Инга Максимовская

Бесконечность. 1. Февраль

Февраль

Февраль. Кто его так обозвал, он не помнил, как и не понял своим шестилетним мозгом, за что. И теперь его только так и звали – Февраль, при этом так обидно смеясь. Он не мог спросить: «Почему февраль?». Не мог, потому что не умел. Не получалось складывать звуки в слова, изо рта шел лишь похожий на мычание звук, вместе с облачком теплого пара. А еще он не умел плакать. Давно разучился.

- Эй, болезный, идем накормлю,- мальчик встрепенулся, услышав старческий надтреснутый голос соседки, тети Глаши. Она тоже его не любила. Никто не любил, даже мать. Мать, за которую он готов был отдать свою любящую детскую душу, лишь бы она бросила пить, и как когда – то, открыто улыбнувшись, прижала его к себе, подула на макушку со словами: «Ты мой любимый зебреныш». Не было этого давно уже. А может и никогда, может ему просто приснилась эта теплая материнская любовь.

- Ну, чего задумался? Ешь давай, поскребыш,- в голосе старухи не было презрения. Что это? Жалость? Только не это. Он не любил сострадания, не желал его. Старческая, изуродованная артритом рука опустилась на его макушку, - ты лопай, мальчик, давай, не стесняйся. Сытый голодного не разумеет.

Он наблюдал за покрытыми старческой «гречкой» женскими пальцами, подкладывающими ему из кастрюли кусочки мяса, небольшие, на что пенсии Глашиной хватило, и гнал от себя недетские мысли, о том, что мать скорее всего не ела сегодня.

- И ее накормим,- словно прочтя его мысли, прошептала старуха,- бедовая мать у тебя. Непутевая.

Так и повелось у них. Никому ненужный Февраль, и такая же одинокая старуха. Она же и в школу его отвела. Записала в первый класс. Крепко держа вела по улице, не обращая внимания на укоризненные, стыдливые взгляды соседей. Им - то до него не было никакого дела. Странные взрослые. Где - то достала старенькую белую рубашку, накрахмалила ее до хруста, так что мальчик даже голову наклонить не мог, купила яркий ранец – самый лучший, чтоб не хуже других. А в руке букет лохматых пестрых астр из палисадника, которые Глаша берегла, как зеницу ока. Для него.

Февралю в школе понравилось. Да и ребята приняли его неплохо, сокрушались все, что молчит он. Не говорит. Только вот, молоденькая учительница все смотрела на него с жалостью, и от этого ее внимания чувствовал он себя неудобно. И мальчик сосед, по случайности оказавшийся с ним в одном классе, все норовил задеть его, обидеть. За что? Что он такого сделал своим соседям, что они его так ненавидели? Не знал. Не мог понять.

- Знаешь почему ты Февраль? – заричал он на перемене, словно хлыстом ударив злыми словами,- потому что неполноценный, сын алкашки.

Нет, он не заплакал, не обиделся. На правду же нельзя обижаться, так ему Глаша всегда говорила, а ей он верил безоглядно. Просто теперь понял, что ему нарвится это прозвище, и даже улыбался, когда остальные ребята подхватили его.

Вечером Февраль вернулся к Глаше. Он теперь постоянно жил у нее. Не мог вернуться домой, после того, как очередной собутыльник матери избил его бутылкой, за то что мальчик отказался идти просить милостыню. -Щенок, - кричал мужик, прожигая его красными глазами, в которых плескалось безумие,- толку от тебя никакого. А потом пришла боль. Не физическая, к ней он привык. Она рвала маленькую душу. Раздирала в кровавые клочья, по кускам вырывая из нее то теплое, жалеющее, любящее, что еще теплилось в детском сердечке.

А мать даже не пошевелилась, не встала на его защиту. И он понял, что ее больше нет. Ушла, оставив на земле только телесную свою оболочку. Так ей было лучше. Проще. И он ушел, не оглядываясь, оставляя часть своей маленькой души в захламленной, грязной квартирке, кроме которой не помнил в своей жизни ничего.

