и человеческие обломки. Они были сделаны из красного бархата шкатулки и белого воска для манекенов. Они прятались в темных лужах вонючей воды, черной крови затонувших могил, показывая себя только тогда, когда улавливали движение и биение живых сердец.

Крил двигался вместе с ними, как они.

Легионы мертвых.

Они были одушевлены, они были разумны, они были одержимы, неумолимы и невыразимо голодны. Они скрывались в зловонных глубинах Фландрии, крадучись и скользя по канализационным стокам и затопленным траншеям, как болезнетворные микробы в закупоренных артериях. В течение всей этой ночи и многих других раздавалось царапанье по парапетам и шепот в тенях, царапанье по дверям разрушенных деревенских домов. Лица, покрытые грибком, прижимались к закрытым ставнями окнам, а крошащиеся пальцы царапали их створки. Мертвецы просыпались в затопленных подвалах, просачивались в почерневшие от огня трубы и вылезали из затопленных снарядных отверстий.

Но они придут.

И с каждой ночью их будет все больше.

И он будет одним из них, не узнав и не постигнув мертворожденных глубин их разлагающихся умов.

Вместе они вышли в ночь.

Когда Крил проснулся с криком, три толстобрюхие крысы грызли его ботинки.

16. Лаборатория

Найдя Уэста на его ферме и не теряя времени, я довольно грубо отвел его в сторону и потребовал некоторых ответов, потому что уже давно прошло время, когда я слушал его саркастические жалкие отрицания и его дерзкий циничный юмор. Ибо события стремительно выходили из-под контроля.

- Ты сегодня в плохом настроении? - сказал он.

- И у меня есть чертовски веская причина для этого, Герберт. Я только что из Лооса.

Он наморщил нос.

- Самое неприятное из того, что я слышал, хм? БЭС вступили в бой и были отброшены туда, откуда они начали.

- Я не об этом говорю, Герберт. ЛИС расстреляли одного из твоих питомцев, ту тварь, которая была прикована в углу, - сказал я, указывая на то место, где раньше была эта мерзость, но теперь там было пусто.

Он одарил меня своей типичной легкой улыбкой.

- Хм. Жаль беднягу. Похоже, он сбежал ночью. Ну ты знаешь этих собак.

- Герберт, прошу тебя.

- Боже милостивый, ты же не думаешь, что я выпустил его нарочно?

Меня бы это не удивило.

- Дело в том, Герберт, что люди начинают задавать вопросы. Насчет той собаки. О великом множестве других вещей. Это только вопрос времени, когда они найдут это место.

Он поднял руку.

- У меня есть полное и исчерпывающее разрешение полковника Уимберли на проведение исследований в области передовой боевой медицины.

- Хватит, Герберт! – вскрикнул я. - Это зашло достаточно далеко! Ты, очевидно, не можешь контролировать свои эксперименты! Настало время уничтожить их! Если британская армия найдет твою лабораторию, я даже думать не хочу о последствиях.

- Уничтожить их? Нет, нет, нет... Eще нет. Не раньше, чем я закончу, не раньше, чем ткань ферментируется должным образом.

Он, конечно, имел в виду тот чан, в который он ежедневно помещал различные фрагменты человеческого организма. Мне не нравилось постоянное глухое пульсирование, исходящее из этого чана с шипящей тканью, которое очень походило на равномерное биение какого-то огромного мясистого сердца, а также тo, как различные части в стеклянных сосудах с пузырящейся сывороткой, казалось, реагировали ритмичными искажениями. Это было не только непристойно, но и извращенно, и, да, это было воплощением чистого зла. Ибо нельзя было отрицать зловещую, ядовитую атмосферу мастерской Уэста, и ее источник было достаточно просто отследить: чан, этот пузырящийся чан безымянной плоти.

Уэст был в своем обычном неприятном, конфликтном настроении. Я задал ему несколько вопросов, касающихся некоторых историй, циркулирующих среди солдат: о восставших мертвых существах, встреченных на Ничейной земле. Но все, что я от него получил, это отрицание. Чистое отрицание.

- Ты что-нибудь знаешь о приюте для сирот? - спросил я его, имея в виду Католический сиротский приют Св. Брю, который был разрушен в результате неверно направленной газовой атаки немцев с использованием высокоскоростных снарядов дальнего действия.

Никто не выжил. В результате этого ужасающего зверства погибло около сорока трех детей. Я не принимал участия в восстановлении их бедных маленьких тел, но слышал, что это было так ужасно, что невозможно было себе представить.

- Св. Брю? - спросил он. - Конечно. А в чем дело?

Какой же несносный человек. Я сказал ему, в чем дело. Я высказал ему все, не щадя его чувства, потому что меня тошнило от этой игры в кошки-мышки. Он все отрицал и обозвал меня суеверной старухой, которая верит всякой глупой чепухе о ходячих мертвых детях на Ничейной земле. Но я не остановился на этом.

- Герберт! - воскликнул я, разозлившись. - Ты эксгумировал тела детей или нет, ты делал им инъекции реагента?

Теперь настала его очередь разозлиться.

- Послушай, ты, жеманный, пустоголовый жалкий деревенщина... Меня не интересуют дети. Только не сейчас. И никогда не интересовали. Насколько я знаю, эти малыши покоятся в своих могилах.

- Тогда как...

- Это не более чем байки солдафонов, которые они травят со скуки.

Может быть, мне не следовало ему верить, потому что его чувство этики было подобно одежде, которую он иногда надевал только для удобства. Тем не менее, я искренне верил, что он говорит правду, и его строгий взгляд не дрогнул ни на мгновение. Но я не был удовлетворен. Одна или две страшные истории, рассказанные солдатами о мертвых детях, похищающих трупы? Это обычное дело. Но теперь эти истории достигли критического уровня, и их рассказывали десятки и десятки людей. И я, да, я видел трупы на Ничейной земле. Я видел обглоданные кости с предательским рядом крошечных зубов.

- Взрыв, Герберт, - сказал я. - Возможно ли, что, когда твоя другая лаборатория взорвалась, твои образцы попали в воздух?

Он выглядел ошарашенным, но точно знал, что я имею в виду. Похожее на амбар здание, где раньше располагалась его лаборатория, было разрушено немецким огнем. Это было известно. Но мыслимо ли было, чтобы чан с тканями, которые у него там прорастали... что его содержимое было разбросано по сельской местности во время взрыва или даже выброшено в воздух фрагментами только для того, чтобы быть перенесенным обратно на землю непрекращающимися дождями? Ибо мы оба знали сверхъестественные, пугающие реанимационные свойства этой ткани в ее пузырящейся ванне с реагентом. Я думал, что мой гипотетический сценарий имеет место быть, но Уэст не был с этим согласен.

- Рассеявшись, эти ткани бы просто потеряли свои свойства. Это была просто колония клеток.

- И ты уверен, - спросил я его, - что мутационные свойства этой ткани, ее чрезмерная, почти сверхъестественная воля к жизни не могли быть активны на клеточном уровне?

Но он не был в этом уверен, только считал, что это "крайне маловероятно". И все же я видел, что ему это не приходило в голову, потому что он был более чем взволнован кощунственной возможностью, что это могло произойти. Здесь я должен сказать, что Уэст чрезвычайно занервничал – его интеллект, как всегда, работал как часы, но в нем чувствовались страх и волнение, выходящие за рамки его обычной неистовой возбудимости. Дважды, пока я был там, он выглядывал в окна, как будто что-то искал, и не менее трех раз поворачивался ко мне и говорил:

- Скажи мне... старый друг... Ты видел кого-нибудь по дороге?

Я сказал ему, что нет, но, похоже, ему это не помогло.

Несколько успокоенный тем фактом, что он намеренно не воскрешал бедных сирот, я немного расслабился, несмотря на то, что он, казалось, не мог усидеть на месте, если не считать случайного взгляда в свой микроскоп. Я принес бутылку бренди и, несмотря на то, что мы находились в похоронном зале, заставил его выпить со мной, потому что Мишель Лекруа приняла мое предложение, и мы должны были пожениться. Уэст поздравил меня, но я видел, что его мысли были заняты другими вещами, а именно этим ужасным чаном и тревожными звуками, исходящими из него. В тот момент я был уверен, что то, что могло там происходить, пугало его до смерти.

17. Приходящая

Сержант Бёрк немного поразнюхивал информацию, в чем он был очень хорош, и узнал, что доктор Гамильтон был прикреплен к 1-му Канадскому полку легкой пехоты, боевые порядки которого находились всего в нескольких милях к западу от 12-го Мидлсекского. Как и подозревал Крил, он был американским лейтенантом и весьма способным хирургом. Кроме этой информации, там было очень мало чего.

- Должно быть что-то еще, - сказал Крил несколько раздраженно.

- Это все, приятель.

- Черт возьми. Он как-то замешан в этом, и я собираюсь выяснить как.

Бёрк вздохнул.

- Тебя пнут с войны под задницу. И если тебя это не волнует, подумай обо мне. Мне придется вернуться к боям, и меня такая перспектива не устраивает.

После этого Крил несколько часов размышлял. Он был слишком близко. Прямо на периферии чего-то, что могло быть намного больше, чем даже сама война, и он не собирался сдаваться сейчас. Хотя его отношения с капитаном Кротоном были немного напряженными, возможно, он мог бы договориться о визите в 1-й Канадский полк, поселиться там на некоторое время, потому что ему нужно быть именно там. Это был эпицентр всего происходящего либо просто чертовски близко к нему.

Бёрк предупреждал его о том, чтобы он действовал как можно более обдуманно, потому что командование уже начинало терять терпение, но он не собирался долго раздумывать. Вначале было время затаиться и ждать, время прислушаться, а потом время прыгнуть и вцепиться в горло, и это конкретное время уже настало.

Сидя в передней траншее, погруженный в свои мысли, и наблюдая за слизняками, медленно выползающими из стен траншеи, слушая кваканье лягушек в затопленных воронках от бомб, он тщетно пытался найти свой цинизм, свою отстраненность, свою объективность – это было мясо и кровь любого журналиста – но они исчезли. Их больше не было. Он стал огромным комком нервов с головы до ног.

Давай, парень, разыщи этого доктора Гамильтона. Позволь ему открыть свой темный сундук с чудесами и позволить тебе заглянуть внутрь. Запиши все это. Напиши историю, которая никогда не будет опубликована. Но сейчас это больше, чем журналистика, это больше, чем военный репортаж... это личное, и ты это знаешь. Что бы ни лежало в основе этого безумия, у него есть твой номер.

И этот номер вот-вот будет набран.

По стоячей коричневой воде зашлепал сержант Кирк, и Крил чуть не подпрыгнул от испуга.

- Не высовывайся, - сказал сержант. - Немчура вот-вот нагрянет с визитом. Нутром чую.

И Крил тоже это чувствовал.

Он чувствовал, как в окопах нарастает напряжение, как будто каждый человек там был связан проволокой с другим, словно части какого-то велосипеда кошмаров. В землянках, возле костра, сжимая винтовки с почти религиозной преданностью, сгрудившись над скудными пайками из сыра и мясных консервов, прислонившись к укреплениям из мешков с песком – все выглядели одинаково: выбеленные лица, сжатые в тонкие серые линии губы, огромные и почти дергающиеся от напряжения глаза. Солдаты молились, сжимали четки в кулаках, крепко держась за талисманы и амулеты на удачу, все, от кроличьих лапок до сильно поношенной фотографии жены или любимого ребенка, и – в некоторых случаях – потускневшая медная пуговица с мундира товарища, который уехал домой, или любимая гильза, которая спасла жизнь, или какое-то безымянное деревянное чучело, вырезанное из скуки и надежды, разглаженное до неузнаваемости маслянистыми цепкими пальцами.

И Крил не оставался в стороне.

Он поймал себя на том, что сжимает свой полевой блокнот, напрягая пальцы, вжимающиеся в знакомые углубления в кожаной обложке. Он наблюдал, как люди проходят предбоевые ритуалы выживания – прикасаются к определенным предметам, определенным образом держат винтовки, сидят на корточках в определенной позе, многие из них напевают себе под нос или насвистывают потерянную мелодию из детства. Все это было защитой от зла, расчленения и смерти. Чары, которые должны помочь им пережить еще одну битву и еще один день, и абсолютный ужас фатализма был очевиден на лицах любого, кто нарушил, сколь бы незначительно или невинно это ни было, священные этапы ритуализации.

Ночь ползла по мешкам с песком черными извивающимися червями похоронного шелка. Дыхание было тихим, сердцебиение – учащенным. На лицах выступил пот. Конечности дрожали так сильно, что их приходилось удерживать на месте.

Сержант Бёрк стоял рядом с ним.

- Держись крепче, приятель, - сказал он. - Мы пройдем через это.

Старый добрый Бёрк. Крепкий, как гвоздь. Сделан из прочного материала, как говорили про него. В отличие от самого Крила, который все больше и больше считал себя одержимой смертью падалью, подбирающей остатки жизней, Бёрк был настоящим человеком: солдатом, героем, кем-то, на кого можно равняться, кого можно было бы с радостью назвать другом, тем, за кого бы ты был рад выдать замуж свою дочь, зная, что, в конце концов, он всегда поступает правильно, благородно. Думая об этом, он почувствовал, как Бёрк взял его за руку и крепко сжал ее в знак дружбы. Так делали солдаты во время сильного обстрела – держались друг за друга, сливаясь воедино. Но Крил никогда в этом не участвовал. Он всегда был один... Теперь Бёрк сделал его частью цепи, и Крил почувствовал слезы на своих глазах.

Когда небо затмила тьма и густо поползли тени, над головой вспыхнули вспышки немецких орудий, зеленые и желтые, превратив систему траншей в какое-то странное мерцающее шоу теней, когда осветительные снаряды летели к земле на своих маленьких парашютах, освещая рваные раны в земле и насекомых, которые в них копошились.

А потом все началось.

Снаряды стремительно спускались, падая, как осенние листья, и рассыпая по изуродованной местности измельченную землю и разбрызгивая черную грязь. Пылающая шрапнель подожгла все, что было хоть отдаленно воспламеняющимся. Древесина и поваленные деревья почернели, превратившись в угольные палочки, вода вскипела до пара, мешки с песком расцвели огненными цветами.

Крил увидел вспышку молнии, услышал гром и почувствовал дрожь под ногами. Дым и огонь, крики и горящая плоть. Вдалеке хлопали тяжелые орудия, словно пробки от шампанского, и каждый человек в окопах внимательно прислушивался, придавая каждому выстрелу индивидуальность. Для них это были не просто бессмысленные снаряды, а смертоносные персты судьбы, которым было предопределено отнимать одни жизни и щадить другие. ХЛОП, ХЛОП, ХЛОП, гремели выстрелы, и солдаты напрягались, волновались, размышляли о неизвестном, о великой тайне. Этот... звук там... этот звук должен быть для меня последним, я знаю этот звук, я слышал его раньше, может быть, я слышал это, когда умирал в последний раз. С неба посыпались снаряды, некоторые взорвались вдалеке, а некоторые – совсем близко, но все они визжали, извергая шрапнель, ищущую плоть, чтобы разорвать ее.

