Гаскойн Бэмбер

Великие Моголы

Пролог

22 сентября 1398 года войско монголов вышло на правый берег Инда – первой естественной преграды на пути в Индию после горных проходов Афганистана. Двумя днями позже был сооружен плавучий мост из лодок, и войско продолжило путь на восток.

При обычных обстоятельствах весть об этом не вызвала бы особой тревоги в Дели. Монгольские конные отряды почти два века совершали каждые несколько лет набеги на Пенджаб. Они были постоянной опасностью, но когда дело доходило до заранее подготовленной битвы, обычно терпели поражение. Как враги они являли собой обыкновенных дикарей, способных внушить ужас, но в конечном счете слабых. Поэт Амир Хосров Дехлеви,[1] находившийся одно время у них в плену, писал впоследствии, что из их грубой кожи только сапоги шить, а тела их усеяны вшами, похожими на зерна кунжута, выросшего на скудной почве. Так что при обычных обстоятельствах правители Дели не приняли бы угрозу всерьез.

Однако в 1398 году обстоятельства были далеки от обычных. Во-первых, оставалось не вполне ясным, кто, собственно, правит в Дели: после смерти Фируз-шаха – за десять лет до описываемых событий – империю раздирали междоусобные стычки претендентов на трон, и теперь его занимали две марионетки, которыми манипулировал более могущественный вельможа. А во-вторых, войско монголов вел на этот раз не кто иной, как Тимур, хромота которого принесла ему прозвание Тимур-Ленг, в дословном переводе – Железный Хромец; на Западе его называли Тамерланом.

Этому, как говорили, «наказанию Божьему» было уже шестьдесят, но даже крайне враждебно настроенный арабский автор, находившийся в то время у него в плену, утверждал, что он «был силен и крепок телом, как скала». Пятью годами раньше он взял Багдад; три года назад его орды наводнили Россию и оказались не далее чем в двух сотнях миль от Москвы. Индия не была в такой опасности с 1221 года, когда сам Чингисхан появился на том же берегу Инда. Но Чингисхан здесь и остановился.

Тимур упорно продвигался к югу и востоку, останавливаясь лишь затем, чтобы грабить города на своем пути. Немногие из них получили временную передышку ценой огромной контрибуции, но после вручения денег неизменно находился достаточный повод для повального избиения «в наказание за прошлые преступления». Суть дела заключалась в том, что в средневековой армии, находящейся далеко от родных мест, преданность солдат целиком зависела от того, найдет ли для них предводитель достаточно возможностей мародерствовать. Тимур вряд ли мог позволить себе покровительственное отношение к населению тех городов, через которые проходил. Казалось, он очень спешил достичь Дели, однако современный летописец в качестве одной из причин подобной спешки называет оставленное войском за собой «огромное множество мертвых тел, которые, разлагаясь, заражали воздух». Практически после прохода войска Тимура выживали только те, кого солдаты захватывали в качестве рабов, – для насущных нужд или с намерением продать в будущем. И таких вскоре набралось огромное множество.

Тимур подступил к Дели в начале декабря. Столица находилась в руках у Маллу-хана – он сделал своим заложником одного из марионеточных царьков, Махмуд-шаха, и правил от его имени. 12 декабря произошла стычка, во время которой разведывательный отряд, возглавляемый самим Тимуром, подвергся нападению Маллу-хана. Атака была легко отбита, но даже распространение сведений об этом случае обошлось индийцам в пятьдесят тысяч жизней. Пленные в лагере Тимура не сумели скрыть свою радость и в результате подвергли себя смертельной опасности. Тимур приказал каждому воину убить своих взрослых рабов. Дело было сделано всего за час, и даже старого богослова, который «за всю жизнь не убил и овцы», принудили участвовать в резне.

Приготовления Тимура к битве главным образом были направлены против легендарных индийских слонов: одна только мысль о предстоящем столкновении с ними приводила его воинов в состояние, близкое к панике; несколько ученых, которых повелителю угодно было держать при себе, даже заявили, что во время сражения они предпочли бы находиться поближе к женщинам. Тимур приказал обнести свои позиции крепким валом и рвом и приготовить различные орудия, чтобы покалечить слонов или напугать их, вынудив повернуть вспять и растоптать своих же воинов. Тимур велел вкопать в землю стойки с тремя острыми металлическими стержнями каждая (разновидность оружия, примененного за два года до этого Баязидом при Никополе, а семнадцать лет спустя – Генрихом V при Азенкуре) и снабдить конников «ежами». Они представляли собой металлическую конструкцию из четырех заостренных стержней, скрепленных между собой таким образом, что по крайней мере один из них при падении «ежа» на землю всегда торчал вверх; всадники могли заманить слонов в погоню за собой и по пути разбрасывать эти опасные колючки. Принятые Тимуром способы запугать слонов были не менее бесхитростными. Охапки сухой травы привязали на спины множеству верблюдов и буйволов, которых собирались погнать навстречу слонам. В последнюю минуту связки травы должны были поджечь, рассчитывая, что ужас несчастных животных, мечущихся под ногами у серых гигантов, передастся последним.

Оба способа сработали. 17 декабря войско Махмуд-шаха и Маллу-хана вышло из ворот Дели: десять тысяч конников, сорок тысяч пехоты и фаланга слонов с закрепленными на бивнях обоюдоострыми мечами, которая устремилась вперед, бряцая броней. На спинах у слонов в особых боевых башенках находились лучники и арбалетчики, а также умельцы, использующие примитивные ракеты и приспособления для разбрасывания горячей смолы. Однако это показное индийское военное великолепие не устояло перед незамысловатой уловкой. К концу дня Махмуд-шах и Маллу-хан поспешили вернуться в город и тотчас ушли из него с противоположной стороны. Победоносный Тимур разбил лагерь под стенами города у большого водоема.

На следующий день Тимур совершил триумфальный въезд в Дели и восседал на троне, в то время как видные горожане простирались ниц у ног завоевателя, взывая к его милосердию и предлагая контрибуцию – как положено, огромную. Захваченные в сражении слоны, числом сто двадцать, продефилировали перед ним и произвели весьма благоприятное впечатление тем, что опускались на землю в позах полного смирения и испускали громкие стоны, как бы умоляя о пощаде. Были там и носороги, но, увы, неспособные к подобным лестным для самолюбия повелителя трюкам, встретили куда менее благожелательный прием.

Затем, поручив своим проповедникам войти в главную мечеть, произнести хутбу[2] с упоминанием его имени и совершить пятничную полуденную молитву, а казначеям приказав заняться сбором выкупа, Тимур удалился в свои изобильные шатры за стенами города для продолжительного торжества.

Летописцы расходятся во мнениях, каким образом все это вполне благопристойное начало обернулось массовым мародерством и сожжением Дели. Очень скоро город был объят пламенем. Простые воины нагрузились золотом и драгоценностями – раздобыть их в Индии было куда легче, чем в любой другой стране, потому что тогда, как и теперь, даже небогатые индийские женщины носили свои драгоценные украшения повседневно. Мало кто из воинов гнал перед собой два десятка новых рабов, у большинства их набиралось до пятидесяти человек и даже до сотни. Тимур между тем продолжал праздновать.

Когда тысячи пленников были собраны за стенами города, для Тимура отобрали среди них ремесленников. Он был особенно заинтересован в делийских каменщиках – их, как и слонов, отправили в Самарканд. То была неизменная практика завоевателя – после захвата богатого и красивого города отсылать искусных мастеров в свою столицу, чтобы они улучшали ее облик, ее архитектуру.

Тимур оставался еще десять дней возле Дели, взимая дань с окрестных князей, на военные походы против которых он не собирался тратить время. Потом он повел свою рать домой долгим и кружным путем, дающим максимальную возможность грабить. По сведениям одного из источников, войско было так нагружено добычей, что с трудом проходило по четыре мили за день, но это явное преувеличение, потому что уже 19 марта, опустошив Лахор, Тимур переправился через Инд. Он пробыл в стране меньше полугода и оставил после себя разорение, еще небывалое в истории Индии. Голод стал неизбежным следствием разрушений, причиненных его войсками; моровая язва распространилась по стране из-за множества оставленных непогребенными трупов. Говорили, что в Дели два месяца не было никакого движения, даже птицы не летали над городом.

Индийские слоны и индийские каменщики благополучно добрались до Самарканда, где каменщики стали частью сообщества, которое уже включало художников, каллиграфов и архитекторов из Персии и к которому вскоре присоединились, после дальнейших походов Тимура, ткачи шелка и стеклодувы из Дамаска и серебряных дел мастера из Турции. Когда Рюи Гонсалес де Клавихо, посол из Испании, прибыл в Самарканд в 1404 году, он обнаружил здесь столь много искусных иноземных пленников, что «город оказался недостаточно велик, дабы вместить их, и просто удивительно, какое их число обитает под деревьями и в пещерах за городом». Клавихо повидал также тех самых подобострастных слонов; теперь они были выкрашены в зеленый и красный цвет и охраняли вход в великолепный сад, где кочевник Тимур, даже находясь в своей столице, предпочитал жить в шатре. Это были первые слоны, которых Клавихо, как и многие воины Тимура в Дели, увидел собственными глазами. Но Клавихо мог смотреть на них более спокойно, и он впоследствии снабдил своих читателей в Испании описанием, столь же замечательно простым, как рисунок ребенка: «Эти животные очень большие, и тела у них совершенно бесформенные, как плотно набитый мешок, ноги у них очень толстые, одинаковые сверху донизу».

И каменщики и слоны, вероятно, поработали в Самарканде на строительстве величественной гробницы повелителя, называемой Гур-Эмир. Ее прекрасный бирюзовый купол, созданный под влиянием персидского искусства, может считаться предтечей грядущего великолепия. Тимур велел доставить индийских мастеров в Самарканд, где они должны были следовать персидским художественным образцам, но его потомки передали персидские идеи мастерам Индии, а те, используя обе традиции, стали создавать купола более высокого стиля, заслужившие мировую известность.

После отъезда Тимура в 1399 году Дели, к счастью, сто с лишним лет не доводилось встречаться с членами его знатного рода. Когда они вернулись, то прибыли, чтобы остаться, но нравы семьи изменились. Не считая способности выигрывать сражения, представители рода унаследовали от своего жестокого предка только такие качества, как любовь к ученым и страсть украшать свою столицу. Их меценатство не было рабски подражательным, как у него, а желание создавать, для него второстепенное, у них стало едва ли не главным. Тимур стремился ужасать мир, им хотелось удивлять его. Он принес Дели сокрушительное бедствие. Они подарили мусульманской Индии целую эпоху величайшего блеска.

Бабур

Право Бабура на признание его восточным завоевателем не нуждается в особом подтверждении: по линии отца он происходил от Тимура, по линии матери – от Чингисхана. Из этих двоих Бабур больше гордился своим родством с Тимуром, которого считал тюрком. К этому времени слово «монгол» значило то же, что «варвар», и применялось главным образом по отношению к представителям диких племен на севере и востоке Трансоксианы,[3] которые все еще оставались кочевыми. По контрасту знатные представители высококультурных дворов, созданных наследниками Тимура на территориях нынешнего Афганистана и Узбекистана, предпочитали именовать себя тюрками. Бабур, вероятно, был бы потрясен, если бы узнал, что основанная им в Индии династия станет известна всему миру как Моголы – несколько видоизмененное слово «мугул», которым персы обозначали монголов.

На деле Тимур, вероятно, был монголом, хотя тюрки и монголы были так перемешаны в его краях, что пытаться провести между ними четкое различие не имеет смысла. Оба народа вышли приблизительно из одного района Монголии (так же, как и гунны), но тюрки мигрировали к западу на несколько столетий раньше монголов и потому раньше перешли к оседлости и стали цивилизованными. Более дикие монголы, двигаясь по их следам, сначала покорили тюрков, а потом учились у них. Сам Тимур происходил из племени тюрков-барласов, однако считается, что барласы искони были монголами, усвоившими тюрки – язык, на котором говорил и писал Бабур и который оставался вплоть до 1760 года частным языком царской семьи Моголов, особенно в тех случаях, когда требовалось вести секретные разговоры. В качестве одного из доказательств невозможности отделить в родословной Бабура тюрков от монголов можно привести следующее: барласы были ветвью тюрков-чагатаев, а эти последние обладали противоречием в самоназвании, ибо Чагатай был сыном монгола Чингисхана. Следует еще добавить, что люди нередко определяли свое происхождение в зависимости от условий и требований времени. Тимур, к примеру, больше всего хотел, чтобы его считали тесно связанным с монголами, и более всего гордился своим титулом гурагана – зятя монгольской царской семьи, – который он обрел, женившись на царевне, ведущей свое происхождение от Чингисхана. Генеалогия, высеченная на его гробнице в Самарканде, дотошно возводит его происхождение к общему с Чингисханом предку Бузанчару,[4] рожденному легендарной девой от лунного луча.

События, происходившие в течение века после смерти Тимура, побудили Бабура желать, чтобы его считали тюрком, но через сто лет успешного правления Индией его потомками, носившими титул Могол, снова стало в высшей степени модным считаться монголами. В первой половине XVII столетия приезжие из Европы полагали, что слово «могол» попросту значит «совершивший обрезание»; иначе говоря, они употребляли его по отношению ко всей правящей мусульманской верхушке без различия. Что касается тех, кто побывал в Индии позже, во второй половине того же века, то они связывали это название с белым цветом кожи и увозили с собой рассказы об индийцах из разряда слуг императора, которые женились на девушках из Кашмира в надежде, что дети их окажутся достаточно светлыми, чтобы сойти за моголов. В конце концов колесо сделало полный оборот, и в 1666 году появилось сообщение, будто императоры приняли титул Могол «во имя вящей славы династии – дабы убедить людей, что они происходят из рода Чингисхана». В конечном счете, вопреки былым возражениям Бабура, Европа признала справедливым присвоить и династии Моголов, и их правителю, богатство которого, кажется, превосходило самые дерзкие мечты буржуа Лондона и Амстердама, звание Великих Моголов.

Бабур родился 14 февраля 1483 года. Его отец Омар Шейх был правителем Ферганы, маленькой, но изобильной провинции на восток от Самарканда, и в 1494 году, в возрасте одиннадцати лет, юный царевич в результате поразительного несчастного случая сделался наследником престола. Его отец, которого Бабур описывает как «человека малого роста и полного телом, с окладистой бородой и мясистым лицом», был восторженным любителем голубей. Однажды в полуразрушенной крепости Акси тучный правитель кормил своих птиц в голубятне, устроенной на стене, окружающей дворец у самого края пропасти. Внезапно произошел обвал, и «Омар Шейх-мирза полетел вместе со своими голубями и голубятней и превратился в сокола».

Бабур оказался теперь одним из многих мелких правителей в конгломерате провинций, управляемых его дядями либо двоюродными и троюродными братьями. Все эти царевичи вели свое происхождение от Тимура. Каждый из них считал, что имеет на владения, принадлежащие их роду в последнее столетие, не меньшие права, чем любой другой. Их беспощадный общий предок завоевал земли, простирающиеся от Дели до Средиземноморья и от Персидского залива до Волги, но территория, которой владели в совокупности все его потомки, была намного меньшей. Столица Тимура Самарканд находился на самом севере этого района. В ста пятидесяти милях к западу от Самарканда была Бухара, а примерно в двух сотнях миль к востоку лежала зеленая и приятная долина Ферганы, «изобилующая зерном и плодами», как писал сам Бабур, и где, по его же словам, «фазаны были такими большими и жирными, что, как утверждала молва, четверо не могли управиться с одним-единственным, приготовленным с овощами и рисом». Северная часть владений Тимуридов была известна как Трансоксиана, потому что к югу от нее протекала река Оке, ныне именуемая Амударьей и разделяющая Советский Союз и Афганистан.[5] А к югу от Окса располагались остальные владения Тимуридов, более обширные, но менее гостеприимные, чем Трансоксиана. Преодолев труднопроходимые перевалы Гиндукуша и пройдя еще двести миль, можно было попасть в Кабул, а западные склоны гор, постепенно понижаясь, переходили в иссушенные солнцем равнины, среди которых раскинулся большой и прекрасный оазис Герата. Эти земли, по размерам мало сравнимые с завоеванными Тимуром, но, тем не менее, равные по площади вместе взятым Испании и Португалии, тимуридские царевичи XVI века считали своими. Но их объединяло только убеждение, что в каждом из маленьких и неустойчивых владений трон должен занимать Тимурид. Вопрос о том, кому и на каком троне сидеть, служил постоянным поводом для военных столкновений между ними. Право принадлежало по рождению каждому, но утвердить его мог только захват.

Во владениях Тимуридов находилось несколько обнесенных стеною городов определенной силы и значимости; в каждом таком городе строили красивые дома с черепичными крышами и в каждом существовала процветающая купеческая прослойка. Тремя самыми крупными были Самарканд, Бухара и Герат. Тот, кто властвовал в Самарканде, Бухаре и Герате, мог установить для себя определенный образ жизни, поддерживая сельское хозяйство и ремесла. Добившись хотя бы относительной стабильности, такие правители начинали проявлять свойственную Тимуридам любовь к живописи и поэзии, архитектуре и садам. Что касается двух последних, то сады имелись везде, где жил царевич, будь то беседка или шатер. Архитектура скорее была данью покровительства религии и ученым. Тимур возводил в Самарканде гробницы, мечети и великолепные учебные заведения – медресе, но только не дворцы. В обнесенной стеной цитадели в центре города стоял дом для него, но, находясь в своей столице в промежутках между походами, Тимур, как и его придворные, предпочитал жить в одном из прекрасных садов. То же было и в Герате, который после смерти повелителя стал подлинным центром культуры Тимуридов. Царевичи-Тимуриды, по сути, оставались всего лишь наиболее цивилизованными кочевниками. Быть дома значило для них разбить лагерь в любимой и приятной обстановке.

При таких обычаях было на удивление легко отправляться в путь. Богатство царевича состояло из тех предметов, какие ему хотелось бы взять с собой в дорогу, – искусно изготовленных богатых шатров, теплых и красиво изузоренных ковров для пола, подголовников, обтянутых шелком и обшитых шнуром, золотых и серебряных блюд и кубков, а к тому еще прекрасных лошадей, сильных вьючных животных, надежных доспехов, мечей и луков. Такие предметы роскоши, как рукописи, драгоценности, небольшие objets d'art[6] и рисунки (почти всегда выполненные для включения в книги), были, по сути дела, тоже легко перевозимы. Воинскую силу представляли главным образом наемники, в большинстве своем вожди малых племен с отрядами сородичей; их привлекали под знамена царевича как его знатность, так и надежда на вознаграждение и военную добычу. У каждого были собственные лошади и оружие, а верность их зависела от результатов, и они обладали примечательной склонностью менять хозяина, если это сулило более значительную выгоду. Если царевичу случалось обосноваться в процветающей местности, то свои насущные потребности и потребности своих людей в продовольствии и теплой меховой одежде он удовлетворял путем обложения соответствующей повинностью местных земледельцев. Очень часто продовольственные ресурсы пополнялись путем набегов на соседние владения и угона овец и коз, которых забивали по мере необходимости. То был мир, в котором колесо Фортуны совершало на удивление резкие и быстрые обороты. Бывали времена, когда Бабур овладевал великим Самаркандом и жил в нем, а бывало и так, что он месяцами бродяжничал, не имея приюта, с горсткой приверженцев. Иначе говоря, внезапные перемены происходили необъяснимо, а случалось, что и необратимо. Но в рамках кочевого бытия обе крайности были всего лишь лучшим и худшим образцом такой жизни.

Из всех городов и крепостей во владениях этой семьи Самарканд, столица самого Тимура, всегда оставался в глазах его потомков самой блистательной наградой. Бабур в своей Фергане был соседом Самарканда, и в десятые и двадцатые годы его жизни им владело страстное желание овладеть этим городом. В начале его правления Бабуру представилась первая блестящая возможность сделать такую попытку. В течение полугода умерли один за другим два правителя Самарканда, разразилась гражданская война, и в 1496 году Бабур двинулся на запад с целью осадить знаменитый город. Ему было всего тринадцать лет. Под стенами города он обнаружил двоих своих двоюродных братьев, преследующих те же цели. Правда, как выяснилось, один из них всего лишь хотел умыкнуть живущую в Самарканде девушку, которую любил. Они объединили силы, но в Самарканд пришла зима, и они были вынуждены ретироваться. Только влюбленный достиг своей цели. Но на следующую весну Бабур вернулся и после семимесячной осады, в ноябре 1497 года и в возрасте четырнадцати лет, с триумфом вошел в город, так богато украшенный его знаменитым предком.

Он немедленно занялся осмотром и измерил шагами длину крепостных валов своего нового владения. Длина их оказалась равной десяти тысячам ярдов. Бабур посетил гробницу Тимура; он также осмотрел искусно выложенные изразцами медресе, возведенные по трем сторонам открытой площади Тимуром и его внуком Улугбеком, и знаменитую обсерваторию, в которой Улугбек сконструировал гигантский квадрант и при помощи этого квадранта составил самый полный каталог известных в то время звезд. Все эти здания дожили до наших дней и находятся на разных стадиях разрушения или реставрации, однако главным предметом интереса Бабура, как можно угадать, были чудесные сады, окружающие обнесенный стеной город. Он упоминает не менее девяти садов, некоторые из них – с красивейшими павильонами в центральной части. Одно из таких зданий было украшено фресками, изображающими победы Тимура, другое – фарфоровыми панно, вывезенными из Китая. Если прибавить к этим сокровищам культуры богатые шумные базары и «правоверных и законопослушных» горожан, то не приходится удивляться тому, насколько этот город оправдал ожидания Бабура. «Немногие города в обитаемом мире, – писал он впоследствии, – так приятны, как Самарканд».

Но радовался он своей власти всего три восхитительных месяца. Типичная цепочка событий лишила его Самарканда почти столь же быстро, сколь быстро он его завоевал. Сторонники Бабура, разочарованные малым вознаграждением в городе, который сильно обнищал в результате гражданской войны и осады, вскоре покинули его, включая, к величайшему удивлению и огорчению молодого правителя, и тех, кому он больше всего доверял. В то же время знать Ферганы, прослышав, что Бабур утвердился в Самарканде, решила ублажить другого царевича и вручить власть над большей частью провинции младшему сводному брату Бабура двенадцатилетнему Джахангиру. В феврале 1498 года Бабур выступил в поход с целью спасти положение, но стоило ему уйти, как он потерял Самарканд, а в Фергану прибыл слишком поздно, чтобы удержать ее. Остаток зимы он провел в маленькой крепости Худжанд – единственном месте, где он чувствовал себя в безопасности. «Это очень тяжело подействовало на меня, – писал он позже, далеко от родных мест, в своей новой империи в Индии, вспоминая о четырнадцатилетнем мальчике, чья удача едва не отвернулась от него окончательно в Трансоксиане. – Я не мог удержаться от горьких слез». Замечательная автобиография Бабура, основанная на записях, которые он делал всю жизнь, хотя целиком книга написана большей частью в последние годы в Индии, дает живое описание того, что сам он называет «временем без престола», когда он скитался с кучкой авантюристов в поисках пропитания, средств и царства. Редко выпадает на долю человека столь утонченного ума описывать существование дикое, невероятным образом сочетающее в себе романтику и грязь жизни. Бабур рассказывает, как он и его приверженцы, числом от двух до трех сотен, использовали Худжанд в качестве базы для ночных набегов на соседние крепости и деревни – а в этом совершенно особом регионе каждая деревня, как говорит Бабур, имела свои военные укрепления. Покинув свой лагерь в середине дня, они могли скакать верхом примерно миль сорок в каждом из возможных направлений, с расчетом совершить нападение под покровом темноты. Потом они собирали лестницы и тихонько приставляли их к стенам, в надежде, что им удастся войти незамеченными. Чаще всего их замечали, и они вынуждены были возвращаться к себе вконец измотанными и без добычи. Но случалось и так, что им удавалось пробраться в деревню тишком, и тогда они вели бой в узких улочках, орудуя мечами и стреляя из луков, пока деревня не признавала новых хозяев, а это, как правило, происходило достаточно скоро. То было грабительское существование, и смерть не считалась чем-то необычным. Возможность встречи на обратном пути с шайкой соперников была велика, и почти всегда такая встреча кончалась кровавой резней. Головы убитых отрезали и увозили, приторочив к седлу, в качестве трофеев. Замечание Бабура точно характеризует обыденность жестокости. «Ауган-Бирди вернулся ко времени завтрака, – пишет он. – Он одолел одного афганца и отрезал у него голову, но обронил ее где-то по дороге».

Когда Бабур все-таки отвоевал земли Ферганы у своего младшего брата, для него снова стала доступной более благородная сторона жизни. Его мать и другие женщины из его семьи присоединились к Бабуру – затворничество в гареме позволяло женщинам незаметно и в относительной безопасности перемещаться между воюющими сторонами, и после каждого переворота у них вошло в обычай дожидаться, пока их царевич снова займет престол, и затем присоединяться к нему. Теперь, поскольку ему уже исполнилось шестнадцать, его первая жена прибыла, чтобы представиться ему. Как и многие другие, она приходилась Бабуру двоюродной сестрой, и о браке их отцы условились за несколько лет до того. Бабур, по его собственному утверждению, «не был нерасположен к ней» и только из-за скромности девственника посещал суженую в ее шатре всего раз в десять или пятнадцать дней. Однако позже, пишет он, «когда даже мое первое влечение не сохранилось», срок увеличился до сорока дней, и то после приезда матери, которая докучала ему требованиями посещать девушку.

На самом деле чувство Бабура было обращено на иной объект. В более зрелые годы он строго осуждал гомосексуальные отношения в среде своих приближенных, но его первой – неразделенной – любовью был юноша из торговой лавки в лагере, и Бабур описывает это почти с той же утонченностью самоанализа, как Пруст. Он бродил при луне по садам, с непокрытой головой и босыми ногами, мечтая и сочиняя стихи, но при встрече со своей любовью, когда он, к примеру, в компании друзей сворачивал за угол и сталкивался с юношей лицом к лицу, впадал в смущение и не смел взглянуть на него. В тех редких случаях, когда юношу посылали за чем-то к нему, положение складывалось совсем скверное: «В своей радости и возбуждении я не в силах был поблагодарить его за приход ко мне, и разве мог я упрекнуть его за то, что он уходит?» В своем дневнике Бабур подчеркивал намерение «придерживаться правды в любом случае и описывать события такими, как они происходили». И думается, он был верен своему идеалу.

К февралю 1500 года, спустя два года после того, как Бабур покинул Самарканд, он отобрал у своего брата такое количество земель Ферганы, что Джахангир пожелал заключить договор. Каждый из царевичей получал власть над половиной Ферганы, но они должны были объединить свои силы, чтобы вернуть Самарканд; как только Бабур вновь утвердит свои права на Самарканд, Фергана переходит целиком к Джахангиру. Таким образом, честь и честолюбие стали побудительными стимулами к объединению в борьбе за возвращение Самарканда. В течение столетия город много раз переходил из рук в руки, но всегда от одного Тимурида к другому. Теперь же, в том самом 1500 году, он был захвачен опасным выскочкой, чужаком, вторгшимся в гнездо Тимуридов. Его имя Шейбани-хан, и этот человек в последующие десять лет станет оказывать все возрастающее воздействие на мир Бабура. Он начинал жизнь почти так же, как Бабур, в качестве ничтожного отпрыска знатного рода, превратившегося в искателя приключений на землях к северу от Трансоксианы среди монголов и тюркских племен, известных под названием узбеков, но его собственный агрессивный дух в сочетании со свирепостью его соплеменников оказывал мощный напор на соседей, и занимаемые им земли неуклонно расширялись к югу.

Бабур рассчитывал, что жители Самарканда не слишком восторженно относятся к своим новым и неумным хозяевам и что, если он войдет в город, население его поддержит. И что самое удивительное, один из его внезапных ночных бросков увенчался успехом. Шейбани-хан расположился лагерем у стен города в одном из садов, не ожидая молниеносного удара, и под покровом темноты семьдесят или восемьдесят воинов Бабура сумели приставить лестницы к городской стене напротив так называемой Пещеры Влюбленных и поднялись по ним незамеченными. Они поспешили к Бирюзовым воротам, убили стражей, топором разбили замок и отворили ворота Бабуру и остальным воинам, которых было менее двухсот. Жители города еще спали. Немногие торговцы на базаре высунули головы из дверей своих лавок, узнали Бабура и знаками дали ему понять, что молятся за него. Бабур направился прямиком к медресе Улугбека в центре города и расположил на крыше свою ставку. Сюда и поспешили влиятельные горожане выразить свое уважение, мудро признав одновременно и настоящего царевича-Тимурида и fait accompli.[7] Тем временем воины Бабура и городская чернь, объединив усилия, учинили резню узбеков на улицах, рассчитавшись таким образом примерно с пятью сотнями недругов. Когда весть о нежданной беде достигла лагеря Шейбани-хана, город был уже крепко-накрепко закрыт для него.

Всю зиму 1500 года Бабур находился в полной безопасности в Самарканде, но весной Шейбани-хан вернулся и осадил город. Бабур снова установил на крыше медресе свои палатки и с этой выигрышной позиции руководил военными действиями. Он сообщает, что успешно поражал отсюда цель из арбалета, когда кучка узбеков просочилась в город и попыталась овладеть его ставкой. Однако Шейбани-хан прежде всего был заинтересован в том, чтобы уморить гарнизон голодом. Люди Бабура вскоре были вынуждены питаться мясом ослов и особо запретных для мусульман собак, а лошадей пришлось перевести на диету из листьев вяза и мелко нарубленной и размоченной древесины. Все больше и больше солдат и военачальников, опять-таки включая доверенных друзей Бабура, как обнаруживалось по утрам, успевало за ночь группками по два, по три человека перемахнуть через оборонительные валы и исчезнуть. В конце концов Бабур был вынужден заключить с Шейбани-ханом «нечто вроде перемирия», по условиям которого отдавал свою старшую сестру Ханзаду в жены Узбеку, как нередко именовали воинственного хана. И однажды около полуночи Бабур со своей матерью и приверженцами ускользнули из города.

Дважды завоевавшему Самарканд Бабуру было всего восемнадцать лет. На этот раз удача, кажется, окончательно отвернулась от него. Он отправился навестить кое-кого из своей родни, в частности своих дядей-монголов, обитающих к северу от Ташкента, и родственники привечали его – если он не выказывал желания и не обладал возможностью согнать их с насиженных мест. Но Бабур не терпел униженного положения обедневшего гостя. При помощи дядей он снова овладел некоторой частью Ферганы, но очень скоро был лишен достигнутого под напором превосходящих сил Шейбани-хана. К 1504 году Узбек прочно обосновался в Фергане и продолжал удерживать Самарканд, а Бабур, отступая перед ним, чувствовал себя более одиноким и беспомощным, чем когда-либо. Число его сторонников упало до двух или трех сотен. В прошлом он добивался определенных успехов и с меньшим количеством людей, однако, к его великому унижению, теперь почти все они были пешими, носили крестьянскую одежду и были вооружены только палками. На весь отряд приходилось всего два шатра. Собственный шатер Бабура все еще мог служить достаточной защитой от непогоды, но он уступил его своей матери. Сам он пользовался открытым войлочным навесом, под которым мог вершить суд. «Мне приходило в голову, – писал он позднее, – что я никому бы не посоветовал бродить с горы на гору бездомным и бесприютным».

Однако число его приверженцев снова росло, постепенно и почти постоянно, – даровитого царевича чистой тимуридской крови, хоть и вынужденного зимовать в обществе козьих пастухов, рано или поздно отыскивали недовольные своей участью воины, жаждущие чего-то нового, с чем можно было связать свои надежды. Бабур был более популярным вождем, чем большинство других, потому что он давно уже открыл – и отмечал это в своем дневнике, – что в этом мире непостоянной верности стойкая слава справедливости и честности стоит куда больше непрерывного обучения террору и жестокости. Но даже при том, что в результате естественного процесса силы его вновь возросли, Бабур оказался достаточно мудрым, чтобы больше не вступать в борьбу с Шейбани. Было ясно, что настало для него время искать удачу где-то еще.

По прихоти судьбы Кабул в то время был, так сказать, вакантен. Расположенный в трех сотнях миль от Ферганы, за тяжелыми горными проходами Гиндукуша, он всегда казался далеким уделом. До 1501 года им управлял один из дядей Бабура, но во время смуты, начавшейся, когда он умер, оставив в качестве единственного наследника маленького сына, некий не имеющий отношения к Тимуридам правитель из Кандагара вступил в город. Кабул имел не только то преимущество, что находился далеко от владений Шейбани, он к тому же был отделен от них горами, и Бабур, возмущенный тем, что еще одно законное владение Тимуридов досталось чужаку, мог предъявить на него твердо обоснованное право – настолько обоснованное, что, когда он, вкупе с теми силами, какие собрал по мере продвижения к югу в 1504 году, выступил в поход, узурпатор ретировался из города при одной лишь видимости сопротивления.

Таким образом, наиболее значительный поворот в жизни Бабура оказался одним из самых легких. Кабул оставался его базой до конца дней. Он стоит, окруженный каменистыми горными хребтами, вздымающимися с равнины, словно чешуйчатые спины допотопных динозавров. Ближайший к обнесенному стеной городу горный кряж был укреплен в верхней части, а у подножия его Бабур, к великой своей радости, обнаружил прекрасные сады, хорошо орошаемые источниками и каналом. В садах были отменные фрукты и мед, добрые травы и климат, благотворный для него. Бабур впервые оказался в настоящем многонациональном мире, потому что Кабул, как и расположенный южнее Кандагар, служил важным торговым пунктом на караванных дорогах, связывающих Индию с Персией, Ираком и Турцией на западе, а на севере – через Самарканд – даже с Китаем. В Андижане, самом большом городе его родной Ферганы, все говорили на тюрки;[8] в Кабуле Бабур обнаружил по меньшей мере двенадцать разговорных языков: арабский и персидский пришли сюда с запада, хинди – с востока, тюрки и монгольский – с севера, и было в обращении еще несколько местных наречий. Бабур даже с некоторым благоговением сообщает, что каждый год через Кабул по дороге в Индию проходило не меньше десяти тысяч лошадей и в обратном направлении столько же. То был нескончаемый поток тканей, сахара, пряностей и рабов. Купцы ожидали прибылей в размере не менее четырехсот процентов, и притом, что часть товаров попадала в руки дорожных разбойников, а за безопасный проезд взималась пошлина, цифра эта не была чрезмерной. Округа самого Кабула была отнюдь не богатой и не могла содержать всех воинов Бабура, но он восполнял недостаток регулярными набегами на соседние земли и возвращался порой не менее чем с сотней тысяч угнанных овец.

Даже находясь в Индии и готовясь передать престол империи сыновьям, Бабур продолжал считать Кабул чем-то вроде родного дома. Здесь он чувствовал себя спокойно и был в состоянии установить культурную жизнь при дворе, что всегда было важной стороной идеала Тимуридов. Впервые отдыхая после восьми лет почти непрерывных тревог и походов, он занимался сельским хозяйством, насаждал в регионе плантации бананов и сахарного тростника и прививал любовь к садоводству, которую пронес через всю жизнь. Но при всем множестве садов, которые он насадил, любимым оставался сад на склоне холма в Кабуле. Именно здесь он и завещал похоронить себя.

Как место неожиданной стабильности в беспокойном мире двор Бабура сделался прибежищем для преследуемых тимуридских царевичей, отступающих перед Шейбани. Один такой изгнанник, двоюродный брат Бабура Султан Саид-хан, описывал это прибежище как «остров Кабула, который Бабар Падшах ухитрился обезопасить от неистовых потрясений, причиняемых бурями событий» и утверждал, что два с половиной года, проведенные там, были «самыми свободными от забот и печалей, чем любые другие в моей жизни… Я не страдал даже от головной боли, за исключением тех случаев, когда выпивал много вина, никогда не огорчался и не тосковал, за исключением тех случаев, когда меня одолевала тоска по локонам любимой…». Более юный двоюродный брат, Хайдар, попал в Кабул в возрасте девяти лет и тоже оказался под сильным впечатлением от тех обычаев, которых придерживался Бабур. Хайдару преподнесли богатые подарки, приличествующие мальчику его возраста: чернильницу, украшенную драгоценными камнями, табурет, инкрустированный перламутром, и азбуку. Позже Хайдар с благодарностью писал, что Бабур «всегда то ласковыми обещаниями, то суровыми угрозами побуждал меня учиться».

Хайдар писал также, что его образование включало в себя «искусство каллиграфии, чтение, сочинение стихов, умение составлять письма, рисование и украшение рукописей… такие ремесла, как вырезывание печатей, ювелирные работы, изготовление седел и доспехов, изготовление стрел, наконечников для копий и ножей… наставления в таких государственных делах, как важные соглашения, составление планов ведения войн и набегов, а также обучение стрельбе из лука, охоте, воспитанию ловчих соколов и всему, что полезно в управлении страной».

Этот круг дает хорошее представление об удовольствиях и серьезных занятиях при дворе Тимурида, а сам Бабур теперь имел свободное время, чтобы потворствовать своему поэтическому таланту, который принес ему славу, как утверждает Хайдар, далеко не последнего поэта, пишущего на тюрки. Язык тюрки таков, что версификация на нем скорее сходна с искусством составления кроссвордов, чем с привычной для нас поэзией. Бабур, к примеру, во время одной из своих болезней развлекал себя тем, что, написав четверостишие, трансформировал его на пятьсот четыре разных способа. Короткие стихотворения Бабура рассыпаны по страницам его мемуаров, но они по большей части лишены смысла в переводе, так как опираются на глагольные конструкции, позволяющие строить такие сложные слова, по сравнению с которыми самые сложные немецкие конгломераты кажутся простыми как два плюс два. Приведем всего один пример: biril значит «быть отданным», birilish – «быть отданными друг другу», точнее, «отдаться друг другу», birilishtur – «заставить отдаться друг другу», mai означает отрицание, dur – настоящее время глагола, man – первое лицо единственного числа, a birilishturalmaidurman значит «я не могу заставить их отдаться друг другу».[9]

К этому времени существовал еще только один двор Тимуридов, более значительный, нежели двор Бабура. То был Герат, который стал городом художественной значимости при любимом сыне Тимура Шахрухе и достиг расцвета во время жизни Бабура, когда деятельность круга мастеров искусств возглавил великий Бехзад, наиболее влиятельный художник-миниатюрист как гератской, так и персидской школ. Но в 1507 году Герат пал под натиском Шейбани-хана, всего через несколько месяцев после того, как Бабур посетил своих прославленных родственников и провел сорок счастливых дней, осматривая возведенные ими великолепные постройки. Первая, о которой он упоминает, это Газурга, где он, разумеется, главным образом хотел увидеть прекрасные мраморные надгробия многих Тимуридов, своих сородичей, в большой нише в дальнем конце внутреннего двора, полного мира и покоя. Захват Герата Шейбани-ханом поставил Бабура в почетное, но и нелегкое положение единственного Тимурида, восседающего на достойном уважения троне, и он принял на себя титул падишаха, тем самым предъявляя в определенной степени справедливые права на место главы клана Тимуридов.

Казалось более чем вероятным, что Шейбани продолжит свою экспансию и, миновав горы, рано или поздно доберется через Кандагар к Кабулу, но, к счастью, он совершил ошибку, вступив в противоборство с могущественным шахом Исмаилом, основателем династии Сефевидов[10] в Персии. Оскорбительный обмен дипломатическими подарками, во время которого Шейбани отправил шаху деревянную плошку для сбора подаяния, а в ответ получил прялку,[11] естественно, привел к войне. Но Шейбани встретил достойного противника, как по уровню военных ресурсов, так и по владению военной тактикой. В результате целой серии хитростей Шейбани попал в 1510 году в засаду и был загнан на скотобойню. Тело его расчленили и разослали в разные области Персии на всеобщее обозрение, а череп, оправленный в золото, был превращен в кубок, которым охотно пользовался сам шах.

Вскоре за добрыми новостями последовало возвращение к Бабуру его сестры Ханзады, вдовы Шейбани, которую шах Исмаил освободил и отправил с почетным эскортом и дорогими подарками в Кабул к брату. То был первый дипломатический контакт Бабура с Персией, и ему суждено было привести к новому и в конечном счете неприятному эпизоду его жизни. Его помыслы были все еще обращены к Самарканду, и вскоре стало ясно, что шах охотно помог бы ему вернуть столицу предков, но при одном чрезвычайно трудном условии: Бабур должен принять шиитский толк ислама. С самого первого века существования этой религии началось противоборство между шиитами и суннитами, или ортодоксальными мусульманами, к которым причисляли себя все Тимуриды, в том числе и Бабур. Догматический раскол восходил к несогласию, возникшему в годы после смерти Мухаммеда и касавшемуся вопроса о том, кто должен быть законным преемником пророка в качестве имама[12] и может ли этот пост быть выборным или строго ограниченным, как верили шииты, только потомками пророка через его зятя Али. В последующие столетия шиизм был особо связан с Персией, причем его распространение стало предметом как национальной, так и религиозной гордости, тем паче что новая сефевидская династия насаждала этот толк ислама с усиленным рвением, поскольку возводила свое происхождение к Мусе аль-Казиму, седьмому из двенадцати шиитских имамов. Фанатизм шаха Исмаила соответствовал его территориальным притязаниям, и шах рассчитывал воспользоваться законными правами Бабура на Самарканд как средством присоединить эту область к своей империи. В обмен на военную помощь Бабур обязывался чеканить монету от имени Исмаила и упоминать в хутбе имя шаха, а поскольку то были два непременных символа суверенности, Бабур, по сути дела, превращался в вассала, управляющего Самаркандом по воле персидского шаха. Но поскольку Бабуру было дозволено чеканить свою монету и упоминать свое имя в хутбе в Кабуле, он, далекий от фанатизма, видимо, решил, что ничего не теряет, возвращаясь хотя бы окольным путем в свой возлюбленный Самарканд, и принял, совершенно неразумно, условия шаха.

Бабур снова двинулся в поход на север и при помощи новых союзников первым делом выгнал узбеков из Бухары. Для жителей Трансоксианы то было актом освобождения. Любимый ими царевич, истинный Тимурид, вернулся к своему наследию. Горожане и селяне приветствовали его, и в Бухаре он весьма тактично отпустил свое персидское воинство, прежде чем совершить в октябре 1511 года торжественный въезд в Самарканд после десятилетнего отсутствия. Лавки на базарах были задрапированы золотой парчой и увешаны живописными изображениями, люди всех сословий толпились на улицах, выкрикивая приветствия. Нелепым выглядело лишь одно – сам Бабур, одетый по-шиитски, в окружении восторженных горожан-суннитов. Но в день великой радости даже это не принимали во внимание. Люди считали, что едва он благополучно воссядет на трон, то сразу сбросит с себя ненавистные и нечестивые одежды, но они обманулись в своих ожиданиях. Двоюродный брат Бабура Хайдар, который был с ним в это время, поясняет, что Бабур считал узбеков еще слишком сильными для того, чтобы он мог с ними справиться без помощи шаха. Но он поставил себя в невыносимое положение. Бабур отказывался зайти настолько далеко, чтобы преследовать суннитов, а именно это и было угодно шаху; тем не менее, открыто проявив готовность сотрудничать с шиитами, Бабур скоро потерял поддержку населения Самарканда. В результате через восемь месяцев узбеки вновь захватили город.

Придворные историографы потомков Бабура в Индии оценивали его трижды не удавшуюся попытку удержать Самарканд как величайшее Божье благословение, а его последняя авантюра с персами, как им казалось, наконец-то изменила направление его честолюбивых устремлений – он перестал думать о севере и обратил свой взгляд на восток. Он уже предпринимал попытки проникнуть на территорию Индии через Хайберский проход с целью почувствовать себя более уверенно по отношению к Шейбани-хану; более того, Хиндустан, а в особенности Пенджаб, он считал, как и Самарканд, своим по праву. Он постоянно возвращался в мыслях к молниеносному завоеванию Индии Тимуром в 1399 году. Хизр-хан, которого Тимур оставил управлять Пенджабом в качестве своего вассала, впоследствии стал султаном Дели и основал династию Саййидов, но даже при этом он открыто подтверждал свою верность дому Тимура, отказываясь именовать себя шахом, а при сыне Тимура Шахрухе утверждал, что он в Индии всего лишь наместник. Этот факт представлял для Бабура особую важность, и он, уже деятельно занимаясь подготовкой к захвату Хиндустана, отправил к султану Ибрахиму в Дели посла «во имя сохранения мира» и предложил, вероятно, самый оптимистичный в истории обмен. «Я послал ему ловчего ястреба-тетеревятника, – писал Бабур в своих воспоминаниях, – и попросил у него земли, которые исстари зависели от тюрков».

Бабур не слишком спешил начинать вторжение. Он упорно продолжал укреплять свои силы в Кабуле и лично занимался – без сомнения, с той же энергией, какую отдавал в свое время младшему двоюродному брату Хайдару, – заботами об образовании собственных сыновей. Хумаюн родился в 1508 году, а двое других, Камран и Аскари, соответственно в 1509-м и в 1516-м; в 1519 году весть о рождении самого младшего дошла до Бабура, когда он совершал подготовительный поход в Хиндустан, и потому мальчик получил имя Хиндал.

Подготовительные действия Бабура включали в себя захват Кандагара, сильной крепости, важной для него с точки зрения защиты Кабула с запада в то время, когда сам он углубится в земли Хиндустана, но понадобились одно за другим еще три лета, прежде чем мощная цитадель, прикрываемая высоким горным хребтом, пала перед ним в 1522 году. Еще одной части важных приготовлений Бабура суждено было стать решающей. В какое-то время между 1508-м и 1519 годами, точно сказать невозможно, поскольку его записи за это достаточно длительное время утрачены, Бабур приобрел первую партию пушек, а при пушках находился опытный артиллерист уста[13] Али. Таким образом, Бабур извлек пользу из горького поражения, понесенного его соседом шахом Исмаилом, чья великолепная конница в 1514 году галопом понеслась на турок и была уничтожена новым оружием. Шах немедленно ввез артиллерию и турецких пушкарей для своей армии, а Бабур решил, что было бы вполне разумно последовать его примеру. Когда он возобновляет свои записи в 1519 году, уста Али уже действует на стороне Бабура в одной небольшой местной схватке, и Бабур изображает душераздирающую картину, как члены противоборствующего племени, ни разу не видевшие пушек, смеются над грохотом орудий, не выпускающих стрел, и отвечают на этот грохот непристойными жестами. В то время пушки в Индии были в ходу только на западном побережье и вели обстрел турецких и португальских кораблей, но на севере, на равнинах Хиндустана, ими не пользовались сколько-нибудь эффективно, пока Бабур не протащил их с собой по горным перевалам из Кабула. Помощь уста Али и его орудий поэтому носила столь действенный характер.

Свой пятый, и последний поход в Хиндустан Бабур начал в октябре 1525 года, двинувшись к югу и востоку с двенадцатью тысячами воинов. Как раз в это время в Делийском султанате начались беспорядки, против султана Ибрахима выступали все более многочисленные группировки, и до самого конца февраля 1526 года, когда Бабур уже далеко продвинулся в Пенджаб, он не встретил серьезного сопротивления, пока Ибрахим не выслал ему навстречу свое войско. Бабур поручил командование правым крылом армии семнадцатилетнему Хумаюну, и царевич одержал победу, захватив сотню пленных и семь или восемь слонов. «Уста Али со своими стрелками из фитильных ружей получили приказ расстрелять для острастки всех пленных, – записал Бабур. – То было первое дело Хумаюна, его первый опыт сражения и прекрасное предзнаменование». Пример, преподанный экзекуцией пленных, не был, вероятно, просто проявлением жестокости, так как Бабур обыкновенно заботился об умиротворении поверженных врагов. Суть задачи этой первой расстрельной команды, употребившей дорогостоящий порох там, где проще было бы обойтись мечом, заключалась в ином: это была деморализующая демонстрация, известие о которой непременно дошло бы до армии Ибрахима и убедило всех ее воинов в магической силе нового оружия.

Две армии сошлись лицом к лицу в Панипате в середине апреля. Силы Бабура, по-видимому, возросли до двадцати пяти тысяч человек в результате пополнения во время похода, но армия Ибрахима, как утверждают источники, насчитывала сто тысяч человек и тысячу слонов. Бабур подготовил плацдарм, который в последующие годы сделался для него в Индии обычным, однако он признает, что заимствовал его из турецкой практики, – кстати, в этот же год турецкие пушки Сулеймана Великолепного пробивали путь далеко на запад, в Европу, и Турция после битвы при Могаче подчинила себе Венгрию.[14] Бабур приказал своим людям собрать как можно больше повозок. Набрали семьсот штук и связали их между собой сыромятными ремнями. Из-за этого заграждения уста Али и его стрелки должны были палить по вражеской коннице, как это делали турки в войне с персами в 1514 году, а тремя столетиями позже – пионеры в Северной Америке, сражаясь с индейцами. Бабуру понадобилось несколько дней, чтобы вынудить Ибрахима предпринять атаку на подготовленные позиции, и когда он 20 апреля наконец преуспел в этом, армия Ибрахима, как и планировалось, остановилась под огнем мушкетов из-за ограждения, в то время как конница Бабура осыпала ее дождем стрел с обоих флангов. Жаркая битва продолжалась до полудня, и победа осталась за Бабуром. В индийской армии погибло около двадцати тысяч человек, в том числе и сам полководец. В знак уважения к Ибрахиму Бабур распорядился похоронить его на месте битвы, и гробница его до сих пор цела в Панипате. Но в ознаменование своей победы Бабур – и это было для него типично – не возвел в Панипате еще один монумент, а велел насадить прекрасный сад.

В тот же день Бабур отправил Хумаюна с небольшим отрядом охранять сокровища Агры, которая с 1502 года служила столицей династии Лоди. На следующее утро Бабур с остальным войском выступил по направлению к Дели и достиг города в течение трех дней. Он, как обычно, немедленно принялся осматривать достопримечательности и отпраздновал событие, распивая арак с друзьями в лодке на Джамне. Он оставался в Дели столько времени, чтобы в ближайшую пятницу в мечети была прочитана хутба с упоминанием его имени; он объявлял себя таким образом императором Хиндустана, ибо спокойное выслушивание хутбы во имя правителя означало молчаливое признание власти этого правителя народом. Потом Бабур направился в Агру, и по случаю его прибытия сын преподнес ему в подарок великолепный бриллиант, переданный Хумаюну семьей раджи Гвалиора; члены этой семьи укрылись в крепости Агры, и Хумаюн взял их под защиту. Сам раджа погиб вместе с Ибрахимом в Панипате. Этот случай всегда вызывал некоторые споры, однако почти с полной уверенностью можно утверждать, что камень этот и есть знаменитый «Кохинур», впервые тогда упомянутый в истории. «Хумаюн передал его мне, когда я приехал в Агру, – писал Бабур. – Я просто вернул ему камень», – добавляет он небрежно, хотя уже подсчитал, что камень стоит столько же, сколько «пропитание на два с половиной дня для всего мира». Позже Хумаюн передал бриллиант персидскому шаху Тахмаспу, тот отослал его в подарок Низам-шаху в Декан, а оттуда камень неизвестным путем попал обратно в сокровищницу Великих Моголов к императору Шах Джахану. Им, как и всеми другими драгоценностями Моголов, завладел царь персидский Надир-шах, когда в 1739 году разграбил Дели. Именно он и дал камню название Кох-и-Нур, то есть Гора света. От внука Надир-шаха он перешел к царствующей фамилии в Кабуле, от них – к Раджиту Сингху, знаменитому сикхскому правителю Пенджаба, а когда Пенджаб был в 1849 году аннексирован британцами, камень передали верховному комиссару сэру Джону Лоуренсу, который был столь очевидно не заинтересован в приобретениях для империи, что шесть недель таскал драгоценность в жилетном кармане, позабыв о ней. Наконец, камень был отправлен им королеве Виктории и прибыл как раз вовремя, чтобы стать главным экспонатом Великой выставки 1851 года[15] и попасть потом в лондонский Тауэр, из которого ничто не исчезает.

Упадок династии Лоди казался полным. Правда, мать Ибрахима соблаговолила принять от Бабура милостиво предложенное им вспомоществование, хотя позже едва не преуспела в своем намерении погубить завоевателя, подкупив повара, который подмешал яд в его еду. Но Бабура главным образом беспокоили иные насущные заботы. Большая часть его войска, устрашенная наступлением жаркого сезона в Индии, стремилась поскорее вернуться в прохладный летом Кабул, питая надежду, что теперешний поход – всего лишь затянувшийся набег, сравнимый с походом Тимура. Даже Александр Великий, находившийся гораздо дальше от родных мест, вынужден был из-за недовольства войск повернуть назад сразу после переправы через Инд. Однако Бабур, созвав военный совет, обратился после этого к армии с увещанием, блестяще сочетавшим ободрение с насмешками, и это возымело желаемое действие.

Непосредственную опасность, в борьбе с которой Бабур нуждался в поддержке всех своих воинских сил, представляло объединение раджпутов под руководством Рана Санги из Читора. В течение предыдущих десяти лет индийские князья на территории Раджастхана создавали это объединение с целью выступить сообща против Ибрахи-ма и лишить его власти над Дели и всем Хиндустаном, но Бабур опередил их. Теперь они готовились выступить против него. Бабур снова оставался в меньшинстве, примерно в той же пропорции, как при Панипате, и его люди, уже недовольные перспективой долгого пребывания в Индии, были еще сильнее деморализованы слухами о несокрушимой отваге раджпутов. Но Бабур извлек максимум выгоды из того обстоятельства, что его воинам предстояла битва с неверными, первая за тридцать лет, проведенных им в сражениях. В весьма театральной церемонии он запретил употребление вина, приказав вылить на землю только что доставленную из Газны партию напитков и разбить свои золотые и серебряные кубки на кусочки, раздав как милостыню беднякам. Побуждаемые таким примером, люди Бабура поклялись на Коране, что ни один из них «не повернется спиной к врагу и будет сражаться до тех пор, пока жизнь не покинет его тело». Оба войска встретились 16 марта 1527 года возле Кханвы, примерно в сорока милях к западу от Агры, и после битвы определенно более жестокой, чем при Панипате, Бабур в конечном счете выиграл сражение, приняв на себя после такого успеха гордый титул «гази» – воина за веру ислама.

Эта победа предоставила ему неоспоримую власть над центральным Хиндустаном, и он расширил ее самым простым способом, пожаловав своей знати те области, которые еще не были завоеваны, и отправив их туда, дабы они сами провозгласили себя правителями. Сыновьям своим Бабур предоставил провинции, наиболее удаленные от главного теперь центра его деятельности в Агре. Кандагар был отдан на попечение Камрана; Аскари отправился в Бенгалию; Хумаюн стал правителем самой отдаленной провинции – Бадахшана, затерянного среди гор на север от Кабула. Сам Бабур не менее, чем его сподвижники, тосковал по климату и знаменитым плодам Кабула: одним из счастливейших стал для него момент, когда сразу после его возвращения в Агру по завершении очередной кампании ему поднесли первые грозди винограда и первые дыни, выращенные в Хиндустане на привезенных по его велению из Кабула лозах и из доставленных оттуда же семян. Однако он оставался в своих новых владениях и проводил время в коротких походах для усмирения местных беспорядков.

Бабур невероятно радовался развитию своей артиллерии, особенно огромным мортирам, которые уста Али начал изготавливать для него. Он оставил замечательное описание первой операции литья, на которой поспешил присутствовать. Уста Али выстроил по окружности восемь печей для литья; из каждой такой печи расплавленный металл должен был течь в помещенную в центре изложницу, но из-за досадной ошибки в расчетах печи опустели раньше, чем изложница наполнилась. Уста Али был настолько расстроен, что хотел броситься в жидкий металл, «но мы успокоили его, надели на него почетную одежду и таким образом избавили его от стыда за неудачу». Следует по достоинству оценить это типичное для Бабура великодушное отношение к явной оплошности. Двумя днями позже, когда отливки можно было открыть, обнаружили, что камера для каменных снарядов, иначе сказать, ствол мортиры получился отменный, и уста Али радостно объявил, что камеру для порохового заряда можно изготовить отдельно и прикрепить к орудию. Через три месяца, когда эта мортира была испытана впервые, Бабур пришел в восторг от того, что она может забросить каменную бомбу почти на расстояние мили. Образование в стволе орудия высокого давления пороховых газов для подобного выстрела было предприятием не менее опасным для тех, кто находился позади пушки, чем для тех, кто служил объектом обстрела. Это, в частности, показало первое испытание другой мортиры – она взорвалась, и в результате погибло восемь человек, стоявших поблизости. К тому же скорострельным это орудие назвать было нельзя, и уста Али радовался, если удавалось выпустить из мортиры двенадцать снарядов за день. Однако, невзирая на опасности и проволочки, Бабур любил присутствовать при этом возбуждающем действе стрельбы, будь то осада такой крепости, как Чандери, или попытка потопить вражеские суда на Ганге. Характерная запись в воспоминаниях гласит: «Во время полуденной молитвы пришел человек от уста Али и сказал, что камень готов. Какой будет приказ? Приказ был такой: выстрелить этим камнем, а следующий придержать, пока не приду я».

Во время своих поездок по стране Бабур проявлял живой интерес к вещественным подробностям своих новых владений. В Чандери, крепость которого, удерживаемую сильным военачальником Рана Санги, ему пришлось брать штурмом и он захватил ее в 1528 году, на Бабура произвело сильное впечатление то, что все дома были выстроены из камня и «принадлежащие самым влиятельным людям украшены искусной резьбой»; позднее в том же году в Гвалиоре он восхищался дворцом раджи Мана Сингха, выстроенным за двадцать лет до того и состоящим из «великолепных зданий из тесаного камня», наружные стены которых были украшены цветными изразцами, а медные купола позолочены. Единственное, что не пришлось по душе Бабуру в Гвалиоре, были высеченные в предшествующем столетии в скале у подножия крепости джайнские фигуры. «Эти идолы, – писал император, – изображены обнаженными, с неприкрытыми детородными органами… Я со своей стороны приказал их уничтожить». На деле разрушены были только лица и пресловутые детородные органы, а современные реставраторы частично согласились с Бабуром, восстановив только лица. Но Бабур был безусловно прав в своей оценке того, что увидел в крепости, и его наследники приняли точку зрения предка. Индийская архитектура Гвалиора – предвестие стиля Акбара в Фатехпур Сикри с его резными балками и консолями из красного песчаника и появившихся полувеком позже изысканных изразцов на стенах крепости Лахора, а также позолоченных куполов Агры.

У Бабура теперь было время для записи своих впечатлений. В садах, созданных по его воле ради напоминания о радостях Кабула и с целью найти укрытие от летней жары, он работал над своими мемуарами. Его дочь Гульбадан, в то время шестилетняя девочка, описывала потом, как он занимался своими бумагами в саду, устроенном в Сикри, а сам Бабур оставил нам весьма запоминающийся рассказ о случае, когда разразилась гроза и шатер, в котором он работал, обрушился ему на голову: «Все листки с записями и книга промокли насквозь, их собрали вместе с большим трудом. Мы поместили их между складками шерстяного ковра, снятого с трона, потом уложили все это на трон, а сверху придавили грудой одеял». Несмотря на сырость, развели огонь, и Бабур «хлопотал возле него, пока уже при свете дня не высохли все листки и книга».

Он занимался в ту пору тем, что придавал отрывочным записям, представлявшим нечто вроде дневника, повествовательную форму, но нашел и время для великолепного и очень подробного, на сорока страницах, описания своего нового владения, Хиндустана. Он объясняет в этой книге общественный строй и систему каст, повествует о географических особенностях страны и ее истории в последние годы; удивляется приемам счета и определения времени, изобилию индийских ремесленников и многому другому, однако главный интерес для него являют собой флора и фауна страны, которые он наблюдает с тщательностью прирожденного натуралиста и описывает их как истинный художник – интерес и дар, во всей полноте унаследованные его правнуком Джахангиром. Бабур выделяет и описывает, к примеру, пять видов попугаев; он с поразительной научной наблюдательностью заявляет, что носорог «больше похож на лошадь, чем любое другое животное» (по мнению современных ученых-зоологов, в отряде Perissodactyla выжили только два подотряда, один включает носорогов, другой – лошадей). В других частях книги он восторгается тем, как меняется цвет летящей над горизонтом стаи диких гусей, или восхищается прекрасными листьями яблони. Чувствительность, с которой Бабур рассказывает о любовных переживаниях, дает о себе знать и в его наблюдениях над природой.