Глаша сидела у стола, и вертела в крючковатых пальцах небольшой прямоугольничек фотографии. На щеках ее блестели слезы. Она не сразу увидела мальчика, посмотрела сквозь него пустыми глазами, и уронив голову на руки зарыдала, с подвываниями, напугав его до ужаса. Февраль положил руку на спутанные седые волосы старухи. Если бы он мог, все бы отдал лишь бы не видеть бессилия той, которая помогла ему выжить.

- Это мой сын. Мой Васенька,- с пожелтевшей фотографии, лежащей на столе, улыбался симпатичный парень. Улыбался, знакомой ему улыбкой, так растягивает губы Глаша, когда пытается подбодрить. Февраль провел пальцем, почувствовав глянц фотоснимка.

«Почему она плачет? Сын, ведь это хорошо.» -подумал мальчик, но тут же испугался: «Прогонит. Зачем я ей теперь? У нее ведь есть сын. Свой, родной»

Глаша взяла со стола тонкостенную рюмочку и опрокинула в рот. Резко запахло водкой. Запах, от которого мальчика предернуло Он отшатнулся от своей благодетельницы, испуганно, рефлекторно.

- Не бойся, милый,- всхлипнула Глаша.- Васеньке моему година сегодня. Погиб мой мальчик. Убили его. Война проклятая. Он за деньгами уехал, все мечтал, как заживем мы,- глаза старухи подернулись мутью, такой болезненной, что Февралю стало муторно. Теперь он жалел эту несчастную, бессильно обвалившуюся перед ним на колени. И от этого щемящего чувства ему тоже было больно.

-Баулы, полные тряпья, каких - то непонятных побрякушек, все что от него осталось,- прохрипела Глаша,- так и прислали, гроб запаянный и то, что он успел собрать. Ради чего? Мне не нужно было богатство. Я им жила, своим Васенькой, моим сокровищем,- взвыла женщина, и Февраль наконец почувствовал, как по его щекам потекли слезы. Очищающие, помогающие ему проснуться от всего того кошмара, который преследовал мальчика всю его такую недолгую жизнь. И сердце забилось быстрее, будто бы ожило.

- Это все что осталось. Фотография, да визитка генерала, сказал, что я могу на него всегда рассчитывать. Героем мой сын умер. Целую роту вывел, а сам душу свою в горах оставил, ближе к небу.

Глаша больше не вспоминала тот вечер, свою слабость. Просто жили. А потом наступил февраль, ледяной, заковавший улицы в свои оковы. Февраль смотрел по сторонам, возвращаясь из школы домой. Мечтая о том, как будет показывать Глаше свою тетрадь, с красующейся в ней красной пятеркой. Единственная пятерка в классе. Он любил математику. Маниакально складывал цифры, умножал, задачки щелкал как орехи, даже те, что для старших классов. Гордился. Наконец - то мог гордиться собой. Бежал по обледеневшему тротуару, не чуя под собой ног.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Глаша выскочила навстречу – белая, как полотно, обхватила его за голову, вжала в свой живот, и Февраль сразу понял, что произошло что – то. Что – то невероятно страшное, что навсегда изменит его жизнь. Он низко, протяжно замычал, вырываясь из ласковых женских рук. Ангел лежал на земле. Черный ангел, распластавшийся по кипельно - белому снегу, забрызганному чем -то алым, цветущим в ледяной зиме майским маками.

- Мама,- надсадно закричал Февраль,- мамочка.

Слова вылетели из его рта сами, они свивались из страха, любви, чувства потери. Застывали в сгустившемся воздухе, опадая на распростертое на земле тело, вместе с хрустальными слезами маленького мальчика, сразу ставшего взрослым. Кто – то держал его за плечи, не давая исчезнуть, держал на этой земле. Ведь он был так нужен.Он был нужен миру, Глаше, этим испуганным, жмущимся людям, отводящим глаза.

- Мой. Никому не отдам, никому,- словно обезумев шептала ему в макушку Глаша, прижав к себе так крепко, что Февраль не мог вздохнуть. И теперь он понял, только теперь, что любит. Он любит эту странную старуху, этот мир, даже противного мальчишку – соседа и этого ангела он тоже любит. Весь свет, весь мир. И теперь может об этом сказать. Прокричать. И он закричал, во всю мощь легких. И крик подхватил душу, еще кружащую над мертвым телом матери, и понес ее к тяжелому, набрякшему свинцовыми облаками небу.

