Илья Фальковский

Володя, Вася и другие

Истории старых китайских интеллигентов, рассказанные ими самими

Памяти С. М. Третьякова (1892–1937) — поэта-футуриста, преподавателя русского языка и литературы в Пекинском университете в 1920-е гг., автора поэмы «Рычи, Китай!», сборника очерков о Китае «Чжунго» и первого романа в стиле биоинтервью «Дэн Шихуа».

Спасибо за помощь моей жене Зое Сюй.

© И. Фальковский, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

Вступление

Я несусь по третьему уровню автострады.

По бокам меня обступают коробки домов.

Зажимают меня в тиски.

Поворот, ещё один.

Я вырываюсь на просторы.

Впереди ослепительными улыбками сверкают громады небоскрёбов.

По улицам несутся мириады людей.

Их засасывает в пасти Uniqlo и Giordano, они проваливаются в бездну KFC и «Макдоналдсов», бьются за место в очередях за айфонами и айпадами.

Район «Новый город Чжуцзян». Гуанчжоу

Время не поспевает за ними.

У кого мне узнать о прошлом?

Я спросил своего китайского студента Мишу, читал ли он классический роман «Путешествие на Запад».

— Конечно, читал, — кивает он.

— Все четыре тома? — удивляюсь я.

— Я смотрел сериал, — гордо заявляет он.

— Но ведь смотреть сериал — это не то же самое что читать книгу! — восклицаю я.

— Разве? — спрашивает он.

Я стою перед пагодой Ифа. Она такая миниатюрная, что, казалось бы, можно взять её с собой и унести домой. Под ней, по преданию, погребены волосы шестого патриарха чань-буддизма Хуэйнэна. Много лет назад, будучи первокурсником, я читал его «Сутру помоста». Теперь я живу неподалёку. Когда-то давно я мечтал найти Китай Хуэйнэна, Китай мудрецов и искателей истины. Но найду ли я его?

Пагода Ифа. Гуанчжоу

Как я был счастлив, когда устроился на работу в университет и встретил своих стариков! Они — чудом уцелевшие осколки истории. Носителями культуры в Китае всегда были считанные единицы. До Синьхайской революции 1911 года подавляющее большинство населения страны было безграмотным. Образование считалось уделом очень обеспеченных людей. Только они могли себе позволить пригласить домашнего учителя, какого-нибудь бывшего студента, провалившего экзамен на чиновника. У богатых семей существовали также собственные академии — здание одной из них, академии клана Чэнь в Гуанчжоу, превращено в музей и известно многим туристам. Учеников в них готовили к государственному экзамену. Сдача экзамена тоже превращалась в дорогостоящее предприятие — сам он был бесплатным, но нужно было иметь достаточно средств на дорогу, жильё, бумагу и кисти. Все, кто проходил экзамены, делились на четыре ранга: туншэн, сюцай, цзюйжэнь и цзиньши. В конце XVIII-го века на страну с трёхсотмиллионным населением приходилось всего около 3000 людей, получивших высшую учёную степень — цзиньши. В ХХ веке в Китае расцвела европейская система образования. Постепенно она заменяла традиционную конфуцианскую систему. Подвижником образования был мыслитель Тао Синчжи. Он провозгласил единство преподавания, учёбы и практики. Наш ректор преклоняется перед ним. Ректор любит цитировать слова Тао Синчжи: «Сколько ни учи, главное, научить человека стремиться к совершенству. Сколько ни учись, главное, научиться, как стать настоящим человеком». Тао Синчжи создал Китайское общество содействия образованию простолюдинов.

Но в годы «культурной революции» университетское образование выжигалось калёным железом, а интеллигенты уничтожались. Мало кому удалось пройти через эти мельничные жернова и выжить.

Сегодня ситуация изменилась к лучшему. В мировых рейтингах вузов восемь китайских университетов входят в топ-200, а тридцать — в топ-500. Но в то же время всего 4 % населения имеют высшее или среднее специальное образование. Часто меня ставит в тупик диковатое поведение какого-нибудь местного жителя. Но всякий раз я напоминаю себе, что основное население городов — это недавние сельчане, многие из которых не окончили и школу. Среди нынешних нуворишей таких большинство. Они путешествуют по миру, селятся в дорогих отелях, шумят, плюются и раскидывают повсюду мусор. И те, кто с ними сталкивается, именно по такому среднему китайцу зачастую судят обо всём народе.

Не про таких ли персонажей писал древнекитайский философ Мэн-цзы: «Когда досыта питаются, тепло одеваются, живут в хороших условиях и не подвергаются воспитанию, тогда приближаются к животным»?

Я вспоминаю своего знакомого, владельца ресторана деликатесов. Там подают к столу блюда из диких животных, чьё мясо официально запрещено к употреблению в пищу, например ящера (панголина) или живущей на деревьях циветы. Он не знает ни одного иероглифа, поэтому, чтобы запомнить заказ, рисует изображение птицы, рыбы, черепахи и т. д.

Однако есть и другие. Об их существовании я поначалу не подозревал. Но теперь, через восемь лет жизни в Китае, мне повезло с ними познакомиться.

Я вхожу в подъезд своего дома в кампусе. На лестнице встречаю Эдди, преподавателя английского языка. Он абсолютно гол.

— Эдди, что с вами? Вам надо одеться.

— Мне пришёл новый имейл. Не знаете, что там было написано?

— Эдди, понятия не имею. Но вам лучше одеться.

Эдди явно сошёл с ума. Он безумен.

«Эдди сбрендил, бедный Эдди», — эти слова сами собой жонглируют в моей голове, крутятся по кругу.

Не знаю, чем помочь ему.

— Оденьтесь и заходите ко мне. Вместе посмотрим ваш имейл.

Эдди явно не внял моему совету. Я узнаю́, что на следующий день американца, бесцельно бродящего по кампусу в чём мать родила, увольняют.

В Университете иностранных языков, где училась моя жена, говорят, что Стюарт, пожилой профессор из Оксфорда, несколько тронулся рассудком. Все знают, что он снимает свои зарплаты с карточки и прячет их под кровать.

— Банки — это опасно, очень опасно, — доверительно шепчет он каждому встречному. — Лучше хранить деньги дома.

Но Китай — не Россия. Здесь привыкли держать деньги в банках. Поступок Стюарта выглядит, мягко говоря, странным.

Наконец его деньги исчезают. Стюарт вызывает полицию. Камера наблюдения на подъезде не зафиксировала ничьего вторжения в дом. Полиция говорит, что Стюарта ограбил кто-то из своих. Окно душевой комнаты выходит прямо на лестницу. Через него можно легко залезть в квартиру Стюарта.

Другой преподаватель английского, Ричард, начинает безудержно сорить деньгами. Покупает пиво ящиками.

— Ричард, не вы ли ограбили Стюарта? — полушутливо спрашивает у него кто-то из коллег.

— Да, я! — отвечает Ричард и заливается хохотом.

После чего сам идёт сдаваться в полицию. При этом танцует и мурлычет песенки себе под нос.

Что происходит с иностранцами в Китае? Почему у них не выдерживают нервы? Неужели и меня ждёт участь Эдди, Ричарда и Стюарта?

Катер несёт меня по воде. Мы огибаем остров. Пара хищных грифов выныривает из-за утёса. Кружат над моей головой. Видят, что добыча слишком крупна для них, и поворачивают обратно.

Я хочу попасть на восточную часть острова. Вчера я шёл туда по единственной здесь дороге, но военные с автоматами преградили мне путь. Их часть базируется в лесу посреди острова. Пришлось возвращаться ни с чем. Гостиниц здесь нет, я переночевал во времянке контрабандистов. Они предложили переправить меня на восток в кузове грузовика, развозящего воду, или обогнуть остров на лодке. Трястись в кузове мне не приглянулось. Не ровен час военные с автоматами решат проверить грузовик, откроют двери кузова — а тут я валяюсь, свернувшись калачиком, среди ящиков с водой. Но главное — в кузове душно. Я выбрал путь по воде.

Мы причаливаем к берегу. Хозяин улыбается мне. На его задубевшей от солнца коже годы вырубили сетку тропок-морщин. Но он по-прежнему бодр. На ночь уходил в плавание с рыбаками. Раньше они продавали в Гонконг топливо. Но таможенники конфисковали их корабль. Они по-прежнему плавают в Гонконг без виз и паспортов. Но теперь торгуют рыбой с лодок. Хозяин остаётся ждать меня на берегу.

Я показываю рукой в сторону навеса:

— Вы можете поспать здесь. Я вернусь через пару часов.

Он снова улыбается. Я иду вверх по дорожке. Продираюсь сквозь заросли тропических растений, колючки кустарника, подтягиваюсь, держась за ветви деревьев, нити лиан, гибкие стволы молодого бамбука. Вижу перед собой крышу заброшенного бункера. Когда-то японцы испытывали здесь бактериологическое оружие. Разводили обезьян для опытов. Японцы ушли, а обезьяны остались. Размножились, и теперь их в стае несколько тысяч. Я люблю обезьян, а они в Китае редкость. Раньше на юге их водилось много, но теперь почти всех съели, обезьянье мясо — деликатес. Они остались только в труднопроходимых местах. Я ищу обезьян. Слышу вдали их крики. Я иду вдоль ручья. Жара нестерпима. Футболка взмокла от пота. Я хочу искупаться в ручье. Сажусь на обточенный водой гладкий камень. Со всех сторон несутся вопли цикад. Они сливаются со звуком воды. Я растворяюсь в ровном потоке звука. Наступает тишина.

Остров Данган

Этот остров — одно из последних мест в нашей провинции, ещё не тронутых цивилизацией. Я остаюсь один. Один на один с самим собой. Я сижу на камне и прислушиваюсь. Мне кажется, я начинаю слышать. Я слышу лёгкий шум дыхания Хуэйнэна.

Профессор Володя[1]

Я сижу напротив профессора Володи в его квартире в университетском общежитии. Профессор улыбается щербатым ртом, в котором недостает доброй половины зубов. Профессор купил хлебопечку и испёк хлеб к моему приходу. Профессор показывает мне, как работает хлебопечка. Я ничего не понимаю в её устройстве, но из вежливости киваю. Профессор радуется как ребенок. Ещё он заквасил капусту вместе с огурцами в одной бадье. Вкус и у капусты, и у огурцов необычайно кислый, непохож на привычный мне. Ем я их с трудом, но из той же вежливости нахваливаю его произведения.

— Похожи на русские? — спрашивает профессор.

— Похожи, похожи, — киваю я с набитым ртом.

Профессор смеётся и хлопает в ладоши. Профессор истово и бескорыстно любит Россию. Я ем тёплый белый хлеб, намазывая его сливовым вареньем, и морщась, закусываю кислыми огурцами и капустой. Сегодня у профессора счастливый день. Я нашёл его Тамару. Но об этом я расскажу после. Сегодня, наслушавшись его рассказов о молодости, о годах «культурной революции», я решил их записывать. С самого начала, с его детства.

У меня было счастливое детство. Мой родной отец работал в Гоминьдане. Он был небольшим начальником. Мой приёмный отец — его прямой начальник, генерал Лю Шан. У Чан Кайши было четыре звезды, у Лю Шана — три. Когда мне было два с небольшим года, Лю Шан часто видел меня. Он сказал отцу: «О, какой мальчик, симпатичный, умный! Отдай его мне!». Мой родной отец не посмел ослушаться. И подарил меня. Так я попал в дом приёмного отца.

В его доме работало много нянь. Две китайские старухи, три девушки. Все безграмотные. Отец пригласил мне в няни русскую старуху. Ей было шестьдесят пять или шестьдесят шесть лет. Она жила в Харбине. Когда началась антияпонская война, она вместе с китайскими студентами убежала из Харбина в Пекин. У неё был друг, коммунист, он был героем войны, воевал с японцами. Приёмный отец попросил его: «Можно, она поступит ко мне работать учительницей моего сына?». Так она пришла к нам. Её звали Елена Ивановна Чинцова. Во время вашей революции её родители убежали из России в Харбин. Её папа до революции был помощником министра финансов.

У няни было много достоинств. Она говорила по-французски, хорошо рисовала, играла на пианино. Поэтому я сейчас немножко говорю и понимаю по-французски, но читать не могу. Был у неё только один минус — она почти не говорила по-китайски. Папа часто уезжал на войну с японцами. Я всё время проводил с ней. Поэтому умел говорить только по-русски. До пяти лет совсем не разговаривал на китайском. Однажды папа вернулся и позвал меня к себе на колени: «Сынок, иди сюда! Как ты поживаешь? Как твоё здоровье?». Я совсем не понимал, что он говорит. Я закричал: «Не понимаю, что ты сказал!». А он не понимает по-русски. Он закричал: «Не понимаю, что ты говоришь!». И я кричу: «Не понимаю, что ты говоришь!». Так и кричали оба. Тогда он позвал няню: «Сюда, сюда, что он сказал?». Няня: «Он сказал, что вас не понимает». После этого он пригласил ко мне учителем китайца — седоусого старика-учёного. Так что постепенно я заговорил по-китайски. Через день по два часа учился у него китайскому языку. Но русский язык остался со мной на всю жизнь. Это няня дала мне имя Володя.

Мой приёмный папа любил хорошо покушать. У него было четыре известных повара. Один сычуаньский, другой из Пекина, Тяньцзинь, третий из Хуайян, Цзянсу, четвёртый хунаньский. Мне нравилось вместе с ними готовить пищу. Часто на кухне смотрел, как они что-то делают. Один повар сказал мне: «Когда вы вырастете, тоже будете работать поваром». Я сказал: «Нет, не буду. Но я же должен сам кушать. Если я сумею готовить на свой вкус, это будет хорошо». Однажды я попробовал резать картошку. Это трудно. Сразу порезал палец. Когда папа вернулся домой, он спросил: «Это что такое?». Я сказал: «Это я сам…». Он: «Нет!». Крикнул повару: «Сюда!». Повар, придя, сказал: «Он был в кухне и попробовал готовить». Папа сразу достал пистолет и наставил на него: «Если будет у тебя так делать, я тебя пристрелю!». С тех пор я могу готовить разные вещи. Могу накормить пятьдесят — шестьдесят человек гостей. Но резать ничего не могу.

У нас был большой дом. Я тренировался в саду. Там было шестнадцать деревянных столбов, и я по ним бегал. Пока горела курительная палочка, я должен был обежать по этим столбам сто кругов. Каждое утро я пел в саду. У приёмного отца было три жены. Первая казалась мне пожилой, ей было уже лет сорок, она всё время молилась. Дети были только у неё. Вторая приехала из Харбина вместе с няней, студентка, ей было лет двадцать восемь. Она учила меня математике. Третья, самая молодая, лет двадцати пяти, пекинская артистка, учила меня петь. Поэтому я тоже артист, играл в пекинской опере. Я был руководителем пекинской оперы в нашем институте. Когда мне было девятнадцать лет, я играл роль девушки Цуй Ин Ин в опере «Си Сян Цзи». Очень хорошо играл. Мы везде играли. Никто не знал, что это мужчина. Однажды во время перерыва я отдыхал в гримёрке. Зашли три студентки: «Ой, какие цветы красивые!». Я сказал: «Не ваши!». Они сразу, как услышали голос: «Ааа, это же мужчина!». Ещё один аспирант Харбинского технического университета прислал записку: «Кто играет эту роль в „Си Сян Цзи“?». Ему написали мое имя. Он считал меня девушкой и написал мне три любовных письма. Я от души хохотал. Тогда наш ректор посоветовала: «Иди, встреться с ним. Скажи, что ты не девушка. Но можешь стать его другом». Я пошёл на свидание, и мы подружились. При встрече он сказал: «О, очень хорошо выступали, такая красивая девушка, а оказалось, это юноша!». А потом, за год до окончания института, этот друг прыгал с вышки в бассейн.

Там было мелко, он не заметил и разбился. Я плакал тогда. Он был единственный сын у матери.

Шестьдесят лет спустя на прошлогоднем юбилее нашего университета я вышел на сцену и пел со студентами. Хорошо получилось. И выглядел неплохо. Как молодой. Как вы считаете?

Я рос в период антияпонской войны. Родители всегда воевали с японцами. Говорят, Гоминьдан не воевал с японцами, это неправда. Своими глазами я видел тех героев, кто воевал и кто погиб. Японские самолеты нас бомбили по десять — двадцать раз в день. Однажды мы поехали с няней в город за покупками. Зазвучал сигнал тревоги. Мы побежали в деревню. Спрятались в одном доме. Там человек пятьдесят сидело. Хозяйка была злая, кричала: «Каждый день ко мне ходите! Шумно!». Няня сказала: «Володя, пойдём отсюда». Мы вышли на улицу. Там вокруг много деревьев было. Отошли, наверное, метров на тридцать. Сразу бу-у-ум! Взрыв. Я обернулся. Дома нет. А на дереве висят ноги, головы. Все пятьдесят человек погибли.

Я считаю, японцы самые злые в мире. Я никогда не забуду их дел. Когда я вижу их флаг, сразу сержусь. Скоро будет семьдесят лет, как закончилась война. Я часто рассказываю моим студентам, какой она была на самом деле.

У нас в доме работала одна старуха. Она убирала дом и разбила очень дорогую вазу, инкрустированную золотом. Она заплакала. Я спросил: «Бабушка, почему плачешь?». Она: «О, я умру, я умру…». Я: «Почему?». Она: «Я разбила вазу». Я тоже заплакал. Она сказала: «Если хозяин узнает, меня убьёт». Мне было жалко её. На полу валялись осколки. Я взял один и вот здесь порезал руку. До сих пор видно, остался шрам. Крови много было. Сначала я думал, если я скажу, что это я сделал, отец не так сильно рассердится. Но крови очень много было. Я плакал. Громко. Папа проснулся. Встал: «Что с тобой?». Я сказал: «Я разбил эту вазу». Вот так… Папа сказал: «Ничего, ничего, ничего… Не плачь. Купим тебе ещё, другую».

Бабушка подумала: ой, какой мальчик добрый. Однажды её сын приехал к нам забрать свою мать домой. Японцы уже ушли. Перед своим отъездом она мне сказала: «Володя, сейчас я скажу тебе что-то. Только никому, никому нельзя сказать. Скоро я поеду домой. А ты скоро закончишь начальную школу. Ты должен знать: хозяин Лю — не твой родной отец». Я взвился: «Что, что, что?». Она сказала: «Хозяин — это твой приёмный отец. Родной отец — в другом городе живёт». Я сказал: «Это неправда! Я не верю тебе». Она сказала: «Это правда, но никому не говори. Когда тебе было два года с лишком, ты приехал к нему». Я знал, что мой отец очень хорошо относится ко мне. Ещё ближе, дороже, чем к своим родным. И не верил. Но она сказала, что это правда. Она сказала, как зовут моего родного отца. Сказала, что мама родная жива, тоже в другом городе. Она так серьёзно, тихонько, говорила, что я поверил. А после этого я такой хмурый, скучный был… Я всё время думал: «Как так? Как?». Ох… Скоро приёмный отец заметил, что мальчик стал такой хмурый, скучный. Всё время о чём-то думает. Много раз спрашивал меня: «Почему? Что с тобой, мой сынок?». Я не стерпел и заплакал. И рассказал ему то, что бабушка мне рассказала. Тогда она уже уехала домой. Он внимательно слушал. Потом долго думал. И мне прямо сказал: «Мальчик, я давно думал, что ты будешь знать. Но не думал, что это произойдёт сейчас. Думал, ты будешь знать, когда станешь взрослым. Но хорошо… Она рассказала, кто твой родной отец?». Я ему сказал, что я хочу видеть своих родителей. Он сказал: «Хорошо». Через, наверное, полмесяца один человек с женой — тогда ему было лет сорок — приехали. Незнакомые. Его жена так пристально на меня смотрела и даже плакала. Я удивился и спросил: «Папа, кто они?». А он сказал: «Вот это твои родители». У моего приёмного отца жизнь была хорошая. Мы были богатыми. А у этих мужчины с женщиной одежда была простая. Я не верил, что это мои родители. А мама плакала. И я подумал: «Да, может быть». Я ничего не сказал и убежал в сад. У нас хороший большой сад был. В саду было озеро. Я сидел на берегу у камня и думал: «Это что такое?». Не верил…

Ещё через, наверное, несколько дней родная мать снова приехала. В главные ворота она не смогла войти. У нас были западные ворота в сад. Она тихонько прошла, села в кухне. Другая служанка сказала мне: «Вот, мама пришла». Я спросил: «Чья мама?». «Твоя мама». Я спросил: «Где?». «В кухне». Я прошёл в кухню. Она там сидела и плакала. Она сказала: «Сынок, это из-за твоего отца. Он всё время слушает своего начальника. Начальник дал приказ. Он выполнил. Я тогда не согласна была с ним. Я всё время думала, что тебе грустно тут. Переживала». Я тоже плакал. Она сказала: «Ну как, поедем домой, сынок? Хотя у нас не такая богатая семья. Ещё бабушка живёт с нами. Ей семьдесят лет, ходить трудно. Не могла сюда приехать». Я сказал, что подумаю.

Сад чиновника Юйюань. Шанхай

Однажды приёмный отец весёлый был: «Володя, иди сюда, садись!». Позвал сесть к нему на колени. Тогда мне уже лет одиннадцать было. Очень любил меня. Я сказал: «Папа, я хочу ехать в другой город». Он сразу понял. Он спросил: «Хочешь жить с ним?». Я сказал: «Да». «Я не верю, — сказал он, — они бедные. У них ничего нет. А у нас всё есть. Ты привык к нашей жизни. Если ты поедешь, как жить будешь?». Я сказал: «Всё-таки я хочу видеть бабушку. Она живёт с ними, ей скучно». Он сказал: «Ну ладно!» Подарил мне золото, ещё много денег, я не знаю, сколько-точно. Дал машину, выделил двух служащих, и мы поехали. А сам уехал в командировку. Когда мама увидела чемодан с подарками, удивилась, как там много золотых вещей. Приёмный отец говорил другим: «Пусть он едет! Скоро он захочет вернуться! Он у нас очень хорошо живёт, а там бедная семья. Никак не сможет жить». Он так думал. Но бабушка и мама были очень добрые. Наверное, я только десять дней провёл в своей семье, а приёмный отец уехал в провинцию Шаньдун. Он тогда работал губернатором провинции Шаньдун. И мы потеряли связь с ним. У мамы осталось много денег, золота. Тогда, до революции, у нас в городе было много капиталистов. Один возьмёт у мамы, к примеру, сто юаней, через год вернет сто двадцать. Год было всё хорошо. А потом этот капиталист пропал. В то время была огромная инфляция. Сейчас у нас жэньминьби, а тогда в обращение ввели бумажный «золотой юань». Сегодня хлеб стоит десять юаней, завтра пятнадцать, а послезавтра вообще двадцать. Гоминьдан передумал и ввёл «золотой юань», а потом и его заменил на «серебряный юань». И этот капиталист тихонько убежал. Мы стали бедными. Родной отец куда-то уехал. Мы остались с бабушкой и матерью. Мама помогала другим стирать белье и шить, чтобы прокормить меня с младшим братом и бабушку. Тогда, в 1947 году, мы чуть не умерли от голода. Бабушка умерла. Мама со мной и младшим братом везде искала отца. Потом она узнала, что он живёт в одном городе далеко от Уханя. Мы с трудом нашли его. Мой родной отец был нехороший человек. Завёл там другую жену, временную. Он считал мою маму некрасивой, неграмотной. Меня он тоже совсем не любил — потому что в детстве я не жил с ним. Я его тоже не любил. До сих пор во сне я часто ругаю его. Мы поехали к нему и жили с ним два года. В 1949 году народная армия освободила бо́льшую часть Китая. Мы убежали в провинцию Сычуань, в Чэнду. После освобождения Чэнду отца не поймали, он сам перешёл в народную армию и служил там два года. Его простили и горячо приняли. Некоторые другие начальники Гоминьдана тоже перешли в народную армию. После освобождения Китая в школе я не учился. Мы жили вместе с отцом в военном гарнизоне. Там было много детей бывших начальников Гоминьдана.

Володя в молодости

Потом мы вернулись в родной город. Когда мне было девятнадцать лет, я участвовал в экспроприации. У помещиков было много земли, власти отбирали её и делили между крестьянами. Я в этом участвовал. Секретарь партии города подумал: такой юноша, умный, активный, пошлём его в университет. Я поступил в Институт иностранных языков в Харбине. По-русски говорил свободно, но только не читал. Был такой случай. У нас в институте почти все были русские — повара, врачи, медсёстры. Даже уборщицы русские. Одна старуха мыла пол. Я шёл в туалет. А какой мужской, какой женский — не знал. Я не читал тогда. Я спросил эту старушку: «Бабушка, будьте добры, скажите, пожалуйста, где мужская уборная, а где женская». Она рассмеялась: «Молодой человек! По-русски так свободно говоришь, а даже не знаешь, где мужская, а где женская». — «Не знаю». — «Не читаешь?». — «Я неграмотный». — «Вот это чудеса! Студент свободно говорит по-русски, но не читает!». — «У меня была няня русская, но я не читал тогда». Она очень удивлялась: как так?..

А моя няня, после того как японцы ушли, поехала в Харбин. Там жили её младший брат, жена брата и племянницы. Она мне сказала: «Володя, не забывай меня. Я поеду домой. Мы победили. Японцы уже ушли. Меня ждут мои родные». Я плакал, плакал. Она сказала: «Володя, никогда не забывай, что у тебя есть русская бабушка. Россия — это моя родина. Хотя сейчас Советский Союз, но моя родина — Россия. Мои родные — русские. Не забывай никогда русский язык». Я сказал: «Хорошо».

«Надо считать русских своими родными», — сказала няня. Она дала мне такой наказ. Я сказал: «Бабушка, я никогда не забуду русский язык и русских, Россию». Я сказал ещё: «Когда я стану взрослым, поеду в Россию. Если представится возможность, буду жить у них. Я ваш язык знаю. Русские, как вы, добрые, хорошие, прямые. У меня теперь характер русского». Вот такое чувство всегда со мной. В прошлый раз, когда мы с ректором ездили в Москву, в первом университете, где мы были, сидели и разговаривали со старушками-профессоршами. Когда я услышал голоса этих старушек, сразу вспомнил мою бабушку. Я плакал, не мог говорить.

Во время «культурной революции» Советский Союз был против Китая. Много бойцов посылали в Читу. У нас думали, что Советский Союз будет воевать с нами. Я тогда был уверен, что этого не будет. Русские всё время относятся к нам хорошо, считают своими братьями и воевать с нами никогда не будут. Я тихонько это рассказал моим родным и друзьям. Не беспокойтесь, этого не будет. Трения между Китаем и Советским Союзом, я считаю, это только трения между Мао Цзэдуном и Хрущёвым. Только между начальниками Советского Союза и КНР. Начальник Советского Союза хочет стать вождем и Советского Союза и Китая. А Мао Цзэдун тоже так думает. Борьба между ними, а между народами нет никаких трений и борьбы. Дружба между народами России и Китая нерушимая, навек.

После окончания института я сразу стал переводчиком специалистов из Советского Союза. Своими глазами видел, как они самоотверженно работали. Они очень заботились о нас, о строительстве Китая. Я работал на заводе тяжёлого машиностроения в городе Фулаэрди, недалеко от Харбина. Очень большой завод. Его спроектировали с нуля, потом поставили и отрегулировали разные машины. Было больше ста специалистов, их жёны и дети жили там в гостинице. Такая хорошая гостиница, с садом. Я работал со специалистом по фамилии Рудин, он был из Москвы. Ему почти шестьдесят лет было. Он делал проект. Он хорошо относился ко мне, потому что я свободно говорил по-русски, и интонация была как у русских. Вторым специалистом был Иван Афанасьевич Мосин. Он был из Свердловска, с тамошнего завода тяжёлого машиностроения. Он приехал с женой и дочкой Тамарой. Ей тогда было десять лет. У них был ещё сын, тоже Володя. Он не приехал в Китай, учился в Свердловске. Жена Мосина считала меня своим сыном. Тогда у нас уже был голод. Каждый день выстраивались большие очереди. Мосин видел их и спросил меня: «Володя, за чем это?». Я сказал: «За продуктами». — «Почему?». — «Потому что мало продуктов. В месяц дают только четырнадцать килограммов хлеба, не хватает». И каждый день он ловил меня: «Володя, идём в гостиницу ужинать». Каждый день. Когда он был с женой в командировке в Пекине, она купила шапки — одну для своего мужа, одну для меня. Одна — дорогая, хорошая, а другая — простая, дешёвая. Хорошую дала мне, а дешёвую, простую — своему мужу. Она сказала: «Володя, я считаю, ты мой сын. А там, у нас дома, — твой брат Володя».

Когда Хрущёв поссорился с Мао Цзэдуном, консульство Советского Союза в Харбине велело специалистам в три дня вернуться домой. Все убежали. Мосина сказала: «Володя, терпи, когда я приеду домой, пошлю тебе продукты». Через год я уже работал в Гуйлине, в Гуансийском педагогическом университете. Близко отсюда, два часа на поезде. Такой голод был. Люди пухли. Каждое утро мы ходили на базар за овощами. Часто видели: лежат один-два трупа, это крестьяне умерли от голода. В другой раз — шесть-семь. Если какой день не видишь, удивляешься, почему сегодня нет. Вот какой был голод. И она мне присылала посылки. Большой ящик, почти десять килограммов. Мука, сахар и другие продукты. Я человек такой: другие преподаватели тоже голодные. Каждый раз я варил еду, раздавал другим. Одному миску, другому — не меньше десяти. Кушайте, пожалуйста. Как раз, когда третья посылка должна была прибыть в Гуйлинь, я поехал в командировку в Харбин. У нас был преподаватель Андрей. Полукровка, мама — русская, папа — китаец. Сейчас ещё жив. Он украл посылку. В кабинете лежала записка с почты, что пришла посылка. Он её взял: «Володя попросил забрать», — и понёс на почту. Пришёл домой, стал есть. Когда я вернулся домой, сотрудник в кабинете сказал мне, что пришла третья посылка, Андрей её забрал. Я сразу к нему: «Андрей, сотрудник сказал, так, мол, и так». Он: «Нет, нет, не знаю!». Я: «Обманываешь меня?». Он сердился: «Нет, вот лежит записка». Я опять спросил: «Андрей, ну ты что, получил посылку?». Он: «Нет, нет». Я с этой запиской поехал на почту. Они смотрели, смотрели: «Да, всё правильно, посылку забрали». Я опять к нему: «Я уже на почте был». И тогда он признался: «Да, Володя, сын у меня чуть не умер от голода. Я получил посылку. Когда мой родственник пришлёт мне посылку, я верну». Вот какой ужас был. А Мосина, когда послала третью посылку, ехала на трамвае. Упала, сломала левую ногу. Лежала в больнице. А потом нельзя было писать письма. Нам дали приказ, что нельзя с ними связываться. Она умерла.

Я такой декан, я люблю родину, люблю народ. Теперь можно сказать, что пока я люблю Си Цзиньпина. А дальше, если я буду жив, посмотрю, что он будет делать. Сейчас по телевизору больше никогда не говорят: «великая Коммунистическая партия, великий вождь!». Великий, великий — больше этого слова нет. Если сейчас произнести слово «великий», это прозвучит как шутка. Все будут смеяться. Они сами не называют себя великими. Слишком много ошибок сделали. Когда в 1961 году этот голод был, много-много людей умерли. Вначале сказали, из-за плохой погоды. Но у нас территория огромная. Плохая погода в каждом году бывает. Но не бывает, чтобы во всём Китае была плохая погода. Потом сказали, что нужно было вернуть деньги Советскому Союзу. Они солгали. Так почему случился голод? Руководитель одного города отчитался: у нас муки тысяча цзиней. Другого: а у меня муки две тысячи цзиней! Третьего: а у меня пять тысяч! А на одном му невозможно вырастить столько риса. Они все просто надеялись на повышение. Мао Цзэдун виноват. Он был крестьянином. Он хорошо знал, сколько цзиней можно вырастить на одном му.

Однажды я отправился в командировку в Пекин, вошёл в вагон в Харбине. Поезд ехал из Москвы в Пекин. В вагоне сидели несколько специалистов китайского языка из Чехословакии. Один из них увидел, что вошёл молодой китаец, сразу сел рядом, разговаривал со мной по-китайски. Я его спросил: «Почему вы приехали к нам?». Он достал из сумки «Народную газету». Там был снимок: три человека танцевали на горе риса. Как так можно? Потом я понял, что там, в рисе, просто стоял стол. Мальчики танцевали на столе.

Ну хорошо, начальник сказал, сколько он собрал риса с одного му. А рис надо сдавать государству. Пропорционально. Из каждых ста цзиней — двадцать. Но тот, который сказал, что у него несколько тысяч цзиней, он же обманул. Что ему делать? Всё равно придётся отдавать это количество. Пришлось сдавать не только собранный рис, но и невзошедшие зёрна. Всё равно не хватало. А на следующий год что взрастёт без зёрен? Поэтому начался голод. Около Гуйлиня умерли триста тысяч крестьян, а в Китае около миллиона. Почему? Кто ответит за это?

Когда после освобождения заговорили, что Гоминьдан не воевал с японцами, я сразу понял, что эти руководители лгут. Мы почти каждый год воевали. Они говорили, что Чан Кайши спустился с гор, чтобы сорвать персики. Это значит, что не он сажал дерево. Я сразу понял, что это за партия. Тогда мне было пятнадцать лет. Я решил никогда не интересоваться политикой. Политика здесь, я там. Поэтому и стал интеллигентом. Профессором.

В этот день мы пришли к профессору вместе с моей дочкой от первого брака. У школьников уже начались летние каникулы, дочка приехала ко мне отдохнуть. Я рассказал профессору, как нас обманула семья моей китайской жены Зои. В выходные мы были у них в гостях. На столе стояли разные блюда — рыба, кальмары, курица, салат из «битого» огурца с медузой. Но с особым удовольствием Зоин отец поглощал чёрное мясо.

— Что это? — спросил я.

— Баранина, — объяснила Зоя, — но невкусная. Мне не нравится.

Я сказал Зоиной маме:

— Ваша дочка считает, что баранина невкусная. А папа вон как уплетает.

— Вкусная, вкусная, — закивала мама. И они наперебой с папой стали предлагать баранину, пододвигать её к нам. Я не ем мяса. А моя дочка попробовала. Ей понравилось. Зоя начала ей подкладывать кусочки. Все новые и новые. Так они вдвоём с Зоиным папой и умяли всю тарелку. И вот, когда на следующий день мы вернулись в кампус, речь зашла о том, что едят китайцы. Дочка спросила Зою, правда ли, что женщины для здоровья поедают слепых новорожденных щенков.

— Да, — сказала Зоя и зачем-то добавила: — Трёх в месяц. А ты хотела бы попробовать?

— Ну, можно, — задумчиво протянула дочка.

— Ну, если честно, ты уже пробовала собачатину. Вчера это была не баранина, а собака.

Бог знает, зачем они нас обманули. Наверное, стеснялись при иностранцах есть собаку. Думали, что нам это не понравится. Вот и сочинили про баранину. Но из природного гостеприимства решили угостить. Или им стало жалко нас, глупцов, которые не едят собак. Ведь они такие вкусные.

Я рассказывал всё это профессору. Он от души смеялся.

— Они плохие, — показал он пальцем в сторону Зои. — Они едят собак. Мы, буддисты, не едим собачье мясо. Мы считаем, что собака — это через сто лет вернувшийся в дом дух родственника.

— А вот нобелевский лауреат Мо Янь в своей книге «Страна вина» вообще пишет, что китайцы едят детей. Это правда? — как бы в шутку задал я давно мучивший меня вопрос.

— Да, правда, — неожиданно легко согласился профессор. — В 60-е, во время голода, в провинции Хубэй ели детей в деревнях. Как было то… Своих ведь есть жалко. Вот и менялись с соседями. Говорили, давайте мы вам своего отдадим, а вы нам своего…

А ещё был такой случай. У моего соседа жена пошла на рынок. Приходит, а там неожиданно пампушки продают с мясом. Она купила, принесла домой. Поели с мужем. Очень вкусно! Она ещё за пампушками пошла. Входит в эту палатку, а там никого нет. Прошла дальше, на кухню. Там мужчина готовит. Она говорит: «Вот такие вкусные пампушки, пришла ещё купить!». Он улыбается. А сам нечаянно рукой крышку котла задевает. Она отодвигается. Жена соседа заглядывает внутрь — а там такой большой желудок и женская грудь отрезанная.

Профессор помолчал.

— Голод был страшный. У нас даже рис не рос. Один гаолян. Я отправился за рисом далеко. За две тысячи километров. Весил я тогда 107 цзиней (53,5 килограмма — И. Ф.), а мешок риса купил в 124 цзиня (62 килограмма — И. Ф.), на себе тащил. Несколько раз падал. Люди мне помогали его нести. Привёз домой детям. Мы с женой сами не ели, только дети. Когда они ели, мы на них смотрели и были более счастливы, чем они сами.

Вот недавно к моей дочке подруга приходила. И дочка говорит, что купила платье на распродаже. Так оно стоит две с половиной тысячи юаней, а удалось за восемьсот взять. Потом подруга ушла. Я говорю: «Дочка, и ты считаешь, это дёшево? Вот на мне футболка за десять юаней». Дочка говорит: «Папа, зачем ты унижаешь себя? Ведь у тебя есть деньги, ты можешь купить себе всё что хочешь». А зачем мне это нужно? Ведь у меня было всё что хочешь. Когда я был переводчиком, носил дорогой английский костюм. А сейчас я уже старый. Мне скоро уходить. Мне ничего не нужно.

Когда советские специалисты уехали на родину, мы, переводчики, остались без работы. Я стал преподавателем русского языка сначала в Харбинском техническом университете, потом в Гуансийском педагогическом университете. В 1964 году правительство запретило преподавать русский язык по всей стране. Опять остался без работы. До этого в Китае в средних школах и университетах из иностранных языков преподавали только русский. Некоторые профессора английского языка, старики и старухи пятидесяти, шестидесяти, семидесяти лет пошли в наш институт в Харбине, чтобы заниматься русским языком. Учили алфавит «а, б, в…».

После запрета преподавать русский язык начальство отправило меня на факультет английского языка изучать английский. Я просидел в классе три дня, потом сказал жене: «Больше туда не поеду». Она спросила: «Почему?». Я сказал: «У преподавателя произношение хуже, чем у меня». Дело в том, что в детстве, во время антияпонской войны, рядом с нами жил один американский лётчик. Я с ним вместе играл в футбол. И немножко говорил по-английски.

Потом, во время «культурной революции», не было никаких занятий. Так как мой отец служил в Гоминьдане, меня лишили права свободно передвигаться. Мой сосед, директор библиотеки нашего института, тайно дал мне ключ: «Володя, вот ключ от библиотеки. Теперь там никто не занимается. Всё заперто. Иди, читай то, что ты любишь». Тогда американские передачи нельзя было слушать. Если слушаешь — значит ты контрреволюционер, тогда в тюрьму, расстрел. Как же быть? Я смотрел в книгу: «эй, би, си, ди…». Благодаря русскому языку читал: «а, в…». Учил постепенно, тихонько. Было очень трудно. Читал, читал. Читал все грамматики английского языка. Хотел знать больше, но не мог продвинуться. Когда разрешили перемещаться по стране, я поехал к своей сестре, которая жила и работала в Пекине. Побывал в Пекинской библиотеке. Нашёл там книгу, толстую, — русский написал английскую грамматику. Он написал английскую грамматику на русском языке. Я знал русский язык и немножко английский. Папа этого автора был послом в Англии. Он родился в Англии и в детстве жил там. Конечно, он хорошо знал английский язык. Дома разговаривали по-русски, так что он хорошо знал и русский. Потом он вернулся домой и написал для русских эту английскую грамматику. Очень хорошо написал. Вот так и я по его примеру написал английскую грамматику на китайском языке. Моя книга была третьей английской грамматикой в Китае. Я написал восемь частей. Сейчас готовлю девятую книгу.