Скорчившись у стены траншеи, в то время как вокруг него кричали и рыдали люди, Крил слушал, как летят снаряды, как он всегда слушал, как они летят, все крепче сжимая руку Бёрка; свистящие и кричащие, жужжащие, как стаи саранчи... и другие снаряды, выпущенные из тяжелых орудий... ревущие, как грузовые поезда, проходящие над головой. Но результат всегда был один и тот же – извержение, летящая шрапнель, ударная волна, которая сбивает с ног и вызывает сотрясение мозга, если находиться достаточно близко к взрыву.

Снаряды продолжали лететь и лететь, как будто противник намеревался уничтожить сами траншеи, стереть с лица земли следы озабоченности человека убийством себе подобных. Они летели залпами, которые продолжались минут тридцать или больше, затем наступила тишина, может быть, на десять или пятнадцать минут, и снова полетели снаряды.

Когда стена траншеи развалилась, покрыв его землей, грязью и мешками с песком, Крил пополз по ней, как крот, ищущий солнечный свет. Повсюду в мерцающем свете немецких сигнальных ракет он мог видеть, что система траншей была уничтожена, реконструирована. Вокруг него не было ничего, кроме неровного ряда тлеющих дыр от снарядов, окруженных кучами земли, палок, обломков и трупов. Люди звали носильщиков, но их не хватало, потому что большинство либо погибли, либо были похоронены заживо.

Он все еще сжимал руку Бёрка... но Бёрка больше не было рядом. Он вскрикнул и отбросил руку в сторону, почти ненавидя себя за это.

Темноту нарушали только пылающие обломки или случайные вспышки над головой, воздух был густым от клубящихся столбов дыма и пыльной бури из грязи, песка и измельченных осколков, которые медленно сыпались дождем на землю. Повсюду были пепел и сажа. Весь пейзаж – то, что он мог разглядеть, – был разобран и перестроен, и невозможно было точно сказать, где был тыл, или где были линии немцев, или куда бежать. Контуженный, с лицом, черным от пепла и грязи, Крил обнаружил, что не может встать, а когда встал, то упал на колени. Поэтому он полз по земле, взывая к выжившим сухим, прерывистым голосом, который был едва громче шепота. Из мрака выступила тень, и он понял, что это немецкий солдат, крупный парень в блестящей стальной каске, с винтовкой в руках, огромным штыком, поднятым для удара. Затем раздался один глухой звук, и немец упал на землю и замер. Из мрака появилась еще одна фигура, и Крил окликнул его, но его проигнорировали. Кто бы это ни был, он взял у немца шлем и винтовку и исчез в тени.

Охотник за трофеями, - подумал он, - чертов охотник за трофеями.

Он встал на колени и снова пополз. Теперь артиллерия БЭС отвечала немцам тем же, бросая снаряды на немецкие позиции. Вокруг него раздавались случайные выстрелы, звуки разрывающихся гранат и время от времени глухой стук траншейного миномета. Он понял, что немцы открыли огонь, и теперь в сектор двигались рейдовые отряды. Он увидел силуэты нескольких человек, взбирающихся на вершину холма, которого до обстрела там не было.

Он снова поднялся на ноги, все еще шатаясь, но уже чувствуя себя лучше. Он постоял там какое-то время, прочищая голову, спотыкаясь о землю, которая беспорядочно петляла среди ряда воронок от бомб. Затем он споткнулся и упал в яму, выбравшись наконец из грязи и воды. Он услышал пулеметный залп и почувствовал, как по нему ползут крысы. Его цепкие пальцы обшарили грязную стену, и оказалось, что ему повезло: лестница. Кратер, должно быть, был частью траншеи.

Он выполз наружу по грязной изрытой земле, карабкаясь по горбатым предметам, которые, как он вскоре понял, были трупами. Затем над головой пронеслась еще одна вспышка, и он увидел, что находится в поле трупов, сотни из которых были разбросаны во всех направлениях. Но мертвы были не все. Некоторые корчились на земле, зовя медиков и санитаров. Он видел людей без конечностей. Люди, которые были живыми туловищами, которых грызли крысы.

Он продолжал двигаться, измученный, разбитый, потерявший всякую надежду.

- Эй, приятель, сюда, - раздался голос.

Крил пополз к телу. Обхватил изуродованное тело руками и понял, что мужчина мертв – его мозг был раздавлен. Его голова в руках Крила, хотя и целая, была почти жидкой внутри, череп почти раскололся. Вместо мозга там было студенистое месиво.

Крил снова пополз.

Через трупы. Везде было то же самое. Сквозь грязные ямы и лужи стоячей воды вокруг него сновали крысы, доведенные до паники бомбардировкой. Он наткнулся на солдата, который сидел прямо, прижавшись спиной к борозде почерневшей земли.

- Привет, капитан, - сказал он. – Ну и денек сегодня выдался, не так ли?

У него не было левой ноги, а правая рука представляла собой обгоревшую массу без плоти. Левой рукой он держал свой живот и кишечник. Он продолжал говорить так, как будто Крила там не было.

- Немного повезло, - сказал он, когда Крил тронулся с места.

Как долго он пробирался по ночному пейзажу, он не знал; только то, что спустя, казалось, часы, когда война все еще время от времени подавала голос, он начал видеть идущих людей в лунном свете. Казалось, их были сотни, израненных и сломанных, из ран текла кровь. Их глаза были выпучены. Они рвали себе глотки. Отравленные газом. Все они отравились газом. Между их губами хлестала желтая пена, и он наблюдал, как они все начали падать, наваливаясь друг на друга, извергая желтую слизь изо рта. Даже в бледном лунном свете он мог видеть, что их лица почернели, когда они испускали последние вздохи.

Уже не в первый раз его писательский разум начал размышлять о возможности того, что он попал в ад. Потому что он участвовал во множестве сражений, но никогда не видел ничего подобного. Не видел ничего подобного, что полностью разобрало бы землю и снова собрало ее воедино, как пазл, в котором не хватает половины кусочков.

Так как какое-то время он ничего не слышал, он заполз в грязную канаву и позволил себе закурить, позволил своим нервам успокоиться, а сердцу – вернуться к своему ритму. Он, наверно, ползал кругами. Лучше подождать. Прислушаться. Все обдумать. Организовать отступление, когда придет время.

Конечно, это было разумное военное мышление.

Он пролежал там какое-то время, грохот орудий теперь раздавался где-то вдали, война перешла к более плодородной добыче.

Тихо.

Да, внезапно стало неестественно тихо. Не было слышно ни звука, только эта странная тишина, как будто кто-то щелкнул большим выключателем.

Крил уже проходил это раньше, на многих полях сражений и во многих войнах.

Обычно в самые глухие ночные часы над траншеями взрываются снаряды, и в течение нескольких шокирующих, вызывающих мурашки по телу мгновений ты задаешься вопросом, не умер ли ты. Что, если снаряд с визгом обрушился на твое укрытие и разнес тебя на мелкие осколки. Говорят, что невозможно услышать, как в тебя попадает снаряд и, вероятно, в этом есть доля правды, но иногда тишина бывает намного хуже, чем обстрел.

На Ничейной земле, за периметром и проволочными заграждениями, просто... не было ничего. Ни крыс, роющихся в мусоре, ни воющей стаи диких собак. Никто не двигался. Не было даже дождя. Это было жутко, тихо, выжидающе. Как будто что-то прячется в темноте, готовясь прыгнуть и вцепиться тебе в горло. И хотя была тишина, у этой тишины было свое собственное качество. Величина, объем, вес, который можно было почувствовать под тяжестью ветра, который давил, как каменная плита над открытой могилой.

Это никогда не длилось больше часа или около того, а часто и намного меньше, но пока это происходило, было невозможно не чувствовать, как оно собирается вокруг тебя. Невозможно не прислушаться к нему, чтобы узнать, есть ли что-то там, что-то, скрывающееся во мраке с пустым лицом... Или, может быть, услышать мягкий стук его сердца или звук его дыхания.

Суть заключалась в том, что, как бы долго это ни продолжалось, он знал, что органы чувств становятся очень чувствительными, и твой разум начинает уверять, что он слышит то, чего не могут уловить уши: разлагающиеся тела, крысы, вылизывающие шерсть, мухи, откладывающие яйца, личинки, вырывающиеся из сладко-тошнотворной мякоти падали.

Крил тяжело дышал.

Он ненавидел это.

Как будто вся Фландрия чего-то ждала, напрягшись, свернувшись в тугой безмолвный клубок.

Дрожа, он закурил еще одну сигарету, и звук его зажигалки эхом разнесся в ночи с такой громкостью, как будто сама физика воздуха стала каким-то образом... ненормальной, вывернутой наизнанку.

Подожди, просто подожди, парень, потому что оно надвигается, и ты знаешь, что оно надвигается. Что-то должно произойти. Приготовься.

Теперь над землей сгустился совершенно белый туман, который, казалось, поднимался из кратеров, пробоин от снарядов и неровных канав. Сначала он в панике подумал, что это газ, но газ никогда не был таким идеально белым, цвета свадебного кружева. Примерно в то время, когда он докурил сигарету, он начал слышать звуки там, в поле. Похоже на шепчущие голоса.

Были ли это люди, такие же как он, крадущиеся, или...

Он слышал, как по грязной земле ступают ноги, шлепают по лужам, погружаются в грязь и снова поднимаются. Далеко-далеко, и они двигались в его направлении. Сглотнув, он почувствовал внезапную тяжесть в груди, холодное покалывание в позвоночнике и что-то вроде электрического тока в костях.

Теперь ближе.

Он их не видел, но знал, что они там. Он почувствовал запах гниения, теплый и дрожжевой, но он мог исходить откуда угодно, из дюжины непогребенных мертвецов. Это не означало, что... то, что было снаружи, не было человеком. И все же – все же – он был уверен, что то, что пришло на зов, не было потерявшимися солдатами, ползущими по разрушенным остаткам траншей.

Это было что-то другое.

Что-то, что было не отступлением, а... охотой.

Он услышал звук, совсем рядом, как будто кто-то дышал через нос с быстрым хриплым вдохом. Звук, похожий на то, как кто-то принюхивается, словно животное, пытаясь учуять добычу, идущее по следу.

Крил почувствовал жар, а потом холод во всем теле. Его кожа покрылась каплями пота, и в животе что-то скрутилось от страха.

Что-то приближалось к нему.

Он скоро это увидит.

Оно приближалось со стороны горы.

А потом он действительно увидел это и, возможно, он смотрел на это в течение некоторого времени, потому что там, на вершине хребта, в почти идеальной полосе лунного света было то, что он сначала принял за высохшее мертвое дерево, уходящее корнями в землю... но оно двигалось и выглядело, во всяком случае, как марионетка: скелет, сломанная кукла, скрученная в талии, голова низко опущена на одно плечо, волосы как вялая паутина, конечности свисают, как живые палки.

Оно принюхивалось.

- Где ты прячешься? - раздался женский голос, переходящий в визгливый сухой скрежет, как будто железом скребли по бетону. - Я знаю, что ты там... Я чувствую твой запах.

Ее лицо было обесцвеченным и бескровным, изрытым кратерами и осунувшимся, как темная сторона луны. Он видел ее глаза - горячие, цвета тлеющих углей - сканирующие пейзаж, ее пальцы подергивались, когда принюхивалась.

- Здесь, - сказала она. - Я чувствую его запах... Он здесь.

Вокруг нее поднялись фигуры. Дюжина, потом две дюжины – призраки, дети-призраки, чьи лица в лунном свете казались белыми, как светящиеся бумажные фонарики. Куклы в рваных саванах, сквозь которые торчат перекладины из блестящих костей, их шепчущие голоса были чуть тише жужжания мух.

- Найдите его! - приказала женщина.

Они погрузились в туман, как пловцы, погружающиеся в воду, только они не исчезли. Они стояли на четвереньках, обнюхивая землю, как гончие, ползли вниз, как муравьи, по склону холма. Крил, охваченный безграничным ужасом, смотрел, как они приближаются, двигаясь, как неуклюжие насекомые, извергая густые глотательные звуки.

Несколько человек прошли совсем рядом с ним, и дело было не в том, найдут ли они его, а в том, когда его найдут. Это было оно. Все висело на волоске, и он болезненно осознавал этот факт. Погибнуть от обстрела или пули снайпера – это одно, но быть убитым этими... этими детьми – это совсем другое. Он будет раздавлен до костей. Они будут сосать его кровь и костный мозг, плавать в его внутренностях и купаться в крови из разорванных артерий.

В отчаянии он попробовал самый простой трюк из описанных в книгах. Его рука нашла камень, который был совершенно гладким, потертым, как будто он пролежал на дне реки много-много лет. Он почувствовал его вес в своей ладони, взвешивая его. Он бросил его через плечо со всей силы и услышал, как тот ударился обо что-то, а затем всплеск.

Из тумана вынырнула дюжина голов, увитых мухами.

- Там! - позвала старая ведьма с гребня. - Вот он где!

Она присоединилась к погоне и прошла в пяти футах[16] от него. Когда все они скрылись в тумане, он взбежал на гребень и спустился с другой стороны; бежал, спотыкаясь и переплывая затопленные воронки от снарядов. Он бросился вниз и упал на промокший труп, который превратился в хлещущую белую жижу под ним. Вонь была едкой и зловонной, но он не осмеливался закричать.

Ибо издалека он услышал каргу:

- Найдите его! Приведите его ко мне! Я хочу Крила! Он один из наших...

18. Блиндаж

Когда Крил очнулся, на нем были чьи-то руки. Человеческие руки. Лицо в тени сказало ему:

- Полегче, приятель. Мы нашли тебя там и перенесли сюда. Теперь тихо. Вокруг патрули гуннов.

Последнее, что он мог вспомнить, были те ползущие дети, а потом он долго бежал, прятался, полз на животе, обезумев наполовину, если не до конца. Должно быть, он потерял сознание. Что-то еще. Он не мог вспомнить. Только пронзительный голос...

Я хочу Крила! Он один из наших...

...он резко выпрямился, обливаясь потом, дрожа, будто в лихорадке. Его зубы стучали, и к его губам прижали фляжку с ромом. Он успокаивался с каждым глотком, дыхание замедлялось, морщины и неприглядные складки разглаживались, словно простыни на неубранной кровати. Даже в полумраке он понял, что все еще находится в 12-м Мидлсекском, потому что там был сержант Кирк, стоявший у орудийной щели в стене блиндажа и осматривавший местность.

- Как ты сюда попал, Крил?

Бёрк... О Господи, Бёрк.

- Я не знаю. Обстрел... взрывы... повсюду были тела... Я не знал, в какую сторону идти.

- Не ты один, - сказал один из солдат.

- Что это за место?

- Это блиндаж, - сказал Кирк. - Старый кавалерийский пост, который гунны захватили прошлой зимой.