Драгоценная рукопись, спасенная и высушенная после грозы, была практически окончена к 1530 году и заняла почетное место в быстро растущей семейной библиотеке. Собирание и хранение манускриптов было традицией Тимуридов. Бабур много их привез с собой в Индию, и когда он овладел крепостью в Лахоре, то едва ли не первым его поступком было посещение библиотеки Гази-хана, где он сам отобрал бесценные книги и отослал их сыновьям. Хумаюн, который двадцать пять лет спустя сам сделал комментарий к воспоминаниям отца, всюду возил с собой семейную библиотеку, а с некоторыми любимыми книгами не расставался даже в сражениях; возможно, что некоторые большие отрывки из мемуаров Бабура были утеряны во время этих переездов. При деятельном покровительстве Акбара собрание рукописей стало одним из лучших в мире. Собственноручный текст мемуаров Бабура в настоящее время утрачен, но сохранилась запись о том, что книга находилась в королевской библиотеке во время правления Шах Джахана и почти наверняка оставалась там вплоть до разграбления Дели в 1739 году во время нашествия Надир-шаха или даже до восстания 1857 года,[16] во время которого собрание рукописей было полностью рассеяно.

Положение падишаха, которым объявил себя Бабур в Кабуле, поскольку остался единственным царевичем из династии Тимуридов, обладающим троном, стало теперь более прочным и законным, чем когда-либо, и Бабур получил возможность торжественно отпраздновать свое верховенство. Распространили известие, что все потомки Тимура и Чингисхана, а также все, кто служил Бабуру в прошлом, должны явиться в Агру и «получить подобающие милости». К концу 1528 года, видимо, немалое количество народу приняло приглашение на великолепное празднество. Наиболее важные гости сидели в особо для такого случая выстроенном павильоне полукругом протяженностью в сотню ярдов, с Бабуром в центре, и два главных действа – поглощение пищи и вручение подарков – происходили под постоянное сопровождение боев между животными, выступлений борцов, танцев и акробатики. Золото и серебро рекой лились из рук гостей Бабура на специально постеленный для этой цели ковер, а он в свою очередь вручал царские подарки, особенно любимые в подобных случаях – портупеи и почетные одежды, ибо вещь или платье из рук императора есть видимый и осязаемый знак его приязни. Среди важных гостей из дальних мест были и посланцы от старых врагов Бабура узбеков, чье присутствие отчасти льстило новому императору, но не только люди известные получали награду: какой-то плотогон, стрелки из мушкетов, дрессировщик гепардов и даже несколько крестьян из Трансоксианы – все они поддерживали Бабура во «времена без престола» и теперь явились за своим вознаграждением. Всем было оказано уважение, все получили подарки. Этот большой праздник стал высшей точкой периода эффектной щедрости, снисхождения и терпимости, которыми Бабур откровенно наслаждался в своих новых владениях, таких богатых по сравнению с захолустным маленьким Кабулом. «Сокровища пяти царей достались ему, – писала позже Гульбадан, – и он все роздал». Он хладнокровно вернул «Кохинур» Хумаюну. Он послал ворох самых великолепных драгоценностей женщинам своей семьи в Кабул. Все это было весьма привлекательно, однако недальновидно, и даже перед празднеством ресурсы настолько исчерпались, что офицеры получили приказ вернуть в казну треть жалованья. Империя, унаследованная Хумаюном, обладала слишком малыми средствами, чтобы вернуть эти деньги.

Бабуру было всего сорок пять лет, но он чрезвычайно часто болел. Его здоровье никогда не было хорошим – воспоминания пестрят упоминаниями о тревожных болезнях и даже еще более тревожных лекарствах, – к тому же Бабур, как и многие члены его семьи, был крепко пьющим человеком, а запреты Корана на алкоголь имели в точности то же действие, как и восемнадцатая поправка в Америке.[17] Бабур поясняет в одном из мест своих мемуаров, что, решив отказаться от вина, когда ему исполнилось сорок лет, он «теперь пьет чрезмерно, хотя прошло меньше года»; страницы его книги полны описаний того, как он сам или другие убеждают людей или вынуждают их обманом принимать алкоголь. Многим это казалось чем-то вроде опыта исключительно приятных ощущений; оно сравнимо с отношением некоторых пуритан к сексу. Одна из любимых возбуждающих историй повествует о некоем жестоком эмире, который мучил свою набожную сестру, заперев ее в комнате и не давая ей ни еды, ни обычного питья, а только вино; она отказывалась и готова была принять мученическую смерть, но эмир насильно вливал ей в рот вино, чтобы прибавить к мукам отвращение. Кстати, сам Бабур предпочитал алкоголю наркотик, маджун, как он его называет, и в описаниях своих приятных ощущений он очень близок к современности; «под его воздействием перед нами возникали прекрасные поля цветов… мы сидели на холме близ лагеря и любовались видом». Но разумеется, было бы преувеличением клеймить его прозванием наркомана или алкоголика – не говоря уже обо всем прочем, в его увлечениях было слишком много порядка: суббота, воскресенье, вторник и среда отводились вину, остальные три дня недели – маджуну. Его болезни – постоянные нарывы, ишиас, гнойные выделения из ушей и кровохарканье – объясняются прежде всего тяжелой жизнью в молодые годы.

Было заметно, что после приезда в Индию он стал болеть гораздо чаще, возможно, из-за возраста, возможно, из-за климата, но это обстоятельство, несомненно, повлияло на решение Хумаюна поспешить из Бадахшана в Агру вопреки приказанию, данному ему в 1529 году. Непосредственным поводом для этого послужило известие, что кое-кто из ближайших советников Бабура строит планы, как обойти Хумаюна и его братьев, решив дело в пользу некоего Махди-ходжи, всего лишь их дяди, ставшего таковым в результате женитьбы. В ходе событий дядюшка лишился всякой поддержки по причине своего высокомерного поведения, но тут Хумаюн, а не его отец, вскоре тяжко заболел. Традиция связывает с откликом Бабура на болезнь сына трогательную историю. Когда он сидел вместе с умудренными жизнью людьми на берегу Джамны, ему посоветовали «выкупить» у судьбы жизнь Хумаюна, отдав взамен самое ценное из всего, чем он владеет. Советчики имели в виду «Кохинур» (легенда не принимает во внимание то обстоятельство, что камень принадлежал Хумаюну), но Бабур понял это как необходимость принести в жертву собственную жизнь. Он трижды обошел ложе больного, громко обращаясь к Богу с этим предложением, и в тот же день Хумаюн начал поправляться, а Бабур заболел лихорадкой, от которой вскоре умер. Возможно, Бабур и совершил этот обряд, хорошо известный в странах Востока, однако мгновенное перенесение болезни с одного человека на другого, составляющее главную суть рассказанной истории, не подтверждается фактами. Прошло несколько месяцев между выздоровлением Хумаюна и последней болезнью Бабура, которая и в самом деле была очень недолгой.

Хумаюн, к которому послали гонца в Самбхал, оказался единственным из сыновей, находившимся достаточно близко, чтобы успеть к одру болезни отца. Император в предсмертном забытьи постоянно повторял имя одиннадцатилетнего Хиндала, направлявшегося к нему из Лахора, но это явно не носило политический характер, а лишь выражало желание увидеть Вениамина их семьи,[18] поскольку Бабур снова и снова спрашивал, какого роста достиг теперь мальчик, и внимательно разглядывал приготовленную для царевича одежду. Кажется совершенно ясным, что, если Бабур и разделял в какой-то степени сомнения своих приближенных насчет способности Хумаюна править империей, он, тем не менее, был тверд в своем намерении оставить престол старшему сыну.

Император скончался 26 декабря 1530 года. Путь жизни Бабура со всеми его взлетами и падениями, начиная с крохотной Ферганы и кончая Хиндустаном, сам по себе обеспечил ему место младшего члена в лиге его великих предков Тимура и Чингисхана, однако тщательность и прямота, с которыми он воспроизводит свою личную одиссею – от разбойника царской крови, готового к любой авантюре, до императора, с восторженным изумлением взирающего на все подробности своих владений, придают ему дополнительное достоинство, которого удалось достигнуть очень немногим деятелям подобного рода. Сама его книга стала сильным и благотворнейшим источником вдохновения для его наследников. Пристрастные читатели семейной истории, они находили в ней наиболее личное отражение их собственных обычаев. С бесспорным уважением они сознательно подражали Бабуру. Джахангир написал очень похожую книгу о собственной жизни; Шах Джахан по доброй воле скопировал жест Бабура, вылив на землю вино накануне решающего сражения. И что еще более важно, несколько поколений Великих Моголов следовали концепции правления Бабура, которая по меркам того времени была безусловно либеральной. В своих мемуарах он многократно и убежденно повторяет, что побежденные противники более склонны к миролюбию, нежели к вражде, если ими впоследствии разумно управляют, и что сподвижников правителя следует строго и неукоснительно удерживать от неоправданно жестокого обращения с местным населением. То был постулат, который сыграл важную роль в великие дни империи Моголов.

Бабур вначале был похоронен в Агре, в саду на берегу Джамны, но он выразил в своем завещании волю, чтобы последним местом его упокоения стал любимый сад в Кабуле. Тело Бабура оставалось в Агре по меньшей мере девять лет, но где-то между 1540-м и 1544 годами его перевезли в Кабул из Хиндустана, управляемого тогда Шер-шахом, победителем Хумаюна. Могила в Кабуле расположена в саду на ступенчатом склоне, на высокой террасе, где Бабур любил сидеть, наслаждаясь пейзажем своего маленького царства, которое всегда считал родным домом. Двое из его детей, Хиндал и Ханзада, похоронены поблизости, на той же террасе. Некоторые из его потомков, Великих Моголов, сделали благочестивые добавления к могиле Бабура. Джахангир установил в изголовье простой каменной плиты мраморную стелу, Шах Джахан – изящную, тоже мраморную ограду, а на нижней террасе велел построить беломраморную мечеть. Весь ансамбль являл бы собой изумительный мемориал на открытом воздухе, но, к несчастью, нескольким нынешним чиновникам пришло в голову защитить долговечный мрамор, соорудив над мемориалом до нелепости несовместимую с ним надстройку, похожую на дорогостоящую автобусную станцию с покатой красной черепичной крышей и мансардным окном, – все это вопреки ясно выраженной в завещании воле императора не воздвигать крышу над его могилой. Бабур, который, как и Джахангир, был самым страстным садоводом среди Великих Моголов, был бы донельзя разочарован современным состоянием своих террас, запущенных и частично отведенных под временные постройки и огромный бетонный плавательный бассейн. Сегодня, как, вероятно, и в последние два столетия, романтическая запись Бабура о могиле в любимом саду забыта. Но нет сомнения, что рано или поздно, при постоянном росте туризма на всей территории бывшей империи Великих Моголов, в Кабуле найдут разумным отдать ему должное.

Хумаюн

Говорят, что последние слова Бабура, обращенные к Хумаюну, были такие: «Не причиняй зла твоим братьям, даже если они того заслуживают». Впоследствии историографы Хумаюна приводили эти слова по поводу каждого из многих случаев, когда он проявлял необъяснимую иными причинами мягкость по отношению к троим своим непутевым единокровным братьям Камрану, Аскари и Хиндалу. То был фатальный совет для человека, от природы столь склонного к сентиментальности, как Хумаюн, поскольку он придавал чисто внешнюю видимость сыновнего послушания столь им любимым слезливым сценам семейного примирения. Когда он, беспомощный, приехал в Персию как беженец и от своих настоящих врагов в Индии, и от братьев в Афганистане, шах спросил, что вынудило его предпринять подобный шаг. Хумаюн не задумываясь ответил: «Вражда моих братьев». Он мог бы добавить, что его собственное нежелание противостоять этой вражде. История его правления полна сцен, во время которых его братья, после очередного мятежа, являлись к нему вымаливать прощение, в знак покорности и смирения повесив, совсем не по-воински, сабли себе на шею; Хумаюн, со слезами на глазах, поднимал их, усаживал за праздничную трапезу, осыпал подарками и тотчас назначал на очередные высокие должности. Наставление Бабура было столь полезно ему и его историографам именно потому, что служило скорее оправданием, а не объяснением его поступков.

Хиндустан, оставленный Бабуром Хумаюну, был прекрасным, но шатким владением. К моменту смерти Бабура завоевание страны длилось уже четыре года, и присутствие Моголов все еще оставалось не более чем военной оккупацией, которая при Бабуре удерживалась в основном благодаря его личной славе как победителя двух самых могущественных правителей, султана Ибрахима и Рана Санги, и благодаря преданности его сподвижников, относившейся только к нему лично. Хумаюн не обладал этими преимуществами, а преданные сподвижники теперь распределились по выбору между троими его братьями. В довершение всего вряд ли можно было найти личность менее подходящую для решения такой сложной задачи, как сохранение новых владений династии. Хумаюн был достаточно смелым, что он не раз доказал в битвах своего отца, но не обладал способностями стратега. Одна из его слабостей состояла в том, что после выигранного сражения или захвата славной крепости он неизменно находил наиболее привлекательными первые плоды победы, а не возможные долговременные выгоды, и устраивался на долгие месяцы с удобствами, предаваясь таким своим удовольствиям, как вино, опиум (он принимал его в виде шариков, запивая розовой водой) и поэзия. Он был суеверен до смешного. Никогда не вступал в дом или мечеть с левой ноги, а если кто-нибудь при нем так делал, он приказывал тому выйти и войти снова. Бабур однажды принял важное решение на основании астрологического прогноза, но тотчас раскаялся в этом и написал: «Я теперь понял, что предсказания эти ничего не стоят». Хумаюн долгие часы проводил, пуская стрелы с обозначенным на одних своим именем, а на других – именем персидского шаха, пытаясь судить по тому, где стрела упадет, какой из двух народов сильнее. Он несомненно обладал определенным обаянием и благодаря собственному слуге, который впоследствии написал о нем книгу, сделался вошедшим в поговорку персонажем. Однако обаяние Хумаюна носило почти детский характер и сочеталось с ошеломляющей сентиментальностью. Его сестра Гульбадан описывает невероятную сцену, которая разыгралась после того, как младший брат Хумаюна Хиндал убил одного из любимых советников императора, почтенного старого шейха, и после этого бежал из Агры. Хумаюн посетил мать Хиндала, которая находилась в обществе Гульбадан и еще четырех женщин из ее окружения. К величайшему изумлению всех этих дам, он принялся клясться на Коране, что не питает зла к Хиндалу и хотел бы, чтобы тот вернулся в Агру. Говорил, что не отречется от своей клятвы и хотел бы просить мать Хиндала съездить за ним и привезти назад.

Немедленно после восшествия на трон Хумаюн позаботился о том, чтобы преобразовать двор в соответствии со своим вкусом, и его новые правила превратили дело управления в сложнейшую астрологическую игру. Общественные учреждения были разделены на четыре ведомства соответственно четырем стихиям. Ведомство Земли занималось сельским хозяйством и строительством, ведомство Воды – каналами и винными погребами, ведомство Огня – делами военными; здесь существовало некое символическое соответствие, но поелику символика не всегда хорошо сочетается с практикой, ведомству Воздуха пришлось иметь дело с весьма пестрым набором сюжетов, таких, как «гардероб, кухня, конюшни и необходимая забота о мулах и верблюдах». Каждый день недели был отведен определенным делам или удовольствиям – в соответствии с превалирующей планетой, в связи со значением которой Хумаюн надевал платье того или иного цвета. К примеру, в воскресенье он появлялся в желтых одеждах и занимался государственными делами, в понедельник – в зеленых и веселился. Среди тех, кто претерпевал от такой системы не просто неудобства и проволочки, были преступившие закон, ибо они имели несчастье появляться перед Хумаюном во вторник, «когда его величество надевал красные одежды в честь Марса и восседал на троне гнева и мщения», и потому мера назначаемого наказания превосходила меру преступления. Суеверие и ребячество достигали своего пика в действах на так называемом «ковре увеселений» Хумаюна – огромном круглом ковре с изображениями всех астрологических параферналий. Хумаюн усаживался на Солнце, окруженный своими военачальниками и придворными, которые бросали кости с рисунками человеческих фигур – стоящих, сидящих или лежащих. Играющие должны были принимать позу, какая им выпадала, и это, как утверждает свидетель, «служило поводом для бурного веселья».

Однако император лелеял и весьма серьезные планы для своей столицы, соответствующие культурным и прогрессивным традициям Тимуридов. В 1553 году Хумаюн лично заложил первый камень в основание нового города в Дели.[19] По количеству городов в этом регионе с Дели может соперничать только Троя, и современный Новый Дели по меньшей мере двенадцатый. Город, заложенный Хумаюном, получил название Дин-Панах, то есть Прибежище Веры, и после его основания по всему мусульманскому миру распространился слух, что здесь находится столица свободной империи, в которой философы и поэты – независимо от того, к какому толку ислама они принадлежат, – будут желанными гостями, не в пример фанатизму и преследованиям, осуществляемым правящими династиями в Персии и Турции. Ученые изгнанники и впрямь начали приезжать из этих стран, и Хумаюн, должно быть, полагал, что создает культурный центр, достойный традиций Самарканда и Герата. Увы, ему на это было отпущено слишком мало времени, хотя его наследники осуществили впоследствии его мечту в Фатехпур Сикри и Агре. От Дин-Панаха Хумаюна до наших дней сохранились только высокие стены цитадели, известные под названием Пурана-Кила, или Старый форт. По иронии судьбы два здания, уцелевшие среди этих стен, были построены злейшим врагом Хумаюна Шер-шахом.

В первые пять лет правления Хумаюна два опасных врага неуклонно расширяли сферу своего влияния. На юго-западе правитель Гуджарата султан Бахадур, а на востоке – Шер-хан, позднее объявивший себя Шер-шахом. Последний был вождем множества афганцев, спустя годы осевших по берегу Ганга в Бихаре. От султана Бахадура сравнительно легко отделались, правда, не только силами армии моголов. В 1535 году Хумаюн решил-таки выступить против него и быстро добился успеха, захватив такие известные крепости, как Манду и Чампанер, и оттеснив султана Бахадура к морскому побережью, откуда тот бежал вместе с португальцами, обосновавшимися на острове Диу. Однако после этого Хумаюн предался долгому празднованию победы в двух завоеванных крепостях и праздновал до тех пор, пока сведения о деятельности Шер-хана на востоке не стали настолько тревожными, что он был вынужден спешно вернуться в Агру. Султан Бахадур тем временем преспокойно вернулся в собственные владения. Но спустя всего несколько месяцев его новые союзники португальцы добились успеха там, где Хумаюн потерпел неудачу. На дипломатических переговорах, во время которых Бахадур намеревался похитить португальского вице-короля, а вице-король строил планы захвата Бахадура, разразилось, что и неудивительно, сражение, в котором султан был убит. Европейцы доказали, что более чем способны усваивать местные обычаи.

Главной задачей Хумаюна на востоке было предотвратить захват Шер-ханом Бенгалии, овладение которой значительно увеличило бы его богатство и мощь, но император только к началу дождливого сезона 1537 года подготовился к выходу на судах по Джамне и далее по Гангу в сопровождении двоих своих братьев, Аскари и Хиндала, и большей части гарема. Экспедиция задержалась на полгода в Чунаре, сильной крепости на высоком берегу Ганга, которую удерживал сын Шер-хана и которую Хумаюн считал нужным захватить, чтобы обезопасить свой тыл. Проволочка привела к тому, что Хумаюн достиг Бенгалии слишком поздно. Когда он прибыл в столицу Бенгалии Гаур, город, славившийся своим богатством и огромными хлебными амбарами, то обнаружил, что улицы усеяны трупами, а зернохранилища пусты. Шер-хан побывал здесь до него, вывез из города все ценное и занимал теперь позиции позади Хумаюна, отрезав его от Дели. Вопреки этой очевидной опасности Хумаюн по своему обыкновению, как свидетельствуют его личные слуги, «весьма нерасчетливо уединился на длительное время в своем гареме и окружил себя всевозможной роскошью».

Однако на этот раз известия, которые дошли до него из центра, были куда более тревожными, чем те, что вынудили его покинуть Манду. Брату Хумаюна Хиндалу, теперь уже девятнадцатилетнему, было приказано стать лагерем на полпути по Гангу именно с целью оберегать тылы Хумаюна, но он покинул свой пост и вернулся в Агру, где поселился в королевском дворце и вел себя как настоящий император. Хумаюн послал почтенного шейха Бахлула урезонить Хиндала, но тот убил старика и начал уже открытый мятеж, повелев упоминать в хутбе свое имя и двинув войско против Дели. В то же время другой брат, Камран, более старший по возрасту и более коварный, чем Хиндал, тоже устремился к Дели из своих владений в Пенджабе – якобы с целью помочь Хумаюну, но в действительности, как показали его дальнейшие действия, с намерением предъявить свои претензии на гибнущую империю брата. Он отговаривал Хиндала от дальнейшего открытого неповиновения, но его истинные намерения стали ясными после того, как оба брата пренебрегли настойчивыми призывами Хумаюна прийти ему на помощь во время опасного прохода по территории, которую Хиндал, по существу, уступил Шер-хану. Зловещий характер событий усугубило то обстоятельство, что именно в это время Шер-хан принял решение именовать себя Шер-шахом, претендуя таким образом на имперский статус.

Армии Хумаюна и Шер-шаха сошлись на берегах Ганга возле Чаусы, на восток от Бенареса. По тактическим соображениям того времени атака, вероятнее всего, кончилась бы неудачей, главным образом потому, что артиллерия, наиболее мощное оружие в сражениях на открытом пространстве с тех пор, как его ввели Моголы, была практически немобильна и могла быть использована только при оборонительных действиях. Стало быть, первая задача армии состояла в том, чтобы укрыться за ограждением из повозок, связанных между собой, – так поступил в свое время Бабур при Панипате. Теперь, при Чаусе, армии просидели рядышком целых три месяца, укрепляя оборонительные сооружения, в то время как их предводители вели вялые дипломатические переговоры. Сохранился живой и яркий рассказ о том, как посол Хумаюна, некий мулла Мухаммед Азиз обнаружил Шер-шаха в следующем виде: закатав рукава, тот с заступом в руках помогал укреплять оборонительный вал. Посол и военачальник уселись прямо на землю для обмена мнениями, и переговоры их в конечном счете привели к соглашению, по которому Шер-шах получал Бенгалию и Бихар, но только в виде жалованных земель от законного императора Хумаюна. Типично для Хумаюна было настаивать на этом совершенно мальчишеском, пусть внешне и благопристойном решении вопроса, хотя его армия могла атаковать войско Шер-шаха, и тот отступил бы в страхе и раболепстве; не менее типично было и для Шер-шаха согласиться на подобную роль при столь печальных для него обстоятельствах, а потом использовать ее для того, чтобы ошеломить и разгромить Хумаюна, бессердечно предав его и нарушив только что заключенное соглашение. Хумаюн вывел свое войско с подготовленных оборонительных позиций, а Шер-шах, отойдя со своей армией всего на несколько миль, вернулся ночью и обнаружил лагерь Хумаюна спящим и неготовым к отпору.

Тех солдат, которые не были убиты на месте, оттеснили к Гангу и сбросили в реку; большинство из них утонули. Сам Хумаюн спасся лишь потому, что один из его водоносов надул для него воздухом бурдюк, за который император держался, пока плыл через реку. Использование наполненных воздухом бурдюков для переправы по воде не было такой уж новостью, как о том говорят свидетели бегства императора, – к примеру, крестьяне из Ахмедабада постоянно пользовались этим способом, переплывая реки в сезон дождей, – но Хумаюна это настолько поразило, что он обещал водоносу по имени Низам, что возведет его на трон в Дели. Одной из печальных подробностей позора Хумаюна было то, что несколько знатных женщин из его гарема и одна из его юных дочерей исчезли во время всеобщего хаоса и, видимо, утонули. С другими, захваченными Шер-шахом, обращались исключительно хорошо и препроводили их с почетным эскортом к Хумаюну в Агру. Уважительное и бережное отношение к семьям противников было в обычае у мусульманских царевичей – после Панипата, как мы помним, Бабур принял на себя заботу о семье Ибрахима, – однако подобная любезность не распространялась на немусульман. Когда Шер-шах взял в плен детей одного раджи, он отдал его дочь «каким-то бродячим музыкантам, чтобы она плясала на базарах», а малых сыновей велел оскопить, «дабы не плодилось племя притеснителя».

Хумаюн пробрался в Агру, где впервые после его восшествия на престол собрались все четыре брата. Мятеж Хиндала был официально и публично обсужден в саду, где похоронили их отца, и Хумаюн простил брата. История с водоносом свидетельствует со своей стороны о напряженном положении в семье. Хумаюн настаивал на том, чтобы сдержать слово, данное им столь незначительной личности, как Низам, и в этот высший момент семейного кризиса позволил тому воссесть на трон и отдавать повеления в течение срока, который варьирует в разных источниках от двух дней до двух часов. Сестра Хумаюна Гульбадан, как правило во всем поддерживавшая брата, на сей раз отмечает с неудовольствием, что «император на целых два дня доверил царскую власть этому прислужнику», и приводит краткое, но вполне справедливое суждение их брата Камрана: «Что вынудило ваше величество заниматься подобными делами в то время, когда Шер-хан у порога?»

Было очевидно, что неотвратима еще одна битва с Шер-шахом, который продолжал медленно продвигаться к западу, – и битва, решающая судьбу империи, поскольку она должна была произойти на близком расстоянии от столицы. Но даже перед лицом такой опасности два старших сына Бабура не объединили силы. Камран выступил из Лахора с войском в двенадцать тысяч человек, преданных ему лично. Он был готов употребить их против Шер-шаха, но, скорее всего, ради интересов собственных, а не ради помощи Хумаюну. Осознав угрозу своему положению, Хумаюн, частично из гордости, а частично из осторожности, воспротивился плану Камрана действовать немедленно и попытался убедить того помочь в создании более крупной армии под началом Хумаюна. После нескольких месяцев взаимных препирательств и обид Камран отступил к себе в Лахор. Те из его воинских частей, которые оставались при Хумаюне, вскоре дезертировали, и со своей достаточно большой, но деморализованной армией Хумаюн двинулся на восток, навстречу Шер-шаху – тот находился в это время всего в ста пятидесяти милях к востоку от Агры. Армии сошлись при Канаудже 17 мая 1540 года. И снова Хумаюн умудрился расположить войско, имея в тылу Ганг; снова он после тяжелого поражения вынужден был с немалыми трудностями переплывать Ганг, на этот раз на слоне. Его братья Аскари и Хиндал оставались при нем, и все трое кое-как добрались до Агры. У вестей о поражении быстрые ноги, и местные жители начали тревожить спешно проходившие мимо отряды Хумаюна. Они задержались в Агре лишь настолько, чтобы забрать свои семьи и сокровища, а затем с наивозможной скоростью продолжили путь на запад, пока не достигли Лахора. Шер-шах спокойно двигался следом за ними. В середине июня он вошел в Дели и основал новую для Хиндустана династию Сур – по названию племени, из которого был родом.

В Лахоре все пребывали в смятении. Сестра Хумаюна Гульбадан пишет, как ежедневно приходили известия о том, что Шер-шах прошел еще столько-то миль; он приближался не слишком быстро, но неотвратимо, пока не достиг Сирхинда. Тогда Хумаюн отправил к нему посла с таким предложением: «Я предоставил тебе весь Хиндустан, оставь же мне Лахор, и пусть Сирхинд станет границей между нами», на что Шер-шах ответил коротко и ясно: «Я оставил тебе Кабул. Отправляйся туда». К несчастью, именно это Хумаюн не мог сделать. Кабул был владением Камрана, и тот вовсе не собирался предоставить брату, потерявшему свою империю, собственные старательно обрабатываемые и приносящие доход земли. «Правитель находился во дворце в Лахоре в полном бездействии и не знал, что ему предпринять и куда податься», – писал «подаватель кувшинов» Джаухар, а выражаясь на современный лад, лакей Хумаюна, который подавал ему умываться и помогал одеться. В довершение к прочим опасностям, угрожавшим Хумаюну, Камран предпринял тайную и предательскую попытку войти в сношения с Шер-шахом, предложив ему поддержку в обмен на Пенджаб, однако Шер-шах в помощи не нуждался и отклонил предложение. Именно в связи с этими событиями источники впервые упоминают о том, что сподвижники Хумаюна уговаривали его убить Камрана, а тот в ответ привел слова Бабура о милосердии.

В конечном счете Хумаюн решил направиться на юго-запад, к Инду, и попробовать собрать силы в провинции Синд, а оттуда ударить на Гуджарат, пока Камран ретировался в относительно безопасный Кабул. Пути братьев разошлись, и в результате по принципу наиболее тесных семейных связей образовались враждующие группы – двое против двоих, – борьба между которыми продолжалась последующие десять лет. Аскари был родным братом Камрана и последовал за ним в Кабул. Хумаюн и Хиндал были сводными братьями, но Хиндала воспитывала мать Хумаюна. С этого времени интересы их объединились против Аскари и Камрана – если не считать нескольких случаев отступничества Хиндала.

Хумаюн надеялся на помощь правителя Синда Хусейна, который, по существу, был его вассалом, однако Хусейн был слишком умен для того, чтобы выступить против Шер-шаха, и отклонил притязания Хумаюна при посредстве ряда дипломатических уверток. Попытки Хумаюна увеличить свое войско успеха не имели, не сумел он и овладеть двумя мощными крепостями на Инде в Бхаккаре и Сехване. Восемнадцать месяцев, с начала 1541-го до середины 1542 года, были растрачены попусту в Синде, и единственным счастливым событием за это время была женитьба Хумаюна на Хамиде, будущей матери Акбара. Но и здесь Хумаюн едва не упустил случай. Он увидел четырнадцатилетнюю девушку, дочь учителя и советника Хиндала шейха Али Акбара, на богатом пиру в лагере Хиндала – изгнанники все еще наслаждались роскошью в преддверии грядущих бед. Вскоре Хумаюну пришлось покинуть Лахор в сопровождении войска около двухсот тысяч человек. Ему пришлось потратить целый месяц, чтобы уговорить Хамиду выйти за него замуж. Ее противостояние казалось невероятным пятьдесят лет спустя, когда она, почтенная старая женщина, занимала высокое положение при великолепном дворе ее сына Акбара, однако в то время Хумаюн не представлялся особо подходящим претендентом на ее руку: на девятнадцать лет старше ее, зачастую одурманенный опиумом, он обладал аурой неудачника. В первые два года брака он не мог предложить жене ничего, кроме изнурительных и опасных переездов по пустыне и по горам. Возможно, с ней связывал свои надежды Хиндал; во всяком случае, он по причинам не вполне ясным настолько гневался по поводу этого брака, что в очередной раз покинул Хумаюна и ушел со своим войском в Кандагар. В конце концов девушка позволила себя уговорить. Хумаюн сам взялся за астролябию, чтобы определить наиболее благоприятный день и час для заключения брака. Это оказался полдень в понедельник 21 августа 1541 года.

Хумаюн покинул Синд в мае 1542 года в связи с приглашением Мальдео, раджи Марвара (теперь он именуется Джодхпуром), наиболее могущественного из правителей Раджастхана; Мальдео явно подумывал о союзе против Шер-шаха. Однако дипломатический ход последнего в соединении с первым же взглядом на ослабленное войско Хумаюна, видимо, изменил умонастроение раджи. По мере приближения Хумаюна к Марвару начали поступать предостережения об опасности и советы спасаться бегством. Отряд был вынужден изменить свой путь и пройти двести миль по пустыне в самое жаркое время года, а в довершение бед сын раджи Джайсалмер двигался со своими людьми впереди беглецов и засыпал и без того нечасто встречающиеся колодцы песком – в наказание за то, что люди Хумаюна по неразумию убили нескольких коров в этой индусской провинции.[20] Яростные драки начинались возле обнаруженных источников, и солдаты были вынуждены питаться ягодами. Произошло одно маленькое чудо, но именно оно только и могло подбодрить такого человека, как Хумаюн, попавшего в бедственное положение. Хамида была уже почти восемь месяцев беременна, и вдруг она почувствовала, как это бывает с женщинами в таком состоянии, неукротимое желание отведать определенный вид пищи; в данном случае это был гранат – в самом центре пустыни! И вскоре они повстречали купца, в сумке у которого, как выяснилось, лежал большой сочный гранат.

Позже стал известен особенно возмутительный случай, подтверждающий, насколько отчаянными были условия этого перехода. Хамида однажды осталась без лошади, и, несмотря на ее положение, никто не предложил ей свою. Это сделал сам Хумаюн и взобрался на спину одному из верблюдов, состоявших на попечении упомянутого выше Джаухара. По общему мнению, то была позиция, недостойная особы царского рода. Хумаюн проехал таким образом три или четыре мили, прежде чем один из его военачальников, Халид-бек, предложил ему своего коня.

На этом одолженном животном Хумаюн и въехал в Умаркот, маленький городок среди пустыни, где положение неожиданно сменилось к лучшему. Раджа и его сыновья выехали навстречу отряду моголов, приветствовали их со всяческим уважением и предложили Хумаюну семь тысяч конного войска, с которым он мог бы выступить против Хусейна. Поводом к этому новому, неожиданному альянсу послужило то, что Хусейн убил отца раджи. Однако Умаркот стал знаменитым в истории Великих Моголов в связи с несравненно более значительной и долговременной переменой в судьбе семьи. Это здесь 15 октября 1542 года пятнадцатилетняя Хамида подарила жизнь Акбару.

Личный друг и биограф будущего императора Абу-ль-Фазл описал знаменательное событие в присущих ему неподражаемых выражениях – его манера вызывала насмешки и пренебрежение многих читателей на Западе, однако таков был чисто условный стиль тогдашней персидской прозы, и Абу-ль-Фазл пользовался им с гораздо большей живостью, чем многие и многие собратья по перу. Он говорит нам, что «родовые муки пришли к ее величеству, и в благоприятный миг единственный в своем роде перл, хранимый Господом, явился в своей славе»; после этого царственный младенец «был омыт и успокоен руками осененных тенью, но излучающих сияние, целомудренных, совершенных телом дев», а затем «добронравные, правоверные няньки завернули божественную форму и священное тело в благотворные пеленки и приложили медовые уста младенца к плодоносным грудям, и рот его усладила животворная влага».

Груди Хамиды были плодоносными весьма недолго. Положение кормилицы было политической должностью немалого значения, так как ее собственные сыновья считались молочными братьями будущего монарха, и в этом заключался восхитительно дешевый способ, при помощи которого Хумаюн, еще недавно вынужденный занимать деньги под двадцать процентов, чтобы заплатить жалованье солдатам, мог вознаградить кое-кого из своих приближенных. Абу-ль-Фазл перечисляет имена девяти знатных женщин, которым была предоставлена честь кормить царского отпрыска до тех пор, пока его не отнимут от груди, и добавляет, что было и много других, однако особа, удостоенная особой чести возглавить очередь, плохо рассчитала сроки и была все еще беременна, когда в ней возникла необходимость; в результате она осталась в списке, но только на пятом месте. Рождение сына было событием, которого окружение Хумаюна дожидалось годами. Ему уже исполнилось тридцать четыре года, и потребность в наследнике становилась столь настоятельной, а отношение к любой забеременевшей женщине из его гарема столь лестным, что Гульбадан рассказывает об одной наложнице, ухитрившейся изображать фальшивую беременность целых двенадцать месяцев (на том основании, что одна из ее родственниц будто бы родила ребенка с опозданием на три месяца), прежде чем ее разоблачили.

Этот недостаток наследников, проблема, которая в будущем станет мучить Акбара до двадцати семи лет, кажется тем более удивительной, что в царском гареме находилось до нескольких сотен молодых женщин и сын любой из них мог оказаться вполне приемлемым в качестве наследника императорского трона. Детская смертность играла определенную роль, но о смерти отпрысков царского рода обычно упоминалось в хрониках или дневниках, и число таких упоминаний недостаточно для объяснения дела. По-видимому, в беспокойной жизни императора моголов секс играл куда менее значительную роль, чем нас вынуждают предполагать чисто условные представления о гаремах. Само собой разумеется, что Хумаюн лично занимался составлением гороскопа для наследника, который в перепечатанном тексте Абу-ль-Фазла занимает около шестидесяти страниц, и каждое указание истолковывается в благоприятном смысле, что, кстати сказать, оправдалось в дальнейшем.

Хумаюн при содействии своих новых союзников из Умаркота добился кое-каких успехов в борьбе против Хусейна, однако Хусейн теперь был настолько раздражен затянувшимся пребыванием Хумаюна в Синде, что предпочел избавиться от него посредством подкупа. Получив две тысячи вьюков зерна и триста верблюдов (большинство из них были такими дикими, «словно не знали они ни города, ни вьюка, ни человека семь, а скорее даже семьдесят поколений»), Хумаюн переправился через Инд 11 июля 1543 года и двинулся на северо-запад, к Кандагару – навстречу самому большому из всех унижений, каким братья когда-либо подвергали его.

Камран изгнал Хиндала из Кандагара за то, что тот отказался читать хутбу на имя Камрана, и Хиндал жил теперь в насильственном изгнании в Кабуле, практически под домашним арестом. Кандагаром по воле Камрана правил Аскари, получивший от старшего брата приказание схватить Хумаюна. В начале декабря Хумаюн достиг провинции Кандагар и получил известие, что Аскари с большим войском направляется ему навстречу с весьма враждебными намерениями. Хумаюн решил, что единственный выход для него – перебраться в Персию в надежде на помощь шаха, и поспешно покинул свой лагерь вместе с сорока преданными сподвижниками и Хамидой, которую сопровождала одна-единственная женщина. Наступил декабрь месяц, предстояло ехать по горам, через засыпанные снегом перевалы, и потому маленького Акбара, которому исполнилось четырнадцать месяцев, оставили в лагере на попечении всей домашней прислуги; когда через несколько часов сюда прибыл Аскари, Джаухар сам вручил ребенка его дяде, и Аскари «взял дитя на руки и обнял его». В европейской истории начала XVI века было бы фатальной ошибкой допустить, чтобы чей-то наследник попал в руки другого претендента на трон, но тимуридские царевичи, кажется, были способны соблюдать некий неписаный кодекс в борьбе за верховенство, и кодекс этот охранял младенца Акбара и, кстати сказать, несомненно служил Хумаюну руководством в его отношениях с братьями. Аскари передал ребенка на попечение собственной жене, а она – и это общепризнано – относилась к нему с величайшей добротой.

Отряд Хумаюна был плохо подготовлен к переходу в столь суровых условиях. В первую ночь, обходясь без прислуги и даже не имея котла для приготовления пищи, они были вынуждены сварить конину в воинском шлеме, но, тем не менее, в начале января пробились в Персию и, должно быть, с великим облегчением обнаружили, что шах Тахмасп настроен по отношению к ним благожелательно. Он послал местному правителю подробные указания – они сохранились до нашего времени – о предоставлении царственным гостям соответствующей одежды, продовольствия, средств передвижения, жилья и приспособлений для купания. Даже дорогу, по которой они ехали, приказано было перед ними подметать и поливать водой.

Хумаюн мог теперь путешествовать в условиях, к которым не привык, но вначале он целый месяц провел, осматривая Герат. Как и Бабура до него, Хумаюна покорили культурные традиции Тимуридов в их наиболее утонченной форме, и эта сторона его пребывания в Персии имела большое значение для истории Индии в будущем. Художник Бехзад перенес свою мастерскую из Герата в Тебриз примерно сорок лет назад, но пока Хумаюн гостил у шаха, он познакомился с двумя достойными учениками Бехзада – ходжой Абд-ус-Самадом и Мирсаидом Али. Хумаюн пригласил их приехать к нему, когда – возможно, из-за недостатка уверенности в себе он употребил слово «если» – он вернет свой трон. Они так и сделали. Именно у них Хумаюн и юный Акбар брали впоследствии уроки рисования (предмета, которому нынешний хозяин Хумаюна, шах, тоже обучался), именно под влиянием этих двух персов индийские художники предприняли «Дастан-и-Амир-Хамза» – первые большие серии картин в стиле, который сейчас именуется могольской школой.

Следующие сорок дней были проведены в Мешхеде, с посещением усыпальницы имама Ризы[21] и встречами с местными священнослужителями; только в июле гости прибыли к шаху Тахмаспу в его летнюю резиденцию на запад от Казвина в Сурлике. Встреча двух монархов была ознаменована великим множеством пиров и выездами на охоту. Дары сыпались на Хумаюна как из рога изобилия, а он в свою очередь обратился к тайному хранилищу легко перевозимых сокровищ – драгоценных камней, спрятанных в зеленом, с вышитыми цветами кошеле, который Хумаюн носил под одеждой. За три года скитаний он немало камней роздал вождям местных племен – с целью подкупа или в награду, но в кошеле еще оставалось достаточно драгоценностей, достойных теперешнего особо важного случая. Хумаюн взял перламутровую шкатулку и положил в нее среди других, менее крупных бриллиантов и рубинов «Кохинур». Абу-ль-Фазл немедля отметил с особым ударением, что стоимость этих даров превысила затраты шаха на Хумаюна «более чем в четыре раза».

Однако за всеми этими празднествами скрывалась серьезная напряженность. Тахмасп, как и отец его Исмаил, был фанатическим приверженцем распространения шиитской доктрины. Трудно было бы найти менее вызывающего раздражение гостя-суннита, нежели Хумаюн, поскольку жена его Хамида была шииткой, так же как и Байрам-хан, один из главных приближенных Хумаюна, которого тот отправил перед своим прибытием послом к Тахмаспу. Но шах хотел, чтобы Хумаюн открыто принял шиизм, – того же, чего в свое время его отец хотел от Бабура. Уговорами, лестью и даже угрозами пытались принудить Хумаюна надеть на голову шиитский колпак и остричь волосы на шиитский манер. Наконец ему преподнесли запечатленную на бумаге шиитскую доктрину; он проявил к ней вежливый интерес и сказал, что охотно скопировал бы текст. Этого оказалось недостаточно. От него ожидали подписи под этим документом. К великому потрясению Джаухара, сбежавшего из Кандагара, чтобы присоединиться к повелителю, Хумаюн поставил свою подпись.

В дополнение к религиозным неурядицам ко двору Тахмаспа явились посланцы от Камрана, который предложил шаху Кандагар в обмен на Хумаюна. К счастью, любимая сестра шаха Султанам оказалась пылкой сторонницей Хумаюна и в результате Тахмасп решил поддержать его в нападении на владения Камрана, при условии, что после взятия Кандагара этот город будет отдан Персии. Он объявил это решение своему новому другу способом, соответствующим духу Средневековья с его пышностью и романтизмом. Он пригласил Хумаюна на торжество, ради которого на площади, устланной коврами, было установлено триста шатров; двенадцать военных оркестров исполняли музыку; затем наступила тишина, и шах объявил, что все это, вместе с двенадцатью тысячами отборных конников, принадлежит Хумаюну, дабы он мог вернуть себе свои владения. Сын шаха Мурад, младенец, еще не отнятый от груди, должен был сопровождать войско и представлять своего отца в Кандагаре.

Хумаюн двинулся в поход кружным путем на восток, к вящему неудовольствию нетерпеливого шаха осматривая достопримечательные места. Он в особенности хотел увидеть Каспийское море, хотя Джаухар твердил ему, что оно постоянно скрыто в тумане; посещение Тебриза, прекрасного города, разрушаемого частыми землетрясениями, навеяло ему мысли о превратностях судьбы. Где-то в феврале 1545 года он соединился с царевичем Мурадом и его армией в восточной Персии, откуда они вместе и выступили на Кандагар.

Кандагар, обороняемый Ас кари, сдался Хумаюну 3 сентября 1545 года и был, как и следовало по договору, передан персам. Однако по известному закону прилива и отлива сил в результате этого первого успеха знать начала переходить на сторону Хумаюна – «в истинном соответствии с тем, что большинство обитателей мира подобны овцам в стаде, куда ринется один, туда за ним и остальные», как выразился историк того времени, описывая именно эти события. Когда маленький царевич Мурад внезапно скончался, Хумаюн оказался настолько сильным, что вошел в Кандагар и отвоевал город у персидского гарнизона. По сути дела, в соответствии с тем же принципом Тахмасп отправил в качестве номинального главы военной экспедиции маленького ребенка, но после его смерти образовался вакуум, который Хумаюн, так же нетерпимо, как и любой другой, относившийся к подобному положению вещей, поспешил заполнить.

Теперь Хумаюн вознамерился овладеть Кабулом и оказался в состоянии сделать это без кровопролития – главным образом потому, что недовольство жестким правлением Камрана привело к дезертирству из его лагеря, возрастающему с каждым днем по мере приближения войска Хумаюна. В конце концов Камран решил бежать из города. Таким образом, Хумаюн и Хамида вновь обрели своего сына, трехлетнего Акбара. То был сам по себе подходящий повод для празднества, а по случаю обрезания мальчика состоялась и торжественная публичная церемония, после которой люди знатные не отказали себе в удовольствии устроить состязания по борьбе, и сам Хумаюн принял в них участие. Обучение искусству борьбы начиналось в этих кругах общества с очень раннего возраста. За несколько месяцев до того Акбар, которому тогда еще не исполнилось трех лет, выиграл свою первую схватку с немного старшим, чем он, двоюродным братом Ибрахимом, сыном Камрана. Два царских отпрыска поспорили из-за расписного барабана, и Камран предложил им решить спор борьбой. Абу-ль-Фазл рассказывает, что Акбар, «несмотря на нежный возраст, по Божественному вдохновению и Небесному внушению немедленно препоясал чресла, закатал рукава, схватился с Ибрахимом-мирзой в соответствии с правилами этого искусства, поднял его и бросил на землю, так что собравшиеся единодушно вскрикнули». Камран воспринял это как дурное предзнаменование.

Дальнейшая борьба между Хумаюном и Камраном продолжалась восемь лет. Хумаюн одерживал верх, но он, как всегда, выступая в поход, не обеспечивал тылы, и в результате Камран дважды захватывал Кабул, и Хумаюну дважды пришлось вновь отвоевывать город. Но периоды воцарения Камрана отличались все большей жестокостью по отношению к местным жителям, и большинство предпочитало иметь своим правителем Хумаюна. Вельможи из его непосредственного окружения уговаривали Хумаюна действовать более решительно, хотя загадочная церемония, во время которой они приносили клятву хранить верность Хумаюну в обмен на его обещание подчиняться им в вопросах политических, свидетельствует, что многие его по-настоящему жесткие решения на деле были их решениями. Он, кажется, все еще наслаждался слезливыми примирениями и продолжительными празднованиями воссоединения с братьями, однако они уже не могли рассчитывать на его милосердие. Хиндал после возвращения Хумаюна неизменно хранил ему верность и погиб в 1551 году, сражаясь за него. Но Аскари много времени провел в цепях, и его держали при лагере Хумаюна, пока не отправили в паломничество в Мекку. Он умер в пути где-то поблизости от Дамаска.

Камран столько раз обманывал доверие Хумаюна, что предложения убить его делались все более настойчивыми год от года. Наконец в 1552 году он попытался вступить в предательский союз с Ислам-шахом, сыном Шер-шаха и тогдашним императором Хиндустана; но император, хоть и пораженный познаниями Камрана в поэзии (тот сразу угадал, кому принадлежат три приведенные Ислам-шахом стихотворных отрывка), одарил его всего лишь тысячей рупий – сумма унизительно малая и говорящая о том, что никакой серьезной помощи не последует. Камран бежал от двора Ислам-шаха и, переодевшись в женское платье, направил свои стопы во владения султана Адама Гхаккара, правителя Пенджаба. Но Адам выдал беглеца Хумаюну.

На этот раз Хумаюн был вынужден согласиться, что брат его заслуживает по меньшей мере ослепления, но прежде чем такое решение было окончательно принято, состоялись обычные празднества в честь воссоединения. Возможно, эти предварительные торжества были куда более изматывающими для их участников, чем представляется в ретроспективе. Камран предчувствовал, что это происходит в последний раз. Джаухар, которого отрядили прислуживать Камрану в его шатре, рассказывает, что в то время, как он делал царевичу массаж, тот вел с ним «меланхолический разговор» о смерти. На следующий день Джаухар присутствовал при том, как за Камраном пришли воины, чтобы ослепить его, и описал, как непосредственный свидетель, эту в высшей степени жестокую сцену. Мужчины сели на Камрана, чтобы удерживать его, пока они наносили удары кинжалами в глазницы и потом наполняли их солью и лимонным соком. Хумаюн снабдил Камрана средствами на паломничество в Мекку. В отличие от Аскари он совершил это паломничество и умер в Аравии в 1557 году.

С точки зрения официальных историографов Великих Моголов, Камран был законченным предателем и злодеем, и он действительно представлял собой куда менее привлекательную личность, нежели его мягкий старший брат. Однако похоже на то, что, с его собственной точки зрения, он вел борьбу за свои права. Как у потомков Чингисхана, так и у потомков Тимура существовала традиция делить унаследованные владения, а уж потом, в пределах согласованных ограничений, подобных тем, какие удержали Камрана от умерщвления Акбара, бороться за увеличение своей доли. На этом основании Камран, который изначально получил во владение Кабул, видимо, считал себя вправе не принимать лишившегося своей собственности брата, а Хумаюн, вероятно, полагал немыслимым, да, собственно, так оно и было, карать брата за предательство. Но Камран следовал древним кочевым обычаям монголов и тюрков, в то время как Хумаюн был вынужден руководствоваться установлениями сильных централизованных государств, таких, как Индия и Персия, для которых унаследование одним правителем всего владения было установившейся системой. Без сопровождающего такую систему принципа наследования старшим сыном это неизбежно приводит к братоубийству в борьбе за трон после смерти каждого правителя: так, например, враг Хумаюна султан Гуджарата Бахадур систематически истреблял своих братьев после того, как занял престол в 1526 году, а турецкий султан Мухаммед после своего воцарения в 1595 году уничтожил не менее девятнадцати своих братьев – простой исторический факт, ошеломивший Акбара, когда он об этом услышал. В централизованных государствах это было нормой. Хумаюну не повезло, так как он вырос в рамках одной системы, а вынужден был иметь дело с совершенно иной, хотя и весьма сомнительно, чтобы он при своей натуре оказался в состоянии хладнокровно убивать своих братьев. К счастью для будущей империи его семьи в Индии, его сын и внук унаследовали трон, не имея братьев, способных на сильную конкуренцию. Но после них братоубийственная борьба за трон Великих Моголов происходила так же, как и в других государствах.

После вынужденного отъезда Хумаюна в 1543 году все связи с Индией практически оборвались, если не считать последней поездки Камрана в поисках помощи и квазисимволического жеста Шер-шаха, который обеспечил безопасный перевоз тела Бабура из Агры в Кабул, тем самым как бы окончательно изгоняя его династию из страны. Но в 1554 году Исмаил-шах умер, и его империя немедленно распалась. Три претендента на трон в Дели выступили друг против друга, мелкие правители начали борьбу за независимость, и точно так же, как в свое время беспорядки в империи Туглакидов[22] побудили Тимура преодолеть Хайберский проход, эти самоубийственные междоусобицы династии Сур неожиданно открыли ворота Хумаюну для возвращения в Индию – и открыли их так широко, что его армия под непосредственным командованием Байрам-хана прошла через Пенджаб, не встретив сколько-нибудь серьезного сопротивления и достигнув Сирхинда прежде, чем к нему подступил Сикандар-шах, наиболее сильный из всех претендентов. Даже Рохтак, великолепная крепость на берегу реки Джелам, воздвигнутая Шер-шахом всего несколько лет назад именно с целью предотвратить нашествие с этой стороны, сдалась без боя. Под Сирхиндом армия Сикандар-шаха численно превосходила армию Хумаюна, но блестящая тактика, которой моголы были целиком обязаны военному таланту Байрам-хана, принесла им ошеломительную победу 22 июня 1555 года. Главная хитрость Байрам-хана, поскольку после уроков Панипата в 1526 году было уже невозможно преследовать врага с целью атаковать прочные оборонительные позиции, состояла в том, чтобы отвести армию с открытого поля боя в заранее подготовленные укрепления, что и привело к тому же результату. Сам Сикандар бежал, но победа оказалась достаточно полной, чтобы открыть Хумаюну ворота Дели. 23 июля он вновь воссел на отцовский трон.

Этот его период пребывания на троне был необыкновенно спокойным. Хумаюна по-прежнему окружали его враги афганцы, поддерживающие династию Сур, но теперь он был в состоянии посылать против них армии под командованием надежных военачальников в разные стороны одновременно. Одно из его главных затруднений в первые десять лет правления в Индии заключалось в том, что, когда он сам вел войско в одном направлении, перед ним отступал только этот враг. Тогда у Хумаюна не было военачальников, которым он мог бы в достаточной степени доверять. Теперь, когда его братья были мертвы или изгнаны, у его сподвижников не осталось возможности перейти на службу к одному из них.

Настало время вознаградить тех немногих, кто делил с ним столь многие опасности. Байрам-хан стал «ханом над ханами», властителем над властителями, а скромный слуга Джаухар, быстро поднявшись по ступенькам нескольких не слишком значительных административных должностей, сделался казначеем Лахора и человеком достаточно состоятельным, чтобы принимать в собственном доме какого-нибудь посла. Он кончил свою жизнь таким же преданным, как всегда, и завершил свою книгу молитвой о том, чтобы «весь обитаемый мир перешел во власть потомков великого императора Тимура и стал зависимым от царства в Дели навсегда».

В это время Дели посетил первый из многих иностранных путешественников, оставивший полученные им самим из первых рук сведения о Великих Моголах. Это был турецкий адмирал Сиди Али Рейс, и он застал Хумаюна за его излюбленным занятием. Император выбрал места для расположения нескольких обсерваторий и теперь собирал необходимые инструменты. Поэзия была почти что lingua franca[23] придворной жизни и, разумеется, дипломатии. Даже императорский лучник – «прекрасный юноша», как утверждает Сиди Али, и особый наперсник Хумаюна – был постоянным участником литературных обсуждений. Когда Сиди Али впервые был представлен Хумаюну, на него гораздо большее впечатление произвели преподнесенные ему два стихотворения и хронограмма[24] на новое завоевание Индии, нежели сопровождающие их подарки. И он вскоре утвердил свою репутацию, написав два стихотворения в похвалу прекрасному лучнику. «Боже, это поистине великолепно!» – будто бы воскликнул, услышав стихи, монарх… если слова эти не присочинил не отличающийся скромностью турок.

Дискуссии о поэзии, вероятно, проходили в возведенном при Шер-шахе изысканно красивом здании, называемом Шер Мандал, которое Хумаюн приспособил под свою библиотеку. Здесь его драгоценные манускрипты наконец обрели безопасное прибежище. Многие из них еще Бабур привез из-за Хайбера, и они сопровождали Хумаюна во всех его опасных странствиях. После победы над Камраном одну из величайших радостей Хумаюну доставило открытие, что два из захваченных верблюдов были нагружены теми самыми книгами, которые Камран захватил во время одной из давних стычек, – значит, эти свои сокровища царевич повсюду возил с собой и как истинный Тимурид особенно высоко ставил рукописи в ряду принадлежащих ему ценностей. Кстати сказать, именно в здании библиотеки Акбар теперь учился рисованию у Мирсаида Али.

У Хумаюна были проекты перестройки управления империей, намного более разумные, чем его прежние астрологические фантазии. Разница заключалась в том, что на сей раз он имел отличный пример для подражания. Шер-шах, которого Хумаюн знал до сих пор лишь как блестящего, но неразборчивого в средствах противника на поле боя, в течение пяти лет своего пребывания на троне императора проявил себя как талантливый администратор. Он создал усовершенствованную систему управления провинциями и сбора налогов, и хотя все это рухнуло во время недавних беспорядков, сама концепция сохранилась. Хумаюн намеревался восстановить систему и сделать ее своей, однако несчастный случай внезапно оборвал его жизнь. На долю его сына выпала задача осуществить намерения отца и установить прочную и долговременную систему государственного правления по образцу Шер-шаха.

Смерть Хумаюна была такой же несчастливой, как и большинство событий его горестной жизни, но сами обстоятельства ее в точности соответствовали натуре этого человека. В пятницу 24 января 1556 года он сидел на крыше своей библиотеки в красивой открытой беседке и выслушивал рассказы паломников, недавно вернувшихся из Мекки, а также обсуждал со своими астрологами вопрос об ожидаемом часе восхождения Венеры, ибо намеревался именно в этот благоприятный момент провести государственный совет и объявить о назначениях на должности. Затем он встал и начал спускаться по ступенькам почти отвесной лестницы, идущей вниз от прямоугольного отверстия на плоской крыше. Хумаюн поставил ногу на вторую ступеньку, когда услышал донесшийся из расположенной неподалеку мечети Шер-шаха призыв муэдзина к молитве. Хумаюн повернулся, чтобы в знак благоговения преклонить колени, однако наступил ногой на подол одежды. Он упал, покатился вниз по ступенькам и ударился правым виском об острый угол камня. Через три дня Хумаюн скончался. Немедленно отправили чрезвычайного гонца к Акбару, теперь уже тринадцатилетнему, который участвовал в боевых действиях в Каланауре, в трехстах милях от Дели; были приняты соответствующие меры, чтобы успокоить население вплоть до времени прибытия царевича и провозглашения его императором. Мулла по имени Бекаси, внешне похожий на покойного императора, предстал на установленном в достаточном отдалении помосте перед собравшимися у берега реки возбужденными толпами.

Среди первых шести Великих Моголов личность Хумаюна неизбежно кажется незначительной, он выглядит неудачником. Разумеется, он являл собой характер менее сильный, чем его отец и его непосредственные потомки. Он мог быть в той же степени стремительным, как и нерешительным, но и для того и для другого неизменно выбирал неподходящие моменты. В семье со склонностями к пагубным привычкам его пристрастие к опиуму среди императоров сравнимо лишь с пристрастием его внука Джахангира к алкоголю. Кроме того, Хумаюн обладал чрезмерной склонностью к самоуничижению. Выслушав хвастливые рассказы Сиди Али Рейса о том, что турецкая империя занимает все земли, покоренные в свое время Александром Македонским, и даже более того, Хумаюн, если верить писаниям Сиди Али, сказал: «Единственный человек, достойный носить титул падишаха, – это правитель Турции, он один, и никто более во всем мире». Никто из других членов династии Хумаюна не позволил бы обсуждать столь провокационный вопрос в своем присутствии. При всей своей апатичности, непомерной суеверности, сентиментальности, недостатке уверенности в себе Хумаюн производит общее впечатление человека ребячливого, но обаятельного – качества, быть может, не самые лучшие для императора. Однако стоит добавить, что его жизнь, которая выглядит цепью неудач, имеет примечательные параллели с течением жизни его отца, бесспорно являющей собою путь к успеху. Каждый из них унаследовал царство; каждый утратил его – в основном в результате появления на сцене более могущественного завоевателя; каждый в последние годы жизни овладел Хиндустаном. Общеизвестно, что Хумаюн начинал с большего, общеизвестно и то, что ему противостоял значительно ослабленный Хиндустан, однако сама параллель как бы определяет некую перспективу его неудач. И он оставил Индии благое наследство – Акбара.

Акбар

Одно из последних письменных распоряжений Хумаюна оказалось необыкновенно разумным. Всего за два месяца до смерти он назначил Байрам-хана, чей талант полководца вернул Великим Моголам их империю, телохранителем Акбара. Когда известие о фатальном падении Хумаюна с крыши библиотеки дошло до них, оба, Акбар и Байрам-хан, находились в Пенджабе, сражаясь с Сикандар-шахом, который был побежден, но не уничтожен в Сирхинде в предыдущем году. 14 февраля 1556 года в одном из садов Каланаура тринадцатилетний мальчик был провозглашен императором. На нем были раззолоченная мантия и темная тиара, и он восседал на обширном помосте, специально построенном для этого случая. Помост этот все еще возвышается посреди просторного и пустынного поля в Пенджабе.