Первая моя девушка — русская. Когда я окончил институт, я даже не знал, что такое любовь. Когда я работал переводчиком, у нас была одна специалистка, русская женщина. Её специальность — литейщик. Её звали Зоя Соколова. На наш китайский вкус — красивая. А на вкус русских — некрасивая. Русские любят высокий нос, а у неё нос был невысоким. Немножко смуглая, но волосы светлые. Стройная. Родом с Украины, из Киева. Ей тогда было чуть больше тридцати лет, старше меня на десять лет. Незамужняя. Она меня полюбила. Мы вместе танцевали. Однажды она сказала: «Володя, если ты хочешь, я могу остаться в Китае работать, с тобой буду жить». Я испугался. Она была старше, я не любил её. Девушки тогда за мной табуном ходили. Я иду впереди, а за мной десять девушек. Как петух какой-то. Друзья меня так и прозвали: Петух. Я тогда ни на кого не обращал внимания.

Я преподавал русский язык в Гуансийском педагогическом университете. Я там работал шесть лет. Наш факультет был создан в 1958 году. Все преподаватели были молодые. Мне тогда было, наверное, двадцать шесть или двадцать семь лет. Я преподавал, а моя будущая жена была моей студенткой. Она моложе меня на семь лет. В молодости она была очень красивой. Самой красивой в университете. Я тогда преподавал только студентам третьего курса. Она училась на этом курсе. Я ей преподавал. Молодых преподавателей было много, человек тридцать. Большинство из них ухаживали за ней. Я за ней не ухаживал. Я не хотел жениться, пока не стану профессором. Мне нужно было заниматься вместе со студентами во время их самостоятельных занятий после ужина. Если у них были какие-нибудь вопросы, они могли их мне задавать. Тогда многие девушки хотели выйти замуж за молодых преподавателей. Чтобы они не ухаживали за мной, когда кто-то входил, я делал вид, что пишу письмо. Однажды одна девушка спросила: «Что вы пишете?». — «Это секрет». — «Подруге письмо?». — «Ага». — «Где она?». — «Она в Харбине». Я делал так, чтобы они не мешали мне. Но постепенно они заметили, что это обман. Будущая жена через свою подругу передала мне, что хочет со мной подружиться. Я подумал: эта девушка хорошо занимается, молодая, красивая, самая красивая в университете. Её тогда называли «цветок университета». Мы вместе не гуляли, преподавателю со студенткой неудобно. Только ходили в кино. Когда начиналась картина и становилось темно, она приходила и садилась рядом. А когда кино заканчивалось, она уходила, до того как включали свет. А через год те преподаватели, которые ухаживали за ней, писали про меня дацзыбао. Конечно, они меня не любили. Они видели, что она стала моей подругой, и им было неприятно. Я всю жизнь считаю Россию своей второй родиной. Русские — хорошие люди. И вот во время «культурной революции» те преподаватели, что ели разные вещи, которые русская мама послала из Советского Союза, писали в дацзыбао: «Володя — шпион Советского Союза. Он сын Хрущёва. Он написал письмо, в котором сказал, что у нас голод. Поэтому они послали ему посылку».

Одним словом, они искали кость в яйце. Я просто смеялся: «Это всё обман!». А потом секретарь коммунистической партии вместе с помощниками переписали эти дацзыбао и отправили руководству компартии нашего факультета. Там был один сотрудник отдела безопасности, который посчитал, что это вообще не документы, а ерунда, и убрал в ящик. А года через три пекинское правительство отправило меня в другой город работать. Тогда как раз началась «культурная революция». И этот сотрудник передал бумаги в отдел безопасности, чтобы они отправили их в мой новый институт. Они открыли этот ящик и посмотрели: «А, это не документы, так, непонятно что». Но в это время как раз появились «правый», «левый уклоны», меня объявили «правым уклонистом». Написали, что моя мама — помещица, писали дацзыбао: «Помещик, убирайся домой!». Я увидел эти дацзыбао и очень рассердился: «Ага, помещик! У меня ничего нет, никакой земли!». Я сорвал их со стены и разорвал. Все видели. Это считалось очень серьёзным проступком. Я поехал в отдел безопасности города. Я спросил начальника: «Они говорят, моя мама — помещица. Вам тоже это известно?». — «Нет. Теперь везде беспорядок». Я спрашивал начальника нашего отдела безопасности: «Зачем так писать? Начальник городского отдела не знает, что моя мама — помещица». Он сказал: «Там написано». — «Где?». — «Вот в этом ящике. Нам послали из Гуансийского педагогического института». На следующий день я поругался с ними, схватил коробку и понёс в общежитие. Я был так сердит, почти безумен. Положил эти бумаги в таз и сжёг их. Хунвейбины пришли ко мне с обыском. Они сказали, что я сжёг документы отдела безопасности. Это значит, что я контрреволюционер. Тогда я поехал в Гуйлинь, в свой старый институт. Пришёл к директору. Спросил его: «Что за документы вы послали?». Он: «А, да это ерунда». К секретарю факультета иностранных языков: «Что там такое?». — «Ерунда». Начальник отдела безопасности тоже сказал, что ерунда. Все они так сказали. Я сказал: «Тогда напишите, что это за документы». Они написали: «Эти дацзыбао — ерунда, не документы отдела безопасности. Володя не контрреволюционер». Поставили печать. Я положил бумагу в карман и вернулся в Тайюань. Показал им бумагу. Они: «Извините». Извините…

А через год образовались две группы. В одной те, кто принимал политику Коммунистической партии. В другой те, кто был против. Когда я приехал в этот институт, ректор в столовой делал доклад о «культурной революции». В этом институте я никого не знал. Я думал, Коммунистическая партия и Мао Цзэдун проводили эту революцию, чтобы укрепить партию. Я стоял на стороне коммунистов. А через год другие захватили власть: преподаватели и студенты — хунвейбины. Тогда они объявили меня контрреволюционером. Я снова поехал в Гуйлинь. Хотел доказать, что я не контрреволюционер. Они поехали за мной в Гуйлинь и там схватили меня. Всё время говорили: «Это неправильно, то неправильно». Я ругал их: «Неправильно? Вы обманщики!». И в это время я на полу спал. Никто не занимался тогда, уроков не было, только революция. Меня не в тюрьму тогда отправили, а в институте заперли, в пустом кабинете. Окно, за ним дерево. Бумаги раскиданы. Я спал на полу три месяца. Били меня: «Шпион Советского Союза!». Я говорил: «Нет, я не шпион». — «Ты был переводчиком специалистов Советского Союза!» Я сказал: «Начальник мне приказал. Это моя работа». — «Начальник тоже шпион Советского Союза!». Они не знали, кто начальник. А моим тогда начальником был отец Си Цзиньпина. Но я им не сказал. Во время «культурной революции» отец Си Цзиньпина провёл в тюрьме десять лет. На директора нашего института надели шутовской колпак. Я рядом с ним был тогда, тоже в колпаке. Чуть не умер. Били меня. Каждый день давали только кукурузные пампушки — одну, потом ещё одну. Все время голодный был. Иногда на собрания выводили. «Шпион, шпион, шпион», — всё время ругали. Чуть не сошёл с ума.

Один порвал на мне рубашку. Я его обругал: «Подожди, придёт время, и купишь мне хорошую рубашку!». Они хотели найти эту бумагу, где было написано, что я уничтожил не документы, а ерунду. Я лежал на полу и думал, как быть, куда спрятать эту бумагу. Если они у меня её отберут, то будут говорить, что я уничтожил документы, и тогда ничего не поделаешь. Потом я порезал тюбик с зубной пастой и выдавил всю пасту в туалет. Спрятал бумагу в тюбик. Никто не заметил. Они сказали: «Поехали обратно в Тайюань!». — «Хорошо». — «Собирайся!». Они думали, что увидят её, когда я буду собирать вещи. Я сказал: «У меня нет вещей». Стучали по полу, чтобы её найти. Они не могли догадаться, что эта бумага в тюбике. Спросили, где она. Я сказал: «Вон, в туалете, я вчера уже её использовал». Когда вернулись в Тайюань, снова меня мучили, за то, что я уничтожил важные документы. Думали, что этой бумаги уже нет. И тогда я показал её на собрании перед всеми. Но больше всего меня мучили не хунвейбины, а те преподаватели, у кого у самих родители — помещики или были расстреляны, или те, кто реально исповедовал «правый уклон». Чтобы выгородить себя, они мучили меня. Я показал бумагу и опять спрятал на груди. Это моя жизнь. Если хотите взять её, пожалуйста, режьте меня. А потом те преподаватели, которые овладели властью и стали руководителями революционного комитета, исключили меня из института. Они писали в городское управление, чтобы меня отправили в шахту добывать руду.

Когда меня заперли, ещё заставляли трудиться. Преподаватели-хунвейбины следили за мной. Когда я после работы ложился спать, они кричали: «Володя, иди за водой!». Шёл к колодцу за водой. А я слабый, голодный, сил мало. Один раз пытался поднять ведро, упал, разбил голову об ведро. Однажды они сказали: «Володя, тебе скучно, мы знаем. Но смирись». — «Как смириться?». — «Вот вывинти лампочку из потолка и вставь туда пальцы». И я понял, что им больше нечего придумать, как меня дальше мучить. Я смеялся: «Дальше у вас дороги нет, чтобы меня мучить. Пока на горе есть лес, будут дрова». Я считал, если я выживу, у меня будет хорошее будущее.

Я сказал городскому начальнику: «Это неправильно. Я не поеду копать уголь». И он вдруг сказал: «У тебя есть ноги. Иди куда хочешь. Мы не будем мешать».

Во время «культурной революции» Мао Цзэдун думал, что Советский Союз будет с нами воевать, поэтому наш институт переехал далеко в горы. Я поехал оттуда в правительство провинции. Оказалось, что моё имя уже вычеркнули из институтской домовой книги. А без выписки из этой книги нельзя было купить хлеб. Показал свою бумагу начальнику палаты образования. Он сказал, пока моё имя не впишут обратно, другие преподаватели тоже не смогут получать хлеб. Значит, всё-таки есть хорошие люди и среди коммунистов. А ночью ко мне постучались два преподавателя. У одного из них отец — помещик — был расстрелян, другой сам был «правый уклонист». — «Надо добавить твоё имя в книгу». — «Почему?». — «Без тебя мы не можем получить хлеб». Я опять хохотал. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

А потом в конце «культурной революции» они писали на красном плакате: «Извините, Володя, мы виноваты». А до этого каждый месяц давали мне только тридцать юаней. Не было заработка. А тут ещё и компенсацию дали — две тысячи юаней. Тогда я был как сумасшедший. Ходил по всему институтупоказывал деньги и смеялся: «Ха-ха-ха, я победил!». Потом руководитель их революционного комитета сказал: «Володя гордый. Почти сумасшедший. Я всё время его ругал. Он здесь, я ругал его. Он там, я ругал его. Он на собрании, я ругал его.

Я сдаюсь».

Вскоре Министерство сталелитейной промышленности собралось строить завод в Ухане. Понадобился переводчик английского языка. Мой знакомый стал заместителем министра этого министерства и направил меня с женой в Ухань. И мы стали переводчиками. Три года мы там работали. Тогда Мао Цзэдун умер. И всё хорошо было. Когда построили завод, собрались ехать в Шанхай строить другой завод. А я уханец. Я попросил ректора института, где я учился, написать её другу, тоже ректору, чтобы меня оставили в Ухане преподавателем английского языка. Потом я стал профессором английского языка. После выхода на пенсию я поехал в Россию. Работал переводчиком русского языка. Когда я вышел на пенсию и первый раз оказался в Москве, на Красной площади коммунисты проводили митинг против происходящего. Тогда уже власти и Советского Союза не было. Много народа там было, шумно. Мой друг сказал: «Профессор, власть пала, а это коммунисты протестуют». Я очень удивлялся: как так?..

Но всё-таки я верю, что партия была хорошая. Только руководители плохие. Так и в Советском Союзе, и Китае было. А большинство коммунистов Советского Союза и Китая — хорошие люди. Я так считаю. Я тогда на митинге хотел вместе с ними тоже гулять, но друг не разрешил… Там молодые были.

Я написал Тамаре Мосиной: «Я скоро поеду домой через Свердловск. Я привезу подарки тебе». Тамара ждала меня на перроне. Было только три часа утра. Ещё темно. Поезд останавливается, я выхожу из вагона. Никого нет. Потом вижу вдали: человек. Я закричал: «Мосина!». Сразу подбежала ко мне: «Володя!». Плакала. Я тоже плакал. «Ты стал такой солидный, я не узнаю тебя». Я отдал ей подарки и сказал: «Тамара, я опоздал. Мама умерла, папа умер». Я спросил: «Тамара, ты вышла замуж?». — «Да. Муж нехороший. Весь день пьяный. Не работает. Мы уже разошлись». Она мне рассказала, что теперь уже не Свердловск, а Екатеринбург. Я не запомнил тогда. Я сказал: «Тамара, когда будет возможность, приезжай к нам в гости». — «Хорошо». Я спросил её: «„Брат“ где?». Она сказала, что он сейчас работает где-то. После этого «брат» мне написал письмо.

А потом я несколько лет работал переводчиком в Москве, Владивостоке, Чите, Томске. Очень был занят. И потерял с ней связь.

Потом моя родная мать заболела, и я вернулся домой. Она вскоре умерла. Внук учился в средней школе, я ему помогал.

Преподавал английский язык. И когда он поступил в американский университет и поехал в Америку, дочка попросила меня приехать в Гуанчжоу. Мне было неохота ехать. Этот город мне не нравится. Жарко. Пища невкусная. Дочка сердилась: «Мой сын — это тоже твой внук! Не хочешь за ним ухаживать! Помогать мне не хочешь!». Я сказал: «Хорошо, поеду. Но два условия: никто мне не будет мешать, если я захочу уехать, и мы будем жить отдельно, не с вами». Она сказала: «Хорошо». И сейчас я живу в соседнем с ней корпусе.

Я решил помочь профессору найти Тамару. Мой друг родом из Екатеринбурга. Его родственник служит в полиции. Он передал мне адрес и телефон Мосиных. Сказал, что квартира записана на её сына. В юности он был судим, сейчас работает на Уралмаше. А о само́й Тамаре никаких сведений нет. Может быть, она уже умерла. Так что я звонил, слегка нервничая. К телефону подошла женщина.

— Я звоню из Китая, — сообщил я. — Скажите, пожалуйста, как найти Тамару Мосину?

— Это я, — ответила она.

От неожиданности я на секунду запнулся. Потом перевёл дух и спросил:

— Вы помните китайца Володю?

— Конечно, помню. Что с ним?

— С ним всё в порядке. Он будет звонить вам.

— Я буду ждать, — ответила Тамара.

На следующий день я дал её номер профессору.

— Наберите вы, — попросил он.

Я набрал номер и передал ему трубку.

— Тамара! — кричал в трубку профессор и плакал. — Как «брат»? Как ты живёшь? Я летом поеду в Россию! Мы отправляем студентов на стажировку. Может быть, в Свердловск! Я приеду! Мы обязательно увидимся!

После разговора он долго не мог придти в себя. Выходил в ванную сморкаться, снимал там очки и вытирал слёзы. Потом наконец успокоился. Снова стал улыбаться. Казался счастливым и умиротворенным. Мы продолжили наш разговор.

Я не думал, что снова буду работать в институте. Тем более преподавать русский язык. Но однажды увидел объявление в газете, что университет ищет преподавателя русского языка. Позвонил начальнику отдела кадров. Спросил: «Вам нужен преподаватель русского языка?». — «Да». — «Но знаете, мне уже восемьдесят лет». — «Ничего, нашему ректору восемьдесят три года. Он старше вас». Я закричал: «О, какой ректор, храбрый, умный, талантливый! Даже таких стариков принимает на работу». Мне было интересно, какой он человек. Я думал: посмотрим, что он из себя представляет. Через день мне позвонили: «Наш ректор хочет повидать вас и поговорить с вами». — «Ладно, я приду посмотреть на такого храброго ректора, который принимает на работу стариков». Когда мы увиделись, он спросил: «Какой институт окончил?». Я сказал: «Харбинский». Он: «Я тоже Харбинский». Он: «Такого-то, такого-то знаешь?». Я: «Да, это мой друг». И всё. Я сказал: «Я приехал сюда только из интереса — посмотреть на храброго ректора». Он сказал: «Я старше тебя. Я твой старший брат. Ты ещё молодой, не старик, можешь работать не меньше трёх-пяти лет». Я ответил: «Ладно, попробую». А до поступления на работу в институт я преподавал у себя в районе школьникам английский язык. Бесплатно. Почти все потом поступили в институт. Хороший институт.

Я считаю, талант не может взрасти в богатых семьях. В богатых семьях всё есть. Не надо стараться заниматься, работать. Может быть, я бы тогда, у приёмного отца, хулиганом стал. А теперь я профессор. Выпустил несколько тысяч студентов. Я считаю, богатство — это не счастье. Счастье для человека не только деньги. Любовь и дружба тоже играют важную роль, поэтому мне нравится «Анна Каренина». Любовь важнее всего. У русских характер прямой. Русский человек настоящий. Если любовь — так любить. Нет любви — так нет. Русские работают самоотверженно, как мой русский приёмный отец. Он был старый рабочий. Литейщик чугуна. Однажды произошёл такой случай. У нас был очень большой цех. Ящика для литья не хватило бы, так что металл лили не в ящик, а в яму. Сверху положили огромный стальной лист, на него и лили. Много очень металла налили. Мосин думал, достаточно. Между краем листа и землёй оказался зазор. В него сталь протекала на землю. В эти дни шёл снег, дождь. Воздух холодный проникал. А температура литья — две тысячи градусов. Мосин ещё не видел дыру, запах учуял. Мы отдыхали в кабинете. Он мне серьёзно, тайно, сказал: «Володя, будет опасность». — «Почему?». — «Сталь льют на землю. Может быть взрыв». — «Надо сказать директору завода». — «Уже сколько тонн стали налили. Если мы сейчас дадим приказ „стоп“, то получится, много денег выбросили на ветер». Он опять в цех. Снова нюхал. Сразу в кабинет. Написал предложение тут же остановить литьё, а то будет взрыв. Он только написал, я ещё не успел перевести, — грохот. Взрыв! Он плакал: «Бог мой!». Он мне сказал: «Володя, иди в цех смотреть, что там». Я сказал: «Вместе». — «Не хочу. Может быть, много рабочих погибло». Я пошёл, но там в земле было ничего не видно. Везде пыль. А потом узнали: семь рабочих погибли, более двадцати ранено. Из-за этого он заболел, целую неделю лежал в больнице. Не пил, не ел, всё время плакал. Он был настоящий русский человек.

А пять лет тому назад в Гуансийском университете был день русского языка. Меня пригласили приехать. Подарили цветы. Вот на этой фотографии я; это профессор русского языка, старше меня на два года; а это тот самый полукровка Андрей; а это заместитель ректора Гуансийского педагогического университета. Это он срывал с меня рубаху и бил меня. Почти через сорок лет я его не узнал. Старый: «Володя, извините». Я улыбнулся: «Ничего, это уже прошлое». И всё.

Сейчас я живу хорошо. Не богато, не бедно. Я сейчас опять преподаю русский язык, хотя мне 83 года. С детства до сих пор русский язык вместе со мной. Хотя я такой старый, продолжаю работать. Я часто говорю студентам: «Я преподаю вам русский язык. Это в память о моей бабушке. Русский язык — это её язык. Я желаю вам хорошо работать, хорошо заниматься. Вы будете посредниками между народами России и Китая, чтобы эта дружба продолжалась дальше и дальше».

Профессор Володя (крайний справа), полукровка Андрей (второй слева), заместитель ректора Гуансийского педагогического университета (крайний слева). 2009 г.

Десять лет тому назад я написал письмо, где я и что со мной, родственнику, у которого была связь с Тайванем. Когда тайваньцам разрешили к нам приезжать, служащие моего приёмного отца (генерала Лю Шана. — И.Ф.) приехали к нам домой. Когда они увидели маму, сразу встали на колени. Подарили золотые деньги. Тогда я узнал, что случилось с отцом. Он уже умер. Сначала он жил в Индонезии, а потом приехал на Тайвань.

А мой родной отец умер от голода в 1961 году. Тогда он жил в одном городе провинции Хубэй, близко от Уханя, а я в Гуйлине. Он тогда копал уголь, а мама работала няней в детском саду. Его к тому времени из армии отправили домой. Он вначале работал в магазине, продавал поросят. Тогда было трудно их купить. Один человек дал ему сто юаней, чтобы он ему продал. В отделе безопасности сказали: «Это неправильно», — и отправили его в тюрьму. Конечно, это произошло, из-за того что он был из Гоминьдана. А потом отправили копать руду, и он умер от голода. Тогда ему было 68 лет. А мама ему тоже не могла помогать, она работала няней.

После моей свадьбы мама жила со мной. Мама помогала нашей семье всё время. Вырастила моего сына и дочь. Ей было 88 лет, когда она умерла.

Вы спрашиваете, что случилось с моим младшим братом? Когда я учился в институте в Харбине, был таким бедным, что не мог даже купить марки. Стал худым, как бамбук. Когда окончил институт, у меня ничего не было. Только дырявая простыня и термос. На работу ходил в рваных брюках. Русские меня жалели и помогали.

За три месяца до окончания института я сказал: «Когда буду работать, помогу брату». Но он умер. Тем летом было очень жарко. Его школа находилась на берегу реки. А старшая школа была в городе. Но он хотел дальше учиться в Советском Союзе. Но заболел. Три дня была высокая температура. А потом умер. Мама в это время работала няней у одного учителя из этой школы. У него было четверо сыновей. Работа была тяжелая, денег получала очень мало.

Вот такая история одного китайского интеллигента. Я обычный китайский профессор. Я прямой человек. Я благодарен навек России и русскому народу. Никогда их не забуду. Если кто-то против русских — это мой враг. Если у русских какая-нибудь трудность, я самоотверженно помогу.

В этот раз мы заговорили о политике. Я вспомнил, что профессор называл Дэн Сяопина главным коррупционером. Спросил его, почему.

Почему я говорю, что Дэн Сяопин — отец коррупции? Он сказал: «Неважно, кошка чёрная или белая, главное, что она может поймать мышь, поэтому это хорошая кошка». Ещё он сказал: «Неважно, что такое коммунизм и что такое капитализм. Самое хорошее — это зарабатывать деньги». Неважно откуда эти деньги: от капитализма или от социализма. Ещё он сказал: «Тот, кто получает много денег, тот передовой. Его надо принять в компартию». Тогда у простых людей ничего не было — ни прав, ни власти. Они хотят денег. Но откуда, каким образом их получить? Нельзя украсть, нельзя убить — тюрьма ждёт тебя. Только у сыновей и дочерей Дэн Сяопина и его приближённых есть права. У них есть власть. У них есть возможность получить деньги. Тогда по плану разные материалы — сталь, чугун, железобетон — продавались дёшево. Например, тонна стоила сто юаней. Кому-то по плану она выписывалась за сто юаней, а на рынке он уже продавал за тысячу. А у простых людей ничего не было.

Так вместе сосуществовали плановая и рыночная экономика — это первое.

Второе: тогда у нас не было телевизоров и холодильников. Мы не умели их производить. Только экспортировали из Америки и Японии. Если какая-нибудь компания хотела купить телевизоры в Японии, то она должна была получить квоту. Без этой квоты ничего не купишь. А если импортировать за границу наш лес, тоже нужно получать квоту. Без этих квот ничего не сделать: ни купить за границей, ни продать за границу. Кто может получить квоту? Дети Дэн Сяопина и его приближённых.

А третье: покупать землю, чтобы строить многоэтажки. У народа есть земля, но нет денег. Крестьяне продавали свою землю.

Четвертое, например, я руководитель деревни. Я хочу стать руководителем города. Надо дать деньги детям революционеров. Они получали деньги, и всё — руководитель города превращался в руководителя провинции. И поэтому дети революционеров стали богатыми. Они послали свои деньги за границу, в Америку. И сами поехали в Америку. Теперь многие богатые люди там живут богаче самих американцев. Держат деньги в швейцарских банках. Никогда не узнаешь, кто там что спрятал.

Ещё Дэн Сяопин сказал: «Из каждой семьи революционера только один человек может стать чиновником. Остальные должны открывать компании». Старший сын Дэн Сяопина Дэн Пуфан организовал компанию по классу равную министерству. Многие компании дали ему деньги. Он сразу разбогател. Он председатель Всекитайской ассоциации инвалидов. Налогов она не платит. Младший сын Дэн Сяопина Дэн Чжифан наворовал много денег и сейчас убежал в Америку. Две его дочки тоже очень богатые. Самые дорогие пароходы на реке Янцзы принадлежат одной из них. Другая владеет крупнейшей компанией недвижимости Poly. Детям Дэн Сяопина можно получить деньги и детям Цзян Цзэминя тоже можно. Цзян Цзэминь учился у Дэн Сяопина. Сейчас сын Цзян Цзэминя управляет связью всего Китая. А Ли Пэн (бывший премьер-министр при Цзян Цзэмине. — И. Ф.), конечно, учится у них. Сейчас его сын и дочь руководят энергетикой Китая. А Ху Цзиньтао просто слушает Цзян Цзэминя. Его сын тоже руководит компанией. Ещё Вэнь Цзябао (тоже бывший премьер-министр Китая. — И. Ф.). Его сын и жена управляют производством ювелирных изделий. Вэнь Цзябао — известный «артист», он обманывал всех. Мать Вэнь Цзябао уже слепая. Ей, наверное, 90 лет. Она руководит страховой компанией. Эти дети революционеров так делали. А дети руководителей провинций учатся у них. А дети руководителей городов в свою очередь — у них. И даже дети руководителей деревень учатся у детей руководителей городов. Поэтому я говорю, что Дэн Сяопин заложил этот фундамент. Это вся интеллигенция знает. А простые люди не знают.

Си Цзиньпин постепенно начал с этим бороться. Чжоу Юнкан (член Политбюро партии, приговорён к пожизненному заключению. — И. Ф.) — родственник Цзян Цзэминя. Люди вокруг Цзян Цзэминя начали падать. Один упал, второй упал…

Это первое, в чём виноват Дэн Сэопин. Второе — площадь Тяньаньмэнь. Туда ехали студенты со всей страны. Выступили против плохих людей. Они были не против коммунистической партии, нет. Они были не против социализма, нет. Только против таких плохих людей. Было жаркое лето. Они сидели там, наверное, дней двадцать. Потом Дэн Сяопин приказал 38-й армии войти в город. Она стояла недалеко от Пекина. Но командующий армией отказался выступать. Он сказал: «Эти студенты — наш народ». Тогда Дэн Сяопин попросил своего родственника Ян Шанкуня, Ян Шанкунь попросил родного брата, который работал в провинции Шаньси, большой армейский начальник, — и он пришёл со своими танками на Тяньаньмэнь и расстрелял студентов. А потом Дэн Сяопин сказал: «Они контрреволюционеры. Мы просто успокоили их». Работа армии — охранять границу. У них нет права убивать народ. Дэн Сяопин поставил очень трудный вопрос перед руководителями Коммунистической партии: убиты контрреволюционеры или контрреволюционеры убили народ. Сейчас никто не может ответить на этот вопрос. Кто контрреволюционер? Кто? Эти студенты — они контрреволюционеры? Они воевали с вами? Они выступали против Коммунистической партии? Они выступали против социализма? Нет, нет, совсем нет. Почему они контрреволюционеры? Значит, они народ. Но убить народ могут только контрреволюционеры. Сейчас Си Цзиньпин против таких людей. Но он тоже не может ответить на этот вопрос, и поэтому молчит.

Я интеллигент. Раньше я не обращал внимания на политику. Я боялся политики. Хотел только хорошо работать и писать книги. А сейчас каждый день я интересуюсь политикой, потому что сейчас политика хорошая. Си Цзиньпин — хороший человек, хороший руководитель. У него такие же идеи, как у тех, кто тогда сидел на площади. Но ему трудно ответить на этот вопрос. Потому что если он скажет, что это было движение контрреволюционеров и вы убили контрреволюционеров, то его спросят: «Вы считаете, что студенты — контрреволюционеры?». Они выступали против Коммунистической партии? Нет. Они против социализма? Нет. У них было оружие? Нет. Они воевали с вами? Нет. Какие же тогда они контрреволюционеры? Значит, они народ. Кто убивает народ? Только контрреволюционеры! Контрреволюционер — не только Дэн Сяопин, но и Коммунистическая партия.

Поэтому я против Дэн Сяопина, против Цзян Цзэминя, против Ху Цзиньтао. Си Цзиньпин хорошо начал. Он сказал: «Вначале я поймаю тигров, а потом уже маленьких мышей». А самые большие тигры — сын и дочь Цзян Цзэминя, сын и дочь Дэн Сяопина, дети Ли Пэна, Вэнь Цзябао. Надо бить их. Они самые большие.

Я работал почти в десяти местах. В Пекине, Харбине, Гуйлине, Чэнду, Ухане, Тайюане, Гуанчжоу. Почему? Потому что начальники Коммунистической партии были почти безграмотные, крестьяне. Они любили тех, кто им прислуживал. Им были не нужны талантливые люди. Я не хотел прислуживать. Если считал, что работа плохая, сразу же увольнялся, а не меня увольняли. Считалось, что декан вначале должен был быть коммунистом, а потом преподавателем. Поэтому он ничего не знал. Мнение у него неправильное, приказы неправильные. А если преподаватель способный, ему нужно каждый день писать, читать, у него нет времени прислуживать декану. Я был против таких деканов. Ехал ещё куда-нибудь. И хотя я уже старый, мне 83 года, работаю самоотверженно, потому что хочу воспитать студентов, чтобы они стали «мостом» между Китаем и Россией. Cейчас я сам декан, но уважаю своих преподавателей, всё время помогаю им не как те неправильные начальники, которые всё время критиковали меня. У меня хороший ректор, он действительно талантливый. Я тоже учусь у него. Получаю маленькую зарплату, но ничего, у меня есть ещё пенсия. Если заболею, бесплатно получу помощь. Я очень устал. Но русский язык спас меня. И сейчас снова работаю как молодой.

P. S. На этот раз я пришёл к профессору со своей женой. При молодой девушке профессор раздухарился. Всё время шутил, заливисто хохотал. Я спросил его, почему всё-таки приёмный отец забрал его к себе. Чем он ему так понравился? Почему приёмный отец назвал умненьким двухлетнего малыша, который даже не умел говорить? Профессор окончательно развеселился.

— Вы, — кричал он мне, грозя пальцем, — разгадали мой секрет! Только никому не рассказывайте!

И он заново поведал историю своего рождения и усыновления. Только теперь она приняла совсем другой оборот. Я не знаю, какой из вариантов правдивей. Но знает ли это сам профессор? Или его буйная фантазия так преображает реальность, что он сам не отличает правду от вымысла? На это я никогда не узнаю ответа.

Профессор Володя в наше время

Когда моя мама была молодая, она была студенткой. Вместе с другими соучениками она бросила университет и пошла в армию Гоминьдана в начале антияпонской войны. Тогда приёмный отец был их руководителем. И он заметил маму — такая стройная, красивая, воспитанная. И отец пригласил её к себе домой работать. Она работала начальницей всех служанок. А через некоторое время оказалась в положении. Первая, вторая и третья жены сердились. И отослал её далеко, чтобы она вышла замуж. А через два года он специально поехал к нам, посмотрел на меня и привёз к себе домой: «Это мой приёмный сын». Так я стал приёмным сыном генерала Лю Шана, правой руки Чан Кайши.

Вкус друга

Выше я писал про собак. Поедать их — в Китае дело, в общем-то, обычное и привычное. Тот же радетель образования Мэн-цзы ещё две с половиной тысячи лет назад говорил: «Пусть усадьба в 5 му будет обсажена тутовыми деревьями, тогда пятидесятилетние смогут одеваться в шелка! Пусть при разведении кур, поросят, собак и свиней кормят их в надлежащее время, тогда семидесятилетние смогут питаться мясом!». В одном из русских переводов, Л. И. Думана, «собаки», кстати, этично опущены.

Но вообще китайцы едят всё, что движется.

Туша собаки в ресторане. Дунгуань

Гуляю я как-то по парку. Рядом со мной приземляется горлица. Складывает крылья. Не успевает она пройти и пару шажков, как тут же рядом притормаживает мотоциклист, моментально откручивает птице голову, приторачивает её к поясу и уезжает. А наблюдающий эту картину охранник парка ему ещё так приветливо машет.

Или вот, в Москве мне как-то звонит знакомый китаец. Говорит:

— Я голубя поймал. Как вы их готовите?

Я ему:

— Что ты, что ты! Не вздумай есть наших русских голубей! Во-первых, многие у нас и так недолюбливают китайцев, что будет, если вы ещё всех голубей переловите? А во-вторых, у нас экология так себе, голуби отравлены вредными химикатами.

А он мне:

— Да нет, у вас экология куда лучше, чем у нас в Китае!

Так и не знаю, прислушался он к моему совету или нет.

Или вот, подарили мы племяннику моей жены котёнка. Передали через его родителей. Приходим к ним в гости на следующий день — никакого котёнка и в помине нет. Я спрашиваю малыша:

— Где котёнок?

А он:

— Какой ещё котёнок? Не видел никакого котёнка!

А родители отворачиваются в сторону и так воровато облизываются. Племянник продолжает:

— Котёнка не видел, зато суп вчера был вкусный!

Или: позвонил как-то нам дядя жены. Говорит, ехал по дороге, сбил случайно двух собак. Ну не пропадать же добру — подобрал их и зажарил.

Но всё-таки китайская психология остаётся для меня загадкой. Едят они собак — бог с ним. Но как может один и тот же человек есть собак и в то же время по-дружески играть с ними, гулять и возиться? Это всё равно что если бы я, скажем, дружил с неким Петей, гулял и играл, а потом взял бы и сожрал. В голове ведь не укладывается, правда?

Раньше я думал, что есть некое разделение. Одни китайцы поедают собак. Это их давняя традиция. Они даже не подозревают, что собака может быть другом человека.

Но есть другие китайцы, новомодные. Они чинно прогуливаются по паркам с собаками на поводках. И презирают тех, первых, китайцев. Пару лет назад у нас в Южном Китае стало популярным заводить северных собак — аляскинских маламутов, хаски и прочих. Произошло это после того, как китайцы насмотрелись американских сериалов типа «Игры престола», где подобные собаки играли роль сказочных волков. То, что климат для них, мягко говоря, не вполне подходящий, да и характер у этих собак трудный, местные жители как-то не учли. Те из них, кто побогаче и владеет частными домами, посадили собак во дворах на цепи и в клетки. А то, что маламуты и хаски непригодны к сторожевой службе, не умеют пугать прохожих, лаять и кусаться, им тоже невдомёк. В дом собаку пускать не хотят. Ведь она пахнет собачатиной, писает и какает повсюду. О том, что можно научить её справлять свои дела во время прогулки, эти люди тоже не догадываются. Иногда выводят собаку погулять, но не с воспитательной целью, а так, чтобы покрасоваться перед соседями: глядите, какой у меня пёс! За две тысячи американских долларов взял. Погуляют чуть-чуть — и тут же обратно в клетку заталкивают. Говорят, собака и сама гулять не хочет. Ведь на улице жарко. По двору бегать тоже не дают. Ведь северные собаки любят рыть землю. Не дай бог, ещё повредит какое-нибудь ценное растение. Оно тоже не просто так растёт, а чтоб соседи увидели. Не какое-то там обычное растение, а дорогое, за тысячу долларов! Растений этих немного, и высажены они, как правило, вдоль ограды. А сам участок устлан дорогой гранитной плиткой. Так что сидит бедная собака в клетке, гадит под себя и плачет с тоски. Дует ветер, шелестят листья кокосовых пальм. «У-у-у!..», — по ночам несётся со всех сторон по переулкам коттеджных поселков. Китайцы — люди суеверные. Волнуются: собака воет. Это к чему? К чему непонятно, но точно не к добру. Значит, нужно по-быстрому избавиться от такого питомца. Отдать его, скажем, в приют. Так что популярность северных собак пошла на убыль. Теперь их стало намного меньше. Можно спать спокойно. За воротами частных домов сидят тихие пудели и болонки.

Так вот, я полагал, что пожиратели собак и их содержатели — две разные субкультуры. Они абсолютно не пересекаются. А двоюродный брат моей жены содержит ресторанчик, где готовят пищу из собак и кошек. И в то же время ухаживает в своем доме за собакой, да ещё незрячей. Кормит её, поит, играет и возится. Всё как полагается.

Не пойму я этого, честное слово.

Ректор Вася[2]

С ректором было сложно поговорить.

Он постоянно отказывался: — Не надо про меня писать.

Я не знаю, почему.

Может быть, он боялся. Считал, что разговор коснётся политики. Годы тюрьмы и ссылки не прошли даром. Намертво впечатались в подкорку сознания.

Моя жена понимала его.

— Конечно, он боится, — говорила она. — Он же известный.

Вот и профессор Володя, рассказав историю своей жизни, испугался.

— Не надо ничего публиковать, — говорил он. — Кругом шпионы. Они всё узнают, и вас вышлют из страны.

— Что узнают? — удивлялся я. — Вы же ничего страшного не рассказали. А «культурную революцию» давно уже осудили.

Но он всё равно боялся.

А может быть, ректор просто скромничал. Считал, что не заслуживает, чтобы про него писали.

Но сегодня он пригласил меня поехать вместе на встречу в какую-то очередную Ассоциацию русско-китайской дружбы. Бог знает, чем занимаются эти ассоциации. Целый этаж одинаковых кабинетов в офисном здании. Хозяин, лаобань, с прической бобриком и короткой массивной шеей. Низко кланяющиеся услужливые сотрудницы с пришитыми на лица улыбками. Таких ассоциаций в городе пруд пруди.

Медленным крабиком наша машина ползёт в пробках.

Ректор перестаёт говорить по телефону.

Замолкает.

Смотрит в окно.

За окном унылые блёклые коробки покрытых туалетной плиткой домов.

Я пользуюсь моментом.

И достаю диктофон.

Ректор вдруг забывает о прошлых отказах.

И начинает рассказ.

Моё русское имя Вася. Меня так назвали советские преподаватели. Каждому студенту обязательно давали русское имя. Я учился русскому языку в Харбинском институте иностранных языков. Я поступил в 1950 году, а окончил институт в 1953 году. После этого меня отправили сюда в Гуанчжоу, и я стал преподавателем русского языка в Педагогическом институте. (Сейчас — Южно-Китайский педагогический университет, по-китайски Хуанань шифань дасюе, поэтому китайцы сокращенно зовут его Хуаши. Один из наиболее известных в мире китайских вузов, отобран в специальную программу государственного финансирования «Проект 211». — И.Ф.) Работал три года. В 1956 году опять вернулся в Харбин и стал аспирантом у советских специалистов.

Когда я поступал в институт, вступительные экзамены не сдавали. Нужно было просто пройти собеседование. Тогда было так мало учеников в средней школе, что любой из них мог поступить в университет. Собеседование было очень коротким, просто слушали, что и как вы говорите, какие у вас мысли, хорошие или плохие. Я считался передовым студентом. Меня рекомендовал к учёбе в институте Юношеский коммунистический союз Северо-Востока. Ещё в школе я подпольно вступил в него. Тогда Коммунистическая партия и Гоминьдан боролись друг с другом за то, чтобы занять Северо-Восток. Когда я учился в средней школе, уже был против Гоминьдана. Поэтому меня считали выдающимся студентом.

Я родился в семье большого помещика. Тридцать семей помогали нам обрабатывать землю. Война против японцев кончилась в 1945 году. Когда я учился в начальной школе, то ничего не понимал. Даже не знал, что я китаец. Просто знал, что живу в Маньчжоуго (марионеточное государство, созданное японцами. — И.Ф.). Знал, что есть император Пу И. Когда мне было четырнадцать лет, в сентябре 1945-го, Коммунистическая партия заняла Северо-Восток. Моих родственников посадили в одну камеру с Пу И. Отец не получил образования, поэтому он ничего не понимал в политике: за что борется партия, за что Гоминьдан. Знал только, что, если есть лишние деньги, надо купить ещё земли. Земля, земля, земля. Земля у нас была очень обширная, очень много её было. Тогда компартия отбирала землю у крестьян. Когда коммунисты попытались войти в наше село, моя семья их не пустила. Мои дед и отец начали этот конфликт, потому что думали, что коммунисты — это мафия. Мой отец погиб, и моя семья разрушилась. Но я не винил в его смерти компартию. Он сам не понимал, кто прав. У них не было знаний. После этого моему младшему брату пришлось, наоборот, помогать крестьянам пасти коров. Когда я через пять лет вернулся в деревню, я увидел, как моей родне тяжело жить. Нечего есть.