- Как далеко мы от наших позиций?

- Трудно сказать, - ответил Кирк. - Боюсь, наши позиции разрушены. Могу предположить, что мы в нескольких милях оттуда.

С Кирком было двое мужчин: рядовые Джеймсон и Говард, оба молодые, оба напуганные, оба выглядели так, словно их рты были заполнены чем-то, что они не могли проглотить. Приближался рассвет, и блиндаж медленно начал наполняться мягким голубоватым светом. Блиндаж был более или менее цел, хотя дальняя стена обвалилась, как будто в нее попал тяжелый снаряд. Остальное было засыпано мешками с песком, крыша из хвороста была сильно завалена бревнами. По полу были разбросаны обломки, в углу валялось несколько крысиных скелетов.

- Сегодня вечером, - сказал Кирк. - После наступления темноты мы двинемся в путь. А до тех пор нам лучше сидеть тихо.

Когда снаружи посветлело, Крил выглянул в дверной проем, и то, что он увидел, было не более чем опустошенным пейзажем, как и любая местность во Фландрии. Он увидел линию глубоких вырубленных траншей и укреплений из мешков с песком, протянувшихся вокруг блиндажа, некоторые из них обрушились, большая часть была затоплена. За траншеями было просто плоское пространство, усеянное воронками от снарядов, несколько пней, поднимающихся вверх, что издалека выглядело как уцелевшая труба каменного дома.

Больше ничего, кроме нескольких скелетов, торчащих из воды, и одинокого черепа, насаженного на нож и воткнутого в один из мешков с песком, как какой-то страж.

- Прошлой ночью мы нашли двух гуннов, - сказал Говард. - С них содрали кожу. Все до самых мышц.

Сержант Кирк шикнул на него, проворчав об ужасных историях, чепухе и медленной деградации британской армии.

Крил задумался, какие еще истории знал Говард. Или Джеймсон. Или Кирк. Потому что за все время они должны были хотя бы услышать разные странные вещи, а то и увидеть их. Даже у него самого могло быть несколько встреч с ходячими мертвецами, не то что у самих солдат.

Но он должен был спросить себя: Ты уверен? Ты уверен, что это не что-то более личное? Эта штука прошлой ночью назвала твое имя, и ты знаешь, что это было на самом деле. Не утруждай себя притворством или самообманом, говоря, что это были галлюцинации. Ты знаешь. Мертвые знают тебя. Может быть, все эти поля сражений, по которым ты шнырял все эти годы, все кладбища, на которые ты заглядывал... может быть, они претендуют на тебя...

- С вами все в порядке, мистер Крил? - спросил Джеймсон.

- Да, - oн вытер пот с лица. - Мне станет лучше, когда мы вернемся к нашим позициям.

- Не только тебе, приятель.

Крил прокрался в траншеи вместе с Кирком, чтобы осмотреться получше, но там было мало что видно, кроме изрытого поля боя и массы колючей проволоки, сгрудившейся вокруг зарослей обнаженных деревьев. В полевой бинокль Кирка он увидел, что здесь велась крупная операция, судя по воронкам от бомб и изрытой земле, а также стреляным гильзам в грязи. Удивительно, но в зарослях была по меньшей мере дюжина скелетов, запутавшихся в проволоке или заброшенных прямо на деревья, пронзенных ветвями. Это было ужасное, пугающее зрелище, и Крил чувствовал, что оно еще долго будет преследовать его. Когда поднялся ветер, из леса скелетов донесся низкий стон, звук ветра, проходящего через полые черепа и грудные клетки. Это звучало так, как будто кто-то дул на горлышко бутылки... или десятки бутылок.

Все были голодны, но еды не было, а воды было очень мало. Поэтому они ждали. И ждали. Все утро моросил мелкий дождик, а затем, к двум часам дня, на землю опустился туман, плотный, как брезент. И сразу мир за колючей проволокой стал сюрреалистичным, мрачным обиталищем прозрачного тумана и склонившихся туманных фигур.

Кирку это не понравилось.

- Немецкому рейдовому отряду будет слишком легко проскользнуть мимо нас.

Он встал рядом с Джеймсоном снаружи, оба с винтовками "Энфилд", но без гранат. Они держались в пределах видимости и наблюдали.

Крил услышал свой собственный голос, рассказывающий об обстреле и о Бёрке. Закончив рассказ, он всхлипывал. Но не стал сдерживаться. Он должен был облегчить душу.

- У тебя сигаретки не найдется? - спросил Говард через некоторое время.

Когда он прикурил и сделал несколько успокаивающих затяжек, он уставился на стену, как бы вспоминая что-то.

- Я хочу рассказать тебе то, о чем ты никогда не напишешь. Но я должен рассказать это до того, как вернется Кирк. Ему не понравится, что я болтал об этом.

- Продолжай, - сказал Крил, хороня в себе воспоминания о Бёрке. - Я слушаю.

Говард вздохнул.

- Прошлой ночью, прежде чем мы нашли тебя, приятель, мы нашли кое-что еще. Это был туннель. Мы не знали, это был один из наших или один из их, но сержанту Кирку пришла в голову идея, что нам следует заглянуть туда, посмотреть, не сможем ли мы найти какое-нибудь оружие, может быть, несколько гранат. Это было ужасное место, уходившее в склон холма, как курган тролля из одной из тех книг, которые мама читала мне в детстве. Ну, мы вошли, и это было затхлое место, с крыши капала грязь и вода. Пол был какой-то грязный и мокрый. У Кирка был маленький фонарик, который он снял с трупа гунна, но он использовал его экономно, так как батарейки почти сели. И вот, мы зашли туда и почувствовали запах мертвецов, но мертвецов, как говорится, не надо бояться, в отличие от живых. Довольно скоро у нас возникли проблемы с продвижением, поэтому Кирк зажег свой фонарик и, черт возьми, вокруг нас не было ничего, кроме костей. Еще несколько трупов, все белые и опухшие, сочащиеся, как губка, если на них наступить. А кости... Ну, они были повсюду, и на это не особо приятно было смотреть при свете мерцающего фонарика, ага? Особенно на кости со следами зубов на них.

Ну, фонарик таки погас, и я подумал, не знак ли это. Черт возьми, там было так темно, что даже собственной руки не видно. Но Кирк решил идти дальше... Ублюдок. Там было так темно, так темно. С крыши на цепях свисали разные штуки... Останки, человеческие останки. Я увидел это до того, как погас свет. Все раздеты и обглоданы. Вот мы погружаемся в это все глубже, и это похоже на то, как если бы мы ползли по горлу чего-то голодного и зубастого. Я думаю, это было... ну, темнота, которая беспокоила меня до самых кишок, понимаешь. В этом было что-то ужасное, угрожающее, от чего у меня волосы дыбом встали, и я подумал, что остальные тоже это почувствовали, потому что примерно тогда мы услышали странный звук... шуршащий, перемещающийся звук, как будто мы были в логове какого-то зверя. Мы слышали, как он тяжело дышит. Затем... ну, что-то вроде грызущего, хрустящего звука, который издает большая гончая, грызя кость, и то, что там были только человеческие кости и останки, ну, тут только одно приходит в голову, так ведь?

Примерно в это же время, я думаю, мы услышали, как эти шаги приближаются к нам, и Кирк, он сказал, кто бы это ни был, отступить, потому что у нас есть оружие, и мы его используем. Отступаем, - говорит он нам, когда эти громкие шлепающие шаги продолжают приближаться. - Убираемся к черту. Кирк не стал повторять, и вот он достает свой "Уэбли" и делает несколько выстрелов. Ну, примерно тогда же он и закричал, как маленький мальчик, увидевший призрака, выходящего из шкафа. Ну, так случилось, что я оглянулся назад и, Боже мой, пожалел об этом. В вспышке дула "Уэбли" я увидел, во что он стрелял... или в часть чего... Oно было большим, мистер Крил, намного больше человека. Оно было голым, безволосым, двигалось странной походкой из стороны в сторону, это было что-то, что было не чем-то одним, а множеством разных штук, сшитых вместе... разные шкуры, блестящие шкуры и, может быть, что-то вроде белого жира... и лицо. Расплывчатое белое лицо. И глаза. Большие желтые глаза. Ну, вот и все, и я больше не хочу об этом говорить.

Крил, конечно, весьма заинтересовался, когда Говард сказал, что это было что-то сшитое из разных вещей, задавшись вопросом, какой это был дикий ужас на самом деле, но вошли Кирк с Джеймсоном, и, судя по выражению их лиц, что-то случилось, и явно что-то нехорошее.

- Что...

Кирк поднял палец, заставляя его замолчать. Его глаза были дикими и очень близкими к безумию. Он что-то увидел, и это было что-то ужасное. На лице Джеймсона играла глупая и бессмысленная улыбка, похожая на нарисованную ухмылку деревянной куклы. Никто не осмеливался заговорить. Они слушали, ждали, ощупывали все вокруг экстрасенсорными пальцами, чтобы установить контакт с тем, что было снаружи. И к этому моменту Крил был уверен, что это не враг. Немецкий патруль был бы более желанным гостем.

Какой-то звук. Сначала он даже не был уверен, что слышал его: едва уловимый скребущий звук. Это могла быть крыса, но по тому, как Кирк судорожно втянул воздух, он понял, что это не крыса. Он очень медленно двинулся к орудийной щели, которая давала ему довольно хороший обзор системы траншей перед ним. Он ничего не видел... но слышал это царапанье, и тогда он понял.

Что бы там ни было снаружи, оно кружило за забитым мешками с песком парапетом, царапаясь в поисках входа, как голодная собака. Сами траншеи были глубиной более семи футов[17]. Нужна была лестница, чтобы подняться наверх и перелезть через него. За парапетом был вырыт еще один глубокий ров, и немецким налетчикам пришлось бы потрудиться, чтобы перелезть через стену. Ров был немного глубже, почти восемь футов в глубину.

И то, что напугало Крила в тот момент, набило его горло ледяными иголками и заставило кожу на голове покрыться мурашками. Потому что он мог видеть только самую макушку чего-то – возможно, головы, движущейся по периметру канавы. Это было то, что так сильно напугало Кирка и Джеймсона, и это было то, чего они боялись увидеть: что-то достаточно большое, чтобы над мешками с песком торчал дюйм его головы.

В землянку проник запах, и Крил слишком хорошо знал этот запах. Это была отвратительная вонь гноящихся, инфицированных ран и гангренозных тканей, грязных боевых повязок и желчи. И, может быть, что-то еще помимо этого – рвота, разложение и выгребные ямы, наполненные трупным газом. Это был запах существа снаружи, чего-то, рожденного в разоренной, мертвой утробе полей сражений и покрытых личинками массовых захоронений.

Они слышали, как он скребет ногтями по мешкам с песком, терпеливый, очень терпеливый, но стремящийся добраться до них.

- Что... это? - наконец прошептал Говард.

- Призрак, - сказал Джеймсон сиплым голосом.

Кирк безостановочно облизывал губы.

- Оно... Я видел, как оно появилось из тумана... Что-то серое, похожее на извивающуюся простыню... Шуршащее...

Теперь Крил дрожал, как и остальные, какая-то сломленная, безнадежно оптимистичная часть его самого желала, чтобы оно просто ушло. Его губы и язык казались толстыми и неуклюжими, и он не думал, что сможет заговорить, чтобы спасти свою собственную несчастную жизнь.

А потом он услышал голос, сухой и царапающий, наполненный грязью:

- Крил, - сказал он. - Крил...

И он чуть не потерял сознание, его сердце забилось так сильно, что он начал опасаться, что оно может взорваться. Он видел то существо в своем сознании, тот кладбищенский ужас, который звал его по имени – ходячая, гнетущая смерть – и это стерло с его лица все краски. В горле застрял крик, но у него не было сил выпустить его. Он попытался встать рядом с бойницей, но ноги его не слушались, и он споткнулся, его лихорадочный разум показал ему, что именно скрывалось за этим саваном: деформированная мертвая голова с глазами, похожими на сверкающие луны, плоть, покрытая раздувшимися черными мухами. Кирк схватил его, прижал к себе, но он мало что мог сделать, чтобы заставить кровь циркулировать по его телу.

Они дали ему рома, растерли немного его лицо, и, наконец, губы Крила приоткрылись, и он сказал:

- Оно назвало мое имя.

Кирк и его бойцы переглянулись.

- Оно ничего не говорило, - сказал он.

- Точно, - подтвердил Говард.

И вот тогда Крил понял, что это было у него в голове, только в его голове, нечто очень личное, приглашение на мессу по усопшим, на которую вызывали только его.

- Оно почти здесь, - прошептал Джеймсон на грани истерики.

Крил полагал, что это случится. Рано или поздно. Там были части парапета, разрушенные снарядным огнем, и тварь нашла одну из них. Они могли слышать его, и это был не призрак: он плескался в траншеях, оставляя за собой след коричневой грязной воды. Ближе, ближе...

Сержант Кирк вывел их из блиндажа, и их окружил туман, дымящийся и промозглый. Плескающиеся звуки, казалось, доносились со всех сторон, становясь громче с каждой секундой. Крил слышал болезненное хриплое дыхание, зловоние становилось все сильнее. Наконец Кирк свернул направо, и Говард потащил Крила за собой. Убегая, он ясно увидел огромную закутанную серую фигуру, появившуюся из тумана.

- Крил, - сказалa онa.

19. Погребенные

Туман казался фантомами и дрейфующими призраками, которые следовали за отступающим отрядом сержанта Кирка, когда они продвигались вперед и удалялись от разрушенного кавалерийского поста и того, что их преследовало. Желто-коричневая засасывающая грязь доходила им до колен, а вокруг них были лужи стоячей воды, воронки от пузырящейся грязи, пни и мачты безликих деревьев. Больше ничего, кроме мусора и костей, нескольких трупов, которые распухли и побелели под дождем, покрывшись жирными серыми поганками. Туман окутал их тяжелыми одеялами и покрывалами густых испарений.

Их ботинки и шинели были настолько заляпаны грязью, что временами они буквально не могли двигаться дальше, но Кирк не допускал остановок. Через некоторое время они нашли какую-то возвышенность, островок в болотах Фландрии, и несколько минут провели среди деревьев и жестких кустов, чтобы смыть грязь со своих ботинок.

Кирк, который ориентировался по солнцу – сейчас это был не более чем туманный опускающийся диск – сказал:

- Итак, мы должны быть недалеко от наших позиций. Я удивлен, что мы не попали прямо к гуннам. Я думал, что здесь их будет много.

Никто не прокомментировал это. Они курили, выдыхали клубы дыма и смотрели по сторонам остекленевшими глазами на бледных, покрытых грязью лицах.