Глаща добилась своего - не отдала, не отпустила. Позвонила генералу, оббивала пороги инстанций, валяясь в ногах у чинуш, смотревших на нее безразлично. Совсем не понимая, зачем ей нужен чужой мальчик,ставший смыслом ее существования. И она была для Февраля центром вселенной. Их общей вселенной, помогающей им выжить.

Мужчина посмотрел на гранитный памятник, укрытый снежным одеялом, и поправил воротник белоснежного пальто. Распластанный по земле ангел, смотрел в яркое синее небо распахнутыми глазами, в которых навсегда застыли каменные слезы.

- Прощай, Глаша,- прошептал мужчина, поправляя на искусно – вырезанним ангельском крыле букет розовых роз. – Ты же сейчас с Васенькой, и мамой, ведь правда?

- Папа, - позвала девочка, стоящая рядом,- пойдем домой, я страшно замерзла.

Февраль взял за руку дочь, и медленно пошел по кладбищенской аллее, зная, что скоро снова придет сюда, и будет рассказывать своей вселенной нескончаемую сказку под названием жизнь, которую подарил ему парящий в небе над его головой ангел, раскинувший сотканные из облаков, прозрачные крылья.

Небожители

Когда – то, давным –давно, когда мой старший сын еще мог забраться ко мне на колени, он задал мне вопрос, ответ на который я нашла только став взрослой, замученной жизнью теткой. Он спросил меня, кто такие небожители? Тогда я, как могла объяснила любопытному мальчишке, дав стандартный ответ о богах, живущих в восхитительной аквамариновой синеве небес, гуляющих по облачным долинам, и пьющих волшебный нектар. Красивых и совершенно эфемерных созданиях, населяющих призрачные небесные замки.

Теперь, спустя двадцать лет я поняла, какими глупостями забивала голову своего ребенка. Небожители среди нас. Мы каждый день смотрим на тех, кто завтра может быть будет сидеть на небе, весело болтая ногами, и глядя сверху на наши поступки.

Кошка Фея, - небожительница. Ее забил ногами пьяный сосед, просто за то, что она хотела получить от него – человека, маленькую порцию ласки, и оставила на его спортивных штанах три ворсинки белоснежной шерсти. Я знаю, просто уверена, что теперь она лежит на мягкой облачной перине, тихо мурлыча и давно простив своего убийцу.

Блаженный Вадик из третьего подъезда. Тихий, безобидный, тридцатилетний ребенок. Выросший телом, но не умом. Он замерз, прямо возле дома, средь бела дня. А все проходили мимо, равнодушно сторонясь дворового дурачка, словно боясь заразиться. Гнали мысли о том, что душа у Вадика была огромной. Он мог и умел дарить свет. И никто не остановился, не помог. Подумаешь, напился. У Вадика случился инсульт. Да, так бывает. Его нашла мать, вернувшаяся вечером с работы. А мы стояли и смотрели, как ее пытаются оторвать от улыбающегося последней счастливой улыбкой, сына. Ее, героически воспитавшую инвалида, не оставившую его гнить в интернате. Вадик – небожитель. Я знаю, он сейчас сидит там, высоко – высоко, пускает свои любимые мыльные пузыри и радостно смеется, рассматривая прозрачные, радужные, дрожащие в хрустальном небесном воздухе, сферы.

Маленькая Аленка бегает по небесным равнинам с огромным бантом на голове. Как они когда - то мечтали с мамочкой, что пойдут в школу первого сентября, и на голове ее будет красоваться бант и коса будет до самого пояса. Аленка не дожила до первого школьного дня всего месяц. Мама так и похоронила свою облысевшую от химиотерапии дочь, положив в маленький гроб белоснежный бант. Так страшно, так бесконечно неотвратимо.

Нет, время не лечит. Оно позволяет в забыться на время, но не забыть. Мама Аленки сидит напротив меня, пьет чай и робко, словно боясь, улыбается. Впервые за три года, с тех пор как ее дочь стала небожительницей. Время – анастезиолог, притупляет боль, оставляя в наших душах счастье от того, что мы были с ними – небожителями. Пусть недолго, и не всегда понимая, какой нам дан дар..