Но тогда я решил уйти. В деревнях хозяйничали коммунисты, в городах — Гоминьдан. Я хотел уйти подальше и от тех, и от других. Я уехал в Шэньян. Начал работать. Эти пять лет я продавал газеты, чистил обувь. Тётя помогла мне вернуться в школу. Она была учительницей средней школы. Её муж, дочери, все работали в школе. После освобождения я решил, что нужно обязательно учиться дальше. До этого учились в основном дети из богатых семей. Бедные дети не могли учиться. Поэтому я очень ценил этот шанс учиться.

Русские преподаватели вели у нас занятия, а китайские просто были ассистентами, помогали нам выполнять задания. Харбинский институт иностранных языков был военным институтом. Ректор был генералом военно-воздушных сил. Нас хотели отправить в Корею переводчиками. Тогда шло противостояние с американцами. Но мы не знали этого. Только через четыре месяца узнали. Тогда СССР помогал нам в войне, нас тренировали советские специалисты, поэтому было нужно много переводчиков. Но когда я окончил университет, война закончилась, и всех выпускников отправили работать в департаменты промышленности и образования.

Когда я учился, СССР считался нашим братом. И я очень гордился, что учу язык брата. Я был старостой группы. Очень старался хорошо учиться. И очень любил Сталина. Хотел быть «мостом дружбы» между Китаем и Россией. Тогда был очень горячим человеком, хотел посвятить свою жизнь компартии.

Когда я приехал в Гуанчжоу, в Педагогическом институте было всего пятьсот студентов, меньше ста преподавателей, из них только десять — двадцать молодых. Мало кто знал русский язык. Я был одним из пяти, считался очень красивым и выдающимся. Ведь я знал не только русский, но и хорошо говорил на мандаринском. А тогда в Гуанчжоу все говорили только по-кантонски. Многие девушки меня любили. Но я был инспектором курса, мне нельзя было вступать в отношения со студентами. Но одна девушка меня слишком любила. За это меня много критиковали, ругали и даже сняли с должности. Это была кантонская девушка. Она уже умерла. После неё я решил, что лучше связать судьбу с северной девушкой. Всё-таки не очень привык к кантонским девушкам. После этого познакомился со своей будущей женой. Она была учительницей в школе. Тоже из семьи помещика. У её семьи реквизировали имущество.

Вася (крайний справа в третьем ряду) с однокурсниками и русскими преподавателями. Харбинский институт иностранных языков. 1953 г.

Вася с женой в молодости

Поскольку у меня была работа, я смог перевезти маму в город. Наша фамилия очень известная у нас в округе, мама тогда жила в нашем родовом селе, где у всех та же фамилия. У меня ещё есть две младшие сестры и два младших брата. Я говорил им, что, если вы хотите изменить свою судьбу, обязательно надо учиться. Сёстры уже вышли замуж, но братьев я смог уговорить. Один окончил нефтяной институт, сейчас живёт в городе Ланчжоу.

Два года я учился в аспирантуре. Учился очень много, хорошо овладел русским языком. Изучил фонетику, грамматику. Со всего Китая набрали тогда всего двести преподавателей учиться у советских специалистов фонетике и грамматике. И я был одним из них. Очень старался тогда. Когда вернулся обратно, все студенты были очень довольны, что занимаются со мной.

Моя жена поступила на факультет русского языка нашего института. Стала студенткой. Её семья из тех же мест, что и моя, ещё наши отцы были знакомы. Вообще я никогда не забывал о своей родине, о своём родовом селе. Оно существует до сих пор. А в то время там все были без образования. Только я один вышел в люди. Пять лет назад я построил там здание для всех жителей, чтобы они могли проводить досуг, играть в пинг-понг и так далее.

Моя жена младше меня на пять лет. Первого ребёнка она родила в 1958 году, когда была на втором курсе. Когда она кончила Педагогический институт, её отправили работать в Цзинаньский университет преподавателем русского языка. (Цзинаньский университет — один из ключевых китайских вузов, наряду с Хуаши входит в программу «Проект 211». Главный кампус находится напротив Хуаши. — И. Ф.) Мы жили вместе в кампусе Педагогического института.

Когда я учился в аспирантуре, началась борьба с «правым уклоном». Из двух тысяч студентов нашего института пятьсот человек зачислили в «правые уклонисты». Несколько дней меня допрашивали: «Ты „правый“?». Я говорил: «Нет, никакой я не „правый“». Я сказал, что никогда не занимался политикой и не буду ей заниматься. Я только учусь у специалистов из Советского Союза. После того как я вернулся на работу в Гуанчжоу, я надеялся всю жизнь спокойно преподавать. Но неожиданно началась «культурная революция». Всех интеллигентов объявили «правыми». Моих коллег задержали и обвинили в том, что они «правые уклонисты». Они это признали. Только я возмутился. Я вышел вперёд и сказал: «Нет! Они все хорошие люди». Их освободили. Но запомнили, что я лидер. Я заступился за них. Значит, я самый плохой. Через какое-то время меня cхватили и стали спрашивать, кто мой руководитель. Обвинили меня в том, что я «правый», против Мао Цзэдуна, против «культурной революции». Обвиняли меня в том, что я скрывал своё происхождение, что я генетический враг революции. Меня били железными прутьями в пластиковой оплётке. Я объявил голодовку. Я хотел доказать, что я не «правый». Три дня голодал. Тогда меня перестали бить. Отправили работать уборщиком — мыть туалет, посуду. Даже разрешали уходить домой. Но после того как хунвейбины окончательно победили, меня посадили в тюрьму. Я просидел три месяца.

После тюрьмы меня отправили трудиться в деревню под городом Шаогуань. Каждый день сажал овощи, строил дома, пас буйволов. Принимал роды у буйволиц. Нужно было внимательно за этим следить. Если бы буйволица умерла во время родов, то обвинили бы меня. Тогда я заметил, как мать-буйволица любит своего телёнка. Когда рождается телёнок, буйволица вылизывает его с головы до ног. Я видел, как усердно она это делает, с какой радостью. Все говорят, что буйвол — грязное животное. Но на самом деле это не так — буйвол никогда не гадит там, где сам живёт. Буйвол очень любит чистоту. Я видел, как мать вылизывала своего ребенка, и чувствовал, что это любовь.

Еды в деревне было очень мало. Давали всего двадцать цзиней риса в месяц. Я варил рис. Ещё я кормил куриц. Если курица снесла яйцо, я мог сварить его вместе с рисом. Собирал на горе дикие растения, варил из них суп.

Я трудился в этой деревне два года. Потом разрешили на месяц вернуться домой. Но опять начались неприятности. Меня вызвали и сказали, что я молодец. Исправился. Принял линию Мао Цзэдуна. И теперь могу совершить подвиг. Потребовали дать показания на моих друзей — декана факультета русского языка и его заместителя. Сказать, что они против «культурной революции». Против Цзян Цин (жена Мао Цзэдуна, одна из инициаторов «культурной революции». — И. Ф.). Но они не были против. В прошлом они участвовали в коммунистическом подполье. Декан — в Америке, а его заместитель — в Гонконге. Я не мог оговорить своих друзей. Я ударил кулаком по столу. Закричал: «Какой, к чёрту, подвиг! Нет никакого преступления. Поэтому не может быть и подвига!». Тогда меня назвали контрреволюционером. Сказали, что я умру вместе с ними. «Что ж, — ответил я, — умирать так умирать». И меня снова отправили в деревню. Шли годы. Когда меня посадили, старшей дочке исполнилось десять лет, младшей — восемь, сыну — шесть. Мы больше ни разу не виделись. Они плакали, что не помнят, как выглядит их папа. В общей сложности я провёл там десять лет, с 1968 по 1978 годы.

Но благодаря жизни в деревне я за эти десять лет, во-первых, приобрёл хорошее здоровье, а, во-вторых, самостоятельно изучил японский язык. Через шесть лет пребывания в деревне режим смягчился. Мне казалось, меня скоро освободят. Отношения с СССР тогда уже испортились. Казалось, что русский язык уже не пригодится. Считали, что тот, кто изучает русский язык, — ревизионист, за Хрущёва. Как раз в этот момент стали развиваться отношения Китая с Японией. Поэтому я начал изучать японский. Если бы я дальше занимался русским языком, все бы думали, что я враг. Я выучил японский благодаря знанию фонетики русского языка. Ведь я знал, что есть буква, а есть звук. Знал, как произносится каждая буква: «а, и, у, э, о». Знал, как сочетаются звуки и получаются слова. Фонетика японского языка устроена похоже. Я сразу же понимал разницу между звуками китайского, японского и русского языков. Мог их сравнить. Потом много раз произносил. Русское «у», японское «у», китайское «у». Когда пас буйволицу, кричал на неё по-японски. Крестьяне смеялись: «Вот человек, учит иностранный язык, а поговорить, кроме коровы, не с кем!». Я изучал японский и ждал, ждал освобождения. Но оказалось время ещё не пришло. «Банда четырех» оставалась ещё у власти. Я ждал ещё четыре года, пока в конце концов не пришёл к власти Дэн Сяопин. Семье разрешили меня навещать. Дэн Сяопин освободил всех интеллигентов. Меня освободили последним из всех тех, кто трудился вместе со мной.

Вася во время ссылки в деревню. 1972 г.

Как и положено ректору, наш ректор очень занят.

Его практически невозможно поймать.

Я несколько раз договаривался с ним о новой встрече, но он постоянно переносил её.

Но сейчас мне улыбнулась удача.

Мы сидим с ректором в его кабинете на кожаном диване. Рядом — дубовый стол длиной в несколько метров.

Сбоку — дверь в отдельную комнату, где ректор может поспать, если устал.

С восьмого этажа открывается вид на город. Вдали маячит изящная Сяо Мань Яо — «тонкая талия», городская телебашня, вторая в мире по высоте.

Нашу беседу постоянно прерывают люди, которые входят в кабинет с бумагами на подпись.

К ректору можно зайти в любой момент, минуя секретаря.

Ректору чуждо чванство. Он прост и демократичен. Я вспоминаю слова его старого товарища, профессора Олега: «Он много страдал».

Он много страдал.

Передо мной извинились. Сказали, что меня сослали в деревню по ошибке. Мне вернули зарплату и должность. Спросили, кем я могу работать. Я сказал, что могу преподавать японский. Во время «культурной революции» хунвейбины сожгли книги. Когда я вернулся, никаких учебников на китайском языке не было. Но я же изучал японский. Поэтому я взял экзаменационные пособия и задачники на японском, и мы вместе со специалистами по этим предметам перевели их на китайский. Пособия по физике, химии, математике и даже музыке — любые. Эти пособия раздали студентам, чтобы они по ним сдавали экзамены. Так, благодаря японскому языку на юг Китая вернулось образование.

Мой коллега — декан факультета русского языка, открыл своё издательство и напечатал эти книги. До сих пор я печатаю книги в его издательстве. Жена заместителя декана во время «культурной революции» покончила жизнь самоубийством. Её заставляли оговорить мужа, сказать, что он уклонист. Она не выдержала и выбросилась из окна. Многие мои знакомые в те годы не вынесли мучений и покончили с собой.

Потом на основе японских учебников я написал свой учебник японского языка в трёх частях: грамматика, фонетика, лексика. Он выдержал три переиздания.

Создал факультет японского языка в Педагогическом институте. Из тех, кто сдал государственный экзамен, мы могли принять только двадцать пять самых лучших. Но потом я понял, что двадцать пять — это мало. Я уже издал к тому времени свои учебники. Я решил открыть свою образовательную передачу на радио на основе этих учебников, чтобы как можно больше людей могли выучить японский язык. Это радио вещало не только на Гуандун, но и на другие южные провинции — Цзянси, Хунань, Хайнань… Слушатели из Гуандуна имели возможность учиться японскому у меня в Хуаши. В то время во всём Китае единственная студия иновещания была в Пекине — на английском языке. А моя передача была первой на японском языке. Она существовала семь лет в радиоформате и ещё один год на телевидении.

Первый раз мне предлагали вступить в партию ещё в 1956 году, когда послали в Харбин учиться в аспирантуре. Тогда наши лидеры обратили на меня внимание как на способного юношу и хотели рекомендовать в компартию. Вначале тебя считали кандидатом, нужно было ещё несколько лет проходить подготовку, доказывать, что ты достоин быть членом партии. Но потом моих преподавателей и самых способных одногруппников зачислили в «правые уклонисты». Поэтому я решил никогда не вступать в партию. И только почти тридцать лет спустя, в 1984 году, стал членом партии. Но не коммунистической, а демократической партии «Общество 3 сентября». Хорошо, что я не вступил в компартию. Потом я узнал, что меня хотели выдвигать в губернаторы провинции. Тогда я бы не стал ректором.

В 1984 году меня выбрали председателем профсоюза института. Я сразу же сказал, что молодым людям слишком сложно попасть в университет. Моей старшей дочке пришлось поступать три раза. Она сдала экзамен очень хорошо, заняла почти первое место. Но из-за того что её папа — контрреволюционер, не могла попасть в университет. На следующий год поступила в профессиональный технический институт, но я не считал, что это хорошо. Сказал ей, пусть подождет ещё год. На третий год наконец-то поступила в Гуанчжоуский университет, училась там четыре года английскому языку. После этого нашла работу в американском консульстве. Работала там пять лет. Её одногруппники потихоньку уезжали в Америку учиться. Она накопила деньги и тоже поехала в Америку.

Вася (справа) с коллегами ведёт передачу на радио

В общем, я посоветовался с проректором Педагогического института, с которым мы были дружны. Решили открыть курсы и набрать всех тех, кто хочет учиться, неважно, выпускников, рабочих или служащих. Они могли поступать к нам без госэкзамена, учиться два года и получить сертификат Хуаши. Набрали двадцать пять человек. Через два года с помощью своих сертификатов эти студенты нашли хорошую работу. Весь первый набор был из города Чжуншань. Когда в руководстве Чжуншаня услышали об этом, были очень довольны. Решили меня наградить. Перевели мне деньги: 900 юаней за каждого студента. А я перечислил их Хуаши. Руководство института очень обрадовалось возможности получать такой дополнительный доход. Поэтому рекламировали мою деятельность как новый этап в развитии образования всего Китая. Проректор поехал на конференцию в Ухань и там рассказывал о моих курсах, о том, что это путь для повышения дохода преподавателей и, соответственно, улучшения их уровня жизни. Тогда ещё была жива жена Чжоу Эньлая, она была председателем Всекитайского комитета Народного политического консультативного совета Китая. Она поддержала идею открывать такие курсы по всему Китаю, чтобы университеты могли получать дополнительный доход. Так я стал известным по всей стране. Руководство провинции дипломировало меня как выдающегося преподавателя, все стали нахваливать мой учебник.

В 1987 году Министерство образования отобрало одиннадцать преподавателей японского языка для поездки в Японию, в этой группе я был единственным из провинции Гуандун. Это была моя первая поездка в Японию. Я был в шоке. Я понял, что в Японии построено то самое социалистическое общество, о котором в юности нам рассказывали советские специалисты. Нет разницы между деревней и городом. Выглядят одинаково. Нет разницы между интеллигентами, рабочими и крестьянами. Одеваются одинаково. Уровень жизни одинаковый. Хотя 40 лет назад Япония проиграла войну, за эти 40 лет она обошла нас. Благодаря чему? Благодаря образованию. А Китай упустил эти 40 лет. Потому что у нас не было системы образования. Университетов очень мало. Поступить в них практически невозможно. Нужно дать молодым людям шанс учиться. Я понял, что страна так и останется отсталой, если не будет развитой системы образования. Моя младшая дочь тоже поступила только с третьего раза. Она сильно переживала и плакала. А когда сын поступал, ему советовали поступать в Высшую партийную школу. Но я посоветовал ему учиться в Цзинаньском университете, в конце концов он поступил, окончил там аспирантуру, стал магистром и, получив стипендию, уехал в Америку.

Я решил, что, вернувшись в Китай, открою свой университет. Меня выбирали председателем профсоюза Педагогического института на три срока по три года. Но в последний срок я уже хотел уволиться. Поехал в Америку к дочери и сыну. То, что там увидел, было ещё бо́льшим шоком для меня. Там учились несколько моих студентов из Китая. Они показали мне американские университеты — Нью-Йоркский и Вашингтонский.

Дочь с сыном боялись, что мне станет скучно просто так без дела сидеть, поэтому предложили мне набрать небольшой класс для обучения японскому языку. Набрал трёх-четырёх учеников, китайцев. Платили мне сразу после урока. Один раз кто-то из них заплатил больше. У меня зрение плохое, я не сразу понял. Долго мял бумажку. Потом говорю: «Вы мне дали больше». А ученик говорит: «Нет, это не больше. Это дополнительная плата за то, что вы хорошо преподаёте». Я работал три месяца. Заработал четыре тысячи долларов. По тем временам немало. За это время я достиг пенсионного возраста. Так что, вернувшись в Китай, вышел на пенсию и занялся созданием собственного университета на основе своих курсов. Это было в 1992 году.

Когда я уезжал в Америку, все говорили, что я больше не вернусь: во-первых, двое детей в Америке, во-вторых, меня так мучили во время «культурной революции». Но я сказал, что обязательно приеду.

Побывав в Японии и Америке, я увидел, как образование меняет судьбу человека. Не только твою, но и твоих детей. Я видел, что в Китае много людей, которым недоступно образование. Я решил создать университет с такой же программой, как и в государственных университетах, и выдавать свой диплом. Пусть наш диплом не признаётся в Китае, но мы дадим людям шанс учиться. Будем преподавать ту же программу, что и на первых трёх курсах госуниверситета, учить людей английскому, японскому языкам, чтобы они могли найти работу.

Тогда мы занимались на территории Хуаши. Я, будучи председателем профсоюза, построил там здание клуба для преподавателей. Вот в этом клубе и проходили занятия. Там собирались многие преподаватели, которые уже вышли на пенсию. Я сказал им: «Вам нечего делать, у вас много свободного времени! Давайте вы будете преподавать для моих студентов». Так я набрал первых преподавателей. Мой нынешний проректор, господин Ся, помог мне заработать первые деньги. Группе специалистов нужно было изучить японскую электронную технику. Чтобы понять, как что работает, им понадобилось знание японского языка. Тогда Ся работал переводчиком у них в компании в городе Сиань. Они собрались здесь в Гуандуне открыть филиал. Ся привёз ко мне этих специалистов, сто человек. Три месяца я преподавал им японский язык по своему учебнику. Так я заработал первые сто тысяч юаней.

В шестьдесят лет люди ещё здоровые, сильные. Можно дальше работать. Поэтому, когда я отправился оформлять регистрацию университета, я сказал чиновникам: «Шестидесятилетний возраст — это богатство. Богатство — знаниями. Не надо отказываться от таких людей, пусть они продолжают работать, обучать других людей». Правительство согласилось со мной и разрешило зарегистрировать университет.

Когда мы получили регистрацию и повесили табличку «Частный университет», это сильно повлияло на Гонконг, Макао и т. д. Все комментировали, что в Китае разрешили не только частный бизнес, но и частное образование.

Тогда в Китае изменилась государственная политика. Когда университет уже открылся, на XIV съезде КПК сказали, что надо развивать образование. Благодаря этой политике на меня обратили внимание. Секретарь компартии провинции Гуандун услышал, что есть такой частный университет, и приехал ко мне. Он спросил меня, зачем я создал университет. Я рассказал. Тогда он спросил, что мне требуется. Я сказал, что, во-первых, мне нужна земля, а, во-вторых, чтобы мы вошли в план ЕГЭ.

Нам выделили место недалеко от нынешнего Олимпийского комплекса, но земля там стоила очень дорого. У меня не было таких денег. Нашёл землю в другом месте, рядом с парком Тяньхэ, и арендовал её за все свои сто тысяч юаней. Территория бывшей фабрики размером в два баскетбольных поля. Мы провели там семь лет. В 1999 году сменился губернатор провинции. Новый губернатор сказал, что университет сильно развился. Уже 1800 студентов, нужно построить общежитие.

Я катался на велосипеде вокруг Гуанчжоу, искал место. Увидел эти дома, где мы теперь находимся. Они были заброшены. Стояли недостроенные. Посоветовался со своими сотрудниками: «Нормальное место?». — «Нормальное». Снял эти дома. Зарентовал четыре автобуса, и мы переехали сюда со всеми студентами. За два месяца мы провели воду, электричество. Построили одноэтажные здания с аудиториями. Тут ещё были два ангара: один мы перестроили в концертный зал, а другой — в хозяйственный корпус.

Деловая палата ЦК КПК попросила меня сделать доклад: зачем я открыл университет, какие у меня сложности и пожелания. Мы поехали с председателем одного комитета в правительственную резиденцию Чжуннаньхай. Ему было 78 лет, мне 68. Я провёл в Пекине семь дней. Рассказал, что у меня всё в порядке, только не хватает земли. Но за территорией университета есть свободная земля. Они сказали: «Хорошо, мы вас поняли. Можете возвращаться домой». А потом раздался звонок. Мне позвонили из Чжуннаньхая и посоветовали познакомиться с Чэн Сыюанем. Сказали, что он очень влиятелен. Он приятель Чжоу Эньлая, заместитель председателя НПКСК, когда-то был секретарем руководителя Гоминьдана Ли Цзунжэня. Мы с этим председателем поехали к нему в гости. Он сказал, что охотно нам поможет. Спросил: «Сколько вам лет?». Председатель говорит, что ему 78. Я: «А мне 68». Чэн рассмеялся: «Вы ещё молодые. Мне уже за девяносто». После этого он написал письмо руководителю провинции с просьбой продать мне эту землю. Я заплатил двести двадцать юаней за му, а сейчас му даже за два миллиона не купишь.

И вот как-то мне звонит человек из американской компании «Морган Стэнли» и говорит, что мы не можем здесь находиться. Они уже купили эти дома. И хотят их продавать. Я говорю: «Я не могу уехать. Здесь уже живут мои студенты. Их три тысячи». Это было 4 июня, как раз в годовщину выступления на площади Тяньаньмэнь. Я говорю: «Вы хотите, чтобы студенты вам устроили новую Тяньаньмэнь?». Предложил: «Приезжайте, посмотрите, сколько я здесь всего сделал. Провёл воду, электричество, посадил деревья». Он говорит: «У меня нет времени. Но у меня есть представитель в Шэньчжэне, он может с вами встретиться». Я встретился с ним в районе Тяньхэ. Вместе пили чай. Я рассказал ему, как организовал университет, как всё здесь обустроил, как на мою деятельность обратило внимание правительство. Сказал, что Чэн Сыюань — почётный ректор моего университета. Чэн просил меня развивать университет, чтобы университет вошёл в государственную образовательную программу. Он растрогался. Говорит: «Чэн Сыюань? Я его знаю. Он преподаватель моего преподавателя». Потом он спросил: «Вы сможете со мной съездить в Пекин? Прямо завтра». Я сказал: «Хорошо». И поехал в Пекин.

Это было в 2003 году, в разгар птичьего гриппа. Я взял с собой двоих сотрудников. В аэропорту всем измеряли температуру. Жара. Вошли в самолет, он полупустой. Все в масках сидят. Прилетели в Пекин, а там на улицах ни одного человека. Утром в ресторане на завтраке тоже только мы, больше никого.

Поехали в головной офис «Морган Стэнли» на встречу. Я думал, что там будут одни американцы. А там пятнадцать китайцев, все молодые. Обменялись визитками. Они звонят в Гуанчжоу, спрашивают у покупателя, за сколько возьмёт эту землю. Один говорит: «850 юаней за квадратный метр, за всё — 85 миллионов». Другой предложил 75 миллионов, третий — 72. А мы были готовы купить только за 65. В кредит. Они говорят: «Мы её сами купили за 70. Может, дадите ровно 70?». Я согласился. Сказал им: «Мы занимаемся образованием. А те, другие, — рыночные спекулянты». Они закивали. Я говорю: «Расскажу вам одну историю. В 2002 году я тоже хотел купить эту недвижимость. Но нужно было оформлять сделку через Промышленный коммерческий банк. Денег не хватало. Кредит можно было взять только в том же банке. Главный офис у них, как и у вас, тоже в Пекине. Пришлось лететь в Пекин, чтобы ужинать вместе с их руководством. Как раз в это время мой сын прилетел из Америки в Китай. И я попросил его не лететь в Гуанчжоу, а остаться и ждать меня в Пекине. В то время банковских карточек не было. Я взял с собой десять тысяч юаней наличными, чтобы их угощать. А там пятнадцать человек. Покупал и еду, и выпивку. Потратил восемь с половиной тысяч. Когда приехал в гостиницу к сыну, рассказал ему об этом. Он возмутился: „Отец, зачем ты так соришь деньгами? Это же тысяча долларов. В Америке такое невозможно“. А я ещё у своего студента взял деньги в долг, чтобы оплатить ужин. Потратился ведь на жильё, дорогу. Денег на ужин не хватило. Говорю сыну: „На самолёт уже нет денег. Давай поедем в Гуанчжоу на поезде. К тому же мы уже давно так не ездили“».

В этот момент один человек из «Морган Стэнли» прервал мой рассказ. Спрашивает: «А как зовут вашего сына?». Я называю его имя. Он: «Да вы что? Быть не может!». Очень удивился. Говорит: «Дайте мне просто залог 10 миллионов и берите эту землю. У вас есть сейчас хотя бы 10 миллионов?». Я говорю: «Нет. У меня только два». Он говорит: «Хорошо, берите». Теперь настал мой черед удивляться. Когда вернулся в гостиницу, позвонил сыну. Оказалось, что эти люди — участники событий на Тяньаньмэнь. Они из-за этого убежали в Америку. А мой сын — адвокат. Это он помогал им оформлять грин-карты.

Так я купил эту землю. Нельзя создавать университет, не имея своей земли. Сейчас у меня в Цинъюань пятьсот му земли, а здесь — двести. Так что я создавал университет в три шага. Сначала снимал территорию, потом покупал её, потом строил. Знаете, сколько лет я строил здания учебного корпуса и столовой? Восемь. Знаете, сколько мне пришлось получить печатей? Тридцать тысяч. Почему? Потому что у нас в государстве слишком много чиновников и слишком большая коррупция. Я не платил им деньги, вот и пришлось от всех получать эти печати. Но хорошо, что я не давал им взяток. Иначе сегодня не сидел бы на этом месте. Давать взятки и получать их — одно и то же. Посмотрите, сколько сегодня чиновников посадили. Я не такой человек, чтобы давать взятки, слишком честный. Мог бы сейчас быть очень богатым, но я не так устроен.

Исполнилась моя мечта — давать образование бедным людям. Для четырех тысяч студентов обучение стало дешевле на десять тысяч юаней. Двадцать три года назад я купил в городе Цинъюань пятьсот му земли. Построил там четыре здания учебных корпусов. Начиная с 2004 года отправлял туда учиться тех студентов, кто победнее. И сейчас каждый год отправляем туда несколько сотен студентов. Учиться там вдвое дешевле, чем в Гуанчжоу: если здесь обучение стоит, скажем, 9600 юаней в год, то там — всего 4800. На третий год эти студенты возвращаются сюда доучиваться. Многие из них уже окончили учёбу и нашли неплохую работу. Во-вторых, мы учредили стипендии для тех, кто хорошо учится. В-третьих, мы учим бесплатно тех студентов, кто на госэкзамене набрал баллы на учёбу в университете более высокого уровня, но пошёл к нам. Ещё оплачиваем половину денег за учёбу тем нашим студентам, кто получает второе высшее образование в государственных вузах, а потом остается у нас работать. Уже потратил один-два миллиона на эти программы. Другой способ помощи студентам — платим им небольшие деньги за то, что они помогают убирать аудитории, территорию университета, дежурят в библиотеке и т. д.

Я уже говорил, что считаю, образование меняет судьбу человека. Я использовал образование, чтобы менять судьбы других. Эту идею я тоже реализовал.

Вот что я сделал за первые двадцать лет.

На шестидесятишестилетний юбилей освобождения КНР я всю ночь танцевал со студентами, отмечал этот день. И вспоминал, что случилось в моей жизни за эти 66 лет. В 1949 году окончил школу, в 1959-м — аспирантуру, в 1969-м — сидел в тюрьме, в 1979-м — вернулся из ссылки, в 1989-м — основал наш университет, в 1999-м — переехал сюда, в 2009-м — начал строить учебный корпус.

В 2009 году у меня возник план на следующие двадцать лет. Надеюсь, к 2030 году осуществится моя главная мечта — закончится строительство университета. В следующем году начнем дальше строить. Сначала построим пять новых корпусов общежития для студентов. Пока денег хватает только на них. Потом собираемся строить отдельное здание для практических занятий. Потом спортивный зал.

Ректор Вася в наше время

Ещё одна моя мечта до сих пор не исполнилась — чтобы зарплата преподавателей повысилась в два раза. Хочу, чтобы она выросла в ближайшие пять лет. В последующие десять лет хотелось бы, чтобы университет вышел на международный уровень, чтобы наладилось сотрудничество с Россией, Америкой, Японией. Сейчас уже сорок наших студентов находятся в Японии. Пусть университет не станет топовым, но хотя бы займет высокий уровень среди других частных университетов.

Я сталкивался со многими трудностями. Правительство только один раз наградило нас, выделив недавно три миллиона двести тысяч юаней на закупку оборудования. Но за эти годы больше никак не поддерживало. Не давало ни одного юаня. Обидно. Мы развивались только на сэкономленные нами средства. Мой вывод такой: я могу быть ректором только благодаря своим студентам. И я буду служить им.

Сейчас я чувствую себя счастливым человеком, несмотря на все трудности, с которыми я столкнулся. Сидел в тюрьме, трудился в деревне. Над моими детьми издевались, из-за того что их отец — контрреволюционер. Их вместе со мной выгнали из квартиры. Но образование изменило мою судьбу. Из ничего не понимающего мальчика я превратился в студента университета, аспиранта. Особенно на меня повлияли советские специалисты — благодаря им я научился писать книги. Попав в тяжёлую ситуацию, я продолжал самостоятельно учиться, выучил японский язык. Я благодарен «культурной революции» — если бы её не было, не было бы меня сегодняшнего. Во-первых, трудясь в деревне, я приобрёл хорошее здоровье. Пока пас коров, обошёл все тамошние горы. Когда-нибудь я привезу вас в Шаогуань и покажу эти места. Во-вторых, научился отличать хороших людей от плохих. В-третьих, выучил японский язык. Если бы я тогда его не изучил, кем бы я был сейчас? В-четвертых, не изменил своим принципам. Меня заставляли, но я не оговорил других людей. Когда я вернулся из деревни, они стали директорами департаментов, заместителями декана и деканами и ответно помогали мне. Две тысячи преподавателей и студентов выбрали меня председателем профсоюза.

Неважно, что люди думают о моих поступках, считают ли их достойными или недостойными. Важно, что я шёл своей дорогой, поступал так, как считал нужным. Важно, что я не делал ничего плохого студентам. Все студенты знают мой номер телефона, могут в любой момент мне позвонить или написать.

Мне довелось жить в три эпохи: во время правления Гоминьдана, потом японского владычества, и нынешнюю, после освобождения. Она — самая хорошая. Но она тоже делится на три периода — до «культурной революции», «культурная революция» и после неё.

Самый тяжёлый — период «культурной революции». Многие мои знакомые и друзья умерли тогда. Но я выжил. У меня трое детей. Если бы я погиб, что бы с ними стало? А самое счастливое время — сразу же после освобождения, период восстановления и развития, 1949 по 1956 годы. В эти годы я получил образование.

«Идиот»

Моя студентка назвала меня идиотом.

Дело было так.

Я учил студентов новым словам. Играл с ними в коммуникативную игру: зима, лето, осень, весна. Спрашивал, кому что нравится.

Кому-то нравилось лето, кому-то зима, кому-то осень, кому-то весна.

А одна студентка — её русское имя Нина — всё время молчала.

— Тебе что, ничего не нравится? — спросил я.

— Нет.

— Ни зима, ни лето?

— Ни зима, ни лето.

— Но почему?

— Потому что летом жарко, а зимой холодно.

— Но ведь Китай не Россия, — запротестовал я. — Зимой здесь не холодно.

— Нет, холодно.

— Нет, не холодно.

— Холодно.

— Не холодно.

— Ты идиот.

Её слова прозвучали, как увесистая оплеуха. На моё счастье, загремел звонок. Стараясь не показывать смущения, я собрал портфель и вышел из аудитории.

По пути домой я сталася убедить себя, что ослышался.

Откуда она может знать слово «идиот»?

Ведь студенты даже не знают ни «зима», ни «лето».

Ну и потом, я же серьёзный преподаватель, а не идиот.

А если даже и идиот, то как она догадалась об этом?

Внешне я вроде ничем не проявил своего идиотизма.

Да и кто осмелится называть преподавателя идиотом?

Наверное, она сказала что-то по-китайски, что звучит похоже на «идиот».

Может быть, какое-то «ти-и-ти-йо».

А я не разобрал. Я успокоился и даже развеселился.

Придя домой, рассказал жене о случившемся.

— Знаешь, — сказал я, — Нина назвала меня идиотом. Но ведь этого не может быть. Она же не знает почти никаких русских слов. Не знает даже «зима» или «лето». Я просто ослышался. Скажи, какие слова в китайском звучат похоже на «идиот»?

И тут я заметил, что жена как-то странно отворачивается. Прячет от меня лицо.

Потом она вскочила и побежала на кухню готовить.

Я почуял неладное.

Проследовал за ней на кухню.

— Ну-ка, говори, в чём дело.

И она во всём призналась.

Моя жена тоже преподаёт. За день до меня у неё был урок. Оказалось, она зачем-то научила студентов нехорошим русским словам, ругательствам: «дурак, козел, скотина, сука, идиот». Они старательно записали их в тетради. И решили на мне апробировать новые знания. Но они же не понимают контекста. То, что им кажется вполне нормальным, по-русски прозвучало неожиданно грубо.

На следующий день я надел красивый костюм. Чисто побрился.

Войдя в аудиторию, я сказал:

— Не надо слушать мою жену. Давайте учить другие русские слова. Хорошие, приятные и милые.

Сегодня мы будем учить слова «дружить» и «любить». И ещё запомните: в России вежливым обращением к старшим считается не «ты», а «Вы». Так что не стоит обращаться ко мне на «ты».

И мы снова стали играть.

Я спрашивал, кто кого любит. Кто-то любил маму, кто-то папу, кто-то брата, кто-то сестру.

А одна студентка — на этот раз другая; как и мою жену, её зовут Зоя — снова сидела молча.

— Что с тобой, Зоя, — спросил я, — ты почему молчишь? Ты что, никого не любишь?

Она подняла на меня глаза.

— Нет, — ответила она, — я Вас люблю.

Из огня да в полымя.

То идиотом назовут, а то в любви признаются.

Опять зазвучал звонок.

Я побежал домой.

Рассказал жене.

Та бросилась кричать на меня.

— Бабник! — орала она. — Чем ты там занимаешься? Тебя уволят, как француза!

Надо сказать, что первый пункт моего контракта — «нельзя приударять за студентками». Наверняка, неспроста. Обычно, у кого что болит, тот о том и говорит. Небось, здесь все только и делают, что за студентками волочатся?

А французского профессора действительно на днях уволили.

Он якобы каждый день появлялся за ручку с новой студенткой.

Но я не такой. Я же не идиот, чтобы меня выгнали с работы и лишили зарплаты.

Когда я уехал домой на зимние каникулы, разгневанная жена прислала мне новую фотку из профиля студентки Зои.

Та как раз в день святого Валентина вывесила у себя мою с ней совместную фотографию.

С подписью: «Я не могу тебя забыть».

Профессор Тан[3]

Мы с женой едем к профессору Тану.

Я буду говорить с ним о книгах.

Книги — это нечто зыбкое и незримое.

То, что вроде есть и чего вроде нет.

За долгие годы жизни в Китае я ни разу не встретил в метро человека с книгой в руках.

Помню, как я радовался, когда у нас на юге появились первые кафе в западном стиле.

Деревянные столы и стулья. Деревянные полы. Книжные шкафы у стен.

Полки усеяны разными книгами. Однажды я взял какую-то из них полистать. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что это не книга, а цельная пластиковая коробка без всяких страниц. Фальшивка, подделка, эрзац.

Мы дожили до времени, когда книги перестали быть предметом чтения.

Они превратились просто в деталь интерьера.

Профессор Тан встречает нас у ворот Южно-Китайского технологического университета. Предлагает пообщаться у него дома. Мы спрашиваем, насколько это удобно.

— Удобно, удобно! — восклицает он.

Я помогаю ему сесть в машину.

Территория кампуса необъятна. Петляем по узким аллеям. Вокруг заросли китайского багрянника, эвкалипты, акации, манго, сосны, пальмы.

Дверь в квартиру нам открывает его супруга.

— Заходите, пожалуйста, — говорит она по-русски почти без акцента.

Квартира профессора чиста и опрятна, что удивительно для университетского общежития.

Даже с налётом шика.

Современная мебель. Кожаные диваны с узорами позолотой.

На стеклянных полках шкафов — фарфоровые статуэтки.

Я с благоговением смотрю на профессора. Я знаю, что он один из самых известных в Китае переводчиков русской литературы. Я благодарен ему за то, что он познакомил китайцев с культурой моей родной страны, поэтому я улыбаюсь, говорю тихо, передвигаюсь по квартире неспешно и аккуратно сажусь на край стула.

Профессор достает стопку карточек с библиографическими описаниями своих публикаций.

Приносит сами книги.

Кладёт на стол связку бананов.

Его жена наливает нам чай.

Профессор начинает рассказ.

Он глух на одно ухо, это единственное, что говорит о его возрасте.

Профессор подвижен и бодр. Весело смотрит на меня сквозь стёкла больших очков.

И смеётся.

Всё время смеётся.

Заливисто и задорно, словно малыш.

Сейчас мне уже восемьдесят шесть лет. Я родился в семье помещика, но изменил своей семье и пошёл доро́гой революции. Вопрос революции очень сложный, понимаете ли. Я верил в коммунизм и социализм. Я родился в провинции Цзянсу, но ушёл из семьи и поехал учиться в Пекин. В партию меня, правда, не приняли из-за происхождения. Отец сидел в тюрьме несколько лет, но его не расстреляли, в конце концов выпустили. Он же был тогда единственным человеком с высшим образованием в нашей деревне и после «культурной революции» стал учителем молодых работников района. Они вместе строили в деревнях так называемую сельскую промышленность, разные фабрики и заводы, их завод по производству стали теперь одно из знаменитых предприятий Китая. А первым директором этого предприятия стал первый ученик моего отца. Отец умер в 1985 году, ему было восемьдесят пять лет.

Нас в семье было четверо детей. Но только я учился в университете. Русского имени у меня нет. Я китаец, не хотел иметь русское имя. (Смеётся.) А у моей жены есть. Её зовут Люся. Меня зовут профессор Тан.

После освобождения Китай очень уважал Советский Союз. В это послереволюционное время нам было очень трудно, понимаете ли. Тогда мы вели войну против американцев на острове Корея. Только советские товарищи оказывали нам помощь.

Я начал учиться русскому языку в Пекинском педагогическом университете после освобождения Китая в 1949 году.

Профессор Тан

Тогда я учился у профессора Анны Лю, она была русская, но вышла замуж за китайца. В то время ей было уже больше семидесяти лет, она была доктором наук ещё Петербургского университета.