У них было короткое путешествие через чащу, а затем они снова выбрались на поле боя – или то, что когда-то им было. Еще больше пробоин от снарядов, огромные воронки от бомб, остатки проволочных ограждений, уходящих в землю, огромные болота застоявшейся, засиженной мухами воды, в которых плавали дохлые крысы. Но сразу за ним из болота поднимались деревянные настилы. Они были пересекающимися, зигзагообразными, настоящий лабиринт, уходящий в туман. Здесь проходили боевые действия, и не так давно, потому что там были несколько разлагающихся тел, как людей, так и мулов, банки из-под кордита, расколотые опоры траншей, гильзы, осколки листового железа, поваленные деревья, пустые ботинки... везде один мусор. Они также обнаружили несколько столбов из мешков с песком и обглоданные птицами останки солдат, которые их охраняли.

Они вскарабкались на ближайшую доску, и было облегчением почувствовать под собой что-то твердое. Но самым тревожным, что они все глубоко чувствовали, была почти неестественная тишина. Не было слышно ни отдаленного обстрела, ни отрывистой очереди из пулемета, но Кирк заверил их, что они движутся на юг, навстречу дружественным силам.

Они двинулись вперед, выискивая какие-либо признаки жизни.

Затем...

Сквозь туман они начали различать предметы, выступающие из темноты. Они были высокими и наклонными, ярко-белыми, некоторые из них были простыми деревянными крестами, а другие возвышались надгробиями в форме изголовья кровати.

- Чертово кладбище, - сказал Говард.

- Они сражались на кладбище... Черт возьми, - сказал Джеймсон.

- Эта борьба давно закончена, - сказал им Кирк, пока они продвигались вперед, доска иногда опускалась, но не проваливалась под ними полностью.

Они двинулись дальше, и Крил не сказал ни слова. Он что-то чувствовал вокруг них – это было то же самое чувство, которое он испытывал тогда, на кавалерийском посту... И оно становилось все сильнее. Оно двинулось вверх по его позвоночнику, словно кто-то провел по нему когтями, и осело в животе густой темной массой.

- Послушайте, - сказал Говард.

Далеко слева от них, на краю тумана, стояла женщина. Она была одета в какую-то рваную рубашку, заляпанную грязью. Ее темные волосы ниспадали на одно плечо, словно петля, а лицо сияло белизной. Она стояла неподвижно, как статуя, нечто изваянное, нечто неспособное двигаться. Затем она открыла глаза и рот, и они наполнились сочащейся чернотой, на которую было страшно смотреть.

- Продолжайте, - сказал Кирк. – Это просто сумасшедшая.

Но Крил так не думал, и остальные тоже.

Чем глубже они забирались на кладбище, тем больше было надгробий. Они выступали из спутанных зарослей деревьев, опутанных колючей проволокой, из грязных луж воды и ила, ряды за рядами, гроздьями, белые и покрытые лишайниками, соединяющиеся между собой досками. Крил услышал плеск, слишком громкий для крыс. Звуки, казалось, доносились отовсюду на кладбище. А потом все они начали видеть что-то в тумане: дрожащие белые призраки, медленно пробирающиеся к ним.

Чем дальше они продвигались вперед, тем напряженнее становилось молчание, и стало сложнее различать – краем глаза – памятники и людей, поднимающихся позади них.

Крил видел, что там стоят дети – бледные существа, мокрые и опухшие, их рты открывались и закрывались, как у задыхающейся рыбы.

Сержант Кирк заставлял всех двигаться, пока они почти не перешли на бег.

В неподвижной пустоте эхом отдавался звук их ботинок, стучащих по доскам. Они изо всех сжимали в руках винтовки, их желудки, казалось, застряли в горле, а сердца бешено колотились, мысли кружились на грани безумия. Внезапно из тумана вышел раздутый мужчина, совершенно голый и раздувшийся от газов, и уставился на них невидящими сгустками крови вместо глаз. Кирк встал на колени в боевую стойку и выпустил две пули из своего "Энфилда" в незваного гостя. Первый выстрел чуть отбросил раздутого мужчину, а второй заставил его лопнуть, как воздушный шарик – от него не осталось ничего, кроме белой слизи и сгустков бескровного дренажа на деревянном настиле.

Теперь они были повсюду.

Из затопленных могил поднимались сморщенные белые головы и сверлили выживших глазами, похожими на черные червоточины. На поверхности грязных луж подпрыгивали гробы, и из грязи тянулись узловатые руки. Мертвецы теперь плыли, как крысы, пробираясь сквозь воду и густые водоросли, извиваясь из стороны в сторону. Они скользили вперед, покрытые пеплом и изрытые червями, извилистые и гладкие, несмотря на свои уродства. Женщина, которую они увидели первой, ждала их на доске, у нее изо рта и глаз текла черная вода, оставляя темные, как сырая нефть, следы на ее обесцвеченном лице.

Кирк и Говард убрали ее с доски своими винтовками. Пули, казалось, разорвали ее, она рухнула извивающейся розовато-серой гнилой массой, которая ударилась о доску, как опорожненное ведро с рыбьими потрохами. Кое-что из этого все еще двигалось.

Местность кишела мертвецами.

Они поднимались из каждой провалившейся ямы, грязной канавы и скользкого ящика и медленно, неуклюже бросались в погоню, казалось бы, никуда не торопясь. Они развернули свои лица, кишащие извивающимися бледными личинками, в сторону своей добычи и медленно, безжалостно бросились в погоню. Они толпились на досках, плыли по воде, поднимались из грязи и выбирались из сорняков и из-под надгробий.

Крил последовал за остальными, оцепеневший, истощенный, а его разум был засосан в узкую пропасть. Потом они выбрались с кладбища, дощатый настил взбирался на холм, и они взбежали по нему и увидели прямо перед собой разрушенную, обстрелянную деревню.

А потом разум Крила прояснился, и он понял, что мертвецы не собирались их убивать. Это не входило в план. Нет, они загоняли их в это место именно так, как их вынудили это сделать.

20. Заброшенная Деревня

Деревня располагалась на вершине невысокого ряда холмов – огромная свалка разбросанных обломков, разрушенных стен, сожженных автомобилей и перевернутых телег, лежащих среди засыпанных мешками с песком воронок от бомб, разбитых дорог и зияющих канав. Туманный горизонт был обрамлен каменными коттеджами без крыш, высокими строительными лесами и наклонными трубами. Из потрескавшихся булыжников росли сорняки, а покрытые листьями лужи воды заливали неприкрытые подвалы домов.

Похоже, здесь происходила средневековая осада, - подумал Крил. Он огляделся и убедился, что это место действительно было средневекового образца. Извилистые улицы, похожие на лабиринт, огромная внешняя стена (сейчас в основном разрушенная), высокие башни, дома и здания, теснящиеся друг на друге... да, безусловно, средневековый дизайн. Город, обнесенный стеной. Обороноспособный.

Он попытался представить его нетронутым и обнаружил, что не может; слишком много войн, слишком много сражений, его разум был способен рисовать только в мрачных серых тонах и достигать темноты, разрушения и дезертирства. Оглядевшись, можно было увидеть, что город представлял собой какой-то огромный ободранный скелет с торчащими костями: бедренные, локтевые и реберные кости, а расколотые крыши были похожи на зияющие черепа, и изрытый осколками церковный шпиль напоминал протянутую пястную кость.

Разве не забавно, что там, где ты, всегда смерть? Или, может быть, это совсем не так смешно, парень. Даже когда ты был ребенком, тебе было наплевать на собак и кошек... если только ты не находил их гниющими в канаве.

- Это... я думаю, что это Чадбург, - сказал им Кирк, пока они стояли среди развалин.

Чадбург был одним из тех мест, которые дюжину раз переходили из рук в руки в первые дни войны. Его захватили немцы, а затем их изгнали англичане или канадцы, которые сами были вытеснены последовательными атаками и сосредоточенными обстрелами. За последние месяцы возле деревни произошло несколько боевых действий, но это были лишь незначительные стычки.

- Чадбург, - повторил Крил. - Это значит, что мы находимся далеко от наших собственных линий.

- Да, - сказал Кирк. - Немного западнее... Наверно, совсем рядом с канадцами, - oн огляделся, пытаясь сориентироваться. - Я думаю, мы отдохнем здесь.

Говард покачал головой.

- Но те твари...

- Нам не об этом надо беспокоиться. Они все сумасшедшие. Сбежали из психушки, я не сомневаюсь в этом.

Это заставило Крила улыбнуться, хотя он думал, что у него больше не осталось сил улыбаться. Надо отдать должное Кирку; он просто отказывался сдаться. Живые мертвецы выползли из своих могил, а он был озабочен тем, чтобы найти место, где можно немного передохнуть перед возвращением к дружественным силам. Крил чуть не расхохотался при одной мысли об этом. Ну, нежить еще не пообедала нами, не так ли? Давайте-ка хорошенько отпразднуем это. Вот хороший парень. Он сдержал смех, и главным образом потому, что это был бы истеричный смех и больше походил на крик, чем на что-либо другое.

Они двигались по главной улице, окруженные со всех сторон туманом, вокруг них призрачными, расплывчатыми очертаниями поднимались руины, в дверных проемах собирались тени, в тупиковых переулках сновали крысы, а на скрипучих вывесках пабов и кафе, которые сами по себе отвалились, сидели вороны.

По словам Кирка, Чадбург был брошен более года назад, когда войска начали наступать с обеих сторон. И все же, идя по этим улицам, блуждая среди груды щебня, битого камня и обломков стен, возникало ощущение разложения, которое было густым, тяжелым, почти осязаемым. Ставни свисали с пустых окон, разрушенные дверные проемы вели во влажную прогорклую тьму, лестницы заканчивались в воздухе и спускались ниже уровня улицы в затопленную черноту. Здесь воняло так, как пахло кладбище в Ипре, - вспомнил Крил, - после жестокого обстрела со стороны немцев, который взрывал землю, вскрывал могилы и гниющие ящики, разбрасывал скелеты на деревья и на крыши; отвратительная, гниющая вонь подземной слизи и пиявок.

Большинство домов и зданий представляли собой не что иное, как груды обломков, холмы и валы, некоторые из которых были так высоки, что за ними ничего не было видно, а другие завалили улицы, так что они были непроходимы.

Когда они все-таки находили пригодное для жилья строение, там обычно не было крыши, лишь расколотые бревна над головой, оставшиеся крест-накрест на фоне мрачного свинцового неба.

Наконец, они нашли кирпичный дом со вторым этажом, который был цел, за исключением того, что внешняя стена была пробита пулеметным огнем, а окна были выбиты. Внутри было тесно и пахло сыростью, но там осталась кое-какая запыленная мебель и даже старинные часы с кукушкой. Глядя на них, Крил не мог не задаться вопросом, сколько раз какая-нибудь крестьянка в фартуке, со спиной, ноющей от сбивания масла, с белыми от муки руками, смотрела на этот циферблат и ждала, когда домочадцы придут с полей, стуча сапогами, посыпанными пшеничной мякиной.

Другой мир. Другая жизнь. Это место никогда больше не познает того покоя и твердой удовлетворенности, - подумал он. - Оно никогда не увидит усталых спин, устраивающихся на пуховых перинах, и старух, провожающих детишек в страну грез с дважды рассказанными сказками, и котлов супа, дымящихся на почерневших решетках печей в воскресенье днем.

Нет, оно будет знать только карканье ворон, шуршание крыс, звук собирающихся листьев и ветер, проносящийся сквозь щели в стенах, паутинную тишину собирающейся пыли.

Охваченный тоской и горьким фатализмом, он подошел к окну и выглянул на затянутые туманом улицы. Ветер немного усилился, и туман развеялся вместе с клубящимися облаками пыли и мелкого мусора.

- Нигде ничего, - сказал Говард, вернувшись после проверки комнат. - Ни кусочка еды. Ни кусочка мяса.

Крил нашел фонарь на крюке, наполовину наполненный маслом.

- У нас будет немного света, если он нам понадобится, - сказал он.

Джеймсон начал было подниматься по скрипучей лестнице на верхний этаж и остановился, положив грязную руку на перила.

Оттуда, сверху, донесся какой-то звук.

Как будто что-то протащили по полу. Что-то тяжелое.

Стоя там в грязной шинели, помятой стальной каске и заляпанных грязью траншейных ботинках, он был похож на маленького мальчика, играющего в армию в старой форме своего отца. Его лицо было грязным, хотя и без морщин, и невероятно гладким, как будто его разгладили утюгом. Его глаза были огромными и белыми, и он выглядел так, словно он был где угодно, только не там, где находился.

Просто звук, больше ничего, но он остановил всех, как будто они застыли в быстро затвердевшем бетоне.

Единственной живой вещью в Криле в тот момент была сигарета в его губах: она дрожала. Он почувствовал острый укол страха в животе, который продолжал проникать все глубже, заставляя ядовитую и маслянистую темноту распространяться по его жизненно важным органам. Это был не страх войны. Не страх пули, бомбы или штыка, рассекающего его живот пополам. Это было нечто более древнее. Бесформенный, ползучий ужас, который пронзил его насквозь.

Голос Джеймсона был сухим, как треск кукурузной шелухи:

- Там... там что-то есть, сержант.

Блестящая дедукция, парень.

Кирк посмотрел на Крила, и Крил впервые увидел внутри этого человека что-то живое: страх и нерешительность. Это поразило его до такой степени, что он стал почти неузнаваем. Больше ни внешнего спокойствия, ни уверенных глаз, ни невозмутимого лица... нет, его лицо было жирным от пота и перепачканным грязью, как у трубочиста. Глаза покраснели и вылезли из орбит, губы плотно сжаты, чтобы не стучали зубы. Что-то в нем только что сдалось, и теперь он был грязной, сгорбленной, без подбородка, тощей окопной крысой, мужчиной средних лет, которому не было никакого дела на этой войне.

- Нам лучше пойти и посмотреть, да? - сказал Крил.

Джеймсон и Говард кивнули. Кирк не двинулся с места, поэтому Крил подошел к нему, похлопал его по спине и вытащил револьвер "Уэбли" из кобуры сержанта.

Бедняга совсем остолбенел.

Он повел их на дикую пробежку через живых мертвецов и даже глазом не моргнул, а теперь... простого шума из закрытой ставнями комнаты наверху было достаточно, чтобы он застыл от страха. Крил знал, что такое иногда бывает в бою. Ты бросился в траншею, пронзив штыком трех вражеских солдат, застрелив еще одного, весело прыгая, избегая пулеметного огня, вокруг тебя проносятся пули, просто чтобы ты мог подойти достаточно близко, чтобы бросить пояс с гранатами Миллса в траншейную минометную позицию. Ты выполнил свой долг и не задумывался об этом дважды. Ты прошел через это, вернулся со своими друзьями... а потом ты увидел пулевое отверстие в своем шлеме, которое чудесным образом не задело твой череп, и ты ломаешься, начинаешь рыдать и, кажется, не можешь остановиться.

У всех и у всего есть переломный момент.