Три афганских претендента спорили между собой из-за трона, на который с абсолютной математической точностью имели равные права с Акбаром. Бабур и его сын Хумаюн правили пятнадцать лет; Шер-шах и его сын Ислам-шах тоже правили пятнадцать лет. Ни одна из чаш на весах законности не склонялась хотя бы в малой степени в ту или другую сторону, а сила афганцев, если бы они объединились, была бы неодолима для Акбара. К счастью, они действовали раздельно. Байрам-хан и Акбар решили, что наиболее опасен из этих трех Сикандар, и сосредоточили все силы на борьбе с ним в Пенджабе, поручив защиту Дели его мо голье кому губернатору Тардибек-хану.

В действительности главная угроза будущему Акбара исходила не со стороны трех афганских царевичей, а от индуса, который, даже не обладая преимуществом принадлежать к высшей касте, совершил в это время короткое, но впечатляющее вторжение в мусульманские владения. Звали его Хему, и начинал он свою жизнь торгуя селитрой на улицах Ревари. Заняв должность весовщика на рынке, он своими способностями привлек внимание афганских правителей и на службе у них возвысился до того, что стал главным визирем Адиль-шаха, одного из трех царевичей-претендентов. Малорослый и слабый физически, Хему, тем не менее, оказался великолепным стратегом и выиграл для своего повелителя двадцать два сражения; неудивительно, что в результате он пришел к мысли о собственном воцарении. В октябре 1556 года он с большим войском подступил к Дели; он держал в укрытии три сотни боевых слонов вплоть до последней минуты перед внезапной атакой, в результате которой могольское войско под командованием Тардибек-хана в панике обратилось в беспорядочное и позорное бегство. Хему вошел в Дели и провозгласил себя независимым государем под индийским именем раджа Викрамдитья.

При известии о падении Дели большинство представителей знати из армии в Пенджабе поспешили бежать в безопасный Кабул, но Байрам и Акбар приняли смелое решение выступить против превосходящих сил Хему. Чтобы поднять дух своих сподвижников, царевич и его телохранитель затеяли весьма дорогой спектакль. Начальник артиллерии получил приказание «устроить фейерверк для развлечения солдат», а также «изготовить чучело Хему, набить его порохом и бросить в огонь». Когда к ним присоединились моголы, бежавшие из Дели во главе с Тардибек-ханом, это оказало деморализующее влияние на солдат, и тогда Байрам предпринял решительный шаг, вероятно без ведома Акбара, и приказал казнить Тардибека, обвинив его в трусости за поспешное бегство из столицы. Абу-ль-Фазл и Джахангир позднее писали, что Байрам-хан воспользовался отступлением из Дели как предлогом отделаться от соперника. Возможно, и так, однако его поступок оказал должное воздействие на тех моголов, кто страшился предстоящей неравной битвы. Во всяком случае, смерть Тардибека выглядит как вполне заслуженный конец его жизни. Ведь именно Тардибек отказался дать лошадь Хамиде, именно он одалживал императору деньги из двадцати процентов роста, и это он дезертировал в критический момент.

5 ноября 1556 года моголы встретили армию Хему в Панипате, на том же самом поле битвы, победа на котором тридцать лет назад привела Бабура в Дели. Это было не просто совпадением. Армии, намеренные сражаться друг с другом на равнинах Хиндустана, обыкновенно двигались к ближайшему региону, о котором по опыту было известно, что преимущество здесь дает удачное расположение выбранной позиции. В этой, одной из трех знаменитых битв при Панипате (1526, 1556 и 1761) моголов спас счастливый случай после долгого и тяжелого сражения, которое, скорее всего, обернулось бы для них поражением: стрела угодила Хему в глаз, и, хотя она не убила его немедленно, он лишился сознания. В любой битве того времени гибель вождя означала конец сражения, и одного вида того, как крошечный Хему повалился навзничь на своем сиденье на спине у любимого слона Хавай, оказалось достаточно, чтобы его войско дало стрекача. В бессознательном состоянии Хему принесли к Акбару и Байраму, и в таком виде он и был обезглавлен под самоупоенные выкрики о том, какое это святое дело убить неверного. Голову Хему отослали в Кабул, а тело отвезли в Дели и водрузили на виселицу. Затем последовало массовое убиение пленных, и по обычаю Чингисхана и Тимура в сооруженную по случаю победы башню были вставлены их головы. Питер Манди, английский путешественник, посетивший империю Великих Моголов семьдесят пять лет спустя, обнаружил, что такие башни с головами «бунтовщиков и воров» все еще существуют, и зарисовал одну из них «с головами, пропитанными известью и помещенными в стену так, что видны были одни лица». Большинство из пятнадцати тысяч слонов Хему были захвачены, и подобное увеличение сил и богатства, бесспорно, отдавало Дели в руки Акбара – хотя бы на время. Часть войска была отправлена прямо с поля битвы занять Дели, Акбар и остальная часть армии последовали в столицу на следующий день.

Доставленная в Кабул голова Хему ужаснула своим видом женщин в гареме, но и принесла им чувство облегчения. Хумаюн получил тяжелый урок, когда после понесенного от Шер-шаха поражения при Чаусе вынужден был расстаться на берегах Ганга с несколькими из своих родственниц, и потому, возвращаясь в Индию, оставил гарем в относительной безопасности в Кабуле. После его смерти обстановка в Хиндустане была слишком неустойчивой для того, чтобы женщины отважились отправиться в дорогу, но теперь прибытие кровавого сувенира означало, что они могут предпринять эту поездку. Для Гульбадан, тети Акбара, история повторилась; в свое время она, девочкой пяти или шести лет, совершила такое путешествие в обществе прочих обитательниц гарема, когда ее отец Бабур занял Дели после победы при Панипате. К тому времени, когда гарем прибыл в Хиндустан, Акбар и Байрам снова отбыли в Пенджаб, преследуя Сикандар-шаха, и осадили его в крепости Манкот. Акбар предпринял верховую однодневную поездку, чтобы встретить мать и других женщин своей семьи. Истосковавшийся взор Хамиды был вознагражден созерцанием дивной красоты его величества шахиншаха. Сикандар вскоре сдался в обмен на обещание сохранить ему жизнь и владения – он больше не причинял тревог и мирно скончался на своей земле спустя два года. В том же1557 году другой афганский претендент на трон, Адиль-шах, был убит в сражении с правителем Бенгалии. В течение восемнадцати месяцев после воцарения Акбара и еще до того, как ему исполнилось пятнадцать лет, три самые серьезные угрозы его трону в лице Хему, Сикандар-шаха и Адиль-шаха были устранены.

Делами государства ведал Байрам-хан, и приближенные из царского окружения не могли не заметить, что юный подопечный регента нимало не интересуется своими обязанностями императора. Наиболее тревожным казалось то, что он отказывался обучаться чему-либо полезному с этой точки зрения, за исключением чисто физических упражнений, необходимых для того, чтобы участвовать в битвах. Абу-ль-Фазл, которому каждый поступок Акбара представлялся верхом совершенства, снова и снова пытается пояснить, что откровенно легкомысленное поведение Акбара есть «неизбежный недостаток этого возраста» и что «даже если он внешне проявлял равнодушие к делам, то на самом деле он в них был глубоко заинтересован и проверял преданность». Тем не менее между строк перед нами вырисовывается типичный облик умного, но ленивого мальчугана школьного возраста. Астрологи еще во время пребывания царевича в Кабуле определили благоприятный час для его первого официального урока, но «когда этот час настал, царственный ученик предпочел занятиям физические упражнения и удрал». Как обычно, учителя более всего возражали против физических упражнений, занятий спортом, как бы мы сказали сейчас, в особенности против охоты и любых игр, в которых принимают участие животные. Первый наставник Акбара был изгнан за то, что якобы приучил своего подопечного гонять голубей, однако похоже, что в этом случае ученик совратил незадачливого учителя. Любой преподаватель, которому доводилось писать отзыв о знатном отпрыске, безусловно, пришел бы в восторг от того, с каким мастерством Абу-ль-Фазл смешивает реальное с желаемым в своих отзывах о юном царевиче.

Вполне объяснимым и теперь уже общеизвестным результатом этого оказалось то, что Акбар, единственный в царской семье, где ученость и культура всячески поощрялись, был неграмотным. Немало спорили по поводу того, можно ли принимать буквально категорические утверждения ряда современников Акбара на этот счет. Абу-ль-Фазл утверждает, что император обычно сам отмечал черточкой место, до которого дошел в тексте слуга, исполняющий обязанности чтеца; в рукописи «Зафар-наме» имеется название месяца, написанное детским, несформировавшимся почерком, а под ним – примечание Джахангира, что это рука его отца. Правда, видимо, заключается в том, что в детстве Акбар учился начаткам чтения и письма, но предпочел этим не пользоваться – вначале по выбору, а позже потому, что читать и писать плохо было хуже, чем вообще этим не заниматься. Для правителя времен Акбара не уметь читать было, пожалуй, скорее преимуществом, нежели недостатком. Это означало, что он должен получать все сведения от других людей и публично апробировать собственное мнение; поступая таким образом, он неизбежно приобретал искусство передавать власть и спрашивать с тех, кому он ее передавал; к тому же в результате у него развивалась замечательная память, как это и было в случае с Акбаром. Его предок Тимур, завоеватель и покровитель искусств, повествования о жизни которого любил слушать Акбар, был неграмотен.

У Акбара было беспокойное детство, он служил пешкой в игре между отцом и дядями; в очень раннем возрасте он уже принимал участие в военных действиях. В десять лет был вместе с отцом в сражении, ему передали командование воинами его убитого дяди Хиндала; в двенадцать лет, в победоносной битве под Сирхиндом, он находился в передовых частях и номинально возглавлял их. Еще мальчиком в Кабуле он приводил всех в ужас своим пристрастием скакать на пришедших в ярость во время гона верблюдах, а позже в Индии он больше всего любил сидеть на спине у слона-самца во время его драки с другим слоном. Из книг Акбар усваивал только то, что могло помочь ему стать царем-воином, а собственно говоря, в те времена именно это и требовалось от каждого правителя. Даже свою страсть к охоте он сумел использовать во имя этой цели. По мере того как его империя росла и набирала силу, все более неполитичным для него становилось непосредственное пребывание в боевых рядах во время выступлений против мелких беспорядков и мятежей, однако в обычае у моголов было применение войск для загона дичи во время охоты. Акбар годами прибегал к такому способу, отправляясь в охотничьи экспедиции в те места, где было неспокойно и где само его присутствие в качестве охотника, преследующего оленей или тигров, наводило мир и порядок. В ретроспективе недостатки Акбара-школяра как бы приобретали разумный смысл, какого у них на самом деле не было.

В то время как юный император, по выражению Абу-ль-Фазла, «был скрыт занавесом», Байрам-хан весьма успешно вел государственные дела, осуществляя строгий контроль в центре и время от времени осуществляя походы с целью расширения границ империи. Тем не менее обстоятельства начали складываться против него. Начать с того, что он исповедовал шиизм, а большинство знати было суннитским, и Байрам-хан ничтоже сумняшеся сыпал соль на больное место, в особенности когда назначил ничем не примечательного шиитского теолога шейха Гадай в так называемый Главный Садр[25] на один из двух высших духовных постов в стране. Однако религиозные разногласия были попросту благовидным предлогом для того, чтобы бороться с огромным личным влиянием Байрам-хана и уронить его престиж. Байрам-хан был горд, высокомерен и достаточно уверен в своих силах, чтобы действовать тайно. Он вел настолько роскошный образ жизни, что даже Акбар мог бы пожаловаться, что его приближенные и слуги куда беднее, чем люди Байрам-хана.

Наиболее сильное противодействие Байраму исходило из круга членов семьи Акбара и из гарема, где его возглавляла Махам Анга, умная и честолюбивая женщина, влияние которой зижделось на том, что она в свое время была главной кормилицей Акбара. Все свои честолюбивые помыслы она сосредоточила на сыне, Адхам-хане, который, будучи молочным братом Акбаpa, считался почти членом семьи. Храбрый в сражениях, Адхам был слишком порывист, жесток и ни в малой мере непригоден для того, чтобы занимать командный пост. Между тем мать и сын в марте 1560 года уговорили Акбара поехать в Дели без Байрама, который оставался в Агре, и легко убедили его подписать указ об освобождении Байрама от должности главного визиря – легко потому, что Акбар, уже семнадцатилетний, считал, что готов сам взять в руки бразды правления государством. Он предложил Байраму совершить паломничество в Мекку – могольский вариант остракизма – и посулил снабдить его деньгами, нужными для этого. Байрам настолько болезненно воспринял отставку, что даже не пожелал встретиться с Акбаром, но был слишком предан для того, чтобы принять предложение кое-кого из своих приспешников и выступить в поход на Дели с целью силой избавить Акбара от его новых советчиков. Он и в самом деле стал собираться в Мекку, но тут Акбар сделал глупость и послал войско с приказанием изгнать своего опекуна из страны. Это было слишком для Байрама, он вступил в сражение, но был взят в плен и доставлен к императору как мятежник. Но на этот раз победу одержал здравый смысл Акбара. Беседа была трогательной и сердечной; император оказал всяческое уважение человеку, который за прошедшие четыре года заложил прочные основы империи, и предложил ему продолжить путь в Мекку. К несчастью, случилось так, что 31 января 1561 года, когда Байрам осматривал Патан, древнюю столицу Гуджарата, совсем недалеко от порта Камбей, откуда обычно отплывали паломники, он был убит из мести неким афганцем, отец которого погиб в сражении с войском Байрама пять лет назад. Большая часть влияния, которым пользовался Байрам-хан, теперь перешла к Махам Анге, но она и ее сын вскоре обнаружили, что не могут долее употреблять власть в полном смысле слова. В феврале 1561 года Адхам-хану было приказано захватить Мальву, область, управляемую сластолюбцем по имени Баз Бахадур,[26] как его прозвали в домашнем кругу за огромный гарем и музыкальные способности, – песни, сложенные им в честь самой любимой и красивой из его женщин Рампати, можно было услышать даже на базарах Хиндустана. Однако Баз Бахадур был куда менее силен как военачальник, чем как любовник, и когда стало ясно, что битва под стенами его столицы, города Сарангпур, против войска Адхам-хана явно проиграна, он попросту сбежал, бессердечно бросив свой гарем и вдобавок оставив приказ поубивать женщин – только бы они не попали в руки моголов. Впрочем, многим из них удалось скрываться достаточно долго, чтобы их захватили. Даже знаменитая Рампати, получив несколько ударов саблей от евнуха, оставленного ее охранять, все-таки выжила. Но когда Адхам-хан настоял на ее передаче ему и самолично явился к ней в дом, он обнаружил, что Рампати приняла яд.

Поведение Адхам-хана после победы при Сарангпуре было возмутительным как само по себе, так и по отношению к Акбару. Вместо того чтобы отправить пленных и добычу в Агру, он отправил туда всего несколько слонов, а остальное оставил себе. Всех пленников, за исключением молодых девушек из гарема, толпами согнали к Адхам-хану и его сподвижнику и помощнику в сражении Пир-Мухаммеду и безжалостно убили, в то время как оба военачальника обменивались шутками и насмешками. При этом присутствовал историк Бадавни, а его друг даже набрался мужества выразить протест, оставшийся без внимания. Истинным преступлением в глазах ортодоксального муллы Бадавни и, без сомнения, в глазах многих ему подобных было то, что многие из жертв оказались мусульманами: «сейиды[27] и шейхи вышли к нему навстречу, держа в руках Кораны, но Пир-Мухаммед-хан приказал их всех убить и сжечь». В эти ранние времена правления Акбара подобная резня еще считалась нормой по отношению к индусам, как это было после поражения Хему при Панипате.

Когда известия из Мальвы дошли до Акбара, он показал, что теперь сам себе хозяин, способный действовать быстро и решительно. Он был настолько взбешен услышанным – кажется, правда, в большей степени потерей сокровищ и красивых женщин из гарема, чем ужасающими подробностями резни, – что, не обращаясь к своим советникам, выступил в Мальву с небольшим отрядом и достиг ее быстрее, чем посланные предостеречь сына чрезвычайные гонцы Махам Анги. Понятно, что Адхам-хан был не на шутку испуган внезапным появлением императора. После нескольких дней тревожной неуверенности и возвращения присвоенной добычи Адхам получил официальное прощение, но даже и теперь удержал при себе двух самых соблазнительных красоток. Когда Акбар узнал об этом, Махам Анга хладнокровно приказала умертвить женщин из страха, чтобы они не сболтнули лишнего о ее сыне.

С каждым днем Махам Анге становилось очевиднее, что молодой император не из тех, кто легко позволит наступить себе на ногу. Его решительность более чем соответствовала его физической силе и смелости, которые он демонстрировал теперь в стычках гораздо более опасных, чем его мальчишеские эскапады с ярыми верблюдами и слонами. Во время возвращения из Мальвы он пешим вступил в борьбу с тигрицей и убил ее мечом. В другой раз он привел в смятение спутников, направив своего слона сквозь стену дома, в котором укрывались вооруженные местные разбойники, и после этой схватки в его щите обнаружили пять стрел.

Беспредельные жестокости Адхам-хана и его матери вскоре вызвали бурную вспышку физической импульсивности у Акбара в столкновении, которое привело к быстрому и внезапному окончанию дней их возвышения. Одним из признаков надвигающейся опалы стало назначение на должность главного визиря Атка-хана, человека, не входящего в круг влияния Махам Анги. Акбар вызвал его из Кабула в ноябре 1561 года. Спустя несколько месяцев, в мае, Атка-хан однажды сидел в общественном помещении, примыкающем к личным покоям Акбара и гарему, и занимался государственными делами, как вдруг туда ворвался со своими приближенными Адхам-хан, подбежал к визирю и приказал одному из своих людей заколоть его. Затем Адхам попытался проникнуть в гарем, но евнух-охранник успел запереть дверь изнутри, в то время как Акбар вышел из другой двери навстречу убийце. Адхам двусмысленным жестом коснулся руки Акбара, то ли умоляя о прощении, то ли собираясь напасть на императора. Акбар ударил его в лицо. Впоследствии утверждали, что след от этого удара был такой же, как от удара булавой; во всяком случае, Адхам упал без сознания. Акбар приказал сбросить его вниз через перила лестницы. Первое падение не убило Адхама, и тогда искалеченное тело принесли наверх и сбросили еще раз. Акбар сам сообщил Махам Анге известие о смерти сына, и вскоре она тоже умерла. Девятнадцатилетний Акбар стал полным хозяином самому себе.

Примерно в это время Акбар начал закладывать основы политики религиозной терпимости, которая стала одной из самых значительных черт его правления. Было бы ошибкой полагать, что в предшествующие столетия между мусульманами и индусами не существовало плодотворного сотрудничества; приливы и отливы религиозного фанатизма происходили так же, как и в эпоху правления Великих Моголов. Но Акбар, несомненно, предпринял более далеко идущие усилия уравнять в правах все значительные религиозные общности, чем любой другой император. Правители-мусульмане и прежде брали в жены индусок, но только Акбар разрешил им отправлять индуистские ритуалы в стенах царского гарема. В течение его правления индусы в гораздо большем количестве были заняты на гражданской службе, чем это было прежде. Помимо прочего, только при Акбаре это сотрудничество сделалось сознательной и предпочтительной политикой государства.

Первым большим шагом к осуществлению этой политики на практике была женитьба Акбара в 1562 году на раджпутской царевне, дочери раджи Амбера (теперь этот город носит название Джайпур). Ей предстояло стать матерью следующего императора, Джахангира, а тот в свою очередь станет брать в жены раджпутских царевен, укрепляя таким образом связи с наиболее влиятельной и сильной областью северной Индии – Раджпутаной, или Раджастханом. Раджпуты были самыми прославленными воителями Индии. Они шли в сражение, одурманенные опиумом, что приносило примечательные плоды; этот способ воевать был у них общим с афганцами, которым как-то раз пришлось прекратить очередную войну из-за плохого урожая опиумного мака. В следующем столетии войска раджпутов постоянно находились на службе у Моголов. Мало того, сами раджи предоставили в распоряжение империи свои способности как сановники, правители и военачальники. Успехи выдающихся индийских советников на службе у Моголов начинаются с появлением на ней Бхагвана Даса и Мана Сингха, членов царской семьи Амбера, с которой в результате своей женитьбы породнился Акбар.

Уменьшение двух обременительных налогов отражало все ту же политику умиротворения. Во время охоты в 1563 году возле Матхуры, священного для индуистов места паломничества, Акбар обнаружил, что его должностные лица берут налог с каждого паломника, в соответствии с порядком, установленным предшествующими мусульманскими правителями. Он запретил подобную практику в пределах всей империи на основании того, что индуистов нельзя облагать штрафами, поскольку «они не ведают, что идут по неправедному пути». Более того, в следующем году он проявил немалую смелость, отменив ненавистную джизию, установленную Кораном подушную подать на иноверцев в мусульманских странах. Устранение этого символического и чисто сакрального проявления налоговой дискриминации означало, что отныне каждый гражданин империи действительно уравнен в правах со всеми прочими, – новая концепция, которой прежние правители-мусульмане не отдавали даже чисто демагогической дани. В дальнейшие годы своего правления Акбар продолжал создавать благоприятные условия для индийских обычаев: при дворе отмечали индуистские празднества, император допускал, чтобы к нему приводили чисто вымытых и расписанных красками священных коров. Он отпускал длинные волосы на индийский манер, повязывал тюрбан в раджпутском стиле и в некоторых особых случаях ставил себе на лоб тилак – сакральный индуистский кружок, так что наиболее ортодоксальные мусульмане начали поговаривать, будто император отошел от устоев истинной веры.

Для всего этого, разумеется, существовали серьезные политические причины. Оглядываясь на историю правления девяти предшествовавших ему мусульманских династий в Индии, каждая из которых продержалась не более сорока лет, Акбар проявил недюжинную проницательность, осознав, что устойчивость власти в этой стране зависит от мирных и терпимых отношений между двумя основными религиозными конфессиями. Впрочем, он и по натуре был склонен к подобным реформам. Как уже отмечалось ранее, он был «сыном отца-суннита и матери-шиитки, рожденным в стране суфизма[28] и в доме индуса», к тому же на него произвела сильное впечатление по меньшей мере одна сторона его образования – приверженность его учителя Мира Абд-уль-Латифа принципу сулъх-и-кул, то есть веротерпимости. (Для вольнодумства Абд-уль-Латифа типично, что в Персии его могли бы преследовать как суннита, а в Индии подозревать в приверженности шиизму.) Сам Акбар определенно обладал некой мистической жилкой, которая пробуждала в нем жажду выйти за пределы строгих рамок религиозного догматизма. В его жизни происходили разные неожиданные инциденты: примерно в двадцать лет он вдруг испытал внезапную «внутреннюю горечь» и чувство «сильнейшей печали»; однажды ускакал в одиночестве в пустыню и предался там медитации, позволив коню убежать; в разгар тщательно подготовленной охоты он вдруг испытал отвращение к убиению животных. Возможно, окружающим все это не казалось таким уж необычным, но для Акбара явно послужило знаком некоего откровения, определившего в дальнейшем его тягу к неортодоксальным религиозным экспериментам, составлявшим важную часть его последующей жизни.

Акбар продолжил укоренившуюся при Байрам-хане политику постоянных и непрерывных походов ради расширения границ империи. Одним из его так называемых «удачных изречений», как их определил Абу-ль-Фазл, было такое: «Государь должен быть всегда готов к завоеваниям, иначе соседи поднимутся на него с оружием». Он мог бы добавить, что иначе иссякнет приток поступлений в казну, потому что в государстве по преимуществу милитаризованном экспансия есть экономическая необходимость. Каждый из трех излюбленных Акбаром способов расширять пределы империи – посредством завоевания, договора или брака – приносил великолепное пополнение в имперскую сокровищницу. Так же как Чингисхан или Тимур, Акбар постоянно находился в движении, ни в малой мере не поддаваясь соблазну расслабиться после первого же успеха и предаться отдыху и удовольствиям, как это неизменно делал Хумаюн. Образ жизни и действий Акбара точно определен Абу-ль-Фазлом в одной совершенно рутинной фразе, когда он повествует о походе в Раджастхан в 1570 году: он говорит, что Акбар «по причинам политическим, ради подавления притеснителей и так далее и тому подобное выступил под предлогом участия в охоте по направлению к Нагауру».

Этот недолгий поход возымел три главных следствия, опять-таки весьма типичных. Во-первых, Акбар наконец сделал своим вассалом Баз Бахадура, который за девять лет до того потерпел поражение при Сарангпуре и с тех пор находился в бегах; ему было назначено содержание и дозволено присоединиться ко двору Моголов, где его ценили прежде всего за музыкальные таланты и где он стал коллегой великого Тансена, наиболее выдающегося музыканта в Индии того времени. Последнего Акбар в 1562 году пригласил занять должность главного музыканта при своем дворе. Во-вторых, раджа Джайсалмера попросил соизволения принять от него одну из дочерей для императорского гарема; девушка была милостиво принята, и за ней послали Бхагвана Даса. В-третьих, раджа Биканера предложил свою племянницу; она также была принята.

В конечном итоге у Акбара насчитывалось более трехсот жен, но политические преимущества этого потока предлагаемых царских дочерей, одну из которых позднее доставили даже из Тибета, были неисчислимы. Реальное число обитательниц гарема доходило до пяти тысяч, среди них немало пожилых женщин, но еще больше юных прислужниц или амазонок из России и Абиссинии в качестве вооруженной охраны – все они имели статус рабынь. Именно они, если требовалось, становились наложницами императора. Три сотни женщин считались истинными женами, хотя Коран ограничивает их количество четырьмя. Однако в одном из стихов[29] Корана, допускающем двоякое истолкование, содержится намек на допущение так называемой мута, временной, договорной формы брака, в отличие от никах, обозначающей совершение ортодоксальной брачной церемонии. По преданию, Мухаммед мирился с браками мута в среде своих последователей. В брак, обозначаемый словом «никах», можно было вступить со свободной мусульманской женщиной после совершения соответствующей церемонии и должно было вступать в подобный брак (по крайней мере, иметь такое намерение) на всю жизнь. Брак мута мог быть заключен со свободной женщиной-иноверкой, не сопровождался традиционной церемонией и совершался по взаимной личной договоренности между мужчиной и женщиной на точно определенный срок. Есть мнение, что то был древний арабский обычай, который Мухаммеду не удалось искоренить и который превратился, особенно в Персии, в узаконенное прикрытие обычной проституции. Владельцы караван-сараев предлагали путникам женщин на условиях мута на одну ночь. Соответственно шиитскому толкованию Корана мута представляет собой законный мусульманский брак. Сунниты с этим не соглашались, и Бадавни описывает замечательные споры между Акбаром и его учеными богословами-улемами на предмет того, можно ли считать на основе принципа мута, что император состоит в законном браке с огромным количеством своих жен. Стороны обменивались доводами, приводили и опровергали прецеденты ровно до тех пор, пока Акбар, отчасти напоминая своим поступком известный эпизод из истории правления английского короля Генриха VIII,[30] не сместил своей волей суннитского кази, который не разделял точку зрения императора, и не заменил его кази-шиитом, с этой точкой зрения согласным. Позже Акбар имел наглость издать декрет, утверждающий, что человеку обыкновенному лучше всего иметь одну жену. Возможно, он судил при этом на основе собственного опыта.

Когда Акбар выступал в поход «под предлогом участия в охоте», это выглядело настолько внушительно, что большинство оппонентов предпочитало придержать языки. Излюбленным способом охоты у Моголов был так называемый камаргах, или круговая облава, для участия в которой привлекались значительные воинские соединения. Способ этот ценили и Чингисхан, и Тимур, главным образом за то, что он обладал качествами военной тренировки. Солдаты, используемые как загонщики, образовывали огромный круг и, сужая его, медленно продвигались по направлению к центру. В 1567 году по случаю такой охоты пятьдесят тысяч загонщиков окружили площадь диаметром в шестьдесят миль; загонщики в течение месяца постепенно добились того, что все животные, главным образом олени, оказались окруженными на площади диаметром всего в четыре мили. Акбар въехал верхом в этот круг. Императора сопровождало несколько человек придворных, но охотился он в одиночку, используя в качестве оружия попеременно лук и стрелы, меч, копье, мушкет и даже аркан. Круг оставался замкнутым, и на этой стадии охоты сложнее всего было не дать животным вырваться за его пределы: Джаухар и его друзья упустили нескольких на своем участке линии во время охоты, устроенной шахом Тахмаспом для Хумаюна, и на них был наложен штраф – по коню и по золотой монете за каждого убежавшего оленя. В определенное время на место цепи людей ставили плетеные ограждения. В 1567 году Акбар охотился в течение пяти дней, после чего наступила очередь придворных, которых потом сменили дворцовые слуги; последними получили право на охоту военные всех родов войск, принимавшие участие в облаве. Причем такая многолюдная охота порой оказывалась занятием весьма опасным, и Абу-ль-Фазл сообщает по меньшей мере о двух случаях, когда, пользуясь общей неразберихой, люди сводили между собой личные счеты. Как только простые солдаты убивали свою долю добычи, наступал традиционный для священнослужителей момент просить пощады для остальных животных. Впрочем, во время одной такой охоты, перед началом массовой бойни, Акбар, который как раз тогда увлекался мистическими опытами, вдруг приказал отпустить всех загнанных животных невредимыми. Подобное внезапное отвращение к убийству никого бы не удивило сейчас, но, безусловно, показалось странным боевым соратникам Акбара.

Сам Акбар больше всего любил охоту с так называемым «индийским леопардом», то есть гепардом. Первого гепарда он получил в подарок, когда вместе с отцом прибыл в Хиндустан в 1555 году. Акбар очень привязался к «этому необыкновенному животному». Гепардов содержали в особых ямах или клетках из прутьев, причем через месяц или два они приучались слушаться своего хозяина, их можно было свободно отпускать на охоту за оленем, которого они убивали, а потом возвращались к хозяину, как возвращается ловчий сокол. Акбар занимался своими гепардами очень серьезно. Они были разделены на восемь разрядов, их мясной рацион распределялся соответственно. На них надевали безрукавки, украшенные драгоценными камнями, а во время выезда на охоту они восседали с завязанными глазами на красивых коврах. На то, какой гепард сразит больше оленей за день, заключались пари, и гепард, перепрыгнувший в 1572 году широкий овраг, чтобы схватить оленя, был возведен в ранг главы гепардов, и во время торжественной процессии по этому случаю перед ним несли барабан и били в него.

Охота была субституцией войны как для тех, кто охотился, так и для тех, на кого охотились. При отлове диких слонов, пешей охоте на тигра, заключении пари в окружении свободных гепардов и участии в общей потасовке после окончания камаргаха, она нередко становилась такой же опасной, как и война. Даже в пятьдесят четыре года Акбар имел безрассудство однажды лунной ночью схватить за рога оленя-самца, тот сбил императора на землю и ранил рогом в мошонку. Акбар болел два месяца, и Абу-ль-Фазл удостоился высокой чести прикладывать бальзам к этой самой интимной из ран.

Наиболее неспокойными областями быстро растущей империи Акбара были земли к востоку от Бихара и Бенгалии и к западу от Кабула. Бихаром и Бенгалией вплоть до своей смерти в 1572 году управлял афганец Сулейман Каррани, который попросил у Акбара достаточно свободную форму вассальной зависимости, и Акбар с этим согласился. В беспорядки, возникшие после смерти Сулеймана, Акбар вмешался обычным способом, и в 1575 году обе провинции были завоеваны и стали частью империи Моголов. Впрочем, Бенгалию пришлось позже еще несколько раз завоевывать заново, так как составлявшие там большинство населения афганцы возмущались против Моголов, вытеснивших из Дели представителя афганской династии Шер-шаха. Вокруг Кабула шла напоминающая о днях молодости Бабура нескончаемая семейная распря между сводным братом Акбара Хакимом и его двоюродными братьями Сулейманом и Шахрухом. Сама по себе распря эта не имела особого значения, но Хаким, как брат Акбара, был единственным возможным претендентом на трон, и постоянно существовала опасность, что недовольные сплотятся вокруг него для более серьезного восстания. Армии Акбара должны были готовиться к решающему выступлению и на запад, и на восток во имя сохранения статус-кво. Кульминация наступила в 1580 году, когда оба фланга объединились против центра. Хаким захватил Пенджаб и осадил Лахор; одновременно он был провозглашен императором Бенгалии. Два мятежа сразу представляли наиболее сильную угрозу империи Моголов со времен первых дней после смерти Хумаюна, но Акбар был в состоянии подавить оба. В соответствии со своей постоянной политикой он обошелся с бунтовщиками достаточно снисходительно с той целью, чтобы их сторонники вели себя мирно в пределах империи.

Акбар распространял свою экспансию и на юг. Он постепенно усиливал свой контроль над Мальвой. В 1572 году отобрал Гондвану у ее замечательно храброй королевы-воительницы рани Дургавати, а в 1573-м завоевал Гуджарат. И возможно, наиболее значительным аспектом его политики следует считать постоянное усиление влияния в Раджастхане. Акбар правильно понимал особую важность Раджастхана для своего плана объединить две религиозные общности Хиндустана в одну нацию. Можно сказать, что Раджастхан представлял и представляет сейчас самый дух Древней Индии как оплота индуизма. То была единственная часть субконтинента, не считая самой южной его оконечности, которая оставалась почти полностью индуистской после пяти веков мусульманского господства. Суровые пустыни региона и знаменитый воинский дух раджпутов удерживали мусульманских султанов от завоевания Раджастхана.

Акбар поступал более хитро, распространяя свое влияние на эти земли путем браков с дочерьми местных правителей, в то время как его войска то и дело захватывали различные крепости на восточных границах территории. Но поперек дороги ему встал гордый отказ правителя из династии Рана в Меваре, главы старшего королевского дома во всем Раджастхане, вести с ним какие бы то ни было дела. Клан Рана владел своей столицей, большой крепостью Читор, почти без перерыва восемь столетий. История ведет их происхождение от некоего Баппы, обосновавшегося там в 728 году, легенда возводит этот род к богу Раме, а через него к самому Солнцу. Тогдашний правитель из этой династии носил имя Удай Сингх и был главной фигурой индуизма в северной Индии, так же как Акбар к тому времени мог считаться главной фигурой для мусульман. Положение осложнилось и тем, что Рана открыто выражал свое презрение радже Амбера за то, что тот унизил себя, отдав дочь в гарем Могола. Столкновение было неизбежно, и Акбар решил выступить на Читор.

Удай Сингх в этой ситуации повел себя в стиле, совершенно несвойственном традиционному представлению о раджпутах, известных в истории тем, что они предпочитали смерть бесчестью. Прослышав о планах Акбара, он оставил Читор под защитой восьми тысяч раджпутов во главе с отменным военачальником, а сам вместе с семьей укрылся в безопасном месте среди холмов. Эта акция навлекла на голову Удай Сингха поношения романтически настроенных историографов в выражениях типа «трусливый царевич», «недостойный сын благородного государя», «вечный позор», «унижение для своего народа» и даже «выродок», как сказано в анналах Раджастхана. Но то было тактическое отступление, которое совершил бы любой современный генерал при подобных обстоятельствах. Читор имел репутацию неприступной крепости, но на деле это было не так. Им овладел Алауддин в 1303 году, а сравнительно незадолго до описываемых событий, в 1535 году, его захватил султан Гуджарата Бахадур. Можно спорить по поводу того, что Удай Сингх не мог бы – или не захотел бы? – взглянуть на проблему глазами современных военачальников, и что он, по сути дела, предоставил восьми тысячам раджпутов возможность погибнуть в порыве традиционной храбрости отчаяния. Однако он оставил в Читоре достаточно продовольствия, чтобы кормить гарнизон в течение нескольких лет, и приказал опустошить всю округу в радиусе многих миль, чтобы моголы не могли использовать местные ресурсы. К тому же не было уверенности, что Читор непременно падет, но если бы такое произошло, Акбару достался бы всего лишь один укрепленный пограничный форт и поросшая колючками пустынная территория. Долгоиграющий результат акции Удай Сингха оказался более благотворным. Правитель еще до того приказал создать искусственное озеро примерно в семидесяти милях на юго-запад от Читора, на одной из самых привлекательных оборонительных позиций в мире, в плодоносной долине, окруженной кольцом высоких холмов и представляющей собой природную крепость с поперечником во много миль. Здесь Удай Сингх построил для себя дворец, а впоследствии на этом месте вырос названный по его имени один из красивейших городов Индии – Удайпур, который стал в дальнейшем столицей Мевара.

24 октября 1567 года Акбар подступил к крепости Читор, выстроенной на скале длиной в три с четвертью мили и наибольшей шириной в тысячу двести ярдов; крепость так круто вздымалась над окружающей равниной, что показалась писателю начала нашего столетия похожей на «огромный броненосец среди моря».[31] Лагерь Акбара растянулся чуть ли не на десять миль, и таким образом, конфронтация развернулась на широком протяжении, как и подобало столкновению между крупнейшими индийскими и мусульманскими силами в северной Индии. Мусульманские хроники всячески подчеркивали священный характер войны и называли ее участников воинами за веру – гази, однако на деле все обстояло не столь просто. Шла серьезная борьба по иным причинам и направлениям. Под началом у Акбара находились такие известные индийские вожди, как Бхагван Дас и Тодар Мал, но их присутствие в армии, выступавшей против Рана из Мевара, было не столь уж удивительным, если бросить взгляд в несколько более отдаленное прошлое. Всего за тридцать лет до описываемых событий предыдущий повелитель Мевара выступил из Читора в союзе со своим соседом, мусульманским владыкой Гуджарата султаном Бахадуром, с целью захватить и разделить между собой близлежащее королевство Мальва. Среди множества княжеств, как индусских, так и мусульманских, неизменно стремящихся к расширению своих владений, союзы большей частью заключались в соответствии с политическими интересами. И междоусобные стычки помогали повелителям моголов увеличивать владения, точно так же как позднее междоусобицы помогали англичанам.

Акбар намеревался использовать два основных приема осады крепости: во-первых, минирование и последующие взрывы, а во-вторых, так называемые сабаты – крытые подходы. Он также собирался предпринять артиллерийский обстрел внутренней части крепости, однако такой обстрел не принес бы значительных результатов, потому что все важные здания были защищены высокими стенами, и, следовательно, успешный обстрел можно было бы вести только с высоко расположенных позиций, дающих возможность видеть то, что находится за стенами, и наносить прицельные удары.

Минирование представляло собой чрезвычайно сложный процесс. Саперы, прикрываемые с тыла артиллерийскими батареями, подкапывались под скалу до тех пор, пока не достигали места под стеной. После этого они должны были выкопать камеру и наполнить ее порохом. Защитники крепости видели, где начинается подкоп, но не могли уверенно определить его дальнейшее направление визуально, поэтому они часто прислушивались, прижимая ухо к земле, к доносящимся до них звукам и принимались рыть собственный подкоп к месту, где располагалась камера. Бывали случаи, когда осажденным удавалось, пробившись к камере сзади, перехватывать мешки с порохом, можно сказать, почти из рук у тех, кто эту камеру ими наполнял спереди, сохраняя таким образом в целости стену крепости и пополняя свой склад боеприпасов.

Под Читором в течение месяца были заложены две мины, на близком расстоянии одна от другой, однако фитили, к несчастью, оказались менее надежными, чем порох. Предполагалось, что оба взрыва произойдут одновременно, но между первым и вторым прошло некоторое время. Штурмовые группы, ожидая лишь одного взрыва, ринулись к стене крепости и находились в проломе, когда прогремел второй взрыв. Погибли две сотни моголов и среди них несколько любимых военачальников Акбара.

После этой трагической неудачи Акбар сосредоточил все усилия на сабате, сооружении куда более сложном, чем подкопы, и потому даже не завершенном. По идее это было постепенно растущее укрепление, предназначенное для того, чтобы обеспечить нападающих почти столь же надежной защитой, которой пользовались осажденные, и медленно продвигающее их к цели. Оно представляло собой крытый проход – в Читоре достаточно широкий, чтобы по нему могли проехать бок о бок десять всадников, и достаточно высокий, чтобы по нему мог двигаться человек на слоне, держа в руке поднятое вертикально копье. Стены прохода строили из камня, скрепленного глиной, и они могли отражать пушечные ядра, а крыша была деревянной, с кожаными сыромятными креплениями. На крыше и в боковых стенах были устроены камеры с бойницами, в которых, точно в крепости, укрывались оружие и стрелки. Сабат под Читором продвигался извилистым путем, вероятно, из-за крутого рельефа склона, однако Абу-ль-Фазл сообщает, что в результате ни один из участков крепостной стены не оставался недоступным для огня могольских орудий, укрытых в камерах. Передняя часть сабата постоянно надстраивалась, и нет нужды особо подчеркивать, насколько опасным было это место работы; Несмотря на то, что мастера и чернорабочие находились под защитой переносных щитов, обтянутых сыромятной кожей (показатель того, что начальная скорость пуль была в то время очень низкой), ежедневно погибало около двухсот человек. Но по мере того как этот опаснейший участок работы продвигался все ближе к стенам крепости, росло преимущество осаждающих. Гораздо легче, оставаясь под надежным прикрытием и без особых затруднений перезаряжая оружие, вести обстрел под острым углом вверх, нежели вниз. А сверх того, чем с более близкого расстояния вели огонь укрытые в сабате пушки, тем большие разрушения они причиняли выбранному для обстрела участку крепостной стены; увеличивалась таким образом и прицельность стрельбы по уже поврежденным местам. Как только широкая пасть сабата приблизилась бы к самой стене, слоны и воины, находившиеся в надежном укрытии, ринулись бы к пролому и, форсировав его, ворвались бы в крепость. Сабат Акбара был вероломной бронированной змеей, которая, медленно извиваясь, подползала к цели, чтобы вонзить зубы в стены Читора и разрушить их.

Акбар проявлял самый горячий интерес к сабату и проводил немалое время на его крыше, стреляя из укрытия по осажденным. Кто-то из хронистов утверждал, что именно пуля Акбара, выпущенная им из любимого ружья, носившего имя «Санграм», сразила коменданта крепости, когда тот присоединился к защитникам пролома, наконец-то проделанного в стене осаждающими 23 февраля 1568 года. Вполне вероятно, что так оно и было: Акбар всерьез занимался искусством стрельбы, у него было сто пять мушкетов в личном употреблении, но только «Санграм» удостоился записи в книге охотничьих достижений Акбара: из этого ружья император убил во время облавы тысячу девятнадцать животных. Акбару очень нравилось наблюдать за изготовлением оружия в дворцовых мастерских. Следует добавить, что в обычае у Абу-ль-Фазла, а вслед за ним и у других историков, было приписывать любое открытие второй половины XVI века, будь то техника, медицина или культура, плодовитому уму императора. Во всяком случае, был ли роковой выстрел только приписан Акбару из угождения или пуля вылетела из чьего-то другого ружья, вполне предсказуемым результатом гибели военачальника оказалось немедленное падение крепости. Поначалу никто из моголов не знал, кто такой этот погибший человек благородной наружности, однако вскоре в разных местах крепости вспыхнули столбы огня, и Бхагван Дас объяснил Акбару, что пуля угодила в Джаймала, а огни знаменуют джаухар – раджпутский обычай поджигать своих женщин перед уходом в смертельный бой. Воины-раджпуты с честью пали в последующем сражении, но Акбар в дальнейшем запятнал свою победу, уничтожив более сорока тысяч крестьян, живших в крепости. Акбар в особенности жаждал выместить гнев на тысяче стрелков из мушкетов, причинивших большой урон его войску, но те спаслись при помощи невероятно дерзкой хитрости: они связали своих жен и детей и, грубо погоняя их, словно только что захваченных пленников, а сами вполне успешно выдавая себя за отряд победоносных моголов, благополучно вышли из крепости.

Англичанин сэр Томас Роу, посетивший Читор пятьдесят лет спустя, нашел крепость опустошенной и лежащей в развалинах, и его убедили, что моголы подобным же образом разоряли все древние города, которые захватывали. «Не понимаю, по какой причине, – заметил сэр Томас. – Разве только они ничего не помнили о величии прошлого и считали, что их династия и история мира – ровесники». Он был явно введен в заблуждение. Жестокая резня в Читоре нехарактерна для общей политики Акбара. Когда спустя год была взята соседняя крепость раджпутов Рантхамбхор, с ее населением обошлись гораздо мягче. Отчасти, быть может, потому, что эта крепость сдалась быстрее. Однако Читор, сильнейшая крепость старшего царевича раджпутов, была символом, который вызывал безмерный гнев Акбара, и потому Великие Моголы в следующем столетии из чисто политических соображений твердо придерживались решения не восстанавливать укрепления Читора. Но при всем этом кампания Акбара потерпела неуспех в главном ее смысле. К 1579 году все влиятельные раджпутские князья признали верховную власть Акбара – за исключением Рана из Мевара, хотя с этого времени он известен в истории как правитель Удайпура.

В честь падения Читора Акбар совершил паломничество, частично пешком, на могилу ходжи Муин-уд-Дина Чишти в Аджмере. Император уже в течение шести лет совершал это ежегодное паломничество и слушал песнопения деревенских певцов, возносящих хвалу святому. На дороге, по которой Акбар двигался из Агры в Аджмер, были через равные промежутки установлены так называемые кос минар – изящные кирпичные башенки, дорожные вехи, украшенные рогами оленей, убитых лично Акбаром во время его продолжительных охот. Но на этот раз религиозный пыл Акбара был вызван живым членом монашеского ордена Чишти. Вопреки более чем достаточному количеству жен двадцатишестилетний император до сих пор не имел наследника. Все дети, рожденные ему женами, умирали в младенчестве. У Акбара вошло в обыкновение обращаться к членам ордена с просьбами молиться о наследнике, и шейх Салим Чишти, живущий в Сикри, предсказал императору, что у него родятся три сына. Вскоре после этих утешительных предсказаний дочь раджи Амбера забеременела, и Акбар, во имя того, чтобы сбылось благоговейно воспринятое пророчество, отправил супругу пожить в доме шейха Салима. 30 августа 1569 года там и родился ребенок. Позже, когда он станет императором, его нарекут Джахангиром, но при рождении мальчику дали имя Салим в честь святого шейха, а в своей автобиографии он напишет, что отец его не называл иначе, нежели Шейху-баба,[32] прозвищем, образованным от слова «шейх». Предусмотрительно выждав пять месяцев, чтобы убедиться с достаточной основательностью, что и этот ребенок не уйдет в мир иной во младенчестве, Акбар еще раз совершил пешее паломничество в Аджмер – поблагодарить за чудо. А пророчество шейха Салима сбылось полностью. К шейху была отправлена другая жена Акбара и благополучно родила императору в 1579 году второго сына, Мурада. В 1572 году, когда весь двор находился в Аджмере, на свет появился третий сын, которого назвали Даниялем в честь местного святителя из того же ордена Чишти, в чьем уединенном жилище родился ребенок.

Акбар находился под таким впечатлением подобной последовательности событий, что решил учредить и построить новый столичный город в Сикри – в честь шейха Салима. С начала своего правления он сделал своей столицей Агру, а не Дели (так оно и оставалось вплоть до 1648 года, когда Шах Джахан перевел в Дели свою администрацию) и в 1565 году велел снести старое кирпичное укрепление Сикандар Лоди в Агре и начал возводить великолепную стену из обработанного песчаника, семидесяти футов высотой, окружающую всю территорию Красного форта Агры, получившего свое название по цвету этой стены. Она имеет форму лука, прямая «тетива» которого обращена к реке Джамне. Дворцы Акбара были построены на этой стене; из них он мог наблюдать любимые им бои слонов на ровном пространстве между рекой и крепостью: место было выбрано специально таким образом, чтобы разгоряченные животные могли в любое время войти в воду и остынуть. Из построенных из песчаника дворцов Акбара сохранился до сих пор лишь один, так называемый Джахангири Махал; остальные были снесены, по большей части Шах Джаханом, чтобы освободить место для более изысканных мраморных зданий вдоль той же самой реки. На строительство стены и нескольких дворцов ушло более пяти лет, но в течение этого достаточно бурного времени Акбар успел основать в семи милях от Агры временный и очень красивый городок, где он отдыхал и развлекался «порою состязаниями арабских гончих, порою полетом разных птиц»; играл Акбар и в поло по вновь изобретенному способу, вызывавшему сильное возбуждение: в игре использовали светящийся шар из тлеющего дерева палас, что позволяло предаваться этому развлечению ночью. (Играть с Акбаром в поло было небезопасно: один игрок был даже отправлен в паломничество в Мекку за недостаток подлинно спортивного духа.) Этот временный город назывался Нагарсин, и ныне от него ничего не сохранилось, однако уже близко к завершению работ в Агре мысли Акбара обратились к более впечатляющему проекту, и в 1571 году его каменщики были переведены в Сикри, деревню, где жил шейх Салим Чишти. По счастливой случайности шейх построил свое жилище на невысоком холме из твердого красного песчаника, прекрасного строительного материала, легкого в обработке и достаточно прочного. В последующие четырнадцать лет новому городу предстояло вырасти на холме, в буквальном смысле слова восстав из камня под ногами. Для его наименования к названию деревни Сикри прибавили слово Фатехпур, что в переводе означает «город победы».

Ныне Фатехпур Сикри – наиболее сохранившийся в мире город-призрак. Климат Индии милосерден если не к людям, то к камню, и современный любознательный посетитель города легко может убедиться, что эти замысловатые, похожие на шкатулки здания, украшенные сложным каменным орнаментом, четким и не пострадавшим от выветривания, выглядят так, будто их построили вчера. Однако называть нынешний Фатехпур Сикри городом в обычном смысле слова было бы не совсем правильно. В полной сохранности находится дворец, хотя обширная замощенная территория вокруг него застроена домами, расположенными в свободном порядке, как частными, так и доходными, сдаваемыми внаем, и поневоле возникает предположение, что перед нами воплощение мечты некоего архитектора о маленьком утопическом городке для избранного сообщества эстетов. Настоящий город занимал значительное пространство вокруг подножия холма, на вершине которого находились дворец и большая мечеть. Придворные Акбара и множество участников его военных походов строили здесь жилища для себя, нередко временные, – ведь столичный город тех времен, по существу, представлял собой имперский военный лагерь в домашних условиях. Сам Акбар и тысячи его ремесленников тем временем творили свои шедевры на вершине холма. От этого города не осталось ничего, за исключением окружающей его стены, возведенной по приказу Акбара в целях защиты.

В отличие от более поздней архитектуры Моголов, сочетавшей персидский стиль с индийским, здания, возведенные при Акбаре в крепости Агры и в Фатехпур Сикри, были по стилю чисто индийскими. Образцом для подражания послужил небольшой дворец, построенный в начале XVI века индийским раджой Маном Сингхом в крепости Гвалиор, тот самый, которым Бабур восхищался в 1528 году так же, как и сходными по архитектуре, украшенными каменной резьбой зданиями в Чандери. Один из западных путешественников отмечает в своих записках, что здания времен Акбара и его предшественников похожи на деревянные дома, но выстроены из камня, – технические особенности конструкций и орнаментировки в точности те же, что и у мастеров, строивших из дерева в других странах. Индийский каменщик вырубал двери, перекрытия, перемычки, перегородки, перила, балки и даже доски для пола из природного песчаника точно так же, как плотник эпохи Тюдоров резал все это из дуба. Обработанные поверхности он точно так же покрывал резьбой и соединял детали при завершении строительства точно таким же способом, за исключением того, что ему не надо было соединять их при помощи колышков: собственный вес камней удерживал их на месте. Дворцовые здания в Фатехпур Сикри состоят только и исключительно из каменных столбов и плит, с идеальной точностью пригнанных друг к другу; плиты большей частью привозили на место в полностью готовом состоянии, и это значительно ускоряло строительство.

Фатехпур Сикри включает много причудливых зданий, например Пандж Махал, дворец для обитательниц гарема, имеющий пять этажей, опирающихся на колонны и отгороженных от внешнего мира изящными каменными решетками, сквозь которые женщины могли видеть все, но их самих увидеть было невозможно. Каждый из этажей был по площади меньше того, что находился под ним, вплоть до маленького павильона на самом верху. Или украшенный большими резными консолями под карнизами дом Бирбала, надоедливого льстеца, который, тем не менее, был любимым придворным Акбара. Внутренняя часть этого дома тоже была великолепной. Комната в так называемом дворце Джодха Баи наводит на мысль, насколько элегантной она выглядела, когда полы в ней были устланы богатыми коврами с разбросанными по ним вышитыми шелковыми валиками, на которые так удобно опираться, когда альковы полны флаконами духов и женскими безделушками. Интерьер диваны хае, то есть зала для личных аудиенций Акбара, справедливо прославлен за свою архитектурную изысканность и концепцию, очень точно отражающую характер Акбара и его представление о себе. Снаружи кажется, что в здании два этажа, но изнутри оно являет собой один высокий покой, посредине которого возвышается мощный, расширяющийся кверху резной столб, на середине высоты покоя соединенный с балконами четырьмя изящными мостиками. Принимая посетителей, Акбар восседал на круглой площадке в центре столба; те, кто принимал участие в разговоре, могли находиться на балконах со всех четырех сторон и, если им нужно было что-то вручить императору, могли подойти к нему по одному из мостиков; те, кто был приглашен на прием, но не должен был принимать участие в разговоре, стояли внизу и слышали все, что говорилось наверху.

Несмотря на то, что постройки Акбара производили сильное впечатление – а к уже упомянутым следует добавить возведенные за время его правления форты и дворцы в Аджмере, Лахоре, Аттоке на Инде, в Аллахабаде при слиянии Джамны с Гангом, Сринагаре в Кашмире, – архитектура его периода далека от того, чтобы считать ее вершиной достижений Великих Моголов в этой области, а здания в Агре и Фатехпур Сикри, замечательные сами по себе, значительно менее привлекательны, нежели их образец в Гвалиоре. Причина отчасти заключается в том, что орнаменты Гвалиора кажутся более свободными, к тому же значительно разнится и материал: песчаник в Гвалиоре имеет цвет светлого меда, и свет, падающий на рельефы, создает великолепную игру тонов. Более темный песчаник в Фатехпур Сикри гораздо менее чувствителен к изменениям света и тени и придает мрачный и плоский вид многим зданиям.

Наивысшие достижения Моголов в архитектуре относятся к более поздним царствованиям, но кое-что может быть отмечено во дворе большой мечети, где Шах Джахан велел облицевать мрамором и украсить орнаментом гробницу умершего в 1572 году шейха Салима Чишти. И как ни странно, один монументальный памятник был построен как раз перед тем, когда начали возводить первые здания в Фатехпур Сикри, но не по воле и указанию Акбара, который позже оказал значительное влияние на развитие могольской архитектуры. Это гробница Хумаюна в Дели, и ее создание было проявлением любви и верности его старшей вдовы Хаджи Бегам. Зодчий, выбранный ею, Мирак Мирза Гияс, вероятнее всего, был персом, и по его проекту в Индии появилось первое сооружение с куполом в персидском стиле – таком же самом, как и гробница Тимура в Самарканде. Купол – исключительная примета мусульманской архитектуры в Индии (в индуистских храмах, где используются главным образом горизонтальные опорные балки, этот принцип неприемлем), однако купола мусульманских сооружений в Индии имеют уплощенную форму, напоминая половинку грейпфрута, в противоположность высоким персидским куполам, как бы поднимающимся на стройной шее. Чтобы привести в соответствие красивые внешние линии с не слишком высокой внутренней камерой, на персидских куполах делают два покрытия с некоторым пространством между ними, и гробница Хумаюна следует этому образцу. Работы начались в 1564 году, и Хаджи Бегам, совершив паломничество в Мекку, основала свою резиденцию непосредственно возле лагеря строителей и наблюдала за строительством вплоть до его окончания в 1573 году. Однако выбранный ею проект оформления гробницы опередил время. Тот же стиль был использован сразу после этого при строительстве гораздо меньшей гробницы Аткахана, которая находится рядом с гробницей Хумаюна и, возможно, возведена теми же мастерами, но стиль этот забыли в Индии вплоть до того времени, когда он возродился в усовершенствованной форме через шестьдесят лет при создании Тадж Махала.

Фатехпур Сикри был полностью обитаемым примерно четырнадцать лет. В 1585 году Акбар перевел свой двор в Пенджаб, откуда в течение последующих лет совершил три поездки в Кашмир, а когда в 1598 году вернулся в центральную область империи, то направился не в Фатехпур Сикри, а в Агру. Лишь малая часть города у подножия дворца осталась обитаемой, и так оно обстоит и поныне: никогда больше Фатехпур Сикри не повторил короткого периода своего блистательного расцвета. Тем не менее годы правления, проведенные там Акбаром, были наиболее плодотворными и творческими. Именно здесь он установил стиль жизни и культуры, продолжаемый его потомками по меньшей мере столетие, а также тот обширный административный аппарат, который все это поддерживал. Именно тогда Акбар принял на службу Абу-ль-Фазла, сохранившего в своей хронике все подробности для будущих поколений.

Два труда Абу-ль-Фазла, «Акбар-наме» («История Акбара»), включающий 2506 страниц в издании на английском языке, и «Айни Акбари» («Уложения Акбара»), включающий 1482 страницы, безусловно, следует считать самым полным и подробным описанием дел и событий одного правящего двора, написанным одним человеком. Вопреки, а может, и благодаря своей так называемой необразованности Акбар проявлял страстный интерес к книгам. В то время как другие собирали великолепные коллекции манускриптов, он создал, как было установлено где-то году в 1630-м, библиотеку в двадцать четыре тысячи томов. У него были копии, прекрасно иллюстрированные, всех имеющихся трудов. Он учредил департамент переводов с особым помещением в Фатехпур Сикри для переводчиков, переводивших на персидский язык тимуридские хроники с тюрки, индийских классиков с санскрита и даже христианские Евангелия с латыни, привезенные ко двору Акбара португальскими иезуитами. А что касается его собственного жизнеописания, он не удовлетворился полной хроникой Абу-ль-Фазла, но организовал написание первоисточников.

В то самое время как Абу-ль-Фазл получил приказание «изобразить пером правдивости славные события и наши завоевательные победы», старейшим членам общины, принимавшим непосредственное участие в свершении великих дел, было дано повеление написать воспоминания. Сестра Хумаюна Гульбадан начала свое повествование словами: «Был получен приказ написать, что я знаю о деяниях Бабура и Хумаюна». Ее повесть – один из трех дошедших до нас мемуаров подобного рода. Два других написаны личными слугами Хумаюна Джаухаром и Баязидом; последний перенес апоплексический удар, не мог написать сам и продиктовал несколько сбивчивое описание событий переписчику Абу-ль-Фазла в Лахоре. Сходные указания были направлены в провинции каждому, кто владел важными сведениями, – эти люди должны были явиться ко двору и продиктовать свои воспоминания переписчикам. Сам Абу-ль-Фазл, по его собственному утверждению, «вступил на путаные тропы поисков» и ходил опрашивать стариков, собирать документы и записи. В помощь ему для записи повседневных событий Акбар учредил особую канцелярию, в которой постоянно дежурили два писца, регистрируя каждую минуту придворного распорядка, – не только важные дела, но и сведения о том, что Акбар ел и пил, как долго он пробыл в гареме, сколько в точности времени спал и бодрствовал, какие замечания высказал, какие животные были убиты на охоте, какие заключены пари, кто приехал, кто уехал, браки, рождения, прочитанные книги, умершие лошади, результаты шахматной или карточной игры, не говоря уже о «событиях примечательных».

Некий англичанин, побывавший при дворе Великих Моголов во время следующего царствования, отмечал, что при императоре «состоят писцы, которые по очереди ведут записи о том, что он делал, дабы ни одна мелочь, им совершенная за всю его жизнь, не осталась незамеченной, никоим образом и ни в коем случае, вплоть до того, сколько раз он ходил по нужде, как часто лежал с женщинами и с какими; и так до самого конца, дабы после его смерти из записей обо всех его поступках и речах было извлечено то, что достойно упоминания в анналах». Абу-ль-Фазл тоже окружил себя группой лиц, которые помогали бы ему должным образом освещать все эти деяния и события, но, к несчастью, обнаружил, что большинство членов этой группы имеют «порочную склонность заворачиваться в собственные умозаключения, словно шелковичный червь в свой кокон и, полагая, что иным способом найти путь к истине невозможно, по-лисьи хитро протаскивали свои взгляды».