Почему я начал изучать русский язык? Это понятно. Тогда мы шли путём Советского Союза. Мы считали путь Советского Союза правильным и полезным для китайского народа. Мы должны были учиться у Советского Союза. Я знаю историю России. Российское княжество превратилось в великое Русское государство при Петре I. Этот молодой народ стал сильным, талантливым, непобедимым. Русские спасли Европу от господства Наполеона. Это первый раз. Во второй раз русский народ опять спас Европу — от господства Гитлера. Это исторические факты. И если посмотреть на историю, хотя, не очень длинную, то в науке, искусстве, литературе, музыке сколько талантов русских! Глинка, Пушкин, Лермонтов, Толстой и так далее. Перечислить невозможно. И этот народ создал первое в истории всего мира социалистическое государство. Хотя оно уже распалось, но его опыт, его ошибки стали мировым наследством. Если Китай хочет построить в своей стране социализм, мы и теперь должны учиться у русских, изучать их опыт и избегать их ошибок. Это очень важно, понимаете ли. Поэтому я выбрал своей специальностью русский язык и теперь не раскаиваюсь. Я думаю, что сделал правильный выбор. До сих пор очень люблю поэзию Пушкина, Лермонтова, произведения Толстого, Достоевского, Чехова. И думаю, что не я один.

Не удержусь от комментария. Я слушал профессора и удивлялся: о каком, чёрт побери, социализме он говорит? Куда ни глянь — кругом капиталисты и корпорации. Но его слова оказались вполне выдержаны в русле риторики правящей партии. Не так давно китайский лидер Си Цзиньпин выдвинул новый лозунг — «китайская мечта». По его утверждению, великое возрождение китайской нации — это и есть китайская мечта. Три составляющих китайской мечты — это сильное и богатое государство, национальный подъём и народное счастье. Чтобы добиться осуществления мечты, нужно идти китайским путём, то есть по пути социализма с китайской спецификой. Китайская мечта — это идеал, однако у коммунистов есть ещё более высокий идеал — коммунизм. В него не верят те, у кого нет твердых идейных позиций и кто подвержен влиянию утилитаризма. Такие люди не смогут ничем пожертвовать ради партии, государства и народа. Революционные идеалы выше неба. Без далёкого идеала не может быть соответствующего коммунистическим требованиям члена партии. Однако если он оторвался от реальной работы и впустую говорит о далёких идеалах, этот коммунист тоже не соответствует требованиям. Развивая социализм, можно приблизиться к далёкому идеалу — коммунизму. Но коммунизма не достичь без марксистских принципов. В ответ на высказывания об ограниченной ценности марксизма-ленинизма Си Цзиньпин заметил: «Социализм с китайской спецификой — это социализм, а не какой-то другой „-изм“, фундаментальные принципы научного социализма нельзя терять, если их потерять, это уже не социализм».

Чтобы оправдать в глазах народа собственное существование, правящей элите нужна идеологическая опора. И она выбрала в качестве опоры старые и проверенные ценности.

По окончании Пекинского педагогического университета меня отправили работать в Гуанчжоу в Педагогический университет Южного Китая (Хуаши). Но через год отправили обратно в Пекин, в аспирантуру. И я учился в Пекинском университете иностранных языков. Тогда я стал аспирантом профессора Кулаковой. Она была профессором из Советского Союза, заведующей кафедрой русской литературы в Ленинградском университете, теперь, наверное, уже Петербургском. Работала в Китае четыре года. В аспирантуре я изучал историю русской и советской литературы, в частности, творчество Пушкина. После двух лет аспирантуры я снова вернулся в Гуанчжоу и начал работать преподавателем. Здесь я познакомился со своей женой. Она была моей студенткой. Вы говорите, нельзя ухаживать за студентками? Тогда было можно. Да и сейчас можно. Это специально для вас такой контракт составили, что вам нельзя! (Смеётся.) Она родом из Гуанчжоу, младше меня на четыре года. У нас двое детей, сын и дочь. Сын — инженер высшей категории, сейчас работает в Америке, а муж дочки после окончания института работал в Гуанчжоу на электромеханическом заводе, а потом занялся наукой.

Вернувшись в Гуанчжоу, я начал публиковать статьи о советской литературе. Первая статья, я помню, была о Маяковском. В то время китайские поэты очень любили Маяковского и подражали ему. Они тоже писали стихи лесенкой.

Жить —

Хорошо, Жизнь

Хороша.

Но в нашей буче,

Боевой, кипучей,

И того лучше.

Это выглядит как лесенка. Наши поэты подражали ему, они хотели писать стихотворения в такой же форме, как Маяковский. В течение двадцати лет после освобождения все очень любили Маяковского. И до сих пор любят. Но они не знали, почему Маяковский так писал стихи — лесенкой. И председатель Академии Наук Го Можо, китайский крупный учёный и писатель, спросил: «Почему Маяковский пишет такие стихи?». Никто не мог ответить. Тогда председатель Союза писателей провинции Гуандун спросил меня: «Почему Маяковский так пишет?». И я по его просьбе написал статью — в ответ на этот вопрос: почему Маяковский пишет стихотворения лесенкой.

В России есть три системы стихосложения. Первая — это народное стихосложение, то есть тоническое. В каждой строке определенное число ударений, три или четыре ударения. Вторая система — силлабическое стихосложение. В каждой строке одинаковое число слогов. Есть ещё силлаботоническое стихосложение, когда ударный и безударный слоги составляют стопу. Например, Пушкин писал силлаботоническим стихом. Маяковский переделал тоническую систему. Он хотел подчеркнуть значение каждого слова своего стиха, он отделил ступенями лесенки чуть ли не каждое слово и зарифмовал их. Например, в поэме «Владимир Ильич Ленин» он тоже так писал. Каждое слово звучало как пуля, как удар. Очень сильные стихи. Он читал их перед публикой. Моя статья была основана на статье Маяковского «Как делать стихи». Наши писатели не знали русский язык и эту статью не читали, поэтому они не понимали, почему он так делал. И я написал свою статью и опубликовал её в журнале Союза писателей провинции Гуандун в 1963 году.

После того как началась «культурная революция», я восемь лет не мог ничего делать. Меня задержали тогда. Но я виноват был только в одном — что родился в семье помещика. Но это же не зависит от меня. Я сам не могу выбирать, в какой семье родиться, знаете ли. Меня отпустили и отправили в деревню трудиться. Я научился пахать землю. Из этих восьми лет три года провёл в деревне, на севере провинции Гуандун, в Шаогуане. А несколько лет до деревни и несколько лет после был лишён работы.

Первая работа, которую мне предложили — прочитать все произведения писателей провинции Гуандун и решить, что из них можно переиздавать. Я боялся, не мог ничего решить. Потом предложил издавать всех. Они так и поступили. Китайская компартия меня не расстреляла. (Смеётся.) А теперь, наоборот, уважает. Видите, я живу здесь в хорошей квартире. Муж моей дочери — академик, работает в этом университете. Дочка тоже здесь работает. Благодаря тому что муж такой уважаемый человек, ему дали две квартиры, здесь и в соседнем доме. Они живут в соседнем доме. Раньше я жил в университете Хуаши, но теперь переехал сюда, чтобы быть поближе к дочке. Вообще, очень интересно, если я хочу выйти на улицу погулять, то я должен позвонить дочери и получить разрешение. Она считает, что на улице опасно. Кто позаботится обо мне, если вдруг меня собьёт автомобиль, тогда как быть? (Смеётся.) Я живу поблизости, так что они могут каждый день приходить и заботиться обо мне.

Стихотворения Маяковского много переводили. Особенно большое влияние на китайских писателей оказали его сатирические стихотворения. Это мой друг Ван Фэйвай перевёл. Он учился русскому языку в Народном университете в Пекине. Он попросил меня написать статью о сатирических стихах Маяковского. Я смог опубликовать её в журнале «Чтение книги» только в 1980 году. Это моя вторая статья.

А потом я написал третью статью «О футуризме Маяковского». Вы знаете, Маяковский считал себя футуристом. Он верил в будущее. Футуризм — это спорный вопрос. В Советском Союзе творческим методом был социалистический реализм, а не футуризм. И Маяковского раскритиковали тогда. А я поддерживал футуризм. Почему? Потому что его футуризм — это коммунизм. Он пел о коммунизме. Но Сталин его спас. Сталин сказал, что Маяковский — хороший поэт. Тогда все критики исчезли. Я опубликовал эту статью в издательстве Уханьского университета, в сборнике, посвященном творчеству Маяковского.

Четвёртая статья о Маяковском — это статья о поэме «Ленин». После «культурной революции» в Китае обсуждали вопрос культа личности. Я писал, что Маяковский говорил о Ленине, но говорил о нем как о простом, честном, великом человеке. Ленин — простой человек. Он так же прост, как и простой народ. Но, с другой стороны, он талантливый, великий человек. Цель этой моей статьи — сопротивление культу личности. Эта статья была опубликована в самом лучшем китайском журнале «Народная литература».

Ещё одна моя статья называлась «Маяковский и Есенин». Я сопоставлял их творчество в этой статье. Я опубликовал её в сборнике Пекинского университета, посвящённом Есенину. Есенин тоже очень талантливый русский поэт. Есенин и Маяковский не похожи друг на друга. Но у них одинаковый характер — оба они народные поэты. Они вышли из народа и с разных сторон выражают чувства народа.

Потом я занялся Радищевым. Почему меня заинтересовал Радищев? Потому что его книга «Путешествие из Петербурга в Москву» — это первая русская революционная книга. До него никто так не писал. Он хотел уничтожить крепостное право. Это настоящий революционер. Но он дворянин. Как и я — сын помещика. Мы изменники своего класса. (Смеётся.) Но в Китае не было перевода этой книги. И «Народное издательство» попросило меня организовать группу и перевести его книгу на китайский язык. Но у него язык очень трудный, это практически церковнославянский язык. Я организовал группу из трёх человек. Но один умер из-за болезни. Другой оставил эту работу. Ему было очень трудно и скучно. Тогда остался один я. Но я подписал договор с издательством, что три человека переводят эту книгу, поэтому в книге указаны три переводчика.

Радищев меня измучил. (Смеётся.) Я переводил её два года. Мне помогло то, что я учился у профессора Кулаковой. Кулакова была специалистом по творчеству Радищева. Ещё когда я был в аспирантуре и читал книгу, если у меня возникали вопросы, то я спрашивал у неё. И она помогала мне. Книга вышла в 1982 году тиражом двадцать тысяч экземпляров.

Особенно трудной была ода «Вольность». Я должен был перевести на китайский стихи, понимаете ли. Потом ода в моём переводе попала в сборник из серии «Библиотека мировой поэзии», которая выходила в Гуанчжоу.

К переводу «Путешествия из Петербурга в Москву» я написал введение, на основе которого потом написал статью специально об этой книге. Она была опубликована в журнале Цзинаньского университета под названием «Боевое заявление о борьбе против феодализма».

Потом я перешёл к Пушкину. Перевёл любовную поэзию Пушкина. В Китае тогда происходило немало убийств из-за превратного понимания чувства любви. Муж считал жену своей собственностью. Если жена разлюбила мужа, значит, она изменила ему. За это её можно убить. Или невеста разлюбила жениха. Это большая обида для него. Её тоже можно убить. Это феодальная мораль, когда настоящий мужик может наказать свою женщину. В Древнем Китае был обычай — когда муж умирал, жена должна была убить себя, чтобы их похоронили вместе. Помните «Цыган» Пушкина? Алеко убивает возлюбленную. После этого цыгане выгоняют его из табора. Они презирают его. На самом деле это Пушкин презирает его. Я перевёл Пушкина, чтобы наши мужчины поняли, как относиться к своей любимой. В послесловии я написал о взглядах Пушкина на любовь. Этот сборник его стихов переиздавался пять раз. Общий тираж составил пятьсот тысяч экземпляров. Сборник получил всекитайскую премию «Золотой ключ». Жена мне помогала переводить. А она сама перевела сборник лирики Пушкина, в той же «карманной» серии вышел в издательстве «Город цветов» в Гуанчжоу. Ещё в этой серии вышла лирика Лермонтова в моём переводе.

После этого я участвовал в переводе сборника «Лирика Советского Союза». Здесь разнообразные писатели: от Блока, Пастернака, Ахматовой и Цветаевой до Вознесенского, Рождественского и Ахмадулиной; поэты разных республик — Купала, Нерис, Бажан, Гамзатов. Один из этих авторов, Евтушенко, посетил Китай, приезжал в Гуанчжоу. Я встретился с ним. Он попросил меня на собрании писателей прочитать стихотворение Пушкина в моём переводе на китайский язык. А он читал на русском:

Я вас любил: любовь ещё, быть может,

В душе моей угасла не совсем…

Потом я полюбил грузинскую эпическую поэму «Витязь в тигровой шкуре» Руставели. Почему я перевёл эту эпопею? Ведь было очень трудно переводить. Потому что Организация Объединенных Наций считает, что Руставели является одним из самых важных писателей для народов всего мира. Это поэт XII века. Когда ему исполнилось 800 лет, ООН отмечала его юбилей в Финляндии. Мне прислали приглашение, но я не смог поехать. Почему? Потому что! (Смеётся.) Мне нужно было получить разрешение от одной организации, другой, третьей. Когда получил, празднование уже закончилось.

Я не знаю грузинский язык, поэтому я переводил с русского перевода Заболоцкого. Эта книга вышла в Пекине в «Издательстве иностранной литературы» при «Народном издательстве».

После того как я вышел на пенсию, перевёл «Преступление и наказание» Достоевского. Это было намного легче Радищева. Книга вышла в 1996 году тиражом 10 000 экземпляров. Не только я в Китае переводил Достоевского. Ещё несколько человек перевели. Но они переводили с английского перевода. А я перевёл с русского языка. Я написал введение об особом творческом методе Достоевского. У Толстого каждый герой говорит и действует по воле Толстого. У Достоевского каждый герой имеет свой характер. Его герои думают и действуют, исходя из своего характера. Некоторые из наших писателей не признают существования этого метода. Они считают, что в любом случае все герои придуманы писателем.

Затем я перевёл большой сборник повестей и рассказов Чехова, который вышел под названием «Дуэль», одной из повестей писателя. Жена опять помогала мне. До этого китайский переводчик переводил Чехова тоже с английского языка, а я перевёл с русского. Мы с женой уже были на пенсии, когда переводили эти две книги.

Достоевского я переводил полтора года, а Чехова — два. Из русской литературы я больше всего люблю Чехова и Пушкина. Я ещё перевёл поэмы Пушкина «Бахчисарайский фонтан» и «Анджело». Они вышли в сборнике поэм Пушкина в пекинском издательстве «Народная литература». Мне нравятся любовные стихотворения Пушкина своей честностью. Он любит женщину и уважает её. Никогда не издевается над ней. Хотя, как известно, у Пушкина было много любовниц. Мое любимое стихотворение Пушкина — «К*** (Керн)». Находясь в ссылке, поэт пал духом. Он жил в заточении в деревенской глуши, пребывая в «грусти безнадежной». Но появилась Керн. Она жила в соседней деревне. Они встретились, и он написал: «И вот опять явилась ты».

И сердце бьётся в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слёзы, и любовь.

Любовь для Пушкина — это сила, сила борьбы за красоту жизни. А Чехов умеет передать психологию человека, её описать. Его повести психологические. Никто не может так подробно, как он, выразить психологию героев. К сборнику его повестей я тоже написал введение. Обыкновенно пишут, что пьесы Чехова психологические. Но я подчеркнул, что его повести и рассказы тоже психологические.

Современную литературу я тоже переводил. Например, я участвовал в переводе романа «Дети Арбата» Рыбакова.

Вообще мне не нравится то, что легко. Я люблю трудности. Преодоление трудностей для меня большая радость. Церковнославянский язык Радищева — это как древнекитайский у нас. Когда мне удалось перевести этот самый трудный текст, я чувствовал радость, успех.

К двухсотлетнему юбилею Пушкина в издательстве «Народная литература» в Пекине вышел сборник «Пушкин и я». Здесь мы с женой написали статью о любовных стихах Пушкина. Это моя последняя публикация.

Я старался как можно больше сделать для своего народа. Но получилось очень мало. Если бы не было «культурной революции», я бы ещё больше сделал. Эта «культурная революция» отняла у меня восемь «золотых» лет. Когда был молодой, мог много хорошего придумать и написать. Но мне ничего нельзя было делать. Но вы знаете, велика китайская компартия. Почему я говорю, что она велика? Потому что когда эта партия знает, что совершила ошибку, она старается её исправить. А Советский Союз не мог исправить свою ошибку, поэтому распался. Советская компартия не умела преодолеть свои ошибки, а наша партия знала свои ошибки и преодолела их. Она старалась всё переделать. Я доволен теперешней жизнью, потому что народ доволен. Китай стал одной из самых сильных стран всего за тридцать лет. За тридцать лет всё изменилось. До освобождения средний возраст китайцев был тридцать семь лет, а сейчас — семьдесят пять. Какая большая разница!

Си Цзиньпин мне нравится. Его отец был заместителем премьера, он десять лет сидел в тюрьме. А самого Си Цзиньпина, так же как и меня, отправили в деревню трудиться. Почти все нынешние руководители Китая были сосланы в деревню. Поэтому Си Цзиньпин хорошо знает китайский народ. Он имеет очень тесную связь с народом. Он знает горе народа и очень хорошо знает, что нужно народу.

Вы говорите, что сейчас молодёжь мало читает. Но не все такие. Всё зависит от университета. В Гуанвае (Гуандунский университет иностранных языков и внешней торговли) неплохо, в этом университете хорошо, а в университете Сунь Ятсена — ещё лучше. Там студенты читают. Те, кого вы видите в вашем университете, хуже. Один из моих внуков занимается автоматизированным управлением, другой — вычислительной техникой. Но оба очень хорошо знают китайскую и иностранную литературу.

Я не замечаю никакой разницы между интеллигентами и крестьянами. Новые крестьяне читают книги. И вообще они уже больше не крестьяне. Государство организовало госхозы — государственные хозяйства. Оно арендует у них землю и даёт им работу. Так что они теперь госслужащие. Им не нужно платить налог на землю. Они получают зарплату. Покупают современные уборочные машины, государство выдаёт им компенсацию. Они даже могут вкладывать инвестиции в эти хозяйства. Теперь они собирают большой урожай. Риса так много, что каждый человек в Китае в день смог бы есть два с половиной цзиня. Эффективность сельского хозяйства очень высока. Но понятно, что так много никто не сможет съесть. Так что государство продаёт излишки. А в деревнях оседает так много средств, что они строят библиотеки. Могут поехать куда угодно. Моя младшая сестра — крестьянка. Она поехала в путешествие в Гонконг, Сингапур, Корею. Знаете ли, в деревне, если мальчик родился в бедной семье, он должен учиться в школе. Но он бедный, поэтому государство бесплатно его кормит. Кашей, яйцами, молоком. Но если он не пошёл учиться в школу, то ничего не получает. Поэтому все эти мальчики учатся в школах. Они очень стараются. А дети городских жителей, наоборот, зачастую очень ленивые.

Я переводил в свободное от основной работы время. Как профессор много занимался с аспирантами. Переводы делал во время отпуска. Это для меня и есть отдых. Очень интересный и очень полезный отдых для меня. Если бы плохо переводил, никто бы не издавал мои переводы. Издательства заказывали мне переводы. Платили очень хорошие гонорары. На них я даже купил небольшую квартиру. При Академии социальных наук есть Ассоциация исследователей иностранной литературы. Я член её правления. Мы раз в два месяца выпускаем свой информационный бюллетень, ещё каждый год публикуем доклад о литературе какой-нибудь страны.

Но для меня китайская литература сильнее, конечно, русской. (Смеётся.) Самая древняя русская поэма «Слово о полку Игореве» — это же украинская. История России не очень длинная. Начинается с XIII века. А Китаю сколько лет? Очень длинная история. История Москвы начинается с XIII века. Тогда Москва была просто деревней.

А в китайской литературе были Ли Бо, Ду Фу и Су Дунпо. Цюй Юань. Ещё раньше было очень много древней устной литературы, как Гомер в Греции. Есть такие великие прозаики, как Лу Синь, Ба Кин и Мао Дунь. Это настоящие писатели. Вы больше любите русскую литературу, потому что вы русский, а я люблю китайскую литературу, потому что я китаец.

Я задал профессору давно мучивший меня вопрос. Представители направления «ветер и поток» в китайской литературе — например поэт Тао Юаньмин (365–427) или участники кружка «семь мудрецов из бамбуковой рощи» (III в.) — проповедовали отказ от карьеры и денег, уход со службы и т. п. Почему эта нонконформистская линия оказалась абсолютно не востребована в современном китайском обществе потребления, где все, напротив, стремятся к карьере и деньгам?

Их представления были неправильными. Они заботились только о себе. Жизнь народа их не касалась. Это не традиция китайской культуры. Традиция китайской культуры — другая. Они считали, что не хотят угнетать народ, поэтому не желали становиться чиновниками. И предпочитали спрятаться в лесу или деревне. Но фактически кто их кормил? Крестьяне. Они сами не работали. А настоящая китайская культура в том, как говорил Конфуций, что «этот мир принадлежит всем», всему человечеству. Поэтому нужно кормить не только своих стариков, но и чужих стариков. Не только своих детей, но и чужих детей. Должен существовать такой режим, когда можно содержать и сирот, и инвалидов. А в чиновники нужно выбирать лучших. Имущество необязательно хранить у себя, но нельзя его напрасно тратить. Если у вас есть талант, то необязательно его хранить для себя, нужно им делиться с другими, чтобы он мог им служить. Бояться стоит только одного — невозможности употребить свой талант.

Тао Юаньмин писал, чтобы выражать себя. А я служу своему народу, чтобы мой народ узнал, что такое Россия, что такое Советский Союз. Я взял у России только хорошее, дурного не брал. Тао Юаньмин был неплохим человеком. Он не хотел становиться чиновником, помогать императору господствовать над народом, но он и не хотел помогать народу бороться с императором. Он отступил в деревню и думал только о своей жизни, чтобы самому не сделать ничего плохого для народа. Но он и не делал ничего хорошего для народа. Он не мог и не хотел, понимаете ли. В этом разница. Я не чиновник, я работник культуры. Я стараюсь что делать? Взять хорошее у другого народа для своего народа. Поэтому я переводил, например, Пушкина. Если у него любовница разлюбила, то её нельзя за это убить. Как я говорил, он уважает человека. И уважает его чувства. И это самое главное.

Деньги, конечно, важны, но для какой цели? Для кого они предназначены? Например, я глава китайского предприятия. Я не могу не обратить своего внимания на деньги. Страна развивается только, если завод зарабатывает. Вопрос в том, для кого эти деньги. Для себя или для народа? Если вы стремитесь к деньгам для себя, то это преступление. Если для своего народа — то это правильно. Вы должны так делать.

Я напомнил профессору о «деревне миллионеров» Хуаси, все жители которой, по рассказам, являются членами одноимённого кооператива и владеют в равных долях акциями местных текстильных и металлургических фабрик.

Это правильно. В деревне моих родственников так же. Она находится недалеко от Хуаси, тоже в провинции Цзянсу. У них у всех красивые дома и машины, а у меня ничего этого нет. (Смеётся.) Из-за того что там так делается, Цзянсу очень быстро развивается.

У моего отца был одноклассник. Тоже интеллигент, во время земельной реформы его тоже задержали, но потом отпустили. Он раньше изучал биологию. Освободившись, он начал обучать крестьян, как разводить кроликов и соболей. Привёз из Дании щенят соболя. Заработали много денег. Вся деревня стала очень богатой. Я как раз сейчас купил такую шубу с моей родины. Вот это именно то, что китайский интеллигент сделал. Если вы хотите писать книгу про китайских интеллигентов, то должны понять, что у них в головах: «Этот мир принадлежит всем».

Почему случилась «культурная революция»? Советская компартия давно уже начала разлагаться. Начиная с Хрущёва, Брежнева, Советский Союз двигался к неизбежному развалу. Китайские руководители чувствовали, что это происходит. Что делать, чтобы подобное не повторилось в Китае? Нужно пойти другим путём. Но каким именно, никто не знал. Так началась «культурная революция». Интеллигентов записали в «капиталистические элементы». Ошибка была именно в том, что интеллигентов определили как «капиталистов». Мао хотел «исправить» интеллигентов, чтобы они поняли, какая жизнь у народа. Путь был неправильный, но цель правильная — избежать такого же распада, как Советский Союз. Си Цзиньпин сейчас тоже очищает компартию от разложившихся чиновников, но выбрал другой способ. Цель у всех одна — счастье китайского народа и народов всего мира, но методы разные.

Китайская идея такова: я помогаю тебе, это полезно мне, полезно и тебе, всем полезно. Не так как, скажем, у Трампа, который всегда хочет, чтобы Америка была первой, лидером, чтобы все обязательно её слушали. Даже теперешний проект «Один пояс — один путь», его цель такая же, — равное взаимодействие и взаимопомощь. Я был в Казахстане, государство меня послало. Китай тогда помогал Казахстану строить дорогу от них к нам. Мы помогли им развиваться, они получили пользу, но мы тоже её получили. Если нет пользы, то и качество жизни не улучшится. В Казахстане нет своего сахара, мы помогли сажать сахарный тростник, нефть была низкого качества, мы построили нефтеперерабатывающий завод, не было выхода к морю, мы предоставили им порт Ляньюньган. И теперь мы стали хорошими друзьями. Вот что такое взаимовыгодное сотрудничество.

Почему Советский Союз развалился, а Россия стала второстепенной или даже третьестепенной страной? Потому что в России нет долгой культурной истории. В мире были четыре большие культуры. Культура Ирака и Сирии, культура Египта, культура Индии и культура Китая. От трёх из них ничего не осталось. Истории нет. Ничего не записано. Только в Китае с начала до конца всё записано. Древние иероглифы выбиты на камнях и бронзе. В Индии про некоторые события неизвестно, были они четыре или пять тысяч лет назад, непонятно вообще, в каком году они происходили. Часть их истории сохранилась только в книге нашего монаха Сюаньцзана «Путешествие в Западный край во времена Великой Тан». То, что он записал, теперь стало их исторической памятью. А китайская культура передаётся непрерывно, из поколения в поколение.

Во времена династии Цин уделяли большое внимание китайским студентам за рубежом. Династия Цин была самой богатой во всём мире. Но китайцы оборонялись мечами, копьями и стрелами, а иностранцы использовали пушки, поэтому над китайцами было легко одержать победу. Нужны были обновления, и студентов отправляли за границу, чтобы они получили там знания и затем вернулись. Обязательно вернулись. Отсюда видно, как Китаю важна преемственность, свои корни.

В Шэньчжэне из списанного российского крейсера «Мир» сделали музей. Я там работал переводчиком у одного русского. Он говорит: «Раньше вы были бедными, а сейчас стали такими богатыми. Кругом столько товаров. Откуда они?». Я говорю:

«Все эти товары произведены на фабриках с иностранными инвестициями». Он спрашивает: «Иностранцы? Какие иностранцы? Я не видел на улице ни одного иностранца». Я ответил: «Эти иностранцы — китайские эмигранты».

Или ещё пример. Один китайский эмигрант открыл фабрику в Кайпине. Принёс очень много денег району. Правительство хотело его наградить. А он говорит: «Мне не нужна награда. Позвольте мне только переночевать в доме моих предков — в дяолоу». В этом доме сейчас живут другие люди. Несколько семей. Чиновники предложили ему: «Мы можем вернуть тебе дяолоу». А он говорит: «Этим людям негде жить. Пусть они живут там. Мне ничего не нужно. Я просто хочу провести в этом доме одну ночь. Вспомнить детство, свою семью». Вот что значит корни.

Когда меня сослали в деревню, днём я пахал землю быком, запряжённым в плуг, а ночью подпольно переводил. Хотя, как я говорю, эта революция отняла у меня несколько «золотых» лет, но я считаю, что она принесла мне и пользу. Я жил вместе с крестьянами. Я глубже узнал жизнь своего народа.

Но всегда верил, что это будет короткий период. Я чувствовал, что они не позволят мне долго жить в деревне. Они не хотят, чтобы я стал настоящим крестьянином. Я непременно вернусь. Эта дорога для Китая не вечна. Идти этой дорогой — значит превратить всех людей в крестьян. Если так пойдёт дальше, то Китай обнищает. Но это невозможно. Такой дорогой не пройти. Значит, эта ошибка будет исправлена.

Тогда я узнал, что мой народ живёт очень плохо. И решил, что я должен улучшить его жизнь. Всеми силами мы должны изменить жизнь китайской деревни. Это моя цель. Был такой случай. Я работал вместе с крестьянами на поле. Я был очень голоден. Одна старушка подала мне чашку каши. Она сказала: что у её семьи больше ничего нет, только каша. «Я могу вам дать только эту кашу, извините». Вот видите, что такое наш народ. Дома у неё ничего не было, просто одна каша. Но всё равно, когда я был голоден, она накормила меня ей. Как я могу не служить такому народу? Всё время вспоминаю эту кашу, эту старуху. Никогда не забуду свой народ. Но я смог сделать совсем немного. Всё, что я делал, не для своей репутации. Я только хотел привнести хорошее в культуру народа, чтобы страна стала сильней. Именно поэтому наши люди возвращаются из-за границы. А если не возвращаются, то обязательно стараются сделать что-то полезное для страны.

Мы с женой как-то поехали к сыну в Америку. Зашли в одну церковь. Священник сказал нам: «С ваших слов я понял, что во время „культурной революции“ вам пришлось очень тяжело. Вас сослали в деревню. Но почему в ваших словах я не слышу никакой жалобы?». Ему показалось это странным. Я ответил: «Мой народ живёт в деревне всю жизнь так тяжело. А я провёл там всего несколько лет». Мне не на что жаловаться. В деревне я ясно понял свою задачу.

У меня на родине земля солончаковая. Часто заливается морем. Когда я был маленький, каждый год не было урожая. Люди уезжали на юг. Они проезжали мимо моего дома. Однажды я спросил свою бабушку: «Почему им нечего есть?». Она ответила: «У них нет урожая. Они терпят бедствие. Никто им не может помочь». Поэтому я всегда думал, что нужно улучшать почву. После освобождения первым делом провели мелиорацию — осушили землю. Тогда уже стало можно сажать рис. А теперь север Цзянсу стал сельскохозяйственной базой для Шанхая. Вот так улучшалась жизнь людей. Цель китайской культуры с древних времен и до сих пор одна — существовать для народа. Мы должны перенимать лучшее из мировой культуры, а свою культуру передавать миру. В этом суть концепции мирового сообщества с единой судьбой, предложенной Си Цзиньпином.

Рыбак. Остров Хайлин

Я всю жизнь занимался русским языком, но в России был всего один раз. Когда грузинское Министерство культуры пригласило меня посетить родину Руставели, я полетел в Москву. Как раз в это время началась борьба между Ельциным и чеченцем Хасбулатовым. Ельцин отправил танки стрелять в Белый дом! Я был там, поэтому я не смог поехать в Грузию. Пришлось поскорее покинуть Москву. Не мог достать билет, потому что начались столкновения.

Я ужинал в ресторане. Вдруг вошли несколько солдат из отряда «Альфа». Очень сильный специальный отряд. У меня тогда ещё волосы чёрные были. Чёрные глаза. И они посчитали, что я чеченец. И направили на меня автоматы. Поставили к стенке. Заставили поднять руки. Я говорил им несколько раз: «Я китаец!». Испугался чуть ли не до смерти. Очень опасно. Если бы стреляли в меня, я бы погиб там. (Смеётся.) Потом, когда поняли, что я китаец, они ушли. И я попросил посольство Китая купить мне поскорее билет в Пекин. И улетел. Чёрт с ней, с Грузией. Вот уж страшно было. С тех пор не ездил в Россию.

Много всего было, но я считаю, что прожил счастливую жизнь. Дожил до восьмидесяти шести лет и хотя бы не умер, потому что по своей психологии я оптимист. В прошлом году государственное издательство выпустило книгу об истории города Чжанцзяган, где написано о подвигах моего дедушки и моего отца во время антияпонской войны. Дедушка поднимал целину возле моря — не менее трети нынешней территории уезда Чжанцзяган. Потом эта земля перешла в его собственность. Дед и отец были помещиками. Но теперь правительство наконец признало их подвиги.

Сейчас я изучаю древние стихотворения Китая, с самого начала китайской истории. И сам пишу стихи. В этом году в Пекине был конкурс стихов. Каждый участник посылал два стихотворения. Я получил приз. Меня приглашали на банкет в правительственную резиденцию Чжуннаньхай, но в приглашении было написано, что людям старше восьмидесяти лет нежелательно участвовать, потому что это опасно для их здоровья. (Смеётся.) Так что я не поехал. Все эти стихи будут собраны в книгу и опубликованы.

Море

Я люблю море. И боюсь его. Море — своенравный властелин. То балует и жалует, а то может и наказать. На море всё время происходят странные вещи.

На острове, где я живу, есть городской платный пляж. Но я туда обычно не хожу. Что радости толкаться в лягушатнике средь толпы людей в одинаковых спасательных кругах, одинаковых плавках и под одинаковыми зонтиками. Однажды к нам приезжал двоюродный брат моей жены, школьник, и мне пришлось идти на городской пляж. Я пробыл в воде недолго, наверное, всего пару минут, но это были минуты ужаса. Стоило мне, белокожему, войти по колено в воду, как со всех сторон ко мне жадно потянулись щупальца, старающиеся выдернуть из моего тела волоски, и раздался многоголосый крик: «Маоцзы!» (Поросший шерстью!). Так гладкотелые безволосые китайцы встретили невиданного зверя, словно выставленного напоказ в зоопарке. И этим зверем был я.

Так что я предпочитаю ходить на дикие пляжи. Их у нас два. Один налево от моего дома, чтобы попасть на него, надо по крутой дороге перевалить через покрытую непролазными зарослями гору. Он называется «Десять ли», и китайцы считают его самым длинным в мире. Даже занесли его в местное издание Книги рекордов Гиннесса. Не знаю, правда ли это, думаю, китайцы, как у них водится, преувеличивают, но пляж, если смотреть на него с горы, действительно кажется необъятным. Уходящая вдаль песчаная полоса на горизонте венчается горной грядой и растворяется в тумане. Вдоль бесконечной ленты яичного цвета дюн тянется хвойный лес, отделяющий её от остальной суши.

Когда-то я блуждал по этому пляжу в полном одиночестве, наблюдал за суетливо роющими норы песчаными крабиками, убегающими при моём появлении, купался голышом.

Теперь это блаженное время прошло. По правде говоря, пляж уже совсем не дикий. Несколько лет назад неподалёку от нашего острова в море нашли деревянный торговый корабль, затонувший тысячу лет назад. Корабль оказался доказательством существования Морского шёлкового пути между Китаем и остальным миром. На его борту обнаружили десятки тысяч реликвий — керамическую посуду, золотые и серебряные украшения, бронзовые деньги. Китайские умельцы под водой соорудили специальный короб и бережно извлекли корабль на сушу — чтобы не разрушить его вместе с иловой средой, наслоившейся на него за века. Покатили его в сторону от берега по чёрным надувным мешкам. Установили в самом начале дикого пляжа. Я, единственный из европейцев, присутствовал в этот торжественный момент. Сотни зрителей встречали появление корабля из воды бурными аплодисментами. Вокруг корабля воздвигли огромный музей, тоже занесённый в какую-то книгу как самый большой в Азии. Теперь археологи на глазах зрителей потихоньку выскребают сокровища из налипшего на них ила. Потом выставляют их в стеклянных галереях, вереницей окружающих корабль.

Открытие музея стало началом конца дикого пляжа. Вокруг него принялись бурно возводить инфраструктуру — роскошные отели, рестораны с морепродуктами. Появились туристы, выстраивающиеся в ряд перед аквариумами с морскими гадами и с предвкушением будущего обеда поглядывающие на кишащих в них омаров, лангустов, креветок, крабов, раков, улиток, устриц, кальмаров, мидий, ракушек и рыб всех видов и сортов. Пляж ещё не весь застроили, но будущее не за горами.

Я не так часто хожу на «Десять ли» — здесь открытый океан, и волны, как правило, такие высокие, что в воду невозможно зайти. В лучшие дни удается подныривать под стремительно летящую на тебя волну, но спокойно поплавать, как я люблю, невозможно.

Чаще я поворачиваю в другую сторону от дома — к врезанной меж двух скал узкой лагуне, которая называется Бэй Ло Ван. Здесь белый поющий песок, вдоль всего пляжа раскинулась роща из невысоких кокосовых пальм.

Пляж «Десять ли». Остров Хайлин

Пляж Бэй Ло Ван. Остров Хайлин

— Баунти, — говорят приезжающие ко мне в гости друзья, когда я привожу их сюда.

Раньше тропинка к пляжу пролегала через парк с тропическими деревьями. По парку протекала речка, из которой высовывали головы черепахи. Но речку засыпали, а парк вырубили. Теперь на его месте поле для гольфа. Рядом срезали полгоры и принялись рьяно воздвигать двадцатиэтажный отель.

Волны и здесь бывают высокие, но всё-таки не настолько, как на «Десяти ли». С этим пляжем связана одна непонятная история. Как-то зимой мы с женой приехали сюда на мопеде. Жена обычно не купается, терпеливо ждёт меня. Сидя на песке, по мобильнику переписывается с подругами в чате. Всё было как всегда. Я искупался, вышел из воды и собрался переодеться. Как вдруг из кустов вынырнул чёрный от загара мужик в камуфляжной одежде.

— Купаться нельзя! — с криком накинулся он на меня. — Штраф двадцать юаней!

— У меня с собой нет денег, — начал изворачиваться я.

— Тогда я к тебе домой приду за деньгами! — продолжал наседать мужик. — Где ты живёшь?

Я замолчал, прикидывая, как действовать дальше. Жена вдруг честно продиктовала наш адрес. Мужик довольно осклабился.

Весь вечер я трусливо прождал мужика. Прислушивался к звуку шагов за дверью. Но он так и не пришёл.

А через полгода, летом, когда ко мне приехала дочь, мы с ней отправились вновь на Бэй Ло Ван. Про мужика я давно забыл. В воде барахтались две сотни китайцев. Мы уже разделись и безмятежно собрались войти в воду, когда он внезапно выскочил из кустов.

— «Тухлое яйцо!» — кричал он мне.

«Тухлое яйцо» — по-китайски страшное ругательство. Означает что-то вроде негодяя или подонка.

— Обманщик! — продолжал вопить мужик.

— Почему я обманщик? — поинтересовался я.

— Я приходил к тебе домой. Тебя там не было!

Я оправдывался, уверял, что весь вечер терпеливо просидел дома. Но он и слышать не хотел, продолжал ругаться. Удивительно, что денег он уже не требовал, просто продолжал меня обзывать «тухлым яйцом» и обманщиком. В конце концов мне надоело с ним препираться. Улучив момент, когда он ненадолго отвлёкся, мы с дочкой побежали купаться.

— Эй, куда вы? Купаться нельзя! — вопил он нам вслед.

Но мы уже заныривали в воду.

С тех пор, когда бы мы ни пришли, он неизменно отслеживал нас. Появлялся неожиданно, с разных сторон. Выпрыгивал то из зарослей бамбука, то из пальмовой рощи, то из кустов бугенвиля.

— Купаться нельзя! — летело нам вслед.

А вокруг спокойно резвились довольные китайцы. Почему он выбрал своей жертвой именно меня? Я терялся в догадках. Задавал этот вопрос и своей жене. Она тоже не знала ответа. Денег он не хотел. Беспокоился ли он за мою безопасность? Ведь китайцы обычно плещутся у берега, а я заплывал далеко. Или был своеобразным китайским расистом? Но ведь он так же кричал, и когда мы появлялись вместе с женой. Или просто был сумасшедшим? Загадочная китайская психология, решил я, исчерпав все свои догадки.

Однажды мы в очередной раз приехали с дочкой на пляж. В тот день дул сильный ветер. На море поднялись большие волны. Белыми чайками они взлетали вверх, чёрными бакланами обрушивались вниз. Но нам, русским, буря не помеха. Мы с дочкой, как всегда, стали переодеваться. На берегу в тот день не было ни души. Из кустов привычно вынырнул мужик и охотничьей собакой понёсся к нам.

— Ты что, ты что! — кричал он мне. — Купаться нельзя!

Я лениво препирался, просто для порядка, надеясь улучить минуту и побежать к воде.

— Тайфун! — надрывался мужик.

— Ну и что? — возражал я.