Его переломный момент произошел прошлой ночью, когда та ходячая мертвая ведьма назвала его по имени, и сегодня утром в блиндаже, когда оно... что бы это ни было... снова позвало его по имени. Что-то вырвалось на свободу внутри, и он был сломлен. Теперь он снова чувствовал кровь в своих венах и ветер в легких, и он прошел мимо Джеймсона, ехидно подмигнув, оглянулся на Говарда и все еще неподвижного сержанта Кирка. Он не чувствовал себя преданным минутной слабостью Кирка. На самом деле он чувствовал себя сильнее, и его уважение к сержанту возросло.

- Давай, сынок, - сказал он Джеймсону, зажигая фонарь, зная, что именно так поступил бы Бёрк. - Разберемся с этим дерьмом.

Затем поднялся по лестнице, чувствуя, как силы покидают его, как сдают нервы, как сгущаются и удлиняются тени, как раздается скрежет в стенах и другие ощущения в узлах его позвоночника. Короткий низкий коридор наверху. Два дверных проема. Он уже тогда знал, что там будет. Сжимая вспотевший кулак на револьвере, он пинком распахнул ближайшую дверь, и на него накатила волна горячего гниения, которая чуть не поставила его на колени.

- Ого, - сказал Джеймсон. – Ну и вонь.

Это было отвратительное, влажное и приторное зловоние. Это чуть не заставило Крила, спотыкаясь, спуститься вниз по лестнице, потому что он определенно не хотел смотреть на то, что так ужасно пахло. Сделав неглубокий вдох сквозь зубы, он шагнул вперед, высоко подняв фонарь, вокруг него плавали, как угри, черные как ночь тени.

То, что он увидел, заставило его отступить, потому что он не был уверен, что именно он увидел... просто распухшая белая масса, растекающаяся по полу, бродящий дрожжевой нарост.

Это был труп.

Здесь, наверху, кто-то умер, и вместо того чтобы его останки рассыпались, они разрослись во влажной темноте с закрытыми ставнями, как мясистый гриб. Он мог видеть основные очертания скелета – ухмыляющийся череп, корзинку ребер, руку, похожую на ершик, колено – все это было покрыто мягкой белой мякотью, которая поднялась, как тесто для хлеба, превратив труп в большое плодоносящее тело, созревшее, как сочный персик, прорастающее, распускающееся и цветущее. Усики этого белого разложения распространились по полу и вросли прямо в доски и вверх по стенам, как вьющиеся лозы в паутинной кружевной филиграни, которая даже свисала с потолка нитями и лентами.

На это было противно смотреть и еще хуже созерцать в течение определенного времени, - подумал Крил, - ползучая гниль склепа вторглась бы в каждую последнюю палку и доску в доме, пока все это не превратилось бы в блестящую грибковидную массу.

- Как ты думаешь, кто это был? - сказал Джеймсон, зажимая нос.

Крил пожал плечами, уставившись на маслянисто-серые поганки, которые заполняли глазницы и огромными гроздьями выпячивали челюсти.

- Может быть, крестьянин. Раненый солдат, который приполз сюда, чтобы умереть...

- Но мы слышали, как что-то двигалось.

- Может быть, это было из-за... массы, давящей на бревна.

Едва с его губ слетели эти слова, как вся мясистая грибковая масса задрожала, как желе. Затем она сделала это снова. И Крил ясно увидел, как вязкая волна прошла сквозь эту штуку, как бурун, направляющийся к берегу в море желатина.

- Там что-то есть, - сказал Джеймсон.

Крил не осмеливался заговорить. Что бы это ни было, он был уверен, что оно каким-то образом реагировало на их голоса или на их вибрации. Эта волна содрогнулась, остановившись в нижних частях трупа, и между ног раздался влажный, рвущийся звук, когда были порваны мембраны мягкой гнили.

И Джеймсон, и Крил это увидели.

Они увидели, как мясистый холмик между ног трупа разорвался и появились две крошечные ручки, восковые и блестящие, странно бескостные в своих резиновых изгибах.

Джеймсон издал дикий крик и просто начал стрелять, он всадил три пули в массу, где, должно быть, было все остальное, и она перестала двигаться... эти руки, казалось, скрючились и увяли, возвращаясь обратно в полость тела.

Женщина, - подумал Крил с безумием, скребущимся в его мозгу. - Умерла беременной... Только то, что было в ней, не умерло, оно выросло во влажной гнилой черноте, оно родилось в ее гниющей утробе, что-то нечеловеческое, что-то невероятное и что-то, как-то связанное со всем остальным, что творится.

Они спустились по лестнице с бледными лицами и сжавшимися желудками, но не сообщили о том, что видели, и никто не спрашивал, и вдруг война снова ожила, и они услышали отдаленный бум-бум-бум тяжелых орудий, выбрасывающих снаряды. Они с визгом пронеслись над Чадбургом, и несколько из них ударили поблизости с оглушительными взрывами, от которых содрогнулась земля. Они были довольно близко, и Крил решил, что они приземлились на кладбище. Над головой пролетали снаряды, пока канадцы и немцы обменивались любезностями.

- Мы находимся прямо посередине, - сказал Говард.

Снаряды начали приземляться внутри деревни, подбрасывая в воздух обломки, разрушая стены и открывая огромные воронки на узких улицах. Дом через дорогу получил прямое попадание и был буквально подброшен в воздух, осыпаясь дождем в виде кирпичей, горящих токарных станков, палок и мусора.

- Нам лучше убраться отсюда, - сказал Кирк.

Когда они присели возле дверного проема, вокруг них разорвались два, а затем три снаряда, ударные волны повалили их на пол, штукатурка осыпалась вокруг них, а гвозди вылетели из стен. Снаружи появились облака пыли, слившиеся с туманом, а затем все стихло.

Мгновение, затем еще одно.

Затем полетели еще снаряды, но они приземлились в деревне с почти нежным хлопком. Не фугасные снаряды, это были снаряды другого сорта, и все поняли, что это такое, просто по звукам.

- Газ, - сказал Кирк. - Маски, все.

В течение следующих двадцати минут падали один газовый снаряд за другим, улицы были покрыты не только густым туманом и пылью, но и облаками пара фосгена и иприта. Все это соединилось в тяжелый, всепоглощающий суп, который в лучшем случае снижал видимость до десяти-двенадцати футов.

Крил участвовал во Второй битве при Ипре, когда вокруг них падали газовые снаряды и умирало множество людей. Один предприимчивый медицинский офицер в траншее велел мужчинам помочиться в носовые платки и прижать их ко рту, чтобы аммиак в их моче нейтрализовал газообразный хлор. Крил изо всех сил пытался пописать, но ничего не выходило, его пенис, казалось, втягивался внутрь, как улитка, ищущая спасения в своей раковине. Другой солдат помочился за него в его носовой платок, и никогда еще он не был так рад прижать мочу другого человека к своим губам.

Но это был хлор.

И по запаху он уже понял, что они имеют дело с фосгеном и горчичными веществами. Единственное, что можно было сделать, это не снимать маски и держаться подальше от любых концентрированных облаков, потому что горчица могла прожечь ткань насквозь и продолжать гореть в вашей плоти.

Когда Джеймсон направился к двери, тяжело дыша под маской, сержант Кирк оттащил его назад.

- Пусть рассеется, - сказал он, его голос был глухим и далеким за маской.

Они подождали, пока газ уляжется – четверо мужчин в масках, смотревшие вокруг через окуляры с выпученными глазами – все были охвачены страхом, потому что газ был единственной вещью, которая пугала всех.

- Снаружи кто-то есть, - сказал Джеймсон. - Я видел их.

Крил начал чувствовать, как в нем нарастает страх. Для немцев было еще слишком рано; они подождут, пока газ не сделает свое дело, прежде чем ворваться внутрь. Нет, кто бы это ни был, это определенно были не немцы.

Они все прижались к окну без ставен и стекол. И, да, в клубящемся тумане и газе они могли разглядеть движущиеся фигуры, десятки фигур. Они оставались на периферии тумана, не показывались, просто собирались в кучу.

Крил услышал стук.

Все замерли, напряженные.

- Кухня, - сказал Кирк слабым голосом. - Кто-то стучит в кухонную дверь... Послушайте...

Снова раздался стук: медленный, безжалостный, почти механический в своем полном отсутствии ритма.

Крил, собравшись с духом, вытащил пистолет из кармана, бормоча:

- Я думаю... я думаю, кто-то должен пойти посмотреть.

Никто не вызвался пойти с ним добровольно, и он не был ни удивлен, ни обескуражен. Он отодвинулся от них, низко пригнувшись, и сам не знал почему. Он пошел по короткому коридору, чувствуя, как в висках настойчиво стучит сердце. По его лицу под маской стекал пот. Мягко, легко он толкнул дверь и вошел туда, ожидая самого страшного и зная, что не будет разочарован. Дверь была тяжелой, деревянной и запертой на задвижку.

Стук продолжался.

Дверь задрожала.

Через разбитое окно он видел, как они стояли там, их ряды толпились, как мухи: дети. Вероятно, те же самые, что бродили по Ничейной земле. Они прижались к отсутствующему оконному стеклу, мертвые существа с лицами, которые почти фосфоресцировали в своей белизне, они были сморщенные, словно долгое время находились под водой, и испещренные червоточинами. Их глаза были обведены красным, сверкающим полупрозрачным серебром. Все они улыбались, школьники и школьницы, но эти улыбки не были веселыми. Это были кривые, вымученные гримасы. Они протянули к окну обтянутые кожей руки с обломанными ногтями, забитыми черной могильной грязью.

- Впусти нас, - сказали они хором, перешептываясь.

Дверь задребезжала, они колотили в нее все сильнее и сильнее холодными, как могила, кулаками, и Крил отшатнулся, на него нахлынул ужас, у него будто были галлюцинации, а его разум распутывал один клубок за другим.

Наконец, он издал сдавленный вздох и побежал за остальными, и тогда он услышал сдавленные крики. Мертвые дети хлынули потоком, и ни сержант Кирк, ни двое его стрелков не сделали ни одного выстрела. Дети были похожи на саранчу, они роились, врывались в дверь и заползали в окно, все больше и больше, такие же толстые, как могильные черви в падали.

Крил отшатнулся, ошеломленный.

Он видел, как семь или восемь маленьких монстров уложили Говарда, в то время как другая – маленькая девочка в истлевшей одежде – сняла с него маску, сжимая его испуганное лицо в своих белых маленьких руках. Затем она открыла рот, широко, как люк, и из канала ее горла вырвался шипящий желтый газ, который окутал лицо Говарда. Он кричал, пронзительно и долго, пока его легкие не начали разрываться, а бьющееся лицо не начало покрываться волдырями и лопаться от повреждений и изъязвлений. Его лицо буквально таяло, как сало, и текло. Они убили Джеймсона тем же способом, выдохнув свое ядовитое дыхание волдырей, фосгена и смертельного горчичного газа.

Когда Крил услышал, как дверь на кухне слетела с петель, и мертвые дети заметили его, он бросился к лестнице, бросив последний взгляд и увидев, как они тащат Кирка за ноги. Его маска исчезла, лицо было покрыто волдырями.

- Помоги мне, - прохрипел он. - Боже милостивый, помоги...

Но Крил не мог ему помочь; ему уже ничем нельзя было помочь.

Он взбежал по лестнице, тяжело дыша в маске. Снова два дверных проема перед ним в полумраке. Он знал, куда ведет один, но вошел в другой. Когда он остановился перед комнатой со странным плодоносящим трупом в ней, прислушиваясь к ужасающим звукам, он услышал что-то, от чего его охватила паника.

В комнате, за этой дверью... было движение.

Не такой едва различимый звук, как прежде, нет, это был громкий, оглушительный звук, который заставил его потерять равновесие, нащупать стену, чтобы не упасть. Ему очень хотелось закричать, но язык казался скользким во рту, маслянистым и скользким.

Те звуки в комнате...

Как будто из почвы выдернули узловатые корни.

И стали вытаскивать их пригоршнями из земли.

Вот что он слышал вместе с каким-то влажным шорохом, каким-то скольжением и сухим глухим стоном. Затем... шаги, неровные и волочащиеся, что-то задевало стены, как виноградные лозы, шелестящие на ветру... вонь растительного разложения и древесной гнили...

Дверь начала тихонько открываться.

Он увидел белую мясистую руку, протянутую из темноты.

Затем он прошел в другую дверь, захлопнув ее за собой. Когда дети затопали вверх по лестнице, а эта безымянная зародышевая тварь поскреблась в дверь, он распахнул ставни и вылез, пытаясь спуститься по стене, как обезьяна, и преуспел в том, чтобы спуститься примерно на двенадцать футов в мощеный переулок.

Он сразу же увидел, как двое детей вышли из тумана и направились к нему, протянув руки, чтобы установить контакт. Их саваны были всего лишь грязными одеяниями, испачканными могильной землей и дренажем, лица были похожи на лица ухмыляющихся белых кукол-клоунов, глаза были цвета лунного света на воде. Они были наполнены ядовитым газом, как будто всасывали его, как губки... Газ выходил из них клочьями и медленно вращающимися усиками, поднимаясь изо ртов, бесчисленных отверстий и щелей на их лицах и плоти.

Крил не колебался ни секунды.

Он пробежал прямо сквозь них, отбросив их в сторону, обратно в туман, где они, казалось, растворились и стали его частью, двумя столбами трупного газа.

Он понятия не имел, где находится в деревне, и все было переполнено, обломки лежали холмами и насыпями, возле его ног были огромные кратеры, заполненные черной водой. Один. Теперь он был один, и он знал, что он один, и мысль об этом была чем-то таким, о чем он не смел и думать. Ещё нет. Не здесь. Он пробирался ощупью сквозь туман, пробираясь вдоль изрешеченных пулями кирпичных фасадов зданий, глядя на пустые окна, смотревшие на него сверху, ползая по разрушенным, осыпающимся каменным стенам, хромая по узким улицам, которые были серыми и туманными.

И затем...

На одно мгновение, которое заставило его встать на колени, он увидел в тумане что-то, что не могло видеть его. Всего на мгновение. Оно вышло из тумана и так же быстро было окутано им. Женщина. Женщина в белом свадебном платье. Она ощупывала стену вытянутыми пальцами, ища что-то и, возможно, кого-то.

Крил просто молча ждал, пока она не пройдет мимо.

Он знал, что она его не слышала. Чтобы слышать, нужны уши, а чтобы иметь уши, нужна голова, и этой женщине не хватало этой жизненно важной части тела. Просто бродячий предмет.

Обезумев, Крил, спотыкаясь, спустился с низкого холма, наслаждаясь звуком своих грязных ботинок по булыжникам, звуком капающего дождя, тем, как туман был огромным голодным призраком, пытающимся съесть его...

И он закричал.

Закричал, потому что оно было там, ждало его: существо с кавалерийского поста. На нем все еще был грязный, словно только что из могилы, саван, большая и грязная извивающаяся простыня, которая закрывала его голову свободным капюшоном, а вытянутые руки были покрыты ярдами изъеденной червями кладбищенской ткани. Столбы тумана поднимались вокруг него, делая его похожим на тлеющий труп.