«Акбар-наме» была хронологически последовательной летописью, и Абу-ль-Фазл, умерший за три года до смерти Акбара, естественно, не мог ее завершить; однако в течение семи лет (работая одновременно в пяти направлениях) он создал свой второй труд «Айни Акбари», поразительную комбинацию из географического справочника, альманаха, научного словаря, уложения правил и процедур и статистического обзора. Понятно, что большинство изысканий принадлежало не самому Абу-ль-Фазлу, – он должен был опираться на факты и цифры, предоставляемые ему различными государственными учреждениями, – однако он совершил истинный подвиг координации. Чтобы дать читателю хотя бы беглое представление о разнообразии тем и материалов этого труда, скажем, что книга включает, например, правила подсчета потерь дерева при рубке леса, правила смазывания верблюдов маслом и введения масла им в ноздри, подробные указания, как чистить одновременно шестнадцать мушкетов при помощи специального колпака. В более серьезных научных разделах речь идет о разных алфавитах и сравнительной этимологии, о происхождении различных систем хронологии в мире, математических методах определения формы и размеров Земли. Из раздела, толкующего об одном из многих управлений при дворе, ведающем столом императора и кухней, мы узнаем, что повелитель принимал пищу только один раз в день; что пища эта на пути от горшка к тарелке пробовалась на присутствие в ней яда трижды, после чего каждое блюдо опечатывал своей личной печатью главный повар – мир бахавал, – чья печать стояла также на емкостях с хлебом, творогом, соленьями, мелкими лимонами, свежим имбирем, доставляемыми к королевскому столу длинной процессией слуг в сопровождении телохранителей; что караваны с дынями и виноградом прибывали круглый год из областей, где наступал сезон созревания этих плодов; что суда, груженные льдом с гор между Пенджабом и Кашмиром, приплывали в столицу ежедневно нескончаемой чередой; что Акбар, где бы он ни находился, пил воду только из Ганга, но разрешал использовать дождевую воду для приготовления пищи. Список этот может быть продолжен до неопределенного множества, поскольку около полутора тысяч страниц отведено записям сведений о самом императоре, его владениях и различных ведомствах его администрации.

Одним из наиболее интересных ведомств при Акбаре в Фатехпур Сикри было ведомство художников. Акбар унаследовал от отца двух персидских художников, Мирсаида Али и Абд-ус-Самада, но большая часть художников, работавших под их началом в придворной студии, была индусами, обучавшимися в Гуджаратской школе живописи; в результате могольский стиль представляет собой сочетание персидской и индийской традиций, в большинстве случаев усовершенствованных. Ведомство художников было тесно связано с библиотекой, поскольку в этот период почти вся их работа сводилась к иллюстрированию рукописных книг и, таким образом, была связана с соответствующим базисом. Каждый художник развивал по мере своих способностей свое особое мастерство – это могло быть создание первичного общего контура, заполнение его красками, проработка отдельных деталей ландшафта или выражения лиц; в результате три или четыре художника нередко трудились над одной миниатюрой. В конце недели каждую только что законченную работу передавали Акбару для одобрения или замечаний, и он назначал исполнителям вознаграждение в соответствии со своей оценкой. Весьма счастливым для истории искусства оказалось то обстоятельство, что ни персы, ни моголы не обращали внимания на запрет Корана изображать живые существа, будь то люди или животные. Мухаммед провозгласил, что любому человеку, осмелившемуся подражать могуществу Аллаха в созидании, изображая живых тварей, будет предложено в день Страшного суда наделить эти изображения жизнью, а если он в этом не преуспеет, ему придется пожертвовать изображенному свою жизнь. Этот запрет принудил художников в особо верных религиозной догме исламских странах сосредоточиться исключительно на каллиграфии или искусстве орнамента.

Как и в области архитектуры, могольский стиль в живописи достигнет своей вершины уже после правления Акбара. Живописные произведения его времени полны изысканных деталей, но им, как правило, не хватает общей, объединяющей художественной идеи, которой отмечены работы, исполненные по заказу его сына Джахангира. Причина отчасти заключается в том, что наибольшее количество миниатюр времен Акбара представляет собой иллюстрации к повествованию, а такого рода рисунки обычно перегружены деталями. И еще одно: в этом случае мы большей частью имеем дело с огромным множеством изображений конкретных и вполне реальных событий, и даже если эти картины создавались в уютном уединении студии в Фатех-пур Сикри, общее впечатление и мелкие физические подробности должны были передаваться точно. Манускрипты Акбара насыщены изображениями придворных празднеств, закладки садов, строящихся или осаждаемых крепостей, радостных встреч с близкими или высокомерно-враждебных – с побежденными, а также многолюдных баталий.

Обе книги Абу-ль-Фазла изобилуют подробностями широких реформ Акбара в области административной системы. Разумеется, одно из первых славословий придворного панегириста по отношению к своему повелителю посвящено тому, какое новое и устойчивое государство он создал, однако некоторые «инновации» Акбара существовали на более ранних стадиях индийской истории. К примеру, введенная при Великих Моголах система, в соответствии с которой наемные поставщики новостей обязаны были посылать регулярные отчеты из всех уголков империи, известна еще со времен Балбана, то есть с XIII века; проводимое Акбаром уменьшение налога с крестьян, увеличивающих размеры обрабатываемых полей, было установлено Гияс-ад-Дином Туглаком в XIV веке; строительство дорог с расположенными на определенных расстояниях караван-сараями, благодаря которым, в частности, улучшалась и ускорялась доставка почты, проводилось при том же Гияс-ад-Дине, при Бабуре и Шер-шахе. Кстати сказать, почта при Гияс-ад-Дине, если она работала на деле, как было задумано, по скорости опережала введенную Акбаром на два столетия позже.

Правитель из династии Туглакидов поселил скороходов с их семьями в хижинах, расположенных вдоль главных путей сообщения на расстоянии тысячи двухсот ярдов одна от другой; едва имперское донесение прибывало, каждый скороход должен был с наибольшей скоростью добежать до следующей хижины. Он нес в руке жезл с колокольчиками, звон которых издали предупреждал следующего гонца о необходимости быть наготове и продолжить эстафету. Система была экономичной хотя бы в том смысле, что требовала скорее троп, а не хороших дорог и к тому же щедро отводила скороходу целых пять минут на тысячу двести ярдов днем и вдвое больше времени ночью, делая технически возможной доставку послания со скоростью сто пятьдесят миль в сутки. По сравнению с этим имперская почта Акбара официально обязана была покрыть за то же время расстояние всего в семьдесят восемь миль. Шер-шах во время своего краткого пятилетнего правления (1549–1545) заложил немало оснований для будущих «построек» Акбара – и в упрощении системы сбора налогов, и в улучшении управления провинциями, и в обеспечении безопасности дорог (безопасность дорог в ту пору означала избавление от разбойников), и в установлении компенсации крестьянам за потравы, произведенные воюющими армиями. Но если многие реформы Акбара и осуществились, то лишь благодаря относительно спокойному периоду его правления в течение пятидесяти лет, позволившему закрепить изменения в рамках единой системы, которая надолго пережила самого Акбара. Он к тому же кардинально изменил Хиндустан, превратив его из государства военной диктатуры в государство, энергично управляемое разветвленной гражданской службой.

Империя при Акбаре разделялась на коронные земли – в их пределах налоги с земледельцев собирали чиновники, назначенные императором, и доходы поступали непосредственно в имперскую казну, – и так называемые джагиры, то есть земли, отданные в ленное, но ненаследуемое владение знатным людям, отвечающим за сбор налогов в этих владениях. В принципе это не было формой арендного хозяйствования; налоги с джагира включали установленную долю доходов ленника, причем имперские аудиторы следили за тем, чтобы все излишки своевременно попадали в казну или – что было нежелательно – чтобы любой неизбежный дефицит пополнялся за счет государства. Доля дохода ленника зависела от его военного ранга, так как структура общества все еще оставалась военизированной, и каждый, кто находился на имперской службе, даже художники в Фатехпур Сикри, имел воинский чин, назначаемый и оплачиваемый в зависимости от того, какое число конных воинов офицер может представить на военную службу в случае необходимости. Особой формой инфляции в могольском обществе была тенденция вельмож с течением времени выводить все меньше и меньше воинов на смотр. Мало-помалу, поскольку ни один из ленников не был готов выставить большой отряд, за исключением чрезвычайных случаев, на постоянное уменьшение установленного числа стали смотреть как на нечто вполне нормальное. Император поднял номинальный уровень каждого звания и, соответственно, уровень вознаграждения для того, чтобы сохранить прежнюю численность армии. Упорядочив таким образом существующее положение, Акбар на какое-то время приостановил процесс. Он ввел две степени для каждого звания: степень зат, которая определяла вознаграждение обладателя звания, и степень савар, которая устанавливала число представляемых им солдат, на это он теперь обязан был получить особое разрешение. Те, кто был солдатами только на бумаге – художники, писатели, государственные чиновники среднего уровня, – обладали, как и раньше, одной степенью, определявшей их жалованье; однако знатным присвоили две степени, к примеру, тысяча зат и пятьсот савар означало, что жалованье соответствует отряду в тысячу лошадей, а на смотр обладатель этих степеней обязан был представить пятьсот конников. Младшие чины получали жалованье наличными деньгами, в то время как представители знати или эмиры, каждый из которых во времена Акбара обладал степенью зат не меньше чем на пятьсот лошадей и обычно владел джагиром, пользовались в качестве жалованья дополнительной долей из собранных налогов.

Джагирдар, или обладатель джагира, вовсе не обязательно жил на его территории или обладал там официальной светской властью помимо сбора налогов. В каждой провинции существовала иерархия административных чинов, полностью повторявшая административную структуру центра. Четыре основных ведомства, как в центре, так и в каждой провинции, возглавлялись диваном, ответственным за финансы, мир бахши, ответственным за дела военные, мир саманом, занимавшимся мастерскими, лавками, транспортом и торговлей, и садром, или кази, ведавшим вопросами религии и закона. Высшие провинциальные чиновники могли сами быть обладателями джагиров; порой их джагиры находились в той же провинции, где они занимали административный пост, но столь же часто могли находиться и в другой области империи. Обычной практикой было не только перемещение администраторов из одной провинции в другую, но и регулярная замена одного джагира другим, в иной части империи. Такие перемены давали центральной власти несомненное преимущество, предотвращая возможность мятежей со стороны администраторов, обеспечивших себе поддержку местных сил. Недостатком подобной практики было то, что ни джагирдар, ни администратор не имели достаточно сильных мотивов развивать свою область, поскольку и тот и другой могли скоро оказаться совсем в другом месте. У каждого был чисто эгоистический интерес извлечь как можно больше выгоды из района, как только появится уверенность в отъезде, до тех пор, пока его непопулярность не достигнет опасного уровня. В результате наиболее успешно управляемыми оказались коронные земли империи.

Деньги при такой системе управления возвращались в казну с приятной быстротой. Человек, надеющийся преуспеть при дворе, считал необходимым поднести императору ценный подарок в обмен на каждую ступень своего возвышения и в связи с многочисленными подходящими оказиями в течение года; значительная часть имущества умерших знатных людей конфисковалась под более или менее благовидными предлогами. Однако пополнение имперской казны наличными деньгами могло осуществляться либо исключительно за счет дальнейших завоеваний и захватов новых земель, для чего в конечном итоге существовало практическое ограничение, либо за счет прироста сельскохозяйственной продукции. Последнее, как рассудил Акбар, не было бы слишком трудным. В то время в Индии площадь необрабатываемых плодородных земель значительно превышала площадь культивируемых. В результате обычных методов сбора налогов у крестьян возникло закономерное нежелание осваивать новые участки – пусть это и приводило бы к росту благосостояния, зато сборщики налогов увеличили бы свои и без того высокие притязания. Акбар дал распоряжение своим чиновникам предпринимать всевозможные меры, вплоть до прощения недоимок, дабы побудить крестьян брать в руки свободные земли поблизости от своих деревень. Как это происходило со многими реформами Акбара, взяточничество мелких чиновников на местах препятствовало полной реализации нововведений, но в качестве примера для сравнения с действиями императора можно привести положение в королевстве Голконда, расположенном к югу от владений Великих Моголов. В Голконде в то время применялась система откупов: право на сбор налогов в определенных областях продавалось на аукционах; чтобы оправдать достаточно высокий уровень своих затрат и получить прибыль, победивший на аукционе сборщик нещадно притеснял крестьянство; если же сам терпел неудачу, нещадно притесняли его самого, и он был вынужден занимать деньги у центральных налоговых властей под пять процентов ежемесячно (или шестьдесят процентов годовых), чтобы спасти положение до тех пор, пока он не выбьет нужные средства из крестьян. При Акбаре крестьяне в Хиндустане достигли жизненного уровня прискорбно низкого, однако в последующие два столетия уровень этот неизменно снижался.

Некоторые примеры из широкого круга реформ Акбара показывают общее направление его усилий к установлению рационального управления. В области сбора налогов Акбар унаследовал систему, при которой крестьяне платили налог натурой, но при опытном руководстве советника Акбара раджи Тодар Мала положение дел постепенно изменилось, и они стали платить наличными, первоначально часть цены за урожай текущего года, а позже – часть стоимости урожая за десять лет при дополнительной системе льгот в неурожайные годы. Абу-ль-Фазл заполняет сорок четыре страницы текста списками ежегодного урожая зерновых культур в семи провинциях за период в девятнадцать лет. Акбар также поменял налоговый год с лунного на солнечный, аргументируя это тем, что несправедливо получать с крестьян налог за лунный год (354 дня), в то время как земледелец получает урожай в течение года солнечного. Были предприняты шаги по усовершенствованию ткацких мастерских и рынка тканей; освобождение купцов от некоторых пошлин должно было стимулировать торговлю; это же послужило причиной для создания плана строительства дорог. Когда император захотел поехать в Кашмир, «три тысячи каменотесов, горнорабочих, дробильщиков щебня, а также две тысячи землекопов были отправлены выровнять дорогу»; в другом случае Хайберский проход впервые сделали доступным для колесных средств передвижения, а через Инд построили мост, что вызвало немалую тревогу у соседей Акбара к северу от Кабула. Чтобы сделать проверку войск более точной, Акбар возобновил клеймение лошадей – средство, ранее используемое Шер-шахом и имеющее своей целью предотвратить появление изо дня в день одного и того же росинанта в качестве коня, принадлежащего каждый раз новому солдату; по той же причине Акбар добавил к этому перекличку самих солдат по спискам, в которых каждому вояке дано было краткое описание. К нам попали подобные списки более позднего времени, и вот одно из типичных описаний: «Камр Али, сын Мира Али, сына Кабира Али, лицо желтое, лоб широкий, брови раздельные, глаза бараньи, нос торчит вперед, борода и усы черные, правое ухо отсечено мечом». Акбар занимался и решением социальных проблем. Он ввел запрет на браки между детьми, упразднил сати (сожжение вдов вместе с умершими мужьями), пытался ввести контроль над азартными играми и проституцией (для этих занятий в городах были отведены особые кварталы), внести относительный порядок в хаос индийских мер и весов, а также создать более удовлетворительную и либеральную систему образования.

Осуществление всего этого означало разрастание гражданских служб, и трагикомические штучки бюрократии были при дворе Моголов столь же убийственными, как везде. Прежде чем вновь назначенный офицер мог получить свое содержание, необходимо было совершить следующую процедуру. После того как император утверждал назначение и оно было внесено в ежедневные записи при дворе, из этих записей делалось извлечение и визировалось тремя чиновниками; затем документ вручали копиисту, и тот готовил сокращенный его вариант, который визировали четыре чиновника и на котором ставил свою печать первый министр. Документ передавали в военное управление, которое запрашивало реестр подчиненных офицеру солдат. Далее готовили постановление о жалованье, вносили сведения в записи всех имеющих к этому отношение ведомств и передавали постановление в управление финансами, где готовили расчет и представляли его на утверждение императору. Получив формальную санкцию, подготавливали платежное свидетельство и поочередно отправляли министру финансов, главнокомандующему и военному казначею. Последний писал окончательный фирман (указ), и этот фирман, подписанный шестью официальными лицами из трех ведомств, поступал в казну как платежный документ. В конечном счете именно на гражданской службе мог возвыситься истинный талант. Шах Мансур, который в качестве советника Акбара впоследствии помогал довести до конца многие реформы Тодар Мала в области налогообложения, выдвинулся как один из чиновников ведомства благовоний.

Абу-ль-Фазл прибыл в Фатехпур Сикри и поступил на службу к Акбару в возрасте двадцати трех лет, в тот же самый 1574 год, как и другой блестящий молодой человек, Бадавни. Абу-ль-Фазл познакомился с Бадавни, который был старше его на одиннадцать лет, еще в раннем детстве, так как тот учился в Агре у его отца шейха Мубарака. Акбар сразу заметил обоих; обоим, казалось, предстояла самая многообещающая карьера; оба могли стать наиболее выдающимися историографами своего времени. Но их дороги быстро разошлись, и огромная разница между их карьерами и между двумя их книгами в точности символизирует ту пропасть, которая разверзлась во второй половине правления Акбара и которая казалась катастрофой большинству ортодоксальных мусульман в окружении императора: многие из них всерьез уверовали, что повелитель стал индуистом. Бадавни был правоверным суннитом, но Абу-ль-Фазл, как и его старший брат Файзи и их отец шейх Мубарак, придерживался свободного образа мыслей. Назначение трех членов этой талантливой семьи на посты при дворе выглядело ужасающим отступничеством в глазах строгих ортодоксов и считается таковым до сих пор многими влиятельными представителями так называемой у лама – знатоков исламского богословия.

Шейх Мубарак и два его сына вскоре стали наиболее влиятельной группой при дворе Акбара, главным образом потому, что их эклектизм прекрасно сочетался с его собственным. Сам шейх занял ведущее место среди духовных лиц во дворце. Его старший сын Файзи стал увенчанным лаврами поэтом. Что касается Абу-ль-Фазла, то он энергично брался за решение многих задач и тем самым завоевал полное доверие Акбара. Многие дела в Фатехпур Сикри братья совершали с изяществом и с внешней легкостью, а Бадавни и ему подобные чувствовали себя лишними и ненужными. Бадавни как-то раз попытался обличать Абу-ль-Фазла за его откровенно еретические воззрения и был доведен до бешенства спокойным ответом: «Я хочу несколько дней побродить ради удовольствия в долине неверия». Эта история, при всей ее анекдотичности, свидетельствует о вполне серьезном стремлении Абу-ль-Фазла сделать более широким религиозный базис режима. По едкой иронии судьбы оба соперника-интеллектуала, как люди молодые, получили одинаковый военный ранг «на двадцать лошадей» и вынуждены были решать одну и ту же задачу: наблюдать за клеймением лошадей перед перекличкой. Абу-ль-Фазл решительно взялся за дело и, по словам Бадавни, «благодаря своей сообразительности и умению приспосабливаться» сумел подняться до самых высоких должностей в государстве, «в то время как я из-за своей неопытности и простоты не мог справиться со службой». Бадавни вскоре опустился на уровень обычного переводчика. Акбар с характерным для него безразличием к религиозному фанатизму Бадавни поручил ему перевести за четыре года на персидский язык классический индийский эпос «Махабхарату», который Бадавни предвзято считал «нелепыми детскими сказками, над которыми можно только потешаться… но, как видно, только мне и суждено заниматься подобной работой». Бадавни редко появляется на страницах книги Абу-ль-Фазла, зато сам Бадавни уделяет последнему немало места как человеку, который «поверг мир в огонь», будучи при этом «навязчивым и угодливым, откровенным безбожником, безмерным льстецом, постоянно изучающим прихоти императора». Книги этих двух историографов составляют, вместе взятые, прекрасный комментарий к царствованию Акбара. Своеобразное, преисполненное религиозного духа, безупречно честное по отношению к самому себе и к другим сочинение Бадавни более читаемо и с современной точки зрения лучше написано. Оно создавалось тайно и было обнаружено только в 1615 году, когда и Акбар, и Бадавни были уже на том свете. Труд Абу-ль-Фазла, в котором перечисление добродетелей Акбара растянуто на несколько страниц, был написан по воле императора, и автор читал ему вслух каждый раздел по мере завершения. Книга поражает изобилием цветистых персидских метафор, порою полных поразительной живости, как, например, фраза о том, что святой человек «тридцать лет собирал крупицы счастья в незаметном уголке, сидя на старой циновке». Разница между этими двумя историческими сочинениями такая же, как между блестяще написанным дневником и великолепнейшим свитком орнаментального стиля.

Склонность Акбара к религиозным размышлениям подогревалась не только семьей шейха Мубарака, но и широким потоком суждений в Индии того времени. В рамках ислама давно уже существовала традиция вольнодумного мистицизма, именуемого суфизмом и выступающего против жестких ограничений ортодоксии; в прошедшем столетии оно соприкасалось в Индии со сходными течениями в индуизме, в особенности с движением бхакти и зачинающейся религией сикхов; оба эти течения отрицали кастовую систему и веру в личного Бога.[33] К 1575 году интерес Акбара к сравнительной теологии стал настолько сильным, что он велел построить особую ибадат-хану, то есть «дом поклонения», в котором и велись религиозные дискуссии. Здание до наших дней не сохранилось; по описаниям оно представляло собой увеличенную в размерах келью отшельника. Расположено оно было позади мечети в Фатехпур Сикри, и Акбар посещал его после четверговой молитвы в мечети – мусульманские сутки начинаются в сумерки, а не в полночь, так что вечер четверга для Акбара и его мулл был началом пятницы, священного дня мусульман.

Акбар намеревался, как и в диваны хае, восседать посередине, обдумывая и систематизируя различные мнения. Он испытал настоящее потрясение, будучи недостаточно опытным в чисто академических материях, когда приглашенные им для участия в спорах ученые богословы немедленно вступили в пререкания по поводу того, кто где должен сидеть. В конечном счете вопрос был решен: противоборствующие группировки уселись каждая у одной из четырех стен. Дискуссия зашла далеко за ночь; воздух был насыщен множеством благовоний; перед Акбаром лежала горка монет, которыми он, как обычно в подобных случаях, предполагал награждать участников спора за наиболее проницательные и красиво высказанные суждения. Но и здесь его ждало разочарование. Бадавни сообщает, что очень скоро ученые мужи принялись именовать друг друга «глупцами и еретиками», а доводы вышли далеко за пределы обсуждения тонких различий между сектами и угрожали подорвать самые основы веры, поскольку участники спора «в ненависти друг к другу превзошли евреев и египтян». Основы веры Акбара, возможно и без того уже шаткие, были, разумеется, еще более поколеблены подобными поступками; яростное различие во мнениях в пределах мусульманской общности, членами которой в этом случае ограничивалось число участников, кажется, внушили императору сомнения в самом исламе, и в следующий раз он велел пригласить для участия в дебатах ученых богословов разных вероисповеданий. В итоге присутствовали индуисты, джайнисты, зороастрийцы, иудаисты и маленькая группка, которая сыграла выдающуюся и весьма интересную роль при дворе в Фатехпур Сикри, – три отца-иезуита из португальской колонии Гоа.

Португальцы обосновались на западном берегу Индии еще до появления в 1526 году Бабура, но их отношения с индийскими властителями ограничивались главным образом их соседями в Гуджарате. В 1579 году Акбар направил к португальским властям в Гоа послов, сообщив через них о своем интересе к христианской религии и обратившись с просьбой прислать к его двору нескольких ученых отцов, а также «главные книги: Библию и Евангелие». Иезуитам это показалось благоприятным случаем для еще одной победы христианства, посланной самим Небом возможностью обратить в эту веру целую империю язычников, сверху донизу. Акбар же, помимо искреннего интереса к сравнению разных религий, питал надежду, что дипломатический контакт с португальцами поможет «цивилизовать эту дикую расу». Все, казалось, вело к установлению дружеских отношений, и так оно и вышло.

Миссия в составе трех отцов-иезуитов прибыла в Фатехпур Сикри в феврале 1580 года. То были Рудольф Аквавива, итальянский аристократ, чей дядя стал генералом Общества Иисуса,[34] Антонио Монтесеррат, испанец, который впоследствии написал полный отчет о своем пребывании в стране Моголов, и Франсиско Энрикес, новообращенный христианин из Персии, бывший мусульманин, который должен был выступать в роли переводчика. Все трое немедленно включились в религиозные дебаты и с храбростью людей, чьи помыслы официально должны быть устремлены к принятию мученической смерти – Аквавива позже достиг этого статуса, хоть и не от рук моголов, и в 1893 году причислен к лику святых, – обрушились на ислам с такой страстностью, что Акбар вынужден был отвести их в сторону и попросить об осторожности. Однако они были гораздо менее заинтересованы в убеждении фанатичных мулл Акбара, нежели в завоевании для своего Бога самого императора, в чем, как им представлялось, они достигли вполне удовлетворительного прогресса.

Акбар относился к «назарейским мудрецам», как их именовал Абу-ль-Фазл, с величайшей любезностью; ему нравилось, когда они сидели рядом с ним, нередко он уединялся с ними для приватных бесед; он посылал им блюда со своего стола; когда Монтесеррат заболел, Акбар навестил его и для этого случая даже научился португальскому приветствию; порой император появлялся в общественных местах вместе с отцом Аквавивой, обнимая того за плечи. Он был склонен к сотрудничеству и в области религиозных материй и готов целовать священные книги и иконы; он пришел посмотреть на ясли, которые иезуиты соорудили к первому Рождеству, проведенному в Фатехпур Сикри; входя в их маленькую часовню, Акбар снял свой тюрбан; он поручил Абу-ль-Фазлу учить иезуитов персидскому языку и позволил, чтобы Монтесеррат стал учителем сына императора Мурада, в то время одиннадцатилетнего мальчика, терпимо относясь даже к тому, что перед каждым письменным упражнением ученик должен был ставить слова «во имя Господа и Иисуса Христа, истинного пророка и Сына Божьего»; он позволял иезуитам проповедовать и обращать людей в христианство, он разрешил устроить пышные похороны португальцу, умершему во время пребывания при дворе, – похоронная процессия двигалась по улицам с распятием и свечами; он даже вполне благодушно слушал, как миссионеры распекают его за чудовищное изобилие жен.

Неудивительно, что миссионеры возликовали, однако вскоре им предстояло перенести глубокое разочарование. Они ошибались, принимая увлечение Акбара всеми религиями за его намерение присоединиться к их собственной. Кажется, христианство привлекало его в той же мере, как и любая другая религия, хоть император и был потрясен тем, что Христос позволил унизить себя такой позорной казнью, как распятие, а не воспользовался своей божественной силой и не сошел с креста. Бывало, что высказывались предположения, будто Акбар сознательно надеялся найти в христианстве религию, которая могла бы разрешить расовые и религиозные противоречия в его империи, если обратить в эту религию как мусульман, так и индуистов, что и намеревались сделать иезуиты. Но Акбар был слишком проницательным политиком, чтобы вообразить, что он может ввести в Индии новую религию собственным официальным указом. Похоже, что его интерес к христианству почти полностью происходил из личного пристрастия императора к философствованию. Типично, что, когда он наконец выбрал религию собственно для себя, она получила широкое распространение и создала некий неясный нимб святости вокруг его личности, но сам Акбар не предпринимал усилий проповедовать ее где-либо, за исключением круга своих друзей. Сообщение в 1582 году об этой новой религии, именуемой дини Ллахи, то есть «вера в Бога», наконец-то показало отцам-иезуитам, что они потерпели неудачу. Миссионеры вернулись в Гоа, но по просьбе Акбара оттуда приезжали другие миссии, и в некоторых случаях христианские надежды возрастали, но только для того, чтобы вновь угаснуть. Во время следующего правления, в 1610 году, три внука Акбара были окрещены публично и торжественно, а затем отправлены к иезуитам для получения образования, но радость отцов-иезуитов по этому поводу сильно потускнела, когда до них дошли слухи, что те присоединились к пастве лишь для того, чтобы заполучить нескольких христианок для различных королевских гаремов, и три или четыре года спустя, как отмечает один из писателей-иезуитов, царевичи «отвергли свет и вернулись на свою блевотину».[35] До самого конца жизни Акбара, поскольку приверженность его к дини Ллахи проявлялась не слишком убедительно, каждая религиозная группировка все еще питала надежды залучить к себе императора, и в 1605 году вокруг его смертного одра шли жаркие споры по поводу того, имя чьего Бога прозвучит последним на его устах. Даже это осталось нераскрытой тайной, и большинство христиан считали, что он умер мусульманином, а большинство мусульман – что индуистом.

Если иезуиты ошибались, полагая, будто Акбар склоняется к христианству, то мусульмане были безусловно правы, утверждая, что император отошел от ортодоксального ислама. Он и в этом отношении поступал как политик. Самый принцип средневекового мусульманского государства предоставлял большую власть муллам, поскольку существовало твердое убеждение, что верное решение любого вопроса должно опираться на Коран или на один или два давно устоявшихся комментария к нему. Правитель, таким образом, должен был руководствоваться книгой, а книга могла быть правильно истолкована теми, кто посвятил свою жизнь вере. Степень малой эрудиции ортодоксальных мулл, призванных давать Акбару советы по поводу управления смешанными общинами в Индии, можно уяснить на основании суждений высокообразованного и талантливого Бадавни. Человеком наиболее чтимым был для него Хусаин-хан, на службе у которого Бадавни провел молодые годы, и поступок Хусаин-хана, более всего поразивший его, весьма многозначителен. Будучи по назначению Акбара правителем Лахора, Хусаин однажды сидел и занимался делами, как вдруг к нему вошел незнакомец. Приняв этого человека за мусульманина, правитель «с обычной для него приветливой простотой» встал, чтобы поздороваться с пришельцем. Но, как выяснилось, тот был индуистом. Хусаин был настолько пристыжен своим незначительным ошибочным поступком, что приказал на будущее всем индуистам нашивать на рукав особый лоскут, дабы подобная ошибка никогда более не повторилась. И с точки зрения строгих предписаний ислама Хусаин и Бадавни были правы. Существовала давняя традиция, предписывающая дхимми, или «неверным», носить на одежде отличительные знаки.

Акбар воспользовался недостойными сварами мусульманских священнослужителей в ибадат-хане как возможностью ограничить власть духовенства. В 1579 году появился знаменитый махзар, или так называемый указ о непогрешимости, в котором утверждалось, что в случае несогласия между учеными о толковании того или иного места в Коране впредь надо считать решающим суждение Акбара о том, какое толкование следует считать верным; далее, если император предпринимает некий шаг на пользу государству, шаг этот должен быть одобрен, даже если он по видимости находится в противоречии с Кораном. Указ соответствовал догме ислама в том смысле, что он признавал священную книгу «высшей инстанцией», но он производил – по крайней мере по замыслу своему – воистину потрясающий переворот в отношениях между упомянутой выше улама, то есть собранием улемов, знатоков и толкователей мусульманской теологии, и светской властью. Впрочем, на практике особых потрясений не произошло, если не считать того, что Акбар и в высшей степени ортодоксальный Аурангзеб по собственной воле отправляли в отставку кази, то есть советника по религиозным и юридическим делам, если тот отказывался санкционировать их решения. Указ о непогрешимости подписан несколькими духовными деятелями, однако лишь один из них, отец Абу-ль-Фазла шейх Мубарак, поставил свою подпись с искренней радостью, о чем свидетельствует примечание под этой подписью. Вероятно, идея указа принадлежала самому Мубараку, и это давало определенные преимущества при дворе и шейху и двоим его сыновьям, нанося при этом серьезный удар по ортодоксам, что подтверждается сведениями из других источников о направлении мыслей Акбара в то время. В 1579 году император положил конец обыкновению ежегодно отправлять крупные суммы денег в Мекку и Медину для помощи бедным; в 1580 году отменил свое ежегодное паломничество в Аджмер; в 1584 году отменил мусульманскую систему летосчисления по Хиджре,[36] то есть со времени бегства пророка из Мекки в Медину, и заменил ее новой хронологией, ведущей отсчет дней с восшествия самого Акбара на престол (Абу-ль-Фазл поясняет, что Акбар находил датирование событий по Хиджре «зловещим» – главным образом из-за упоминания о бегстве); наконец, он позволил себе дерзость самому произносить проповедь и читать хутбу в мечети, хотя при первом таком случае он вынужден был прервать себя на середине, поскольку начал дрожать – по-видимому, в очередном своем квазимистическом припадке. Наряду с указом о непогрешимости это его поведение в мечети оказалось, вероятно, наиболее оскорбительным для блюстителей мусульманского благочестия. Оно означало, что Акбар возложил на себя статус ученого богослова. Следующее потрясение улемы испытали, когда Акбар продвинулся еще на одну ступень и явил себя в качестве священнослужителя.

Дини Ллахи, новая вера Акбара, основанная на неопределенном и мистическом свободомыслии, не позволяла точно установить, где он сам проводит границу между земным и небесным. Новое летосчисление, установленное с момента восшествия Акбара на престол, получило наименование Божественной эры. Немалое возмущение вызвало его решение чеканить монету с потенциально двусмысленной надписью Аллаху акбар; двусмысленность проистекает из того факта, что слово «акбар» означает «великий» и в то же время это имя императора, и слова на монетах можно истолковывать либо как «Бог велик», либо как «Акбар есть Бог». Это показалось различным современным историкам наиболее вопиющим утверждением собственной божественности, однако вряд ли это так. Когда некий шейх обвинил Акбара в том, что он намеревался выразить именно второе значение, император с возмущением ответил, что ничего подобного ему и в голову не приходило. Его возмущение кажется притворным; тот факт, что он предпринял необычный шаг, приказав удалить с монет свое имя и титулы, заменив их вышеназванными словами, сам собой говорит, что император прекрасно знал, что в надписи содержится его собственное имя, так же как имя Бога. Но ведь слова «Аллаху акбар» – основная магическая формула ислама, и достаточно привести хотя бы два примера тому: таков был боевой клич воинов Тимура, и эти слова с плачем выкрикивали женщины во время пожара мечети Аль-Аска в Иерусалиме 21 августа 1969 года.[37] Похоже, что Акбар скорее забавлялся двусмысленностью, нежели всерьез воспринимал это как свое отождествление с Богом.

Во всех таких начинаниях Акбар был энергично поддерживаем – если не направляем – шейхом Мубараком и его сыновьями. Написанная Абу-ль-Фазлом биография Акбара в изобилии уснащена эпитетами, свидетельствующими о божественности императора, и автор приписывает императору несколько чудес, в их числе даже сотворение дождя. Наибольший упор в своих писаниях Абу-ль-Фазл делал на веротерпимости Акбара – он-де поступал в соответствии с собственными проповедями, имея, к примеру, жен из Индии, Кашмира и Персии, – но в том же разделе текста наш историограф называет мусульман из Кашмира «узколобыми приверженцами слепой традиции», а индуистских священнослужителей из той же провинции восхваляет за то, что они не применяют «язык клеветы против иноверцев». Постоянной целью изучения и описания культуры и философии индусов стало утверждение, что «враждебность по отношению к ним следует отбросить, а карающий меч удержать от кровопролития».

Постепенный переход Акбара от ортодоксального ислама к его собственной достаточно туманной религии был, несомненно, связан с его сознательными усилиями стать как бы символическим воплощением всех народов, населявших его империю, – раджпуты, к примеру, видели в своих правителях как земное, так и божественное начала, что соответствует взгляду того же Абу-ль-Фазла на Акбара. Это вполне отвечает общей политике императора, включая разрешение совершать свои обряды и празднества индусам и парсам[38] и отказ Акбара есть мясо в подражание индуистам. Но все это соответствовало и личным желаниям императора. Он был приверженцем мистицизма, любителем уединенных размышлений, искателем ключей к истине, а если эта истина, как он полагал, приближала его к божественному началу, то подобные прецеденты отмечались и ранее в его семье; Хумаюн находил радость в мистическом отождествлении себя со светом, а через свет – с Богом; Тимур, более условно, имел обыкновение требовать к себе отношения как к «тени Аллаха на земле». Религиозные убеждения Акбара оказались удачным соединением личных склонностей с государственной политикой.

Нет необходимости говорить, что негодование ортодоксальных мусульман быстро росло. Они считали действия Акбара прямым покушением на ислам. Распространялись слухи, что мечети будут закрыты в принудительном порядке и даже разрушены. Верили тому, будто в гареме люди произносят слова: «Нет Бога кроме Аллаха, и Акбар пророк Его». Когда Акбар, чтобы умерить пьянство, приказал открыть винный магазин у ворот крепости для тех, кто должен был пить вино по предписанию врачей, зашептались о том, что к вину, запретному и без того, по приказу императора подмешана свиная кровь. Даже самые незначительные замечания Акбара оценивались как злонамеренно направленные против Корана. Бадавни был возмущен открытием, что Акбар предпочитает совершать омовение до совокупления, а не после него. Это прямо противоречит тому, что говорил Мухаммед.

Фанатики вынуждены были угомониться, однако даже во время правления Акбара существовали признаки негативной реакции, которые к концу века могли привести к ухудшению отношений между религиозными общностями по сравнению с тем временем, когда император вступал на престол. Мусульманскую оппозицию против Акбара возглавлял правоверный суннит шейх Ахмад Сархинди, который в особенности любил изречение Мухаммеда: «Любое новшество, внесенное в мою веру, должно быть осуждено»; шейх не имел влияния на Акбара и был брошен Джахангиром в тюрьму, однако его сын и внук продолжали его дело и мало-помалу все ближе подбирались к подножию трона. Бадавни описывает обожаемого им Хусаин-хана как человека, ни разу не пропустившего молитву, не прикасавшегося ни к одной женщине помимо трех своих законных жен и жившего в аскетической нищете при всем своем богатстве; Бадавни добавляет, что Хусаин «считал орехи хмельным зельем». Описание Бадавни словно по мерке изготовлено для Аурангзеба, последнего из Великих Моголов, чье правление в течение почти пятидесяти лет, с 1658-го по 1707 год, было торжеством религиозного фанатизма и предвестием гибели империи, созданной Акбаром. В конечном счете скорее победил Бадавни, а не Абу-ль-Фазл.

Я так задержался на религиозной политике Акбара и ее результатах только потому, что это попытка синтеза личности и современного ей общества, который придает правлению Акбара особое обаяние сегодня, в свете нынешних противоречий между двумя религиозными общностями в Индии. Историки немало рассуждали о том, означает ли новая религия Акбара, дини Ллахи, его уход от ислама или только отказ от самых жестких его догм при сохранении основной духовной сути. Вопрос этот представляется неважным и неразрешимым – в том смысле, что Акбар, вероятно, не знал и не заботился узнать, как он сам относится к той или иной религии. Для фанатика отказ от любой части есть отказ от целого; поскольку подобное суждение опровергается, целое остается незыблемым вплоть до того момента, пока не отвергнута последняя его часть, и Акбар, разумеется, сохранял веру в Бога в той же сильной – пусть качественно иной – степени, как веру в себя. Духовная одиссея Акбара была важна не только с точки зрения его отношения к Богу, но и с точки зрения ее воздействия на отношения с легко возбудимыми и переменчивыми религиозными общностями Индии.

Произошедшие в 1580 году одновременно мятеж афганцев в Бенгалии и заговор сводного брата Акбара Хакима в Кабуле оказались последней серьезной угрозой безопасности империи. В оставшиеся двадцать пять лет его правления Акбар и его военачальники занимались подавлением мелких смут на существующей территории – Бенгалия, в частности, требовала почти постоянного внимания – и присоединением немногих, но важных новых областей. Захват в 1592 году Умаркота, где родился Акбар, был особенно желанной победой и частью овладения всеми землями Синда; за этим последовали расположенный дальше к западу Белуджистан, а также Кандагар, но наиболее важным, несомненно, оставалось включение в 1586 году в состав империи Кашмира. Императоры-Моголы необычайно любили Кашмир. Акбар, несмотря на трудную дорогу, трижды побывал в этой долине и называл ее своим садом. Большую часть гарема он оставлял в крепости Шер-шаха в Рохтаке, так как путешествие было очень трудным, а сам двигался к северу по дорогам, особо подготовленным для него. То, что император мог совершать столь долгие и дальние поездки, из которых невозможно было вернуться срочно, свидетельствовало о безопасности империи. Попадая в долину, Акбар имел возможность вести беспечное существование любознательного путешественника: он плавал на лодках, охотился на водоплавающую дичь, считал, сколько человек может забраться в дупло огромной чинары (ответ был: тридцать четыре), или наблюдал, как убирают на полях шафран, вместе со своим старшим сыном Салимом, будущим императором Джахангиром, любовь которого к Кашмиру была даже более сильной, чем у отца.

Менее успешной оказалась попытка продвинуться к югу, на Декан, – кампания, которую Акбар так и не завершил за последние двенадцать лет правления; продолженная его наследниками, она стала все более возрастающим и в конечном итоге непосильным бременем для государства Моголов. Хиндустан, как называли обширные равнины на севере Индии, имел естественные связи с империей. От устья Инда до устья Ганга раскинулись огромные просторы, не пересекаемые никакими географическими барьерами и доступные для беспрепятственного и скорого прохода большой армии. Совсем иное дело плато Декан с его природными границами: море на западе и на востоке, изогнутая великанская арка Гиндукуша и Гималаев на севере, да и само плато – местность пересеченная. К 1595 году вся эта область находилась под контролем у Акбара. Для современного экономиста с его взглядом на внутреннее развитие империя могла считать себя завершенной. Однако Акбар смотрел на дело завоевания как на свое личное занятие, а имея в виду характер могольской экономики, считал, что завоевание должно быть реальным. Не менее реальными были и трудности овладения Деканом.

С 1593 года могольская армия вела операции в Декане под началом царевича Мурада. К этому времени все три сына Акбара стали взрослыми (Салиму было двадцать четыре года, Мураду двадцать три, а Даниялю двадцать один) и уже несколько лет как привыкали к ответственности, военной и административной. Но почти полное бездействие армии в Декане проистекало из пьянства Мурада, фамильного порока, с которым Акбар справился в себе, но который довел его троих сыновей до алкоголизма. К 1599 году состояние Мурада сделалось таким, что Акбар был вынужден направить к нему Абу-ль-Фазла, поручив ему отстранить Мурада от командования. Абу-ль-Фазл добрался до лагеря царевича в начале мая, а 12 мая Мурад скончался в состоянии delirium tremens, то есть белой горячки. Абу-ль-Фазл по мере сил восстановил дисциплину в деморализованной армии и выступил на Ахмеднагар.

Внезапное превращение Абу-ль-Фазла в облеченного высокими полномочиями военачальника требует некоторых пояснений. В нескольких местах «Акбар-наме» Абу-ль-Фазл выражает обиду и недовольство по поводу того, что он в особо опасных случаях просился добровольцем на военную службу, но ему было отказано; когда он едва не умирает от какой-то болезни, то жалуется, что его желание покинуть сей лицемерный мир вызвано исключительно отказом дать ему сделать это, проявив себя в сражении. На современный взгляд подобные заявления могут показаться неискренними, но Абу-ль-Фазл, видимо, говорит правду, поскольку отлично знает, что в могольском обществе желание продвинуться ведет на поле битвы, а назначения на самые высокие посты, по сути дела, получают проявившие свои боевые способности воины. Подобно «подавателю кувшинов» Хумаюна Джаухару, Абу-ль-Фазл в качестве личного приближенного Акбара получал несколько не слишком значительных административных поручений. В 1581 году ему было доверено собрать мнения армейских офицеров по поводу предполагавшегося похода в Кабулистан; в 1585 году он был возведен в ранг тысячи зат; в 1586 году убедительно выступал на военном совете; в 1589-м был надзирающим за поварами во время поездки в Кашмир; в 1592-м возведен в ранг двух тысяч, а в 1598-м Акбар пожаловал ему боевого слона, когда Абу-ль-Фазл во главе трех тысяч солдат был направлен к Мураду сообщить, чтобы тот возвращался в Агру, поскольку его брат Данияль вскоре прибудет и примет от него командование. Смерть Мурада в первые же дни после приезда Абу-ль-Фазла временно оставила армию без главнокомандующего, и Абу-ль-Фазл с готовностью занял это место. Он взялся за командование со своим обычным рвением, отдав точные распоряжения насчет безопасного возвращения гарема Мурада в Агру, предложил людям, далеко превышающим его по социальному положению, подчиняться ему в лагере и был немало удивлен, когда они и не подумали это сделать; потом он с такой скоростью двинулся маршем на осаду Ахмеднагара, что Данияль нашел необходимым написать ему следующее: «Ваша распорядительность поразила всех и каждого. Вы намереваетесь взять Ахмеднагар до нашего прибытия, но вы должны отказаться от этого намерения». Тем не менее всего лишь годом позже Абу-ль-Фазл в самом деле взял крепость, правда, другую – Малигарх, со своим подразделением войск, и даже сам взбирался на осадную лестницу, и к нему начали прибывать послы, как к представителю Акбара, дабы выразить покорность со стороны соседних царевичей. В 1601 году он наконец отличился в жаркой битве, победив со своими тремя тысячами солдат пятитысячный отряд врага и прозрачно намекая в соей книге, что это произошло благодаря его личной отваге: «Победоносные воины едва не потерпели поражение, но явился пишущий эти строки, и враг был рассеян». Это было вдохновительно, в особенности для пишущего, но вместе с тем и весьма опасно. Второй по могуществу человек в империи, старший сын Акбара Салим, взирал на успехи Абу-ль-Фазла с черной завистью.

Известно, что Акбар порой сильно гневался на старшего сына, и надо признать, что поводы для гнева часто были вполне обоснованными, как, например, в том случае, когда Салим приказал казнить трех преступников с изощренной садистской жестокостью или когда он упорно отказывался командовать военными походами в отдаленные части империи, предпочитая оставаться поближе к столице, чтобы немедленно завладеть троном, едва отец умрет. Однако во враждебности Акбара бывало порой что-то преувеличенное и неуправляемое. Абу-ль-Фазл рассказывает обличительную историю о ссоре между этими двумя, которая произошла во время путешествия в Кашмир в 1589 году. Салиму было велено доставить к отцу его гарем, но царевич решил, что дорога слишком опасна, и поэтому приехал один. Реакция Акбара была почти истерической. Он даже не захотел видеть царевича и строил лихорадочные планы самому, почти без сопровождающих, выехать верхом по невероятно опасной дороге навстречу своим женщинам. Даже Абу-ль-Фазл на этот раз не находит объяснения поведению своего господина и удивляется, чего ради тот настолько разгневался.

Результатом этой неприязни было то, что Акбар открыто предпочитал Салиму других своих сыновей, и Салим последние пять лет правления отца провел в попытках взбунтоваться против него. По сравнению с мятежами могольских царевичей в XVII веке то были только слабые вспышки, точнее, их следовало бы описать как бесцельные блуждания по стране с большим войском и отказ выполнять распоряжения отца употребить воинскую силу с большей пользой. Оба, отец и сын, остерегались непоправимых шагов, и даже когда Салим с тридцатитысячным войском вышел из Аллахабада и двинулся на Агру, Акбар сумел уговорить сына вернуться к повиновению, избежав открытой стычки. Однако положение выглядело настолько серьезным, что Акбар вызвал своего любимого Абу-ль-Фазла из Декана, дабы посоветоваться с ним. Известно, что Абу-ль-Фазл относился к Салиму враждебно, считая его распущенным и ненадежным, и царевич испугался, как бы отец не стал действовать по указке человека, чье и без того большое личное влияние усилилось в результате его военных успехов и получения ранга на пять тысяч. Салим задумал подослать к Абу-ль-Фазлу убийц, когда тот двинется по дороге на север к Дели, о чем царевич вполне хладнокровно сообщает в своей автобиографии; он пишет, как отправил послание Бир Сингху Део, радже Орчхи, мимо которой проходил путь Абу-ль-Фазла, и сообщил, что, если раджа остановит и убьет «этого распространителя всяческой смуты», он будет считать себя вечно ему обязанным. Маленький безоружный отряд шейха был окружен 12 августа 1602 года пятью сотнями всадников, готовых к действию. Абу-ль-Фазл был предупрежден о засаде и даже в последнюю минуту мог бы ускакать с места действия, но он играл свою новую роль до конца и с непререкаемой отвагой отказался изменить свой путь и с презрением отклонил предложение спастись бегством. Его голова была отослана Салиму в Аллахабад, и традиция дополняет и без того отвратительную историю подробностью о том, как царевич обесчестил себя, бросив голову шейха в выгребную яму.

Похоже, что решение Акбара покарать Салима за это бессердечное убийство было изменено под влиянием безошибочных признаков того, что его младший и самый любимый сын Данияль быстро следовал по пути Мурада. Его алкоголизм вскоре должен был оставить Акбара с единственным сыном, и восстановление дружественных отношений с Салимом было достигнуто, в соответствии с установившейся традицией Моголов, при помощи старших женщин гарема. Во время сражений между Хумаюном и Камраном из-за Кабула их тетка Ханзада дипломатически разъезжала от одного к другому с целью привести их к согласию; теперь же мать Акбара Хамида и его тетка Гульбадан настойчиво уговаривали его простить сына. Еще одна весьма почтенная женщина, Салима, которая приходилась Акбару и двоюродной сестрой, и женой и провела семь трудных лет в паломничестве в Мекку вместе с Гульбадан, вызвалась поехать в Аллахабад и уговорить Салима прибыть к отцу в Агру. Она преуспела в этом и привезла Салима в дом его бабушки Хамиды. Эта женщина преклонного возраста, вынужденная шестьдесят лет назад, совсем еще девочкой, стать супругой Хумаюна, была теперь энергичным и влиятельным средоточием жизни императорской семьи. Она неизменно устраивала в своем доме великолепные приемы по случаю каждого значительного события в семье – в частности, в честь браков сыновей Акбара или рождения внуков; торжество состоялось и в честь примирения между ее сыном и внуком, нынешним и будущим императорами. Акбар прибыл к ней в дом, и Хамида, ведя Салима за руку, бросила его к ногам отца. Акбар ласково поднял сына на ноги, без сомнения умягченный тем, что Салим подарил ему триста пятьдесят слонов, что свидетельствовало о частичном разоружении, и надел ему на голову собственный тюрбан. Такой жест всегда считался признаком особого благоволения, а в данных обстоятельствах мог быть воспринят как утверждение Салима наследником престола.

Примирение имело место в апреле 1693 года. Ровно год спустя Данияль умер в Декане от пьянства, и даже при более драматических обстоятельствах, нежели его брат Мурад. Акбар послал в Декан телохранителей, которые должны были следить за тем, чтобы спиртное не попадало к Даниялю, однако собственные слуги царевича проносили к нему в шатер вино то в закупоренных ружейных стволах, то под одеждой, налитое в промытые коровьи кишки. Последней и фатальной дозой оказался самогон «двойной очистки», который некий доброхот пронес в заржавленном ружейном стволе; впрочем, ржавчина всего лишь ускорила неизбежный конец. Но хотя Салим должен был чувствовать себя в безопасности как единственный оставшийся в живых из сыновей императора, его поведение в Аллахабаде говорило о том, что он вновь готовится к мятежу. Во время последующего примирения Акбар на людях приветствовал своего неуправляемого отпрыска вполне сердечно, однако на этот раз был настолько разгневан, что в уединении гарема дал ему затрещину, после чего подверг домашнему аресту во дворце и запретил давать Салиму алкоголь и опиум. Заступничество женщин привело к облегчению условий дней через десять.

Поведение Салима, вероятно, послужило причиной и толчком к созданию новой ситуации, при которой множество людей стали поддерживать в качестве претендента на престол его старшего сына, семнадцатилетнего Хосрова. Противостояние сына и внука, по сути, определяло жизнь при дворе Акбара в последний год жизни императора и достигло высшей точки в бурной сцене во время боя слонов. Акбар, видимо, желал получить некое знамение и в высшей степени недипломатично велел свести в бою сильнейшего слона Салима с сильнейшим слоном Хосрова. Император наблюдал за боем с балкона, рядом с ним сидел его любимый внук Хуррам, младший брат Хосрова. Как писал ранее Абу-ль-Фазл, «чувствительный повелитель любил внуков больше, чем сыновей». Победил слон Салима, но тут вспыхнула открытая драка между сторонниками Салима и сторонниками Хосрова. Акбар отправил вниз тринадцатилетнего Хуррама и велел ему от своего имени передать царевичам, чтобы они прекратили недостойную стычку. Мальчик, передавший своему отцу и старшему брату этот выговор повелителя, был будущий Шах Джахан, который, прежде чем добиться престола, провел несколько лет в состоянии мятежной войны с отцом и убил старшего брата. Сцена, как видим, была чревата гораздо большим числом предзнаменований, чем могли предполагать ее участники и наблюдатели.

Менее чем через месяц после этого события, 15 октября 1695 года Акбар скончался. Во время его трехнедельной предсмертной болезни, симптомами которой были понос и кровотечение из кишечника, участники споров о престолонаследии склонились на сторону Салима. Хосрова поддерживали два наиболее влиятельных и знатных человека в империи, соответственно его дядя и тесть: то были Ман Сингх, владетель Амбера, на сестре которого женился Салим, и молочный брат Акбара Азиз Кока. Но на беспрецедентном совещании знати, созванном специально для обсуждения этого вопроса, эти двое убедились, что все остальные с ними не согласны. И Акбар, который лично предпочитал Хосрова, не захотел рисковать гражданской войной в случае, если он выразит такое мнение. Когда Салим навестил отца в день его смерти, его право наследования было официально подтверждено; Акбар жестом предложил Салиму надеть царское облачение и тюрбан, а также опоясаться мечом Хумаюна, висевшим в ногах постели императора.

Несогласия в семье омрачили последние годы жизни Акбара. Его молитвы о сыне были удовлетворены трижды, и сам он добился большего, чем, возможно, мог рассчитывать, только для того, чтобы убедиться, что словно по иронии судьбы ни один из его сыновей неспособен или недостоин унаследовать созданное отцом. Нет сомнения, что отчасти он сам в этом повинен; то, что все сыновья одного отца пристрастились к алкоголю, – это более, чем простое совпадение. Акбар как личность был чрезмерно властным и уверенным в себе, а это трудные черты в отце. Кажется, он лично не слишком нуждался в сыновьях, не считая потребностей династии, а это значит, что они были для него сравнительно не важными в период между двумя чисто династическими моментами – их рождения и его смерти. В конечном итоге в его жизни не хватало сильных семейных привязанностей, которыми отличались другие правители династии Моголов; как Джахангир, так и Шах Джахан всегда зависели от влияния любимой жены и оказывали сильное предпочтение одним детям перед другими; в правление Акбара такие предпочтения пусть и существовали, однако лишь его мать глубоко предавалась своим чувствам. Близкая дружба Акбара отдана была его придворным, таким, как Абу-ль-Фазл или Бирбал. Особые черты личности императора в сочетании с его преданным и, еще более того, щедрым окружением могли стать причиной того, что царевичи приучились потакать своим слабостям. А неуязвимость Акбара, неверие царевичей в свои способности сбросить его с трона, вероятно, привели к легкомысленной растрате жизненной энергии, которую царевичи более поздних поколений обратили на мятежи и заговоры.

Следует добавить, что Акбар делал все, что представлял необходимым, чтобы воспитать своих сыновей хорошими правителями. Он намеренно поручал им уже в раннем возрасте руководить делами как военного, так и административного порядка, и Абу-ль-Фазл приводит замечательное письмо, посланное Акбаром Мураду, которого он в возрасте двадцати одного года назначил правителем Мальвы. В письме император излагает свой взгляд на ответственность правителя. Вот отрывок из этого письма, включающий в себя самую суть его теории: «Не позволяй различиям в вере вторгаться в политику, не будь пристрастным, налагая наказания. Советуйся наедине с людьми, которые знают свое дело. Если тебе приносят извинения, принимай их». Следуя этой теории, употребляя силу для поддержания мира, предпочитая превращать бывших противников в сильных союзников, а не в слабых врагов, выбирая доверенных чиновников из числа тех, кто умел создавать и проводить в жизнь свои планы, Акбар, располагая плацдармом на северо-западе, сумел в течение полувека взять под контроль весь Хиндустан. Причем контроль нового и устойчивого порядка. Абу-ль-Фазл, перечисляя благодеяния Акбара, выше всего ставит «процветание века и безопасность времени». Неудивительно, что оба эти человека понимали, какую опасность для этих благ заключает в себе слабый характер Салима. Чего Акбар не мог знать и чему Абу-ль-Фазл, несомненно, отказался бы поверить, так это тому, что царевич, став Джахангиром, отнюдь не погубит империю.

Джахангир

После недели траура по отцу Салим 24 октября 1605 года воссел на трон в Агре и объявил, что как император принимает имя Джахангир – «повелитель мира», – дабы избежать путаницы между собой и правящим султаном Турции Селимом П.

Историки школьно-догматического толка имеют тенденцию отзываться о нем пренебрежительно, называя его беспутным гулякой, человеком безвольным и большим любителем женщин, но на самом деле это одна из наиболее привлекательных личностей среди Великих Моголов – и наиболее талантливых. И безусловно, ни один из членов этой династии не кажется столь живым современному ученому. На это есть две особые причины, и обе они напрямую связаны с талантами и деятельностью самого Джахангира. Во-первых, он оставил дневник, настолько же непосредственный и живой, как автобиография его великого прадеда Бабура, а во-вторых, это под его прямым руководством придворные художники достигли несравненных высот, особенно в искусстве портрета, благодаря чему облик самого императора предстает перед нами в широком диапазоне тонко выполненных реалистичных и характерных изображений.

Большая несправедливость истории, что воспоминания Бабура так прославлены, а записки Джахангира почти неизвестны. Бабур, правда, писал в ту пору, когда хроники вообще были редкостью, и книга его представляет собой уникальный источник многих дат и событий, но по другому счету дневник Джахангира по меньшей мере равен ей. Автобиография Бабура создавалась по его собственным запискам, но спустя определенное время после описываемых событий, а Джахангир – со значительным выигрышем в непосредственности – день за днем излагал свои размышления о природе, науке и искусстве. Он слагал строго эстетический отклик на жизнь со страстным желанием разъять, проанализировать и воспроизвести то, что он видел. Это сочетание пробуждает теплое отношение к автору и, читая дневник Джахангира, поневоле проникаешься сочувствием к его надеждам и переживаниям.

Мне думается, даже один пример даст возможность понять обаяние этого дневника: это история с продолжением, составленная из отрывков, взятых с разных страниц за несколько месяцев. Пара журавлей, пойманных, когда им было всего по месяцу, пять лет путешествовала вместе с Джахангиром, занимая небольшой вольер, который всегда ставили рядом с шатром Джахангира; однажды евнух, который ухаживал за птицами – Джахангир дал им имена Лейла и Меджнун,[39] – сообщил, что птицы спарились в его присутствии. Джахангир, убежденный, что такое еще никогда не наблюдали вблизи и не записывали, дал приказ немедля известить его, едва будут замечены малейшие признаки любовных игр у журавлей. В результате однажды на утренней заре ему пришлось бежать к вольеру, после чего он написал в дневнике: «Самка присела, слегка вытянув вперед ноги, тогда самец сначала поднял одну ногу с земли и положил ее самке на спину, а потом и вторую; устроившись у самки на спине, он спарился с ней. Затем он сошел на землю, вытянул шею, низко опустил клюв и в такой позе обошел самку по кругу». Император добавляет – и это свидетельство непосредственности его записей, что, быть может, у журавлей «появится яйцо и выведется птенец». Немного погодя птицы построили гнездо, и журавлиха снесла два яйца. Джахангир записал, как птицы по очереди, регулярно сменяя друг друга, высиживали птенцов, причем напоминали один другому о необходимости смены постукиванием острого клюва по спине, хотя позже император вынужден был изменить свое утверждение насчет срока дежурства, потому что птицы вдруг увеличили его, и каждая сидела на гнезде гораздо дольше, – видимо, из-за холодной и дождливой погоды, решил Джахангир, они установили новый распорядок, чтобы уменьшить проникновение в гнездо сырого воздуха. К великой радости императора, оба птенца благополучно вывелись, один на тридцать пятый, а второй на тридцать седьмой день, каждый птенец был ростом с птенца павлина месячного возраста. Мать кормила их цикадами или кузнечиками. Птенцы росли благополучно (правда, Джахангир велел отсадить взрослого самца, который начал поднимать малышей, хватая клювом за ноги), и вскоре крики журавлиного семейства стали приманивать диких журавлей; одного из них удалось поймать, и Джахангир сам надел ему на ногу кольцо, прежде чем отпустить на волю.