Вдруг он окаменел, лицо его замерло. Он беззвучно показывал на воду за моей спиной, силясь пошевелить губами. Я обернулся. Увидел, что дочка надела оранжевый спасжилет и скрылась в волне.

— Ты что здесь стоишь? — наконец обрёл силы мужик. — Ребёнок твой там, в воде, а ты всё ещё здесь. Ну-ка, быстро беги её спасать!

— Ты сам сказал, — погрозил я ему пальцем и отправился в воду.

С тех пор мужик исчез. То ли понял, что опростоволосился, случайно разрешив мне купаться. То ли осознал всю тщетность своих попыток остановить безумных русских. Но он отступил.

А море продолжало нас испытывать.

В другой приезд дочки мы снова отправились на Бэй Ло Ван. Я уже искупался и ждал дочку на берегу. Она продолжала плескаться в воде, стремясь продлить минуты наслаждения. Ведь она приехала ненадолго. Всего на несколько дней.

Смеркалось. Небо заливалось ровной серой краской.

Я смотрел на море. Но не видел его. Думал о своём.

Вдруг подбежала дочка.

— Папа, папа, — затараторила она. — Там человек тонет. Ты должен его спасти!

— Почему я? — попытался отвертеться я. — Ведь я же не спасатель.

— Но ты же у меня самый честный, умный, смелый, сильный папа!

Как мог я устоять после стольких хвалебных эпитетов? Я падок на лесть. Да и нельзя перед дочкой ударить в грязь лицом.

Я нехотя пошёл в воду.

За то время, пока я сидел на берегу, разыгралась сильная волна. Я увидел тонущего. Справа у скалы из воды выглядывали острые пики камней. Его било волной о камни. Он лежал на спине. Был весь в крови. Иногда исчезал за завесой волн. Потом появлялся вновь.

Я погрёб к нему. Чем ближе к камням, тем выше волна. Меня начало закручивать, засасывать внутрь. Я попытался нырять под волну. В бурной воде было ничего не видно. С трудом рассекал налетавшую на меня толщу воды. Начал терять силы. Понял, что с волной мне не справиться. Под ложечкой нехорошо засосало. Но я продолжал грести. С берега на меня с надеждой взирали десятки людей. И дочка.

На меня неслась очередная лавина. «Скоро нас с ним вдвоём будет бить о камни», — подумал я. В очередной раз вынырнул, чтобы посмотреть на тонущего. И увидел, что его нет у камней. На его счастье, или на моё счастье, или на наше общее счастье, его отбросило волной назад к берегу. Теперь на шее у него болтался спасательный круг. Его скинули два человека, спустившихся сверху, со скалы. Они махали бедолаге руками и что-то кричали. Он распластался на плоском выступе скалы, выглядывавшем из воды. То ли собрал последние силы и выбрался сам с помощью круга, то ли вынесло волной. Я повернул назад. Через несколько метров стало мельче, можно было идти вброд. Дошёл до камней. Парень лежал без дыхания. Я взял его под ноги, а два человека, спустившихся сверху, — под мышки. Мы потащили его выше к тропинке. Нести втроём оказалось тяжело. К тому же скользко. Сложно устоять босыми ногами на мокрых и неровных камнях. Нам бы ещё человек трёх на подмогу. Но больше никто с берега к нам по скале лезть не спешил. Мы утомились и положили его на камень. Парень на секунду пришёл в себя. Увидел меня и пробормотал что-то типа «Thank you». После чего его вытошнило прямо на меня. И он снова отключился. Мы не понимали, что делать дальше. Сам он идти не мог. Нести его не было сил. Никакая «скорая помощь» сюда по валунам не проедет. Оставалось просто ждать, оклемается ли он или отдаст концы. Кто знает, насколько серьёзны его раны. И мы принялись ждать. Минуты поползли медленными гусеницами. Тут к нам на скалу вскарабкалась девушка с берега. В джинсах и футболке. Вся мокрая с головы до ног. Она плакала и кричала. Показывала рукой куда-то в море. Я посмотрел по направлению её жеста. Увидел в воде за камнями ещё одного человека. Его быстро относило в открытое море. Он махал нам одной рукой. Торчал из воды, как поплавок. Казалось, что он неплохо держится на воде. Я вспомнил, что видел его боковым зрением, пока плыл к камням. Но как-то не сфокусировался на нём, что ли. Подумал, что, наверное, плывёт вместе со мной спасать тонущего. А ведь надо было спасать именно его. Теперь, если он утонет, его смерть будет на моей совести.

По морю сновали водные скутеры. Они приплыли к нам с другого конца пляжа. Это были не спасатели, а так, служба развлечений для туристов, но всё равно привыкшие к морю ребята. Я отвлёкся на них и потерял человека в воде из виду. Щурился, безуспешно пытаясь отыскать голову-поплавок. Что с ним сталось? Утонул? Потом дочка рассказала мне, что его вытащил один из парней на скутере. Привёз к берегу. Его вынули из воды и положили на песок.

А девушка рядом со мной продолжала голосить и метаться раненой птицей. Всё смотрела в море. И тут я понял, что был ещё третий. Которого я не видел и который утонул.

Почти стемнело. Наш парень вдруг пришёл в себя. После нескольких попыток он смог подняться и идти. Не сам, конечно, с нашей помощью. Мы поддерживали его со всех сторон. Ближе к берегу к нам подскочили ещё люди. Все вместе мы вывели его на пляж. Положили на спину. Потом из рощи выплыли белые пятна, заскользили к нам по песку, увеличиваясь в размере, — медсестры и медбратья с носилками. Первым забрали парня, которого вытащил скутер. Растворились в темноте. Мой всё лежал на песке. Иногда пробовал садиться. И снова ложился. Я подумал, что про него забыли. Время растянулось жвачным пузырем. Наконец пришли за моим. Я всё время караулил неподалёку.

Дочка говорила, что я должен снова пойти в море. Нырять и искать тело третьего. Ведь скутеры просто скользят по поверхности воды. Сверху же ничего не видно, уверяла она. Но теперь уже я упорно отказывался. Искать мёртвых — точно не по моей части.

Пришла ночь, густая южная ночь. Скутеры причалили к берегу ни с чем. А девушка всё так же верещала на берегу. Она умоляла людей на скутерах продолжать поиски. Но они не хотели её слушать. Все равно в темноте ничего не разглядишь. Она продолжала плакать. Ветер разносил её плач по всему берегу. Что было ей делать? Уйти значило просто вот так сказать «пока» своему возлюбленному или мужу. А оставаться ночью на пляже? Ведь всё равно уже ничем нельзя ему помочь. Но она не желала признать очевидный факт. Да и кто бы признал на её месте? И продолжала стоять на пляже. Вокруг неё сгрудилась группа людей. Наверное, пытались её утешать. Может быть, среди них другие девушки из их компании. Если были трое парней, то, наверное, были и другие девушки. Или всё это просто любопытные.

Сложно судить, находясь на расстоянии. Близко к ним я не подходил. Не было желания. Так и сидел бесцельно на своем месте. Дочка сидела рядом.

Зачем мы сидим? Пора идти домой. Больше это выносить невозможно. Мы собрали вещи и побрели по песку к притихшим пальмам. Выйдя на дорогу, наткнулись на приехавшую в очередной раз «скорую». Санитары с носилками спешили нам навстречу, носилками, которые так и останутся пустыми.

Позвонила жена. Я рассказал ей о случившемся.

Когда в понедельник мы вернулись в университет, меня встречала целая делегация. Оказалось, жена рассказала всё профессору Володе. Тот — ректору.

Теперь журналисты собрались взять у меня интервью для газеты. Ректор должен был вручить мне награду на сцене нашего конференц-зала.

Я наотрез отказался.

— Знаете, — сказал я, — я вовсе не хотел никого спасать. Это меня дочка заставила. Так что, если очень надо про кого-то писать, то про неё и напишите.

И потом, это не я какой-то особенный, а все мы, русские, такие. Не можем пройти мимо чьей-то беды. Всё время кого-то спасаем. Это для нас обычное дело.

Ну, и наконец, я никого и не спас. Он сам спасся. Я так, помог чуть-чуть, но это можно в расчет не брать.

Профессор нахмурился. Ему мой отказ категорически не понравился.

— Если вы отказываетесь от награды и интервью, значит, вы обманщик. Ничего не было и вы никого не спасли. А если вы обманщик, то я вас выгоню с работы. Обманщиков мы здесь не держим.

Но меня угрозами не проймёшь. Я так и не сдался.

Через несколько дней наступили каникулы. Приехав в Россию, с гордостью рассказал отцу о своём упорстве.

К моему удивлению, отец меня пожурил.

— Экий же ты неразумный, — сказал он, — речь-то шла не о тебе, а об университете. Так это обычный университет, один из многих, а так был бы университет, где работает русский герой-спасатель. Редкий шанс прославиться на всю страну. Ничего ты не понимаешь в рекламе и пиаре.

Но вернувшись в Китай, я узнал, что меня и без меня женили. Всё равно написали в газете. И разместили мою фотографию. В полный рост.

Профессор Гена[4]

Профессор Гена тоже живёт не в нашем кампусе. Он живёт в университете Хуаши. Раньше он там работал. Я договорился с ним встретиться в четыре часа. От нас это недалеко, всего минут двадцать езды на машине. Но по пути мне надо было заехать на компьютерный рынок за ноутбуком, который там чинили. Проблема оказалась серьёзнее, чем я думал. Мастер предлагал разные варианты. В итоге к воротам Хуаши я подъехал в шесть. Позвонил профессору на мобильник.

— Уже поздно, — сказал он. — Я прождал вас у ворот два часа. Теперь мне пора ужинать. А после ужина я уже не выйду на улицу.

Я не привык отступать. Я настырен и настойчив. Я собираюсь сделать на плече татуировку «дракон с мечом». Я упорен, как дракон, прокладывающий себе дорогу мечом.

— Но я же здесь! — закричал я. — Я уже приехал!

— Что? — переспросил профессор.

— Я уже здесь!

— Что?!

Профессор оказался безнадежно глух.

Я опустил стекло машины и нажал на красную кнопку стойки. Стойка показала мне язык — выплюнула карточку. Шлагбаум открылся. Изрядно поплутав по узким дорожкам кампуса, подрулил к дому профессора.

Позвонил снова.

— Что?! — кричал профессор.

Он окончательно перестал меня слышать.

Тут мне в голову пришла счастливая идея. Я позвонил на городской. Теперь профессор разобрал мои слова.

— Сейчас я спущусь, — сказал он.

Наконец я увидел на лестничной площадке второго этажа чью-то фигуру. Знакомое лицо с чёрными пятнами, будто от ожогов, на щеках. Фигура докурила сигарету и бросила окурок на пол. Ещё минута — и распахнулась железная дверь подъезда.

— Пойдёмте вместе ужинать в нашу университетскую столовую, — предложил профессор. — Там и пообщаемся.

— Нет, что вы, — из вежливости отказался я. — Вы лучше дома поужинайте с родственниками. А я сам схожу в столовую. Встретимся снова через полчаса.

— Я угощаю! — настаивал профессор.

Я для проформы продолжал отказываться.

Он позвонил домой.

— Иду ужинать в столовую, — сказал жене. После этого отказываться было уже поздно.

Мы сели в машину.

Снова покатили по узким дорожкам.

Вот и двухэтажное здание столовой. Профессор вышел из машины. Бодро занес ногу над бордюром. Покачнулся. Чуть не упал навзничь. Я успел его подхватить. Мы вошли в столовую.

Внизу за общими столами ужинали студенты. Мы поднялись в ресторан на втором этаже. Профессора здесь все знали. Официанты здоровались с ним, как с родным.

Сели за традиционный круглый стол. Профессор заказал говядину, рыбу на пару и варёные грибы. Я вдобавок заказал жареные баклажаны. Твердо решил, что платить буду я.

Мое русское имя — Гена. Я учился русскому языку на северо-востоке, в городе Чанчунь. В 1953 году уже приехал сюда работать. Сейчас на пенсии. Мне уже восемьдесят шесть лет.

Мой отец — инженер из помещичьей семьи. Мать просто вела домашнее хозяйство. Она очень рано умерла. Это случилось во время родов. У неё были трудные роды, она родила двух сестёр-близнецов. Тогда медицина была очень плохая, ей не смогли помочь. У моих родителей всего было семь детей: три мальчика, четыре девочки. Я второй ребёнок. Сейчас одна сестра живёт в Шэньчжэне, младший брат в Цзянси, ещё одна сестра в Гуанси, другие в Хунани. Все в четырёх разных провинциях. Одна младшая сестра умерла. Но у нас очень большая семья. Уже сто человек. Есть фото, где все сто человек вместе. Дети братьев и сестер, внуки, правнуки.

Мой отец построил железную дорогу из Юннани в Бирму. Затем его послали на работу в Комитет гидроэнергетики. Он очень любил пить водку. Умер, когда ехал навещать семью. В тот раз по пути домой так много выпил, что сердце остановилось. Это было после освобождения уже. Сам я не пью и никогда не пил.

Профессор Гена (четвёртый справа в первом ряду) с семьёй

Во время антияпонской войны мы убежали из города в деревню, чтобы спрятаться от этой катастрофы. Потом я ушёл в армию солдатом. Мне было четырнадцать лет тогда. Я прослужил в армии не очень долго. Японцы сдавались уже, так что я снова пошёл учиться. В войну я стрелял в японцев, но они были далеко. Так что я не видел, убил ли кого-нибудь или нет. У нас были американские карабины. Инструктор был американцем. Молодой человек. Его звали Джек. У него были кудрявые светлые волосы и голубые глаза. Он командовал: «Пли!».

Гена во время учёбы на военных курсах после освобождения Китая в 1949 г.

Мы высовывались из окопов и стреляли. Пули свистели и летели вперёд. Но куда они попадали, мы не видели.

Я окончил среднюю школу, потом старшую. После этого поехал на северо-восток учить русский язык в Цзилиньский университет. Я очень хорошо сдал выпускной экзамен по филологии. Занял первое место в провинции. Поэтому мне посоветовали идти на кафедру русского языка. Тогда в Китае кроме английского только русский изучали. После освобождения он был очень популярен. Была большая дружба между СССР и Китаем.

Самая незабываемая история случилась по дороге в Цзилинь. Один человек из Цзилиньского университета приехал к нам в Чаньша, столицу провинции Хунань, набирать студентов. Имя его я забыл. Крепкий такой, коренастый человек, слегка сутулый, средних лет. Я помогал ему принимать студентов. Потом по пути в Цзилинь было очень холодно, дул сильный ветер, и я заболел тогда. Боялся, что не выживу. Этот человек был благодарен мне за помощь. Он послал за врачом для меня.

Врач меня вылечил. Потом этот человек сопровождал меня всю дорогу в Цзилинь. Я очень ослаб тогда. И он смотрел, чтобы я не умер. Сидел рядом, ухаживал, следил, чтобы приносили воду, еду.

В университете у нас был один преподаватель-китаец, старик. Он учил нас грамматике, остальные пять или шесть преподавателей были «белыми» русскими. Все разного возраста. Когда я окончил университет, чиновники из Министерства образования спросили меня, куда я хочу поехать на работу. Я ответил: «Где я нужен родине, туда и поеду». Меня послали работать в Гуанчжоу. В поезде в Гуанчжоу я встретился с вашим будущим ректором Васей. Мы почти одного возраста, я на год старше. Он был весёлый, задорный. Всё время смеялся. Так мы познакомились. Потом вместе работали, жили в соседних домах. Преподавали одним и тем же студентам. Из наших студентов вышел ректор Хуаши, ещё бывший декан факультета иностранных языков. Все они изучали русский язык. Так начался самый счастливый период в моей жизни. Я очень любил преподавать.

Гена (третий слева в первом ряду) с русскими преподавателями, коллегами и студентами первого выпуска отделения русского языка. Южно-Китайский педагогический институт. 1955 г.

Кроме университета я ещё по выходным преподавал в книжном магазине. Меня специально приглашал персонал магазина. Они хотели дополнительно учить язык.

Как-то я поехал в гости к одному товарищу в город Сиань. Мы гуляли по городу, хорошо проводили время. Он представил меня своей знакомой девушке. Красивая, скромная девушка. Характер такой ровный. Она была врачом. Так я познакомился со своей будущей женой. Мы сразу полюбили друг друга. Потом она перевелась на работу в Гуанчжоу. Работала в больнице при нашем университете. Это было больше пятидесяти лет назад. Сейчас моей жене уже восемьдесят. А нашей единственной дочери — пятьдесят.

Во время «культурной революции» меня не считали ни «левым», ни «правым». Так что в тюрьму я не попал. Пошёл в так называемый большой революционный поход хунвейбинов. Это был уже не настоящий великий поход армии, не то что в 1935 году. Просто ездили туда, где можно есть — едешь на автобусе бесплатно, ешь бесплатно. С ещё одним коллегой из университета доехал до Пекина. Там присоединились к остальным. Сам поход длился всего месяц, из Пекина в Сиань, потом на базу китайской революции в Яньань. По пути ещё люди присоединялись. Я просто хотел повидать свою будущую жену. Она как раз жила в Сиане. Я быстро понял, что хунвейбины — сумасброды: избивали преподавателей, объявляли кого-то классовым врагом и сразу приходили к нему домой, конфисковывали имущество.

А потом меня сослали в деревню. Всех туда отправляли. Трудился вместе с Васей. Провел там год. Пас коров, сажал овощи. Потом разрешили вернуться в Гуанчжоу. «Культурная революция» длилась ещё девять лет. Преподавать было нельзя. Делать ничего было нельзя. Очень скучно было тогда. Но небольшую зарплату давали. Сто-двести юаней. Немного, но выжить можно было. На рис хватало. Достаточно, чтобы семью прокормить. А сейчас у меня пенсия 8000 юаней. А у жены 5000. В самом конце «культурной революции», когда стало совсем скучно, я самостоятельно организовал курсы языка. Набрал группу студентов. Но не для денег, деньги я на этом не зарабатывал, просто для души.

После «культурной революции», когда университету разрешили набрать русскую группу, я снова работал. Преподавал перевод и грамматику. Выпустил почти тысячу студентов. Они сейчас живут по всей стране, но часто приезжают меня навещать. В 1998 году вышел на пенсию, уже почти двадцать лет прошло.

Дочка сейчас тоже на пенсии. Она окончила Цзинаньский университет, работала экскурсоводом. Замуж так и не вышла. Детей у неё нет. Живёт вместе с нами. Она очень любит коллекционировать камни, изделия из нефрита. Дома у нас много красивых вещей. Она очень скрупулёзно занималась коллекционированием. Всё время у неё на это так и ушло, поэтому и замуж не вышла.

Когда я вышел на пенсию, открыл при университете учебный центр: курсы японского языка, английского, бухгалтерии. Приглашал на работу преподавателей. Сам был директором. Заработал для университета два миллиона юаней. Даже получил грамоту от палаты образования.

Я люблю русский язык. Нужно изучать иностранные языки. Знать, по крайней мере, ещё один язык, кроме своего. Если знаешь иностранный язык, можешь общаться с другими людьми. Это расширяет кругозор. В школе я учил английский, в университете — русский, потом в свободное время самостоятельно учил японский. Я всегда любил филологию. А другие школьные предметы я не любил, особенно математику.

Мир сильно меняется сейчас. Россия совсем не похожа на СССР. Но я никогда так и не побывал ни в СССР, ни в России. Зато ездил в Казахстан, в Алма-Аты. Был переводчиком у делегации. Теперь я настоящий старик. Играю с соседями в китайские шахматы и мацзян. Раньше я много читал русскую и советскую литературу, прочёл собрание сочинений Пушкина, «Железный поток» Серафимовича. Что люблю из китайской литературы? Четыре классических романа, разумеется. История китайской литературы более долгая.

Я считаю, жизнь у меня была лёгкая, благополучная. Я счастливый человек. Я любил свою работу. Нужно владеть какой-то специальностью. Без этого невозможно быть человеком. Я не согласен с бывшим председателем Ху Цзиньтао. Он говорил, что стыдно быть человеком без образования. Я против таких слов. Нет ничего стыдного в том, чтобы не иметь образования. Таких людей просто жалко. Но виноваты не они, а государство. Ведь это государство не создавало для них условий. Либо, как во время «культурной революции», образование нельзя было получить, либо люди слишком бедны, чтобы за него платить. Про эти мои мысли писали в нашей университетской газете.

Я не люблю Мао Цзэдуна. Он делал ерунду. Что хотел, то и делал. Самоуправство — это неправильно. У него не было никакой морали. Зачем он убил Лю Шаоци (ближайший соратник Мао, председатель КНР, погиб в годы «культурной революции». — И. Ф.)? В чём тот виноват? Во время «культурной революции» сколько людей погибло? Столько же, сколько во время антияпонской войны. Самое страшное, когда глава страны делает ерунду.

Профессор Гена в наше время

У Дэн Сяопина было две стороны. Одна — хорошая, другая — плохая. Хорошая — это то, что он открыл страну для реформ. А плохая — это то, что он говорил, что пусть сначала некоторые люди станут богатыми. Но не говорил, какие. Поэтому все люди стали стремиться только к деньгам. Думать только о деньгах. Из-за этого сейчас есть коррупция. Огромная коррупция. И эту проблему невозможно решить. А Си Цзиньпин пока не делал глупостей. Поэтому про него я пока ничего не скажу.

Коммунизм? Я не знаю, что это такое. Никто его никогда не видел. Это просто чья-то фантазия. Я уважаю Конфуция и Мэн-цзы. Их основная идея в том, как быть человеком. Китайская мудрость гласит: самое главное в жизни — это родственные чувства, дружеские чувства и любовные чувства. Недавно в Китае вышла книга афоризмов известных людей. Там есть моё изречение. Оно состоит из двух фраз. Первая: нужно понимать логику происходящего, быть справедливым, быть благоразумным. Вторая: нужно уважать людей, понимать людей, помогать людям.

Голова-молоток

По пути с острова в университет я заехал за своей женой в её родной город. Мы обычно ночуем в доме у её родителей, а на работу едем уже утром в понедельник. Тесть был в командировке. Мы сели ужинать с женой и тёщей. На столе, как всегда, пять-шесть блюд — жареные креветки, кальмары, рыба, курица, тофу, мой любимый «битый» огурец и, конечно, рис.

— Сыт? — улыбаясь, спросила меня тёща после ужина.

— Сыт, — кивнул я и погладил себя по животу. С жестом оно понятнее.

Тёща довольно закивала в ответ.

Живот в Китае считается наиважнейшей частью тела. Почти одушевленной. По-китайски можно сказать не «я голоден», «а мой животик голоден». Да и вообще еде придаётся исключительное значение. При встрече говорят не «привет», а спрашивают «ты поел?».

Тепло разливалось по телу. Я хлебнул тегуаньиня и переместился на мягкий кожаный диван. Собрался почитать ленту новостей в телефоне. Только открыл страницу, как внезапно исчезла сеть. Жена воскликнула, что у неё то же самое. Тёща пошла проверять — оказалось, что и в её телефоне пропал значок сети.

В тот день арестовали Голову-Молотка.

Надо сказать, что Голова-Молоток не всегда был Головой-Молотком. Много лет назад известный депутат и бизнесмен по прозвищу Острый Перчик проиграл в казино большую сумму денег боссу местной мафии. Но не спешил отдавать долг. Грозный босс требовал свои деньги. Острый Перчик упирался. Запахло бедой. Тогда, по легенде, будущий Голова-Молоток помог Острому Перчику. Убил босса мафии одним ударом головы в нос. Так юноша обрёл своё прозвище. Превратился в Голову-Молотка. Острый Перчик взял его в партнёры. Сам он ведал интеллектуальной составляющей дела, а Голове-Молотку отвёл решение силовых задач. Острый Перчик прикрывал Голову-Молотка. Думая об Остром Перчике, я вспоминаю слова профессора Гены о коррупции и размышляю над первой фразой его изречения. Понятно, что Острый Перчик не был справедливым и благоразумным. Но понимал ли он логику вещей?

Вдвоём Острый Перчик и Голова-Молоток сколотили самую влиятельную бандитскую группировку на юге Китая. Подмяли под себя всё — от рыбной промышленности до цементных заводов. Крышевали бизнес, выбивали долги: отрезали пальцы должникам, брали детей в заложники, сжигали рестораны тех, кто не хотел платить дань. Черту они переступили, когда собрались подчинить себе грузовые перевозки. Дальнобойщики отказались идти под их крыло. Тогда бандиты вывезли шестерых зачинщиков сопротивления за город и расстреляли.

После этого за них взялось центральное правительство. Местных чиновников под благовидными предлогами отправили в дальние командировки. Из Пекина прислали целую армию для задержания бандитов. Тихо окружили новый ресторан, открытие которого праздновали Острый Перчик и Голова-Молоток. Вырубили вышку мобильной связи. И ворвались внутрь в момент очередного тоста. Шумно пировавшие мафиози были застигнуты врасплох. Так в одночасье были задержаны две сотни участников легендарной группировки.

Всё это я узнал несколькими часами позже, когда в дом вошла плачущая партнерша тёщи по бизнесу — у них совместный магазин спортивных товаров. Она приходится родной сестрой Голове-Молотку. Вместе с ним задержали и их папу по кличке Дедушка Мафии. Он отмывал бандитские деньги. Сестра попыталась пробраться к мэру с жалобой. Но её машине преградили путь полицейские автомобили. Видимо, её телефон прослушивали.

Её дочка по прозвищу Девочка Мафии — ближайшая подруга моей жены. А сам Голова-Молоток носит ту же фамилию, что и моя жена. Дело в том, что он происходит из того же родового села. На юге Китая очень сильны клановые связи. Жители одного села — не просто однофамильцы или Иваны, не помнящие родства, как у нас в деревнях. Здесь свято чтут своих предков. В центре села возвышается родовой храм с поминальными табличками предков. В семье жены хранится родовая книга цзупу. В ней изложена история семьи за пять тысяч лет. Она идёт от легендарного «огненного» императора Янь-ди. Первые тысячелетия даются штрихами. Перечисляются знаменитые пращуры, среди которых: составитель первого словаря иероглифов, мудрец и борец за нравственную чистоту, вознёсшийся на небо даос. Но последние тридцать три колена записаны поимённо. Почти тысячу лет назад предок двадцать седьмого поколения был церемониймейстером императора династии Сун. Его могила до сих пор сохранилась. Ей поклоняются десятки тысяч его потомков. А во время монгольской династии Юань предок двадцать второго поколения, вышедший на пенсию чиновник, проезжал мимо здешних мест. Очарованный красотой, он решил здесь обосноваться и построить дом. Так появилось родовое село. Нынешние сельчане являются прямыми потомками этого чиновника по мужской линии. Так что Голова-Молоток — представитель того же родового клана, что и моя жена.

Алтарь с табличками предков в родовом храме.

Деревня Данчжай

Шутя я его называю её дядей. Жена обижается: «Никакой он не дядя! Мы были родственниками пятьсот лет назад». Тем не менее, когда отпустили на свободу Дедушку Мафии, первым, с кем он пошёл завтракать, был мой тесть. Дедушку Мафии выпустили, потому что он оказался раковым больным. Якобы он вскоре после освобождения умер. Но мы с женой думаем, что он просто откупился. Сказал, где зарыты деньги мафии. И под чужим именем его вывезли куда-нибудь в Австралию.

А Голову-Молотка расстреляли. Перед смертью ему позволили повидаться с сестрой. Он жаловался, что каждый день надзиратели приставляют ему электроды к гениталиям и бьют током. Причём делают это не с целью что-то узнать, а просто чтобы поиздеваться.

Голова-Молоток был плохим человеком. Мне его не жалко.

Но многие взрослые здесь, правда, ведут себя как дети. Как-то на море я увидел девочку, которая, стоя по щиколотку в воде, плескалась и подпрыгивала на одном месте. Рядом два мальчика гонялись за крабиком и плевали в него. Подойдя поближе, я разглядел, что это не девочка, а женщина лет сорока. Мальчики оказались взрослыми мужиками. Большие дети. Наивные и непосредственные.

Дети всё время во что-нибудь играют. Тёща, например, днями напролет сражается в мацзян. Другие рубятся в компьютерные игры. Но детские игры бывают жестокими. Дети могут замучить кошку или оторвать лапки лягушке.

В данном случае такой лягушкой оказался Голова-Молоток.

Профессор Олег[5]

Я встретился с профессором Олегом в клубе преподавателей университета Хуаши. Перед этим долго, почти два месяца, не мог договориться с ним о встрече. Ему постоянно нездоровилось.

Впервые я увидел его, когда пожилые преподаватели русского языка, бывшие товарищи нашего ректора, приехали на обед к нам в университет. Олег выделялся из остальных своей беглой и быстрой русской речью. Был моложе всех на несколько лет и казался живее. Ещё за обедом стал рассказывать про свою жизнь. Я подумал, что непременно встречусь с ним ещё раз и поговорю.

Мне уже 81 год. Бог уже зовёт. Знаете, уже одной ногой стою в могиле, как говорится в нашей китайской пословице.

Пятнадцать лет назад я вышел на пенсию. Пенсия очень хорошая. У меня своя квартира здесь в университете. Чтобы её получить в собственность, нужно было заплатить очень маленькую сумму денег. Всего пятнадцать тысяч юаней. Почти бесплатно. Все пенсионеры живут именно так. Поэтому мы очень рады. Радости нет конца, знаете ли! Я получаю в месяц пенсию двенадцать тысяч юаней (около двух тысяч долларов. — И. Ф.) Это уже немаленькая сумма. Дети каждый месяц предлагают деньги. Но мы отказываемся от них: «Не надо! Достаточно!». Правда? Двенадцать тысяч достаточно, чтобы жить богатой жизнью. Как говорится по-русски, живём на широкую ногу. Правда, наша провинция Гуандун самая богатая. Приморская. Со мной вместе учился один студент, который потом работал в Гуансийском педагогическом университете. Тоже стал профессором. Тоже вышел на пенсию. И получает в два раза меньше меня, всего шесть тысяч.

Я работал деканом в этом университете. Немало русских работало именно на нашем факультете. И с Украины, и из России. Но все они говорили, что мы зарабатываем куда больше, чем русские профессора. У нас на факультете математики работает очень известный профессор из Дальневосточного университета, известный не только в России, но и во всём мире. Он здесь живёт уже больше пяти лет, вместе со своей супругой. Она врач. Я иногда встречаю его, гуляя по аллее. Он тоже подтверждал это.

Профессор Олег

Факультет русского языка появился здесь очень давно, в первые годы после освобождения. Тогда требовалось большое число людей, знающих русский язык, особенно были нужны переводчики. Я поступил в этот институт в 1953 году. Приехал из Мэйсянь, это четыреста километров отсюда, даже больше. Это родина маршала Е Цзяньина. У нас говорят на языке хакка. Он ближе к мандаринскому диалекту, чем кантонский. Мы, хакка, не местные, а переселенцы, потомки тех, кто давно переселился с севера или запада Китая сюда, из-за войн или природных стихий — наводнений или, наоборот, засух — давным-давно, больше двух тысяч лет назад. В древние времена здесь жили только местные. Но во время династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. — И. Ф.) сюда прислали солдат и завоевали эти территории. Потом солдаты остались, здесь женились, здесь стали жить. Потомков их становилось всё больше и больше. Это нынешние кантонцы. Первые хакка тоже в то время начали переселяться в эти места. Это были преступники, сосланные сюда. Их ссылали, как декабристов в Сибирь. И кантонцы, и хакка — ханьцы. Мы отличаемся только языками, потому что наши предки происходили из разных районов севера и запада страны. Китай был долго раздроблен, знаете ли. В нём было множество княжеств, в которых использовали свои языки. Люди понимали друг друга, но у них были свои языки и свои боги. Так было вплоть до династии Цинь (221 г. до н. э. — 206 г. до н. э. — И. Ф.), которая объединила страну и основала империю. Только тогда мы стали писать на одном языке. Поэтому мы, китайцы, гордимся тем, что до сих пор, спустя больше чем две тысячи лет, пользуемся теми же словами, терминами, пословицами, что и наши предшественники. Мы можем читать документы, которые были написаны две тысячи лет назад.

Тогда в Китае постоянно происходили войны, как и когда-то в России. Вы же помните Кавказскую войну, описанную Пушкиным или Лермонтовым. А на север Китая вторгались племена кочевников с территорий нынешних Монголии, Тибета, Синьцзяна. И те, кто боялся войн или, быть может, терпел поражения, переселялись сюда. Поэтому хакка живут именно в горах. Ведь только в горах тогда оставалась свободная, незанятая земля, ещё не поднятая целина. А кантонцы когда-то были богатыми людьми, солдатами, офицерами, чиновниками, которые переселялись сюда семья за семьей, поэтому они занимают сейчас хорошую землю, приморскую.

Что касается мандаринского языка, то он в широком масштабе стал употребляться, только после того как была создана династия Цин (после 1644 г. — И. Ф.). Маньчжуры пришли с севера, из-за Великой стены, и создали свою династию. Мы называем мандаринский официальным языком, потому что его использовали только мандаринские чиновники. Из сочетания мандаринского языка с пекинским наречием и образуется настоящая китайская речь.

Почему русские называют нашу страну Китаем? Потому что они узнали о нас по монгольскому племени киданей, которые жили на севере. Мы не спорим с этим. Ничего страшного. Хотя сами себя мы называем не китайцами, а ханьцами. Это просто свидетельствует о том, что русские с китайцами общались с давних времен.

Итак, в первые годы после освобождения требовалось большое число выпускников институтов, особенно кадровых работников, знающих русский язык. Но, к сожалению, число выпускников средней школы было куда меньше, чем число тех, кого нужно было набрать в институт. Выпускников не хватало, поэтому учащиеся предпоследнего класса школы, чтобы поступить в вуз, могли принимать участие в государственном экзамене. Я окончил школу на год раньше, сдал экзамен и поступил в институт. Тогда среди студентов и студенток были такие маленькие дети, как я. Мне ведь было только шестнадцать лет. А были настоящие мужчины, уже старые. Среди нас, скажем, было немало студентов в два раза старше, чем я. Им было уже больше тридцати трёх лет, поэтому они в шутку называли меня своим сынком. Когда они учились здесь, их жёны часто навещали их. Они уже давно были женаты. А некоторые студентки давно уже вышли замуж. Тогда эти взрослые часто объяснялись друг с другом в любви, а мы, маленькие дети, всё время только занимались своими предметами.

Почему я тогда решил поступать в этот институт? Потому что государство, новая власть призвала нас. Поступайте в институт, чтобы потом стать народными учителями или переводчиками или кадровиками, которые были нужны стране. Ещё одна очень важная причина — бесплатное обучение. Если это Педагогический институт — я подчеркиваю слово «педагогический», — значит, он выпускает только будущих учителей, и здесь можно бесплатно учиться. А в других институтах студенты обучались не бесплатно. Семья моя была очень бедная. Когда я учился, русские называли меня «мужиком», потому что я часто ходил босиком. У меня не было своей обуви. Моя семья жила в далёкой деревне. Мы очень плохо одевались. В первые дни после поступления я был очень худеньким и низкорослым. Весил меньше шестидесяти килограммов. Через полгода я уже набрал вес и стал выше на двадцать сантиметров. После окончания обучения мой вес достиг шестидесяти восьми килограммов, а рост — метра семидесяти шести сантиметров. Сейчас я стал ниже ростом из-за старости. Я был очень благодарен новой власти, своему государству.

В первое время наш институт находился не здесь, а там, где военный порт. Но когда я поступил, он уже переехал сюда. Срок обучения составлял тогда четыре года, но я проучился всего три. На один год раньше окончил этот институт и получил должность ассистента преподавателя.

Облик города с тех пор абсолютно изменился. Аудитории тогда располагались не в кирпичных домах, а в деревянных избах из бамбука или кокосовых пальм. Территория университета была похожа на село. Надо сказать, когда Гоминьдан и компартия сражались, Гоминьдан терпел поражения одно за другим, и они отступали, сначала с севера, потом с равнин Центрального Китая, потом с юга досюда, они собрались здесь построить здание временного правительства. И тогда было создано немало корпусов, очень крепких. Но их было недостаточно для проведения занятий, поэтому решили построить эти избы. Куда ни пойдёшь, везде избы за избами. Мы проводили уроки именно в них. Только спали не в них, а в очень простых кирпичных домах.

В то время мы особенно не гуляли. Не было времени. Нужно было учиться, строить своими руками дома. Мы учились и строили, делали всё, что могли, тогда. Работали и учились с большим энтузиазмом. Тогда у нас в Китае было много политических событий. В деревнях проходила аграрная реформа. Раньше земля принадлежала только помещикам и богачам. Государство отняло у них землю и передало беднякам. Ваша жена об этом ничего не знает. Она тогда ещё не родилась. Это случилось в первые годы после освобождения. И тогда от студентов требовали, чтобы они участвовали в этом движении. Тогда было не только это движение, но и много других, например борьба против коррупции, борьба против контрабанды. Все студенты должны были не просто участвовать, а принимать активное участие в этих политических движениях. Но мы были исключением, потому что тогда была срочная нужда именно в переводчиках и учителях, которые знают русский язык. Нам дали право не участвовать в этих движениях. Только мы остались на территории своего института для продолжения учёбы. А другие студенты уходили в деревни или города участвовать в этих движениях.

Я учился очень хорошо. Через два года учёбы я уже стал свободно говорить по-русски. Преподавательский состав состоял тогда из трёх категорий, первая — настоящие, назначенные преподаватели, которых государство прислало сюда со всех сторон Китая; вторая — это русские, но они были не из России, не из СССР. Это были русские из Харбина. После Октябрьской революции немало русских сбежало из России в Харбин. Они там жили, рожали детей, продолжали свой род. Мы называли их «белыми русскими» в противовес «красным русским». Это были те русские, которые когда-то боролись против новой власти в России. Некоторые из них приехали из Харбина сюда. Они здесь спокойно жили. Китайцы — это такой народ, который стремится к свободной жизни и всегда позволяет другим жить свободно, поэтому никто не сажал русских в тюрьму. Они могли жить свободной жизнью. Надо сказать, здесь, честное слово, не было ни одного русского, который приехал бы из Советского Союза учить нас. Учили нас только «белые русские». Между ними и нами была очень хорошая дружба. Они часто приглашали нас к себе в дом в гости. В выходные дни или по праздникам звали в сад или в какое-нибудь красивое место погулять, посмотреть, покушать что-нибудь хорошее. Потом они все уехали в Австралию. У них были там родственники, которые их приглашали. Это случилось в шестидесятые годы прошлого века. Здесь не осталось ни одного.

У них были маленькие дети. Дочки и сыновья. Очень красивые. Они часто играли со мной, потому что я кормил их конфетами. Пока шёл урок, они ждали возле избы. Как только раздавался звонок с урока, дети влетали в избу, хватали меня за руку и мы бежали к магазину купить конфет или ещё что-нибудь вкусное. Этих русских преподавателей было не меньше десяти человек. А молодые китайцы, как например ваш ректор Вася, работали у них в качестве ассистентов. Они не вели занятий, только давали консультации студентам.

Третья категория преподавателей — это люди, которые до освобождения работали в Советском Союзе в качестве сотрудников посольства.

Было очень интересно. В то время мы только учились и учились. Работали и работали. Строили и строили. Всё это мы делали с большим энтузиазмом и подъёмом. Очень прилежно и упорно. В первое время нам трудно было произносить букву «р». Только после долгой работы, наверное, в течение двух или трёх месяцев, я смог произнести этот звук. Но было немало и таких студентов, которые в течение всего срока обучения так и не научились произносить «р». Потом, как вам известно, русские существительные имеют склонение, а глаголы должны спрягаться. Склонения, спряжения, произношение — всё это трудно было для нас. Всё это стояло перед нами как гора, на которую нужно взойти. Но почти все эти трудности мы в конце концов преодолели. Хотя, как я только что сказал, были такие студенты, которые вплоть до окончания обучения не могли произнести «р». Один «белый русский», старик, очень хороший, добрый, говорил им: «Ничего, дети, не волнуйтесь, не беспокойтесь! Владимир Ильич Ленин тоже не мог правильно произносить этот звук!».