- Крил, - произнесло оно голосом подземной сырости. - Кри-и-и-ил-л-л-л...

Затем он снова бежал, проскальзывая сквозь туман, прячась, выжидая, поднимаясь, чтобы снова бежать, зная, что этих детей там много и что даже если ему удастся убежать от них, он никогда-никогда не сможет избежать этой твари... она найдет его, куда бы он ни пошел.

Он вывалился на открытую площадь.

Дюжина мужчин наставила на него винтовки.

- Не стреляйте, - сказал кто-то. - Он выглядит... почти как человек.

Крил упал на колени, дрожа, обхватив себя руками, всхлипывая под маской.

Его отвели внутрь разрушенного здания, и вскоре, когда газ достаточно рассеялся, все сняли маски. Он оказался в компании разведывательного патруля легкой пехоты 1-го Канадского.

Высокий, красивый медицинский офицер с застывшими, затравленными глазами сказал:

- Вы можете вернуться с нами в строй. Меня зовут...

- Гамильтон, - сказал Крил с усмешкой. - Доктор для мертвых.

21. Фабрика Трупов

- Надеюсь, ты простишь мой обман, - сказал мне доктор Герберт Уэст, - но после того, как ты рассказал мне, что происходит, мне почему-то не хватило мужества признаться в своих проступках. Я знал, что если бы я признался в своих подлых поступках, ты бы больше не помогал мне, а я так сильно нуждался в твоей помощи... воскрешение мертвых – это... это исследование невозможно провести без чьей-то помощи. Таким не занимаются в одиночку при свете свечи.

Видишь ли, старый друг, я несколько зациклился на идее массовой реанимации. Мне нужна была группа трупов, которые погибли в одно и то же время, определив точный или почти точный момент смерти. Как ты понимаешь, это было бы сравнительное исследование, в ходе которого я смог бы установить определенный способ действия относительно того, почему некоторые животные восстают в определенное время, а другим требуется больше времени, чтобы реагент восстановил метаболические процессы. Итак... когда я услышал о детях, отравленных газом во время обстрела детского дома... Я ничего не мог с собой поделать. Они были похоронены в общей могиле, и именно туда я отправился всего через несколько часов после их погребения.

Я пошел не один. Ты помнишь некоего месье Карду, на которого я в какой-то степени полагался в своих исследованиях? Карду был гробовщиком, нанятым армией, чтобы хоронить не только наших мертвых, но и немцев, попавших в наш периметр. Как ты помнишь, его не очень любили ни крестьяне, ни солдаты. Его избегали, увидев, как он приближается со своим старым квадратным катафалком, запряженным единственной тягловой лошадью. Деревенские дети... Да, они плевали в него, бросали камни и кричали: Allemands! Allemands![18], когда узнавали, что его телега была заполнена немецкими трупами. Он, конечно, был странным типом, прославившимся своими криминальными делишками и сомнительными операциями. Как сейчас помню его грязное старое пальто, красный шарф на шее, изъеденный молью черный атласный цилиндр, который он так гордо носил. Его глаза-бусинки, как у грызуна, злобный оскал желтых зубов. И все же... он был мне полезен, и у меня было полное разрешение использовать останки гуннов так, как мне заблагорассудится.

Итак, мы с месье Карду отправились на кладбище Св. Бру в ту же ночь, эти несчастные маленькие сироты окоченели всего за несколько часов. Я хорошо заплатил Карду, но когда увидел его отвратительную фигуру, крадущуюся со своей лопатой по свежим могилам, я понял, что дело, предстоящее нам, было больше, чем вопрос денежной компенсации.

Видишь ли, у Карду было что-то вроде неприятной, неестественной привязанности к мертвым. Я много раз видел это в его глазах, в чувственном изгибе его распухших розовых губ. Осмелюсь ли я даже упомянуть о шокирующих, тошнотворных действиях, в которых, по слухам, он участвовал? Нечестивые могильные атрибуты, которыми, по слухам, был украшен его маленький каменный коттедж в лесу? Жутко ухмыляющиеся посмертные маски на стенах, так тщательно сохраненные и развешанные? Богохульные трофеи мумифицированных детей, застывших в ужасных игривых позах? Награбленное из могил и погребальные безделушки, которые он демонстрировал с сардонической одержимостью? Пряди волос, заплетенные в траурные веревки, которые свисали с потолка? Отвратительные полки с детскими черепами? Высушенные головы и скульптуры из костей, украшенные ожерельями из зубов и тома "Memento mori", переплетенные в человеческую кожу? Да, совершенно мерзким существом был наш месье Карду, могильный червь, трупная крыса, ухмыляющийся, пускающий слюни извращенец, который – как я позже узнал – делил свою постель с крошечным, прекрасным золотоволосым трупом.

Со временем, о да, крестьяне повесили бы Карду, возможно, вырвали бы его внутренности железными крючьями и сожгли традиционным способом.

Но послушай: мы прокрались на кладбище Св. Бру, два крадущихся грабителя могил, воскресители не только по названию, уверяю тебя. Дети, как я уже сказал, были похоронены в общей могиле. Итак, мы начали копать под бледной урожайной луной, скрытой сумеречными тенями гротескных кладбищенских деревьев. Вниз, в черную, гниющую землю, когда вокруг нас толпились гробницы и надгробия. Это была достаточно простая работа. Гробы находились на глубине четырех футов. Достаточно глубоко, чтобы оградить от стай диких собак и кладбищенских крыс, но не слишком глубоко для уставших рабочих. Мы откопали общую могилу и один за другим достали эти маленькие, жалкие дощатые ящики, очистили их от грязи, отбросив в сторону непристойно раздутых дождевых червей. Мы вскрыли каждый гроб, и из сорока семи трупов внутри только тридцать два были мне полезны. Мы разложили их на земле гуськом, лунный свет омывал их мертвые маленькие лица ровной кладбищенской белизной. Затем осторожно, пока Карду держал для меня фонарь – и довольно тяжело дышал, но не от напряжения, а от какой-то безымянной, отвратительной страсти, - я сделал необходимые разрезы у основания черепов и ввел каждому необходимую дозу реагента.

Это заняло около тридцати минут.

И тридцать минут спустя все еще не было никакой реакции. Меня ободряли гибкие конечности и податливость мышц и сухожилий, но я не смог зафиксировать сколько-нибудь значительного повышения метаболической температуры. Я дал каждому заранее отмеренную дозу, которая была меньше, чем для взрослого, с учетом общей массы тела. Но ничего не произошло... или почти ничего. Примерно через двадцать минут после того, как я сделал им инъекцию, я заметил кое-что не особо обнадеживающее, но определенно тревожащее: их глаза были открыты. У каждого ребенка были открыты глаза, и это после того, как их прикрыли перед импровизированными похоронами. Я осмотрел каждого при свете фонаря, и эти глаза были открыты, блестели, как мокрые камни, почти блестели и искрились жизненной силой. А их губы растянулись в бледной улыбке, которая была почти насмешливой.

И все же... больше ничего. Это было почти так, как если бы они играли в опоссума, как бы безумно это ни звучало. Что-то в них выбило меня из колеи, и я не могу описать это словами. Но это был провал. Ни больше, ни меньше.

Карду продолжал вглядываться в их лица, освещая фонарем их посмертную бледность. "Посмотрите на этих маленьких милашек, а? - сказал он мне. - Ах, они словно могут проснуться в любое время... Разве вы этого не чувствуете?" Я притворился, что не замечаю его несколько нездорового внимания к некоторым красивым блондинкам, этого жуткого трусливого блеска в его глазах, слюны, которая свисала с его губ. Он вызвался перезахоронить их и сказал, что сделает это сам. "Такой великий хирург и ученый, как вы, доктор Уэст... вас не следует беспокоить такими неприятностями, а? Карду позаботится об этом, а вы ступайте. Нет, нет, не бойтесь, мой друг, потому что я буду не один. Мои милые крошки, эти сладкие пирожки составят мне компанию до глубокой ночи..."

Я не должен был этого допускать. Я, конечно, сам не допускаю морали и этики в том, что касается моей работы, но есть некоторые неприятные вещи, которые вызывают отвращение даже у меня. О, я прекрасно знал, какое непристойное внимание Карду окажет этим спящим ангельским личикам... И все же, я совершенно подавлен и обескуражен тем, что я считаю еще одной ужасной неудачей... Я оставил его наедине с ними. И только несколько дней спустя, после операций на станции скорой помощи, я понял, что не могу оставить это дело на потом. Я навел справки о месье Карду, но, к моему удивлению и все возрастающему беспокойству, не смог его найти. Я зашел так далеко, что связался с капитаном Флемингом, ответственным за погребение трупов – или, как его называли британцы, "Похитителем тел", "Специалистом по холодному мясу", - но даже наш суровый капитан не смог мне помочь. Вот тогда-то я и понял, что что-то случилось. Что-то ужасное, но, учитывая, скажем так, "особенности" Карду, не лишенное оснований, хм?

Именно благодаря Флемингу я отыскал грязную, полуразрушенную лачугу в темном лесу, где отдыхал Карду, когда не занимался похоронными делами. Я прибыл сразу после захода солнца и обнаружил, что его высокая, узкая, зловещего вида крестьянская лачуга потемнела, окутанная тенями из самого черного траурного шелка. Долгий стук в тяжелую, увитую плющом дверь не принес никакого результата. Обнаружив, что дверь не заперта, я вошел. Меня мгновенно обдало волной жуткого зловония, и я нашел ее самой отвратительной вонью, притом что за годы работы я был пресыщен зловонными эманациями моей лаборатории и разнообразными останками на поле боя.

Я сразу же произвел обыск и нашел масляный фонарь, и нет необходимости описывать то, что я увидел, так как я уже набросал это для вас. Я стоял, дрожа под холодным мраморным взглядом его коллекции в мерцающем оранжево-желтом свете, вокруг меня ползали тени, как порожденные адом бесы, каждый шаг открывал все более отвратительные достопримечательности в этом похоронном музее. Ибо повсюду были результаты богохульно разграбленных могил – награбленное добро и выкопанные лица, служащие омерзительной одержимости гробовщика. Но не эти вещи заставили меня вспотеть и затрястись, а то, что я увидел в большой комнате с высокими бревенчатыми стенами среди гниющих продолговатых ящиков: останки месье Карду, искалеченный труп, разорванный от горла до живота. Но не в одиночку, о нет. Ибо над ним склонились, впившись зубами в его кости, дети. Они уставились на меня выпученными глазами, и их мрачно-бледные лица расплылись в мертвых улыбках, которые почти невозможно описать. Из их ртов капали капли крови, и я убежал, дорогой друг, я вырвался из этого дома ужасов, обезумевший и бредящий. Потому что, видишь ли, они назвали меня по имени. Они узнали меня.

Такова была история, рассказанная мне Уэстом утром в день моей свадьбы. Если это и предназначалось в качестве подарка, то это был подарок самого ужасного сорта. Тем не менее, это, безусловно, объясняло некоторые события и оправдывало некоторые мои опасения. Теперь я понял, почему он спросил меня, не видел ли я кого-нибудь во время моей поездки в его мастерскую; он был твердо убежден, что сироты следили за ним, пока не делая никаких угрожающих попыток, но внимательно изучая его по причинам, в которых он не осмелился бы признаться мне. Но я знал, что это как-то связано с каким-то заговором, направленным против него мертвыми, восставшими по его вине.

Это была всего лишь первая трагедия того дня, который я никогда не забуду.

В тот день в часовне в Аббинкуре я взял за руку свою невесту. Если бы я только мог передать словами красоту Мишель Лекруа, стоящей у алтаря в белом свадебном платье в свете солнца, пробивающегося сквозь витражи и окружающего ее ореолом чистоты. Но я не могу. Ее красота была чистой, свежей, яркой и захватывающей дух, когда она стояла там, высокая и угловатая, глядя на меня своими огромными темными глазами, ее оливковая кожа контрастировала с безупречной белизной ее платья и кружев. Такой я запомню ее навсегда. И это, видите ли, на самом деле мое последнее воспоминание, перед тем как огромный немецкий снаряд с визгом пронесся по воздуху и приземлился прямо перед часовней. Она была обстреляна – как я позже узнал – гигантской осадной пушкой, 420-мм гаубицей. Сам снаряд весил значительно больше 800 фунтов[19]. Взорвавшись, он снес всю западную стену часовни, которая к тому моменту простояла уже около трех столетий. Стена буквально исчезла, часовня превратилась в кучу обломков, и все присутствующие, за исключением некоторых, были погребены под лавиной обломков, большинство из которых были искорежены до неузнаваемости и раздавлены в кашу. Я помню, как пришел в себя, когда Уэст и полковник Бруннер вытаскивали меня из пылающей, разрушенной оболочки часовни. Я боролся с ними, совершенно потеряв рассудок, слыша крики умирающих, эхом отдающиеся в моих ушах, и я помню, как Бруннер сказал:

- Господи Боже, парень, не надо! Тебе не стоит на это смотреть!

Но я сделал это.

Я закашлялся, мои глаза наполнились пылью, униформа превратилась в лохмотья, но я полз через обломки, в то время как то, что осталось от часовни, угрожало раздавить меня. И там я нашел свою Мишель. Ее платье было грязным, местами обгоревшим, но почти целым, как и ее тело. Но она была чисто обезглавлена упавшим деревом, ее голова была разбита до неузнаваемости.

В последующие дни мне предложили отпуск, но я отказался. Я погрузился в свою работу, добровольно соглашаясь на любую опасную работу, которая могла бы приблизить меня к смерти и приблизить к моей Мишель. Несколько недель спустя, превратившись в худой и дрожащий экземпляр, я снова встретился с Уэстом.

Вот что он мне сказал:

- Как ты знаешь, я добился большого успеха с выделениями эмбриональной ткани рептилии в чане. Комбинируя их в различных количествах с реагентом, я добился невероятных результатов – отравленные газом дети из детского дома были лишь одним из них. К своему удивлению, я обнаружил, что если я добавлю определенные части животных в ткань, она их поглотит, сделает их частью огромного шипящего пульсирующего целого. Это меня очаровало. Неважно, были ли это трупы крыс, собак или человеческие конечности, все они были ассимилированы. Эта масса тканей быстро превращалась в колониальную форму жизни со своими собственными специфическими органическими процессами и особенностями метаболизма. Несколько иссеченных клеток росли под микроскопом с фантастической скоростью, если их правильно питать.

Как ты также знаешь, я в течение некоторого времени реанимировал различные части тела и, по-моему, доказал, что существует некая эфирная биофизическая связь между разделенными конечностями одного и того же животного. Что ж, вскоре я обнаружил, что части разных животных реагируют на общий мозг одинаково. И именно тогда я сформулировал весьма франкенштейновскую гипотезу: возможно ли, задался я вопросом, собрать образец из могильного сырья и не просто наполнить жизнью каждый отдельный сегмент, но создать целое существо? Эта идея доминировала в моих исследованиях в течение нескольких месяцев. Я не терял времени даром, собирая свой образец по частям из тел немцев, которые мне регулярно приносили. Немцы – большие люди, и из останков, предоставленных мне, я выбрал только тех, кто был самого высокого роста, создавая свой образец по частям и фрагмент за фрагментом, гиганта, образец физического совершенства.