Такого рода описания событий примечательны для дневника, особенно в последовательном изложении, но, тем не менее, каждая страница являет нам примеры подобных интересов и опытов. Из земли выкопан еще горячий метеорит, и у Джахангира появляются мечи с добавлением метеоритного железа; производятся иссечения дыхательного горла птиц, чрева змеи, проглотившей зайца, внутренностей убитого льва – с целью найти чисто физическое объяснение его необычайной смелости; особенно большие предметы – например, огромный персик, преподнесенный Джахангиру, или баньяновое дерево – измеряют и записывают результаты. В дневнике есть рассуждения о сиамских близнецах, о животных-альбиносах, о происхождении географических названий, о сроке беременности у слоних; прослышав, что битум способствует сращению сломанных костей, император сломал ногу цыпленку, но обнаружил, что заживление перелома не ускорилось, хотя, как добавляет он, вероятно, битум был несвежий. Долгая история о философском камне[40] приводит Джахангира к инстинктивному умозаключению: «Мой разум не приемлет этот рассказ. Я считаю, что все это лишь заблуждение». Когда это возможно, Джахангир проверяет свои суждения на практике: к примеру, он не доверяет распространенному мнению, что бараны бодают друг друга по причине зуда, вызываемого червем у них в рогах; однако, как выясняет император, «точно такие черви заводятся и в рогах у овец, но поскольку овцы не бодаются, подобное утверждение неверно». Для него типичен рационалистический скептицизм, и потому, когда он посещает гробницу, в которой, по слухам, происходят чудеса, первый вопрос, обращенный к служителю, звучит так: «А каково истинное положение дел?»

В дополнение к записи собственных впечатлений Джахангир пользовался помощью своих художников, некоторые из них сопровождали его повсюду. Когда он сам сделал прекрасное словесное описание индюка, которого ему подарили (о сережках под клювом «можно было бы сказать, что индюк украсил себя красными кораллами»), то велел художникам нарисовать птицу, пояснив при этом: «Хотя царь Бабур и описывал в своих воспоминаниях некоторых животных, он никогда не приказывал художникам изображать их. Если животные казались мне очень необычными, я и описывал их, и приказывал художникам их рисовать в «Джахангирнаме» [то есть в дневнике императора. – Б. Г.], дабы удивление от прочитанного о них возросло». По той же причине, увидев тяжко больного старика Инаят-хана, который выглядел ужасающим образом, Джахангир велел уложить его перед художниками с тем, чтобы этот смерти подобный облик был запечатлен. Больной и вправду скончался на следующий день.

Свою любознательность Джахангир унаследовал от отца, и в «Акбар-наме» описаны случаи, когда император пускался в расспросы по поводу некоторых феноменов или странностей. Но Акбара привлекали загадочные явления с намеком на метафизику, и он радовался, если результаты опыта указывали на божественное вмешательство; к примеру, попытка вырастить детей, которые не слышали бы ни одного человеческого слова, кончилась огорчительной неудачей, поскольку дети оставались немыми, в то время как предполагалось, что умение говорить должно было снизойти на них божественным соизволением. Отличительной чертой Джахангира был его эмпирический рационализм в сочетании с почти экстатическим откликом на обычные явления природы, когда он восторгался чудом цветущего дерева, а подойдя ближе, – чудом каждого распустившегося цветка. Император, несомненно, отнесся бы с полным пониманием к тем ученым джентльменам, которые за тысячи миль от его страны и тридцать лет спустя после его смерти собрались в Лондоне, чтобы основать Королевское общество.[41]

Тем, что Джахангир мог уделять столько времени подобным предметам, он обязан стабильному положению в стране, доставшемуся ему в наследство от отца. Первые семнадцать лет его правления были временем беспримерного спокойствия в центральных провинциях, если не считать одной вспышки в самые первые годы. То был мятеж его сына Хосрова, подавленный Джахангиром с необыкновенной решительностью. После своего вступления на престол в октябре 1605 года новый император благоразумно разлучил двух своих самых влиятельных противников, установив мирные отношения с Хосровом и оставив его при дворе, а Мана Сингха, дядю Хосрова по материнской линии, отправил управлять далекой Бенгалией. Однако существование практически под домашним арестом, естественно, раздражало Хосрова, и полгода спустя, в апреле 1607 года, он выехал из крепости Агры под предлогом посетить место упокоения Акбара в Сикандре, в пяти милях от Агры, после чего, набирая по пути сторонников, двинулся на север и запад мимо Дели к Лахору. Он безуспешно осаждал Лахор, когда имперская армия нахлынула из Агры и легко справилась с ним. Царевич и два его ближайших приспешника пытались бежать через реку Чинаб, но лодочник отказал им в помощи. Затем, пытаясь перебраться на другой берег сами, они по неосторожности застряли на мели посреди реки и сидели там в печали, дожидаясь, когда их схватят. Их отвезли к Джахангиру в сад возле Лахора. Во времена Хумаюна при таких семейных оказиях обе стороны проливали слезы, но Джахангир не проявил ни малейшей слабости, определяя наказание. Оба приспешника царевича были зашиты в снятые вместе с головой и ушами сырые шкуры только что зарезанных быка и осла и в таком обличье посажены на ослов, лицом к хвосту. Их возили по городу весь день; под воздействием жаркого солнца шкуры высохли и съежились, один из мужчин умер от сильного сжатия и удушья (это жестокое наказание не было изобретением самого Джахангира, но с давних времен применялась в Индии, впервые, как утверждает традиция, по отношению к первому мусульманскому завоевателю Индии Мухаммеду в 714 году). Самого Хосрова усадили на слона и заставили двигаться по улице, по обеим сторонам которой были установлены колы, и на каждом из них принимал мучительную смерть один из участников мятежа.

То был ужасающий сценарий Джахангира, свидетельствующий, что этот человек был маниакально и изобретательно жесток. Некий англичанин, посетивший его двор, пришел к выводу, что император «с чрезмерным восторгом к крови» наблюдал с балкона за тем, как слоны затаптывают приговоренных к смерти преступников – то был обычный в Индии способ смертной казни. Разумеется, Джахангиру был присущ садизм, как и многим другим владыкам с неограниченной властью, однако причудливые способы наказания, соответствующие характеру совершенного преступления, придумывал не он один. Они были столь обычны, что как бы возводились в ранг царских шуток и забав. Скажем, Тимур приказал трусу пробежать босиком по всему воинскому лагерю в женской одежде, Акбар велел отрубить стопы ног человеку, укравшему пару башмаков, и это вполне соответствует случаям, когда Джахангир отправил слугу, разбившего фарфоровую чашку, за другой такой же в Китай, а убийцу матери приговорил к умерщвлению укусами змей. Кстати сказать, жестокости представителей династии Великих Моголов достаточно редки по сравнению с жестокостями их современников-мусульман в южной части Индии и в Турции или христиан во многих местах земного шара в ту эпоху.

Мятеж Хосрова был подавлен менее чем за месяц, а сам царевич провел год в цепях, сопровождая отца в составе его военного лагеря в походе на Кандагар, которому, как обычно, угрожала Персия, и на Кабул. Но едва Хосрова освободили от цепей, как он отважился на заговор с целью убить отца во время охоты в августе или сентябре 1607 года.[42] Говорили, что в заговор было втянуто около четырехсот знатных моголов и придворных, но Джахангир мудро воздерживался от подробных допросов, полагая, что это многих превратит в открытых врагов в случае разоблачения их готовности предать. Он удовлетворился казнью четырех вожаков, но на этот раз отдал приказ ослепить Хосрова. Дело было сделано, но намеренно или нет, таким способом, что впоследствии зрение частично вернулось к царевичу, хотя жизнь его стала совершенно безрадостной. Он оставался узником при дворе; изредка его приводили к отцу ради примирения, однако безуспешно, потому что царевич, к несчастью, производил гнетущее впечатление; это и неудивительно, тем не менее, к досаде Джахангира, «его появление не являло признаков искренности или радости, и он всегда был грустен и подавлен».

Наиболее значительным событием первой половины правления Джахангира было возвышение двух человек – Мехрунисы, которая вначале получила титул Hyp Махал, то есть Свет Дворца, а потом Hyp Джахан, то есть Свет Мира, и третьего сына Джахангира Хуррама, в будущем Шах Джахана, то есть Владыки Мира. Мехруниса была дочерью перса Гиясбека, который еще до ее рождения явился попытать удачу на службе у Моголов. Он возвысился при Акбаре, а после восшествия на престол Джахангира получил высокий пост и титул итимад-уд-дауле, что значит «опора государства». Дочь его Мехруниса вышла замуж за перса Шер Афкуна, которого Джахангир назначил в Бенгалию, а после смерти мужа в 1607 году (позднейшее предание, не подтвержденное свидетельствами современников, утверждает, что он был убит по приказу Джахангира) молодую тридцатилетнюю вдову привезли ко двору и сделали придворной дамой Салимы, одной из вдов Акбара.

Ежегодным событием при дворе, введенным еще Хумаюном, был некий фантасмагорический базар, во время которого женщины, в их числе и жены людей знатных, стояли за прилавками, такими же, как на настоящем базаре. Император переходил от одной женщины к другой как покупатель, и эта необычная ситуация позволяла обеим сторонам радоваться игре в куплю-продажу, шумно торговаться, как рыночные торговки рыбой, и тайком, что тоже было запретным плодом в условиях гаремного бытия, заниматься флиртом. При таких вот подходящих обстоятельствах Джахангир и познакомился с Мехрунисой в марте 1611 года, через четыре года после ее приезда ко двору. (Позднейшая традиция, также не подтвержденная, приписывает такой большой промежуток времени тому, что Мехруниса четыре года отвергала домогательства императора.) Через два месяца, в конце мая, Джахангир женился на ней и назвал ее Hyp Махал. Она была женщиной энергичной и очень одаренной. Писала прекрасные стихи; создавала рисунки для тканей и фасоны одежды, орнаменты и даже ковры в своем собственном стиле, который долго был в моде; была страстной охотницей и стреляла в тигров из закрытой беседки на спине слона – однажды ей понадобилось всего шесть пуль, чтобы убить четырех тигров. Пользовалась репутацией необыкновенной красавицы; в индийских альбомах последующего столетия полным-полно ее портретов, разумеется, обобщенных, ибо ни одному художнику не дозволено было созерцать супругу императора.

Император глубоко полюбил ее. В сочетании с высоким рангом ее отца при дворе ее новый статус обеспечил этой семье уникально большое влияние на дела империи. Брат Hyp Махал Асаф-хан также получил чрезвычайно высокий пост и в качестве доверенного лица занимал среди официальных советников императора второе место после своего отца, который был теперь первым министром. Семья эта стала как бы ветвью царской семьи. Император оказал итимад-уд-дауле особую честь появляться в царском гареме при женщинах с открытыми лицами. Император вместе с Hyp Махал шествовал на обед в дом Асаф-хана, расположенный в нескольких сотнях ярдов от дворца, по дорожкам, устланным бархатом и парчой. Положение этой семьи продолжало оставаться особым и в последующих поколениях. Племянница Hyp Джахан вышла замуж за Шах Джахана и была его любимой царицей – Мумтаз Махал. Асаф-хан стал первым министром Шах Джахана, а после него должность унаследовал его сын Шаиста-хан, который в свою очередь сделался ближайшим сподвижником Аурангзеба. В дополнение к успехам фамилии мать Hyp Джахан изобрела розовое масло, за что Джахангир пожаловал ей нитку жемчуга. Неким символом положения этой семьи, из которой за семь десятков лет после того, как ее родоначальник прибыл из Персии без гроша за душой, вышли две преуспевающие первые дамы и три преуспевающих первых министра, может служить то примечательное обстоятельство, что самые прекрасные надгробные памятники в стране принадлежат не ее императорам – Великим Моголам, а персидскому авантюристу и его внучке. Гробница итимад-уд-дауле, маленькая драгоценность из мозаики, гранита и решеток, стоит на северном берегу Джамны напротив Агры; тремя милями ниже по течению на противоположном берегу реки находится Тадж Махал, построенный для Мумтаз Махал Шах Джаханом.

Во время большей части правления Джахангира квартет советников, чьи голоса легко могли убедить императора, состоял из Hyp Джахан, ее отца, брата и царевича Хуррама. Только этот третий сын Джахангира благодаря собственным способностям и горячей любви отца (что имело далеко не последнее значение) быстро проявил себя как наиболее деятельный из царевичей. В 1605 году, когда его отец взошел на престол, Хурраму было тринадцать лет, то есть на четыре года меньше, чем Хосрову, и на два года – чем Парвизу, его сводным братьям. Хосров сам погубил себя своими попытками бунтовать против отца, а на Парвиза чуть ли не с самого его рождения смотрели как на полное ничтожество, и у него не было никаких шансов проявить себя, в отличие от Хуррама, чья карьера была непрерывной цепью успехов. В 1608 году ему была пожалована область Хисар Фироз с правом устанавливать красный шатер, которое, по традиции, принадлежало наследнику престола. В 1612 году он женился на дочери Асаф-хана Арджуманд Бану, будущей Мумтаз Махал, которой царевич был неизменно предан последующие девятнадцать лет, до самой ее смерти в 1631 году; за время супружества она родила ему четырнадцать детей. В 1614 году Хуррам впервые получил возможность проявить себя как военачальник и дипломат, когда ему было поручено захватить земли Мевара, или Удайпура; с этой задачей Акбар не справился, а Джахангир, тогда еще царевич, уклонился от этого дела. Беспощадно опустошив всю округу и поставив таким образом собственную армию в нелегкие условия, так что она готова была ринуться в схватку и с более многочисленным врагом, Хуррам довел Рану до готовности к переговорам, но имел мудрость предложить сравнительно легкие условия. Рана не должен был жертвовать территорией, но лишь изъявить согласие о вассальной зависимости от Великих Моголов; не должен он был и являться к Джахангиру лично – мог просто послать своего сына. Рана принял условия, принял их и Джахангир, который тем временем находился в Аджмере и записал в дневнике: «Мой возвышенный дух всегда, по возможности, стремился к тому, чтобы не уничтожать старые семьи». Хуррам привез ко двору в Аджмере сына Раны Карана Сингха, и Джахангир, осыпав раджпутского царевича подарками, предоставил ему полную свободу, так как он «по натуре диковат, не привык к большим собраниям и жил среди холмов». Для Хуррама то были дни торжества. Его отец только и делал, что поздравлял себя с тем, что именно в его правление наконец-то достигнута вассальная зависимость старейшей династии в Раджастхане, но все отлично знали, кому на самом деле принадлежит эта честь.

В 1616 году Хурраму было поручено командование войсками в Декане, где он сменил своего брата Парвиза. Хуррам вскоре склонил разных правителей в Декане к переговорам, что выглядело как еще одно быстрое и блестящее завершение кампании. На деле условия не намного обезопасили южные границы империи Моголов, но в результате Хурраму было предоставлено огромное количество золота, драгоценных камней и дорогих товаров. Когда он вернулся к отцу, чтобы положить перед ним все это богатство, состоялось необыкновенное по своему великолепию представление. Джахангир сошел со своей джхароки, то есть балкона, и высыпал на голову сыну сначала целый поднос драгоценностей, а затем поднос золотых монет. Он объявил, что отныне имя его сыну Шах Джахан, что возле трона будет для него поставлено кресло, дабы он мог пользоваться небывалой доселе честью сидеть в присутствии императора. Ранг Хуррама был доведен до неслыханного уровня в тридцать тысяч зат и двадцать тысяч савар. В личных апартаментах императора Hyp Джахан, чья постоянная политика поощрения царевича принесла столь замечательные плоды, устроила в честь победы Хуррама празднество для него и его гарема, которое обошлось в триста тысяч рупий.

Некий достойный уважения и в высшей степени четко и ясно выражающий свои мысли иностранец присутствовал в качестве свидетеля при дворе Моголов во время отъезда Хуррама в Декан и во время его возвращения спустя год. То был сэр Томас Роу, первый официальный представитель Англии в Индии, имевший, как таковой, возможность принимать личное участие в повседневной жизни двора, в отличие от большинства европейцев, которые посещали Великих Моголов и писали о них в XVII столетии. Роу вводит нас в широкий круг событий и деятельности при дворе в момент наивысшего подъема правления Джахангира, во время чрезвычайно близкое к середине периода величайших успехов Великих Моголов, начавшегося примерно с предпринятого Акбаром в 1570-е годы строительства Фатехпур Сикри и продолжавшегося до ухода Ауранг-зеба из Дели в Декан в 1681 году. Странствия и приключения сэра Томаса Роу стоят того, чтобы о них рассказать несколько подробнее.

Сэр Томас Роу был послан с верительными грамотами Якова I, чтобы заручиться у Великих Моголов торговым соглашением в пользу молодой в ту пору Ост-Индской компании.[43] Предшественником Роу за семь лет до того был другой англичанин, Уильям Хоукинс, отправленный с миссией сходного, но менее высокого уровня. Хоукинс привлек Джахангира тем, что говорил по-турецки и мог рассказать императору о Западе без посредства переводчика. В результате ему тоже удалось принять участие в жизни двора, и он оставил отчет, с пользой дополняющий записки Роу, но, к сожалению, сохранившийся лишь в отрывках. Португальцы давно уже вели прибыльную торговлю с Индией и вывозили оттуда миткаль и индиго, голландцы также опередили англичан. Однако единственное, что производило впечатление на Великих Моголов, – был контроль над морями. Индия не была особо заинтересована в торговле с Европой, однако мусульмане нуждались в защите европейских кораблей (а порою и от европейских кораблей), на которых переправлялись в Аравию паломники. Еще незадолго перед этим португальцы главенствовали на Аравийском море, и паломники могли по нему плавать только с паспортами, выданными португальцами, и на паспортах этих были изображения Иисуса и Девы Марии; для фанатичных мусульман необходимость терпеть подобное «идолопоклонство» во время паломничества в Мекку была чрезвычайно болезненной. С этой точки зрения Роу прибыл в Индию в самое подходящее время, так как английские корабли совсем недавно крепко потрепали корабли португальцев в индийских водах, и Роу мог предостеречь Джахангира – в порядке оправдания этих действий: «Король, мой владыка, станет хозяином всех здешних морей и портов, дабы предотвратить нанесение ущерба его подданным».

Роу высадился в Сурате в 1615 году, в возрасте тридцати пяти лет; он незамедлительно и со страстью погрузился в деятельность, которая поглощала почти всю его энергию в течение пребывания в Индии, – борьбу за оказание должного почтения его повелителю королю. Вопросы старшинства и протокол играли в дипломатии XVII века даже более значительную роль, чем теперь. Любимым при дворе Шах Джахана был рассказ о том, как император, желая принудить высокомерного персидского посла поклониться пониже, приказал оставить открытой только низенькую калитку при входе в приемный зал, а посол в ответ повернулся, кланяясь, и умудрился явиться перед лицом императора задом наперед.

Выходки Роу носили не менее дерзкий характер. Во-первых, и это вполне понятно, он не позволил таможенникам обшаривать свои карманы, а далее заявил, что к его спутникам можно прикасаться руками «только с целью обнять их, но не обыскивать»; он отказался появиться перед теми, кто встречал его сидя на коврах, пока те не встали; далее он и правитель Сурата несколько дней вели переговоры о том, кто к кому должен первым явиться с визитом. Когда он наконец удостоился приема царевичем Парвизом, который в это время находился в Бурханпуре, Роу смело двинулся по узкому проходу между двумя рядами конных воинов и придворных, отказался совершить земной поклон и настаивал на том, чтобы либо подняться по трем ступенькам к царевичу и стоять рядом с ним во время беседы, либо остаться внизу и сидеть в поставленном для него кресле. Сошлись на том, что Роу будет стоять, непринужденно прислонившись к серебряному столбу, подпирающему балдахин царевича. Эту позицию он счел совместимой с собственным достоинством, а царевич к тому же пообещал доставить англичанина в тот же вечер в такое место, где они смогут потолковать накоротке. К несчастью, Роу тут же преподнес в дар ящик бутылок, и к вечеру царевич был настолько пьян, что не смог повидаться с гостем.

В Бурханпуре Роу поселился в караван-сарае и был крайне недоволен помещением: «четыре комнатки размером с духовку, не больше, потолок круглый, стены из кирпича». Здесь он подхватил лихорадку, которая едва не свела его в могилу, но Роу, еще очень слабый, двинулся дальше – в Аджмер, где находился двор Джахангира. Во время путешествия его сильно подбодрила случайная встреча с Томом Корьятом, эксцентричным англичанином, который три года добирался в эти края пешком из Средиземноморья, а теперь строил планы приложиться к гробнице Тамерлана в Самарканде и оттуда направиться домой на родину – через… Эфиопию. Однако он умер еще в Индии, в 1617 году, и был похоронен в Сурате. Только его очевидная чудаковатость сохраняла Корьяту жизнь столь долго. Капеллан Роу Эдвард Терри, сам достаточно неосторожный в своих критических высказываниях о Мухаммеде как основателе мусульманской религии, сообщает с неким благоговейным страхом о личном выступлении Корьята против ислама. Корьят слышать не мог, как «эти их правоверные муллы по пять раз в день поднимаются на высокие башни и провозглашают свое ла иллаху иля ллахи ва Мухаммаду расулю ллахи, то есть что «нет Бога кроме Бога, и Мухаммед пророк его». В один прекрасный день Корьят поднялся на какое-то высокое место напротив мечети и прокричал: ла иллаху иля ллахи хазрет Иса бен алла, что означало: «нет Бога кроме Бога, Господь наш Христос Сын Божий». И добавил, что Мухаммед – самозванец, за что, замечает Терри, его могли бы убить, «однако сочли безумным и отпустили». История вполне возможная, поскольку Корьят во время своих странствий изучил арабский, турецкий и персидский языки и позже обратился на персидском языке к Джахангиру с просьбой о вспомоществовании, что крайне возмутило сэра Томаса Роу, который, как всегда, прежде всего пекся о достоинстве своей страны.

Роу приехал в Аджмер 23 декабря 1615 года. Он снова заболел и, к вящему неудовольствию Джахангира, не смог выразить свое почтение императору в течение почти трех недель, однако 10 января представился ко двору в четыре часа пополудни на ежедневном дурбаре.[44] Роу увидел императора на высоком троне под балдахином; двое слуг стояли возле голов деревянных слонов и обмахивали опахалами повелителя, обычное положение которого высоко над собравшимися в зале сочетало достоинство с безопасностью. Официальные лица и придворные находились внизу на точно определенном для каждого расстоянии от трона – старшие по положению внутри огороженного узорной решеткой пространства, менее значительные лица во втором ряду, между первой и второй решетчатыми оградами, установленными на некотором возвышении; все прочие участники дурбара стояли за этими пределами, на уровне пола, с трех сторон. Роу заметил, что это выглядело в точности как на спектакле лондонского театра – там актер, играющий роль короля, сидел высоко на троне в самой глубине сцены.

Роу предусмотрительно попросил разрешения приветствовать императора так, как это принято в его собственной стране, и «выражал почтение», видимо поклонившись и при этом махнув рукой у самого пола, как всепокорнейший Озрик;[45] он проделал эту процедуру трижды по мере приближения к трону. Обычный ритуал приветствия при дворе Великих Моголов на деле вовсе не был особо унизительным. Придворный должен был отвесить поклон, прижав ко лбу ладонь правой руки в знак повиновения императору. Акбар ввел распростирание ниц для адептов своей новой религии, но только при личных свиданиях, запретив делать это в собраниях, дабы не задевать религиозные чувства ортодоксов. Хоукинс, однако, описывает тщательно разработанные и отчасти унизительные процедуры приветствия для знатных людей, вернувшихся ко двору после долгого отсутствия. А при Джахангире некоторое время распростирание ниц было обязательным способом выражения благодарности для тех, кто удостоился особого императорского пожалования. Роу, несомненно, боялся попасть в одну из этих двух категорий.

Послеполуденный дурбар был лишь одним из выходов, составлявших ежедневный распорядок императора, распорядок настолько строгий, что Роу называл свою тогдашнюю жизнь «регулярной, как часы, которые исправно бьют в установленное время». Если кто-то из императоров и менял точное время, в которое часы должны пробить, то составные части императорского дня оставались неизменными от Акбара до Шах Джахана. Перед восходом солнца музыканты начинали играть «побудку» для императорского двора, а в самый момент восхода император уже стоял на своем джхарока-и-дарсхан, то есть на «балконе появления». Такой балкон находился высоко на внешней стене каждой крепости или дворца, и простые люди могли собраться внизу и увидеть своего повелителя. Обычай, по которому повелитель ежедневно показывается людям, дабы заверить их, что он жив и здоров, а в государстве все в порядке, существовал издревле, однако новшество, введенное Акбаром, заключалось в появлении государя одновременно с солнцем на небе (правда, и Акбар и Джахангир после выполнения этой обязанности возвращались в постель и спали часа два или больше). По замыслу такое появление перед народом давало простым людям возможность подать просьбу или жалобу непосредственно правителю, и следующие один за другим императоры пользовались разными способами, скорее символическими, нежели практическими, при помощи которых такого рода предметы должны были привлечь их внимание. Хумаюн велел ставить барабан, в который могли бить ищущие правосудия; Джахангир спускал золоченую цепь из окна своих личных покоев в форте Агры – если кто трогал цепь, прикрепленные к ней маленькие колокольчики начинали звенеть; Шах Джахан иногда приказывал спускать с балкона веревку, к которой можно было прикрепить жалобу. Впрочем, такое «балконное правосудие» бывало действенным только в случаях массовых выступлений, как это произошло, к примеру, в 1641 году в Лахоре, когда огромная толпа голодающих вынудила Шах Джахана принять реальные меры для облегчения их участи. Примером того, к каким ухищрениям приходилось прибегать отдельным гражданам, чтобы изложить свое дело государю, может служить случай, когда несколько просителей прикинулись фокусниками, чтобы их допустили к Джахангиру.

В полдень Джахангир снова выходил на балкон и наблюдал за боем слонов или парадом, а в четыре часа пополудни, после того как ударяли в большой барабан, он появлялся перед собранием придворных в диваны ам, или «зале общих приемов», где Роу впервые увидел его. Здесь представляли государственные дела общего свойства, например объявляли о новых назначениях или представляли вновь назначенных лиц; в перерывах выступали борцы или акробаты, которые всегда были под рукой. Затем император удалялся для приватного собеседования с высшими чиновниками; на этих совещаниях обсуждались особо важные вопросы государственной политики, по которым и принимались решения. Каждое такое закрытое совещание именовалось гусл-хана, в буквальном смысле «баня», и полагают, будто такое название обязано своим происхождением обычаю Шер-шаха проводить подобные обсуждения именно в бане и в течение времени, пока его волосы просыхали после купания.

При Джахангире такие совещания имели тенденцию переходить к вечеру в пирушку. У входа телохранители принюхивались к слугам, чтобы определить, не пахнет ли от них спиртным, но, как писал тот же Роу, дела часто «прерывались из-за дремоты, овладевавшей Его Величеством под влиянием паров Бахуса». Иногда в самый разгар совещания император внезапно ложился и засыпал (что не так удивительно, как может показаться, если в условиях жаркого климата люди сидят на ковре среди мягких подушек), после чего все свечи немедленно гасили, а гости удалялись своей дорогой. В более трезвые вечера обсуждение серьезных дел на таких собраниях принимало характер живых и нередко жарких споров. Роу дает обворожительные описания случаев, когда он, не без труда изъясняясь через переводчика-испанца, позволял себе резкие выпады против Асаф-хана и царевича Хуррама в присутствии императора, и, к своему изумлению, убедился, что Джахангир строго выговаривает любимому сыну за то, что тот несправедливо обижает посла.

Главным яблоком раздора между царевичем и Роу было то, что офицеры Хуррама неоднократно реквизировали ящики багажа Роу, в которых в основном находились подарки для императора (возможно, благодаря этим дарам Джахангир столь сочувственно относился к послу). Подарки в обиходе администрации Моголов играли неумеренно большую роль, хотя для Джахангира новизна имела не меньшее значение, чем щедрость; необычная шкатулка со стеклянной стенкой, китайская чашка из белого фарфора и даже рыба, которой Джахангир не пробовал в течение одиннадцати месяцев, встречали в разное время весьма благодарный прием. Роу сообщает, что даже на ежедневных дурбарах те, кто желал лично поговорить с императором, поднимали вверх подарки, принесенные с собой, а после этого обращались со своей просьбой. И многие заранее вручали дары придворным чиновникам, чтобы получить возможность вручить подарок императору. Влияние Роу сильно возросло, когда пришло известие о прибытии английского корабля с приятными «игрушками» для двора, и сам Джахангир бесцеремонно поинтересовался, многое ли предназначено для него. Больше всего он хотел получить английскую лошадь и утверждал, что если погрузят на корабль шесть лошадей, а путешествие вынесет одна, то «пусть она и отощает, он ее откормит». В общем, Джахангир удивлялся тому, что его собрат на английском троне делает ему столь нехитрые подношения, какие передает ему Роу, и Роу отправил весьма резкое письмо в Ост-Индскую компанию с жалобой на низкое качество товаров, которые она ему посылает: линялый бархат, кожаные шкатулки, покрытые плесенью, зеркала с облезшим на тыльной стороне серебром и развалившимися рамками. Позже он добавил, что вынужден тратить собственные средства, чтобы соблюсти приличия. Весьма скромный успех имела английская карета, доставленная в разобранном виде, хотя Джахангир немедленно приказал заменить первоначальную обивку на богатую парчовую, а медные гвозди – на серебряные.

На какое-то время Роу порадовал императора, преподнеся ему последнее издание карт Меркатора.[46] Когда Джахангир выезжал на верховую прогулку, существовало обыкновение, чтобы хозяин дома, мимо которого он проезжал, выходил за ворота с подношением. У Роу, вдруг заметившего, что император приближается, не нашлось под рукой ничего более подходящего, нежели это издание карт, «которое я презентовал с извинением, что у меня нет ничего лучшего, но великому королю я предлагаю мир, где его владения занимают столь большую и богатую часть». Немного погодя атлас вернулся к хозяину, и капеллан Терри полагал, что для человека, который в своем тронном имени объявил себя владыкой мира, было слишком большим потрясением узреть, как мало места на карте отведено его владениям, – впрочем, он добавляет, что Меркатор, разумеется, чрезвычайно исказил изображение этих владений.

Единственными предметами, которые произвели сильное впечатление на Джахангира, были английские живописные полотна, поскольку европейским искусством уже несколько лет восхищались при дворе Моголов. Абу-ль-Фазл утверждал, что европейские художники гораздо более совершенны, нежели индийские. В 1602 году вся Агра была в таком восторге от большого изображения Мадонны, которое отцы-иезуиты держали на своем алтаре, что Акбар попросил принести картину во дворец, а потом сам, никому не позволив помочь себе, отнес ее в гарем показать матери, женам и дочерям. Джахангир велел своим художникам изучить западные изображения и скопировать христианские сюжеты на стенах своих дворцов и даже в гробнице своего отца в Сикандре; европейские гравюры вклеены на тщательно разрисованные страницы нескольких альбомов XVII века. Когда Джахангир появился в 1616 году на новогоднем празднестве, альков позади его трона был декорирован портретами членов английской королевской фамилии, хотя неточное распознавание людей, живущих так далеко от Индии, привело к тому, что они оказались в компании с портретом «лондонской горожанки» и графини Сомерсет, которая как раз в это время ожидала суда за убийство сэра Томаса Овербери; другой случай подобного рода поставил Роу в весьма неловкое положение: от Ост-Индской компании была получена картина с изображением Венеры и сатира, и Джахангир настойчиво требовал пояснения аллегории. В конце концов Роу убедился, что тот «понимает картину как насмешку над азиатами, которых представляет сатир с соответствующим цветом кожи, а Венера, белая женщина, держит его за нос, и, значит, он ее пленник».

Джахангир в особенности интересовался портретными миниатюрами, принадлежавшими Роу; император сам ввел при дворе европейскую концепцию этого жанра: реальное сходство и совершенство исполнения, которые делают миниатюру и знаком памяти, и драгоценным украшением. Он был так захвачен миниатюрным портретом жены Роу (со всей дипломатической тонкостью, на какую был способен, Роу отказался подарить миниатюру императору), что приказал сделать с него пять копий и объявил, что их будут носить его старшие жены. Джахангир подарил Роу собственный портрет, выполненный на золоте и украшенный жемчужными подвесками. То был лестный дар: даже самые знатные из придворных могли получить не более чем золотой медальон с изображением головы императора, причем они должны были сами заплатить за него и носить на тюрбане.

Новым начинанием Джахангира была чеканка монет и изготовление медалей с собственным изображением, а поскольку монеты имеют более широкое хождение, чем картины, это выглядело совсем уж вопиющим нарушением запрета Корана. Акбар весьма серьезно относился к работе своего монетного двора и поручил наблюдение за ним художнику Абд-ус-Самаду. Производимые монеты принадлежали к числу лучших образцов того времени, однако за редким исключением их внешнее оформление ограничивалось каллиграфически исполненными надписями. Джахангир вначале приказал использовать на монетах изображения знаков зодиака вместо обозначения месяцев, а потом велел чеканить не просто свой портрет, но портрет с бокалом вина в руке.

Исключительно высокое качество как изображений, так и самих монет при Джахангире объясняется его личным интересом. Он рос и воспитывался в Фатехпур Сикри в то время, когда тамошняя художественная мастерская работала весьма активно, и прилежно изучал технику исполнения. Джахангир уверял, что способен точно определить, кто из художников рисовал глаза и брови, а кто остальную часть портрета, но это относилось ко времени правления его отца. При самом Джахангире «фабричная» система исполнения, когда несколько художников работали над одной картиной, пришла в упадок; количество продукции снизилось, зато очень вырос ее художественный уровень. То были особые требования Джахангира, которые привели к созданию нового реализма в живописи. В то время как Акбар заказывал многофигурные композиции, чтобы проиллюстрировать события, многие из которых происходили в далеком прошлом и в дальних краях, Джахангир чаще всего хотел «фотографического» изображения чудес растительного и животного мира, и эти более простые и более тонкие сюжеты закономерно приводили к усовершенствованию формы. Таким же образом его интерес к искусству портрета вынуждал художников решать более глубокие проблемы выражения характера – император отправил художника в Исфахан с поручением написать и привезти ему портрет шаха Аббаса, а после неоднократно показывал портрет людям, которые лично видели его великого соперника, чтобы проверить верность изображения. Следует добавить, что Джахангир сам придумал и велел художникам освоить новый стиль политической аллегории, который, хоть и полный самовосхваления и тщеславия, оставил нам несколько наиболее примечательных полотен того времени. Одна из таких картин, должная прославить новый дух мира в отношениях с персидским соседом, шахом Аббасом, на деле корректирует допущенное проекцией Меркатора искажение величины владений Великих Моголов: Джахангиров лев на ней распростерся через всю Персию и Турцию, оттеснив жалкого персидского барашка к Средиземному морю. Другая картина показывает, что смиренный император предпочитает общество простого святого старца обществу великих владык, однако султан турецкий помещен в некотором отдалении и ниже трона, а король английский Яков I даже на еще большем расстоянии, что несомненно объясняется невысоким качеством его подарков; Роу, впрочем, утешал себя тем, что ни король Португалии, ни король Испании на картину вообще не попали. Третья картина весьма изощренно и даже элегантно изображает желаемую смерть абиссинца Малика Амбара, чьи летучие отряды наемников постоянно делали набеги на войска Джахангира в Декане. Сюжет можно считать восхитительным или нелепым в зависимости от вкуса, однако соединение реалистических черт с комбинацией мистических символов – глобуса, установленного на спине у быка, который, в свою очередь, стоит на огромной рыбе, – нельзя не оценить как плодотворный художественный прием, до тех пор незнакомый могольскому искусству.

Другим новшеством Джахангира, не слишком значительным, но полезным для датировки произведений, было появление нимба, или ореола вокруг его головы. Он позаимствовал это у картин и гравюр, привезенных иезуитами, однако такой прием был с давних времен в ходу на Востоке, откуда он попал в Византию и далее в Европу в целом, но перестал употребляться в Индии и Персии. После того как Джахангир возродил его, он использовался в могольском искусстве дальнейшего времени с целью возвеличения императора.

В ноябре 1616 года Джахангир отправился на юг, в Манду, чтобы находиться поближе к военным действиям в Декане. Роу сопровождал его и оставил замечательное описание императорского военного лагеря и пышной церемонии отбытия Джахангира. Посол, как всегда предприимчивый, «ловко проложил себе путь» через толпу придворных, чтобы оказаться рядом с императором в самый момент отбытия, и на этот раз даже он был потрясен.

«Король спустился по ступенькам при столь громких пожеланиях здоровья, что они могли бы заглушить пушечную канонаду. У подножия лестницы, где я уже дожидался его и протолкался поближе, некто принес огромного сазана, а другой – блюдо с белым веществом, похожим на крахмал, в которое король ткнул пальцем, потом дотронулся этим пальцем до рыбы и потер себе лоб. Такая церемония должна была предвещать удачу. Потом еще некто опоясал его мечом и подал круглый щит, сплошь усеянный крупными бриллиантами и рубинами, ремни же были позолочены. Другой человек прицепил колчан с тридцатью стрелами и вручил лук в футляре, тот самый, что подарил повелителю персидский посол. На голове у него был богатый тюрбан, украшенный на макушке перьями цапли, редкими, но длинными; с одной стороны к тюрбану был прикреплен неоправленный рубин размером с грецкий орех, с другой стороны – такой же величины бриллиант, а посредине изумруд, гораздо больший. На шее у него было ожерелье из прекрасных жемчужин, три из них двойные, таких больших я никогда не видел; рукава до локтя и отвороты усыпаны бриллиантами, на запястьях тройные браслеты из разных драгоценных камней. Кисти рук обнаженные, но почти на каждом пальце перстень; перчатки, английские, заткнуты за пояс; верхнее одеяние из златотканой парчи накинуто на тончайшую рубашку; на ногах вышитые сапожки с жемчугом, носки у них острые и торчат вверх».

Что касается радости посла по поводу употребления английских перчаток, стоит добавить, что император отбыл в сопровождении слуги-англичанина в той карете, которую, как мы помним, переделали из английской; вскоре за ним последовала Hyp Джахан в карете местного производства, с богатой обивкой и серебряными гвоздями.

Император отдал приказ сжечь военный лагерь в Аджмере; таким образом, торговцы и другие постоянные обитатели лагеря, которые прожили в нем три года, вынуждены были последовать за императором. В своем дневнике Джахангир подсчитывает, что для того, чтобы снабжать большую армию на походе, причем в неплодородных областях, необходимо убедить торговцев зерном с по меньшей мере ста тысячами груженых быков сопровождать войско. В этом случае при Джахангире находилось не так много людей, как обычно, главные воинские соединения состояли при Шах Джахане, но Терри, который описывал императорский лагерь как «странствующую республику», утверждал, будто для того, чтобы вся процессия миновала одно какое-то место, требовалось двенадцать часов, а Роу говорил, что, устраиваясь на ночь, лагерь занимал территорию двадцати миль в окружности и размерами своими «был равен почти любому городу в Европе». Лагерь и был устроен как город, с правильными улицами, где каждый знатный человек или купец получал право на точно определенное место, на котором мог установить свой шатер. Поскольку такой лагерь строился на каждом новом месте по одному плану, любой его обитатель мог легко по нему передвигаться не плутая, – такая система была унаследована от Тимура, а может, и с более ранних времен. Сам император и люди знатные имели по два шатра, таким образом, один из них мог быть выслан вперед заранее и к прибытию хозяина на новое место ночлега был уже установлен. Британские вице-короли в Индии впоследствии передвигались точно таким же способом.

В центре лагеря находилась ставка императора, представлявшая собой маленькую крепость из окрашенного дерева и холста. Во времена Акбара она занимала площадь «не менее ста квадратных ярдов», что касается Джахангира, то Роу установил, что его ставка не менее трехсот ярдов в диаметре. Наружные стены состояли из деревянных щитов, окрашенных, а в иных случаях обтянутых холстом и скрепленных между собой кожаными ремнями. К дверям вел красивый крытый проход, а сами двери, или, скорее, ворота, крепко и надежно запирались. Внутри находились обычные помещения, такие же как во дворце: зал общих приемов, зал для частных аудиенций и походная мечеть (Тимур возил с собой великолепно расписанную деревянную мечеть); ко всему этому примыкало просторное помещение для гарема. Было в одной из наружных стен даже окно-джхарока, в котором император мог, как обычно, являться перед людьми. Придворная жизнь шла своим чередом, точно так же как в Агре, даже ученые и художники представляли свои работы на одобрение повелителю.

Определенные удобства считались само собой разумеющимися. Джаухар упоминает о поистине ужасном положении, в которое попал однажды Хумаюн вместе со своими приближенными, когда они вместе спешно бежали с поля битвы: у них даже не было отдельной палатки, в которой император мог бы справить нужду; Акбар ввел обыкновение возить в огромной повозке, которую тащил впряженный в нее слон, несколько ванных комнат, а на улицах военных лагерей Тимура находились даже общественные бани, укомплектованные котлами для согревания воды. Внутреннее убранство павильонов, принадлежащих императору и его знати, должно было выглядеть невероятно роскошным при изобилии дорогих ковров на фоне светлых холстов, и придворные художники сумели изобразить все это великолепие на своих миниатюрах. Абу-ль-Фазл сообщает, что для перевозки одних только царских шатров требовалось сто слонов, пятьсот верблюдов, четыреста повозок и сотня носильщиков, а Роу описывает лагерь как «одно из чудес моего незначительного жизненного опыта».

Существовали различные транспортные средства, которыми император и знатные люди могли с удобством пользоваться – если не ехали верхом – при перемещении от стоянки к стоянке. Паланкин представлял собой крытые носилки, закрепленные на двух длинных шестах, концы которых клали себе на плечи четверо или шестеро мужчин. В таком паланкине было достаточно места, чтобы не только сидеть, но и лежать, вытянувшись во весь рост. Благодаря искусству носильщиков это средство передвижения считалось наименее болезненным для перевозки раненых по плохой дороге. В закрытых экипажах с очень мягкой обивкой, запряженных буйволами, можно было сидеть четверым или лежать и спать двоим. По свидетельству самого Джахангира, лежать и спать в беседке на спине слона было настолько удобно, что такое путешествие не причиняло ни малейшего беспокойства ни днем ни ночью. Все три типа средств передвижения использовали и для перевозки гарема, но дамы чувствовали себя самым драгоценным, исключительным грузом, когда путешествовали в раззолоченной беседке на спине слона и сквозь золотые решетки на окнах могли видеть все, а их не видел никто. Махаут – погонщик слона – набрасывал на голову платок, а далеко впереди процессии конные евнухи и слуги с тростниковыми палками в руках очищали дорогу от любопытствующих мужчин. Эти авангарды находили большое удовольствие в своей работе, и каждый знал, насколько опасно позволить им догнать себя; французский врач Бернье несколько позже описываемого времени допустил это, и ему пришлось обнажить саблю, чтобы отступить без урона для чести.

После неспешного четырехмесячного путешествия лагерь 6 марта 1617 года достиг большой горной крепости Манду. Роу все еще находился в числе сопровождающих; самым отталкивающим из его впечатлений было появление «верблюда, нагруженного тремя сотнями отрубленных голов, присланных правителем Кандагара в качестве презента императору». На этот раз Роу поселился в маленькой заброшенной мечети – чтобы не платить за помещение. Он сам и Терри жили в условиях, далеких от уюта: в крепости не хватало воды, ее было ужасающе мало; львы бродили вокруг мечети и периодически уносили одно из вьючных животных. Зато Джахангир наслаждался осмотром достопримечательностей. Он посетил красивейшую Пятничную мечеть, великолепное в своей простоте и благородстве пропорций здание, возведенное в начале XV столетия; он восхищался растущими здесь повсюду деревьями пизанга,[47] трясогузками, парочка которых свила гнездо и высиживала птенцов в том доме, где поселился император; он испытал немалое удовлетворение, приказав сбросить в реку надмогильный камень правителя Манду Насираддина, который был настолько жесток, что убил собственного отца, – одна мысль о подобном злодействе так возмущала Джахангира, что он пошел еще дальше, повелев извлечь из могилы тело изверга и тоже бросить в реку. И он устроил замечательный пикник со своими женщинами в летнем домике Нилкантх, построенном за сорок лет до того на склоне возле юго-западного угла крепости.

В Манду Роу довелось наконец увидеть, как императора в день его рождения уравновешивают на весах с золотом, драгоценными камнями и так далее. В прошлом году в Аджмере англичанину не удалось при этом присутствовать – к немалому неудовольствию Джахангира, – так как гонец неправильно назвал ему время церемонии. Император сел на одну из позолоченных чаш больших весов, а на другую положили соответствующее его весу количество мешочков с золотом; засим последовала такая же процедура с серебром, драгоценными камнями, дорогими тканями и продовольствием. На Роу все это не произвело особого впечатления, так как драгоценные металлы нельзя было увидеть («в мешках вполне могли находиться простые камешки»), а, как он утверждает далее, поскольку ценности после церемонии были вновь унесены в помещение, их вряд ли собирались раздать людям в знак милосердия императора, как было обещано. Однако кажется невероятным, чтобы Великие Моголы стали попустительствовать легко изобличаемому обману, в результате которого их заподозрили бы в бедности. Обряд взвешивания вел свое начало от такого же индийского обычая, называемого туладана; принято считать, что в могольский календарь он введен при Акбаре, но в точности известно, что взвешиванию подвергался еще Хумаюн в 1533 году. Начиная с Акбара взвешивание совершалось дважды в год: одно в день рождения по солнечному календарю проводилось публично, а другое, в день рождения по календарю лунному, – в уединении гарема. Солнечный и лунный дни рождения монарха совпадали только в самый день его появления на свет, после чего промежуток между ними увеличивался на одиннадцать дней ежегодно. Бывало, что жирный куш императорских денег выпадал на долю кого-нибудь из обычных подданных. Так, Джахангир вознаградил подобным образом в рупиях уста Мухаммеда Найи за его искусную игру на флейте; астролог Джотик Рай получил свое за правильные предсказания, и доля точного предсказателя оказалась на двести рупий больше, чем доля музыканта.

После церемонии взвешивания, на которой присутствовал Роу, Джахангир принялся разбрасывать придворным различные плоды, сделанные из серебра. Роу был потрясен и тем унизительным и недостойным ползанием по полу, которое за сим последовало, и тем, что толщина серебра была необычайно малой, и, следовательно, серебро это немногого стоило, – кстати, это покажется понятным всем, кому доводилось есть в современной Индии обычные сладости или мороженое в упаковке из тончайших листиков натурального серебра. Богатство и пышность Великих Моголов были так велики, что, к примеру, тот же Джахангир, проезжая по улицам верхом на коне или в беседке на спине у слона, разбрасывал рупии направо и налево.

Другим большим торжеством при дворе Моголов, также засвидетельствованным Роу, был праздник Нового года, или науруз, введенный Акбаром по персидскому образцу в 1582 году. Главным образом по случаю Нового года происходило жалование новыми чинами и наградами, да и вообще праздник этот был особенно веселым и радостным, потому что приходился на весну, в соответствии с персидским календарем. Праздник продолжался от шести до девятнадцати дней, и каждый вечер кто-то из знатных людей задавал у себя в доме или в шатре богатый пир, на котором присутствовал Джахангир, что служило поводом для преподнесения подарков, причем установленный порядок был выгоден императору. Хозяин пира выкладывал великое множество даров, но все эти дары принимал сам Джахангир, после чего он любезно возвращал дарителю те вещи, какие не хотел оставить у себя. В некоторых случаях обряд дарения происходил иначе, но обеспечивал почти такое же преимущество Джахангиру: император принимал все подарки, однако настаивал на том, что купит их, и чиновники из государственной сокровищницы назначали за каждый подарок особую цену – не больше половины ее истинной стоимости. Певицы и танцовщицы присутствовали почти на каждом приеме в течение всего праздника. «Я видел все, что можно было увидеть, – сообщает Роу. – Подарки, слонов, коней и множество шлюх». Жены знатных людей собирались в императорском гареме, отмечая праздник вместе с императорскими женами и вместе с ними созерцая через решетки такое зрелище, как главный дурбар, на котором император появлялся во всем своем великолепии. Роу находил трон и обстановку вокруг него впечатляющими, но вульгарными, поскольку старались собрать вместе и показать слишком много драгоценных предметов, «все равно как если бы леди вместе с посудой поместила на буфет свои вышитые шлепанцы» – замечание не слишком учтивое, если иметь в виду, что в числе прочего находились и портреты членов английской королевской семьи, которые с большим основанием, нежели что-либо другое, могли претендовать на роль «вышитых шлепанцев».

17 февраля 1619 года Роу отплыл из Сурата на родину. По его собственному мнению, его пребывание в Индии оказалось неудачным. Ему пришлось отказаться от своей первоначальной цели – быть официальным представителем при Джахангире – и заниматься различными концессиями, связанными исключительно с портом Сурат, по указу, или фирману, Шах Джахана, но самым богатым плодом его путешествия был его дневник, дающий необычайно живое и подробное описание повседневной жизни при дворе Великого Могола. Для самого Роу, которому исполнилось тридцать пять лет в год его приезда в Индию и тридцать восемь – в год отъезда, это была лишь первая из дипломатических миссий, бросавших его то в Турцию, то в Швецию, то в другие страны Европы, где он успешно занимался мирными английскими торговыми сделками в Гамбурге, Регенсбурге и Вене.

У Роу оказалось слишком мало времени, чтобы определить истинное влияние Hyp Джахан. Он писал на родину принцу Карлу, будущему королю Карлу I Стюарту, что «любимая жена короля управляет им, вертит им в свое полное удовольствие», и сообщал главному директору Ост-Индской компании, что решение любого общественно важного дела целиком и полностью зависит от нее и что она «более недоступна, чем богиня или загадка языческого нечестия». Образ некой языческой богини, недоступной для человеческого взгляда, кажется вполне подходящим, так как Роу всего лишь видел однажды – и то случайно, – как эта дама проезжала в карете мимо на значительном отдалении. Но в дополнение к ее огромному личному влиянию на Джахангира, так сказать за кулисами открытой сцены, голос Hyp Джахан раздавался на самой сцене во время совещаний из уст ее брата Асаф-хана, который чаще других появляется на страницах дневника Роу, и из уст ее отца, итимад-уд-дауле, то есть первого министра. Однако в январе 1622 года итимад-уд-дауле скончался, и его смерть случилась как раз в то время, когда сильно охладились отношения между Hyp Джахан и двумя другими членами того, что можно было бы назвать на языке нашего времени ее хунтой, – Шах Джаханом и Асаф-ханом. Заметив, что ее особый протеже Шах Джахан твердо и определенно становится все более уверенным в своих правах, Hyp Джахан, видимо, осознает, что если столь сильная личность унаследует трон, то ей после смерти мужа уже не придется выступать в главной роли. Положение обострилось, когда Джахангир в 1629 году серьезно заболел и едва не умер; с этих пор состояние его здоровья, и без того ослабленное алкоголем, опиумом и астмой, ухудшилось настолько, что ему стало все труднее справляться с государственными делами. Поэтому Hyp Джахан отдала теперь свою поддержку младшему царевичу, Шахрияру, чье врожденное слабосилие, с ее точки зрения, усугублялось тем, что ему не хватало «породы» – он был всего лишь сыном наложницы-рабыни. В апреле 1621 года царевич женился на дочери Hyp Джахан от первого брака, Ладили Бегам, и свадьба была отпразднована в Агре невероятно торжественно и пышно. Это событие, совершившееся за девять месяцев до кончины итимад-уд-дауне, создало – точнее, сделало явственным – политический раскол в семье старика. Один из царевичей, Шахрияр, стал зятем Hyp Джахан. Другой, Шах Джахан, уже до этого был зятем ее брата Асаф-хана. Было ясно, что одна из внучек итимад-уд-дауле станет императрицей, но на то, кому быть императором, его дети смотрели по-разному.

После смерти итимад-уд-дауле Hyp Джахан взяла в свои руки строительство гробницы для него в Агре; строительство было закончено через шесть лет, в 1628 году. В отличие от гораздо большего по величине Тадж Махала, с которым эта гробница соперничает по красоте, ее привлекательность заключается не в совершенстве и гармонии внешних очертаний, но в очаровании декора. Мавзолей похож на прекрасную шкатулку, украшенную драгоценными камнями в инкрустации различных стилей, каждый из которых опережает технику прежних лет и возвещает о появлении еще больших грядущих открытий. Двум самым значительным новшествам – широкому использованию белого мрамора как материала и как составной части мозаичных декоративных мотивов – суждено было стать наиболее примечательными чертами величайшего периода могольской архитектуры. Даже плоская стена из песчаника со стороны обращенного к реке входа в мавзолей выложена теперь изящным орнаментом из белого мрамора, и это оживляет поверхность гораздо успешнее, нежели сложнейшие резные рельефы на стенах дворцовых зданий в Фатехпур Сикри или простой геометрический орнамент из белого мрамора в красном песчанике вокруг портала мечети в том же городе. Геометрические мозаичные узоры в камне, более разнообразных цветовых сочетаний, чем только красный с белым, были известны в Индии уже несколько десятилетий; работу такого рода можно увидеть в мечети Шер-шаха на Пурана Кила в Дели, построенной в 1540-х годах, или же на южных воротах сооруженной позже усыпальницы Акбара в Сикандре. Однако в мавзолее итимад-уд-дауле эта техника доведена до высшей степени совершенства и тонкости.

Поверхность ворот в Сикандре, хоть и очень красивая, представляет собой сравнительно грубую работу, когда мозаичный узор выкладывается камень за камнем на плоском основании. Наружная часть мавзолея итимад-уд-дауле вначале облицовывалась гладко отполированным мрамором, в котором были вырезаны по геометрическому рисунку углубления для орнаментальных вставок из отобранных для этого максимально подходящих по цвету и текстуре камней. В работе над нижней частью стены та же техника применялась для решения гораздо более сложной задачи – включения в мрамор несимметричных и изогнутых по форме камней, дабы получить свободные изображения завитков и цветов. В альковах мавзолея и на башенках, установленных по периметру верхнего этажа, процесс этот приобретал требующий еще большего мастерства и сложный характер: орнамент составлялся из полудрагоценных камней – ляпис-лазури, оникса, яшмы, топаза, сердолика в причудливом узоре, здесь требовалось скорее искусство ювелира, нежели каменщика, главным образом из-за трудностей в обработке твердого материала. Подобная техника появилась в XVI веке во Флоренции, ее называли pietra dura. Нередко возникали споры по поводу того, не из Флоренции ли попали в Индию сама идея и мастерство. Однако флорентийская pietra dura носила преимущественно образный и символический характер, к тому же имела тенденцию подражать произведениям других видов изобразительных искусств (единственные бесспорно итальянские панели pietra dura в Индии находятся в алькове позади трона в дивани ам в Дели, но они безусловно гораздо более позднего происхождения и, скорее всего, привезены в уже готовом виде из Флоренции), в то время как произведения индийские, хотя бы и включающие изображения цветов и других распознаваемых предметов, носят чисто декоративный характер и могут рассматриваться лишь как усовершенствование прежних приемов в создании мозаик-инкрустаций. Совершенствуемые и в дальнейшем, в сочетании с рельефными изображениями на белых мраморных плоскостях, они стали одним из триумфов могольской архитектуры во время правления Шах Джа-хана.

Другая, сравнимая по значению, постройка при Джахангире, мавзолей Акбара, была менее удачной. Сама гробница поистине являет собой нечто несообразное, возможно, благодаря личному вмешательству Джахангира, который посетил строительство впервые, когда оно шло уже около трех лет, и приказал снести почти все возведенное к тому времени, поскольку, как он выразился, «оно не совпадало с моим представлением о том, каким должно быть», и начать строительство заново. Первые три этажа мавзолея выстроены из красного песчаника грубой обработки в стиле Фатехпур Сикри, а на них размещен беломраморный дворик, в центре которого находится покрытый изящной арабской вязью резных надписей саркофаг. Дворик сам по себе замечательно красив, и он проложил путь к более смелому использованию белого мрамора при строительстве мавзолея итимад-уд-дауле и вообще в позднейшей могольской архитектуре, однако своему местоположению он решительно не соответствует. Южные ворота в усыпальницу в архитектурном отношении вполне хороши, не говоря уже об украшающем их декоре, который являет собою самое лучшее в архитектуре времени Акбара и прямиком ведет к архитектуре при Шах Джахане. Сами ворота выполнены в стиле более массивных и прославленных ворот победы, Буланд Дарваза, с южной стороны мечети в Фатехпур Сикри, но по своим пропорциям они лучше последних, а завораживающе прекрасные белые минареты, их окружающие, были новшеством, которое почти без изменений повторилось в Тадж Махале.

Со смертью итимад-уд-дауле и в результате того, что интересы Асаф-хана и Шах Джахана пришли в противоречие с интересами Hyp Джахан, ее хунта прекратила существование. Оставшиеся пять лет правления больного Джахангира она более непосредственно управляла государством из покоев гарема. «Управлять напрямую из покоев гарема» звучит как противоречие в определении, и это, в сочетании с некоторыми другими подробностями жизни Hyp Джахан, например ее страстью к охоте, дало повод утверждать, будто бы она нарушила предписанное религией ислама затворничество и принимала обычное участие в общественных делах. Тем не менее доказательств тому не существует. Hyp Джахан стреляла в тигров из закрытой беседки на спине у слона, но окружающие могли при этом видеть только выставленное наружу дуло ее мушкета. В 1626 году она даже принимала участие в сражении, но находилась при этом в паланкине, совершенно закрытом и подвешенном между двумя слонами, а свои приказания Hyp Джахан передавала при этом через своих евнухов-телохранителей. И однажды, когда Роу ожидал в саду приезда Джахангира, были предприняты чрезвычайные меры, чтобы предотвратить чью бы то ни было возможность увидеть Hyp Джахан, которую император вез вместе с собой в открытом экипаже; «вдруг пришло известие погасить все огни, король явился, да еще в открытой повозке, влекомой быками, притом со своей Нормахал, правит сам, и никого рядом».[48] Даже при всех этих предосторожностях не похоже, чтобы Hyp Джахан ехала с открытым лицом; император отвез ее прямо в ее покои, прежде чем появиться на людях самому.

Представление о гареме как о всего лишь позолоченной клетке, полной хорошеньких, но совершенно праздных женщин, которые только и видят единственного петуха в курятнике, ошибочно. Женщины, несомненно, проводили много времени в уходе за собой и в разглядывании собственного красивого личика в зеркальце диаметром не больше дюйма, которое каждая носила на цепочке на большом пальце правой руки, но гарем был также центром деловой деятельности и интриг, большая часть которых была связана с внешним миром, и мужчины достаточно высокого ранга имели возможность выражать на расстоянии любезности дамам и просить их о помощи.