Я должен вам сказать, что я лучше всех учился. Это, быть может, ваш ректор знает. Вы можете попросить его засвидетельствовать это. Потому что я упорный. Я прилежно учился. Я учился тогда русскому языку почти всё время. И использовал почти все шансы. Я часто приходил к русским преподавателям в гости. Старался везде говорить по-русски. Тогда требовалось, чтобы все мы говорили не только на уроках, но и после них на русском языке. Это называлось тогда «движением за развитие устной речи». Но, конечно, это было очень трудно. И некоторые не привыкли к этому и отказывались. А я нет. Я старался. Чтобы запомнить как можно больше русских слов, я разрезал бумагу на очень маленькие карточки, где писал сначала русские слова, а потом китайский перевод. И когда мы гуляли или собирались спать, я учил их. Всё время. Тогда по средам и субботам, а иногда и по воскресеньям вечером показывали кинофильмы, дублированные с русского языка на китайский. Русские говорили там по-китайски. (Смеётся.) Русские, особенно их дети, любили смотреть эти фильмы. Но они не понимали по-китайски, поэтому я стал их хорошим помощником. Я садился в середине зала. Меня окружали русские и их дети, и я переводил с китайского на русский.

Или тогда некоторые русские работали не только у нас, но и в соседних институтах. И по субботам или воскресеньям устраивали вечера танцев. Они приходили сюда танцевать. И, вы знаете, тогда требовалось, чтобы все мы научились танцевать. Говорили, если мы потом будем работать переводчиками, а русские попросят нас танцевать, и мы будем отказываться: «Нет, извините, я не могу», — то это невежливо, нехорошо. Поэтому каждый должен научиться танцевать. И почти все научились. Я танцевал тоже неплохо, поэтому они меня часто приглашали вместе танцевать. Я был хорошим партнёром.

Потом у меня был собственный приём обучения. Как я говорил, я могу — или, лучше сказать, мог — использовать все случаи и шансы учиться: пел русские песни, читал русские стихи. Мои товарищи ещё овладевали произношением, учили склонения или спряжения, а я уже говорил по-русски. И у меня память была неплохая. Меня даже хвалили, что у меня золотая память. Действительно, я могу читать наизусть отрывки из произведений Пушкина, Лермонтова, Тургенева. Вы знаете, у меня русское имя Олег. Почему меня так назвали? На первом уроке пожилой преподаватель, русский, написал на доске целый ряд русских имён и попросил каждого из нас выбрать своё любимое. Я сразу же выбрал «Олег», потому что Олег Кошевой — это настоящий герой, герой Великой Отечественной войны, игравший главную роль в «Молодой гвардии». Широкоплечий. Олег по- кантонски «умный», «сильный». Я похож на это имя не только по физическим качествам, но и по уму. Поэтому оно мне очень нравится. И до сих пор каждый преподаватель, каждый профессор, который когда-то учился здесь, обращается ко мне только по этому имени.

Мы учились по учебнику, составленному Харбинским институтом. На курсе тогда было шестьдесят студентов. Эти студенты были распределены на две группы, «А» и «Б». Каждая группа пользовалась своим учебником. Я тогда учился в группе «А». Мы пользовались учебником Харбинского института, а вторая группа — учебником Пекинского института иностранных языков. Но по сравнению с пекинским, я бы сказал, харбинский учебник был куда лучше, потому что он уделял большое внимание практике, особенно практике слушания и устной речи. А в другом учебнике больше внимания отводилось грамматике. Мы изучали устную речь, лексику, фонетику, читали литературные произведения. Остальные учебники были привезены из Советского Союза. Существовали такие учебники «Родная речь». Когда мы учились на втором курсе, мы пользовались учебником «Родная речь» для советских школьников третьего класса. Мы любили именно «Родную речь», поэтому до сих пор хорошо помним эти тексты, эти стихотворения. Там был рассказ «Честное слово». «Однажды летом я сидел в городском саду и читал книгу. Книга была интересная. Я зачитался. Вдруг мне послышался чей-то плач. Я встал, подошёл к одному темному месту и увидел мальчика, который плакал. Я спросил его: „Что ты, мальчик, плачешь?“ — „Я дал честное слово, что должен здесь стоять на часах“». Дети играли и сказали ему: «Ты здесь стой на часах». А потом, когда наступил вечер и все дети ушли, он остался один. Он думал, что он дежурный. И должен здесь стоять, до тех пор пока его не сменят. Был там рассказ Тургенева о природе: красивый, красивый. Стихотворение Пушкина: «Сижу за решёткой в темнице сырой…». До сих пор их помню. «Родная речь», знаете, да? Это очень красивый учебник. С цветными картинками, и печать очень хорошая.

Иногда по выходным мы ездили на озеро Ливань. В озеро впадала речка, в которой тогда текла очень чистая вода. По вечерам на озере качались лодки, которые мы называли «красные лодки». Актёры в драматических костюмах стояли на лодках и пели. Посетители могли пить чай на этих лодках. Лодки были украшены красными китайскими фонарями, поэтому их и называли «красные». Луна, чистая речка «движется и не движется», мерцают красные фонари, люди свободно поют. Просто волшебная жизнь, как во дворце.

На берегах речки было много лавок, в которых продавали вкусную еду. Когда мы учились, государство снабжало нас всем, чем нужно, и даже выдавало нам стипендию — два юаня в месяц. Что можно было купить на эти деньги? Одну почтовую марку, чтобы послать письмо домой. Один или два куска мыла. Заказать журнал «Китайская молодёжь». Два раза съездить в Гуанчжоу на автобусе, потому что тогда считалось, что здесь не Гуанчжоу, а загород. Ничего не было, просто пустыня. Овощные поля вокруг. Ещё купить конфет или сладких бобов. Для кого? Для детей русских. Они очень любили меня. Называли «дяденькой». Вот что мы могли сделать за два юаня.

Лодка на озере Ливань напротив заброшенного колониального особняка. Гуанчжоу

Актёры кантонской оперы. Район Ливань, Гуанчжоу

Ели мы в очень-очень большой избе. В ней было поставлено больше трёхсот столов. Каждый стол на восемь человек. Мы вместе завтракали, обедали и ужинали. Нам выдавали четыре блюда: два мясных, два овощных. Риса можно было взять из ведра сколько хочешь. А суп был налит в большой котёл, который стоял посреди избы. Если кто-то хотел пить суп, то шёл за ним туда. На питание нам выделяли сначала одиннадцать юаней в месяц, а потом, когда мы уже оканчивали институт, — тринадцать. Надо сказать, еда была питательная. Медицина тоже была казённая.

После опиумной войны Гонконг стал независимым. Но люди оттуда всё равно могли приехать сюда учиться. В Гонконге учёба была дорогой. И те из них, кто вышел из семей победнее, приезжали к нам. Среди нас были некоторые студенты и студентки из Гонконга. Но они, конечно, были богаче, чем мы. И жаловались, что еда не так хороша, как они ожидали. Они питались не в институте, а в частных ресторанчиках у ворот. Но нам, тем, кто приехал из деревни или из глуши, еда казалась роскошной. Жизнь была просто райской. А сейчас каждый студент тратит около тысячи юаней на питание. Бросают деньги, как в костёр. Это тяжёлая ноша для родителей, поэтому студенты старших курсов вынуждены подрабатывать. Они работают гувернёрами. Нет, это уже старое название. Правда, да? Сейчас говорят «домашними учителями».

Когда мы окончили институт, нас хотели послать в армию, но потом передумали. И меня оставили здесь. Я получил вначале должность ассистента, потом старшего преподавателя, потом доцента, потом профессора. В шестидесятые годы я почти два года работал переводчиком у советского специалиста. Меня послали работать переводчиком советской делегации по использованию атомной энергии в мирных целях. Там был один специалист. Во время Великой Отечественной войны он учился в Московском университете по специальности «термоядерная энергия». Когда почувствовал большую опасность для своей страны, оставил учёбу и пошёл на фронт. Участвовал в битве за Берлин. После окончания войны вернулся в университет и окончил его. Стал очень известным специалистом в своей области. Вместе с другими двенадцатью специалистами он приехал в Китай в составе этой делегации. Он был заместителем председателя. Его фамилия Панченко, он был украинцем. Говорил по-русски очень интересно — не «с Новым Годом», а «с Новым Ходом». «Г» произносил как «х»: «Олех, ховори помедленнее!». Иногда произносил не «о», а «и». Я знал про это отличие языков, поэтому спросил его: «Вы украинец?». Он: «Как вы догадались?». Я: «Потому что вы произносите „с Новым Ходом“, не „говорить“, а „ховорить“». На Украине жил один очень известный поэт, Шевченко, его фамилия тоже заканчивалась на «о». Фамилии на «о» — украинские. Я тоже это знал.

Уличный парикмахер. Район Ливань, Гуанчжоу

Мы ездили по всей стране — в Гуанчжоу, Шанхай, Наньчан. Потом, когда Китай поссорился с Россией, эта делегация должна была срочно вернуться к себе на родину по приказу Хрущёва. И я снова стал работать преподавателем.

Жена моя была красавицей. Но уже скончалась, десять лет назад. Тоже профессор. Она училась английскому языку у нас в институте. После окончания института она была оставлена здесь на работу. Как я познакомился с ней? Я уже работал преподавателем и одно время был секретарем комсомольской организации. Мы часто встречались, тогда и влюбились друг в друга. Она была моложе меня на два года.

До «культурной революции» я уже работал старшим преподавателем. Это очень редкий случай. После окончания оставили не только меня, но ещё шестерых других выпускников. Все они в то время ещё продолжали работать ассистентами. А я уже получил должность старшего преподавателя. Доцентом я стал после «культурной революции», а в конце концов, в 1988 году, деканом факультета иностранных языков. И проработал им до 1998 года, почти десять лет. В течение этого времени работал секретарём парткома.

Во время «культурной революции» ничем не занимались. Только участвовали в революции. Ездили по всему Китаю. Безумное, безумное дело. Чепуха, ерунда. Ничем не занимались, путешествовали на автобусе, на поезде, на пароходе, а часто и пешком. Распространяли идеи Мао Цзэдуна. Дрались друг с другом за правду. Признавали только свои взгляды правильными, а других — ошибочными. Кто-то использовал и оружие — винтовки. Даже пулеметы. Но это продолжалось очень короткое время. Эти студенты называли себя «красные мятежники». Такие мятежники, какие описаны в повести Пушкина «Дубровский».

«Культурную революцию» придумал председатель Мао. Тогда в Советском Союзе начался ревизионизм. Мао Цзэдун считал, что Советский Союз предал марксизм-ленинизм. Но в мире ещё существуют некоторые страны, которые придерживаются марксизма-ленинизма, такие как Китай, Вьетнам, Албания. А все остальные — ревизионистские. И, действительно, в то время Хрущёв хотел, чтобы власть в Китае изменилась. Цель «культурной революции» состояла в том, чтобы идеи Мао Цзэдуна удержались навсегда. И если не провести «культурную революцию», то, быть может, этот красный цвет облетит. Мы тогда считали, что Советский Союз совсем изменился, это не народная власть.

Но сейчас бо́льшая часть населения, 99 %, говорят, что «культурная революция» — это было плохо. Это две стороны медали. После «культурной революции» все вдруг проснулись, это было плохо. Решили провести другую революцию — за развитие народного хозяйства. И тогда мы начали экономическую реформу.

В деревнях, конечно, тоже проводилась эта революция. Но крестьяне отказывались от неё. Говорили, что нуждаются только в хлебах. Без хлеба жить невозможно. А всё остальное зачем им нужно? Если всё время заниматься только революцией, тогда не будет времени работать на полях, выращивать рис. Но на словах, конечно, «мы стоим за эту революцию»!

Преподавателей посылали трудиться в деревню. Работа в деревне была немыслимо тяжёлой. Но мы учились и учились работать. Для нас это было не так трудно, потому что мы родились и выросли в деревнях. В последние дни революции меня тоже сослали в деревню. Но ненадолго. Я провёл там только три или четыре месяца. А вашего ректора — очень надолго. Его считали контрреволюционером. Потому что он был категорически против этой революции. Говорил, что это плохо. И, кроме того, он вышел из семьи богача. Его отец владел очень большой землей. Вася — хороший человек. У него много мечтаний. Я часто советовал ему, не мечтайте так много. Надо твердо ходить по земле. Шаг за шагом. Дни жизни непродолжительны. Как написано в повести Горького: «Прошёл один день, и человек сделал ещё один шаг к своей могиле». Надо жить каждым днём. Он страдал много. Много и много страдал. Но мы уважаем его не только потому, что он много страдал, но ещё и потому, что он сказал: «Народная власть — это хорошо. Социализм — это хорошо». Это правильно. Хотя он много страдал, но всегда придерживался марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна. Мы все придерживаемся. Немало людей клеветало на нашу страну. Мы категорически стояли против этого. Это нехорошо. Нам нужна стабильная система, которая может дать нам стабильную жизнь. Быть может, вы слышали когда-то о зарплатах наших преподавателей? До «культурной революции» зарплата у меня была только 76 юаней в месяц, а у моей жены — 61. А теперь сколько? Цветной телевизор стоил очень много. Мы иногда ходили в универмаг и смотрели на стоявший на витрине телевизор. На ценнике было написано «2200». Посчитайте, сколько времени нужно было копить. Год не кушать. А сейчас — свой автомобиль, свой телевизор, свой дом, всё своё. Свободная жизнь. Мы сейчас можем говорить свободно. Можем критиковать своё правительство, свою власть. Можем указывать на её недостатки. Свободно здесь, очень свободно.

Если речь идёт о качестве жизни, то сейчас гораздо лучше, чем в шестидесятые годы; если о свободе слова — тоже. Раньше мы не могли критиковать правительство. Если кто-нибудь критиковал, его могли посадить в тюрьму или послали бы в деревню. А сейчас — нет. Таких случаев нет.

Но нельзя сказать, что Си Цзиньпин лучше Мао Цзэдуна. Сейчас обстановка, и внутренняя, и внешняя, совсем другая. Действительно, время Мао Цзэдуна было очень тяжёлым для нас, потому что империалисты во главе с американцами всё время давили на нас. Сейчас очень мало стран, которые оказывают на нас внешнее влияние. Раньше они блокировали нашу страну, а сейчас — нет. Мы переживали за себя. Люди типа меня испытали на себе хорошую сторону Мао Цзэдуна. Мы бедняки, которые не имели своей земли. Жили очень бедной жизнью, работали на помещиков из года в год. Только после освобождения в результате аграрной реформы мы получили землю, смогли работать на своей земле и практически стали хозяевами. Мы говорим, что, конечно, Мао Цзэдун не бог. Он имеет свои недостатки. Его недостатки принесли большое горе китайскому народу, особенно во время «культурной революции». Быть может, у него были хорошие намерения, но результат оказался совсем другим.

Но надо сказать, что в то время совсем не было или было очень мало коррупции. И отношения между нами действительно были товарищескими. А сейчас не так. Деньги — это всё. У меня тогда выработалась хорошая привычка — читать. И сохранилась до сих пор. Каждый день я встаю в шесть часов и начинаю читать: или газеты, или литературные произведения, романы. Иногда на русском, иногда на китайском. Я очень люблю наши традиционные произведения. Я пишу, знаете, даже написал много стихотворений в классическом стиле. Уже издал четыре книги. В них пишется, поётся о природе, о любви, о дружбе. Я считаю себя любителем, но меня уже называют поэтом, потому что я написал очень много. И сейчас продолжаю писать. Когда мы с друзьями собираемся вместе, пьём чай, вино или коньяк, я выступаю перед ними со своими стихами.

Сейчас я читаю русскую и советскую классику. Произведения Толстого, Лермонтова, Пушкина, Фадеева, «Тихий Дон» Шолохова. Больше всего мне нравится читать через мобильный телефон. Там есть программа, с помощью которой можно читать русские книги. Каждый день я читаю по полчаса.

Современные китайские романы мне не нравятся. Почти всё — чепуха. Мне нравятся Мао Дунь, Лу Сюнь. Я большой любитель читать. Почти не смотрю телевизор. «Цветок сливы в золотой вазе» читал четыре раза. «Сон в красном тереме» я читал и на русском. Но перевод не слишком удачный.

На первое место я ставлю китайскую литературу, потом — русскую, а потом уже английскую, потому что я китаец. Я уважаю свой народ, свой язык и свои литературные произведения, особенно традиционные и классические. Я иногда гуляю по аллеям университетской территории и встречаю русских, которые здесь обучаются. Когда мы разговариваем, я спрашиваю их, какие классические русские произведения они сейчас читают. Молчат как рыбы. Они мало читают или вовсе не читают. Это большая трагедия. Я вам честно скажу, у нас также. Молодое поколение мало интересуется традиционными, классическими произведениями. Им нравится только современное. Они любят поп-музыку. Я не знаю, к какому поколению вы принадлежите. Конечно, мы с вами не одного поколения. Но мы, старики, любим классическое куда больше современного. Особенно современные романы не так хороши. Вот этот Мо Янь мне не нравится. Мне не нравится он и его произведения. То, что он пишет — просто фантазия. Он говорит, что это настоящая жизнь. Но на самом деле это не так. Я думаю, то, что он пишет, не подлинное, а фальшивое. Но я уважаю его, потому что он всё время пишет и старается быть настоящим писателем. Но у нас в стране очень много писателей лучше Мо Яня.

В России я никогда не был. Некоторые русские не верят, что я никогда туда не ездил. Мой бывший студент сейчас директор большой роскошной гостиницы в Чжухае. Там работает одна небольшая группа русских. Их начальник как-то повстречался со мной. Мы беседовали очень долго, почти всю ночь. Говорили обо всём на свете. Он сказал: «Вы первый встреченный мной китаец, который так свободно, так хорошо говорит по-русски».

Русские — общительный народ, а китайцы относительно более замкнутые. Русские честные, а китайцы… в общем-то, тоже честные. Я думаю, конечно, среди нас и среди русских есть хитрые люди, но честных всегда больше. Но русские иногда немножко агрессивные. Китайцы более добрые. У нас древняя традиция, несколько тысячелетий. Мы гордимся своей страной, своей традицией. Сейчас мы очень довольны своей жизнью, потому что спокойно. Пенсионеры — самые счастливые люди. Куда ни глянь — женщины, бабушки, танцуют на площадях. Люди поют в садах. Где угодно путешествуют, карманы полны денег. Конечно, в деревнях ещё есть семьи, которые пока что живут не так хорошо. Мои родственники ещё живут в деревне. Я часто навещаю их. Но они живут куда лучше, чем раньше. Их дети снабжают их хорошими продуктами и деньгами. И люди из деревни сейчас тоже начинают путешествовать по всей стране, даже ездить за границу. Они тоже живут хорошей жизнью, но не так хорошо, как мы. Но это зависит от района, в разных местах по-разному. Например, в Янцзяне, родном городе вашей жены, люди живут куда лучше, чем хакка. Но, конечно, в Чжуншане, Чжухае, Гуанчжоу люди живут ещё лучше, чем в её родном городе. Всё относительно. Но, самое главное, сейчас идёт медицинская реформа. Это принесло, приносит и будет приносить крестьянам очень, очень большое счастье. Образование, жильё, медицинское страхование — самое важное для человека. Мой младший брат два года тому назад скончался. Он пролежал в больнице почти полгода. Но благодаря тому что уже началась медицинская реформа, его родственникам нужно было заплатить за лечение только тридцать процентов. Это уже очень хорошо. А у нас, городских людей, лечение, конечно, целиком на казённые средства.

Я также знаю английский язык. Даже свободно говорю на нём. Когда я работал деканом, все мои студенты, и девушки и парни, любили со мной поболтать по-английски или по-японски. Английским я начал заниматься, ещё когда учился в начальной школе. У нас в деревне был христианский собор. Там работал испанский миссионер. Он часто приходил к нам в начальную школу и учил нас английскому языку. У него в кармане было много конфет. Если вы могли правильно прочитать по-английски, он давал вам конфету. Так что я очень рано начал учиться английскому языку. Когда я работал деканом и выступал с речью перед публикой, иногда я говорил по-английски, иногда по-русски. А уроки я, конечно, проводил только на русском. Потом не забывайте, что моя жена была именно преподавателем английского языка. У меня дома часто говорили по-английски. Поэтому сейчас моя внучка свободно говорит на английском. Жена моего сына три года назад занималась научной работой в Америке в качестве доцента. Государство послало её туда. Внучка поехала вместе с ней. Она провела там год. Ходила в школу. Сейчас ей уже пятнадцать лет.

Невестка сейчас получила степень доктора. Она профессор, работает заместителем директора Института иностранных языков у нас в университете. Наш факультет теперь переименовали в институт. А сын — художник, пишет маслом. Три дня назад вернулся из Пекина, там у него проходила выставка. Когда-то он работал в том же институте, что и вы сейчас. Ваш ректор просил меня, чтобы я уговорил сына работать там. Я уговаривал, уговаривал, наконец-то он согласился. Но однажды он вернулся с работы и сказал: «Отец, мне не нравится там работать. Студенты там неприлежные. Я просто зря трачу время». И он уволился. Потом у него была своя дизайнерская компания. Он заработал большие деньги, и больше не хочет этим заниматься. Закрыл компанию и сосредоточил все силы и мысли на искусстве. Купил большую квартиру в Наньша, здесь, на территории университета у него тоже есть квартира.

Внучка как-то спросила меня: «Дедушка, говорят, что ты был известен в институте как самый сильный по учёбе. Это так?». Я никогда не говорил ей об этом, но люди, которые навещали нас, быть может, намекнули ей. Если вы хотите, чтобы я говорил честно, то сейчас трудно найти таких людей, как я, которые так старались бы развивать устную речь, так упорно учились бы. Поэтому, когда я работал деканом, студенты и студентки говорили: «Вы, декан, для нас пример!». Будучи деканом, продолжал преподавать, и студентам основного курса, и аспирантам. У меня было больше одиннадцати аспирантов. Все хорошо написали магистерские диссертации. Один из них приехал из Ханчжоуского университета, защитил диссертацию по стилистике Чехова. Некоторые из них до сих пор используют в работе русский язык. А некоторые стали чиновниками или купцами. Но все они успешные люди, как тот студент, о котором я уже говорил, — у него большая гостиница в Чжухае с видом на море. Он миллионер.

Такая работа приносила мне большую радость, потому что в работе я познакомился с людьми, которые часто после окончания института приходят ко мне в гости, навещают меня, говорят по душам. Эта работа заставляла меня много читать, много думать. Это очень важно. Если человек перестаёт думать, читать — он никто. Наша работа очень интересная, важная. Почти все мои коллеги, преподаватели, так считают. Студенты здесь прилежно учатся. Немалая часть студентов, конечно, бросает учёбу и делает то, что не надо. Это беда. Поэтому я часто говорю своей невестке: «Сейчас твоя задача в том, чтобы научить всех своих студентов любить читать, любить работать, делать то, что надо, и прекращать то, что не надо». Не надо бесцельно гулять, всё время объясняться в любви, гоняться за модной одеждой. Я знаю, в России сейчас то же самое. У меня не получается свободно общаться с русскими, которые здесь обучаются, потому что они пользуются не традиционными русскими словами, а английскими. Например говорят, не «убийца», а «киллер». Это вторжение английского языка в русский. Это очень плохо. А пекинцы любят говорить по-гонконгски. Это что такое? Есть же стандарты речи. Один из моих аспирантов писал диссертацию на тему «Вторжение английского языка в русскую речь». Интересная работа — учиться и потом учить русскому языку.

Для меня в жизни самое главное — общение. Общение и чтение. Деньги — это потом. Если вы человек общительный, человек, который любит читать, человек, который хорошо работает, конечно, деньги приходят. Одни за другими, без конца. Как волны в реке. Знаете, в первый день, когда я приехал сюда — ходил без обуви, босиком. У меня не было тёплой одежды, хотя тогда стояла зима. Не было пальто. Но я верил, что всё будет хорошо. Как говорится в фильме «Ленин в Октябре»: «Ничего, не тревожьтесь, будет хлеб». И, действительно, сейчас у меня всё есть. Жена скончалась. Это, конечно, беда. Но все родные окружали меня любовью, вниманием. Сейчас за мной ухаживает няня. Не только за мной, но и всей семьёй. У меня две квартиры — здесь в университете. Одна очень большая, площадью сто квадратных метров. Потом у невестки тоже своя квартира — площадью девяносто квадратных метров. Понадобилась няня пожилого возраста.

Я большой любитель играть в пинг-понг. Каждый день играю здесь в клубе. Читаю, пишу стихотворения. Много путешествовал. Но сейчас уже старый. Родители моего зятя часто приглашают меня во Францию. Но я не собираюсь ехать. Моя дочь вышла замуж за француза. Она училась в Пекинском институте международных отношений. Он выпускает только шпионов. Она там училась четыре года, а потом однажды ко мне приехали двое. Говорят: «Мы бы хотели, чтобы ваша дочь вместе с одним пареньком поехала в Англию под видом супругов». Я говорю: «Нет». — «Почему нет?». — «Я хочу, чтобы она осталась со мной». И она пошла работать в Палату иностранных дел. Там проработала два года и потом решила уйти. Стала работать в Гонконгском банке. Почему она решила уйти? Сначала её хотели послать в Америку, учиться в Институте международных отношений в Калифорнии. Но потом случились волнения 4 июня. Студенты собрались на площади Тяньаньмэнь и выдвинули свои требования. И Америка отказалась её принимать. Тогда она перешла в банк. А потом уехала во Францию учиться на магистра. Там она училась три года. Познакомилась с французом. Вышла за него замуж. Сначала они жили в Париже, а потом переселились на Средиземное море, в Ниццу. Мы собрались к ним, и вдруг моя жена заболела. Упала и сломала шейку бедра. Ей сделали операцию, но неудачно, и она умерла. Поэтому сейчас я никуда не езжу.

А дочери уже 51 год. Она теперь живёт в Гонконге. Дочь с зятем купили очень большую квартиру в Хуншань, площадью двести метров. Очень красивое место. У них и в Шанхае две квартиры. У зятя свои торговые компании — одна в Шанхае, другая в Пекине, третья в Шэньчжэне. Четыре дня назад они всей семьёй приезжали сюда, чтобы поздравить меня с днём рождения. Потом поехали путешествовать в Таиланд. А на Новый Год полетят во Францию к родителям зятя.

У меня один внук и одна внучка. Внуку восемнадцать лет. Он очень высокого роста — метр восемьдесят шесть сантиметров. Занимается спортом, боксирует. Недавно окончил учёбу в Австралии, на подготовительных курсах. В феврале будущего года поедет в Англию учиться. Он не хочет ехать в Америку. Мой внук не любит американские университеты. Говорит, они шумные, безумные. Лучше учиться в Англии. Такая у меня семья, международная. Зять говорит по-французски, мы с вами говорим по-русски. Я думаю, когда человек хочет овладеть каким-нибудь языком, он должен читать много классических литературных произведений на этом языке. Это мой вывод. В Гонконге я встречал много женщин, которые говорят по-английски очень свободно, но на самом деле они часто допускают ошибки в своей речи. Не могут писать на этом языке, не говоря уже о том, чтобы мыслить. Это значит, что они не по-настоящему овладели языком. У моего внука внешность иностранца, но он говорит по-китайски очень свободно, потому что, когда его родители жили в Шанхае, он учился в школе имени Сун Цинлин (жена первого китайского президента Сунь Ятсена. — И. Ф.) английскому и китайскому языкам, особенно китайскому.

У меня свободная жизнь. Радостная жизнь. И сейчас моя задача — её продлить. Продолжать жизнь как можно дольше, всеми силами и всеми средствами, — это моя самая главная задача. Например, путём беседы с друзьями. Сегодняшняя наша с вами беседа — это тоже хороший метод продолжения жизни. Весело. Я весёлый человек, но, надо сказать, в первые дни после смерти своей жены я много, много страдал. Мне не спалось.

Очень трудно было. Но дети сказали мне: «Папа, надо продолжать свою жизнь. Надо идти вперёд. Если мама в раю узнает, что ты так поступаешь, она забеспокоится». Знаете, тогда я думал, что уже на свете нет никакой силы, которая могла бы сделать меня весёлым. Тогда, в первые дни после её смерти, я думал, что на свете нет никакого лекарства, которое бы могло меня сделать таким весёлым, как я был раньше. Было горько. Много страдал. Но потом, через год, всё стало хорошо. Сейчас мои выпускники часто навещают меня, приглашают на чай или банкет. Это весело.

У вашего ректора своя работа. Он сделал очень много для государства. Но ему тяжело. У него тяжело на душе. Сейчас он работает в трудных условиях. Современные власти к нему относятся несправедливо. Не дают денег, мало помогают. Это плохо. Но он упорный человек. Решительный человек. Хороший. Поэтому мы его уважаем. Действительно, я уважаю его не только потому, что он учил меня. Но и теперь он делает много, не думая о себе, не думая о своей семье. Быть может, он находит свою радость в работе. Поэтому я говорю, что каждый сам решает, как найти своё счастье.

Я китаец

Летом я проводил каникулы в России.

Друг привёз мне в подарок из Америки генетическую пробирку.

Плюёшь в такую пробирку и много чего интересного узнаёшь. Например, полный состав своих национальных долей.

Происхождение своих генов.

От какой болезни тебе суждено умереть.

Обретаешь ещё уйму родственников — тех, кто прежде тебя сдал анализ и чьи данные находятся в базе.

Когда пришли результаты, я не утерпел и сразу же заглянул в раздел «Болезни». Обнаружил, что у меня 77 %-ная вероятность болезни Альцгеймера. Средняя по базе — 7 %. От расстройства я в тот вечер так напился, что едва не попал под машину. Так что тут же чуть не исказил статистику собственным разгильдяйством.

Единственным знакомым родственником в базе оказался тот самый друг, что привёз мне пробирку. Компьютер доложил, что его мать доводится мне шестиюродной кузиной. Матери он тоже привозил такой же «подарок». Все, кому я сообщил этот факт, принялись уверять, что это мой друг сострил — наплевал и в мою пробирку, и в мамину. Или в этой хвалёной американской фирме плохо моют пробирки, вот результаты и смешались. Сам я думал, что это он так претензии на мое наследство предъявляет. Ведь мы оба раньше были художниками, в одной арт-группе состояли. Если вдруг прославимся и наше творчество взлетит в цене, кому оно принадлежать будет? Моей дочке или отойдёт по суду нежданному родственнику? Я-то сильно старше, чем он, и с Альцгеймером вдобавок.

В общем, стоит задуматься. Вот тебе и «подарок». Не тест, а одно расстройство. Наконец я посмотрел раздел «Гены». Там оказалось самое неожиданное. Есть такой митохондриальный ген, который, не меняясь, передаётся тебе от матери, ей — от бабушки, той — от прабабушки и так далее. Так вот этот ген оказался у меня китайским. Я не верил собственным глазам. Друзья опять принялись шутить, что это я переел китайской еды, или перецеловался с китаянками.

Пришлось, когда я вернулся, пересдавать анализ в Китае. На этот раз для большей точности я послал не слюну, а кожу из-под ногтей, в Куньминский институт зоологии. Название института, конечно, смущало, но считается, что там самая серьёзная генетическая лаборатория.

Результат сообщили быстро. Я опять оказался китайцем по матери. Причём из Южного Китая, из того самого региона, где я и живу. Точнее говоря, из родного города моей жены. В нём проживает больше всего представителей моей генетической группы.

Мой уникальный результат так заинтересовал куньминских зоологов, что они тут же состряпали научную статью. О китайском колене, затерявшемся среди европейцев. И опубликовали её в лучшем мировом журнале Science.

Единственным рациональным объяснением произошедшего было следующее. Мой далёкий предок, купец, торговал с Китаем на Великом шёлковом пути. Приехал в наш город. Взял в жены там китаянку. А потом вернулся с ней в Европу. От их дочки я и происхожу по прямой женской линии. Подсчитав число генных мутаций, зоологи даже установили, когда примерно это произошло. Шестьсот лет назад, в XIV веке. Я оказался связующим звеном между китайцами и европейцами, живым подтверждением существования европейской торговли на Шёлковом пути.

Учёные, конечно, обрадовались новым научным данным, но я в итоге расстроился пуще прежнего. Я-то думал, что я такой в нашем роду первый. Самостоятельный и находчивый. Сам по себе догадался приехать в Китай, взять в жёны китаянку. А оказалось, что я просто был генетически закодирован. Поступил ровно так же, как мой предок. Приехал ровно в тот город и ровно там же женился. Замкнул собой семейный круг.

Потом я стал себя утешать мыслью, что зато я оказался китайцем, а не индусом или, скажем, вьетнамцем. Всё-таки приятно. Выходит, я здесь не совсем чужой. Начал хвастаться новообретённым собратьям, профессору Володе и другим знакомым. Но никто не придал факту моей китайскости никакого значения.

— Не, вы не китаец, — твердили они, все как один.

— Почему нет? — спрашивал я.

— Не похож. Китайцы жёлтые, а вы белый, — уверяли они с присущей им прагматичностью, без всякого налёта романтизма.

— Но ведь это же было давно! — продолжал упорствовать я. — Шестьсот лет назад!

— Шестьсот лет назад не считается, — стояли они на своём. Так и не удалось их убедить. Не считается, и всё.

Не признали меня за сородича.

Сумка и костюм

Мы поехали с делегацией нашего университета на переговоры в Екатеринбург. Хотели отправлять в тамошний университет наших студентов на стажировку. Жизнь там дешевле, чем в Москве или Питере. Нужно было посмотреть сам город, общежитие, университет. Обсудить условия стажировки. Переговоры прошли успешно, вроде бы обо всём договорились.

Потом мы полетели на экскурсию в Питер. Стандартный набор китайского туриста — Эрмитаж, Петергоф, Екатерининский дворец. Фонтаны, позолота, солнце, голубая вода. Улыбки и фотографии на фоне.

Делегацию составляли декан факультета бизнес-администрирования Чжан, деканша факультета журналистики Чен, профессор факультета искусств Ма и мы с женой. Чжан — немногословный пожилой человек с испещрённым морщинами лицом. Ма и вовсе молчун. Бритый наголо, всегда, даже за едой, в кепке и куртке. Пищу не проглатывает, а с громким звуком всасывает в себя. Коллеги из екатеринбургского университета с ужасом косились на него. При этом редкий в Китае специалист по тибетскому искусству. Автор книги «Ремесленное искусство тибетского буддизма». У Чжана и Ма была с собой коробка китайской водки.

Когда уезжали обратно, при посадке в «Сапсан» Чжан обнаружил, что забыл в номере свой костюм. А при приезде в Москву Ма забегал по поезду. Оказалось, где-то потерял свою сумку. В сумке — видеокамера и фотоаппарат с отчётами о поездке. Ещё — телефон. А главное — крупная сумма денег, что-то около восемнадцати тысяч юаней.

Проводники на вокзале вызвали полицию. Те связались с полицией в Питере. Похожая сумка обнаружилась на пункте досмотра, который нужно пройти перед посадкой в поезд. Теперь её сдали в камеру хранения. В тот же день мы улетели в Китай.

У меня в Питере живёт подружка Даша, бывшая девушка моего друга, сына деканши факультета журналистики екатеринбургского университета. Я попросил её съездить в отель за костюмом и сходить на вокзал за сумкой. С костюмом всё прошло гладко. А вот с сумкой вышла заминка. Я послал Даше копии паспорта и билета Ма. Но сумку ей не отдали. Сказали, что за ней уже охотятся полчища китайцев. Все они выдают себя за владельцев. Сотрудники камеры хранения вначале потребовали, чтобы мы прислали свои фотографии — они сравнят их, с теми, что в фотоаппарате. Проверят, совпадут или нет. А потом и вовсе заявили, что выдадут сумку только самому Ма. Но это же абсурд: даже если он получит новую визу и купит билет, он же не говорит по-русски. Как докажет, что он владелец?

Я нашёл в интернете телефон начальника вокзала. Поговорил с его помощником. Тот дал мне мобильный номер директора камеры хранения. Я звонил ему много раз. Мы вместе искали решение.

— Денис! — кричал я в трубку. — Это я, Илья из Китая!

При личном общении директор камеры хранения оказался нормальным парнем. В конце концов пошёл навстречу. Ограничился лишь просьбой прислать доверенность на Дашу.

Доверенность удалось оформить с трудом. Китайский нотариус требовал копию заявления о пропаже, поданного в российскую полицию. Но никакого заявления Ма не подавал. Наконец, смогли найти другого нотариуса. А счётчик щёлкал — за хранение уже «накапала» круглая цифра.

Через месяц с лишним доверенность добралась до Питера. Даша снова пошла на вокзал. Сумка была получена, но возник вопрос: как её переправить в Москву, чтобы она там дожидалась моего приезда на зимние каникулы?

Даша в Москву не собиралась. Из той квартиры, где лежала сумка, она куда-то съехала. А квартира эта необычная — коммуналка, в которой живёт человек десять друзей. Деканша из Екатеринбурга попросила забрать сумку своего сына, который ненадолго отправился в Питер. Сын торжествующе звонил мне по скайпу — запылившаяся сумка была обнаружена им под Дашиной кроватью. На свою голову, я попросил его проверить, остались ли там ещё деньги. Сын проверил и развеселился. Рассказывал мне, что хотел фотографироваться в рэперском стиле — с растопыренными пальцами и раскиданными вокруг купюрами с красным Мао. Напугал меня этим нещадно.

Вернувшись в Москву, он написал мне, что привёз сумку. Но потом вдруг выяснилось, что он её почему-то забыл. «Ничего, — успокаивал он меня, попрошу её забрать своих соседей». В Москве он тоже живёт в коммуналке. Я уговаривал себя больше не думать о сумке, вытравить память о ней из головы и сердца. Слишком дорого она обходится моему здоровью. Хватит уже волноваться. Пусть будет как будет.

Но в конце концов соседи деканского сына доставили сумку. Я уже был в Москве. Раскрыл её с содроганием сердца — был уверен, что она пуста. Сумка ведь прошла через сотни рук. Но всё лежало на своих местах — даже нетронутые стопки банкнот.

— Вот она какая, русская молодежь! — говорил я в Китае Ма, передавая ему сумку. Он улыбался в ответ.

Ма подарил мне мешок сушёной говядины и коробку йогуртов из ячьего молока, привезённые им из Тибета.

А получивший свой костюм Чжан — две бутылки красного вина. И пообещал пригласить на ужин.

Профессор Николай[6]

Профессор Николай — самый молодой из моих собеседников. Ему не так давно минуло шестьдесят. Но он преподаёт русский язык уже более сорока лет. Моя жена говорит, что он много сделал для развития факультета русского языка в университете, где она училась. Если бы не он, возможно, этого факультета в их университете сейчас бы вовсе не было.

Мы встречаемся с ним в его кабинете на кафедре русского языка.

Я родился в крестьянской семье в деревне небольшого горного уезда на севере провинции Гуандун, в Шаогуань. Мать была совсем безграмотная, отец получил два года образования, мог немножко читать и писать. Люди в деревне тогда просто жили, трудились, рожали детей, отправляли их в школу, чтобы дать им образование. Их задача была в том, чтобы прокормить семью. Они знали только то, что видели вокруг себя и слышали. С письменной китайской литературой они были незнакомы. В поколении родителей все в той местности были такие же, как они. Почти все безграмотные.

В нашей горной местности деревни совсем не такие, как здесь, в дельте реки Чжуцзян. В одном селе живёт очень мало людей. Существовали деревни всего из одного двора. В моей деревне было пять дворов, жило около тридцати человек. Все из одного клана, происходившие от одного предка. В деревне стоял храм предков. По традиции все чтили память предыдущих поколений. По китайскому календарному стилю в храм предков нужно ходить 1-го и 15-го числа каждого месяца, молиться, чтобы было спокойно и им, и живым. Это совсем не похоже на европейскую религию. Хотя в России в глухих местах тоже встречается подобное. У нас у всех есть родовые книги цзупу. Особенно, если в каком-то семействе есть люди, которые добились больших успехов и заняли в обществе более завидное положение; тогда эти цзупу и храмы могут быть очень красивыми и изящными. Их внешний вид зависит от социального положения и желания спонсора.