Совершенство? Едва ли. Когда мои труды по вскрытию и конструированию подошли к концу, я собрал огромное, гротескное чудовище, скрепленное обильными швами и хирургическими скобками, выпуклую массу мышц, выступающие кости и артерии. Но я не терял времени даром. Я применил свой реагент к конечностям, туловищу, различным автономным центрам головного мозга и спинномозговым узлам... эксперимент прошел неудачно. О, я заставил некоторые конечности дрожать, а пальцы – шевелиться, и однажды экземпляр открыл один мутный желтый глаз и уставился на меня с выражением абсолютного отвращения. Но на этом все. Примерно в то время, когда я решил разобрать эту штуку на части, мне пришло в голову, что если ткань в чане может превращать разрозненные останки в колонию, почему бы ей не сделать то же самое с моим творением? В отличие от моих грубых попыток, ткань будет поглощать, усваивать и регенерировать на клеточном уровне.

Используя лебедку, поскольку мой экземпляр был невероятного роста и веса, я опустил его в чан и позволил ему "провариться" почти неделю. И именно в этот момент я впервые услышал мясистую пульсацию из мерзкой стальной утробы. Я знал, что это было гигантское биение сердца, и почему бы и нет? У моего образца их было несколько. Видишь ли, я совершенствовал природу. Возможно, ты помнишь, как посещал меня и слышал это сам. Он становился сильнее с каждым днем, а затем однажды ночью, да, я услышал, как открылась крышка чана, и посмотрел на то, что выползло наружу – это была мерзость, гротескная, гигантская, неуклюжая масса искаженной плоти из анатомического кабинета, которая потянулась в мою сторону, поднялась на ноги и уставилась на меня с холодной, бездонной ненавистью и чем-то большим – безумным, ледяным разумом. Это было воплощение не только того, что я создал, но и того, что жило в этом чане. Сама его жизненная сила и, Боже милостивый, его ужасные амбиции обрели форму.

О, как эта ходячая туша возбудила каждый клочок ткани в моей лаборатории! Экземпляры в банках, емкостях и сосудах подвергались жестоким искажениям, как будто они пытались вырваться на свободу, чтобы последовать за этим ужасным существом, которое медленно приближалось ко мне... Конечности дрожали на полках, головы начали кричать, вскрытые животные бились в посмертной агонии. Я убежал оттуда в истерике и больше не вернулся. И когда я это сделал, о да, я увидел их: детей. Их гнилой могильный запах противоречил их внешнему виду. Они стояли снаружи под дождем, как слуги какого-то темного, безымянного воскресшего бога... и я думаю, что это то, чем они на самом деле были... и являются.

Вот что рассказал мне Герберт Уэст, признавшись в непристойностях, до которых докатился его ученый ум. Это было не хуже, чем я подозревал, потому что в каждом случае, когда был задействован методичный, несколько извращенный интеллект Уэста, происходили трагедии, хаос и ужасы, недоступные человеческому пониманию. Кто знал это лучше меня? Но он признался не во всем. Это я узнал в свое время. После эпизода с майором сэром Эриком Морлендом Клэпхемом-Ли я должен был знать, что он сделает, и на самом деле сделал. Но в то время я был в блаженном неведении, и откровение пришло не сразу. Нет, до тех пор, пока моя судьба не пересеклась с судьбой покинутой деревни Чадбург.

22. Патологическая Анатомия

Пока солдаты наблюдали за улицей, доктор Гамильтон отвел Крила в заднюю комнату. Oни вместе закурили, и Гамильтону потребовалось немного усилий, чтобы рассказать свою историю, которую Крил так сильно хотел услышать. Это был краткий пересказ событий, потому что на полную историю не было времени.

- И ты думаешь, что я в это поверю? - усмехнулся Крил, его цинизм снова ожил, вращаясь внутри него, как сверло, горячий, безжалостный, сверля его все глубже, заставляя его искать правду не в страшных военных историях, а... настоящую правду.

Это правда, и ты должен принять ее. Правда в вымысле, и вымысел в правде, бред, безумие, чистый сюрреализм и галлюцинации, но правда, - сказал он себе. - Абсолютно все – правда перед твоим носом.

- Веришь ты в это или нет, мне абсолютно безразлично, - сказал Гамильтон, не то чтобы обиженный, не то чтобы оскорбленный.

Он был далек от этого. Его глаза были мрачными, безрадостными зеркалами, в которых отражалась сама война – кладбища, поля сражений и свалки тел. И что-то еще, что-то почти каббалистическое и мистическое, управляемое бесконечной болью.

И Крил, чувствуя, как весь ужас, боль и безумие последних нескольких месяцев возвращаются к нему, впиваясь зубами ему в горло, начал проклинать его, кричать, обзывать его всеми грубыми, громкими, хамскими и, в конечном счете, бессмысленными словами, которые пришли ему в голову.

Гамильтон ничего не ответил.

Его лицо было абсолютно пустым; он был непроницаем.

Затем патруль двинулся в путь, и Крил последовал с ними. Из обломков и заваленных извилистых улиц в окружающую сельскую местность, которая была разорена, разорвана, сочась грязью и коричневой вонючей водой. Туман не рассеялся, и они словно оказались в мрачном мире, когда зашло солнце и из впадин и канав выползла тьма. Вся территория вокруг Чадбурга представляла собой затопленную систему траншей с укрепленными бункерами, разрушенными валами из камней и мешков с песком, разрушающимися блиндажами и останками людей, лошадей, повозок с боеприпасами и искореженных артиллерийских орудий, врытых в землю.

Через десять минут после того, как их застала тьма, тишину разорвали выстрелы.

Оба горизонта осветили мигающие огни, когда тяжелые орудия с обеих сторон начали обмениваться залпами, и земля задрожала, как будто от далекого землетрясения. Разрывались снаряды, и склады боеприпасов с обеих сторон превратились в огромные пылающие костры, которые озаряли небо тусклым красным светом. Артиллерийские офицеры выпускали залп за залпом по линиям друг друга, и довольно скоро сельская местность, окружающая Чадбург, приблизилась к нулевой отметке, повсюду падали снаряды, а людей швыряло лицом в грязь.

- БЕГИТЕ В ОКОПЫ! - крикнул кто-то. - В УКРЫТИЕ! В УКРЫТИЕ!

Крил упал в лужу грязи прямо на два сгнивших трупа. И именно эти два тела не дали ему захлебнуться в грязи. Они раздулись, как мясистые бочки, и лопнули, когда он упал на них, превратившись в серо-белое желе, когда он безумно пытался освободиться, горячие трупные газы заполнили его нос и заставили заслезиться глаза. Он вырвался на свободу, вытащил из-за пояса укрепляющий инструмент и погрузил его в более твердую землю, освобождаясь от падали.

Взвод рассеялся, когда свистящие взрывы и тяжелые снаряды разорвались вокруг них, разрывая людей на куски. Выжившие прыгали от воронки к воронке, едва избегая раскаленной шрапнели, которая летела по воздуху режущими дугами. Грязь и вода взметнулись высоко наверх, падая обратно дождем. Артиллерийский огонь всколыхнул старое поле боя, подняв зловоние разлагающихся тел и очагов газообразного хлора, с вонью кордита и горелого пороха конкурировала дюжина резких запахов. В небе вспыхнули желтые и алые вспышки, наполняя туман колеблющимися тенями.

Солдаты бросились к траншеям и прыгнули в них с криками ужаса, потому что грязная вода была полна немецких трупов, которые превратились в жидкую гниль под их военными ботинками. Они пробивались сквозь трупы и стоячую воду, пока залпы снарядов сотрясали землю вокруг них.

К тому времени, когда Крилу удалось доползти туда, он увидел клубящиеся облака зеленого и белого дыма, которые плотными столбами поднимались над траншеями, смешиваясь с туманом, образуя жуткую завесу, которая поглотила все, разделяя людей всего на несколько футов. Через десять или пятнадцать минут она немного рассеялась, но так и не исчезла полностью, просто плавая вокруг дымящимися пятнами, которые довольно аккуратно загнали взвод в их личный ад.

- Что-то... - раздался голос, - там что-то есть...

Крил выглянул из-за разорванных мешков с песком, упираясь ботинками в грязную стену траншеи. Он надеялся увидеть ряд немецких шлемов и примкнутых штыков, устремившихся в их сторону, но то, что он увидел, было совсем другим.

Силуэты... формы... Скелетообразные призраки, поднимающиеся из пузырящейся коричневой грязи, из луж и болот трупной слизи. Целиком и по частям, немцы в истлевшей униформе и англичане с пустыми рыбьими белыми глазами и сморщенными отверстиями вместо ртов, крестьяне с истлевшими лицами цвета кладбищенской тины и, конечно же, дети с призрачными лицами, пустыми глазами, а также облака ядовитого газа, поднимающиеся из их сморщенных ртов, как пар.

Крил видел их, и он ожидал этого, их ряды увеличивались с каждым кварталом. Словно искривленные, искаженные существа, видимые через треснувшее оконное стекло, они подтягивались мрачными батальонами, шагая по охристо-коричневой грязи.

Он увидел, как солдат, находившийся менее чем в десяти футах от него, внезапно исчез в шквале протянутых белых рук, которые торчали из стен и пола траншеи, и булькающей воды, которая струилась вокруг его талии. Многие из них не были прикреплены ни к чему, кроме голеней конечностей. Он кричал, пока они разрывали его, его суставы трещали, связки рвались, превращая его в расчлененное, бьющееся существо, похожее на них самих.

Солдаты стреляли, бросали гранаты, разрубали мертвых на части траншейными ножами и штыками, и все равно их численность росла, их поднималось все больше и больше, похожих на личинки – белые, извивающиеся и прожорливые – бросающих старое мясо ради чего-то более сладкого.

Живые мертвецы прибывали волнами падали, прибиваемые к берегу на усыпальнице из белых блестящих костей, скапливаясь в огромные валы гниющей гнили, которые были отвратительно живыми, отвратительно одушевленными, они ползли и скользили, спотыкаясь на костлявых ногах и подтягиваясь вперед на животах, как трупные крысы.

Когда Крил закричал и провалился в черную дыру внутри себя, он увидел руки, ползающие вокруг, словно белые раздутые пауки. Он увидел прыгающие ноги. Колышащиеся торсы. Медленно двигающиеся конечности. Существа, разгуливающие без ничего выше пояса... И все больше пальцев пробивались сквозь грязевую пену, и все больше надгробных лиц всплывало на поверхность черных озер.

Ночь превратилась в сюрреалистический мир теней, освещенный пылающими пнями и горящими мешками с песком, окруженный клубящимся туманом, прерываемым криками и стрельбой, а иногда снарядами, заставляя землю подниматься огненными шлейфами, как лава из вулканических конусов. Он вытащил себя из траншей, так как они кишели нежитью. Он ползал, как краб, по изрытой земле, переплывал затопленные воронки от бомб, пробирался через леса скелетов, пробирался сквозь черепа без челюстей, выступающие бедра и локти, пожелтевшие грудные клетки и непристойно белые позвонки. Покрытый грязью и слизью падали, он нашел землянку выше линии воды и рухнул в нее, приземлившись на кучу щебня, которая подалась и сбросила его в яму, заполненную несколькими дюймами грязной воды.

- Привет, приятель, - услышал он голос, когда высвободился. - Вы передадите мои наилучшие пожелания доктору Уэсту, не так ли?

В мерцающем свете пожаров и спускающихся огней Крил увидел сидящего там британского солдата в заплесневелой униформе. Его лицо было похоже на нечто, сплетенное из желтых, черных и ярко-красных веревок. Его лицо было живое, ужасно волнистое. Из его левой глазницы выскользнул скользкий зеленый трупный червь, другой – из полости носа, а затем их вылезла дюжина, разрезая его лицо вдоль и поперек, и плоть распалась, осыпавшись сгустками и петлями, оставив что-то похожее на ухмыляющуюся маску страха, покрытую нитями ткани. Эта ухмыляющаяся маска продолжала улыбаться, пока не разорвалась в диком, истерическом хихиканье, которое прокатилось в ночи, став частью хаоса, который прорывался во всех мыслимых направлениях.

Крил выбрался из землянки, передвигаясь по костям, по слизи, илу и грязи. Затем он упал в грязную траншею, соскользнув на животе в воду, как тюлень. Карабкаясь по стенам из гладкой влажной глины, он увидел над собой колышущуюся серую фигуру и издал сдавленный крик, когда его горло наполнилось густой массой ужаса, которую он не мог проглотить.

Это была тварь с кавалерийского поста, тварь из Чадбурга... Тот злобный, окутанный саваном кладбищенский ангел.

Только оно выглядело по-другому.

Просто пугало, - понял он с сухим смехом в горле. - Просто пугало.

Саван был подвешен на паре железных столбов, воткнутых в землю, которые использовались в качестве каркаса для мешков с песком, которые теперь были взорваны. Теперь тварь сбросила свой саван. Оно больше не пряталось, и у Крила возникло безумное чувство, что оно хочет, чтобы он это знал, что в этом подношении седеющих, забрызганных слизью погребений было что-то мрачно символическое.

Снаряды все еще летели с перебоями, клубы белого и желтого дыма смешивались с наземным туманом в мутную дымку. Бойцы 1-го, те, что были еще живы, стреляли и кричали. Крил слышал и другие звуки, рвущиеся звуки и влажные щелчки, неприятные звуки, похожие на вареную курицу, которую очищали от костей.

И кричал.

- НЕТ, НЕТ! НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ! УБИРАЙСЯ! О, БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, УБИРАЙСЯ...

Этот крик разорвал ночь, яростный и едва человеческий, звук абсолютного животного страха и человеческого отчаяния. Затем он провалился в небытие.

Еще один крик, где-то в тумане и тенях, оборвался влажным, мясистым звуком, похожим на звук ножа, погружающегося в говяжью ножку. Потом еще один. И еще один. И еще один. Тогда Крил понял: что бы там ни было, что бы ни убивало людей, оно двигалось по траншее в его направлении, убивая все, что попадалось на его пути. Выстрелы из винтовок и револьверов. Гранаты. Но ничто из этого не могло остановить черную волну того, что неслось по траншеям, и Крил довольно хорошо представлял, что это было и чего оно хотело.

Вода доходила ему до колен, и он бежал по ней, скользя по грязи, покрывавшей дно траншеи, спотыкаясь о закопанные вещи и теряя равновесие, падая, вставая, а его разум побелел от паники.

- О... Боже... O, Боже, - закричал солдат, и Крил обернулся, чтобы увидеть фигуру, выходящую из тумана, хромающую, ковыляющую, держащуюся прямо только усилием воли.