Как известно, в тех случаях, когда дело мужчины требовало появления в личных апартаментах – скажем, врач должен был посетить пациентку, – предосторожности предпринимались весьма тщательные и продуманные. Два врача, лечившие императорскую семью, позже описали такого рода случаи. Когда Франсуа Бернье пригласили осмотреть «женщину, настолько тяжело больную, что ее нельзя было даже перенести к выходу из здания», то, как он рассказывает, «мне на голову накинули кашмирскую шаль, и она, как длинный шарф, свисала до самых ног, а евнух вел меня за руку, точно слепого». Никколо Мануччи, знахарь-самоучка, чьи путаные записки о европейской медицине позволили ему – по могольским стандартам – сойти за эксперта, говорит о том, что по особому разрешению врачу позволяли снять с головы шаль, когда он добирался до пациентки. Больная лежала за занавеской. Если надо было пустить кровь или перевязать небольшую ранку, из-за занавески появлялась нужная рука или нога. Если требовался более подробный осмотр, врачу дозволялось просунуть руку за занавеску, и Мануччи описывает возбуждение опасности, необходимость сохранять строгое выражение лица, в то время как пациентка нередко только притворялась больной ради того, чтобы ей нанесли визит: «Были и такие, кто время от времени прикидывались больными, чтобы просто вступить в разговор и чтобы посетивший их медик пощупал пульс. Последний протягивает руку за занавеску, там ее берут и держат, целуют и легонько покусывают. Некоторые особы, из чистого любопытства, прижимали эту руку к своей груди, со мной такое случалось несколько раз; я притворялся, что ничего не замечаю, чтобы утаить происходящее от присутствующих при сем матрон и евнухов и не возбудить их подозрения».

Естественно, что о жизни в гареме распространялось немало нелепых слухов и сплетен, и сам Мануччи мог искажать факты ради более сильного впечатления. Он, например, повторяет расхожий базарный слух о том, что евнухи не позволяют приносить в гарем «редис, огурцы и похожие на них другие овощи, названия которых я не знаю», якобы способные вызвать вожделение; о том же за полвека до Мануччи распространялся и Том Корьят, который писал домой: «Что бы ни принесли похожее на мужской член, например редис, так велика подозрительность и так неуемна злоба этих людей, что они это режут и кромсают, дабы подобие не вызвало непристойных деяний».

Кто хочет добиться повышения, писал Бернье, должен «делать каждый год ценные подарки визирю, евнуху, женщинам из сераля и любому человеку, чье влияние при дворе он считает незыблемым». Наиболее влиятельные и знатные люди допускались к дверям гарема и имели право через евнуха передать привет и уважение такой-то царевне или вручить для передачи ей письмо с добрыми напутствиями, если она собиралась в далекую поездку. Царевна, в зависимости от расположения духа, могла в свою очередь послать этому человеку драгоценный камень или украшение, и тот, убедившись в ценности подарка, мог быть уверен, что царевна замолвит о нем словечко императору. Опять-таки, если царевна покидала стены гарема, надежно укрытая за золотой сеткой паланкина или беседки на спине у слона, знатный мужчина, который хотел выразить свое почтение, должен был спешиться на определенном расстоянии и ожидать появления процессии. И в этом случае царевна могла либо передать через евнуха подарок, либо – если человек переоценивал собственную значимость – приказывала прогнать его, награждая ударами.

Царевны были хорошо знакомы с характером и наружностью разных придворных, потому что, оставаясь невидимыми за решетками балконов, сами могли наблюдать за многими действами при дворе. Из своих укрытий они порой оказывали непосредственное политическое давление на решение обсуждаемых на совете вопросов. Как-то раз Джахангир и его советники заспорили о том, как поступить с Азизом Кока, тестем Хосрова; Азиз подвергал сомнению право Джахангира на престол и незадолго до совета вел себя в присутствии императора с откровенной наглостью. Некоторые из присутствующих советовали Джахангиру казнить дерзкого, другие считали нужным его помиловать. Потом из-за решетки послышался голос Салимы, одной из старших вдов Акбара. Женщины, сказала она, просят о помиловании. Джахангир должен прийти в гарем и выслушать их доводы, если же он не явится, они сами придут к нему. Император вошел в гарем, мнение женщин возобладало, и Азиз Кока был прощен.

Роу дает дивное описание того, как ему доводилось увидеть глаза женщин, присутствовавших при всех важных событиях. Когда он, к примеру, явился поглядеть на отъезд императора из Аджмера, Джахангир восседал в своей джхароке, а две его супруги находились за окном с одной стороны, укрытые временной преградой из тростника, и любовались церемонией. Однако любопытство их было столь велико, что они раздвигали тростинки, чтобы лучше видеть. «Сначала я заметил их пальчики, а потом, когда они прижимались лицом к щелкам, я видел то один глаз, то другой, а иногда удавалось разглядеть и все обличье. Они были белоликие, с черными, гладко причесанными волосами, но даже если бы не было иного освещения, хватило бы сияния их бриллиантов и жемчуга, чтобы показать их. Когда я поднял голову, они спрятались, но при этом так веселились, что я предположил, будто они смеются надо мной».

Женщины гарема были исключительно богаты, и не только драгоценностями. Каждая получала ежемесячное содержание, и говорили, что одна бывшая наложница Джахангира, перешедшая в услужение к Hyp Джахан, обладала состоянием в сто шестьдесят тысяч рупий к моменту скандальной истории, когда ее застали за сексуальными играми с евнухом, после чего «другой скопец, который тоже любил ее, убил своего соперника». Старшие женщины получали доход не только за счет пожалований и дорогих подарков императора, но и от джагиров, закрепленных за ними; кроме того, при помощи штата финансовых советников, копирующих в миниатюре финансовое ведомство императора, они принимали участие в коммерческих делах. Мать Джахангира владела большим кораблем, который вел торговлю между Суратом и странами, имеющими выход к Красному морю; во время политического кризиса 1614 года корабль этот был захвачен португальцами. Hyp Джахан занималась примерно теми же делами, специализируясь на индиго и тканях. Позже в том же столетии Джаханара, дочь Шах Джахана, продолжила традицию и, как сообщают источники, получала феноменальные прибыли.

Шах Джахан все еще находился в большом фаворе в 1620 году, когда его войско захватило неприступную крепость Кангру. Эта задача была особо поручена ему после того, как другие военачальники потерпели неудачу. Победа доставила большую радость Джахангиру, так как его собственный отец не смог овладеть Кангрой. Еще до этого, в 1618 году, Джахангир оказал большую личную честь любимому сыну. Император решил поручить переписчикам свести в один том его дневниковые записи за первые двенадцать лет правления и первую копию преподнес двадцатишестилетнему Шах Джахану, восхвалению которого было посвящено немало страниц. Излагая ход событий во втором томе дневника, Джахангир писал, что Шах Джахан «во всех отношениях первый среди моих сыновей», и выражал надежду, что это подношение станет «причиной доброй удачи». Этого не произошло. Прежде чем был окончен второй том дневника, Шах Джахан показал когти, подняв длительное восстание; герой, в первом томе превратившийся из Хуррама в Шах Джахана, во втором снова стал Хуррамом, а под конец Бидавлатом, то есть «Двоедушным». Примечательно, однако, то обстоятельство, что ни одна из оценок, данных Джахангиром сыну в прошлом, не опровергнута во втором томе. Отцу было бы затруднительно изъять похвалы из первого тома, тем более что первая копия находилась в руках у его врага, еще две были подарены итимад-уд-дауле и Асаф-хану и, возможно, еще несколько отослано в дальние города. Но хвалебные выражения попали и во второй том и остались нетронутыми в последующие дни разочарования. Джахангир, кажется, и в самом деле был горячим сторонником того, чтобы исторические записи не подвергались исправлениям. Обе крупнейшие хроники правления Акбара дошли до нас полными критики его характера и поведения в те годы, когда он был еще наследником престола. Джахангиру, как нам кажется, было бы трудно внести хулу в книгу столь широко известную, как «Акбар-наме» Абу-ль-Фазла. Однако рукопись исторического сочинения Бадавни, изобилующая бранчливыми пассажами вроде того, как царевич «хвастал тем, что стал зрелой гроздью винограда, в то время, когда он еще не стал гроздью незрелой», сделалась известной уже в правление Джахангира, в 1615 году, но официальная цензура, по сути, ограничилась половинчатыми усилиями удержать книготорговцев от ее распространения.

Мятеж Шах Джахана развивался постепенно и кажется закономерным результатом новой политики Hyp Джахан, которая была направлена на устранение Шах Джахана от власти. В 1620 году, когда двор находился в Лахоре, вновь возникло тревожное положение в Декане. Абиссинец Малик Амбар, командующий армией правителя Ахмеднагара из династии Низам Шахи, продемонстрировал блестящие образцы партизанской тактики как в политике, так и в военных действиях, и это было истинным бедствием для Моголов в Декане в течение всего XVII столетия; как и Шиваджи после него, он манипулировал наиболее влиятельными правителями княжеств Декана, устраивая достаточно эфемерные союзы одних против других либо против самой империи, а потом силами своей подвижной маратхской кавалерии нещадно истреблял в горных районах гораздо более мощные, но зато и менее оперативные армии Моголов. Джахангир приказал Шах Джахану выступить на юг и вновь привести область к подчинению, но царевич явно не хотел выступать в поход. Тому было много причин. Шах Джахан понимал вероятную невыполнимость задачи, к тому же, получив три года назад высочайшие награды за решение той же проблемы, он не находил особо привлекательной необходимость начинать все сначала. Здоровье Джахангира ухудшилось; во время предыдущего похода он перевел двор в Манду, достаточно близко к месту боевых действий; предпринимать теперь кампанию в Декане, в то время как больной император находился в Лахоре, за тысячу миль, и предполагал при первой возможности перебраться еще дальше на север, в Кашмир, было почти самоубийственно. И должно быть, уже стало известно, что Hyp Джахан, далекая от того, чтобы поддерживать интересы царевича при дворе, начала теперь активные действия против него.

Чтобы обезопасить себя, Шах Джахан попросил позволения взять с собой своего старшего брата Хосрова, которого он без всяких сомнений считал своим главным соперником. Этот достойный жалости человек, полуслепой, был узником при отцовском дворе вот уже тридцать лет, но, тем не менее, он имел сторонников и пользовался определенной популярностью – частично по причине своего несчастья, частично потому, что был обаятелен и умен, но еще и потому, что многие знатные люди, которых раздражала власть Hyp Джахан, видели в нем естественного кандидата на престолонаследие. Намерения самой Hyp Джахан изменились, но, вопреки распространявшимся слухам, они были связаны отнюдь не с Хосровом. При ее новых планах на Шахрияра Hyp Джахан было выгодно, чтобы один из его соперников попал в когти к другому, и Джахангир разрешил передать Хосрова на попечение Шах Джахана. Император видел обоих своих сыновей в последний раз.

Шах Джахан еще раз добился быстрого успеха в Декане только благодаря тому, что запугал врагов и принудил во время переговоров к временному подчинению, но не подавил их окончательно. Его достижения принесли ему обычные почести и подарки, однако вскоре за этим, в августе 1621 года, Джахангир снова серьезно заболел. В ответ Шах Джахан, по-видимому, приказал умертвить пленного брата. Джахангир коротко отмечает в своем дневнике: «Пришло известие от Хуррама, что восьмого числа этого месяца Хосров умер от колик и отправился к милосердию Бога». Однако существуют совершенно определенные свидетельства того, что «колики» причинил Шах Джахан. Будущий император убьет и другого брата, прежде чем почувствует себя на троне вполне уверенно, и таким образом положит начало традиции, которая запятнает историю Моголов на закате династии, но, будучи весьма распространенной у их современников, традиция эта отсутствовала в первый век их правления.

Дальнейшая чреда событий, приведшая к открытому мятежу Шах Джахана, началась со зловещих известий с запада: шах Аббас выступил на Кандагар, богатый торговый город на караванном пути в Индию и обратно, постоянное яблоко раздора между Персией и Моголи-станом. Джахангир строил планы собрать огромную армию, чтобы встретить угрозу во всеоружии, и в марте 1622 года Шах Джахан получил приказ покинуть со своими войсками Декан и присоединиться к отцу. Шах Джахан ответил, что предпочел бы переждать сезон дождей в Манду, а после этого явится лишь в том случае, если получит твердое заверение о назначении его единственным командующим войска и разрешение держать под контролем Пенджаб у себя в тылу. За последние восемнадцать месяцев он создал подходящую силовую базу на юге и не хотел оставлять ее ради того, чтобы отправиться далеко на запад, пока не обретет уверенность в том, что сможет проложить путь к трону, если отец умрет, а Нур Джахан возведет на трон Шахрияра. Его худшие подозрения подтверждались в это время тем, что его джагиры один за другим передавались Шахрияру, включая даже и Хисар Фироз, традиционный джагир наследника престола, с такой многозначительностью отданный юному Шах Джахану за четырнадцать лет до того. Нур Джахан легко было убедить Джахангира, что ответ насчет Кандагара есть не что иное, как предвестие начинающегося мятежа, и царевичу было отправлено строжайшее послание с запретом появляться перед лицом императора и приказанием двинуть все воинские соединения к Кандагару. Встревоженный Шах Джахан направил к отцу своего посла с извинениями, но тот отказался выслушать его. Далее до имперского двора дошли известия, что царевич, понимая, чем грозит ему уступчивость, которую воспримут как признание в мятежных намерениях, двинулся из Манду на север, к Агре, надеясь завладеть имперской казной до того, как ее перевезут в Лахор ради более удобного и простого снабжения армии под Кандагаром, – такое решение уже было принято. Теперь уже сам Джахангир выступил к югу, оставив без внимания Кандагар, который немедля попал в руки персов; Джахангир жаловался в дневнике: «Какими словами поведаю я о моих страданиях? Слабый и больной, в жаркую погоду, которая исключительно вредна для моего здоровья, я, тем не менее, вынужден ехать верхом и постоянно быть в действии, выступать в таком состоянии против непокорного сына». С этого времени болезнь Джахангира настолько усилилась, что он уже не мог вести записи в дневнике и поручил это своему помощнику, дополняя текст собственными комментариями, которые он диктовал.

Номинальным командующим войсками, выступающими против мятежного брата, был назначен Парвиз. Подлинным руководителем имперской армии был Махабат-хан, талантливый военачальник, сыгравший поразительную роль в последние годы правления Джахангира. Близкий друг Джахангира с детских лет, Махабат-хан открыто встал в оппозицию влиянию Hyp Джахан на государственные дела, и в результате его то и дело отсылали на самые дальние пограничные посты. В условиях наступившего кризиса империи потребовалось его воинское мастерство, и Махабат-хана призвали ко двору. В течение почти трех лет он и Парвиз преследовали Шах Джахана по огромной петле в несколько тысяч миль – через Раджастхан в Декан, на восток, потом снова на север, через Ориссу в Бенгалию, далее по течению Ганга к Агре и еще раз на юг, в Декан. Всюду, где бы ни завязывалось сражение или стычка, Шах Джахан оказывался в худшем положении, но он был слишком подвижен и увертлив, чтобы армия могла его преследовать, и доказал, что его невозможно припереть к стене. Его повсюду сопровождали жена и дети. Поиски союзников приводили порой к странным альянсам с бывшими врагами. Разделяя теперь общее противодействие имперской власти, Шах Джахан ненадолго объединил силы со своим прежним соперником в Декане Маликом Амбаром. В 1623 году он провел четыре месяца в Удайпуре у правителя Мевара Карана Сингха, которого девять лет назад с таким триумфом доставил ко двору, где тот принял вассальную присягу его отцу. Каран Сингх, теперешний Рана Мевара, поселил своего гостя-изгнанника в Гуль Махале, купольном павильоне, недавно возведенном на прекрасном острове Джаг Мандир посреди озера близ Удайпура.

В 1625 году скитания Шах Джахана завершили полный круг, и он во второй раз нашел пристанище в Декане. Стало ясно, что мятежник попал в безвыходное положение, и он запросил мира. Несмотря на очевидную слабость его позиции, мир был ему предложен на поразительно терпимых условиях. В его владении оставались две захваченные им крепости, кроме того, он должен был отправить ко двору в качестве заложников двоих своих младших сыновей – Дару Шукоха и Ауран-гзеба. Самого его сделали правителем Балагхата, ныне захолустного округа в штате Мадхья Прадеш. Мягкость условий, скорее всего, была отражением тревоги Hyp Джахан по поводу того, что за время длительного преследования мятежника в руках Парвиза и Махабат-хана сосредоточились слишком большие воинские силы. Шах Джахан принял условия с благодарностью, и, когда в начале марта 1626 года имперский гонец доставил фирман, отосланный ему Hyp Джахан по поручению Джахангира, он простерся ниц и возложил фирман себе на голову в знак преданности и почтения. Два царевича, десятилетний Дара Шукох и восьмилетний Ауранг-зеб, в будущем непримиримые враги, уехали вместе ко двору с богатыми дарами для императора. Царевичи были доверены попечению Hyp Джахан – перспектива тревожная, учитывая политическую ситуацию, но Шах Джахан, как в свое время и Хумаюн в случае с наследником престола Акбаром, положился на семейную традицию не причинять зла внукам. Сам же он был слишком осторожен, чтобы ступить ногой на земли империи, и, даже не приняв управление над Балагхатом, удалился в Насик.

Чтобы ослабить влияние Махабат-хана, Hyp Джахан добилась его смещения с должности советника Парвиза и назначения правителем далекой Бенгалии. Помимо этого, она выдвинула против него серьезные обвинения в недобросовестном обращении с государственными средствами. Однако реакция военачальника на подобное давление была, как и у Шах Джахана, весьма агрессивной, и за короткое время он подготовил восстание куда более успешное, чем бунт царевича. Под тем предлогом, что ему нужно подготовить отчет о своей деятельности, он отправился в Лахор, а в марте 1626 года в лагере, разбитом на берегу реки Джелам, присоединился ко двору на пути его следования в Кабул, вызвав немалую тревогу императорского окружения тем, что явился в сопровождении пяти тысяч раджпутов. В отместку за такую демонстрацию силы, пока еще мирную, ему было направлено пренебрежительное по тону послание с запретом являться ко двору, пока его не позовут. Асаф-хан оказался настолько безрассудным, что переправил основную часть имперской армии через реку, оставив царские шатры на восточном берегу под незначительной охраной. И Махабат-хан вполне резонно рассудил, что если Hyp Джахан и Асаф-хан могут управлять империей через посредство императора, то почему бы ему не делать то же самое. Он оставил у въезда на лодочный мост две тысячи раджпутов, чтобы воспрепятствовать кому бы то ни было переправиться с западного берега на восточный, а сам поехал верхом в императорский лагерь.

Мутамид-хан, который вел дневник Джахангира с тех пор, как император настолько ослабел, что не мог делать это сам, был в этот день при деле и оставил нам свидетельство непосредственного очевидца событий. Махабат-хан въехал в лагерь в облаке пыли, поднимаемой копытами коня на пересохшей к середине лета почве равнины, и в сопровождении двухсот пеших раджпутов с копьями и щитами. Они пытались проникнуть в баню, где предполагали найти императора, и опрокинули ограждение бани, но Джахангир вышел из другой двери. Махабат-хан убедил императора сесть верхом на коня и отправиться вместе с ним к нему в лагерь. Позже, когда окружающие убедились, что их повелитель поступает по доброй воле, Махабат-хан предложил Джахангиру пересесть в беседку на спине слона, что император и сделал. Они в полной безопасности добрались до шатров Махабат-хана. Похищение, таким образом, вроде бы произошло успешно, но тут Махабат-хану пришло в голову, что было недальновидно и неумно оставлять без присмотра Hyp Джахан и Шахрияра. И он уговорил Джахангира совершить торжественную процессию в обратном направлении и забрать из императорского лагеря семью. Однако жена и сын исчезли. Раджпутам у моста не велели задерживать тех, кто станет перебираться с восточного берега на западный, и Hyp Джахан, переодетая до неузнаваемости, ускользнула в сопровождении одного из своих евнухов и присоединилась к брату. Устрашенные потерей императора, брат и сестра предприняли плохо продуманную атаку с целью пробиться за реку, однако их отряд был основательно потрепан и рассеян. Hyp Джахан вначале отказалась воссоединиться с мужем, но Асаф-хан с недостойной поспешностью сбежал в большую крепость, выстроенную Акбаром в Аттоке, где его вскоре убедили сдаться, когда Махабат-хан подступил к крепости, причем примирившиеся друг с другом Джахангир и Hyp Джахан находились в его лагере. И в таком глубоко пародийном виде – император, его всемогущая супруга и зять во власти одного из военачальников – царское семейство продолжило прерванный на время путь в Кабул.

Трудно представить, что думал Махабат-хан о том, куда приведет его такой успех и долго ли все это протянется, особенно после того, как он предоставил своим царственным гостям относительную свободу, но он умудрился оставаться хозяином положения несколько месяцев, а когда дело подошло к концу, все совершилось, как это ни странно, без особого насилия. Hyp Джахан потихоньку создавала себе в лагере опору, но побуждала Джахангира соглашаться со всеми приказами Махабат-хана, чтобы тот пребывал в убеждении, что его необычный статус принят. На обратном пути из Кабула, когда лагерь расположился возле Рохтака, Hyp Джахан была уже готова. Джахангир объявил, что хотел бы сделать смотр ее силам, и попросил Махабат-хана пройти на несколько миль вперед, чтобы во время такого большого парада не произошло случайного столкновения между двумя армиями. Если Hyp Джахан и Джахангир могли провести подобный парад и выдвинуть подобное требование, это свидетельствует, что контроль Махабат-хана над ситуацией оказался непродолжительным; он не только принял предложение, но продвинулся на несколько миль с поспешностью, которая скорее походила на бегство, и явно понимал, что час его пробил. В погоню за ним было послано войско, но догнать и захватить Махабат-хана не успели. Сама необычайность всех глав этой саги о последних месяцах болезни Джахангира наводит на мысль, что у Махабат-хана не было ясной цели, которой он хотел бы добиться, и не было заранее обдуманного плана, которому он следовал; обнаружив, что Джахангир беззащитен, Махабат-хан предпринял свой смелый акт похищения сгоряча и, убедившись в несовершенстве установленной им системы контроля и навязывания своей воли, понял, что проиграл, и спасся бегством. То была самая странная историческая интермедия, но благодаря здравому смыслу ее участников она началась, продолжалась и кончилась, не превратившись в кровавую мелодраму.

Махабат-хан направился к югу и вскоре заключил союз с Шах Джаханом (поистине за это время господства переменчивой преданности не найти и одной пары противников, которые бы рано или поздно не встали плечом к плечу), однако император повернул на север, к тем единственным местам, где он теперь находил облегчение от своей болезни. В течение нескольких лет Джахангир почти ежегодно отправлялся в Кашмир, который еще со времени поездок туда с отцом в детские годы стал его любимой областью. Он считал Кашмир природным раем, но и сам Джахангир, и его двор немало сделали для того, чтобы он стал раем рукотворным. Сады Моголов, главная достопримечательность и слава Сринагара, – прямой результат энтузиазма Джахангира.

Самая привлекательная черта этих садов – вода, ниспадающая с террасы на террасу, сбегающая по наклонным мраморным плитам и переливающаяся через край, словно прозрачное ледяное полотно; она падает на землю, но снова взмывает ввысь из фонтанов или отдыхает в глубоком пруду, окружающем со всех сторон какой-нибудь изящный павильон, к которому можно добраться лишь по каменному мостику, столь низко нависшему над прудом, что кажется, будто он плывет по воде. В принципе количество воды пополнялось из родников, но если этого оказывалось недостаточно, Моголы принимали соответствующие меры. В одном из садов Агры тридцать две пары волов работали неустанно, подвозя воду из колодцев, чтобы фонтаны играли постоянно. Кашмир был богат пологими холмами, и после таяния зимних снегов величественные естественные потоки, стекая по склонам, пополняли запасы воды.

Перед двумя большими садами в Сринагаре – один назывался Шалимар Баг, а второй Нишат Баг – простиралось озеро, а сразу за озером высились крутые скалистые холмы, весной все еще накрытые снежными шапками. Шалимар Баг, заложенный Джахангиром, примечателен обилием летних павильонов, установленных на черных каменных столбах-опорах с великолепной резьбой и окруженных водоемами с расположенными в них скамьями, к которым можно добраться лишь по выложенной из плоских камней дорожке. Расположенный поблизости Нишат Баг привлекает естественной красотой местности; он спускается к озеру рядом террас, по краям которых посажены красивые чинары, доставленные из Кашмира. Сад насадил Асаф-хан, и Джахангир выразил несколько болезненное удивление тем, как это нечто столь простое может быть таким прекрасным. В сорока милях далее, в Вернаге, находится впечатляющий образец природного источника, укрощенного на пользу садам Великих Моголов. Здесь берет начало река Бихар, изливаясь в широкий чистый водоем глубиной в сорок два фута (по тщательному измерению Джахангира) и с водой синей, точно летнее небо. Джахангир приказал построить вокруг водоема цепочку небольших купольных павильонов, а когда они были закончены, устроил здесь прием, предложив гостям вино и прекрасные персики, доставленные гонцами-скороходами из Кабула специально по этому случаю. В водоеме множество больших рыб; Hyp Джахан и Джахангир продели некоторым рыбам в ноздри золотые кольца. Когда Франсуа Бернье посетил Вернаг сорок лет спустя, он обнаружил, что самые крупные рыбы так и носили эти кольца в носу. Их потомков, кольцами не украшенных, можно видеть в водоеме и сегодня.

Но в тот год, 1627-й, даже Кашмир не помог императору. Астма его усилилась; он потерял аппетит; он выдержал лето, но возвращение на юг в Лахор далось ему очень мучительно. Он все еще старался развлекать себя спортивными упражнениями, и как-то раз ему устроили дневную засидку, и Джахангир сидел, положив мушкет на опору и дожидаясь, пока загонщики пригонят оленя под выстрел. К несчастью, один из слуг сорвался с обрыва и погиб, а Джахангир, для которого в другие времена зрелище насильственной смерти было вполне обычным, на этот раз был глубоко встревожен происшедшим, приняв его как знак того, что ангел смерти вот-вот явится за ним самим. Он утратил покой и даже не смог выпить стакан вина, за которым посылал слугу, – это произвело тяжелое впечатление на окружающих императора людей, как свидетельство серьезности его состояния. Три дня спустя после случая на охоте, 28 октября 1627 года, Джахангир скончался.

Несомненным проявлением слабости Джахангира было то, что он легко поддавался влиянию других людей. Те странные месяцы, когда он продолжал править империей, будучи заложником Махабат-хана, по сути дела, следует оценивать как логическое продолжение, reductio ad absurdum,[49] многолетнего пребывания на троне в качестве марионетки, ниточки которой дергала за сценой Hyp Джахан. Однако необходимо добавить, что беспорядки в империи в конце правления Джахангира не были прямым результатом его отказа от власти, но являлись неизбежным следствием порядка престолонаследия при Великих Моголах. Одним из величайших даров богини удачи для династии Моголов оказалось то, что два следующих один за другим императора, Акбар и Джахангир, взошли на трон, не имея сколько-нибудь сильных соперников в среде собственной родни, и что два этих правления продолжались в общей сложности семьдесят лет, в течение которых империя обрела стабильность. Смерть каждого следующего Великого Могола сопровождалась смутами куда более разрушительными, нежели восстание любимого сына Джахангира.

Беспорядки омрачили последние пять лет правления Джахангира, но предыдущие двенадцать, когда Hyp Джахан и ее окружение неизменно сохраняли свое влияние, страна хорошо управлялась и находилась в состоянии необычайного спокойствия. Продолжались все линии политики Акбара, и если говорить об ошибке, обязанной своим происхождением переделу сфер влияния в верхах, то она заключалась в недостаточно энергичном проведении этих линий. Дневник Джахангира полон мыслей об укреплении общественной справедливости и административного управления; в большинстве случаев он стремится следовать либеральным идеям отца, однако гораздо менее, чем Акбар, преуспел во внедрении этих идей в действительность. Акбар, по крайней мере, сделал глубокую зарубку на могучем древе чиновничьей коррупции и его чиновниках, неизменно росли запасы наличных денег, что увеличивало силу и престиж империи; при Джахангире взяточничество снова возросло, а денежный запас уменьшился.

Память об отце была доминирующей в сознании Джахангира-императора, точно так же как доминировала она в сознании Салима, когда он был наследником трона. Он ни разу не попробовал какой-нибудь новый плод, не пожелав, чтобы отец был жив и разделил с ним удовольствие; его величайшая радость при овладении Удайпуром или взятии крепости Кангры была рождена тем, что он совершил дела, которые хотел и не смог осуществить отец; он сознательно и с уважением принял постулаты религии Акбара и с одобрением писал в дневнике о принципах дини Ллахи и о необходимости «следовать правилам всеобщего мира независимо от верований»; он продолжил вечерние четверговые дискуссии Акбара. Он, как и Акбар, жаловал иезуитов, а его любимым святым человеком был аскет-индус по имени Джадруп, которого он при малейшей возможности навещал ради продолжительных рассуждений в «узкой и длинной норе», прорытой на склоне холма. Отшельник жил в этой норе без подстилки и без одежды, если не считать набедренной повязки. Религиозные воззрения Джахангира были по преимуществу импульсивными, в то время как у его отца они имели политическую подоплеку. Терпимость по отношению к другим религиям была у Джахангира связана с рецептивным качеством его ума, однако потрясение при виде какого-либо эстетически неприемлемого, с его точки зрения, предмета культа могло вызвать с его стороны несообразный поступок. Так, например, у озера Пушкар, священного места для индусов, Джахангир был оскорблен видом некоего идола, «фигурой, высеченной из черного камня, которая от шеи и выше являла собой свиную морду, а все остальное было как у человека». Джахангир приказал своим спутникам разбить «отвратительное изображение» и бросить обломки в воду; попутно было развенчано местное поверие, будто озеро это бездонное; измерив глубину, обнаружили, что она «нигде не превышает двенадцати локтей».

Современники Джахангира оценивали его религиозные устремления как прямое продолжение верований его отца, и с этой точки зрения интересно, что Роу описывает его взгляды в таких словах, какие могут быть напрямую отнесены к Акбару: «Его религия – это его собственное изобретение, потому как он завидует Махометту и вполне резонно не видит причины, почему бы и ему не стать таким же великим пророком и точно так же пророчествовать… У него нашлось немало учеников, которые льстят ему или следуют за ним». И Роу добавляет: «Все виды религий приемлемы и свободны, потому что король не придерживается ни одной».

Стойким пороком Джахангира было пристрастие к алкоголю и опиуму – семейная слабость, в которой его случай был не самым тяжелым. Его братья Мурад и Данияль умерли от пьянства еще до вступления Джахангира на престол, а в 1626 году его сын Парвиз ушел из мира той же дорогой. В живых остались только два царевича, достойные престола, – Шах Джахан и Шахрияр. Но Джахангир, безусловно, был наиболее склонным к алкоголизму из всех правивших императоров. В своем дневнике он с характерной для него откровенностью рассказывает историю своего алкоголизма: начиная с первой чаши светлого и сладкого вина, выпитой в возрасте семнадцати лет, он пил все больше, пока вино не перестало на него действовать в желаемой степени; тогда он перешел на арак, но и тот утратил силу. Джахангир стал пить спирт двойной очистки, и когда его возраст уже приближался к тридцати годам, выпивал в день по двадцать чашек этого напитка. Однако он проявил силу воли и прислушался к мнению врача, который сказал ему, что подобный путь приведет его к смерти через полгода; Джахангир постепенно сократил рацион и довел его до шести чашек смеси из двух частей вина и одной части арака – этого уровня он и придерживался до конца жизни. Это сопровождалось ежедневным приемом опиума весом в четырнадцать зернышек.

Джахангир мог быть чудовищно непредсказуемым и жестоким, особенно под влиянием алкоголя; так, например, однажды вечером он приказал своим приближенным пить вместе с ним, а наутро забыл об этом и самым бесчеловечным образом велел наказать наименее влиятельных из них за то, что они себе это позволили. Но как правило, он был необыкновенно мягок, и в европейских источниках его называют «деликатным, мягким и расположенным» или «ласковым и учтивым». На Роу неизменно производила сильное впечатление любезность императора по отношению к нему; на страницах записок посла снова и снова упоминается обаяние Джахангира, как, например, в том случае, когда он заканчивает дипломатические переговоры по поводу того, презентовать ли ему свой портрет самому Роу или при посредстве Роу королю Якову I, замечанием: «Ваш король не хочет получить портрет, а вы хотите, так возьмите его себе». Джахангир, безусловно, был самым сердечным и самым эмоциональным из Великих Моголов. Его отклики на смерть одного из внуков или на чудесное спасение другого от падения с большой высоты прозвучали бы весьма трогательно в любом дневнике; если порой его чувства оборачивались крайней сентиментальностью, как это было при устройстве в Шейхупуре огромного водоема для водопоя животных в память о любимом олене императора, то мы зато можем теперь восхищаться прекрасным архитектурным комплексом. Пожалуй, Эдвард Терри оставил наиболее верное и лаконичное определение характера Джахангира: «Что касается нрава этого короля, то мне он всегда казался воплощением крайностей: порою он был варварски жесток, а порою исключительно справедлив и милостив».

После смерти императора события развивались быстро. Асаф-хан действовал с неожиданной решимостью и дипломатическим мастерством, а сестра его Hyp Джахан была обманута в своих ожиданиях. Поскольку ни Шах Джахана, ни Шахрияра в лагере не было, Асаф-хан убедил большинство влиятельной знати присоединиться к нему и провозгласить императором Давара Бахша, юного сына Хосрова; он был извлечен из узилища, чтобы удостоиться этой чести. Такое чисто тактическое действие означало, что Шахрияр, находившийся в Лахоре, на тысячи миль ближе, чем Шах Джахан в Декане, вынужден был выступать как узурпатор против имперских сил вместо того, чтобы объединить их вокруг себя против Шах Джахана. Злополучный Шахрияр до недавнего времени находился со своим лагерем в Кашмире, и восшествие на престол Шах Джахана становилось проблематичным, если бы его соперник оказался при Hyp Джахан, когда император скончался. Однако Шахрияр заболел формой проказы, от которой у него выпали все волосы, включая бороду, брови и ресницы. Смущенный таким своим видом и получив совет искать облегчения в Пенджабе с его теплым климатом, подобно тому, как отец его искал прохлады в Кашмире, он и перебрался обратно в Лахор. Здесь он и получил спешное письмо от Hyp Джахан с приказанием привести войско в готовность – по существу, то была ее последняя политическая акция, так как Асаф-хан немедленно заключил сестру под домашний арест и отобрал у нее находившихся на ее попечении двух сыновей Шах Джахана, Дару Шукоха и Аурангзеба. Шахрияр захватил имперскую казну в Лахоре и употребил деньги для найма большой, но необученной армии, с которой выступил против имперских сил, продвигавшихся к югу под началом Асаф-хана и Давара Бахша. Неопытные наемники Шахрияра не могли выстоять против профессиональных солдат Асаф-хана, когда армии встретились в трех милях от Лахора, и через несколько дней бедный облысевший Шахрияр сам вышел из тайного укрытия в крепости. Асаф-хан заключил его в тюрьму и вскоре отдал приказ ослепить узника.

Немедленно после смерти Джахангира Асаф-хан уведомил об этом Шах Джахана, и от царевича, двинувшегося на север к Агре в сопровождении Махабат-хана, было получено с дороги письмо, в котором говорилось, что «ради пользы дела было бы хорошо, чтобы Давар Бахш, сын, и [Шахрияр] бесполезный брат Хосрова, а также два сына Данияля отправились в мир иной». Асаф-хан послушно распорядился умертвить брата, двух племянников и двоих двоюродных братьев нового императора. Запятнанное кровью вступление Шах Джахана на трон станет прецедентом, о котором напомнит ему его собственный сын Аурангзеб, оправдывая подобную же политику, и который наложит отпечаток на события в императорской семье в XVIII веке.

В последний день 1627 года Шах Джахан был заочно провозглашен в Лахоре императором, а 24 января 1628 года завершил свой путь из Декана в Агру и вступил на престол. Из тех, кто руководил двором в годы болезни Джахангира, Асаф-хан был пожалован постом первого министра, а Махабат-хан назначен правителем Аджмера; Hyp Джахан, женщина слишком разумная и трезво оценивающая действительность, чтобы вступать в борьбу, когда ее поражение стало очевидным, примирилась с уходом от дел и получила ежегодную пенсию в размере двухсот тысяч рупий. Она занялась сооружением гробницы мужа в Лахоре. По стилю усыпальница была сходной с усыпальницей ее отца в Агре; она больше по размерам, но выглядит менее изысканно, особенно с тех пор, как в последнем столетии был демонтирован мраморный павильон на крыше. Саркофаг украшен несколькими великолепными мозаиками из полудрагоценных камней. Hyp Джахан пережила своего мужа на восемнадцать лет и возвела похожую, но меньшую по размерам гробницу для себя поблизости. Между этими двумя гробницами была построена гробница Асаф-хана. В наше время железнодорожная линия проходит между усыпальницей Hyp Джахан и усыпальницами ее брата и мужа, как бы символически разделяя побежденную и победителей в первой из войн Моголов за престолонаследие.

Шах Джахан

Первая из двух семейных трагедий, омрачивших жизнь Шах Джахана, произошла на заре его правления. В феврале 1628 года, всего через месяц после его приезда в Агру, состоялось радостное воссоединение, когда Дара Шукох и Аурангзеб приехали в сопровождении Асаф-хана из Лахора. Ни Шах Джахан, ни его царственная супруга Арджуманд Бану, получившая тронное имя Мумтаз Махал – «Избранница Дворца», – не видели мальчиков два года, с тех самых пор, как те были отосланы в качестве заложников к Hyp Джахан. Последующие восемнадцать месяцев Шах Джахан, если не считать короткой поездки в Гвалиор, жил в Агре с семьей, наслаждаясь покоем и безопасностью, которых все они не знали более чем шесть лет. Но к концу 1629 года начались обычные беспорядки в Декане, где подняли мятеж сторонники отделения от империи, и Шах Джахан вынужден был двинуться вновь на юг. Мумтаз Махал сопровождала его, как всегда делала во время его военных кампаний прежних лет. Шах Джахан одержал ряд побед над возглавившим мятеж Хан Джаханом, а также над войсками королевств Ахмеднагар и Биджапур. Но 7 июня 1631 года Мумтаз Махал неожиданно скончалась во время родов, давая жизнь своему четырнадцатому ребенку. Из предыдущих тринадцати выжили четыре сына и три дочери. Старший сын Дара Шукох родился в 1615 году, а третий сын Аурангзеб – 23 октября 1618 года.

Мумтаз Махал была влиятельной спутницей жизни Шах Джахана, как и ее тетка Hyp Джахан для Джахангира, но если тетка господствовала над мужем, то племянница была прежде всего его опорой и советчицей. Известно, что Шах Джахан обсуждал с ней все государственные дела, а когда государственные документы были наконец написаны набело, посылал их в гарем, чтобы супруга поставила королевскую печать. Смерть Мумтаз Махал оставила огромную пустоту в существовании Шах Джахана. Известно, что целых два года он провел в глубокой скорби, отвергая все удовольствия и показную пышность. Он носил скромную одежду, отказывался от изысканной пищи и не слушал музыку. Что касается участия в государственных делах, то и здесь наступили очевидные перемены. Будучи по преимуществу человеком действия, с этих пор он предпочитал предоставлять командование в походах своим сыновьям, сам оставаясь в Агре, Дели или Лахоре и отдаваясь новой своей великой любви – архитектуре. Это могло быть чистым совпадением, поскольку смерть Мумтаз Махал случилась в то время, когда сыновья Шах Джахана достигли возраста, позволяющего им быть номинальными руководителями военных кампаний. Но тем не менее, первое большое сооружение, которому император посвятил себя, был памятник его жене, а само название этого памятника было разговорным сокращением ее имени – Тадж Махал.

Еще пятнадцатилетним мальчиком Шах Джахан проявлял интерес к архитектуре и поразил своего отца тем, что немедленно перестроил с отличным вкусом отведенное ему жилище в Кабуле. Во время своего правления он принимал деятельное участие во многих впечатляющих архитектурных проектах. Различные варианты оформления Таджа представляли ему на рассмотрение и видоизменяли в соответствии с его предложениями, после чего создавали соответствующую модель из дерева. Споры шли много недель, пока архитектору было доверено создание окончательного варианта. С течением времени вошло в обычай верить утверждению монаха-августинца Себастьена Манрике, что этот вариант был создан Джеронимо Веронео, венецианским золотых дел мастером и ювелиром. Манрике получил эти сведения от душеприказчика Веронео, но это в высшей степени неправдоподобная история; скорее всего – и это похоже на правду, – Веронео был вызван для совета по поводу некоторых деталей украшения, а потом в результате пересудов и сплетен в близких ему кругах этого оказалось достаточно, чтобы приписать старому другу всю честь. Несколько более определенным претендентом на эту честь следует считать некоего устада Али, о котором известно лишь то, что явился он либо из Турции, либо из Шираза, но в более поздних персидских источниках о нем упоминают как об архитекторе. Еще одним претендентом следует считать устада Ахмада из Лахора. Впрочем, кажется вполне вероятным, что не существовало одного-единственного архитектора, но мастера-каменщики и другие ремесленники воплощали в своей работе модели и рисованные изображения идей самого императора, который использовал различные предложенные ему варианты, чтобы изъяснить собственные мысли.

Тадж был логическим завершением и синтезом нескольких направлений, которые уже существовали в могольской архитектуре. Правильно распланированные сады, площадки и разделенные каменными перегородками бассейны-каналы Бабур позаимствовал в Кабуле. Прообразом стройных обрамляющих минаретов послужили минареты перед входом в гробницу Акбара, а беломраморные инкрустации-орнаменты ведут начало от усыпальницы итимад-уд-дауле. Общая концепция внешнего облика с округлым куполом над арочным альковом заимствована у персов, однако в Индии она получила индивидуальное развитие и достигла совершенства в Тадж Махале. Расцвет и угасание этой формы продолжался примерно сто лет. В комплексе гробницы Хумаюна, завершенном в 1564 году, впечатляющем, но громоздком, она еще, так сказать, в бутонах; в изысканных линиях Таджа (1632–1648) она в полном расцвете, а в усыпальнице, построенной Аурангзебом в Аурангабаде для своей жены в 1678 году, она принимает удлиненный, почти готический облик, несколько более живописный, чем это обычно принято для таких сооружений, и явно клонится к увяданию. В наиболее точном смысле слова единственными архитекторами Тадж Махала были Шах Джахан и традиция Моголов.

Работы начались в 1632 году, в первые его месяцы, а уже в том же году английский путешественник Питер Манди отмечает: «Сооружение начато и быстро растет ценой напряженнейшего труда и огромных затрат, производимых с чрезвычайным усердием и исполнительностью. Золото и серебро почитаются самыми обычными металлами, а мрамор – обыкновенным камнем»; к 1643 году сооружение было в достаточной степени закончено, чтобы провести в нем первую из ежегодных поминальных служб по Мумтаз Махал; в 1648 году Тадж был полностью завершен, но работы над вспомогательными зданиями продолжались до 1653 года.

Между тем император уже был занят другими, более крупными проектами. Центральной осью его империи была дорога, ведущая из Лахора через Дели в Агру – непрерывная и прекрасная магистраль, обсаженная деревьями на всем ее протяжении в четыреста миль. Том Корьят безмерно восхвалял эту дорогу после того, как прошел ее пешком в 1615 году в течение двадцати дней; ее продолжали восхвалять и другие заезжие европейцы. За время своего правления Шах Джахан построил для себя по великолепному мраморному дворцу в каждом из этих трех крупных городов. Ради этого ему пришлось снести много зданий в фортах Акбара в Лахоре и Агре. В Дели, куда он перенес в 1648 году официальную столицу из Агры, он основал совершенно новый город, названный Шахджаханабадом (теперь этот район именуется Старым Дели, в отличие от созданного сэром Эдвином Лаченсом[50] Нового Дели), а между этим городом и рекой велел возвести для себя крепость, обнесенную стеной из красного песчаника, точно такой же, какая была построена по приказу его деда в Агре.

Здания Шах Джахана в Лахоре изменили внешний облик или были снесены, но наиболее важные сооружения отлично сохранились в Дели; в Агре можно увидеть весь комплекс, и он дает прекрасную возможность восстановить обычный порядок повседневной жизни Великого Могола. По мере роста пышности империи и примечательного перехода от жизни преимущественно в военном лагере к почти постоянному существованию в резиденции одного из трех главных городов, менялся распорядок дня Шах Джахана: по сравнению с Акбаром и Джахангиром у него было гораздо больше четко определенных публичных обязанностей.

Шах Джахан просыпался примерно за час до рассвета в своих мраморных апартаментах в восточной стороне форта Агры и смотрел туда, где на противоположном берегу извилистой Джамны, на расстоянии мили, за песчаными отмелями, был виден Тадж Махал. После омовения он проходил по белым террасам мимо павильонов с позолоченными крышами – в них обитали женщины его гарема, а далее мимо восьмиугольной башни Саман Бурдж, в которой располагались личные покои императрицы; повернув налево, император поднимался по узкой лесенке к Мина Масджид, вероятно, самой маленькой мечети в мире, площадью всего в несколько квадратных ярдов, но выстроенной из чистейшего белого мрамора. Здесь Шах Джахан в одиночестве творил утреннюю молитву и перебирал четки до восхода солнца, после чего ему надо было сделать всего несколько шагов до наружной стены дворца, чтобы явить себя народу в проеме джхарока-и-дарсхан. Собравшиеся глазели на него, а сам император тем временем любовался либо вновь пойманными слонами, которых проводили по свободному пространству между фортом и рекой, либо слоновьими боями на той же площадке, ограда вокруг которой была возведена уже при Ауранг-зебе, но сейчас от нее сохранились лишь фрагменты. Отсюда Шах Джахан возвращался обратно, вновь проходя мимо мечети, и приступал к первому значительному делу нового дня в диваны ам, или зале публичных приемов.

Все государственные чиновники и все те, у которых было какое-то дело, стояли в соответствии со своим рангом, в строгом порядке между опорными колоннами дивани ам и ждали, без сомнения, уже более или менее долгое время, когда незадолго до восьми часов император под аккомпанемент невидимых барабанов и труб появится на троне в алькове в заднем конце зала. Переводя в 1648 году столицу в Дели, Шах Джахан приказал отправить туда и установить в точно таком же алькове свой любимый, так называемый павлиний трон. Резные каменные решетки в стене на другой стороне зала означали, что за ними, никому не видимые, скрываются женщины и наблюдают за событиями. К трону из зала вела лестница, но лишь одному или двум самым важным чиновникам дозволялось по ней подниматься во время приема; когда в 1654 году в Дели убийца попытался взбежать по ней, он был сражен охраной, едва вступив на первую ступеньку.

На этой публичной аудиенции заключались соглашения, вручались отчеты различных департаментов, передавались депеши от управителей провинций, и на них тотчас отвечали, сюда приводили лошадей и слонов для осмотра. Бюллетени, уцелевшие со времени последующего правления, показывают, что во время таких приемов считались достойными сообщения и записи самых мелких и интимных подробностей жизни императора или его наиболее влиятельных приближенных: сведения о сделанных кровопусканиях, принятых слабительных, увиденных снах. По средам вершили дела правосудия (при Джахангире таким днем был вторник, при Акбаре – четверг). По отношению к тем, кто совершил серьезное преступление, приговоры приводились в исполнение быстро, однако истцов, взывающих о справедливости или ждущих возмещения потерь, казалось, всегда было меньше, чем рассчитывал Шах Джахан. Его чиновники объясняли такое положение тем, что по всей империи действует прекрасная судебно-правовая система, при которой каждый подданный может потребовать справедливости в любом из четырех типов существующих судов. На местах сохранялось древнее индийское кастовое право и деревенские выборные советы из пяти человек – панчаяты, а на следующем уровне существовали три самостоятельных суда: один по делам, связанным с финансами и доходами, в провинциях руководимый диваном или министром финансов этой провинции, а в центре – главным диваном, второй суд занимался вопросами религиозными, возглавляемый, соответственно, кази этой провинции и главным кази, третий суд, общий, находился под началом правителя провинции, а в центре – в ведении самого императора. Практически было чрезвычайно трудно определить, к компетенции какого именно суда относится каждое дело, поскольку все мусульманское законодательство, как по мирским, так и по религиозным вопросам, основывалось на извлечениях из Корана или из давным-давно разработанных комментариев к Корану, в чем кази и улемы были общепризнанными экспертами. Объяснение, данное чиновниками императору по поводу малого количества истцов, являющихся к нему, основывалось на том, что любой человек, не удовлетворенный решением местного малого суда, мог передать дело в диван, или в присутствие кази, или правителю области, а если и это его не удовлетворяло, то обратиться в главный диван или к кази столицы. Однако «при подобной тщательности и упорядоченности разбора дел, какие из них, за исключением тех, что касались крови или веры, могли бы стать предметом разбирательства Его Величеством?». Более убедительно выглядит иная причина: большинство истцов, которые могли бы получить удовлетворение в результате непосредственной беседы с императором, подавали жалобы на чиновников, а потому чиновничество и не допускало их к трону. К тому же императорский двор был местом опасным, и немногие осмеливались рисковать. Хоукинс дал описание сборища официальных лиц у трона Джахангира: «Прямо перед королем стоял один из его шерифов в сообществе главного палача и сорока его помощников в особых, отличных от всех прочих войлочных шапках и с топорами на плечах; были тут и другие, с кнутами всех видов, готовые пустить их в ход по приказу короля». Если император велел кого-то наказать, приговор обычно приводили в действие прямо на месте.

Проведя примерно два часа в дивани ам, Шах Джахан возвращался в свои личные покои и встречался со своими старшими советниками в дивани хае – зале личных приемов в южной части открытой террасы, выходящей в сторону реки. Здесь, в отличие от чисто формальных заявлений в дивани ам, государственные дела обсуждались подробно, и нередко в спорах; здесь присутствовали иностранные послы и выслушивали все подробности; если кому-то из влиятельных чиновников требовалось защитить себя от обвинений, он делал это именно здесь. Это был законодательный и исполнительный центр империи, и, соответственно, здания дивани хае в Агре и Дели были при Шах Джахане самыми изысканными внешне. Их мраморные колонны украшали резные или инкрустированные полудрагоценными камнями цветочные орнаменты. В дивани хае представлялись на просмотр и оценку императору недавно завершенные произведения искусства – рисованные или вышитые картины, а также планы новых или предлагаемых зданий. Продолжался ежедневный бесконечный парад животных, но на более утонченном уровне – только такие элегантные создания, как гепарды или соколы, удостаивались появления перед столь избранным обществом.

Если гусл-хана считалась при Акбаре и Джахангире вполне приемлемым местом для тайных встреч, то Шах Джахан удалялся для этой цели из своего великолепного дивани хае в один из уединенных покоев башни Шах Бурдж, где он принимал только царевичей и нескольких старших военачальников, каждый из которых обязан был удалиться, как только по его делу принималось решение. Это самое секретное государственное совещание заканчивалось, когда время уже переваливало за полдень, и Шах Джахан отправлялся в свои личные покои в гареме, где совершал трапезу, сидя скрестив ноги на богатых коврах («все их показное великолепие находится на полу», – заметил Терри в своем описании обстановки дома у Моголов). Чтобы уберечь ковры, на них выкладывали большие кожаные подстилки и накрывали их миткалевыми скатертями, на которых расставляли бесчисленное количество разнообразных яств на золотой и серебряной посуде. Даже Терри, обедая у одного знатного человека, обнаружил перед собой пятьдесят различных блюд, предназначенных лично ему на выбор, и счел нужным отведать каждое.

После того как Шах Джахан совершал омовение и был готов приступить к еде, евнухи вручали блюда по очереди двум красивым девушкам, которые стояли на коленях по обе стороны от императора и обслуживали его. Император почти всегда принимал пищу в гареме, и понятно, что описания этой процедуры редки, однако монах-августинец Себастьен Манрике заявляет, что наблюдал пир в Лахоре в 1641 году, когда Шах Джахана принимал его тесть Асаф-хан. Манрике утверждает, что евнух тайно провел его подземными переходами на галерею высоко над залом и наказал ему не производить ни малейшего шума, а в случае чего укрыться в соседней комнате. Этот прием был чисто семейным и, очевидно, типичным для подобных оказий в гареме. Кроме Асаф-хана и трех его гостей – императора, его сына Дары Шукоха и дочери Джаханары, – присутствовали только женщины из гарема хозяина и евнухи да еще дерзкий Манрике. Последний говорит, что наблюдал за всем целых четыре часа, и дает увлекательное описание богатой обстановки, золотых и серебряных сосудов, церемонии омовения рук и прочих процедур «протокола», постоянную музыку, хвалебные песнопения в честь побед императора, девушек-танцовщиц и преподнесение императору в подарок трех больших позолоченных блюд, полных драгоценных камней. Рассказам путешественников того времени следует верить с оговорками, поскольку существовало распространенное обыкновение выдавать услышанное от других за увиденное собственными глазами, но если Манрике сочинил описание этой сцены на основании того, что слышал, то сделал он это с необычайным вкусом и талантом, и многие подробности выглядят вполне убедительно. Люди менее знатные обычно ели в своих гаремах, но они порой приглашали гостей к обеду, схожему с вышеописанным, и подавала блюда исключительно мужская прислуга, а принимали гостей в передней части дома. На подобные обеды приглашали и европейцев, таких, как Роу или Терри или голландский торговый агент Франсиско Пельсарт.

После полуденной трапезы Шах Джахан устраивал себе короткий отдых, а потом занимался делами, по которым обращались к нему его старшие женщины или ответственные служители гарема. Все происходило как и при других дворах императора, за исключением того, что он полулежал, развалясь, в наполненном благовониями гареме в окружении только женщин и евнухов; он высказывал суждения о делах в гареме и назначал крупные суммы на благотворительные цели женщинам вне гарема, на приданое для неимущих девушек, пенсии для вдов и сирот, сведения о несчастьях которых попадали в царственное ухо из женских уст. Женщины из гаремов высшей знати часто посещали императорский гарем, и царевны порой оставляли их у себя погостить не меньше месяца.

К тому времени как Шах Джахан удовлетворял требования женщин в меру собственных финансовых возможностей, было уже около трех часов дня и приближался момент участия императора в публичной молитве – в Агре это происходило в прекрасной беломраморной Моти Масджид, или Жемчужной мечети, а в Дели – в огромной Джам Масджид, или Соборной мечети, которую Шах Джахан начал строить в 1644 году. После молитвы происходила административная работа в дивани хае, а примерно с половины восьмого – последнее получасовое совещание в Шах Бурдж. Заканчивался изнурительный, почти двенадцатичасовой день государственных занятий, и Шах Джахан удалялся в гарем ужинать под музыку, исполняемую его женщинами. К десяти часам он был в постели. За ширмой с одной стороны его постели находились чтецы, выбранные за приятность голосов, и убаюкивали императора чтением книг о путешествиях, жизни святых или исторических событиях. Больше всего Шах Джахан любил слушать отрывки из «Бабур-наме», вдохновляющие воспоминания своего прапрадеда. И такой распорядок соблюдался все дни, кроме пятницы, когда деловая жизнь двора замирала.

Правители областей, военачальники и царевичи, находясь за пределами столицы, соблюдали примерно такой же распорядок, только менее сложный. Французский путешественник Жан-Батист Тавернье посетил однажды вечером в 1652 году шатер Мир Джумлы, впоследствии ведущего военачальника на службе у Моголов, но в то время главнокомандующего армией короля Голконды. Тавернье оставил весьма живое описание крупного мужчины, который в конце дня в крайне сумбурной и непринужденной манере разбирался с такими же делами, какими занимался император на высшем уровне в своей столице. Мир Джумла сидел на ковре с двумя секретарями. Между пальцами ног и между пальцами левой руки у него были зажаты документы и письма, которые он брал и возвращал одно за другим, диктуя секретарям ответы, в то время как сам тоже что-то писал. Секретари затем перечитывали ответные письма вслух, и Мир Джумла ставил свою печать, но во время этих процедур ко входу в шатер привели четырех преступников. Мир Джумла с полчаса не обращал на них никакого внимания, потом велел ввести их в шатер и, задавая им различные вопросы, вынудил признаться в совершенных преступлениях, что является одним из важнейших основ мусульманского правосудия. После признания он не обращал на преступников никакого внимания еще час и продолжал заниматься своей корреспонденцией, пока непрерывная процессия официальных лиц «проходила перед ним, выражая свое почтение самым униженным способом, но на их приветствия он отвечал только наклоном головы». Вскоре должны были подать угощение, и тут Мир Джумла занялся узниками. Одному он велел отрубить ноги и руки и бросить в поле истекать кровью до смерти, второму – вспороть живот и швырнуть в таком виде в канаву, а двум оставшимся отрубить голову. Приговоры привели в исполнение в то время, когда Тавернье по приглашению Мир Джумлы сидел с ним за едой вместе с военными различных рангов. Затем Мир Джумла удостоил гостя аудиенцией, дал ему паспорт и снабдил эскортом, который должен был доставить иноземца в Голконду.

Королевство Голконда было, по общему признанию, менее цивилизованным государством, нежели империя Великих Моголов; предполагалось, что при Моголах каждый смертный приговор должен был утверждаться императором до приведения его в исполнение, но на практике правители областей и военачальники нередко брали закон в свои руки. Административные «званые вечера» Мир Джумлы спустя несколько лет, когда он уже находился на службе у Моголов, вряд ли отличались от описанного выше, и Тавернье с редкостным блеском изобразил для нас одного из получателей всех фирманов, указов и писем, утвержденных на полных величавого достоинства заседаниях в дивани ам и ди-вани хае Шах Джахана.

Беломраморный Тадж Махал и покои императора в Дели и Агре являют собой вершину архитектуры при Моголах, однако то был далеко не единственный архитектурный стиль, употреблявшийся во время правления Шах Джахана. Прекрасные расписные каши, то есть изразцы, которыми, например, облицована на несколько сот ярдов в длину и на довольно значительную высоту наружная стена крепости в Лахоре, представляют собой самое блестящее достижение в этой богатой возможностями области архитектурного оформления. Лахорские изразцы, использованные также при строительстве мечети Вазир-хана, – истинное чудо в развитии искусства при Моголах, и чудо это нередко объясняют сравнительной близостью Пенджаба к Персии; однако лахорские изразцы со своими слонами, птицами и цветами куда ближе по духу изразцам, украшающим наружную стену дворца в Гвалиоре, нежели абстрактным орнаментам персидских мечетей и университетов. В Лахоре находится и Шалимар Баг, наикрасивейший из сохранившихся могольских садов вне пределов Кашмира. В этом саду привлекает внимание использование белого мрамора для постройки павильонов и фонтана, но наиболее примечательна здесь окружающая сад огромная красная стена, разделенная на небольшие и разнообразные декоративные ниши в типичном могольском стиле, введенном при Акбаре для постройки ворот в крепости Агры. В сочетании павильоны и стена делают Шалимар наиболее «архитектурным» могольским парком, органично вписывающимся в общий стиль этого самого богатого в архитектурном отношении могольского правления. Но, несмотря на эти более разнообразные достижения и на то, что еще в домогольскую эпоху мрамор от случая к случаю употреблялся в строительстве как индусских, так и мусульманских зданий, щедрое до расточительности и продуманно элегантное употребление этого материала при Шах Джахане сделало его поистине отличительным архитектурным знаком этого императора. Мрамор символизировал, как, несомненно, и было задумано, богатство его империи – тем более что оно опиралось на потрясающее собрание драгоценных камней.

Терри описывает Шах Джахана как «крупнейшего и богатейшего владельца драгоценных камней во всем обитаемом мире». В этом отношении Шах Джахан далеко превзошел своего отца. Он был настолько увлечен драгоценными камнями, что, как сообщал Манрике, даже когда после пира перед ним появилось двенадцать танцовщиц во всей своей прелести и «в соблазнительных и вызывающих одеждах, при нескромных телодвижениях и позах», он едва взглянул на них и продолжал рассматривать драгоценные камни, преподнесенные ему Асаф-ханом. Для своего вступления на престол он заказал знаменитый павлиний трон, увенчанный балдахином, который поддерживали двенадцать изумрудных столбов; на самой верхушке, по обе стороны дерева, усыпанного изумрудами, алмазами, рубинами и жемчугом, сидели два павлина. В качестве подарка Шах Джахан отправил в священный город Мекку огромный, выложенный драгоценными камнями подсвечник ко гробу пророка. Источники сообщают, что эксперту понадобилось бы не менее четырнадцати лет, чтобы сосчитать и оценить драгоценности, принадлежащие лично Шах Джахану. А сам он, как правило, соглашался выступать в определенных случаях в качестве знатока драгоценных камней и давал каждому камню более точную оценку, нежели профессиональные ювелиры.