Люди одной крови живут в одном месте, поэтому знают и помнят, кто есть кто. Храм предков — это просто храм кровных связей. Если у нас общая кровь и мы происходим от одного предка, то все мы живём вместе. Это касается мужской линии, поэтому в Китае люди хотят, чтобы родился мальчик — это продолжение поколений, продолжение семьи. А если родится девочка, то она выйдет замуж и потом уже в цзупу не будет её имени. Серьёзная проблема. (Смеётся.) Хотя сейчас мы живём и работаем в городе, соблюдаем эту деревенскую традицию. Даже большие чиновники приезжают на родину и помнят, откуда они, кто их дед, прадед. Традицию нарушить нельзя.

Насколько я знаю, моя семья до моего рождения жила в тех местах пять или шесть поколений. Раньше они жили в провинции Фуцзянь, а переселились в конце династии Цин. Наверное, они искали новые места из-за тяжёлых условий жизни. Они были хакка.

Я начал учиться в очень маленькой сельской школе. Она располагалась прямо в бывшем храме предков другого клана в соседнем селе. Небольшая комната, шестьдесят или семьдесят квадратных метров. Вместе занимались сразу три класса — первый, второй и третий. В каждом классе человек десять учеников. На все три класса один учитель, который преподаёт одновременно. В одной аудитории, как я помню, сидят где-то тридцать человек, которые сошлись здесь из разных деревень. До сих пор в отдельных глухих местах, допустим, на северо-западе или юго-западе Китая сохранились такие деревенские школы. У нас сейчас уже нет такого. Но тогда место было действительно очень глухое. Лес кругом, водились тигры. В детстве я даже сам видел тигра. Леопарда тоже своими глазами видел. Диких птиц было полно. Я их кушал немало. (Смеётся.) Кабанов до сих пор много, даже больше, чем раньше, потому что у местных жителей теперь нет ружей, как раньше было. Тигров уже не осталось, но леопарды и сейчас есть, хотя мало.

Учёба в то время была не бесплатной, нужно было платить деньги, но очень маленькие. Учитель не получал зарплату из бюджета. Местные крестьяне собирали деньги, чтобы ему давать. Учебники были единые. Читали на путунхуа, но объяснять уроки учитель мог на местном говоре.

В этой деревенской школе я проучился два года. Когда я только начал ходить в школу, там было три класса. Но когда я окончил первый класс и перешёл во второй, третий класс уже отменили. Продолжать учёбу в третьем классе нужно было уже в другой школе, более крупной. Там уже каждый класс учился отдельно, человек по двадцать-тридцать в классе. В каждом классе вёл уроки свой учитель. Эта школа была лучше, но находилась дальше от дома, идти пешком больше часа. Каждый день это невозможно. Так что жить надо было в школе. Нужно было самому готовить. Я в то время был самым маленьким. Мне тогда исполнилось только девять лет. Совсем ещё ребенок. Поэтому приходилось часто голодать. Еда была очень простой. Обычный рис. Но чтобы приготовить, нужно было найти дрова, сходить на реку за водой. Это тоже далеко. А ведро большое. Нести тяжело, просто невозможно. Вы не представляете, что это была за жизнь. Даже взрослые местные жители удивлялись, как я мог так жить.

Жизнь в этой школе была очень тяжелой, условия очень плохими. Спали вместе по тринадцать-четырнадцать человек в одной большой комнате, где горела одна тусклая лампочка, так что читать было сложно. Кровать нужно было принести из дома. Это не такая кровать, какие вы видите сейчас. Ставились две скамейки, а на них поперёк клали доску. Сверху — циновку и одеяло. Учились в то время с понедельника по субботу. В субботу после обеда можно было вернуться домой и там переночевать одну ночь. А в воскресенье после обеда нужно снова идти в школу. Тоже тяжело. Но всё-таки самым тяжёлым была готовка. Китайцы привыкли есть три раза в день, но успеть приготовить еду три раза было нереально. Если удавалось поесть два раза, это считалось хорошо. То воды нет, то дров. Продукты тоже приносили из дома. Холодильника никакого, конечно, не было. Холодильник — это же вещь 80–90-х годов прошлого века, а в то время для простых людей Китая, безусловно, роскошь. Так что несли то, что может храниться всю неделю. Рис, сушёные овощи, солёную капусту, перцы в соусе. Самым хорошим блюдом считалось солёное яйцо.

Я проходил в эту школу меньше чем полгода. Больше не хотел там учиться. Потом родители поговорили с директором другой школы в посёлке городского типа, и мне разрешили в неё перевестись. Населения в посёлке было около двадцати тысяч человек. Это была уже самая хорошая начальная школа в той народной коммуне. Там уже был повар, специальная работница, которая помогала нам готовить еду. Рис и блюда тоже надо было приносить из дома. Раз в неделю, по субботам, — возвращаться домой. А по воскресеньям — обратно в школу. Жить тоже в школе, в одной большой комнате уже размещались двадцать с лишним человек. Все спали на одной широкой кровати, один человек занимал пятьдесят сантиметров в ширину.

Еда для всех готовилась не по отдельности, конечно. Плошки с рисом ставили в один большой котёл с водой и варили на пару. А блюдо из солёных овощей вы уже сами готовите, если хотите. Но то, что можно было тоже парить вместе с рисом, ставилось в тот же котёл. Эти условия были уже более хорошими, жизнь более весёлой. Мне было приятно учиться. Преподаватели все получали зарплату из бюджета, у всех у них было специальное педагогическое образование. А в моей первой школе учитель просто окончил школу-восьмилетку, учителей не хватало, и он получил должность. Здесь же учителя были хорошие. Я до сих пор поддерживаю с ними связь.

Здесь я окончил начальную школу, шесть классов. Родители помогали мне всеми силами. Они хотели, чтобы мы учились. Я учился, потом мои младшие братья. Родители трудились в деревне, конечно, им было тяжело. Но нужно знать хакка. «Хакка» в китайском языке означает «приезжие», «нездешние». Они в основном жили в горных местах, и большинство были бедные. У них общая мысль — дети должны учиться. Если дети не учатся, они безграмотные, им придётся остаться дома, в бедных местах, кормиться работой в поле. Родители хотели, чтобы дети жили лучше, чем они сами. Хотя они были неграмотные, но эта мысль у них присутствовала. Без этой их идеи не получилось бы меня сегодняшнего. Я же уже очень не хотел ходить в школу. Было так тяжело. Просто нельзя жить. Мама сильно била меня, заставляла ходить на учёбу. Ругала, даже палкой била. Но я всё равно не хотел ходить. Пока не перевели в другую школу. А то бы уже всё. Я бы тоже остался неграмотным, если бы прекратил учиться.

Но большинство моих школьных товарищей остались дома. Стали обычными крестьянами. Перестали учиться. Были даже те, кто прекратил учёбу после второго класса, из-за разных причин, кто-то плохо учился, не мог продолжать дальше, у кого-то родители не так сильно хотели. Я учился лучше всех. Единственное, материальные условия были плохие. Родители хотели, чтобы я продолжал занятия.

Я окончил начальную школу, получил аттестат. Дальше нужно было сдавать экзамен — могу ли я перейти на первую ступень средней школы. Учиться мне уже нравилось, учителя меня любили. Я успешно перешёл в среднюю школу. Она находилась в том же посёлке, но дальше. Иностранных языков в то время в школе не преподавали. Учили родной язык, математику, физику, химию.

В наших учебниках родной речи в первых классах начальной школы было мало китайских текстов, например поучительные конфуцианские притчи «Сыма Гуан», «Кун Жун уступает грушу». Почти все остальные тексты были переводными из русского учебника. Басня «Ворона и Лисица», её до сих пор включают. Или сказка про мальчика и волков, «Дед Мороз», «Репка», «Дорога в школу» и т. п. В то время между Китаем и Советским Союзом были хорошие отношения, всему учились у Советского Союза. И учебники были все составлены по советской школьной программе. Я до сих пор хорошо помню эти старые тексты. Все — русские. Когда я учился в России, то искал их. Узнал, откуда их взяли.

Я даже пятнадцать лет назад написал статью о басне «Ворона и Лисица» в очень известную вечернюю газету «Янчэн Ваньбао». Её сразу опубликовали. Один человек неправильно критиковал эту басню. В чём там дело? В школьных учебниках заменили «сыр» на «мясо», потому что в Китае не едят сыр. Но вышел один учебник, в котором остался «сыр». И автор статьи сильно критиковал этот учебник с политической позиции: «Почему сыр? Это неправильно! Не по-китайски!». Он считал, что создатели учебника не уважают свои традиции, не уважают себя, преклоняются перед иностранным. Я прочитал, за одну ночь написал статью и сразу же послал в газету. На третий день она вышла. Я говорил: «Это басня из России. Кто написал? Крылов. В оригинале там „сыр“. Никакого политического смысла в этом нет». Всё. (Смеётся.)

Когда я перешёл в среднюю школу, началась так называемая китайская «культурная революция». Мао Цзэдун сказал, что нужно сократить срок обучения в средней школе. Раньше нужно было учиться шесть лет, но они сократили срок обучения до четырех лет — два года на первой ступени средней школы и два года на второй. Во время «культурной революции» собирались сломать храм предков, где мы раньше учились, поэтому те, кто приглядывал за ним, спрятали изображения предков, алтарь, таблички с именами ушедших предков. Это же священные вещи. Для моей первой начальной школы тогда уже построили новое здание. По-прежнему был один учитель, но два класса уже занимались отдельно друг от друга. Один класс, допустим, выполняет письменное задание, а преподаватель в это время даёт урок другому классу.

Раньше первая и вторая ступень средней школы находились в разных местах. На вторую ступень уже нужно было ездить учиться на автобусе в центр нашего уезда, в город. Где-то тридцать километров от дома. Но после сокращения срока обучения обе ступени объединили. Так что я всю среднюю школу проучился в одном месте. Когда я только перешёл в первый класс второй ступени — мне было всего четырнадцать лет тогда, мне очень повезло, меня отобрали учиться сюда в университет. Это может быть единственный в истории подобный случай, когда таких маленьких принимали в университет. Ни раньше, ни позже такого не было.

«Культурная революция» началась в 1966 году. Все высшие учебные заведения перестали принимать новых студентов. На четыре года, с 1966 г. до 1970 г., все вузы прекратили работу. Всех преподавателей отправили трудиться в деревню. В то время во всём Китае вообще не было высшего образования. Четыре года. Представляете? Всех студентов тоже отправили в деревню на государственные или военные фермы. Трудиться, закалять мускулы. (Смеётся.) Самое главное — крепкие мускулы, а ум неважен. Такая вот была ерунда.

Почему Мао, который сам так любил учиться, с незаурядным упорством искоренял в стране образование? Один из ответов может быть в том, что ещё с юности Мао увлекался идеями древних легистов. Из их творений, возможно, он и почерпнул идею о перевоспитании интеллигентов сельским трудом. Идеолог легизма Хань Фэй считал, что книги вообще не нужны, а обучение простолюдинов только приведёт к их выступлениям против правительства. «Ныне те, кто совершенствуется в культуре и учёности и упражняется в речах и словопрениях, удостоены богатств, хотя и не утомляли себя в земледелии; пользуются почётом, как знатные, хотя и не подвергали себя опасности на войне. Кто же от этого откажется?! Поэтому на сто человек, работающих головой, приходится один человек, работающий руками. Когда работающих головой масса, то закон рушится; когда работающих руками немного, то государство беднеет. Оттого и происходят в нашу эпоху смуты. Поэтому в государстве просвещённого правителя нет письмён на бамбуковых дощечках, а обучают закону; не передаются заветы прежних правителей, а учитель является чиновником; нет наглецов, самовольно орудующих мечами, а доблестью считается отрубить голову врага на войне», — писал Хань Фэй.

В июне 1968 года Мао Цзэдун сказал, что, кажется, нужно восстановить высшее образование. Особенно техническое и естественнонаучное. Вождь сказал, и по его великому указанию вузы постепенно начали работать, организовывать приём новых студентов. И мне выпал такой неожиданный шанс. Школа рекомендовала меня к поступлению, а потом отсюда, из провинции, администрация отправила группу людей принимать устный экзамен. Я очень хорошо учился, и поведение у меня было хорошим. Родители мои, как вы уже знаете, были крестьянами, у них не было ни денег, ни власти. Так что меня отобрали именно по поведению и успешной учёбе. Никто у нас в семье этого не ожидал. В понедельник я, как обычно, рано встал. Пешком надо было идти в школу полтора часа. Как только пришёл, мне сообщили: «Собирайся ехать в Гуанчжоу на учёбу». Ооо… Я же был ещё совсем мальчик, сто сорок два сантиметра ростом.

Сначала меня направили в администрацию уезда. Там собирали нас, детей из разных школ. Из нашей школы был только я один. Три-четыре дня нас готовили к поездке в Гуанчжоу. Обучали порядку и дисциплине, политической и неполитической. Потом купили нам билеты и проводили на поезд. В то время поезд до Гуанчжоу шёл шесть с лишним часов. На вокзале нас встретили, посадили в грузовик и привезли сюда. Так я начал здесь, в университете, учиться.

Стипендию платили четыре юаня в месяц. Тогда это считалось очень хорошо. Наши преподаватели получали зарплату шестьдесят один с половиной юань. Старшие преподаватели получали побольше, как и моя первая преподавательница. Она была полурусская-полукитаянка. Её отец был дипломатом гоминьдановского правительства. Долгое время работал в Советском Союзе, был генеральным консулом Китайской Республики в Чите, Владивостоке, Москве. Взял русскую девушку в жёны. Потом они вернулись сюда. Он уехал на Тайвань. Я точно не знаю, почему она не уехала с ним. Может быть, уже вышла замуж. Отец её мужа тоже был очень большим человеком. В то время, до образования КНР, он был крупным предпринимателем. Владел корпорацией, которая занималась водным транспортом на реке Янцзы. Очень умный человек. Отдал новому правительству всё своё имущество. И его сразу назначили заместителем мэра города Чэнду, столицы провинции Сычуань. И до самой смерти он занимал важные посты в центральной власти, самый высший из которых — заместитель председателя Всекитайского собрания народных представителей. Это считается одним из глав государства.

Моя первая преподавательница до «культурной революции» почти не умела говорить по-китайски. Её родным языком был русский. Она родилась в Советском Союзе и там получила образование. Когда приехала сюда, ей было уже семнадцать лет. Когда я учился, у нас не было вайцзяо, иностранных преподавателей, единственным иностранным преподавателем была она, китаянка.

Питание было бесплатным. Не голодали. Это самое важное. А четыре юаня можно было потратить на тетради, зубную пасту, мыло, проезд в городском транспорте. На зарплату в шестьдесят юаней уже можно было кормить семью. В то время, правда, продуктов было мало. Всё было по талонам. На одного человека давали только полтора цзиня мяса в месяц. Это всё. Основное питание — рис и овощи.

Пять лет я учился русскому языку здесь. Когда меня отправили сюда изучать русский, я даже не знал, что это такое — русский язык. Русский язык? Что, что это? (Смеётся.) До 1970 года Гуанвай находился не здесь, а там, где сейчас территория Южно-Китайского технологического университета. В том году, когда я в него попал, он переехал сюда. Здесь было поле, на котором росли овощи. Стояло только одно учебное здание, потом появилось ещё одно. Три корпуса общежития, столовая, один административный корпус. В то время русский язык считался совершенно секретным. Между Китаем и Советским Союзом были напряжённые отношения, мы ненавидели друг друга, чуть ли не собирались воевать. Для чего нас готовили? Может быть, чтобы мы были военными переводчиками. Поэтому тот факт, что здесь есть люди, изучающие русский язык, был секретом. От общества это скрывалось. Про это нельзя было говорить, писать в газете. На конвертах писем нельзя было указывать «факультет русского языка». Вместо этого существовал специальный код.

В Хуаши в то время был русский язык, но не как у нас. Почему мы появились? Где-то в 1964 году китайский премьер Чжоу Эньлай дал такой совет. Но его совет это же указание. Он был одновременно и премьером, и министром иностранных дел. Он сказал, можно провести такой опыт, принимать в институт мальчиков прямо из средней школы, чтобы они с малых лет начали изучать иностранный язык. Ведь чем младше человек, тем ему легче овладеть иностранным языком. Это логично. Он говорил, что можно продлить срок обучения в институте — выпускники первой ступени средней школы, поступающие в институт, начинают там изучать иностранные языки, одновременно кончая программу средней школы. По этому указанию нас и приняли сюда. Всё это было неожиданно. Поэтому нужно было учиться пять лет. Во всём Китае только в нашем институте набрали такую группу, детей от четырнадцати до шестнадцати лет. Мы были первым набором на эту специальность. Я опять оказался самым маленьким.

Преподавателей вернули из деревни. Не всех, конечно. Вначале вернули тех, кто был обязательно нужен, кто был должен составить учебники и подготовить учебную программу. Ведь всё, что было до «культурной революции», уничтожили. Постепенно возвращались и другие преподаватели. Но самые плохие, конечно, оставались ещё там. (Смеётся.) У нас было двадцать с лишним преподавателей русского языка. При этом существовала всего одна группа русского языка.

Николай во время учёбы на втором курсе университета.

Гуанчжоу, 1972 г.

В нашей группе учились двадцать два человека. Двадцать — по плану, а двое очутились здесь левым ходом. Дети чиновников. В этой группе я оказался самым лучшим студентом. Когда мы кончали университет, все организации хотели принять нас на работу, ведь в стране целых четыре года не было образования. Первое учреждение, которое выбрало меня, было Министерством иностранных дел. Они отобрали меня по личным данным и сообщили администрации института. Но у нас им ответили: «Этого человека мы вам не отдадим. Он нужен нам. Берите других». Они: «Нет, мы других не хотим!». (Смеётся.) И меня оставили здесь. Тогда я про это не знал, мне рассказали потом. Но сегодня я могу сказать, что они поступили умно. Эти преподаватели хотели, чтобы здесь остался самый хороший выпускник, иначе моя карьера сложилась бы совсем по-другому. Я бы начал работать в Пекине, не знаю, что бы из этого вышло. В то время никто не хотел работать в университете. Почему? Нет никакого социального положения. Никто не уважал интеллигентов, преподавателей. Жалкая зарплата. Даже трудно взять девушку в жёны. Это всё факты. Это место было деревней. Даже у ворот было поле. Мы там трудились, закаляли мускулы. Раз в неделю нужно было работать в поле. Жить не в квартире, а в общежитии.

В то время Гуанчжоу был очень маленьким. Северной границей города был парк Юесю. Железнодорожный вокзал, эти места. Дальше уже пригород. Здесь было село, деревня. Поэтому мы и сейчас по традиции говорим: «Поедем в Гуанчжоу». Мы сами это не замечали. Однажды, когда политическая ситуация перестала быть такой напряжённой, здесь начал преподавать англичанин. Мы чуть-чуть умели говорить по-английски. Кто-то сказал ему: «Go to Guangzhou». Он не совсем понял. «А здесь не Гуанчжоу? Вы должны говорить: „Go to town!“». Восточной границей был район Дуншань. Там сейчас улица Нунлинсялу. Восточнее станции «Дуншанькоу» уже было поле. Юг — это река. Через реку — поле. А запад — до улицы Чжуншаньцилу. Метро «Симэнькоу». После академии клана Чэнь — поле. Гулять любили по улице Бэйцзинлу. Там были магазины, рестораны. На набережной был большой универмаг «Наньфандаша». Сейчас уже его нет. Отсюда до города было очень плохое транспортное сообщение. В час пик автобус ходил раз в сорок минут. А в другое время через один, даже два часа. Самый последний автобус из города был в половине шестого. Если не успеешь, то другого транспорта нет, поэтому в студенческие годы мы часто ходили в город и обратно пешком. Отсюда до парка Юесю идти один час. Потом пешком по городу, по магазинам, поэтому мне город хорошо знаком.

Николай «закаляет мускулы» вместе с другими студентами Гуанчжоуского института иностранных языков. 1974 г.

Старые районы сейчас почти такие же. Конечно, есть новые здания, но общий вид почти не изменился. Людей и машин было меньше, было более тихо. Внешность улицы Шансяцзю изменилась, но здания сохранились. Улица Чжуншаньулу раньше была очень красивой. Оригинальная древняя архитектура. Потом всё уничтожили. В общем, мы бегали по городу. Потом пешком обратно. Целый день так бегали. Тогда был только один выходной — воскресенье. В воскресенье рано утром вставали, потом ходили пешком. Весело.

Здесь тоже гуляли по горе Байюнь. В то время никакого парка не было, просто гора. Никто там не гулял, только мы. Купались там в водохранилище по вечерам, в темноте. Тогда не боялись смерти. Вода была чистая, не то что сейчас. Рыбы было полно. На горе водились змеи. Я видел вот такую огромную змею.

Старый город. Гуанчжоу

Те годы были очень интересными. Однажды мы поехали на практику на советско-китайскую границу, во Внутреннюю Монголию. Вдоль границы течет река Аргунь, по реке селилось много русских. До образования КНР не было жёстких границ. Многие девушки переехали туда со стороны Советского Союза. А со стороны Китая много людей переселилось из провинции Шаньдун. Земля там была богатая. Жить легко. Много земли, а людей мало. Когда в Шаньдуне случался неурожай, люди уезжали туда, на северо-восток. Там образовалось много полурусских-полукитайских семей. Там находилось одно село, где в каждой семье была русская женщина. Нам здесь в Гуандуне негде было говорить по-русски. Я уже работал преподавателем. И мы со студентами поехали туда на практику на два месяца. В эту деревню на границе можно было пройти строго по специальному пропуску. С этим пропуском потом можно было уже проникать во все места. Студентов было двадцать человек. Их разбили на группы по двое. Я с одной группой ходил всё время в один дом. В этой семье была чисто русская бабушка. Произношение у неё было хорошее, только в речи много диалектных слов: «куды», «когды», «худы». Мы ходили к ней в избу, помогали хозяйствовать в саду. Ей тогда, это было в 1977 году, не исполнилось ещё семидесяти лет. Мы ей очень нравились. Мы беседовали каждый день, нам вместе было весело. Как-то раз она спросила меня: «У тебя есть русское имя?». Я говорю: «Нет». — «Нет? Тогда я тебе дам». — «Какое?». Она немножко подумала, потом говорит: «Ну… Николай!». — «Почему именно Николай, а не другое имя?». Может быть, она заметила, что я более живой, чем остальные, не очень спокойный, скажем так. И говорит: «Николай, Николай, сиди дома, не гуляй!». Я понял: «Хорошо, тогда Николай!».

Потом, когда я учился в России в МГУ, я просил своих русских коллег называть меня этим именем. Под ним я публиковал статьи о русской литературе и русском языке в журналах «Терминоведение» и «Русский язык за рубежом».

Николай на берегу реки Аргунь у границы с СССР. 1977 г.

Я стал преподавателем в девятнадцать лет. Все мои ученики были старше меня. Был очень худеньким. Но студенты меня уважали и как специалиста по русскому языку, и потому что человек порядочный. У меня до сих пор сохранились хорошие отношения с первыми студентами, теми, кто поступил в 1975 году.

Но по-русски я стал говорить гораздо лучше после обучения в МГУ. Произношение у меня всегда было хорошее, потому что я с малого возраста стал изучать русский язык. И мой первый учитель — чисто русская. В Москву я приехал в сентябре 1990 года. Сдал государственный экзамен и поступил в аспирантуру. Основной оклад мне здесь оставили. Наше правительство мне ещё платило стипендию. В Москве у меня должны были проверить уровень русского языка. Все иностранцы обязаны изучать русский язык. А я уже преподавал пятнадцать лет. Несколько лет был старшим преподавателем. Заведующая кафедрой русского языка как иностранного пригласила меня в кабинет. Взяла с полки учебник для иностранцев. Сначала, кажется, для второго года обучения: «Пожалуйста, читайте». Быстро прочитал. Потом взяла другой, кажется, потруднее. Опять прочитал. Потом спросила, что понял, и сказала: «У вас нет проблем! Вы можете не изучать русский». Но по нормативам я должен был проходить русский язык, потому что нужно сдавать экзамен, за него проставляется оценка. Иначе нельзя дальше учиться. Поэтому вместе с аспирантами из других стран я начал заниматься русским языком.

Через полтора месяца после моего приезда мне сказали, что нужно утверждать тему диссертации. Я в России был первый раз, не знал, какая там система. Откуда у меня тема диссертации? Тогда говорят: надо определить хотя бы направление, что вы будете исследовать. Ооо… Я ничего не знал ещё, только полтора месяца, как приехал. Бегал в библиотеку, читал литературу. Работал десять дней, кажется. Потом появилась какая-то идея. Написал тезисы того, чем хочу заниматься. Я выбрал безэквивалентную лексику русского языка в сравнении с китайской, выбрал её, исходя из своей практики преподавания. Подошёл срок доклада на кафедре. Там должны решить, будет принята тема или нет. Я первый раз стоял перед всеми профессорами кафедры теории языка. Солидные люди, старики. Я всё рассказал. Стою, жду вопросов по теме. Первый вопрос: «Где вы учились русскому языку?». Я: «В Китае». — «Вы не были в России? Первый раз здесь?». — «Первый раз». — «Как вы говорите по-русски!». Они удивились. Первый раз в МГУ, в России, и так говорит по-русски. Только это и обсуждали, тему уже забыли. Потом мой научный руководитель говорит: «Он уже опытный преподаватель, пятнадцать лет преподавал в Китае». Ну, ладно, всё, прошло!

Не знаю, какой у меня уже тогда был уровень языка, но многие из тех русских, кто со мной встречался, не считали, что я из Китая. Один русский мне сказал: «Я что-то думаю, ты не из Китая». Я: «Почему не из Китая?». — «Мне почему-то кажется, ты откуда-то с Кавказа». Я: «Почему?». — «Потому что ты говоришь по-русски не как китаец. Больше похоже на кавказца». Я не знаю, как говорят по-русски кавказцы. В Москве сейчас много кавказцев, может, русские больше встречали их, чем китайцев.

В 2009 году в городе Фошань рассматривалось одно уголовное дело. Меня пригласили переводчиком в суд. Человек из Киргизии убил босса-китайца, чтобы забрать его деньги. Этот киргиз, мужчина лет сорока с лишним, внешне был похож на китайца. Очень хорошо говорил по-китайски. И по-русски тоже. Он у себя учился китайскому языку. Здесь работал в Чжуншане представителем фирмы. Они производили светильники. Потом, не знаю почему, задумал убить своего хозяина. Позвал двух родственников из Киргизии. Обманул их, что здесь есть очень хорошая работа: «Приезжайте, я всё оформлю». Они прилетели в аэропорт Байюнь. Этот киргиз со своим боссом приехали их встречать. Боссу он сказал, что приедут два человека из Киргизии, может, получится большой бизнес. Нужно их встретить, потом поехать на переговоры. Встретили этих двоих, поехали обратно в Чжуншань. По дороге он им объяснил, в чём дело. Вечером, когда уже стемнело, на участке Фошань — Чжанча остановили машину. Вышли из неё и убили хозяина. Зарезали ножом. Через три дня их поймали в Синьцзяне, почти на границе. Они долетели до Урумчи, а оттуда поехали на границу. Почти успели убежать.

Эти два человека не понимали по-китайски. Младший брат был вообще неграмотный. Я его спрашивал: «Вы не читаете по-русски?». — «Нет». — «По-киргизски тоже не читаете?». — «Нет». — «А почему?». — «Не ходил в школу». — «Это правда?». — «Правда». Из деревни. Старший умел немножко читать. Ооо… Вот такое дело. Целый день работали мы. Потом надо все документы, перевод текста подписать. И переводчик, и виновные, и судья — все должны подписать. Каждую страницу. Этот человек, который организовал убийство, подписывает, я подписываю. Вдруг он спрашивает: «Вы китаец?». Я: «Почему нет?». — «Где вы учились русскому языку?». Я: «В Китае». — «Как же вы научились так говорить по-русски?». Я говорю: «Вы тоже прекрасно говорите по-китайски». — «Нет, я по-китайски говорю не так хорошо, как вы по-русски». Его вопрос меня удивил. Ведь его, безусловно, ждал такой строгий приговор. По нашему закону, для иностранцев это если не казнь, то казнь с отсрочкой на два года. Фактически это означает пожизненное заключение. А он в этот момент с такой лёгкостью спрашивает: «Вы китаец?».

Почему нашли именно меня? Ведь в городе Фошань не было подобного прецедента. Все боялись, это серьёзное дело, в процессе не должно возникать ошибок. До этого я уже участвовал в суде. В Цзянмэне, в 2008 году. Ездил туда пять раз. Там судили молодого человека, русского. Произошёл несчастный случай. Он пил пиво в баре со своим знакомым французом. Потом танцевал с одной девушкой-китаянкой. Затем продолжил пить пиво. В это время к нему подошёл парень-китаец и швырнул в него пепельницу. Разбил сильно голову, потекла кровь. Этот русский даже не понял, в чём дело. Оказалось, что китаянка, с которой он только что танцевал, была девушкой этого парня. Так возникла ссора, которая перешла в драку. Француз, больше метра восьмидесяти сантиметров ростом, заступился за русского. Драка перетекла на лестничную площадку. Китайский парень упал и скатился по лестнице вниз. В результате он потом умер. Русский получил одиннадцать лет тюрьмы. А француз ещё больше — двенадцать лет. Там были показания свидетелей, что когда этот парень уже лежал, огромный француз стоял на его теле. Они до сих пор сидят в тюрьме. Но факты там были не очень ясные. Я сочувствую этому русскому. Даже говорил об этом судье. Очень умный парень. В тюрьме он выучил китайский язык. Прекрасно говорит, читает. Мне рассказал об этом атташе российского консульства после вынесения приговора. Он тоже несколько раз был в суде. Мы обсуждали с ним это дело.

Я хорошо помню этот случай. В интернете существует форум россиян, живущих в Китае. Там много полезных тем, и в прежние годы я его частенько почитывал. И вот к форумчанам за помощью обратилась жена этого несчастного русского парня. Она писала, что только что родила. Теперь осталась в Питере одна с ребёнком на руках.

Её муж поехал в Китай буквально на пару дней. Заключать какую-то сделку. Отмечал сделку в баре вместе со своим партнёром-французом. Дальше произошла эта драка. Погиб при этом не зачинщик, а его приятель. Мужа несправедливо осудили. Он никого не убивал. В драке участвовало много людей, в какой-то момент все они переместились на тёмную лестницу. Там была видеокамера, но запись таинственным образом исчезла из дела. Так что неизвестно, кто нанёс роковой удар китайцу. Раз есть труп, то по китайским порядкам это нельзя просто так оставить. Если появилась жертва, должно быть и возмездие. И козлом отпущения выбрали иностранца, её мужа.

На форуме разгорелась дискуссия. Мнения разделились. Одни встали на сторону незаслуженно осуждённого соотечественника. Другие высказывались в таком духе, что, мол, если у тебя молодая жена на сносях, то нечего шастать по барам и танцевать с чужими девушками.

Мои мысли прерывает профессор Николай. Время ужина, ему пора есть. Мы перемещаемся в ресторан кухни хакка у ворот университета. Там профессор уже заказал кабинет.

Когда я жил в Москве, вначале не так много знал о русских. Постепенно узнавал — читал, общался, видел своими глазами что-то. Разница между китайцами и русскими большая. Русские более терпеливы. Могут дольше терпеть голод. Могут долго не есть, не пить, не ходить в туалет. Китайцы не такие. Это я знаю. Допустим, когда я учился в МГУ, там занятия проходили с девяти утра до вечера. Обеденный перерыв длился всего один час. У преподавателей нет отдыха, получается. Прямо после одного занятия они идут на следующее. Профессора с нашей кафедры, одни старики, работали без перерыва. Они могли терпеть, а я, молодой, не мог. Две пары слушал лекции, потом обязательно должен был пойти съесть что-нибудь, потом полежать. В китайском университете обеденный перерыв длится почти три часа. Я над этим долго думал. Не знаю, может быть, это традиция, может быть, из-за разных систем питания.

У продуктов разная питательность. Китайцы едят траву, а русские мясо, сыр, молоко, подобные вещи. Они дольше держатся в организме. После китайской пищи снова быстро становишься голодным. Я обязательно должен есть три раза — завтрак, обед, ужин. Не могу пропустить ни одного, а то буду голодным. И мы голодали в детстве.

В 1990 году в Советском Союзе я тоже получал много талонов, как у нас когда-то. Талоны на водку, сигареты, сахар. В Москве продуктовые магазины был пустыми. Иногда не было ни одного товара. Продавщицы там сидели, разговаривали. Продукты нужно было искать. Хлеб, молоко были. Так что не голодали. А остального не было. Как только выходили из аудитории после уроков, тут же на метро ехали прямо в магазин. Только войдёшь, если видишь — пустой, сразу бежишь в другой. Как только что-нибудь появляется, сразу выстраивается очередь. Какая цена, не спрашиваешь, сначала берёшь, сколько разрешат. Так было в Москве.

Я проучился в МГУ почти пять лет. Китайское правительство оплачивало всё — нашу учёбу, проживание. Но нам оплачивали всего четыре года. Три года собственно аспирантуры и один год подготовительный — изучение языка. Я всё выполнил в срок. Но когда подготовился к защите, решили переорганизовать комиссию. Пришлось два раза продлевать визу. В МГУ очень противная бюрократическая система. Я в иностранном отделе филфака говорю: «Это не моя проблема, а ваша. Я готов к защите, а вы не можете организовать комиссию». Они были вынуждены продлить. А мне уже перестало платить государство. Жил на свои деньги.

С точки зрения уровня образования, духовного, морального воспитания, я считаю, у русских уровень выше. Честно говоря, у нас в Китае, особенно после так называемой «культурной революции», образование сильно ухудшилось. Образование и воспитание. Прежде всего с духовной стороны. Это беда. И сейчас мы не видим улучшения. Я так считаю. Продолжает ухудшаться. Раньше люди вели себя в соответствии с определёнными моральными правилами. А сейчас у многих уже нет такого понятия. Это очень серьёзная проблема.

Вы знаете, что я местный человек. Родился и вырос в этой провинции. Обычно не очень знакомые люди, которые не знают, где я родился, вырос, не принимают меня за гуандунца. Я думаю, мой характер не очень похож на характер местного жителя. Я не знаю, почему так. Может быть, из-за русского языка.

В моём возрасте я уже думаю о прошлом. Мои горячие годы уже позади. И теперь можно сказать, что мне повезло. Занимаюсь русским языком уже больше сорока пяти лет. И буду продолжать, пока не умру. Возможно, если бы не занимался, был бы другой результат, другой характер. Я вижу, что язык меняет человека духовно. Постепенно, незаметно. Почему у меня такой вывод? У нас в этом университете изучают разные иностранные языки. Скажу про коллег по русскому языку. Раньше в Китае было гораздо больше русистов-мужчин, чем женщин, — в моём поколении, до него и даже немножко позже. И вот если они собираются здесь, то видно, что они говорят и ведут себя не одинаково с теми, кто изучает английский и другие европейские языки. Чем отличаются, трудно сказать. Но вы видите разницу. Можно сказать, что каждый язык хранит духовные черты нации. Это не просто язык, а духовная сторона другого народа. Это незаметно. Но с течением времени язык влияет на человека, на его поведение. Это безусловно.

Вначале мне не нравилось быть преподавателем. Как мы уже говорили, никто не уважал преподавателей, они мало зарабатывали, у них был очень низкий социальный статус. Они не имели никаких прав в этом обществе. Потом у меня был переходный период. Я хотел перейти на другую работу. Делал попытки, но не удалось. Университет не разрешал мне уйти отсюда. Это одно. Потом ещё я посоветовался со своими близкими друзьями. Это было в 80-х годах, экономика в Китае начала быстро развиваться, все зарабатывали, получали деньги, а преподаватели оставались очень бедными. В это время я хотел перейти на другую работу, где можно больше зарабатывать. Это нормально. Но друзья мне сказали: «Подумай хорошенько. Ты уже привык к такой жизни, жизни вуза. Она более свободная. Не нужно каждый день рано вставать, садиться в автобус и ехать куда-то.

Потом сидеть неотлучно в офисе. Человека надо с малого возраста воспитывать, чтобы он это выносил». Эти слова заставили меня прекратить думать о другой работе.

Я предпочитаю спокойную жизнь, не обязательно богатую, но спокойную, с достаточной материальной базой, чтобы можно было не беспокоиться об основных материальных потребностях. Если бы не было таких мыслей, я бы уже давно ушёл из университета. Мне не нужно много денег. Зачем? Деньги необходимы, но не безмерно. Сейчас есть много чиновников-преступников. Ужасно. У них сотни миллионов. Зачем? Куда их девать? Зря всё это. Это лишнее.

Главное — это интересная и приятная жизнь, в том числе хорошие взаимоотношения с окружающими вас людьми. Я и в молодости так считал. Где бы вы ни жили, вы общаетесь с людьми. На мой взгляд, отношения в большей степени зависят от тебя самого. Если ты хочешь зла другому, хорошего результата не выйдет. И не будет хороших взаимоотношений. Нужно владеть собой. Я не хочу зла другому. А если ты хочешь мне зла, это другое дело. Я тоже могу отвечать злом. Но я всем хочу добра.

Отношение к преподавателям в Китае стало меняться недавно. У каждого свой критерий, конечно. Теперь, кажется, уже все в обществе считают, что преподаватели получают хорошую зарплату. Но на самом деле это не совсем так. По сравнению со многими профессиями преподаватели и учителя получают невысокую зарплату. Но по сравнению с тем, как было раньше, зарплата стала гораздо выше. Среди моих бывших студентов есть много миллионеров. В месяц получают триста с лишним тысяч юаней. Мы, их преподаватели, даже за год столько не получаем. Много мы зарабатываем? Мало? Они — много? Мало? Нет предела.

Мы вот как раз в этом ресторане недавно собирались с моими бывшими учениками. Обедали, пили вино. Один из них приехал из Шанхая. Присутствовал ещё его товарищ по учёбе в университете, который здесь в одном государственном учреждении работает, получает зарплату. Этот, из Шанхая, говорит: «Вот все говорят, вы богатые, получаете много. Но у меня тоже немного денег. Я зарабатываю всего триста тысяч в месяц». Это какие понятия? Если его товарищ, который работает в учреждении, и за весь год не получает половины его месячной зарплаты. Я говорю: «Ты нас не испугал!». Почему? Я уже старый профессор. За год столько не получаю, сколько он за месяц. А он говорит, у него тоже немного денег.

Эти наши выпускники могут позволить себе экскурсию на Южный полюс. На одного человека поездка стоит сто двадцать с лишним тысяч. Свадебное путешествие обходится в двести пятьдесят тысяч. Уже многие съездили. Триста тысяч в месяц — он считает, это немного. Мы считаем — много. Я считаю, что получаю немного, но мне достаточно.

Русский язык им в работе не пригодился. Честно говоря, работать с русским языком — не разбогатеешь. Будешь как я. Если говорить о русском языке, я думаю, в Китае трудно найти людей с таким уровнем владения русским языком, как у меня. Ну как, я разбогател? Нет. Это невозможно. Но мне весело.

Среди языков всего мира русский один из самых замечательных. Язык большого, великого народа. Это безусловно. Этот язык хранит блестящую культуру. Что такое культура? Ум. Какой народ считает, что у него достаточно ума? Вы считаете, что у меня достаточно ума? Нет. Каждому не хватает ума. Откуда черпать ум? Надо учиться у других. Для этого и нужно образование. Чем больше языков вы выучите, тем умнее станете.

Я понял это особенно, когда в МГУ изучал латынь как языковую систему. После этого я заметил, что получил много, изучая этот язык. Языковая система латыни очень богата. Если с ней ознакомиться, можно много понять в европейских языках, в том числе и русском. Это, пожалуй, самое полезное, что я приобрёл за время учёбы в аспирантуре.

В общем, разбогатеть на русском языке невозможно. Но возможно спокойно жить. Это зависит от настроения, от духовной стороны определённого человека. Если бы я был внутренне неспокоен, то не мог бы спокойно жить. Я бы думал: вот мой студент в месяц получает триста тысяч юаней, а у меня за год и двух третей этого не выходит. Но если бы я так смотрел на жизнь, мне было бы тревожно. Но я вижу, что это нормально, потому что профессии у нас разные. Они молодые, у них должна быть другая жизнь. Если бы преподаватели разбогатели, как бизнесмены, это было бы ненормально. В любой стране. Просто должна быть стабильная зарплата, чтобы эти люди, учёные, профессора, могли спокойно работать. Так должно быть во всех странах. Если нет необходимых материальных средств, то невозможно вести духовные разработки. Образование — это же не физическая работа, мускулы закалять, а духовная.