В свете вспышек и пламени он мог видеть, что лицо солдата было маской из окровавленных нитей и лент, как будто что-то пыталось оторвать его от кости под ним и только частично преуспело. От левой щеки к правому виску тянулись четыре колеи, а оставшийся глаз представлял собой просто красную яму с рубцами.

- Беги! - сказал солдат, собрав все свои силы. - Беги, пока еще можешь...

А потом что-то... гигантская гротескная фигура... появилась из тумана, схватила его и аккуратно разорвала пополам, как будто он был всего лишь куклой, набитой тряпками, отбросив его останки в сторону и прыгнув вперед.

Крил побежал, упал лицом в загрязненную воду и вынырнул из нее, обезумев от страха, пытаясь вскарабкаться по стене траншеи, впиваясь пальцами в мягкую глину, которая сочилась между костяшками его пальцев. Всхлипывая, он соскользнул обратно в воду и задрожал под ледяной тенью существа, которое возвышалось над ним, существа, которое выдыхало горячее дыхание обглоданных трупов.

- О, пожалуйста... - сказал он.

- Крил, - сказало оно ему, протягивая вниз огромные узловатые руки. - Ты один из нас...

23. Катализатор

Не сомневайтесь, нас разорвало на части в затопленных траншеях под Чадбургом. Некоторые храбро погибли во время обстрела, но остальные превратились в хнычущих существ, когда увидели, кем был наш истинный враг – ходячие мертвецы, которые вылезли из своих нор, чтобы развязать войну на уничтожение против живых.

Мы были рассеяны во всех направлениях и делали все, что могли, но люди на каждом фланге умирали. Повсюду в траншеях были немецкие трупы – в полу, в стенах – а также в грязи. Оглядываясь в поисках выживших, пригибаясь каждый раз, когда над головой разрывался снаряд или извергался столб грязи и черной воды, я не знал – и не мог знать, - что оживило так много мертвецов. Конечно, Уэст был ответственен за некоторых из них... но не в таком количестве. Даже этот страдающий манией величия мозг не мог представить себе массовое воскрешение в таких масштабах.

Был еще один фактор.

Катализатор.

Только когда я нашел трех солдат, которые яростно защищались, я понял, что это был за катализатор. Когда мертвецы хлынули вперед, и солдаты буквально разорвали их на куски – некоторые были настолько сгнившими и пропитанными водой из грязевых ям и озер со стоячей водой, что просто разлетелись на части, - под ногами задрожала земля. Закипела вода в траншеях. Мешки с песком рухнули, и блиндажи рассыпались в щебень. Одно-единственное дерево без ветвей рухнуло.

Сработал катализатор.

Он вырвался из грязной земли не более чем в пятнадцати футах от нас желтой, розовой и серо-белой массой вздымающегося трупного желе. Оно поднялось, больше не скрываясь, огромный пульсирующий, шумный сгусток ткани в ужасном, вздымающемся движении... оно все приближалось и приближалось, поднимаясь огромной сверкающей волной ядовитой плоти, которая была минимум двадцать футов в высоту и вдвое больше по объему.

Люди кричали, пока он продолжал подниматься из огромной неровной расщелины в земле, похожей на родовой канал.

Как бы мне ни было тошно, я не закричал.

Видите ли, я знал, что это такое.

Это была какая-то огромная чудовищная мутация, образовавшаяся из чана Уэста с эмбриональной тканью рептилий. Когда немцы обстреляли сарай, первую лабораторию Уэста, полностью уничтожив ее... они не уничтожили то, что было в этом чане. Оно сбежало и прорыло туннель под землей, словно чудовищный червь, размножаясь в темноте, питаясь трупным жиром, трупным мясом и богатыми костным мозгом костями, погруженными в грязь Фландрии. У Уэста был еще один чан, побольше, который находился в его другой лаборатории на ферме, но этот массивный организм был частью оригинала. Я был уверен в этом.

Пока одни кричали, а другие теряли рассудок, я просто ждал, когда эта сгустившаяся масса упадет на меня и выжмет из меня жизнь, сделает меня частью ее скользящей необъятности. Но этого не произошло. Немцы дали по нам сокрушительный залп – осколочно-фугасные снаряды, за которыми последовали зажигательные. Они ударили по монстру, разорвав его на куски, превратив в гнойный дождь грязи, горячего дренажа и губчатой ткани, который пролился дождем на землю, а затем поднялся мощным огненным штормом, когда ударили зажигательные устройства.

Солдаты были заживо погребены в грязи и наростах этого существа... но я выжил. Я выполз из грязи и кое-как встал на ноги, благословляя немцев за вмешательство и умоляя их только об одном: чтобы они послали еще один снаряд, чтобы положить конец моему жалкому существованию.

Но и этого не произошло.

Я увидел, как что-то выходит из тумана. Оно шло неровной походкой, неловко двигаясь, вытянув руки перед собой. Я знал, что это было. Оно было одето в гниющее свадебное платье и протягивало мне руки с серой кожей и черными прожилками. У него не было головы, но оно знало, где я нахожусь, и уже какое-то время искало меня. Я слышал крыс, которые гнездились внутри, жужжание насекомых, которые сотами облепили этот ходячий труп.

Я должен был бежать, я должен был что-то сделать.

Но это была моя Мишель, воскрешенная – мне нравится в это верить – тканью, которая теперь была разбросана по земле. Она пришла за мной, и я ждал ее с ножом в руке. По моим щекам потекли слезы, и что-то внутри меня увяло и почернело. Когда она подошла ближе, я увидел гниющее кружево, белизну чистоты, запятнанную тленом – грязью, дренажем и гробовой слизью, распространяющимися пушистыми грибками.

Обдав меня зловонием склепа, она обняла меня, и я отдался этому последнему объятию. Каким-то образом, каким-то чудом, я услышал ее голос в своем сознании, звучащий как звон колокольчиков.

Я ЗДЕСЬ.

Я резко опустил нож, плача, визжа от душевной боли. Я замахнулся им снова и продолжал резать, разрезая ее на безногое, извивающееся существо у моих ног, которое я колол, колол и колол, и прямо перед тем, как оно перестало двигаться, непристойно вращаясь, снова раздался голос.

НО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ПОЖАЛУЙСТА.

ПОЖАЛУЙСТА, ОБНИМИ МЕНЯ.

Я резал и резал, пока у моих ног не осталось ничего, кроме вонючей, гниющей массы, а затем откинулся назад, обезумев от ярости, когда из нее черным маслянистым потоком хлынули жуки-падальщики, и крысы выползли на свободу, а затем ее живот открылся и извергнул слизистую, шокирующую розовую кучу извивающихся новорожденных крыс, которых я разрубил на куски.

Нож все еще был у меня в руке, забрызганный останками моей любви, и я, пошатываясь, побрел в туман, ожидая шрапнельного поцелуя снаряда, которого так и не последовало.

24. Во Власти Червей

- Повернись и посмотри мне в лицо, Крил, - раздался голос, странно красноречивый, как сама Смерть, но искаженный, как будто произнесенный ртом, полным сала. - Посмотри на меня.

Крил сделал, как ему было сказано, стоя на коленях в грязи и плескаясь в коричневой воде, под его ногтями набилась глина, а по его лицу стекала грязная вода. Этому голосу невозможно было отказать. Он поднял глаза, и его горло наполнилось горячим песком пустыни и задрожало. Его легкие сжало судорогой, и он не мог отвести глаза от охватившего его ужаса.

Ангел Смерти – ибо это мог быть только он – представлял собой огромную, неповоротливую, выпуклую массу мышц, мясистых наростов и артерий, едва удерживаемых натянутой, блестящей серой кожей, которую пересекали черные швы, зигзагообразный, перекрывающийся лабиринт, который удерживал ее вместе. Он был похож на человека, но выпуклый и бугристый, его уродливая голова была лысой с одной стороны и покрыта неровными пучками длинных жирных черных волос с другой, покрытая выступающей тканью внизу, его череп был искажен, нос был похож на черепную впадину, один глаз находился намного ниже другого, черный и сочный, как опухоль, а другой – желтый, яркий и невыносимо разумный.

Он стоял там, дыша со смертельным хрипом, его бочкообразная грудь поднималась и опускалась, ребра прорезали кожу, и из дыр, проделанных в шкуре, торчали бугорки костей. Это было похоже на что-то, собранное из дюжины разных трупов, скрепленных скобами, проволокой и кетгутом, лоскутное одеяло из человеческих шкур, маслянистой серой кожи ящерицы и щетинистых свиных шкур. Лоскутное одеяло, которое могло существовать только в аду. Даже его лицо было собрано из нескольких лиц. Черная дорожка швов шла от макушки черепа, вниз по лбу и носу и ниже линии подбородка. Шовные линии расходились от него, разделяя лицо на трети, затем на четверти и, наконец, на пятые... каждая смещалась и втягивалась впадинами или выталкивалась аномальными бугорками костей, так что эффект был отвратительным... размытое, нечеловеческое лицо чего-то, видимого сквозь мутную банку кунсткамеры.

Он потянулся вниз одной рукой, его пальцы были соединены проволокой с костяшками пальцев и свисали веревочными нитями кожи. Оно было огромным и мясистым, изуродованным, и оно вцепилось в Крила. И ощущение этого... как будто его окружили холодные внутренности мертвой рыбы... Он почувствовал, как внутри шевелятся личинки.

- Ты охотился за смертью всю свою жизнь, - сказало оно ему, открыв распухшие черные губы, обнажив блестящие желто-серые зубы. - Теперь настал черед смерти охотиться за тобой, и она нашла тебя.

- Прошу...

Смерть полезла в его сумку и вытряхнула коллекцию фотографий смертей ему на голову.

- Милосердие? - выдохнуло оно. - На этом этапе? Серьезно, Крил. Я ожидала большего. Я сбросила свой саван, чтобы раскрыть свою истинную природу... Может быть, в этот час ты сделаешь то же самое... покажи нам упыря внутри... обнажи его, чтобы мы могли позлорадствовать над его невыносимым уродством...

- Боже милостивый... Просто дай мне жить, - всхлипнул Крил. - Пожалуйста, просто дай мне жить...

Но у существа были другие намерения. Оно преследовало его уже некоторое время, и это был перекресток их судеб, которые были переплетены с самого начала, с того момента как Крил ступил на свое первое поле битвы, увидел свой первый изуродованный труп и сделал первую фотографию для своего частного морга.

- Ты пришел увидеть и узнать, - сказало оно ему. - Теперь ты УВИДИШЬ и скоро УЗНАЕШЬ...

Затем, не колеблясь, оно отпустило его, ухватилось за несколько ниток из шва на груди и, как ребенок, развязывающий шнурок на ботинке, распустило их, и Крил закричал, когда то, что было внутри, хлынуло наружу скользкой струящейся рекой, которая накрыла его, окутала, утопила в дымящемся, извивающемся море могильных личинок. Они заполнили траншею, поднимаясь и прорываясь над мешками с песком, и он боролся в их глубинах, как пловец, нырнувший в последний раз. Его пальцы пробили поверхность извивающегося, ядовитого моря, но не более того. Они были у его глаз, в ушах, в ноздрях и давили через расщелину на заднице. Его рот открылся в безумном крике, и они потекли по его горлу, наполняя его, затыкая ему рот, погружая его в отвратительные глубины склепа, удушая его смертью, которую он искал и, наконец, сделал своей.

Он погрузился в воды могильных червей, и ожившая, тщательно сшитая оболочка, в которой находился Ангел Смерти, рухнула, как воздушный шар, лишенный воздуха, и осталась просто куча желтых костей и саван кожи, который опустился на землю, как простыня, сорванная с веревки.

И мертвецы со всех сторон опустились обратно в свои норы, лишенные солнца, обесцвеченные лица в последний раз закрыли глаза, конечности окоченели, а оболочки растворились в лужах гнили и горячего трупного газа. Вскоре от них остались только трупы, а то, что находилось внутри, взлетело огромными жужжащими черными тучами трупных мух, ищущих более высоких равнин и более свежих ветров.

25. Выдох

Как вы, возможно, догадались, я был единственным выжившим из разведывательной группы в Чадбурге. Я часами бродил в поисках мирного забвения, которого так и не нашел. Я мало что помню из этого. Мне сказали, что меня нашел поисковый отряд из 12-го Мидлсекского и вернул на линию фронта. После этого все превратилось в лихорадочное размытое пятно из пунктов оказания медицинской помощи и палат для пострадавших. Прошло несколько недель, прежде чем я пришел в себя, и когда я пришел в себя, когда я полностью выздоровел – или стал настолько близко к выздоровлению, насколько можно было надеяться после того, что я видел, - я был репатриирован со своим подразделением только для того, чтобы предстать перед моими командирами для разбирательства в военном суде.

Уэст тоже был там.

Нас задержали на основании улик, собранных на ферме Уэста, которые, как нам сказали, были такого ужасного, прискорбного и отвратительного характера, что нашлись те, кто хотел, чтобы мы предстали перед расстрельной командой без суда. Фермерский дом сгорел дотла вместе с тем, что там еще оставалось.

Неважно.

После должного рассмотрения командование решило, что судебные протоколы расследования будут опечатаны, и мы будем уволены с честью, с пониманием того, что мы никогда ни словом не обмолвимся о том, что мы сделали, или что мы видели, или о других богохульных, нечестивых действиях, которые мы совершили.

Тем не менее, с помощью Уэста я вернулся к частной практике в Бостоне. Мне следовало бы презирать этого человека, и я думаю, что я презирал его, но его глаза обладали мощным магнетизмом, и вскоре мы вернулись к нашему несколько своеобразному направлению исследований, скрываясь на полуночных кладбищах и залитых лунным светом могилах. Ибо у нас была назначена встреча в зубастых впадинах долины мертвых, и наша работа еще не была закончена.

Перевод: Александра Сойка

Бесплатные переводы в нашей библиотеке:

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

или на сайте:

"Экстремальное Чтиво"

http://extremereading.ru

Content

Каррэн Тим Зомбячье Чтиво

Тим Каррэн "Зомбячье Чтиво"

"Убежище"

"Corps Cadavre"

"Эмили"

"Расчленённый"

"Пирайя"

"Они приходят ночью"

"Морг"

"Ритуал соломенной ведьмы"

"Обезьяний дом"

"Мясовозка в Мэттаван"

"Патологическая анатомия"

1. Знакомство и Ужас

2. Ходячие Мертвецы

3. Memento Mori

4. Трупные Крысы

5. Жертвы

6. Погребение

7. Небылицы

8. Ничейная Земля

9. Доктор Герберт Уэст

10. Кладбище

11. Могильные Орхидеи

12. Погребальные Oбряды

13. Боевая Усталость

14. Контузия

15. Сон Разума

16. Лаборатория

17. Приходящая

18. Блиндаж

19. Погребенные

20. Заброшенная Деревня

21. Фабрика Трупов

22. Патологическая Анатомия

23. Катализатор

24. Во Власти Червей

25. Выдох