Сколько их - тех без которых мы учимся жить? Миллионы, миллиарды. Они живут в наших душах и стердцах. Они небожители, смотрящие на нас сверху, и каждый день дарящие нам яркий свет памяти и веры, без которого так трудно оставаться человеком.

клуша

В этой жизни просто так ничего не бывает. Вот не бывает и все тут. Ну к примеру, встретились мальчик и девочка в песочнице, а где - то там, за облаками, кто – то уже решил, что быть им вместе и все тут, хоть ты тресни. Или тот же ждущий кирпич, который лежал лежал, а именно сегодня решил упасть и именно тебе на голову. Бывает так, а ты смотришь на себя со стороны уже, потому что бренное тело твое распласталось на заплеванном асфальте, и не можешь глаз отвести, потому и не видишь, как костлявая стоит рядышком и уже ручонки свои артритные потирает, в ожидании скорой премии. Нет, ну а как же, еще одну душу привлекла - это вам не мелочь по карманам тырить.

Вот например еще совсем недавно, а конкретно вчера, Галя была самым счастливым человеком на земле. Ее не волновали свисающие над ремнем бока, и прическа а - ля воронье гнездо, казалась неизбежной необходимостью. Легкая небрежность в имидже и в жизни – замечательное оправдание собственной лени, сдобренной беззаботным существованием, которое не покладая холеных рук, обеспечивал Галюне муж. И все казалось непогрешимым, и солнце ярко сияло на небосклоне благополучия, радуя свою хозяйку предвукушением путешествия к теплым морям. Короче, все было офигенно, как в той песне.

- Я от тебя ухожу,- сказал муж, буднично попивая кофе из тонкостенной фарфоровой чашечки. Галя обожала окружать себя красотой. Скупала все, за что цеплялся жадный до блестящего великолепия женский взгляд. От того дом, отделанный известным дизайнером потерял свой холодный лоск и  приобрел вид купеческого сундука. Дорого, безвкусно, ярко и абсолютно бесполезно. Как и вся ее, рухнувшая в одночасье, жизнь.

- А когда вернешься? – тупо спросила Галя.- К обеду?

- К велосипеду,- рыкнул всегда спокойный, а точнее равнодушный муж, в голове которого сейчас крутились мысли о красотке Василисе, которая вчера сообщила ошалевшему от любви мужику, что он скоро станет папой. И даже ткнула под нос «опписаный» тест, купленный по случаю в аптеке торгового центра, где Галин муж не скупясь покупал ей. десятую уже по счету, шубку. -  Я же сказал, я ухожу от тебя. Насовсем. Навсегда.

- А как же я? – голос Гали дрогнул, и некогда прекрасные глаза, заблестели от горьких слез. Ну а как же? Она же отдала ему лучшие годы, носилась, как с писанной торбой. Ребенка не родила, хотя мечтала. Всю свою нерастраченную материнскую любовь отдала ему, своему мужу. Сначала жили в общаге. Галя вставала с утра, наглаживала рубашки, готовила кашу из последнего молока. Муж учился, получал образование. И ей хотелось. Но Галя отмахивалась от своих нужд, главное любимый рос, развивался. Потом деньги пошли. Маленькая семья переезжала из общаги в квартиру, потом в собственный дом. Галя гордилась мужем. Так, как может гордиться только женщина, отдавшая всю себя.

- А что ты? – удивился муж.- Посмотри на себя. Галя, ты опустилась, превратилась в клушу. Мне женщина нужна, а не наседка.

А ведь раньше Галя не верила, что слова могут ранить. Думала, что это просто красивый речевой оборот. А сейчас она чувствовала, как вылетающие изо рта мужа звуки, впиваются в какую – то странную субстанцию внутри нее, разрывают душу, выдергивая из нее кровавые ошметки.

- Даже родить не смогла,- последний удар оказался самым болезненным. Он не разрешал ей, говорил, что дети сейчас ни к чему. Сам отвозил в больницу, когда беременность все же наступала.