Однако и мрамор, и драгоценности были всего лишь показной роскошью. Некий историк времен Аурангзеба с гордостью заявлял, что доходы империи за период между правлениями Акбара и Шах Джахана утроились, но на следующей странице добавляет, видимо не особо вдумываясь в подтекст, что расходы за тот же промежуток времени учетверились. Шах Джахан делал все от него зависящее, чтобы обуздать наиболее заметную форму инфляции – стойкое увеличение количества знатных людей, получающих все более высокие назначения, в то время как с тем же постоянством снижалось количество солдат, которых они обязаны были содержать. Акбар своевременно распознал это зло и избавился от него, назначая знатным людям личное жалованье в дополнение к тем средствам, которые выдавались им на содержание их воинских отрядов, однако во время правления Джахангира реальные и официально указываемые цифры снова стали расходиться. Шах Джахан попытался лечить болезнь тем же средством, что и дед, постановив, что люди знатные не обязаны содержать полный официальный состав войск, но лишь определенную обязательную часть – треть на службе в собственном джагире и четверть на службе в иных местах. Но это лишь временно приостановило болезнь, не излечив ее до конца.

Со времен Акбара империя не намного увеличила свою территорию, и постоянные усилия продвинуться к югу, в Декан, сводились скорее к выкачиванию средств, нежели к чему-то иному: к примеру, во время кампаний 1636 и 1637 годов определенное количество сокровищ было перевезено на север. Стало ясным, что необходимо найти дополнительные источники дохода в пределах самой империи, на принадлежащих ей землях. Шах Джахан и его министры финансов добивались этого не путем увеличения сельскохозяйственной продукции или поощрения торговли, хотя на словах они и превозносили эти идеалы, но ужесточением приемов сбора налогов джагирдарами. Однако требования департамента государственных сборов в сочетании с беззаконным вымогательством все более наглеющих провинциальных правителей и чиновников оказали отрицательное воздействие. В течение всего XVII столетия происходил постоянный отток крестьян из деревень. За исключением высшей знати и одного или двух богатейших купцов, любой, кто смог собрать мало-мальски приличное состояние, считал более безопасным припрятать деньги, нежели рисковать ими, отдавая в руки обаятельных хищников. В экономическом смысле даже павлиний трон Шах Джахана, явно изготовленный ради того, чтобы показывать, а не прятать драгоценные камни, представлял собой в точности ту же форму стагнации, как и припрятанное золото торговцев. Начиная от финансистов Древнего Рима и кончая современными туристами, немеющими при виде золотых браслетов на ногах даже у людей самых низших классов, наблюдатели Индии неизменно выражали изумление по поводу того, как стекались драгоценные металлы в эту страну и употреблялись практически везде, а в некоторых случаях их буквально зарывали в землю. И эта стагнация роскоши никогда не была столь очевидной, как во время правления Шах Джахана. В то время как империя Великих Моголов, казалось, достигла наивысшего великолепия, расцвет ее уже миновал.

Вновь обострились отношения между религиозными сектами, вероятно неизбежные в стране, где религиозное меньшинство столь долго управляло религиозным большинством. Шах Джахан был на три четверти индусом – его мать и бабушка были раджпутскими царевнами, таким образом, из четверых его прародителей только свободомыслящий Акбар являлся по рождению мусульманином, но, в отличие от отца и деда, сам он не женился на индусках. Его мать Манмати, или Джогат Гозавини, скончалась в 1619 году. Стало быть, как император он не испытывал в своей жизни личного индуистского влияния. После смерти его жены-шиитки Мумтаз Махал ортодоксальные сунниты, особенно из числа улемов, которые столь негодовали по поводу религиозного эклектизма двух предыдущих правлений, наконец-то заполучили императора, полностью их устраивающего. Влияние ортодоксальной мусульманской иерархии при дворе усилилось до такой степени, что, коротко говоря, Шах Джахану стало выгодно в политическом отношении встать на сторону этих ортодоксов, тем более что врожденная суровость его нрава позволяет предположить, что это соответствовало его собственным наклонностям. Два его ранних указа, продиктованные религиозными соображениями, в частности, носили самоотверженный характер. Он запретил введенный его отцом для придворных обычай носить миниатюрный портрет императора на тюрбанах и отменил существовавшее при Акбаре и Джахангире обыкновение приветствовать императора, опускаясь на колени и касаясь пола лбом, как это делают молящиеся, ибо это отдавало обожествлением повелителя. Его сын Аурангзеб пошел в этом направлении еще дальше, отменив утреннее появление императора на джхароке.

В 1632 году Шах Джахан предпринял еще более агрессивный ортодоксальный шаг, приказав разрушить все вновь построенные индуистские храмы по всей империи. Огромное множество храмов и было уничтожено, особенно в Бенаресе, и император сопроводил это запретом строить храмы в дальнейшем; долголетняя традиция мусульманского правопорядка, установленная, однако, не самим Мухаммедом, указывала, что дхимми, или иноверные, могут пользоваться существующими местами поклонения, но не возводить для этого новые здания. Впрочем, поздние годы этого правления оказались скорее менее, чем более репрессивными. Шах Джахан любил индийскую музыку и поэзию и покровительствовал им – его правление поистине стало золотым веком для литературы на хинди[51] – и даже выражал строгое неодобрение своему рьяно ортодоксальному сыну Аурангзебу за проведение им антииндуистской политики. Возможно, что стареющий император все более вдохновлялся идеями своего старшего и любимого сына Дары Шукоха, любителя искусств и последователя религиозного эклектизма Акбара и Джахангира; Дара Шукох прилежно изучал мистическую философию Индии, сам перевел на персидский язык Упанишады[52] и приближался в собственных верованиях к пантеизму, что, естественно, ужасало ортодоксальных мусульман. Он даже подарил металлическую ограду значительному индуистскому храму, построенному Вир Сингхом Део в Матхуре. Приказ 1632 года об уничтожении храмов был, таким образом, некой аномалией в правление Шах Джахана. Но он оказался, особенно в сопоставлении с порицаемыми деяниями Аурангзеба, грозным предвестием будущего.

Одновременно с приказом об уничтожении храмов начались массовые преследования христиан. Португальцы давно уже обосновались в торговом сеттльменте Хугли, гавани неподалеку на северо-запад от современной Калькутты на одном из многочисленных протоков, составляющих устье Ганга, но португальцы сочетали торговую деятельность с пиратством, продавая местных жителей в рабство или насильственно обращая в христианство, а также взимая дань с проходящих кораблей, что наносило коммерческий ущерб расположенному выше по течению могольскому порту Сатгаон. В довершение этого португальское «идолопоклонство» приняло в начале 1630-х годов излишне наступательный характер. В этом смысле протестантизм англичан и голландцев имел определенные преимущества: португальцы, как писал мусульманский историк, «выставляли для поклонения фигуры из дерева, нарисованные и восковые, но в церквях англичан, которые тоже христиане, нет никаких фигур в качестве идолов». В дополнение к своим грехам португальцы из Хугли сделались вечными врагами Шах Джахана, отказав ему в помощи в то время, как он находился в Бенгалии и поднял бунт против отца, а позже, по глупости, забыли послать ему подарок по случаю восхождения на престол.

Поэтому Шах Джахан повелел Касим-хану, правителю Бенгалии, как следует проучить беспокойных иностранцев. Касим-хан устроил заграждение из мелких судов поперек реки, чтобы португальцы, гораздо лучшие моряки, чем моголы, не могли бежать по воде, после чего приступил к осаде города. Три мины были заложены под укреплениями крепости, две из них португальцы своевременно обнаружили и обезвредили, а третья, заложенная под большим зданием, обнаружена не была. Армия моголов сосредоточила основные силы именно в этом направлении, и наибольшее количество португальцев, по вполне объяснимым причинам, находилось в соответствующей части города, когда произошел взрыв, унесший огромное количество жизней. Моголы подожгли свое заграждение на реке при помощи плотов-брандеров, и многие португальцы все-таки сумели сбежать по воде, но около четырех тысяч человек, главным образом женщины и дети, попали в плен и были отправлены пешим порядком в Агру; тяжелейшее странствие продолжалось одиннадцать месяцев. Те, кто выжил, были проведены перед Шах Джаханом, объяснившим пленникам преимущества обращения в ислам. Большинство из них были не в состоянии протестовать. Мужчинам была найдена работа в Агре, а женщин и детей распределили между различными гаремами, но немногие, в том числе священники, предпочли отказу от веры тюрьму, плети и проведение по базарам, где их забрасывали грязью. Но как и с антииндуистской политикой того же времени, положение вскоре стало более спокойным. Примерно через год или два иезуиты, жившие и ранее в Агре и подвергавшиеся преследованиям в начале 1630-х годов, снова попали в фавор и получили возможность оказывать помощь находящимся в тюрьмах собратьям из Хугли. К концу десятилетия, несмотря на разрушение их церкви, христианская община в Агре вернулась к нормальному существованию.

Все прочие важные военные кампании в правление Шах Джахана поручалось вести царевичам. В 1635 году третий сын императора Аурангзеб, всего только шестнадцатилетний, был назначен командовать армией, которая должна была подавить восстание Джуйджхара Сингха, мятежного раджи Орчхи. Джуйджхар Сингх был сыном Вир Сингха Део, раджи, в угоду Джахангиру убившего Абу-ль-Фазла; в результате такой услуги он пользовался особым расположением императора во все время его правления; влияние его постоянно росло, богатство тоже, и он построил для себя великолепные дворцы в Орчхе и Датии, на своей земле, в сотне миль к югу от Агры. Вир Сингх Део умер за несколько месяцев до смерти Джахангира, а сын его – богатый и влиятельный по наследству и не слишком преданный новому императору – начал обнаруживать недружественный дух независимости. Карательная экспедиция против него казалась неизбежной, и в 1635 году армия моголов под командованием Аурангзеба медленно двинулась сквозь густые лесные массивы по направлению к Орчхе, к прекрасному дворцу на кишащем обезьянами мысе, образованном большой петлей реки Бетвы. Джуйджхар Сингх постоянно тревожил армию моголов, однако не был достаточно силен, чтобы остановить ее; его оттеснили далеко на юг, где он был умерщвлен людьми дикого племени гондов. К концу 1635 года Шах Джахан стал гостем во дворце Орчхи – первом из дворцов, завоеванных его не по возрасту зрелым сыном; император приказал снести находящийся поблизости храм, построенный Бир Сингхом Део, и возвести на его месте мечеть.

Шах Джахан присоединился к Аурангзебу во время небольшой экспедиции к югу, а потом они вместе двинулись в Декан, правителем которого был теперь назначен Аурангзеб. Император хотел навести хоть какой-то порядок в этой давно неспокойной области его государства до того, как его сын окажется там в достаточно нелегком положении. Присутствие Шах Джахана с огромной армией быстро убедило Биджапур подписать мирный договор, а Голконду изъявить номинальную зависимость от империи. В июле 1636 года Шах Джахан уже двигался маршем к северу. В течение следующих восьми лет Аурангзеб оставался вице-королем Декана и, надо признать, исправлял свою должность успешно, будучи возведенным в 1637 году в ранг двенадцати тысяч зат и семи тысяч сават, а в 1639 году соответственно в ранг пятнадцати и девяти тысяч. Тем более странным кажется то, что в 1644 году он впал в немилость и был смещен со своей должности и лишен жалованья.

Это смещение произошло во время его визита в Агру летом 1644 года, куда он приехал навестить свою старшую сестру Джаханару, которая играла роль первой дамы в государстве после смерти в 1631 году ее матери Мумтаз Махал. Однако в марте 1644 года она едва не погибла, когда на ней от пламени свечи вспыхнуло легкое муслиновое платье. Служанки, которые бросились на нее, чтобы сбить пламя, скончались от ожогов, а Джаханара оставалась на волосок от смерти в течение четырех месяцев, во время которых Шах Джахан появлялся на ежедневном дурбаре в дивани ам лишь на самое короткое время, а остальные часы проводил в молитвах у постели больной. Ее братья удалились с занимаемых должностей, чтобы тоже быть возле нее, и в этой обстановке всеобщей заботы Аурангзеб был смещен и унижен. Но к осени все уладилось. В конце ноября в большом дворце состоялся пышный праздник по случаю выздоровления Джаханары, и во время широкой раздачи наград, даров и чинов Аурангзеб был восстановлен в своей должности.

Причиной столь внезапного смещения Аурангзеба, вероятно, была ожесточенная вражда между ним и его старшим братом Дарой Шукохом, ключевой фактор последних лет правления Шах Джахана, который тогда проявился впервые. Подобный конфликт между двумя самыми одаренными и честолюбивыми царевичами, вероятно, был неизбежен, но он подогревался и политикой Шах Джахана, получившего в свое время тяжелый исторический урок на собственном опыте во время правления Джахангира. Будучи сам любимым царевичем, восставшим против собственного отца, он прежде всего решил обезопасить себя от бунта своего любимого сына Дары Шукоха; Шах Джахан восстал, находясь вдали от двора, когда понял, что над ним собирается гроза, спровоцированная теми, кто обладал большим влиянием на его отца и настраивал императора против сына. Именно поэтому он и принял решение держать Дару Шукоха почти постоянно при себе, баловать его родительской лаской, роскошью и почестями в культурной и безопасной обстановке имперского двора. На основании опыта, полученного в молодости, Шах Джихану следовало бы прийти к иному – и неизбежному – умозаключению, что царевич, отправленный в далекие края приобретать умение командовать и сражаться, становится способным вернуться в столицу во главе сильной армии и захватить трон. Не Дара Шукох, увлеченный своими книгами в Агре, а нелюбимый Аурангзеб, воюющий в Декане, мог пойти по стопам отца и повторить успех Шах Джахана.

Между тем пока все складывалось в пользу Дары Шукоха, и, скорее всего, протесты Аурангзеба против влияния брата и привели его к смещению летом 1644 года. После снятия с него опалы по случаю выздоровления Джаханары Аурангзеб был назначен в начале 1645 года правителем Гуджарата, и установленный им твердый порядок в этой беспокойной провинции произвел такое благоприятное впечатление на Шах Джахана, что тот в конце 1646 года поручил сыну провести кампанию в далекой Трансоксиане, незадолго до этого проваленную младшим братом Аурангзеба Мура-дом Бахшем. Шах Джахан, увлеченный читатель «Бабур-наме», грезил, как и вся династия, далеким и труднодоступным Самаркандом, и местные возмущения в Трансоксиане пробудили в нем надежду войти в город и преуспеть в том, в чем в свое время не преуспел Бабур. То была тщетная и дорогостоящая надежда. Весной 1646 года двадцатидвухлетний Мурад Бахш повел пятидесятитысячную армию в Бадахшан, находящийся в двухстах милях к северо-востоку от Кабула, однако после успешной летней кампании и он сам, и его армия захотели вернуться в более благоприятный в зимнее время климат Индии, так и не достигнув своей цели – Самарканда. Примерно то же, только в обратном направлении, случилось столетием раньше с войском Бабура, потребовавшим ухода от жаркого индийского лета в прохладный Кабул. Когда Шах Джахан приказал сыну оставаться в Бадахшане, тот бросил свою армию и уехал один в Лахор. По этому поводу император лишил Мурада его поста, запретил появляться при дворе и назначил Аурангзеба командующим брошенной армией. Тот добрался в Бадахшан весной 1647 года. Еще одно лето прошло в тяжелых сражениях, но армия моголов не добилась долговременных успехов в борьбе с партизанской тактикой узбеков, хотя именно в это лето Аурангзеб сделал наиболее памятный вклад в свою будущую репутацию набожного и отважного человека; час вечерней молитвы пришелся на то время, когда битва была в разгаре, и царевич спокойно расстелил свой молитвенный коврик и опустился на колени, безоружный, в самой гуще сражения. Осенью, почти слишком поздно, он увел армию к Кабулу через снежные перевалы Гиндукуша, потеряв по пути много людей и животных. Двухгодичная кампания стоила Моголам огромных средств и почти ничего не принесла. То была последняя и самая высокая дань магии Самарканда и первое из серьезных поражений Шах Джахана как императора.

Вскоре последовала и другая череда неудач, связанная с многолетними осложнениями на западной границе, в Кандагаре. Шах Аббас захватил Кандагар в 1623 году, в то время как внимание Джахангира было полностью сосредоточено на восстании Шах Джахана, но в 1638 году персидский владыка по известным только ему самому причинам вступил в тайные переговоры с Моголами и передал Кандагар в их руки. Теперь, в 1649 году, в феврале месяце, шах Аббас II повторил триумф своего прадеда, одержанный за двадцать шесть лет до того: он провел успешную осаду и вновь захватил Кандагар. Аурангзеба вызвали из Мултана, где он был в это время правителем, и с большой армией отправили отвоевывать Кандагар, но ему пришлось осаждать город при недостаточном вооружении и при подавляющем преимуществе артиллерии персов, неизменно превосходивших моголов в этом отношении благодаря тем полезным новшествам, которые они перенимали у своих западных соседей турок. Аурангзеб вынужден был отступить, не добившись ни малейшего успеха. Однако взятие Кандагара, традиционного яблока раздора между двумя соперничающими империями, сделалось вопросом престижа, и Шах Джахан немедленно начал подготовку нового, усиленного войска для осуществления этой цели. Новая армия была готова к 1652 году: столь долгий промежуток времени объяснялся необходимостью отлить большие орудия, сделать соответствующие запасы продовольствия, обеспечить безопасность коммуникаций на пути в Кабул и так далее. Снова Аурангзеб был назначен командующим, но его власть на сей раз была скорее номинальной. Система гонцов, доставлявших за четыре дня донесения в Кабул, где их дожидался Шах Джахан, и обратно, означала, что все важные решения принимал император самолично. И снова осада кончилась провалом. У моголов были теперь большие орудия, но они не умели использовать их должным образом; отлитые недостаточно хорошо, эти орудия служили недолго – трескались, а бывало, что и взрывались, когда неопытные пушкари закладывали слишком большой заряд пороха.

К концу лета Аурангзеб впал в немилость, к большой радости сподвижников Дары; снова его отослали в Декан. Но он был отомщен на следующий год. Дара хвастался, что возьмет Кандагар за неделю. Подготовившись к одному из своих редких появлений на поле сражений, он выступил в 1653 году с еще большим и лучше экипированным войском, чем прежние; в армии присутствовали европейские наемники-канониры. Несмотря на эти преимущества, Дару ждал полный провал. Моголы никогда больше не владели Кандагаром, а неудача трижды предпринятых кампаний нанесла серьезный удар по военному престижу империи. Страх перед возможным вторжением персов сделался постоянным явлением. Этого не случалось в последующие восемьдесят лет, но угроза оставалась.

Аурангзеб прибыл в Декан в начале 1653 года; в это свое второе пребывание здесь в качестве вице-короля он в особенности действенно проявил свои значительные таланты администратора и военного. Вместе с тем то был период растущего отчуждения – отнюдь не по его инициативе – между ним и его отцом, а если говорить точнее, между ним и братом, который находился при отце. Почти непрерывный поток выговоров шел из Дели на юг; просьбы царевича об увеличении сумм на нужды администрации, лишенной средств, расценивались как проявление личной алчности; его рекомендации не принимались, а его назначения на должности заменялись; его обвиняли в том, что он присваивает в качестве личных подарков предметы, которые должны рассматриваться как дань империи, и даже задерживает пересылку плодов манго с любимого дерева Шах Джахана, урожай которых предназначался для стола императора; им и его семьей открыто пренебрегали при распределении щедрых подарков; его якобы очевидное неумение управлять откровенно обсуждали при дворе, и его брату Шах Шуе даже задавали вопрос, не согласится ли он принять на себя должность вице-короля в Декане, поскольку Аурангзеб с ней не справляется. Показательным для растущего отчуждения выглядит тот факт, что если в предыдущие восемь лет Аурангзеба четырежды приглашали погостить при дворе у отца, то в эти пять лет, с 1653-го по 1658-й, он не был там ни разу. И что наиболее оскорбительно, две крупные военные кампании Аурангзеба против двух богатейших королевств – Голконды и Биджапура – были остановлены по приказу Шах Джахана в результате интриг Дары Шукоха и его приспешников, хотя их успешное завершение было предрешено.

Поводом для вторжения Аурангзеба в Голконду в 1656 году послужила интересная история Мир Джумлы, персидского авантюриста, сына торговца маслом из Исфахана. Как и многие его соплеменники, Мир Джумла явился в шиитские королевства Декана в поисках богатства и славы. Он довольно быстро составил большое состояние на торговле алмазами, а немалые административные способности привели его на пост первого министра при Абдулле Кутб-шахе, короле Голконды, служа которому он захватил Карнатик, область весьма желанную из-за своих знаменитых алмазных копей. Торговец, превратившийся в завоевателя, Мир Джумла уверил себя, что его богатства и влияние дают ему право на высокий престиж, а слабохарактерный Абдулла слишком поздно попытался обуздать его. В ответ Мир Джумла предложил свои услуги и свои владения, среди которых он теперь числил Карнатик, Великому Моголу. В отместку Абдулла приказал заточить сына Мир Джумлы, и тогда Аурангзеб – после того как Шах Джахан поспешно дал согласие включить Мир Джумлу и его сына в состав могольских военачальников, командующих соответственно пятью и двумя тысячами солдат, – выступил в поход на свой страх и риск.

Аурангзеб выслал вперед своего сына Мухаммед Султана с отрядом легкой кавалерии, и при его появлении Абдулла бежал из своего нового богатого города Хайдарабада в старый и почти неприступный форт Голконды, в пяти милях к западу. В результате Мухаммед Султан почти без сопротивления завладел огромными сокровищами в городе. В феврале сюда прибыл с более многочисленным войском Аурангзеб и осадил Голконду. Он был намерен полностью покорить богатое королевство, но тем временем Дара Шукох был подкуплен агентами Абдуллы в Дели с целью ходатайствовать об их деле перед императором. Подкуп, как таковой, всего лишь подсластил собственные намерения Дары Шукоха, поскольку крупные военные успехи Аурангзеба были для него в высшей степени нежелательны, и он убедил Шах Джахана принять от Голконды большую контрибуцию в залог мира. Аурангзебу был послан приказ отвести войска – с выговором за необдуманные действия, из-за которых было отложено или отменено выполнение более ранних приказов Шах Джахана. 17 мая Аурангзеб и Мухаммед Султан, женатый теперь на дочери короля Голконды, вернулись в Аурангабад, город, который Аурангзеб основал и сделал своей столицей в Декане.

Мир Джумла тем временем двигался в Дели, и его престиж был так высок, что по прибытии ко двору в июле 1656 года он был назначен первым министром империи Моголов. Поговаривали, что у Шах Джахана первоначально были иные виды на знаменитого военачальника – он хотел, чтобы тот отвоевал для него Кандагар, который приобрел теперь для императора почти тот же символический статус, как и Самарканд, однако необычайное изобилие драгоценных камней из Декана, преподнесенных императору Мир Джумлой, возбудило аппетит к дальнейшим акциям на юге. Эта политика была на руку как Мир Джумле, так и Аурангзебу, отныне ставшим крепкими союзниками.

Случай представился в ноябре того же года в связи со смертью Мухаммеда Адиль-шаха, короля Биджапура, с которым Шах Джахан находился в дружеских отношениях после договора 1636 года. Коронация наследника, еще совсем ребенка, и, как говорили, даже не сына своего отца, привела к обычному замутнению воды, в которой легко было ловить рыбку соседям. Мир Джумла двинулся маршем к югу, чтобы присоединиться к Аурангзебу, и они вместе выступили из Аурангабада 18 января 1657 года. Биджапур был более сильным королевством, нежели Голконда, но, тем не менее, союзникам сопутствовал прочный успех. В марте после осады была взята сильная крепость Бидар, а затем, в конце июля, Калиани. А еще затем история повторилась. Посланцы из Биджапура вошли в сношения с Дарой Шукохом, и тому и на сей раз легко удалось убедить Шах Джахана заключить преждевременный мир. Вскоре Аурангзеб и Мир Джумла получили приказ взять еще одну жирную контрибуцию, предложенную Биджапуром, и отвести армию. Трудно понять, сколько еще времени Аурангзеб терпел бы неизменное крушение своих предприятий, но тут над империей разразилась новая беда, которая привела к совершенно неожиданному исходу событий.

В сентябре Шах Джахан серьезно заболел – в течение трех суток он страдал уремией, и это, как опасались, привело его на край гибели. Сплетня всегда приписывала императору чрезмерно активную половую жизнь, и немедленно поползли слухи, что виной всему очень сильное лекарство, увеличивающее угасающую мужскую силу. Отсутствие императора на общих ежедневных приемах, как обычно в таких случаях, породило предположение, что император мертв, а Дара Шукох усугублял тревогу, всячески скрывая любые новости и даже перехватывая письма, отправляемые троим его братьям в провинции, которыми те управляли. Царевичи, узнав от своих осведомителей простой факт, что отец заболел, но не получая никаких официальных уведомлений из столицы, тоже пришли к естественному выводу, что настал решительный момент и что Дара, как позже отмечал один из историков Аурангзеба, «пытается ножницами алчности перекроить мантию имперского величия так, чтобы она пришлась по мерке его недостойной личности». На самом деле Шах Джахан выздоравливал, но он и вправду вручил бразды правления Даре, возведя его в беспрецедентный ранг в шестьдесят тысяч. Сам Шах Джахан удалился в Агру – то ли потому, что и впрямь считал, будто умирает, то ли потому, что рад был предоставить своему любимцу вершину власти.

Три младших брата Дары начали лихорадочные приготовления к походу на Дели и борьбе за престол. Шах Шуя, управлявший Бенгалией, немедленно объявил себя императором. Чеканил монету и велел читать хутбу с упоминанием выбранного для себя нового имени – Абу-ль-Фауз Насируддин Мухаммед, Третий Тимур, Второй Александр, Шах Шуя Бахадур Гази.[53] Он выступил в поход на запад и впрямь воображая себя вторым Александром и третьим Тамерланом. Мурад Бахш, правитель Гуджарата, велел убить министра финансов, назначенного к нему Шах Джаханом для проверки дел, и захватил город Сурат, чтобы разжиться деньгами на снаряжение большой армии. После этого он тоже объявил себя императором. Аурангзеб, по характеру более хитрый и осторожный, не проявил никаких признаков бунта, но занялся сбором весьма полезной контрибуции, обещанной Биджапуром. Однако Дара знал, что именно Аурангзеб представляет собой главную опасность, и первым делом отправил приказ Мир Джумле вернуться со своей армией в Дели, надеясь таким образом разделить союзников времен кампаний в Декане и обеспечить себе в Дели усиленную военную поддержку армии под командованием одаренного военачальника. Мир Джумла попал в нелегкое положение, поскольку семья его находилась в Дели и проявлять неподчинение было опасно, однако Аурангзеб разрешил дилемму, взяв Мир Джумлу, с его молчаливого согласия, под арест по явно ложному обвинению и отправив в крепость Даулатабад вплоть до тех пор, когда они смогут выступить вместе в открытую. А пока Аурангзеб мог использовать армию Мир Джумлы для собственных целей; он вступил в контакт с Мурадом, легко убедив того, что им лучше объединить усилия. Правда, есть доказательства, что с 1652 года существовало секретное соглашение между троими младшими братьями о совместном выступлении против Дары, когда к тому появится возможность.

Позже возникло распространенное мнение, что Аурангзеб заверил брата, будто бы венцом его желаний является лишь келья отшельника, но, как правоверный мусульманин, он не может терпеть на троне вольнодумца Дару и поможет брату взойти на престол, прежде чем удалится к созерцательной жизни; говорилось, что в частных разговорах они условились обращаться друг к другу Хазрат-джи (Ваше Святейшество) и Падишах-джи (Ваше Величество). Эта история, вероятно, не более чем позднейшая дань ловкости и притворству, с которыми Аурангзеб вел свою интригу. Как представление общества о нем в то опасное время это могло удовлетворять его, однако невозможно поверить, что Мурад мог клюнуть на такую приманку. Между ним и Аурангзебом существовало письменное соглашение, согласно которому Мурад получал Афганистан, Кашмир, Пенджаб и Синд, а Аурангзеб – остальную часть империи; поскольку на этой территории находились Агра и Дели, за ним, видимо, оставался и титул императора. Добыча, захваченная в результате их первой совместной победы, была поделена из расчета две трети Аурангзебу и одна треть Мураду – вряд ли справедливый раздел, во всяком случае, между святым человеком и Его Величеством.

Поскольку Шах Шуя выступил в поход первым, против него была направлена основная часть имперской армии под началом сына Дары Сулеймана Шукоха и раджпутского военачальника Джаи Сингха из Амбера. Они встретили Шую неподалеку от Бенареса при Бахадурпуре в феврале 1658 года и разгромили его, после чего тот бежал вниз по течению Ганга до Монгира. Тем временем другая армия тоже под командованием раджпута Джасванта Сингха из Марвара двигалась к югу, чтобы предотвратить соединение сил Аурангзеба и Мурада, но не успела сделать это и была разбита объединенной армией под командованием Аурангзеба 15 апреля 1658 года у Дхармата. В результате всех этих авантюрных событий все три мятежных царевича отправили письма отцу, заверяя, что единственной целью каждого из них было желание навестить дорогого родителя во время его болезни и что явились они с войском, лишь опасаясь враждебности Дары. Сам Шах Джахан, уже совсем выздоровевший и, возможно, обуреваемый воспоминаниями о трех годах семейной войны, пожелал встретиться с царевичами и обсудить дело на совете. Но Дара после поражения под Дхарматом предпочел удалиться и отвоевывать свою корону в сражениях.

Никколо Мануччи, итальянский канонир и по совместительству также врач на службе у Дары, оставил письменное свидетельство ухода великолепной армии царевича из Агры 18 мая 1658 года. Строй слонов в сверкающей броне и соединения кавалерии заполнили равнину, четкие ряды наконечников копий сияли на солнце, а в центре на высоком слоне сиял торжеством Дара. Но тот же Мануччи признает, что большая часть солдат в этой огромной армии «выглядела отнюдь не воинственно; то были мясники, брадобреи, кузнецы, плотники, портные и так далее». Лучшие силы армии находились в это время на востоке при Сулеймане Шукохе. План Дары заключался в следующем: пройти маршем на юг от Агры до Дхолпура и удерживать под контролем все броды через реку Чамбал, препятствуя переправе войск Аурангзеба и Мурада, пока Сулейман Шукох не подойдет со свежими и хорошо обученными силами.

Но Аурангзеб вовсе не собирался ждать. После быстрого и трудного перехода в сорок миль вниз по реке он обнаружил у Бхадаура еще не охраняемый, малоизвестный брод и переправился на другой берег. Дара, по причинам частью астрологическим, частью продиктованным тщеславием, решил не посылать против изнуренных переходом войск Аурангзеба отряд быстрого действия под командованием одного из своих военачальников, но отступил к Агре, опасаясь охвата с флангов со стороны продолжающих марш частей Аурангзеба. 29 мая обе армии сошлись на песчаной равнине Самугарха, в восьми милях на восток от Агры. Солнце так жгло, что на коже у людей под накаленными латами появлялись волдыри. Битва шла ожесточенно, в один из ее моментов Мурад оказался в полном окружении и был ранен несколькими стрелами, а беседка на слоне, из которой он вел бой, утыкана стрелами, словно дикобраз иглами. В течение нескольких поколений ее хранили в крепости Дели как некий почетный курьез. Однако неопытность Дары и его воинов сделала поражение неизбежным, и сам Дара положил начало панике, когда удача от него отвернулась.

Дара проделал обратный путь в Агру и прибыл туда в девять часов вечера в состоянии полного изнеможения. Он чувствовал себя слишком опозоренным, чтобы повидаться с отцом, хотя и получил от него любезное письменное приглашение; он сидел взаперти у себя в доме до трех часов утра, когда приготовился ускользнуть из города на слонах с женой, детьми, внуками и несколькими рабынями; небольшая кучка сподвижников сопровождала его верхом на лошадях. Шах Джахан прислал нескольких мулов, нагруженных золотыми монетами, и велел правителю Дели открыть двери сокровищницы для своего беглого сына. Перед рассветом беженцы были уже далеко, и, как оказалось, их поспешность была нелишней. Мануччи, галопом прискакавший на следующий день, чтобы присоединиться к Даре на пути к Дели, обнаружил, что дорога уже перекрыта частями армии Аурангзеба, и повернул назад.

Победоносная армия подошла к не обнесенной стенами Агре 1 июня 1658 года, к великому ужасу жителей города. Шах Джахан, находившийся под защитой крепостных стен, прислал дружественную делегацию с приглашением Аурангзебу посетить его. Он также подарил сыну знаменитый меч, называемый Аламгир, то есть «покоритель вселенной» (это звучит сильнее, чем имя Джахангир – «повелитель мира»), и Аурангзеб, став императором, принял для себя это тронное имя. Аурангзеб послал к отцу своего сына Мухаммед Султана с уведомлением, что он посетит Шах Джахана только при том условии, если тот передаст крепость в распоряжение его офицеров. Шах Джахан, естественно, отклонил такое предложение, и Аурангзеб, без всяких околичностей отказавшись от собственных слов, будто он прибыл лишь для того, чтобы находиться у одра болезни отца, взял старого императора в осаду. С этих пор и на дальнейшее Аурангзеб оправдывал собственное поведение тем, что Дара якобы низложил Шах Джахана с целью распространить индуизм и отречься от истинной веры, а он, Аурангзеб, обязан, как правоверный мусульманин, сохранить государство и веру; если Шах Джахан не согласен его поддержать, он должен быть готов к тому, что последствия падут на его голову. Аурангзеб велел установить одно орудие на террасе у Пятничной мечети, а второе в доме Дары, но их выстрелы оказали незначительное воздействие на возведенную в свое время Акбаром великолепную стену из красного песчаника. Тогда один из советников Аурангзеба предложил в качестве более простого средства захватить ворота крепости, выходящие к Джамне, через которые доставляли в крепость всю необходимую ей воду. В колодцах, не используемых годами, вода оказалась горькой, и Шах Джахан терпел такое водоснабжение всего три дня, после чего капитулировал. Перед военачальниками Аурангзеба отворили ворота, и они овладели сокровищами и оружием, накопленными тремя процветающими поколениями.

Шах Джахан был помещен под домашний арест в мраморных покоях гарема, а его стражем и единственным посредником в общении с внешним миром стал его внук Мухаммед Султан. Спустя еще три дня Аурангзеб снова выразил желание посетить отца. Он и в самом деле отправился к нему, восседая на слоне, в торжественной процессии к воротам крепости, но тут его ушей достиг слух о том, что рабыни-татарки, по-прежнему находящиеся в гареме при Шах Джахане, готовятся убить его, едва он приблизится к отцу. Аурангзеб без особой охоты выслушал известие об этой женской угрозе, но почти в то же время явилось куда более существенное доказательство злокозненных намерений его отца. Аурангзебу показали перехваченное письмо Шах Джахана к Даре, в котором император обещал старшему сыну свою неизменную поддержку. Аурангзеб повернул слона и вернулся в свои временные апартаменты в доме Дары, где продолжил приготовления к преследованию брата.

Аурангзеб выступил на север по направлению к Дели 13 июня. За его армией без видимой охоты и на значительном расстоянии следовала армия Мурада. Назревавшая стычка между двумя царевичами теперь уже казалась неизбежной. Зависть Мурада, несомненно, возросла за время, проведенное в Агре, где Аурангзеб играл главную роль, а Мурад, еще не излечившийся от ран, полученных при Самугархе, предавался вынужденному безделью. С другой стороны, армия Мурада росла быстрее, нежели армия Аурангзеба, потому что жалованье солдатам в ней было выше, а дисциплина свободнее. Царевичи держались все более настороженно по отношению друг к другу. Пошли слухи, что Мурад собирается пригласить Аурангзеба к себе в шатер и подчинить его себе, но на деле сам Мурад был обманут ласковым гостеприимством брата 25 июня в Матхуре. Вечером в шатре у Аурангзеба шла веселая дружеская пирушка. Сам Аурангзеб был слишком правоверным мусульманином, чтобы употреблять алкоголь, однако Мурад, как и было задумано, выпил чересчур много. Он почувствовал сонливость и принял предложение Аурангзеба отдохнуть. К нему послали рабыню, чтобы она сделала ему «щампу» (это слово в переводе с хинди означает «массаж»), и убаюканный ласковыми руками девушки Мурад уснул под неусыпной охраной своего евнуха Шахбаза, который в полном вооружении находился в шатре. Но Шахбаза хитростью вынудили выйти из шатра и бесшумно задушили. Пробудившись, Мурад обнаружил, что он обезоружен и окружен. В ту же ночь четыре слона, на спинах у которых были совершенно одинаковые закрытые беседки, покинули лагерь и двинулись в четыре разных стороны света, чтобы ввести в заблуждение любого, кто попытался бы освободить пленника. Тот слон, что устремлялся к северу, доставил Мурада в место его заключения, крепость Салимгарх на острове посреди Джамны возле Дели. Поступив таким образом, Аурангзеб, в отличие от своих безрассудно стремительных братьев, мудро выждал восемь месяцев и объявил себя императором.

Аурангзеб

Типичным для Аурангзеба было то, что, даже объявив себя наконец императором, он не тратил времени на такие условные символы власти – столь привлекательные для большинства правителей, – как чеканка монет и чтение хутбы с упоминанием его имени. Вместо этого он, после краткой церемонии в саду возле Дели 21 июля 1658 года, в час, определенный астрологами как наиболее благоприятный, поспешил преследовать своего старшего брата.

Притом, что Шах Шуя собирал свежие силы на востоке, а Дара Шукох занимался тем же самым на западе, новый император вынужден был провести следующие несколько месяцев в быстрых переходах по разным направлениям, чтобы защитить то, что он захватил. Из двух братьев наибольшую угрозу представлял собой Дара. Он забрал огромные средства из имперской казны в Дели, но при известии о молниеносной вылазке Аурангзеба из Агры вынужден был бежать из города, прежде чем смог воспользоваться этими средствами для создания хорошо подготовленной армии. То же повторилось и в Лахоре. Здесь Дара нашел еще больше сокровищ и к тому же оружие, которое запасал Шах Джахан для второго похода на Кандагар, но примерно с месяц или около того после приезда Дары в город Аурангзеб снова обнаружился в опасной близости, и старший брат решил бежать. Забрав с собой сокровища и оружие, он устремился вниз по течению реки к Синду. Помнил он об этом или нет, но двигался он точно таким путем, какой избрал Хумаюн, когда находился в весьма сходном положении, убегая от только что воцарившегося Шер-шаха. Дорога Дары оказалась в конечном счете столь же мучительной, как и путь, проделанный его прапрадедом, но завершение было неизмеримо более скверным. Дара имел теперь большую, хоть и недостаточно опытную армию, и предполагалось, что противостояние с войском брата произойдет возле Мултана. Но Аурангзеб был мастером коварной дипломатии. Вполне откровенные письма были тайно доставлены в лагерь тем военачальникам Дары, которые не были по отношению к нему вполне лояльными, с целью переманить их, и совершенно лживые послания передавали Даре в собственные руки – с целью опорочить тех, кто был ему верен. Возникшая в результате неуверенность в сочетании с нежеланием самого Дары встретиться лицом к лицу с закаленной в боях армией брата привели к повальному дезертирству, и Дара со все более редеющими рядами солдат отступил к югу. Как и Шер-шах, после того как загнал Хумаюна в эти дикие и далекие края, Аурангзеб повернул назад, дабы заняться делами в центре империи, а преследовать царевича отправил своих полководцев.

Стоял уже конец сентября 1658 года, и Шах Шуя был уже на марше – вверх по Гангу из Бенгалии по направлению к Агре под предлогом, гораздо более правдоподобным, нежели придуманный в свое время Аурангзебом: он якобы шел спасти отца. Аурангзеб призвал Мир Джумлу из его чисто формального заточения в Даулатабаде, и в начале января два старых союзника по военным кампаниям в Декане объединили свои силы к западу от Бенареса, за несколько дней до встречи с Шах Шуей при Кхаджвахе. В отличие от прежних сражений этой успешной войны, хотя обстоятельства и на этот раз складывались в основном в пользу Аурангзеба, победа оказалась наименее полной и сокрушительной. Частично это объясняется перевертничеством Джасванта Сингха, раджи Марвара, чьи ренегатские способности стали играть все возрастающую по важности роль в событиях этого периода. Это его войско Аурангзеб разбил при Дхармате, когда Джасвант Сингх сражался на стороне Дары, и утверждали, что его бегство с поля боя оценили в Раджастхане как величайший позор для семьи, и супруга, царевна из Удайпура, отказалась делить с ним ложе до тех пор, пока он не восстановит свое доброе имя. Однако его последующие действия вряд ли тому способствовали. Сражаясь на сей раз на стороне Аурангзеба и получив командование над левым крылом войск, он в ночь перед сражением отправил Шах Шуе записку, в которой сообщал тому, что сам он ударит в тыл имперской армии, а Шах Шуя, услышав шум в лагере врага, пусть нападет на нее с фронта. Только репутация коварного хитреца спасла Аурангзеба. Шах Шуя решил, что письмо Джасванта Сингха – это часть ловушки, устроенной Аурангзебом, и не предпринял ничего, когда услышал шум и крики во вражеском лагере. Но даже при этом предательство Джасванта Сингха принесло ощутимый ущерб. Он со своими раджпутами захватил значительную часть грузов и вьючных животных армии и удрал со всем этим в Раджастхан; из-за возникшей суеты и слухов о поражении часть солдат Аурангзеба тоже сбежала, однако его выдающаяся выдержка и уверенное спокойствие – он, как обычно, закончил молитву, прежде чем вмешаться в происходящее, – предотвратили распространение паники, и к рассвету силы его превышали силы Шах Шуи почти вдвое. Благодаря искусной и неожиданной тактике Шах Шуя едва не повернул удачу лицом к себе, но все же численное превосходство одержало победу. И снова, как при Бахадурпуре, Шах Шуя ушел вниз по течению Ганга. Аурангзеб отправил Мир Джумлу преследовать его, но после кампании, продолжавшейся в течение пятнадцати месяцев, царевич вместе со своей семьей бежал на лодке в Аракан – область к востоку от Бенгалии, обитаемую дикарями-пиратами. Вероятно, все они были убиты пиратами. Ничего определенного об их судьбе не удалось узнать, несмотря на усилия Аурангзеба добыть доказательства их гибели и таким образом избавить себя от слухов, что Шах Шуя вот-вот вернется и предъявит права на трон.

Дара Шукох повернул из Синда к востоку, чтобы преодолеть жаркую соленую пустыню Ран у залива Кач; далее, обнаружив, что правитель Ахмедабада сочувствует его делу, он набрал еще одну армию в Гуджарате. Он получил также предложение от переменчивого Джасванта Сингха двинуть войско на север, по направлению к Агре; на этом марше раджа обещал присоединиться к Даре с двадцатитысячным войском раджпутов, после чего они вместе должны были совершить поход на Агру и освободить Шах Джахана. Дара охотно согласился, но Аурангзеб, памятуя о предательстве, совершенном Джасвантом по отношению к нему при Кхаджвахе, написал тому, что готов пожаловать ему прощение и новые почести, если Джасвант вернется к исполнению долга, в противном случае Аурангзеб угрожал ему жестокими карами. Раджа сопоставил величину армий враждующих братьев и в очередной раз сменил хозяина. Таким образом, Дара Шукох очутился возле Аджмера без обещанной поддержки и под угрозой стремительно продвигающегося к нему с севера Аурангзеба. Он подготовил сильную оборонительную позицию в узком проходе Деораи, оставив Аджмер позади, и стал ждать. Его позиция была исключительно хорошо выбрана, однако после трехдневного жестокого сражения войско Аурангзеба ее преодолело. На третьи сутки, 14 марта 1659 года, когда пала ночь, Дара Шукох, никем не замеченный, бежал на юг вместе со своим сыном Сипихром Шукохом. Опасаясь именно такого исхода, Дара заранее отдал приказание, чтобы весь этот день его женщины, готовые сесть на слонов, везущих и его сокровища, ждали своего повелителя на берегу озера Ана Сагар близ Аджмера, где он должен был к ним присоединиться. Но в спешке Дара забыл даже об этом жизненно важном рандеву. Только очутившись в гуще беспорядочно отступающей, а вернее, спасающейся бегством армии, евнухи и женщины решили пуститься в путь, не дожидаясь Дары. Ограбленные собственными слугами и местными крестьянами, они кое-как проложили себе дорогу к югу и чудом воссоединились с Дарой, перед тем как найти себе пристанище. Их обстоятельства живо описал французский врач Франсуа Бернье, встретивший их по пути и сопровождавший несколько дней. «Веревки от щитов, скрывающих от посторонних глаз его жену и других женщин (потому что при нем не было даже шатра), были закреплены на колесах кареты, в которой расположился я. Это может показаться почти невероятным тем, кто знает, насколько ревнивы великие люди Хиндустана по отношению к своим женам, и я упоминаю об этом обстоятельстве, дабы показать, в какое униженное положение судьба поставила царевича».

И тут последовал еще один удар. Пришло известие, что власти Ахмедабада больше не считают разумным открыть ворота города беглецам. «Вопли женщин вызвали слезы на глазах у всех», – писал Бернье, и Дара бродил с места на место «скорее мертвый, чем живой… он останавливался и просил совета даже у простых солдат». Не было иного выхода, как еще раз пересечь знойную пустыню Ран. Дара почти убедил Бернье сопровождать его в этом опасном путешествии, так как одна из его жен была ранена в ногу, но из трех буйволов, везущих экипаж Бернье, два издыхали, а третий был настолько изможден, что не мог двигаться, и царевич был не в состоянии найти хоть одно животное, которое везло бы врача. Никколо Мануччи, еще один европеец на службе у Дары, вел дневник событий; он присоединился к царевичу в Лахоре, но был по его поручению отправлен в Синд в качестве начальника артиллерии, защищавшей форт Бхаккар на острове посреди Инда.

Преследуемый армией под командованием Джаи Сингха, Дара устремился через пустыню назад в Синд. Он планировал, как в свое время Хумаюн во время бегства, продолжить путь на запад и найти убежище в Персии, но несчастья не оставляли его. Любимая жена царевича Надира Бану (он подарил ей прекрасный альбом с собственноручной надписью, который хранится в настоящее время в Индийской Государственной библиотеке) умерла от дизентерии и истощения. Дара, напрягая последние силы, сумел отправить ее тело с подобающим эскортом на север, в Лахор, поскольку она завещала похоронить себя в Хиндустане – то было ее предсмертное желание. Последний удар беззащитному царевичу нанес местный вождь Малик Дживан. Несколько лет назад Дара Шукох спас Малика Дживана, когда Шах Джахан вынес приговор затоптать его слонами, а царевич лично вступился за его жизнь и теперь – не без основания – ждал от него помощи. Однако после нескольких дней гостеприимства вождь захватил своего ценного гостя в плен и послал уведомление Аурангзебу. Дару вместе с пятнадцатилетним сыном Сипихром Шукохом отправили в закрытых носилках в Дели. Их доставили к стенам города 23 августа 1659 года, а 29 августа Аурангзеб приказал одеть обоих в лохмотья, усадить на тощую слониху, покрытую грязью, и провезти по улицам и базарам нового города Шах Джахана. Позади них сидел на слонихе раб с обнаженным мечом, готовый снести пленникам головы при первой попытке спастись.

Дели знал Дару как блестящего и очевидного наследника престола и в последний раз перед этим видел его вооружающимся ценой всех сокровищ столицы против выскочки-брата. Целью этого публичного унижения было подчеркнуть неограниченную власть нового императора и заранее дискредитировать любого претендента, который мог бы появиться и объявить себя Дара Шукохом. Но эта политика едва не дала осечку. Дара был исключительно популярен. Он играл приятную роль богатого царевича, ни за что не несущего прямой ответственности, чей голос мог порой изменить слишком строгий приговор императора, как это было в случае с Маликом Дживаном. Бернье верхом на лошади находился в тот день в самой многолюдной части базара, и он пишет, что вокруг него все люди оплакивали своего любимца вопреки намерениям Аурангзеба. Никто не решился на открытый протест, но гнев толпы обратился на Малика Дживана, которого забросали камнями и навозом. Эта демонстрация сама по себе сделала смерть Дары Шукоха желанной целью для Аурангзеба, но его письма свидетельствуют, что с самого начала войны за престол он имел намерение уничтожить старшего брата. Однако дебаты в дивани хае придали правовое благообразие заранее принятому решению. Обсуждение сосредоточилось на религиозной неортодоксальности Дары, что и оправдывало в полной мере предпринятые Аурангзебом действия. Аурангзеб с давних пор заклеймил брата прозванием «вождя безбожников» и утверждал, что тот «не имеет ни малейшего сходства с мусульманином», но смысл обсуждения сводился к тому, что императора вынуждают принять решение о казни Дары, в то время как сам он поддерживал слухи, будто всего лишь хочет, чтобы брат удалился из Индии. Несколько рабов явились к Даре в тюрьму и отрубили ему голову. Тело провезли по базару на слоне, прежде чем похоронить в усыпальнице Хумаюна, а голову отослали Аурангзебу. Любители распространять слухи сочинили чудовищную историю о том, как Аурангзеб трижды проткнул мечом лицо брата, а потом отправил голову Шах Джахану в Агру и велел подать ее на стол старику в блюде, накрытом крышкой. Однако письменные свидетельства более соответствуют характеру Аурангзеба, сообщая, что, когда ему принесли голову Дары, он произнес: «Не смотрел я на это предательское лицо при его жизни, не хочу видеть и теперь».

Тем временем в январе 1659 года Мурада перевезли из Салимгарха в государственную тюрьму в крепости Гвалиора, где Аурангзеб позаботился о его убиении под предлогом личной мести. По законам ислама убийство – это такой случай, когда правосудия требует не государство, а родственники убитого. Прежде чем провозгласить себя императором, Мурад велел казнить своего министра финансов. Второму сыну этого человека, поскольку старший сын отказался участвовать в этом деле, настойчиво посоветовали потребовать суда над Мурадом, после чего благочестивый император сообщил официальному кази – судье по дела религии, – что дело должно быть беспристрастно рассмотрено в соответствии со священными законами, и судье только и оставалось дать ему ход. Мстительный сын отказался получить денежное возмещение за жизнь отца, так что 4 декабря 1661 года царевич был казнен в присутствии истца. Но чтобы подчеркнуть свое отвращение к подобной мстительности, Аурангзеб потом выдал вознаграждение старшему сыну за его отказ поддерживать иск.

Более отдаленные родственники императора тоже не были в безопасности. Сын Дары Сулейман Шукох нашел прибежище у некоего раджи среди холмов Пенджаба, но при помощи дипломатии и угроз раджу убедили отказать своему гостю в приюте. Тот последовал, как и Мурад, в Гвалиор. Там ему давали поуста – маковый настой, который узник должен был выпивать ежедневно, прежде чем ему позволяли принять пищу. Настой этот без малейшего драматического эффекта оказывал постепенное ослабляющее действие на тело и разум, и в результате через несколько месяцев жизнь покинула узника. Двоих сыновей Сулеймана Шукоха по приказу Аурангзеба умертвили в форте Бхаккар в Синде во время пленения Дары.

Сипихр Шукох, младший сын, которого провезли вместе с Дарой по улицам и базарам Дели, оказался более удачливым. После казни отца он был отправлен в Гвалиор. Но в то время как его дядя Мурад Бахш и его старший брат Сулейман Шукох были там убиты, ему сохранили жизнь. После четырнадцати лет пребывания в заключении в 1673 году Аурангзеб вдруг женил его на одной из собственных дочерей и предоставил чете жилище в островной тюрьме Салимгарха близ Дели. Здесь они встретились с другой дочерью Аурангзеба, которая уже была замужем за сыном Мурада Бахша. Император смягчился. Семейное гнездышко двоюродных братьев, хорошо охраняемых в их форте на острове, было новым для Аурангзеба устройством судьбы младшего поколения его соперников. Там Сипихр Шукох и оставался до самой своей смерти в 1708 году, на год пережив Аурангзеба.

Шах Джахану не дано было удержать любимого старшего сына от восстания, однако ему было суждено пережить и худшее. Находясь в положении узника, лишенного всякой возможности влиять на события, самый блистательный из всех Великих Моголов вынужден был наблюдать, как его семью уничтожает самый нелюбимый из сыновей. Примечательно и необычно, что ему довелось остаться в живых и стать свидетелем поистине ужасающего процесса; вероятно, его неизменно покровительственное и заботливое отношение к Даре сыграло свою роль в том, что сам он уцелел в этой борьбе, но предотвратить возникший в конце его правления хаос Шах Джахану не удалось бы. Этот хаос неизбежно порождала система престолонаследия, основанная на постулате, что любой из царевичей, завладевший престолом, имел на него такие же права, как и все остальные. Сыновья – Божье благословение, но это благословение для Шах Джахана обернулось бедой, которой не знали его предшественники на троне, начиная с Бабура: Бог благословил его четырежды, и все четверо сыновей наделены были крепостью тела и силой разума и не ослаблены алкоголем. Да, хаос был предопределен.

Поскольку Дара по характеру был полной противоположностью Аурангзеба, соблазнительно поразмышлять, насколько иной оказалась бы история империи Моголов, выиграй битву он, а не Аурангзеб. Индусы, к которым Дара настолько же был расположен, насколько Аурангзеб враждебен, нередко полагали, что грядущего столетия несчастий Индия могла бы избежать. Однако вероятнее, что при Даре оскудение империи, пусть и в ином духе, произошло бы столь же скоротечно. Великие Моголы основывали свои поразительные свершения на сочетании талантов и восприимчивости; этим свойством природа наделила Бабура, а практически оно принесло самые богатые плоды в деятельности Акбара. Проблемы, осложнявшие жизнь империи, которая достигла естественных пределов расширения, требовали по меньшей мере еще одного Акбара для их разрешения, однако полный ряд его достоинств оказался теперь аккуратно и точно поделенным между Дарой и Аурангзебом. Дара унаследовал интерес к культуре, пытливый ум, внутреннюю толерантность и эклектизм; Аурангзеб обладал решимостью, физической смелостью, способностью вдохновлять и руководить. Если бы правил Дара, утрата семейных ценностей и достижений происходила бы менее болезненно. Под жесткой рукой Аурангзеба империя двигалась к своему концу ценой крови, тяжкого труда, слез и пота.

С 1660-го по 1666 год Аурангзеб оказался в необычном положении правящего императора, который одновременно держит в заключении в крепости Агры собственного отца и своего старшего сына Мухаммед Султана – в крепости Гвалиора. Мухаммед Султан был отправлен вместе с Мир Джумлой против Шах Шуи в Бенгалию и был достаточно неумен, чтобы сбежать из имперской армии и присоединиться на короткое время к силам своего дяди. В наказание Аурангзеб держал его в заключении все последние четырнадцать лет жизни царевича; и если в последние два года он смягчился и подавал сыну надежду на возвращение в милость, то лишь по той причине, что второй по старшинству сын императора Мухаммед Муаззам начал внушать ему опасения. Атмосфера недоверия и подозрительности определяла стиль правления Аурангзеба. Он намеренно внушал всем, начиная с членов собственной семьи и кончая самыми мелкими чиновниками, чувство неуверенности; это позволяло ему крепче держать в руках поводья, однако вряд ли улучшало работу администрации.

Шах Джахан прожил восемь злосчастных лет со дня своего низложения. В беломраморных покоях, возведенных в свое время по его велению в крепости ради собственного удобства и спокойной жизни обитательниц гарема, он упорно боролся против все более строгих установлений сына. Бывали времена, когда его лишали письменных принадлежностей и даже права пользоваться собственным гардеробом. Шла бесконечная жесткая переписка – негодующая со стороны Шах Джахана, строгая и лицемерная со стороны Аурангзеба. С поспешностью, почти неприличной для человека, исполненного религиозного рвения, Аурангзеб требовал, чтобы отец отдал ему свои драгоценности, вплоть до жемчужных четок, с которыми он молился. Шах Джахан в свою очередь намеревался сохранить их и отвечал, что лучше сотрет жемчужины в порошок в ступке, чем расстанется с ними. Обычно, хоть и не в случае с жемчужными четками, Аурангзеб одерживал верх. Со временем Шах Джахан, кажется, начал мириться со своим положением.

Его утешала нежная забота старшей дочери Джаханары, которая занимала место первой дамы при дворе после смерти Мумтаз Махал, а теперь целиком отдалась уходу за отцом. Он подолгу сидел, глядя через излучину Джамны на мемориал своей любимой преданной жены, нашедшей последний покой в созданном его стараниями знаменитом Тадж Махале. Долгие часы проводил он с муллами, читая Коран. Лишенный возможности смотреть бои слонов, за которыми он в свое время наблюдал из того же самого здания, где теперь обитал, он развлекался домашней пародией на схватки могучих великанов-бойцов – поединками прирученных антилоп в мраморных двориках. В конце концов, когда горечь при мысли об уничтожении трех четвертей своих наследников сменилась признанием того, что не осталось альтернативы Аурангзебу, Шах Джахан даже немного уменьшил свою враждебность по отношению к бессердечному сыну. Но они никогда более не встречались. Шах Джахан после повторного приступа уремии мирно скончался 22 января 1666 года, слушая стихи из Корана. На следующее утро его тело перевезли в Тадж Махал, где он и был похоронен рядом со своей женой.

Жан-Батист Тавернье, который находился в то время в Индии, писал, что Шах Джахан имел намерение построить повторение Тадж Махала из черного мрамора на противоположном берегу Джамны как мавзолей для себя, соединенный мостом с усыпальницей жены, однако расчетливый Аурангзеб отказался от возведения столь грандиозного ансамбля и без особых хлопот поместил прах отца в уже существующем Тадже. Легенда возникла уже с тех времен, хотя других подтверждений ее в свидетельствах современников мы не находим. Соотносительное расположение двух мраморных саркофагов часто приводилось как доказательство справедливости предположения Тавернье; Мумтаз Махал занимает центральное место в здании, прямо под наивысшей точкой купола мавзолея, сам же Великий Могол, хотя постамент его саркофага выше, чем постамент гробницы жены, находится как бы в подчиненном положении, слегка в стороне. Но то же самое соположение можно видеть в Агре, в усыпальнице итимад-уд-дауне, которая строилась с явным расчетом поместить в ней прах мужа и жены, так что создаваемый легендой образ Аурангзеба как недостойного сына кажется несправедливым.

Почти год спустя после поспешного объявления себя императором Аурангзеб устроил в Дели вторую, более официальную коронацию, которая, видимо, была наиболее великолепной из всех подобных церемоний у Моголов. Роскошь и пышность предыдущих коронаций дополнялась теперь изысканно красивыми зданиями Шах Джахана и его богатым павлиньим троном. Астрологи избрали 5 июня 1659 года как наиболее благоприятный день и три часа пятнадцать минут после восхода солнца как наиболее благоприятное время суток. Предсказанию следовали так тщательно, что Аурангзеб ждал за ширмой в дивани ам, когда астрологи, следящие за временем по водяным и песочным часам, подадут ему знак выйти и занять место среди подушек на усыпанном драгоценностями троне.