Галя упала на пол, покрытый пушистым ковром, и замерла в ожидании. Она слушала шаги – муж собирал вещи. Казалось, что из нее просто высосали остатки жизни. Да, она давно не чувствовала себя живой, но вот поняла почему –то это только сейчас. Дверь хлопнула, отрезая женщину от прошлой жизни, которая оказалась иллюзией. Обычным мыльным пузырем.

Галя встала с пола, прошла в кухню. Схватила со стола грязную чашку и со всей силы запулила ее в белоснежную стену. Посудина прыснула тонкими осколками. Похожими на разноцветный салют. До вечера Галя громила дом, избавляясь от прошлого таким нехитрым,но действенным способом.

-Значит я курица? Клуша?  - вопрошала она в пустоту, кидая об пол очередную статуэтку, привезенную черте откуда,- а ты орел значит, козлина?

К вечеру Галя выдохлась. Надела пальто и вышла из клетки, в которую сама же себя и заперла, чтобы больше не вернуться.

Прошло полгода

Сегодня у Гали день задался с утра. И дело было даже не в том, что она наконец – то сдала последний экзамен, и даже не в том, что наконец доделала ремонт в маленькой квартирке, доставшейся ей от родителей. Нет, просто на небе сияло солнышко, в душе цвела сирень, а еще она нашла маленького котенка, который теперь обживал их маленькое жилище. Галя наконец чувствовала себя живой. Теперь она ощущала, что она молодая еще женщина, способная свернуть горы. И даже разодранная бывшем мужем душа уже не так болела. Развод прошел безболезненно. Да Галя и не боролась за имущество. Ей хватало всего. Что она имела. Вот только жила все время, как во сне. Только – только начала пробуждаться.

- Заткни ты этого крикуна,- визгливый голос впился в уши.- Этот ребенок  - зло. Зачем я только связалась с тобой, придурок?

Ребенок заливался плачем, но капризный голос его матери звучал еще громче. Галя заозиралась. Несчастный малыш, разве можно так говорить о своем ребенке? Котенок мяучет – жалко. А тут ребенок.

- Ты ни на что не способен. Я думала счастливый билет вытянула. А ты не орлом оказался, а убогим зябликом,- не унималась злюка.

- Васенька, успокойся,- родной голос впился в сердце Гали. Он звучал так жалко, заискивающе. Она наконец увидела своего мужа, заталкивающего в багажник какой – то старой машины детскую коляску. Весь лоск, все самодовольство куда – то испарилось.  Обычный, не молодой, оплывший – он больше не был ей родным. Галя часто представляла себе эту встречу, боялась, что не сможет удержаться, бросится на шею предателю. Ей казалось, что она все еще любит, ждала, а теперь ничего не испытывала, кроме щемящей жалости. И это ее пугало. Неужели ему так лучше?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Галя пришла домой разбитая. Теплый комочек прижался к ее ноге. Она взяла котенка на руки, прошла в кухню, налила в бокал вина, и не раздеваясь свалилась в кровать.

Звонок разорвал тишину, заметался под потолком, испугав котенка. Женщина нехотя встала, и пошла в коридор. За дверью стоял он. Чужой, пахнущий духами разлучницы, измученный мужчина. В руках он держал букет ее любимых цветов и смотрел по хозяйски. Он снова был уверен – она его примет. И раньше бы так и случилось. Но теперь сломалось что – то в душе. Лопнуло, как воздушный шарик. А может быть разлетелось на части. Как та грязная чашка, которую она так и не смогла забыть.

- Зачем ты здесь?  - спросила Галя, прижимая к груди испуганного котенка. Он ненавидел животных, всегда запрещал. И сейчас поморщился, что не укрылось от ее взгляда.

- Ты стала очень красивой, - сказал бывший, и ей почудилась в его голосе лесть и усталость. Он просто снова захотел тихой гавани, а не полного волнующегося моря. -  Я даже не сразу тебя узнал. Видишь, как все повернулось? Ей деньги нужны были, а как проблемы начались, сразу не мил стал.

Галя молча захлопнула дверь. Без сожаления разрывая последнюю тонкую ниточку, связывающую ее с прошлым.

Конец

Content

Инга Максимовская
Бесконечность. 1. Февраль

Февраль

Небожители

клуша

Прошло полгода