Вскоре после коронации Аурангзеб обнародовал указ, согласно которому вся жизнь общества выстраивалась в соответствии со строгими установлениями ислама, и назначил мухтасиба, иначе говоря, блюстителя нравов, в чьи обязанности входило строгое наблюдение за исполнением предписаний. То была первая из целого ряда подобных мер, принятых за время правления Аурангзеба, с течением времени все более пуританских по существу и все более противоиндуистских по воздействию. С давних пор шли споры, в большинстве своем пристрастные, по поводу того, был ли Аурангзеб фанатиком, стремившимся принудить популяцию «неверных» в империи принять ислам, или обычным серьезно верующим человеком, желавшим управлять страной строго, но справедливо в соответствии с законами священного для него Корана. Особый накал страстей породили дебаты по поводу враждебных отношений между мусульманами и индуистами, несомненно обострившихся во время правления Аурангзеба и через два с половиной столетия приведших к разделу субконтинента и ужасающей резне в 1947 году.[54]

Правда об Аурангзебе находится где-то между двумя этими суждениями. Он является нам из своих писем – сухой, напыщенный, полный условных религиозных принципов – как человек, почти лишенный воображения и необычайно приверженный букве закона, хотя следует добавить, что сама эта приверженность расценивается как добродетель многими правоверными мусульманами (один из его собственных историков восторженно отмечал, что император «замечателен в своей непоколебимой привязанности к вере»). К тому же он с его стойким желанием избегать снисходительности к себе самому и всяческой рисовки кажется человеком в значительной мере сосредоточенным на спасении собственной души. Его меры отражают внутренний пуританизм, как личный, так и общественный. Он не продолжил утренние появления императора на джхароке, так как это отдавало обожествлением человека; в 1668 году он запретил, предположительно из того же смирения, написание какой бы то ни было истории своего правления; музыка была запрещена при дворе, так же как по-женски изысканная одежда, и когда один из придворных явился как-то в слишком длинном и красивом одеянии, ему пришлось перенести немалое ущемление достоинства: прямо в присутствии императора ему ножницами укоротили подол. Алкоголь был, разумеется, под запретом, а выращивание конопли, или бханджа, как ее называли в Индии, объявлено незаконным по всей империи.

Чрезмерным и смешным проявлением одержимости буквой закона представляется фирман от 1669 года о правилах выращивания фиников и миндаля, культур, имевших большое значение для сельского хозяйства арабских стран и потому упоминаемых в Коране, но в Индии известных разве что понаслышке; столь же неуместно настойчивое намерение Аурангзеба вернуться к мусульманскому лунному календарю для сбора налогов, хотя, как признавал современный Аурангзебу историк, «математики, астрономы и люди, изучавшие историю, знают, что созревание хлебных злаков и плодов в разные времена года исчисляется по солнечному обороту и не может быть определено по году лунному».

Но наиболее пагубной стороной ортодоксии Аурангзеба было введение строгих ограничений для индусов, санкционированных законом ислама по отношению к неверным, но вряд ли разумных в пределах Индии с ее обстоятельствами. В качестве наиболее существенных можно привести два примера: во-первых, попытку провести в жизнь закон, запрещающий строительство новых индуистских храмов и предписывающий разрушение тех, которые были построены недавно, а во-вторых, восстановление в 1679 году уже упомянутой нами ранее джизии, то есть налога, якобы представляющего собой возмещение со стороны неверных в уплату за то, что правоверные обеспечивают им военную защиту. Эти поборы были отменены Акбаром ровно сто лет назад.

Ортодоксальность Аурангзеба несомненно была результатом его религиозных убеждений, но она приносила ему определенные выгоды: к примеру, обеспечила столь необходимые ему оправдание его действий и поддержку во время военной борьбы за престол. Отправляясь уничтожать вольнодумца Дару, слишком сильно напоминавшего об Акбаре, Аурангзеб своей волей развязывал сдерживаемые до поры до времени неудовлетворенность и враждебность, испытываемые ортодоксальными улемами с тех самых времен, когда Акбар без каких-либо колебаний перестал с ними считаться. Любой фанатизм, если дать ему волю, очень трудно обуздать, и невозможно определить, насколько Аурангзеб был лично ответствен за многие мелкие акты дискриминации, применявшейся по отношению к индусам во время его правления. Его апологеты утверждают, что он не был сторонником дискриминации в чисто бытовых, мирских делах (при этом они опираются главным образом на приписываемое Аурангзебу высказывание: «Какое отношение имеют земные дела к религии? И какой смысл смешивать вопросы управления государством с фанатизмом? Для вас существует ваша вера, а для меня – моя»); они заверяют также, что вспышка осквернения индуистских храмов мусульманами, а мусульманских мечетей индуистами во время его правления была по преимуществу выражением пустившей в обществе глубокие корни взаимной вражды, а не прямым результатом заявлений императора. Враждебность несомненно имела место, точно так же как она имела место в ортодоксальном кругу Бадавни при Акбаре. Однако политика Акбара, бесспорно, препятствовала ее широкому распространению. И только при императоре, готовом ввести и узаконить строжайшие предписания ислама, враждебность эта, так сказать, вырвалась на свободу. Именно по причине полной противоположности позиций Акбара и Аурангзеба, прадеда и правнука, каждый из которых правил Индией в течение полувека, они и остались двумя Великими Моголами, вызывающими взаимно противоположные суждения о себе. Для большинства индусов Акбар – величайший из мусульманских императоров Индии, Аурангзеб же – наихудший из них, для мусульман все наоборот. Для стороннего наблюдателя почти несомненно, что путь Акбара был верным. Кому-то строгая вера Аурангзеба может показаться оправданием его политики, но даже и в таком случае вряд ли вызовет восхищение его характер. Акбар расшатал основы мусульманской общины, исходя из осознания того, что Индия – страна не исламская; Аурангзеб ослабил Индию, исходя из того, что она таковою является.

Для моголов наиболее вредоносным практическим результатом позиции Аурангзеба оказался его бессмысленный конфликт с Раджастханом в 1679 году. В прошедшем столетии предшественники Аурангзеба пришли к разумному решению о дружественном союзе с сильными индийскими княжествами Раджастхана. Раджи пользовались полной внутренней автономией, признавая Великого Могола своим императором. Преимущества этого союза включали среди прочих мир в области, жизненно важной для могольских коммуникаций, и сильный контингент раджпутов на службе в армии моголов. Это соглашение действовало вполне удовлетворительно, когда Аурангзеб в 1679 году вдруг захотел овладеть Марваром, притом что в этот момент он уже вынужден был уделять внимание сразу двум привычно неспокойным районам – северо-западной границе и Декану. Непосредственной причиной такого решения послужил старый перебежчик Джасвант Сингх, но на сей раз он не совершил обычного греха, а попросту умер, будучи по назначению Аурангзеба начальником сторожевой заставы к югу от Кабула, умер, не оставив законного наследника своего трона махараджи Марвара. Для Аурангзеба было бы вполне нормальной процедурой назначить наследником престола кого-то из членов семьи, но проблема неожиданно осложнилась тем, что одна из вдов Джасванта Сингха родила уже после смерти мужа сына, Аджита Сингха. Однако Аурангзеб пренебрег бесспорными правами этого царевича – он предложил привезти его в свой гарем с тем, чтобы осыпать милостями в дальнейшем, а в Марвар направил армию, которая быстро захватила провинцию, вызвав ненависть местного населения разрушением множества храмов на пути своего следования. Причем столь быстрое завоевание Марвара неизбежно втянуло в столкновение правителя соседнего Мевара из династии Рана.

История Мевара в предыдущее столетие являла собой блестящую иллюстрацию политики Моголов. Старейшая из раджпутеких династий успешно противостояла Акбару, но вынуждена была согласиться на определенные условия при Джахангире. С тех пор специфическая форма относительной лояльности, к выгоде обеих сторон, существовала без особых осложнений. Рана числился вассалом Великого Могола, но императоры избегали настаивать на тех условиях подобного статуса, которые ущемили бы его достоинство; от Раны не требовалось, чтобы он лично являлся ко двору, а меварских царевен не забирали в императорский гарем. Рана в свою очередь соблюдал свою часть договора, повторяя при необходимости формальные изъявления лояльности и не совершая действий, направленных во вред империи. То было идеальное соглашение между двумя властителями, вождями двух главных общин, и ни тот ни другой не были обязаны защищать союзника; Великий Могол был слишком силен, а Рана слишком хорошо защищен пустынями и горами, окружающими его территорию.

Однако вторжение армии моголов и захват Марвара нарушили этот status quo, так как была занята и часть владений Мевара. Рана выступил против армии моголов, и развязанная в результате война, охватившая Марвар и Мевар, послужила началом цепи событий, которые окончились для Аурангзеба серьезной бедой. Мир с Меваром был, разумеется, восстановлен в скором времени – в 1681 году, но Марвар оставался неспокойным еще двадцать восемь лет, пока Аджит Сингх не установил в конце концов свои права на трон в 1709 году. Однако главная беда заключалась в, так сказать, домашнем конфликте, который возник в результате этих войн. Царевич Акбар в союзе с раджпутами восстал против отца.

Акбар, четвертый и самый любимый сын Аурангзеба, был в 1680 году назначен командующим армией, воюющей с Меваром, но его неспособность добиться успеха привела к унизительному для царевича пренебрежению со стороны отца. Акбара отправили командовать войском в Марвар, но и там ему не было удачи. Послания Аурангзеба, руководившего военными действиями из Аджмера, содержали немало упреков, но как раз в это время тайные агенты вождей раджпутов прибыли к Акбару с весьма лестными предложениями. Фанатичный Аурангзеб расчленил Хиндустан, говорили они. Необходим император в Дели, который следовал бы традициям Великих Моголов и был другом индусам. Веря, что Акбар именно такой человек, они готовы выступить вместе с ним на Дели, низложить Аурангзеба и возвести на трон его сына. Этот план был особенно соблазнителен, потому что казался столь выполнимым. При Аурангзебе в Аджмере находилось всего десять тысяч войска, а у Акбара под началом – большая могольская армия, которая к тому же будет пополнена тридцатью тысячами раджпутов. Он дал согласие, и объединенные силы двинулись на Аджмер.

То был невероятно опасный момент для Аурангзеба. Если бы Акбар быстро достиг Аджмера, он безусловно сумел бы захватить отца, но выдающийся талант интригана снова спас Аурангзеба. Пока собирались к Аджмеру находившиеся в отдаленных местностях воинские соединения, император подослал в лагерь царевича астрологов, которые посоветовали тому не спешить. В результате подкрепления к Аурангзебу в Аджмер подошли раньше, чем Акбар встретил армию отца в январе 1681 года при Деораи, в том самом месте, где Аурангзеб окончательно разбил Дару Шукоха двадцать два года назад. Наличие в войске Акбара значительного контингента раджпутов все еще делало победу возможной, но Аурангзеб подослал в лагерь царевича, пожалуй, самое действенное из своих подметных писем. Он писал сыну, что поздравляет его с тем, как ловко он завлек раджпутов в западню в соответствии с их общим согласованным планом, и напоминал, чтобы Акбар непременно расположил раджпутов на следующий день в авангарде, тогда он, Аурангзеб, ударит на них с фронта, а сам Акбар сможет перерезать их, как овец, с тыла. Письмо попало раджпутам в руки в то время, как Акбар мирно спал у себя в шатре. К моменту пробуждения солидная часть его армии исчезла. Акбар тоже бежал и потом, окольными дорогами, преследуемый армией Аурангзеба, добрался через Гуджарат в Декан. Как и во время второго пребывания Аурангзеба вице-королем в Декане с 1653-го по 1658 год, дела в регионе носили сумбурно-воинственный характер, но Аурангзеб мудро передоверил управление провинцией своим военачальникам. Теперь, когда сын присоединился к силам врагов императора в Декане, там явно требовалось личное присутствие отца. Осенью 1681 года Аурангзеб перебрался на юг, чтобы начать военную кампанию, продолжавшуюся двадцать шесть лет, до самой его смерти. Он никогда больше не возвращался на север, в Хиндустан. В конце той цепи событий, которые неумолимо следовали одно за другим после вторжения Аурангзеба в Раджастхан, центр тяжести империи переместился, с весьма плачевными результатами, а сам Аурангзеб перешел от полной роскоши стабильной жизни при дворе в Дели и Агре к непродуктивному кочевому существованию в состоянии бесконечной войны – точь-в-точь как один из его монгольских предков.

Перемещение Аурангзеба на юг положило решительный конец покровительству искусствам, традиционному для истории его семьи. Неудивительно, что двадцать три года его правления на севере страны, а это более долгий срок, чем все правление Джахангира, сопровождалось гораздо меньшим количеством культурных достижений, чем при любом из его предшественников. Музыка была изгнана. К литературе император проявлял мало интереса, если не считать священных текстов и комментариев к ним или набора строк из классической персидской поэзии, которыми он щедро уснащал свои письма. Он разрешал живопись вопреки запрету Корана; он мало поддерживал имперскую художественную студию, но последовавший в результате уход многих придворных художников принес добрые плоды, поскольку они искали покровительства повсюду, и многие процветающие провинциальные школы при малых дворах XVIII века, в которых создавались прекрасные работы в период распада империи, обязаны своим возникновением именно этим художникам, нуждавшимся в новом доме. Правда, в архитектуре достижения времен Аурангзеба вполне сопоставимы с тем, что было создано при его предшественниках, однако у современных писателей возникла тенденция считать выстроенные при Аурангзебе здания недостаточно утонченными. Скажем, усыпальница его жены Дильрас Бану в Аурангабаде чрезмерно напоминает облик Тадж Махала, и сравнение оказывается не в ее пользу, затемняя собственное и вполне определенное обаяние этого комплекса. Однако в Жемчужной мечети Аурангзеба в Красном Форте в Дели с большой тонкостью и подлинным изяществом развивается традиция беломраморного барельефа, основанная скульпторами Шах Джахана. Точно так же его величественная мечеть Бадшахи в Лахоре, которую порой называют слабой копией Пятничной мечети Шах Джахана в Дели, на самом деле превосходит ее прекрасной и строгой простотой линий и декора.

В течение двадцати трех лет после того, как Аурангзеб завоевал для себя трон, вся область Декана находилась под влиянием мелкого князька маратхов Шиваджи,[55] партизанская тактика которого оказалась фатальной для Моголов; впоследствии, в политической обстановке в Индии в начале XX века Шиваджи стал национальным героем индусов. В период движения за независимость от власти Британии и за возрождение Индии для индусов после девяти столетий господства иноземных правителей имя индуса, положившего пусть и скромное начало великой борьбе и осмелившегося посягнуть на самые основы империи Моголов и потрясти эти основы, обрело магнетическую притягательность. По словам ведущего биографа Аурангзеба Шри Джадунатха Саркара, написанным примерно в 1915 году, Шиваджи «доказал своим примером, что индийская раса может создать собственную нацию, основать государство, победить своих врагов; индусы в состоянии защитить себя; они могут стимулировать и развивать литературу и искусство, торговлю и промышленность; могут содержать военно-морские силы и океанский торговый флот, вести морские сражения не хуже иноземцев. Он научил современных индусов распрямить спины и встать в полный рост». Таким образом, если взглянуть на события второй половины XVII века сквозь призму века XX, то Аурангзеб, с одной стороны, и Шиваджи, с другой, должны расцениваться как ключевые фигуры в развитии Индии. То, что Шиваджи начал, Гандиджи сумел завершить (кстати, добавление «джи» к имени – знак высочайшего уважения в обоих случаях; индусы в разговоре обычно произносят именно Гандиджи, а не Ганди), а то, что отстаивал Аурангзеб, привело в конечном итоге к образованию отдельного государства под названием Пакистан.

Как и Малик Амбар до него, Шиваджи применял тактику партизанской войны и временных союзов, чтобы вызывать постоянную нестабильность в трех сильных соседних государствах – Биджапуре, Голконде и империи Великих Моголов. Подобная нестабильность приносила ему немалые преимущества. Но если Малик Амбар использовал армии королевства Ахмеднагар, то Шиваджи объединил разбросанные до тех пор маратхские племена в политический и военный союз, и новый смысл подобного объединения обладал сильным воздействием. Установить свое руководство над всеми этими племенами ему, несомненно, помогали весьма колоритные случаи из собственной жизненной практики. Его подвиги были не менее жестокими, чем чьи-либо еще, но на них лежал необычный налет фантазии, что давало прекрасный исходный материал для создания легенды о герое.

Наиболее известным приключением Шиваджи было, бесспорно, убийство Афзал-хана, командующего армией Биджапура. Шиваджи, чьей территории угрожала эта армия, встретился с Афзал-ханом для переговоров, причем предполагалось, что оба они явятся на встречу без оружия. Но у Шиваджи был под одеждой нагрудный щит, а на пальцах левой руки закреплены так называемые тигриные когти из стали. Источники расходятся в вопросе о том, замышлял ли предательство и Афзал-хан. Одни утверждают, что, когда мужчины обнялись, Афзал ударил Шиваджи в грудь кинжалом, который не пробил щит, другие уверяют, что объятие было чисто дружеским. Но было это спровоцировано или нет, объятие завершилось тем, что Шиваджи вспорол живот соперника «тигриными когтями». В поднявшейся сумятице армия Шиваджи, укрытая в ближайшем лесу, напала на войско Биджапура и уничтожила его во время жестокой резни.

Следующий свой подвиг, столь же театральный, Шиваджи совершил в ущерб Моголам, и это был яркий образчик того, как дерзкий партизанский рейд может деморализовать гораздо более сильного противника. Дядя Аурангзеба, Шаиста-хан, брат Мумтаз Махал, был назначен вице-королем Декана и жил в небольшой крепости Пуна. 5 апреля 1663 года Шиваджи и небольшой отряд его последователей хитростью проникли в лагерь моголов и, проделав отверстие в стене, пробрались в гарем Шаиста-хана, надеясь убить его во время сна. До того, как убежать оттуда, почти без потерь, они ранили Шаиста-хана и убили многих его слуг. Незачем говорить, насколько эта эскапада упрочила репутацию Шиваджи и увеличила его влияние на маратхов.

Аурангзеб, в высшей степени недовольный тем, что по меньшей мере следовало считать отменной шуткой над моголами, заменил Шаиста-хана на посту вице-короля своим сыном, царевичем Муаззамом. Но Шиваджи вскоре добавил к оскорблению весьма крупный ущерб – между 6 и 10 января 1664 года он захватил и разграбил богатый город Сурат. Аурангзеб ответил тем, что направил на юг гораздо более опытного военачальника, ветерана Джаи Сингха. Используя ту же дипломатию, что и Шиваджи, то есть натравливая соседей друг на друга, Джаи Сингх также осадил наиболее ключевые форты Шиваджи и за короткий срок в три месяца сумел убедить вождя маратхов принять предлагаемые ему условия. В обмен на мир и признание за ним права на двенадцать фортов Шиваджи обязан был присягнуть на верность имперскому трону и передать империи остальные двадцать три форта, захваченные им за годы военных действий или полученные каким-то иным путем. Все это можно было считать серьезной победой Джаи Сингха, но Аурангзеб потребовал, чтобы Шиваджи лично явился ко двору выразить свою покорность. Шиваджи решительно отказался, указав на исключение, сделанное в свое время для Раны Мевара, и попросив того же снисхождения для себя, однако Джаи Сингх, клятвенно заверив его в безопасности встречи, убедил Шиваджи совершить опасное путешествие в Агру, где тем временем находился двор Аурангзеба.

Прием Шиваджи в Агре сопровождался сумятицей, которая, не будучи намеренной, тем не менее отражала глубокую враждебность между ним и Аурангзебом. Вышло так, что прибыл Шиваджи в мае 1666 года, во время торжеств по случаю пятидесятилетия императора по лунному календарю, и во время главной церемонии гостю было уделено меньше внимания, чем он ожидал. После восшествия императора на трон Шиваджи указали место, где он должен был находиться среди знатных людей рангом всего в пять тысяч; мало-помалу уяснив, кто такие его непосредственные соседи и каков их статус, Шиваджи пришел в негодование. Внезапно, прямо во время ритуала, он выразил шумный протест, нарушив благоговейный распорядок в дивани ам, после чего удалился, так и не получив слона, халат и драгоценности, которые намеревался презентовать ему Аурангзеб в конце дурбара. Император в свою очередь тоже обиделся и приказал ограничить пребывание Шиваджи в Агре пределами отведенного ему дома. Три месяца Шиваджи страдал под домашним арестом. Потом, медленно и осторожно приучив своих стражей к обычному распорядку дня, по которому он непременно отправлял после полудня большие корзины засахаренных фруктов самым уважаемым брахманам[56] города, однажды в августе спрятался в одну из корзин и таким образом сбежал. Он вернулся в Декан, избегая проторенных дорог и выбирая окольные и вымазав лицо золой, как это принято у индийских аскетов. Некоторое время он соблюдал условия договора с Моголами, но в 1679 году начал забирать назад те форты, которые сдал в 1665-м. В течение последующих десяти лет Шиваджи продолжал экспансию, пока вся область вокруг Бомбея не стала его бесспорным владением и независимым государством маратхов. Он умер в 1680 году. Даже его враги склонны были считать его скорее Робином Гудом, нежели Диком Терпином.[57] Современный ему мусульманский историк писал, что он «упорно шел дорогой мятежника, грабил караваны, нападал на мужчин, но полностью воздерживался от иных преступных действий и с должным уважением относился к чести жен и детей магометан, попавших к нему в плен». Европейцы называли его «главарем разбойников», однако «вежливым и снисходительным».

Шиваджи умер за год до мятежа царевича Акбара, который восстал летом 1681 года и бежал в Декан; здесь Акбар вступил в союз с Шамбхуджи, сыном Шиваджи, и это их совместная угроза вынудила Ауренгзеба несколько месяцев спустя лично прибыть на юг. Акбар надеялся, что Шамбхуджи двинется вместе с ним к северу, чтобы набрать подкрепление в Раджастхане для молниеносного удара по Дели. Шамбхуджи в принципе дал согласие, но занятый военными действиями, которые ему приходилось вести во имя безопасности своей дикой страны, не спешил рисковать своими армиями на равнинах севера. Месяц проходил за месяцем. Акбар не имел собственной поддержки среди местных сил; повседневная жизнь горцев сильно отличалась от той, к которой привык царевич, а предпринятые его отцом военные действия все более угрожали безопасности Акбара. В конце концов, после падения в 1686 году Биджапура, царевич отчаялся в своих новых союзниках. Он отплыл морем от западного побережья и направился в Персию, где ему предложили гостеприимство, но отказали в военной поддержке для похода на Хиндустан. В Персии Акбар и умер в 1704 году.

Бегство сына лишило непосредственного смысла пребывание Аурангзеба в Декане, однако он решил замирить беспокойную область, а с этой целью подчинить себе наиболее сильные княжества – Биджапур, Голконду и государство маратхов. Первые восемь лет его военная кампания проходила с несомненным успехом. В 1686 году был покорен Биджапур – после долгой осады, во время которой плата, предлагаемая солдату за каждое ведро земли, брошенной в ров с риском для собственной шкуры, возросла от четверти рупии до целой рупии и в конце концов до золотой монеты. Трупы врагов и тех, кто падал в ров вместе с ведрами земли, наконец заполнили его до того уровня, когда можно было начинать штурм. Атака провалилась, но через неделю гарнизон капитулировал. 12 сентября 1686 года Аурангзеб торжественно въехал в город, разбрасывая монеты. Он приказал выбить на самой большой пушке Биджапура, носившей название Малики Майдан, то есть Царь Поля Битвы, надпись в честь своей победы. Аурангзеб остановился во дворце Сикандара Адиль-шаха, потребовав соскоблить со стен некоторые оскорбительные для него фрески.

Шестью неделями позже император двинул войско на Голконду, к ближайшему ее городу Хайдарабаду, знаменитому своим богатством и развращенностью: в городе было двадцать тысяч зарегистрированных проституток, избранная часть которых каждую неделю в священный для мусульман день пятницы плясала перед королем на площади. Хайдарабад был захвачен и разграблен сыном Аурангзеба Муаззамом в 1685 году, но король Голконды теперь, как и тогда, укрылся в стенах практически неприступной крепости в пяти милях от города. Именно эту большую и хорошо защищенную высокими стенами крепость начал осаждать Аурангзеб, но крепость оправдала свою репутацию, и в течение восьми месяцев армия императора терпела немалые мучения в сезон дождей, не добившись успеха осады. Наконец, в сентябре 1687 года подкуп открыл ворота крепости, и моголы вошли в нее. Предыдущие кампании против Голконды заканчивались мирными договорами, в результате которых представители династии Кутб Шахи присягали на верность империи. На сей раз Аурангзеб не дал им такой возможности. Правители Голконды и Биджапура стали узниками, их династии были лишены наследственных прав, а земли присоединены к империи Великих Моголов.

Ниспровержение третьего врага Аурангзеба оказалось куда более простым. Шамбхуджи, ни в малой мере не унаследовавший военный гений своего отца, был самым позорным для него образом захвачен небольшим отрядом моголов в то время, как он развлекался с кучкой приспешников в городе Сангамешваре. Он был провезен на верблюде по лагерю Аурангзеба, одетый в костюм шута и в колпаке с колокольчиками, но оказался равен отцу в смелости и стойкости, отказавшись открыть, где находится семейная казна, и выдать офицеров из армии моголов, с которыми находился в тайной переписке. После двухнедельных пыток, во время которых он осыпал Аурангзеба отборной руганью, его разрубили на куски, и каждую отрубленную часть тела тут же бросали на съедение псам.

Таким образом, к 1689 году Аурангзеб торжествовал победу, а империя Великих Моголов достигла размеров, каких еще не имела в прошлом и какие ей не суждено было иметь в будущем. Однако за ее пределами возник новый дух сопротивления, семена которого были посеяны Шиваджи, и дух этот нельзя было подавить отдельными победами или физическим уничтожением отдельных вождей. Типичным его проявлением можно считать случай, когда молодой царевич из княжества Бундельханд по имени Чхатра Сал дезертировал в 1670 году из армии моголов и предложил свои услуги маратхам. Шиваджи посоветовал ему вернуться в родное княжество и поднять восстание, которое отвлекло бы и ослабило Моголов. Кстати сказать, смерть Шамбхуджи не сломила сопротивление маратхов, но лишь вынужденно разделила их на отдельные отряды под водительством своего военачальника каждый.

Тем не менее Аурангзеб твердо решил, со все возрастающим упорством, удержать за собой огромную территорию, которую он успешно завоевал. Последние годы жизни он провел в не имеющих особого смысла осадах сравнительно малых горных крепостей. Раньше или позже каждая из них сдавалась, но почти неизменно ценой подкупа либо хитрой уловки – в последней четверти столетия лишь одна из них была завоевана Аурангзебом в результате штурма, – но едва император шел походом на следующую, как маратхи возвращались в предыдущую. Аурангзеб, сохранявший солдатскую стойкость даже на девятом десятке, был похож на старого медведя, облепленного неотвязными пчелами; и он сам, и его армия терпели тяжкие муки. Местность, по которой они передвигались сами и тащили тяжелые орудия, была описана одним из современных авторов как «настоящий ад», где «каждый холм возносился к небу, а джунгли представляли собой непроходимые заросли деревьев и кустов», но воздействие такого количества людей на ландшафт было несомненно разрушительным. Согласно официальным записям количество боевой силы могольской армии составляло сто семьдесят тысяч человек, не считая тех, кто не участвовал в сражениях, и необходимой для любой армии обслуги. В целом в лагере Аурангзеба находилось примерно полмиллиона человек, и такое количество лишних ртов делало невозможной систему нормальной торговли и нормального снабжения. Вдобавок к бессмысленности всего предприятия могольские вспомогательные армии, осаждавшие ту или иную крепость в отсутствие самого императора, вскоре открыли наиболее легкий и приятный способ существования, а именно взаимопонимание с врагами. Раджа Рам, младший брат Шамбхуджи, укрылся в великолепной крепости Джинджи на юго-западе от Мадраса. Армия Моголов расположилась под стенами крепости и обитала таким образом семь лет, не озабоченная успехами осады, по обоюдному согласию с осажденными. И когда Аурангзеб наконец потребовал результатов, командующий моголов обеспечил своему приятелю бегство до того, как крепость пала.

В разгар одной из таких осад Аурангзеба посетил еще один посол из Англии. Король Вильгельм III направил в начале 1699 года сэра Уильяма Норриса с точно такой же миссией, с какой побывал у Великих Моголов сэр Томас Роу за восемьдесят лет до того, – постараться обеспечить выгодное торговое соглашение с Моголами для Ост-Индской компании. Норрис, после в высшей степени опасного путешествия, завершившегося переходом по дикой территории, удерживаемой отрядами маратхов, наконец добрался до лагеря Аурангзеба в апреле 1701 года. Он застал императора во время осады крепости Панхала. Крепость была захвачена моголами десять лет назад, но как только они восстановили укрепления, маратхи разрушили стены и овладели крепостью. Теперешняя осада тянулась уже полгода, и велись переговоры по поводу того, какую взятку потребует начальник гарнизона за то, чтобы сдаться. Норрис обнаружил, что лагерь живет в грязи, в совершенно антисанитарных условиях и что жалованье солдатам задолжали за год. Придворные были настолько же продажны, как и в менее пуританских странах, и точно так же восхищались «английским духом», как и те, кого сэр Томас Роу знавал при пьянице Джахангире; даже кази, высший советник Аурангзеба по вопросам веры, пару раз, под покровом величайшей тайны, посылал к Норрису за этим самым «духом». И среди всей этой грязи сам Аурангзеб умудрялся сохранять достоинство. Его неизменная храбрость, примечательная уже тогда, когда он мальчиком четырнадцати лет, не дрогнув, стоял перед разъяренным слоном, была и теперь при нем; на деле только она и поддерживала ресурсы империи, увязшей в несчастной войне. Аурангзебу исполнилось восемьдесят два года, но он все еще выезжал на передовую линию и лично проверял, как продвигается осада. Он принял Норриса во время публичной аудиенции при всех атрибутах Великого Могола и проявил весьма любезный интерес к подаркам, присланным королем Вильгельмом, гораздо более впечатляющим, как выяснилось, нежели те, что предлагались в свое время от имени короля Якова сэром Томасом Роу.

Норрис дает очень живое описание того, как старый человек проезжает по военному лагерю, направляясь на осмотр осадных работ. На этот раз императора везли в открытом паланкине; «он был весь в белом, белая одежда, белый тюрбан и такая же белая борода»; множество людей собралось поглядеть на него, однако «сам он не смотрел ни на кого, глаза его были прикованы к книге, которую он держал в руках и читал всю дорогу, ни разу не обратив внимания на иной предмет». Книгой почти наверняка был Коран – портрет Аурангзеба в старости изображает императора сидящим у окна и читающим священную книгу, – и его подчеркнутый отказ отвлекаться от святых для него страниц вполне соответствует избранному им для себя внешнему образу, который он постоянно культивировал, а в старости проникся им душевно. Теперь он, по словам Мануччи, «помешался на том, чтобы его считали святым».

Власть уходила от него не только в непокорном Декане. Его долгое отсутствие в Хиндустане неизбежно привело к ослаблению его влияния и росту взяточничества на севере. Даже в самом средоточии власти Моголов, области вокруг Агры, местное племя джаи настолько осмелело, что грабило могольские караваны, направляющиеся на юг, и разграбило гробницу Акбара в Сикандре, утащив золотые и серебряные пластины обшивки и драгоценные ковры. К концу правления Аурангзеба караваны перевезли на юг из Дели и Агры значительную часть сокровищ Акбара, Шах Джахана и Джахангира, и сокровища эти безвозвратно исчезли в Декане. Аурангзеб заложил свою империю ради войны, которая не могла быть иной, как только безрезультатной. Генри Киссинджер, советник президента Соединенных Штатов Америки, не так давно весьма лаконично и точно оценил тот тупик, в который загнал себя Аурангзеб; в подобных столкновениях, сказал он, «партизанская война побеждает, если не проигрывает; регулярная армия проигрывает, если не побеждает».

Аурангзеб, вопреки своему категорическому отказу ретироваться, видимо, понимал это, и его стойкость перед лицом неизменно тщетных усилий придает в какой-то мере патетический смысл концу его во всем остальном жестокой жизни. Условная набожность, которой всегда были полны его письма, наконец, под двойным давлением мысли о надвигающейся смерти и укоров совести уступает место обыкновенной человеческой боли. «Я не знаю, какому наказанию я буду обречен», – пишет он одному из своих сыновей с необычайной непосредственностью; в письме к своему третьему сыну Азаму он оплакивает отсутствие у стариков близких друзей и жалуется на то, что у него самого становится все меньше хороших военачальников. Письмо это – почти поэтическая ламентация по поводу бренности дел человеческих.

Дитя мое, душа моя, жизнь и процветание жизни моей. Бехрехмунд болен, Мухлис-хан и другие отвратительны, Хаммед эд-Дин обманщик, Cuaдam-хан и Мухаммед Эмин-хан из авангарда достойны презрения, Зуль Фикер-хан поспешлив, Чин Кулич-хан ничего не стоит, Фироз Джанг во главе дела таков же, как Умдет уль-Мульк. Назначенные на должности, большие и малые, из-за дороговизны зерна почти готовы сбежать. Мирза Суддет Мухаммед-хан – знаток во всяком деле, а Сирберах-хан, богохульник, – вор, каких мало. Яр Али-хан и Мунаим-хан – буяны и шуты, Арши-хан лакает вино и вином умывается, Мухеррим-хан погряз в пороках. Деканцы сплошь тупые, Абдул Хак и Мультефит-хан – старые солдаты, Мурид-хан, не имея людей, служит простым конником. Мир-хан, оставшийся без отца, сильно бедствует, ему нужны плащ и тюрбан. Иннаят Уллах одержим мыслями об отъезде. Брат Мансур-хана воюет с проклятыми маратхами, а ты занимаешься раздачей даров. Акбар бродит в пустыне бесчестия. Шах Алам и его сыновья далеки от создания победоносной армии. Кам Бахш развращен и ничего не желает слышать. Твой сын обязан следовать советам своего замечательного отца, а я заброшен и одинок, и последний мой удел – страдание.[58]

Порядочных людей при Аурангзебе не осталось по его собственной вине, в результате стойкого недоверия к окружающим и отказа передавать кому-либо полномочия власти. Во время правления Акбара, Джахангира и Шах Джахана преемственность военачальников, надежных министров, доверенных женщин или царевичей смогла оставить след в истории благодаря их успешным действиям на благо империи. В течение полувека правления Аурангзеба главным действующим лицом оставался только он. Лишь два его крупных военачальника успели зарекомендовать себя еще при Шах Джахане – Мир Джумла, который после изгнания Шах Шуи из Бенгалии умер в 1663 году, когда пытался завоевать Ассам для Ауренгзеба, и Джаи Сингх, который после победы над Шиваджи был, тем не менее, смещен Аурангзебом после долгих лет блестящей службы в ходе не имеющей особого смысла и безуспешной экспедиции против Биджапура. Даже собственные сыновья и дочери Аурангзеба оставались на положении непослушных и шалых детей вплоть до того, как переступали рубеж сорокалетия или пятидесятилетия. Характер его обращения с царевичами – это мерило полной неспособности Аурангзеба быть руководителем и отцом. Старший, Мухаммед Султан, умер в возрасте тридцати семи лет после шестнадцати лет пребывания в заключении. Второй сын, Муаззам, удостоился высокого титула Шах Алама (Царя Вселенной) и находился в относительном фаворе до 1687 года, когда его заподозрили в хищениях, подвергся аресту вместе с сыновьями и провел в заключении последующие восемь лет, а его любимая жена Нуруннисса заточена отдельно и была намеренно оскорбляема собственными евнухами; царевича освободили в 1695 году, но еще двенадцать лет он провел в ужасающем пренебрежении со стороны отца, пока не унаследовал престол в 1797 году, в возрасте шестидесяти четырех лет. Третий сын, Азам, оказался уникумом в семье, поскольку никогда не навлекал на себя гнев отца до такой степени, чтобы попасть в тюрьму или в изгнание. Четвертый, Акбар, был любимцем отца, но после поднятого им в 1681 году восстания умер в изгнании в Персии. Самый младший, Кам Бахш, провел в тюрьме более короткое время – с 1698-го по 1699 год. Даже старшая и высоко одаренная дочь Аурангзеба Зебуннисса,[59] признанная поэтесса и покровительница литературы, провела последние двадцать один год своей жизни в заточении в Салимгархе за тайную переписку с Акбаром во время его восстания. И Шах Джахан, и Аурангзеб строили свое отношение к сыновьям, имея в виду одну цель – избежать повторения собственного бунта против своих отцов. Решение Шах Джахана предусматривало максимум свободы для любимого им сына Дары Шукоха, а решение Аурангзеба – минимум свободы для каждого. Для достижения непосредственной цели метод Аурангзеба был более успешным, но империи он причинил несоизмеримый ущерб.

В 1705 году, в возрасте восьмидесяти семи лет, Аурангзеб серьезно заболел в Девапуре. Он отправился на север, его везли в паланкине. В январе 1706 года Аурангзеб прибыл в Ахмеднагар, город, из которого его выдворили двадцать четыре года назад за кампанию в Декане. Смерть совершала свою жатву. За последний год она унесла одну из дочерей Аурангзеба, зятя, трех взрослых внуков и его последнюю сестру Гаухарару Бегам, чей уход из жизни подействовал на императора сильнее всего. «Она и я только и оставались из детей Шах Джахана», – твердил Аурангзеб. В то время как любой другой человек сзывает к своему смертному одру своих сыновей, Аурангзеб, словно умирающее животное, скалящее зубы на стервятников, намеренно отсылал их от себя. Он знал, как знала и вся Индия, что смерть его приведет ко всеобщему хаосу. Никколо Мануччи, сам уже старик, писал, сидя у себя в Мадрасе, что число взрослых живых сыновей, внуков и правнуков Аурангзеба составляет семнадцать человек, и добавлял: «Ужаснейшим зрелищем станет трагедия, которая начнется после смерти этого старика! Лишь один из царевичей может достичь цели и таким образом спасти свою семью. Остальные будут обезглавлены или каким-либо иным путем расстанутся с жизнью. Это будет гораздо более страшная трагедия, чем та, что произошла в конце правления короля Шахджахана». Аурангзеб хорошо понимал это, и в последние месяцы жизни, судя по его письмам и по завещанию, мысли его в то время, когда он готовился к встрече с Богом, неизменно возвращались к Даре Шукоху. Кам Бахш был отослан в Биджапур, в то время как Азам, который двигался столь неспешно, что успел одолеть всего пятьдесят миль, когда ему доставили известие о смерти отца, назначен правителем Мальвы.

Одно последнее желание Аурангзеба сбылось – он умер, как всегда надеялся, в пятницу, 20 февраля 1707 года, совершив утреннюю молитву. В завещании он распорядился, чтобы четыре с половиной рупии, вырученные от продажи шапок, сшитых им самим, – занятие скромное и потому благочестивое, – были включены в число расходов на его похороны; чтобы триста пять рупий, вырученных от продажи выполненных им самим копий Корана, розданы святым людям в день его похорон и чтобы могила его была самой простой – под открытым небом и без какого-либо навеса над ней. Его похоронили в Кхулдабаде, поблизости от Даулатабада, и могила соответствует распоряжениям императора. Ее простота – после века пышных гробниц Великих Моголов – отражает, как и было задумано, различие между личностью Аурангзеба и личностями его предшественников, но эта рассчитанная видимость бедности также символизировала, но уже ненамеренно, сравнительную ценность достояния, оставленного наследникам. Аурангзеб был пуританином преувеличенных амбиций, он решил обойтись без обычных претенциозных ухищрений великих властителей. Однако, отказавшись от символа, он тем самым непредумышленно сбросил со счетов реальность.

Документально империя Моголов в год смерти Аурангзеба прошла чуть более половины своего исторического пути. В течение ста восьмидесяти одного года империей правили шесть связанных узами прямого родства (от отца трон переходил к сыну в течение шести поколений) Великих Моголов, чьи деяния выдерживают сравнение с деяниями семьи Медичи и горстки других семей в мировой истории. В оставшиеся полтора века номинального существования империи на троне побывало одиннадцать Великих Моголов. Но Аурангзеб оказался последним, кто был достоин этого гордого титула.

Эпилог

Пророчество Мануччи сбылось, хотя размах предсказанной резни у него несколько преувеличен. В борьбе за престол, в результате которой шестидесятичетырехлетний Шах Алам утвердился на отцовском троне под именем императора Бахадур-шаха, были убиты два сына Аурангзеба и три внука. Однако дальнейшие беспорядки и неустройства оказались более серьезными. Из восьми последовавших за Аурангзебом Великих Моголов, общий срок правления которых исчислялся пятьюдесятью двумя годами, четверо были убиты, один низложен и только трое умерли своей смертью, будучи на троне. Насилие сопровождали пьянство и беспутство, сделавшие историю семьи похожей на условную мелодраму в восточном духе.

Жестоким доказательством слабости династии послужили события 1739 года, в точности напоминавшие нашествие на землю Индии предка Великих Моголов Тимура более чем за триста лет до этого. В Персии угасающую династию Сефевидов, падение которой стало как бы зеркальным отражением того, что происходило и с династией Моголов, сменил в 1736 году Надир-шах, тюрк из Хорасана. Через два года он напал на Индию, переправившись через Инд при Аттоке 27 декабря 1738 года. 24 февраля он встретил и легко разгромил армию охваченного паникой императора Мухаммед-шаха и 20 марта вошел в Дели. В мечетях была прочитана хутба с его именем, точно так же как в свое время с именем Тимура, и точно так же в первые день или два в оккупированном городе было спокойно. Но на этот раз не было сомнений в том, что сами жители Дели спровоцировали последовавшую резню. Спор с несколькими персидскими солдатами перешел в драку, вылившуюся, в свою очередь, в восстание, во время которого было убито девятьсот персов. Но даже после этого Надир-шах запретил репрессалии до тех пор, пока сам на следующее утро не проехал по улицам с целью оценить положение. Некоторые горожане оказались настолько неразумными, что начали бросать со своих крыш камнями в Надир-шаха, а кто-то даже убил выстрелом из мушкета одного из сопровождающих повелителя офицеров. В ответ шах приказал начать избиение. Резня продолжалась весь день, и число убитых превысило тридцать тысяч человек. Вечером Великий Могол обратился к шаху с мольбой о пощаде для своего народа. Власть Надир-шаха была настолько велика, что едва он дал согласие прекратить смертельный ураган, резня немедленно кончилась.

Перс и его армия оставались в городе ровно столько времени, чтобы собрать дань. Огромные контрибуции были получены со знатных и просто богатых горожан, насилие и пытки добавлялись по мере необходимости к другим средствам воздействия, а Великий Могол вручил победителю ключи от имперской сокровищницы. Наряду с огромным количеством мелких драгоценностей Надир-шах забрал павлиний трон, который позже был разобран на части. Трон в современном Тегеране, одно из сокровищ иранской короны, часто называемое павлиньим троном, изготовлен в начале XIX века для Фатали-шаха и не имеет отношения к трону Шах Джахана. Добыча, полученная Надир-шахом от знати императора, оказалась достаточной для того, чтобы он послал из Дели на родину указ об отмене всех налогов в Персии на три года. Он также взял с собой тысячу слонов, сотню каменщиков и три сотни плотников. Параллель с Тимуром кажется почти сверхъестественной.

Трудно придумать более унизительное доказательство нового статуса империи Моголов, чем короткое и дорого обошедшееся стране нашествие Надир-шаха, однако самым значительным симптомом действительной слабости было количество небольших независимых княжеств, вновь возникших на территории империи. Даже если они присягали на верность императору, чувствовали себя эти княжества независимыми и безнаказанными. Именно изобилие подобных княжеств помогло Ост-Индской компании в процессе распространения своей власти на всей территории субконтинента.

К XVIII столетию два прежних соперника Британии в Индии, Португалия и Голландия, были в значительной степени потеснены Францией. Именно с Францией Ост-Индская компания оказалась втянутой в продолжительные военные столкновения. Форты, построенные в течение XVII века в главных сеттльментах компании, в Бомбее, Мадрасе и Калькутте, были предназначены только для защиты торговли. Но во время войны в Европе за австрийское наследство, когда возникли трения между Британией и Францией, вспыхнула в 1746 году вражда между соседними торговыми портами обеих стран на восточном побережье Индии – британским Мадрасом и французским Пондишери, в котором даже в наши дни самый обыкновенный индийский нищий может обратиться к приезжему иностранцу за милостыней, пробормотав «ancien militaire» вместо «бакшиш».[60] Местная борьба продолжалась и после того, как в 1648 году закончилась война за австрийское наследство, чаще именуемая Тридцатилетней войной,[61] и в 1761 году англичане с помощью экономической блокады подчинили Пондишери себе.

Первое настоящее военное вмешательство компании в индийскую политику произошло в тот же период. Оно было случайным, но решающим. Бенгалия, как и многие другие части империи Моголов, представляла собой независимое княжество с наследственной властью, и в 1756 году его молодой правитель-наваб[62] Сирадж-уд-дауле выступил с большой армией в поход против Калькутты. Британский гарнизон скоро был разбит, и сто сорок пять мужчин и одна женщина заперты на ночь в военной тюрьме, именуемой в просторечии «Черной дырой», в форте Уильям. Помещение имело площадь в восемнадцать квадратных футов и два маленьких окна, был июнь месяц, самый жаркий в этом жарком климате. Когда утром отворили дверь, в живых оставались только двадцать три человека, в том числе и единственная узница-женщина.

Чтобы отомстить за это чудовищное преступление и вернуть Калькутту, Клайв отплыл из Мадраса на север. Его армия легко разгромила войско Сирадж-уд-дауле близ Пласси в июне 1757 года, и Клайв, таким образом получив контроль над всей Бенгалией, сам себя нарек именем Мир Джафар и воссел на трон наваба. Воспользовавшись благоприятными возможностями, он потребовал в порядке контрибуции крупные суммы от признательного наваба вместе с правами на примерно девятьсот квадратных миль земель вокруг Калькутты. В очень скором времени ряд сходных событий привел к контролю Британии над навабом Удха после битвы при Баксаре в 1767 году и к пожалованию британцам императором Моголов, войско которого также потерпело поражение в этой битве, права собирать государственные доходы со всей Бенгалии. Так появился и закрепился образец, в соответствии с которым британские власти возвели в следующем столетии на троны многочисленных княжеств Индии послушных им правителей в обмен на двойную выгоду от финансовых компенсаций и права решающего голоса в делах политических.

Великие Моголы были послушными марионетками в руках различных группировок в течение почти всего XVIII века, и мерой отсутствия у них личной власти может служить такое обстоятельство, что Шах Алам оставался на троне до конца своей жизни, хотя был ослеплен в 1788 году неким мятежником. Во времена подлинной власти Моголов лишить кого-то из царевичей зрения считалось самым верным способом, избегая прямого убийства, воспрепятствовать ему претендовать на трон. В 1803 году слепой император был формально взят под протекторат Британии. Ему оказывали почести как Великому Моголу, и официально именно он правил империей, но при нем находился британский резидент в Дели, наблюдавший за ведением дел. Соглашение действовало еще пятьдесят четыре года, пока в 1857 году последний император Моголов Бахадур-шах II, чья тонкая натура и талант поэта невольно сделали его личностью, знаменующей окончательный упадок великой династии, не был избран – вопреки собственному желанию – символическим вождем восстания сипаев,[63] которое англичане назвали Индийским восстанием.

Болезненный опыт этого восстания вынудил парламент в Лондоне прийти к заключению, что необходимы перемены. В результате примечательного процесса спокойной эволюции управление Индией было все еще возложено на ту самую Ост-Индскую компанию, в которую сэр Томас Роу более двух сотен лет назад посылал заказы на требуемые в Агре вино и мечи, гобелены и жилеты. Каждый британский солдат или администратор в 1857 году еще состоял на службе у этой компании и получал от нее жалованье, как тот же Клайв или Уоррен Гастингс. Но после несчастья с восстанием в Лондоне поняли, что парламент, по поручению короны, должен освободить компанию от официальной ответственности за индийские дела.

Бахадур-шах был сослан в Бирму, где и умер в 1862 году. Но некая женщина, более древнего происхождения, чем даже Тимуриды, и чьи корни находились еще дальше от индийской почвы, прибавила к уже существующему списку имперских званий титул Indiae Imperatrix – императрица Индии. Как и все ее предшественники, она повелела отчеканить монеты в честь ее нового звания, но отказалась от упоминания в хутбе.[64]

Приложение

ГЕНЕАЛОГИЯ (РОДОСЛОВНОЕ ДРЕВО)

Великие Моголы[65]

1526–1707

Примечания

1

Амир Хосров Дехлеви (1253–1325) – индийский поэт, тюрк по происхождению; писал на урду, фарси и хинди. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Xутба – молитва и проповедь имама-хатиба в мечети с обязательным упоминанием имени здравствующего халифа как главы всех мусульман; допустимое упоминание в хутбе имени светского правителя (после имени халифа) свидетельствовало о его значимости и независимости.

3

Трансоксиана – латинское название земель на северном берегу нынешней Амударьи, которая в древности именовалась Оке ом.

4

Имя это встречается в русской научно-исторической литературе в иных вариантах (Боденджар, Бодоньчар) в зависимости от соответствующего первоисточника; персонаж не везде назван предком Чингисхана.

5

Перевод книги Б. Гаскойна сделан по изданию 1987 г.; Советский Союз тогда еще существовал.

6

Предметы искусства (фр.).

7

Свершившийся факт (фр.).

8

По существу, речь идет о чагатайском языке, сложившемся на основе тюркских диалектов Средней Азии и ставшем языком богатой литературы в XV–XVI вв. В XVII в. и позже его стали называть тюрки, как и ряд других тюркских литературных языков обширного региона.

9

Грамматический анализ Б. Гаскойна не совсем полон, но, не вдаваясь в лингвистические изыскания, следует сказать, что стихи Бабура неоднократно издавались в русских переводах, вполне адекватных. Прекрасные переводы Р. Морана и Н. Гребнева занимают значительное место в антологии восточной классической поэзии «Семь семицветов Востока» (М.,1995).

10

Эта династия правила Персией (таково было до 1935 г. официальное название Ирана) с 1502-го по 1736 г.

11

Отцом шаха Исмаила был шейх Сефи ад-дин Исхак, основатель дервишского ордена сефевие (отсюда и название династии); дервиши собирали подаяние в деревянные чашки, так что символический смысл подарка ясен, как и смысл ответного дара: шах Исмаил приравнивает Шейбани к женщинам.

12

Имам – глава мусульманской духовной общины. В данном контексте речь идет о верховном главе всех мусульман. Первым имамом был сам Мухаммед. Ему наследовали так называемые праведные халифы Абу-Бакр, Омар, Осман и Али. Шииты считают Али и его потомков единственными законными преемниками пророка.

13

Уста (тур.) – мастер своего дела, почетная приставка к имени собственному.

14

Оттоманская империя, как тогда называли Турцию европейцы, при Сулеймане Великолепном (правил с 1520-го по 1566 г.) достигла наибольших в своей истории размеров, захватив в числе прочих и значительные территории в Европе.

15

Первая международная промышленная выставка, расположенная в специально построенном для нее Хрустальном дворце – огромном павильоне из стекла и чугуна.

16

Речь идет об антиколониальном восстании в Индии в 1857–1859 гг., после подавления которого англичанами империя Великих Моголов окончательно распалась, а вся Индия попала во власть британской короны.

17

Имеется в виду поправка к конституции США, по которой в стране был введен сухой закон – запрещение ввозить и продавать спиртные напитки; в результате развились широкая контрабанда и тайная продажа спиртного, так называемое бутлегерство.

18

Здесь в значении «любимый младший сын» – по ассоциации с библейским Вениамином, младшим из двенадцати сыновей Иакова и Рахили.

19

В данном случае имеется в виду не город Дели, а примыкающая к нему довольно значительная территория под тем же названием; такое положение сохранилось и по сей день: город Дели является не только столицей Индии, но и так называемой союзной территорией Дели.

20

Корова, как известно, считается у индуистов священным животным.

21

Имам Риза – восьмой шиитский имам (арабская форма имени Али бен Муса ар-Рида) скончался в 818 г. в деревне Санабад близ Туса в Персии; вокруг почитаемой мусульманами гробницы имама вырос позднее город Мешхед, ныне центр иранской провинции Хорасан.

22

Туглакиды – династия, правившая Делийским султанатом в 1320–1413 гг.; основатель – Гияс-ад-Дин Туглак.

23

Смешанный язык, сложившийся в многонациональном регионе и употребляемый носителями разных языков как устное средство общения; Б. Гаскойн употребляет термин в смысле «язык, понятный всем» (лат.).

24

Хронограмма – один из видов стихотворной загадки в поэзии многих стран Востока: благодаря тому, что буквы арабского алфавита имеют числовое значение, в искусно составленных стихотворных строчках зашифровывают дату какого-либо знаменательного события.

25

Садр – управление делами религии; в данном случае имеется в виду такое учреждение имперского масштаба.

26

Баз – слово арабского происхождения, обозначающее всякого игрока, в том числе и исполнителя на музыкальных инструментах; бахадур значит «герой»; это слово попало во многие языки Востока из древнетюркского языка, где оно имело форму багатур и то же значение.

27

Сейид (сеид) – почетный титул мусульманина, возводящего свой род к пророку Мухаммеду (у шиитов – и к зятю пророка Али).

28

Суфизм – широко распространившаяся начиная с VIII в. практически во всех странах ислама система философско-мистической аскезы; некоторые монашеские суфийские ордена, к примеру орден накшбанди, пользовались значительным общественным влиянием.

29

Значительная часть Корана написана ритмической прозой; называть отдельные периоды такого текста стихами можно лишь условно, по-арабски здесь употребляется термин «айат». Считается, что намек, о котором говорит автор, содержится в четвертой суре (главе) Корана «Женщины».

30

Генрих VIII (правил с 1509-го по 1547 г.) объявил себя в 1534 г. главой англиканской церкви. Непосредственным поводом послужил отказ папы римского благословить и таким образом узаконить шестой брак короля.

31

Б. Гаскойн, само собой, говорит о XX в.; он цитирует Р. Варна, автора четвертого тома «Кембриджской истории Индии», посвященного периоду Великих Моголов и вышедшего в Кембридже в 1937 г.

32

Джахангир в переводе с фарси означает «покоритель мира, повелитель вселенной». В сочетании Шейху-баба второй элемент представляет собой почтительное обращение к шейху, святому старцу.

33

Течение бхакти развивалось как широко распространенная секта индуизма с XII по XVII в.; одна из главных его догм – признание всех людей равными перед Богом. На основе бхакти сложился сикхизм.

34

Католический монашеский орден иезуитов, получивший наименование Общества Иисуса (по-латыни Societas Jesus), был основан в 1534 г. испанцем Игнатием Лойолой. Генерал, точнее, генерал-препозит ордена пользовался непререкаемой властью над членами сообщества.

35

Перифраз библейского выражения о псе, возвращающемся на свою блевотину; образное обозначение ренегата.

36

Xиджра (в переводе с арабского «переселение») – переезд Мухаммеда и его приверженцев из Мекки, где у пророка было немало врагов, в Медину в 622 г. С этого времени ведется мусульманское летосчисление; для перевода дат по Хиджре на солнечный календарь с мусульманского лунного, в котором год равен 354 дням, существуют особые таблицы.

37

Об этом пожаре писала 22 августа 1969 г. лондонская «Таймс». (Примеч. авт.)

38

Парсы – религиозная община зороастрийцев-огнепоклонников, переселившихся в Индию из Ирана в VII–X вв.

39

Лейла и Меджнун – герои арабской легенды, а позже и множества поэм в литературах Востока; полюбив друг друга еще детьми, они не смогли соединить свои судьбы и погибли.

40

Философский камень – предмет долгих поисков средневековых алхимиков, убежденных, что это вещество способно любой металл превратить в золото и исцелить любую болезнь.

41

Королевское общество (полное английское название The Royal Society of London for Improving Natural Knowledge) – ведущий научный центр, выполняющий функции национальной академии наук; самое старое научное общество в Великобритании, основанное в 1660 г.

42

Здесь явная ошибка в датах, допущенная либо автором книги, либо в источниках: между апрелем, когда начался мятеж Хосрова, и августом 1607 г. прошло всего несколько месяцев, а не целый год, который царевич, по сообщению автора книги, провел в цепях.

43

Ост-Индская компания – крупная английская коммерческая компания; существовала с 1600-го по 1958 г.

44

Дурбар – торжественный прием при королевских дворах в Индии, ставший обычаем и при дворе Великих Моголов.

45

Озрик – персонаж трагедии У. Шекспира «Гамлет», придворный, немедленно соглашающийся с любым из намеренно противоположных по смыслу слов главного героя.

46

Меркатор (латинизированное имя Герарда ван Кремера; 1512–1594) – фламандский картограф, предложивший несколько проекций, одна из которых названа его именем. Основной труд – сборник карт «Атлас» (изд. в 1595 г.).

47

Пизанг – род банана; так именуется и само растение, и его плод.

48

Словарный состав и стиль английского языка начала XVII в., разумеется, был иным, чем теперь, однако следует заметить, что язык сэра Роу обличает в нем человека не слишком образованного и порой пишущего неграмотно. Перевод его замечаний лишь намекает на эти качества, поскольку передать по-русски его ошибки в написании самых обычных слов и неуклюжесть стиля практически невозможно.

49

Доведение до логической нелепости ввиду ложности исходного положения (лат.).

50

Лаченс Эдвин (1869–1944) – английский архитектор, «неоклассик»; в Новом Дели, в числе других построек, им создан дворцовый комплекс вице-короля Индии (1913–1930).

51

Xинди – самый распространенный литературный язык в Индии; в настоящее время является официальным языком страны.

52

Упанишады – завершающая часть древнейшего памятника индийской литературы, носящего название Веды (создавался в конце 2-го и начале 1-го тысячелетий до н. э. на ведийском языке). Упанишады, создававшиеся с VII в. до н. э. до XV в. н. э., являясь в основе своей философским сочинением, содержат и комментарий к Ведам.

53

Первым Тимуром, скорее всего, следует считать полководца первой половины XIII в. Тимур Медика, не побоявшегося организовать после падения Хорезма сопротивление завоевательным ордам Чингисхана и неоднократно одерживавшего победы в этих сражениях; Второй Тимур – основатель династии Тимуридов, неоднократно упоминаемый в этой книге. Первый Александр – это Александр Македонский, которого на Востоке, кстати сказать, называли Искандером.

54

В 1947 г. Англия отказалась от своих колониальных прав на Индию и предоставила ей независимость, разделив страну на две части – Индийский Союз с преобладающим индуистским населением и Пакистан с преобладающим мусульманским населением. В 1950 г. Индийский Союз стал Республикой Индией. Как известно, религиозно-национальные столкновения продолжаются и в наше время.

55

Шиваджи (1627 или 1630–1680) возглавил борьбу маратхов Махараштры против владычества Великих Моголов и основал в 1674 г. независимое маратхское государство.

56

Брахман – то же, что брамин, жрец бога Брамы; член высшей индийской касты.

57

То есть «благородным разбойником», защитником угнетенных, каким был знаменитый английский стрелок из лука. Дик Терпин – тоже англичанин и тоже разбойник, но самый обыкновенный, известный своей жестокостью и кончивший жизнь на виселице.

58

В переводе этого текста по возможности сохранено написание личных имен, не принятое в русской литературной традиции. Арабская графика, которой пользовались многие народы Азии, допускает вариации подобного рода, в основном по причине отсутствия особых букв для обозначения гласных звуков. Текст письма к тому же показывает, что Аурангзеб, мягко говоря, не был мастером эпистолярного стиля.

59

Зебуннисса (1643–1721; писала под псевдонимом Махфи) – автор лирических стихов на персидском и арабском языках, образованнейшая женщина своего времени; составила комментарий к Корану.

60

Ветеран, бывший солдат(фр.); слово «бакшиш» – персидско-тюркского происхождения, первоначальное его значение «подарок»; в русском языке оно употребляется в значениях «мзда, взятка за услугу».

61

Тридцатилетняя война 1618–1648 гг. за передел территории Европы между испанскими и австрийскими Габсбургами с одной стороны и антигабсбургской коалицией, в которую в числе других стран входили Франция и Англия, – с другой.

62

В русской литературе это слово приняло форму «набоб».

63

Сипаи – индийские наемные солдаты в английских колониальных войсках; их восстание против англичан было жестоко подавлено в 1859 г., после чего управление Индией перешло от Ост-Индской компании к правительству Великобритании.

64

Б. Гаскойн имеет в виду королеву Викторию.

65

В скобках указаны годы правления.

Content

Гаскойн Бэмбер
Великие Моголы

Пролог

Бабур

Хумаюн

Акбар

Джахангир

Шах Джахан

Аурангзеб

Эпилог

Приложение

Примечания