У нас в Гуанвае количество желающих изучать русский язык растёт. С 2008 года набираем не одну, а две группы — пятьдесятдва человека. Больше студентов набирать не стоит. Мы же принимаем по результатам государственного экзамена. Если принимать много студентов, то сюда попадут те, кто хуже учится. Зачем? Русский язык трудный, и для университета, и для преподавателей, и для них трудный. Нужно, чтобы они хорошо, легко учились. А если они сами не хотят, или же они хотят, но не образованы до такого уровня, то не добьются результата.

Между Китаем и Россией должны в идеале быть нормальные отношения. Могу сказать, что сейчас особый период. Теперь тоже нормальные, но в мире на это смотрят ненормально. Люди других стран, и мы сами, русский народ вашей страны и народ нашей страны, смотрим на наши взаимоотношения в данный момент не очень нормально. Они неспокойны. Нормальные отношения должны быть спокойными, как между близкими людьми. Спокойные — это когда мы присутствуем друг у друга в сознании, хотя не говорим ничего. Исходим не из интереса, а из чувств, понимаем друг друга в душе. Спокойные отношения — это когда мы душевно близки. А неспокойные зависят от разных интересов — политических, материальных, экономических. Спокойные, допустим, как у России и Индии. Индия — в Южной Азии, большая страна, много населения, развивающаяся страна. Но в душе индусы естественно думают: мы с русскими друзья. Без всякого беспокойства. И неважно, что русские думают об индусах. Но в душе они считают, что у них с индусами нормальные, спокойные отношения. Без всяких интересов. Вот что такое спокойные отношения. Хотя я не политик и не дипломат, но мне кажется, что между Китаем и Россией — неспокойные, нестабильные отношения. По-китайски это «цюань и чжи цзи». Трудно перевести.

Мне более интересны произведения, которые рассматривают человеческую психологию, глубину души, хотя бы в них и описаны простые люди. Я не люблю поверхностную литературу. Она меня не трогает. И в китайской литературе, и в русской хранится мудрость народа. Это действительно так. Их нельзя сравнивать. У каждого народа свой ум. А я нахожусь посередине. Впитал мудрость не из одного языка. Поэтому, может быть, иногда моё мнение более разумное, чем у других.

Я человек общительный. Моим друзьям со мной всегда весело. По вечерам я часто хожу в рестораны, знаю, где хорошо кормят. Я люблю сидеть дома, читать книгу, писать что-то. Но если кто-то приезжает в гости, я всегда рад. Можно приятно провести время, поговорить.

В былое время я жалел, что не попал на работу в министерство. Но сейчас не жалею. Тогда, как я говорил, преподавателей никто не уважал, они мало зарабатывали. А Министерство иностранных дел — это было то место, куда каждый человек, который изучал иностранный язык, стремился попасть. Теперь не совсем так. А в то время было так. Абсолютно. Когда я окончил аспирантуру в МГУ и защитил диссертацию, я мог выбрать другую работу. В это время, до моего возвращения на родину, меня отыскали два центральных министерства. Пригласили на работу в Пекин. Я долго думал, продолжать преподавательскую работу или же стать чиновником. Если бы я пошёл в учреждение, я бы мог стать неплохим чиновником. Я думал, думал, потом решил: нет, это не то, что я хочу. И вернулся сюда. Почему? Потому что мне нужен внутренний покой. Когда я отказался, они удивились. Внутренний покой, внутренняя свобода. В государственном учреждении это невозможно.

В этом семестре у меня шесть предметов. Для магистрантов три предмета — шесть часов в неделю. Потом два предмета для докторантов, тоже по два часа. А для студентов — четыре часа. Всего четырнадцать часов. С понедельника по среду. С докторантами беседую по вечерам. Их мало, всего два человека. В остальное время свободно можно пить. (Смеётся.) Такая жизнь в государственном учреждении невозможна.

Может быть, от их деятельности много пользы, но я им не завидую. Я завидую свободе.

Так что я до сих пор считаю, что сделал правильный выбор. У меня была возможность выбрать профессию, которой большая часть общества завидует. Центральное министерство. Представляете? Я тогда уже привык к жизни в университете. Мышление, поведение уже были соответствующие. Я мучительно размышлял, и понял, что мне трудно будет привыкнуть к порядку в государственном учреждении. К несвободному режиму. Когда нельзя выразить своё мнение. Правильно, неправильно — всё правильно!

В вузе жизнь устроена по-другому. Сейчас уже даже на политучёбу ходить не нужно. А раньше каждый четверг после обеда проводили политучёбу. Что нужно было делать? Читать газету. В вузах, университетах все грамотные, все мыслят. Но там собирали людей, читали газеты — выступления высших руководителей страны, или провинции или университета. Так было до 90-х годов.

Но само образование ухудшается. До МГУ я стажировался в Пекинском университете иностранных языков и Хэйлунцзянском университете, на двух самых хороших в Китае факультетах русского языка. Хэйлунцзянский университет образовался на базе факультета русского языка. А факультет организовали из Харбинского института русского языка. Это значит, что факультет русского языка Хэйлунцзянского университета — колыбель китайских русистов. По сравнению с ними русский язык в нашем Гуанвае очень молодой. Я только в 70-м году появился здесь, а там уже с сороковых годов преподавали. Там собиралось большое количество настоящих русистов. Но так было в то время. Сейчас там тоже стало гораздо хуже. И в Пекинском университете иностранных языков. Люди уже не те. Преемники не достигли уровня своих предшественников. И здесь то же самое. Разные поколения получили разное образование и прошли разную школу. С точки зрения масштаба и кругозора студенты теперь, конечно, много знают и много видят. Но поверхностно. Кто стоит сейчас на кафедрах? Эти преподаватели получили более слабое образование по любым специальностям.

Профессор Николай в наше время

В России так же. Но там есть ещё один минус — преподаватели вузов очень мало зарабатывают. В 2002 году я получил поддержку от государства и ещё раз был в МГУ. Три месяца. Опять вернулся на свою кафедру. Моей научной руководительнице в то время было уже за семьдесят. Плохое здоровье, каждый день много занятий, но получала очень мало. В тот раз не только китайская, но и русская сторона платила мне зарплату. Профессорскую зарплату, но нижнего уровня. Сколько я получал? Где-то тридцать два доллара в месяц. Я стоял в очереди в кассу за зарплатой вместе с этими профессорами. Самое большое кто-то получил семь тысяч рублей. В то время доллар стоил меньше тридцати рублей, где-то двадцать семь — двадцать восемь. То есть двести долларов с лишним. Тоже немного. Но то, что мне платил МГУ просто ерунда. Если бы я получал только этот оклад, не поехал бы. Зачем? Я бы просто умер с голоду. Но с нашей стороны мне платили ещё восемьсот долларов. А профессора МГУ в то время получали вот такую зарплату. Вещи, продукты стоили дорого. Я не понимаю, почему Россия платит такую маленькую зарплату своим профессорам. Это же МГУ! Как же так?

У нас другая проблема. Все, от центра до низа, обратили внимание на материальное производство, на экономическое развитие. А образование — это духовное производство. Но духовное производство малозаметно. Все чиновники хотят быстро показать свои результаты. Деньги. Цифры. Масштаб. Можно набрать много людей, а образования не будет. В Пекинском и Шанхайском университетах иностранных языков ситуация лучше. Почему? Потому что они сохраняют такой же масштаб, как раньше. А в нашем университете — нет. Когда училась ваша жена, существовала только одна группа. Их в группе было двадцать с лишним человек. А с 2008 года, как я уже сказал, стало в два раза больше — две группы. Те же преподаватели. Но студентов стало гораздо больше, значит, и работы больше. Тяжело. Стало меньше практики. Раньше на уроке было много практики — каждый успевал говорить, отвечать на вопросы. А теперь — нет, нельзя. Не хватает времени. Если преподаватель каждому задаст по одному вопросу, то не успеет ничего сказать. Надо проверять много тетрадей. Раньше мы все внимательно проверяли тетради — упражнения, домашние задания. А теперь — нет. Это очень простой вопрос. Допустим, я. Я уже опытный, очень опытный преподаватель. У меня шесть предметов. Я могу справиться. А молодой преподаватель не может. Он хорошо ведёт один предмет — это уже замечательно. Два — ещё, может быть, неплохо. А три — уже нужно смотреть. Может получиться ерунда. Не успевает проверить работу, домашнее задание. В итоге качество падает.

Мне уже за шестьдесят лет. Я считаю, что у меня получилась счастливая жизнь, спокойная, хотя и не богатая, и не слишком завидная. Десять лет назад меня утвердили в должности проректора. Не здесь, а в другом университете, в Чжаоцине. Я получил официальное сообщение от начальника провинциального управления образования. Но я отказался. Я не люблю такую жизнь. Я им сказал, что меня как профессора русского языка тоже подготовило государство. А там нет этой специальности. В том университете нет русского языка. Я там был бы просто администратором, чиновником. Могу ли я выполнять эту работу? Могу. Я даже считаю, неплохо могу. Но не люблю. Мне жалко не заниматься русским языком. Это основное. Во-вторых, я уже привык к преподавательской жизни. Это что значит? Свобода. Более свободная жизнь. А умственные и творческие элементы, импульсы возможны только в более свободной жизни. Хотя здесь нет власти, нет больших денег, нет завидного социального статуса. Но это для меня неважно. Мне важно только то, что я говорил. Внутренний покой и внутренняя свобода. Это мое поведение потрясло всех сотрудников вузов провинции Гуандун. Нет ни одного человека, кто бы так поступил. Почему? Потому что они все хотят туда, наверх. Быть чиновником. И в России тоже у многих такая психология. Это нормально. Я не говорю, что это неправильно. Правильно. Но только пусть каждый делает то, что он хочет.

Мой город

Пришло время рассказать о моём городе. Гуанчжоу, он же Кантон.

Да, я по праву называю его своим — здесь я живу, работаю. Здесь я женился.

Я познаю его по крупицам.

Но познал ли я его?

Вначале он предстал передо мной шумным торговым центром.

Думаю, таким он предстаёт и перед большинством моих соотечественников, ежегодно прибывающих на ярмарку Canton Fair.

Облик города менялся. Небоскрёбы и телебашня росли на моих глазах. Заха Хадид соорудила похожий на инопланетный корабль Большой театр. На башне и небоскрёбах зажглась ночная подсветка.

Стоило отойти чуть в сторону, я оказывался в трущобах. Узкие тёмные переулки, дома с противоположных сторон тянутся друг к другу, опираются друг на друга своими балконами. Машина бы не протиснулась сюда. Я жил в таких трущобах, когда в первый раз приехал к моей будущей жене. Она была ещё студенткой. Мы сняли квартиру в селе напротив её университета. В кровати под циновкой обитали полчища маленьких тараканов. Пару раз в квартиру забегала крыса. Сидела на столе и смотрела мне в глаза. Единственной отрадой для меня было гулять по парку на горе Байюнь, у подножия которой расположен университет. Я уходил вглубь парка, подальше от людей, бродил дикими тропками среди кущ молодого бамбука, скользил по склонам вдоль ручьёв, придерживаясь за тонкие нити глициний.

Большой театр (арх. Заха Хадид). Гуанчжоу

Трущобы Гуанчжоу

Постепенно я узнал географию города. Он тянется вдоль Жемчужной реки. Вдоль реки идёт и главная торговая магистраль — Чжуншаньдадао. На севере — горы Байюньшань, Маофэншань, Нютоушань, Хуолушань. На востоке — новый, современный центр города, район Тяньхэ, на западе старый, районы Юесю, Ливань. Мой товарищ Шамиль, преподаватель русского языка из университета, в котором училась моя жена, говорит, что в Гуанчжоу нет старого города. Это не так. Его не нужно искать. Его нужно заметить. Да, дома безжалостно ломали. Но структура улиц много где сохранилась. Остались храмы, традиционные сигуаньские дома вокруг озера Ливань. На входе в них трехслойные деревянные двери — вначале подобие четырехстворчатых калиток, затем выдвижная рама с поперечными тонкими брусками, а за ними собственно двери из камфорного или красного дерева с медными молотками-кольцами. Остались торговые дома с аркадами, цилоу, смесь китайской и западной архитектуры, возведённые в XIX — начале XX веков. Одна из улиц таких домов, Эньнинлу, идёт от озера Ливань в сторону острова колониальной архитектуры Шамянь. Её удалось отстоять от сноса в 2007 году благодаря неожиданно развернувшейся в прессе шумихе. Редкий, почти невозможный здесь случай. Закинув ноги на спинки бамбуковых стульчиков, торговцы спокойно дремлют под сенью аркад. Но долго ли продлится это спокойствие? Ведь планы по сносу не отменили, а лишь отложили на время.

Я нахожу брошенные и полуразрушенные сигуаньские дома и брожу по ним. Весь в пыли, продираюсь сквозь сетку паутины. Разбуженные мной огромные косматые пауки удирают вдаль. На полу валяются остатки деревянных дверей, поломанной мебели, разбитые фарфоровые чашки.

Ливаньские двери

Торговые дома с аркадами, цилоу. Кайпин

Родовой храм в заброшенной деревне. Гуанчжоу

Заброшенный дом. Гуанчжоу

Деревянный алтарь превращённого в ресторанную подсобку родового храма. Гуанчжоу

Постепенно я знакомлюсь со здешней южной, линнаньской архитектурой. Изучаю резьбу по дереву и камню, крыши и барельефы семейных храмов, каменные узоры из птиц, цветов и фруктов, настенную буддистскую живопись, пляшущих деревянных человечков-архатов. В центре города сохранилась академия клана Чэнь, превращённая в музей народных ремесел. Но вокруг небоскрёбы. Мне же интересен контекст. Я нахожу менее туристические места. Влившиеся в черту города деревни. Древний городок Шавань, здесь сохранились «устричные дома», облицованные ракушками, которые не пропускают холод зимой и тепло летом. Ухожу от него вдаль по разбитым неотреставрированным улицам соседнего села. Деревня художников Сяочжоу, раскинувшаяся среди мутно-зелёных вонючих каналов. Со всех сторон Сяочжоу окружена фруктовыми садами. На лотках продавцов — крупные плоды папайи. Шумят пилы и молотки. Возводятся новые дома. Но среди них затесались дюжины храмов и древних усадеб. Я ищу дальше. На пустынном биоострове посреди города нахожу наполовину снесённую бульдозерами деревню. Уцелевшие храмы здесь превращены в ресторанные кухни. Квохчут куры, тявкают собаки на цепи. Утопая в зарослях по шею, продираюсь дальше. Ещё один храм, испещрённый западными граффити. За ним второй. Рядом груды камней. Медленно перешагиваю с камня на камень, рискуя поломать ноги.

Сколько ещё осталось этим храмам? Из зарослей выныривает пожилой человек с палкой. Рассказывает о том, какие чиновники плохие. Продали деревню компании недвижимости. А компенсацию жителям выплатили мизерную. Тогда жители отказались переезжать. Их дома сносят бульдозерами. Он остался здесь жить, на семейных развалинах. Человек ругает компартию почём зря. Я продираюсь дальше. В доме напротив на стене покосившаяся фотография старушки. На полу валяется фотография старика. Я поднимаю её и вешаю рядом. Поправляю табличку с именами предков под столиком. Пододвигаю к ней горшок с благовонными палочками.

Что я ищу? Интересно ли самим китайцам их прошлое? Или только мне? Мои знакомые считают меня странным. Почему мне не сидится на месте? Где я всё время брожу? Куда бегаю?

Но что является старым? Что несёт в себе это понятие? Китайцы уверены, что их цивилизации пять тысяч лет. Может быть, поэтому они так легко расправляются со своим прошлым? Ведь дома всего в пару сотен лет не имеют для них никакой ценности. С другой стороны, храм, объявленный старым, часто не является таковым. Во время «культурной революции» от него решили избавиться и снесли, а потом построили заново. Могли снести и совсем недавно, из благих целей, просто в качестве реставрации, возведя затем точно такую же реплику и повесив табличку: «старый». Здесь так водится. Чем старое отличается от нового?

В городе Кайпин, неподалёку от Гуанчжоу, сохранились боевые дома-башни, дяолоу, в массе своей сооружённые в лихие разбойничьи времена в начале XX века. Это эклектика, смесь западного и китайского стилей, с удивительными беседками и греческими колоннами на крышах. Их строили вернувшиеся с заработков на Западе китайские эмигранты, как дань своей фантазии, мечте и памяти об увиденном, но так и непонятом мире. Когда-то считавшиеся уродцами, теперь эти безумные строения внесены в список ЮНЕСКО. Я ликовал, когда в одной из деревень случайно наткнулся на первый прообраз дяолоу, возведенный якобы ещё в период 1522–1566 годов. Сначала я увидел старые дома у пруда, но почувствовал, что не стоит на этом останавливаться. Я искал что-то более значительное. Углубился внутрь деревни. Один переулок, второй, и я уткнулся в четырёхэтажную средневековую крепость, сложенную из массивных каменных глыб. Как посчастливилось уцелеть этому одинокому исполину? Ведь во всей округе никого из его собратьев не пощадило время.

Я знакомлюсь с южной, линнаньской, живописью. Посещаю Музей Гуанчжоу, Музей искусств Гуанчжоу, Музей искусств провинции Гуандун и другие музеи. Линнаньская школа искусств была основана тремя мастерами — братьями Гао Цзяньфу и Гао Цифэном и Чэнь Шужэнем. Видный представитель этой школы Чжао Шаоан любил рисовать тигров. Его тигры, как настоящие, смотрят на меня из кустов. Но в Южном Китае не осталось ни одного тигра. Их истребили по приказу Мао Цзэдуна, который объявил их вредителями и врагами народа. Теперь на них можно спокойно любоваться на полотнах Чжао Шаоана.

Именно в Гуанчжоу в живописи и архитектуре так причудливо смешались китайский и западный стили. С 1757 по 1842 гг. Гуанчжоу был единственным морским портом, которому разрешалось торговать с Западом. Он первым в Китае впитывал в себя всё европейское, новое и модное.

Я изучаю историю города. Мало кто знает, что Гуанчжоу был столицей трёх китайских династий — Южная Юэ (203–111 гг. до н. э.), Южная Хань (917–971 гг.) и Южная Мин (1644–1662 гг.). В начале XX века здесь зарождались революционные движения. Проходили съезды компартии и Гоминьдана. Провинцией Гуандун руководил генерал-анархист Чэнь Цзюнмин. Первый китайский президент Сунь Ятсен тоже родом отсюда. В октябре 1917 года здесь было сформировано его правительство. Здесь собрался парламент, разогнанный в Пекине генералом Юань Шикаем. Революционная власть находилась здесь вплоть до 1926 года, когда Чан Кайши начал отсюда свой Северный поход с целью подчинить остальной Китай.

Один из первых дяолоу

Дяолоу Кайпина. Начало XX в.

Учёные пишут, что Кантон был всегда источником свободы и вольномыслия. Где сейчас эта свобода? Свобода для меня — часть культуры. Не может не быть культурным город семидесяти университетов и институтов. Но я хорошо представляю затхлую университетскую атмосферу. Там слишком мало простора для свободы. Это вам не начало прошлого столетия, когда в недрах Пекинского университета зарождалось движение «за новую культуру». Его лидерами были будущие основатели китайской компартии — декан университетского колледжа гуманитарных наук профессор Чэнь Дусю и профессор экономики и директор университетской библиотеки профессор Ли Дачжао. В движении участвовал помощник Ли Даджао по библиотеке двадцатипятилетний Мао Цзэдун. Тогда где же сейчас культура? Может быть, она прячется в книгах? Пусть в массе своей кантонцы не читают книг, но в Гуанчжоу полно книжных магазинов. На улице Тяньхэлу — пятиэтажный «Гоушучжунсинь», типа нашего «Библио-Глобуса». Неподалёку, в торговом центре «Тайгухуэй» более модный и элегантный «Фансо».

Старик в испещрённом граффити родовом храме.

Гуанчжоу

Бэйцзинлу, Пекинская улица. Торговый центр старого города. Но если приглядеться, не только торговый. В соседнем переулке — театр Наньфан, где играют кантонскую оперу. На само́й улице — магазин исторической книги, за ним — технической. Рядом магазин сети Xinhua Books.

А дальше, кажется, то, что я искал. Независимый книжный магазин Libreria Borges, названный так в честь писателя Борхеса. Здесь проходят выставки и литературные выступления. На полках стоят переведённые на китайский книги Луи Альтюссера, Ролана Барта, Умберто Эко, Мишеля Фуко, Франца Кафки, Алена Роб-Грийе, Сэмюэла Беккета, Роберта Музиля, Сьюзен Сонтаг, Жака Деррида, Эдмунда Гуссерля, Владимира Набокова, Марселя Пруста, Жиля Делёза, Фёдора Достоевского, Джеймса Джойса, Эдгара По и Льва Троцкого. Основатель магазина, художник Чэнь, говорит, что его магазин фокусируется на тексте как искусстве. Работу магазина он воспринимает как само искусство: «Мы используем литературные методы, чтобы делать искусство, и художественные методы, чтобы делать литературу». Я жадно вчитываюсь в его слова, ища в них откровения. Они кажутся мне созвучными высказыванию средневекового поэта Су Дунпо о своём предшественнике — поэте и художнике Ван Вэе: «В его стихах — картины, в его живописи — поэзия».

Libreria Borges не только магазин, но и издательство. Сегодня здесь проходит встреча с французским писателем Бенуа Питерсом. Издательство, специализирующееся в основном на французской философии и литературе, выпустило книгу его интервью с Аленом Роб-Грийе.

Я пододвигаю пластиковый стул и сажусь в заднем ряду. Не то чтобы я большой поклонник современной французской философии и литературы, зачастую знакомство с ней, пусть весьма поверхностное, считается правилом хорошего тона. Это дань моде. У каждого уважающего себя современного художника и интеллектуала на полочке обязательно присутствует том Делёза или Лакана. Не мода ли движет слушателями? Ведь китайцы так любят копировать всё западное — от стиля до целых городов. Или это искренние искатели смысла? Что иное, как не французская литература и философия несет в себе заряд вольнодумства? Знакомство с ней способно пробудить сонное сознание. Но, с другой стороны, какое мне вообще дело? Ведь так важен контраст. Понять меня может тот, кто каждый день сталкивается в метро и на улице с попавшими в город толпами деревенских жителей, несуразно одетых, плюющихся на асфальт и швыряющих мусор себе под ноги. Я быстро устаю от шума. И с детства боюсь толпы. Так разве это не то, что я хотел найти? Тихий островок культуры посреди шумных торговых площадей.

Теща

Зачем люди читают книги?

Раньше я никогда не задавался этим вопросом.

Пока не произошёл мой спор с тёщей.

Но тут нужна предыстория.

Летом я ездил в Казань на книжный фестиваль.

Делал там доклад о жизни в современном Китае.

Как всегда поносил и высмеивал современных китайцев.

Нелицеприятно отзывался об их интеллектуальных способностях.

Хвастался своими.

Рассказал, например, о том, как у нас в университетском банкомате сломался экран.

И мне нужно было вслепую извлечь свою карточку.

Я догадался нажать клавишу «отмена».

А стоявшая рядом студентка не догадалась.

Чуть не плача, обратилась ко мне за помощью.

Я её выручил, достал карточку.

Но потом у банкомата столпилась целая очередь студентов.

Никто не мог сообразить, что делать.

Или вспомнил, как у нас на острове перекрыли дорогу из-за ремонта.

Натянули цепь.

Поставили фонарь.

Посадили полицейский пост.

Повесили табличку с иероглифом и указатель объезда.

Я, иностранец, ехал на скутере.

Увидел цепь, прочитал иероглиф, посмотрел на стрелку и спокойно повернул направо.

А рядом со мной ехали на мотоцикле два китайца.

И так и продолжили ехать прямо.

Врезались в цепь.

Их мотоцикл отбросило назад.

Они приземлились на задницы на асфальт.

И остались сидеть на дороге с открытыми от удивления ртами. Я рассказывал и наблюдал за реакцией зала.

Все улыбались моим историям.

В первом ряду зала сидел один явный китаец.

Больше всех почему-то радовался моим выпадам в адрес китайского народа.

Громче всех смеялся и хлопал в ладоши.

Подошёл ко мне после лекции. Он оказался очень маленьким.

Ростом доходил мне едва до груди.

Представился.

Выяснилось, что он не китаец, а японец.

Всё сразу стало на свои места.

Японец — его звали Акира — поведал, что живёт в Казани. Фотограф. Работает на одного американского еврея. Тот — известный журналист, печатается чуть ли не в «Нью-Йорк таймс» и является лауреатом престижных премий. Выдаёт себя за специалиста по Японии. Пишет аналитические статьи о связях корпораций и японской мафии якудза. За эту информацию потенциальные инвесторы в японскую экономику платят ему много денег. Ведь они не хотят нести риски и иметь дела с мафией. Поэтому не становятся инвесторами. Но на самом деле статьи строчит за него мой японец. А американец должен отщеплять ему тысячу долларов в месяц. Но придерживает выплаты. Уже задолжал двадцать тысяч. Японец в принципе не возражает против этой ситуации. Писал бы под своим именем — убили. А так всё-таки есть работа. Главный его информатор — последний якудза. У него на руке не хватает нескольких пальцев. Ему их отрезали за проколы в работе.

Японец говорил и говорил. Он был явно пьян. От него разило алкоголем. Я немного скучал. Тут он сказал, что является поклонником творчества моей художественной группы. Оно такое анархическое. В его духе.

Я сразу приободрился. Стал внимательнее слушать.

Японец рассказал, что у него чёрный пояс по дзюдо. Ещё он занял второе место на чемпионате страны по самбо. Правда, самбо в Японии занимаются всего шесть человек.

В итоге он сообщил, что хочет быть моим самураем. Охранять меня в Казани, Москве и Китае.

Я сказал, что пока что собираюсь в Йошкар-Олу. Посмотреть родину предков. Готов его взять на испытание.

Испытание японец выдержал с честью. В Йошкар-Оле я остался жив-здоров. Правда, он перепутал обратные автобусы. Мы приехали не на тот вокзал. В результате нужный автобус уехал без нас. А следующий был только через час. Я рисковал опоздать на свой московский поезд. Пришлось ехать в город Волжск. Оттуда в Казань понеслись на такси.

Но в целом я остался доволен поездкой. Осмотрел новый центр города — президент республики выстроил целый квартал в стиле Брюгге, с набережной, украшенной памятниками Грейс Келли с супругом и Лоренцо Медичи. (Инициалы имени президента совпадают с инициалами Лоренцо Медичи — Л. М., но вот при чём здесь Грейс и Ренье, осталось загадкой.) Посреди разноцветных европейских домиков возвышается Кремль в древнерусском стиле. Вокруг множество православных храмов — президент опасается, что многочисленные марийские шаманы нашлют на него порчу, и, чтобы ослабить их силу, повсюду возводит церкви.

Нашёл дом своего прадеда — в пятнадцати минутах ходьбы от чистого центра, посреди бездорожья, ухабов и слякоти.

В общем, я пригласил японца к себе в Москву.

А потом в Китай. Пообещал сделать выставку его фотографий у нас в университете. И он приехал.

В тот же день к нам заселилась тёща.

Я надеялся, что выставка японского фотографа станет моим счастливым билетом.

Дело в том, что в прошлом семестре я делал выставку русского фотографа.

Тот оказался чудовищным пьяницей. Каждый вечер валялся у нас в квартире на полу. Не мог доползти до кровати.

Моя жена на него орала:

— Степан, иди мыться! Степан, меняй трусы!

Он терпел целый месяц.

А перед отъездом надулся:

— Кто она такая? Молокососка! Мне уже пятьдесят лет, а она: «Степан, иди мыться. Степан, меняй трусы!».

Потом у нас в Гуанчжоу проходил международный поэтический фестиваль. Я обнаружил в списке участников одного русского поэта. Он оказался моим приятелем. Пригласил его с выступлением к нам в университет. Он приехал в десять утра. Пьяный в стельку. Я приготовил целый перформанс. Его стихи переведены на китайский. Так что он должен был читать по очереди со студентами, одно стихотворение он по-русски, другое — студент по-китайски. Студенты должны были меняться после каждого стихотворения, чтобы им было не скучно сидеть и слушать. И они читали. Но поэт не смог. Забыл свои строчки. А потом и вовсе упал со сцены.

Так что меня вызвали к ректору. Сказали: хватит уже русских гостей. Я долго извинялся. Пообещал, что зато японец будет нормальный.

В первый же день поездки Акира отведал сладкого китайского бальзама. Так развеселился, что стал играть пластиковыми парковочными столбиками в футбол на территории кампуса. Они залетали в окна домов. Потом у него с ноги слетел ботинок. В окне нашего профессора разбилось стекло.

Меня снова вызвали к ректору.

А к нам приехала тёща.

Жена решила поправить своё здоровье.

Поправить здоровье по-китайски — это значит подкормиться.

И тёща приехала её кормить. Поселилась у нас в квартире.

Я спросил:

— Где будет жить Акира?

Жена сходила к ректору.

Выбила Акире отдельную квартиру на нашем же этаже.

И это стало началом моего падения.

В своей квартире я больше не мог находиться.

Посреди гостиной теперь неизменной каменной пагодой возвышалась тёща.

С утра до вечера громко по-китайски ревел телевизор.

Я изредка заходил.

За стаканчиком. Или за штопором. Тёща принюхивалась и комментировала:

— Они пили!

Тогда мы сменили тактику. Уходили в город гулять.

Когда я появлялся вечером, тёща говорила:

— Бесцельно шляется! А уедет в Москву, будет там два месяца шляться!

Потом Акира улетел в Алма-Аты. До моего отъезда в Москву на зимние каникулы оставалось ещё три дня.

Теперь я сидел дома. Телевизор по-прежнему орал на всю квартиру.

Наконец я не выдержал:

— Тётя, не пойти ли вам погулять?

— Вот ещё, зачем это?

— Для здоровья полезно.

— А может, я хочу поскорее сдохнуть!

— Тётя, а когда у нас родится малыш, кто же будет за ним приглядывать?

— Пусть твой отец приглядывает!

— Но он же уже старый!

— Вот узнайте, сколько стоит няня, мне предложите, тогда, может, и соглашусь приглядывать!

Я временно отступил. Чтобы сделать новый заход. Сказал уже прямо:

— Сколько можно смотреть телевизор?

— А ты что делаешь?

— Книжки читаю.

— А книжки читая, можно зарабатывать?

Я не сразу же нашёлся. Огрызнулся:

— А в телевизор глядя, можно зарабатывать?

— Я уже своё заработала! Теперь на пенсии, что хочу, то и делаю!

Тогда я всё-таки напряг мозг. Сказал:

Гуанчжоуский модерн

— Книжки читая, можно зарабатывать! Если много читаешь, то у тебя много знаний. А чем больше знаний, тем больше и заработаешь.

— А ты почему так мало зарабатываешь?

Сражённый железной логикой, я молчал. Тёща не унималась:

— Вот у нас повар в ресторане напротив в три раза больше тебя зарабатывает! А ни одной книжки не читал!

Перед моим отъездом мы втроём пошли в кафе. С целью примирения. Заказали блюда. Пока их готовили, я начал изучать иероглифы в меню. Многие были мне незнакомы. «Хорошо бы всё знать, — подумал я, — чтобы почаще ходить в кафе одному».

Дело в том, что я самоучка. Лучше говорю, чем читаю. Поэтому могу попасть впросак.

Решил спросить у жены значения некоторых иероглифов.

Тёща вновь принялась орать:

— Отстань от моей дочки! Пусть тебя студенты учат! Ты их русскому, а они тебя китайскому!

Нервы наконец сдали. Я ушёл, хлопнув дверью.

Тяга к знаниям до добра не доводит.

Скоро я улечу из Китая. Не знаю, вернусь ли вновь.

Умберто Эко писал, что, читая о чужих жизнях, ты проживаешь их вместе с героями. Живёшь множеством жизней. Тем самым продлеваешь свою.

Но вряд ли этот ответ устроил бы тёщу.

Профессор Юра[7]

Я хотел поговорить с первой преподавательницей профессора Николая, той самой полурусской-полукитаянкой, о которой он рассказывал. Но она недавно перенесла тяжелую операцию, сказала, что ей сложно долго общаться, да и вообще нечего о себе рассказать. Потом я вспомнил, что в прошлом году на юбилее Гуанвая познакомился с одной старой преподавательницей, очень маленькой и очень худой, с белыми волосами. Наверное, самой старой из присутствовавших на банкете. Я не запомнил её имени и поэтому называл её Пушинкой. Просто Пушинкой.

Я попытался дозвониться Пушинке. Безуспешно. Мобильный был недоступен, а к городскому никто не подходил. Пробуя её разыскать, жена позвонила своей бывшей преподавательнице Лилии. Та и посоветовала взять интервью у профессора Юры, назвала его выдающимся преподавателем.

Профессор согласился нас принять у себя дома.

Мы сказали, что приедем после работы, около пяти часов.

Профессор рано ложится спать.

Он попросил приехать пораньше, к четырём.

Мы зашли в университетский магазин за фруктами.

У порога профессорской квартиры стояли в четыре сорок.

Открыв дверь, профессор сразу же отругал нас за опоздание.

Сконфуженные и пристыженные, мы сели на диванчик.

Без лишних размусоливаний профессор начал рассказывать о своей жизни.

Знаете, я уже много лет не говорил по-русски. Почти всё забыл. Я могу говорить по-русски, но обязательно в разговоре буду допускать ошибки. Русский язык очень трудный. Всем известно, он имеет падежи, склонения, виды и так далее.

Раньше у меня было русское имя Юра. Мне уже девяносто лет по китайскому календарю (китайцы считают свой возраст не от даты рождения, а с момента зачатия. — И. Ф.). Я родился в 1927 году. По русскому календарю мне почти девяносто. Я вырос в Ухани, в провинции Хубэй. Моя семья происходит из провинции Цзянсу, из города Нанкин. Семья была не богатой, но и не бедной. Отец был переводчиком английского языка, работал в нефтяной компании. Мать — домохозяйкой. Нас было пятеро детей, кроме меня ещё два брата и две сестры.

Во время войны Ухань оккупировали японцы. Наша семья убежала в тыл, на территорию, контролируемую Гоминьданом. Там ходил в школу. Таких, как я, было много, местные называли нас «школьники-беженцы». Русскому языку я учился в Харбине, в Институте иностранных языков. Институт был создан в 1946 году на основе батальона русского языка при Антияпонском военно-политическом университете. После освобождения, перед созданием Китайской Народной Республики понадобилось большое количество переводчиков русского языка. Тогда политика была такова: всесторонне учиться у Советского Союза. Нужны были люди, знающие русский язык: дикторы, переводчики, преподаватели и т. д., поэтому меня отобрали в Харбинский институт для изучения русского языка. Я тогда жил в Пекине у родственников. Поехал туда, чтобы поступать в Северо-Китайский университет. Учился в школе подготовки кадров. Но ректор Харбинского института специально приехала в Пекин, чтобы набрать будущих студентов. И меня отправили в Харбин.

В институте я проучился всего год. Обучение тогда было нерегулярным. В любое время можно было принимать студентов и в любое время, когда нужно, выпускать. Из-за того, что требовалось большое количество переводчиков, их нужно было быстро готовить. Так что я проучился всего один год. Но я смог выучить русский язык. Тогда в Харбине обстановка для обучения была очень хорошая. Население в Харбине составляло всего семьсот тысяч человек. Среди них было почти сто тысяч русских. Это те русские, которые уехали из России после Октябрьской революции. В магазинах продавцами были русские. У нас в институте были русские преподаватели, ассистенты и даже машинистки, библиотекари и уборщицы. Все русские. Они не знали китайского языка. Я ещё помню фамилию моей первой преподавательницы — Троицкая. Потом она уехала в Австралию.

Везде можно было говорить по-русски. И нас заставляли всё время говорить. Тогда у нас было так называемое движение «за разговор по-русски». Каждому давали тридцать билетов на месяц. В любое время, на уроках, после уроков, целый день нужно было говорить только по-русски, кроме дня политучёбы — в этот день можно было говорить по-китайски. Если вы вдруг забывали это и начинали говорить по-китайски в обычный день, нужно было отдать один билет собеседнику. Спросишь у кого-нибудь: «Куда идёте?». А он тебе не: «В магазин за покупками», а: «Чуй май дунси». Тогда ты ему: «Пожалуйста, билет!». В конце месяца подводился итог. У кого больше билетов, тот побеждал. Его награждали. Мы не только говорили, но и много читали. Сами читали русские романы. Конечно, лексика была ограниченной, но можно было обращаться к словарю.

Юра с женой в молодости

Я окончил институт в 1950 году. Во время учёбы я был отличником. Русские преподаватели меня любили. Меня оставили работать в институте и назначили ассистентом преподавателя. Работа ассистентом заключалась в том, чтобы объяснять студентам трудные и непонятные вопросы, потому что преподаватели все были русские. Китайские студенты не понимали, почему так, что это значит. Это была моя работа — объяснять им. Но многого я и сам не знал — мало учился. Тогда я обращался за помощью к русским преподавателям или к словарю. Тогда и нормального словаря не было, не то что там магнитофона. У нас был всего один словарь — русско-японский. Знаете, в японском языке много китайских слов, те же иероглифы, Поэтому мы пользовались русско-японским словарем. Очень странно, понимаете ли. А учебник уже был, его составили русские преподаватели.

Я представитель первого поколения китайских преподавателей русского языка. Ваш ректор — это уже поколение моих учеников. В 1955 году мне дали звание преподавателя. Когда в 1962 году, впервые после создания Китайской Народной Республики, ввели звание доцента, я оказался в числе первых в стране пяти доцентов русского языка. Потом на двадцать лет из-за известных событий прекратили присвоение учёных званий.

В начале шестидесятых годов очень много людей у нас умерло от голода. Я считался преподавателем высокого класса. Поэтому не голодал. Государство каждый месяц снабжало меня рисом, сахаром, маслом и даже фасолью. Потом у нас в стране началась так называемая «культурная революция». Мы называем её «десятилетним бедствием», хаосом во всём обществе, страданием. Перестали преподавать. Закрыли университеты. Мы работали в деревне или на фабрике. Возвращались в город. Потом нас снова отправляли на сбор урожая. Работать было очень тяжело. Я ничего не умел. Прежде никогда не работал в деревне. Не умел косить траву, убирать урожай. Но постепенно, трудясь вместе со студентами, научился.

Юра (третий справа) перед зданием Хэйлунцзянского университета. Харбин, 1960 г.

Хунвейбины устраивали демонстрации. Многих преподавателей били, даже убивали. Это движение называлось «военная борьба». Дикое было время. Без всякой причины могли кого-либо объявить ревизионистом. Мне повезло. Однажды я узнал от знакомых, что на следующее утро, когда я буду выходить из автобуса на работу, меня должны схватить, повесить на шею дацзыбао о том, что я контрреволюционер, а на голову надеть шутовской колпак. Но у нас в институте работал один правильный начальник по фамилии Лю. Он был военным комиссаром. Его прикомандировали к нам из армии, чтобы руководить политическими движениями. Он велел меня не трогать. Он помог мне не из личного сочувствия, просто посчитал, что это не соответствует политике правительства. Тогда я не знал таких деталей, всё выяснилось после «культурной революции».

В тот вечер я даже сказал жене, что если завтра не приду домой, значит, меня отправят в коровник, — его превратили в тюрьму. Попросил принести мне одежду, стакан. Но я вернулся домой. В то время судьба каждого человека зависела не от него, а от цзаофаней. Поэтому мы были очень довольны, когда «культурная революция» закончилась. И до «культурной революции», на протяжении почти двадцати лет, тоже трудно было. Очень часто начинались разные движения, политические и другие. Одно за другим. Мао Цзэдун говорил, что образование нужно совмещать с трудом. Прекращались уроки, нас отправляли заниматься физическим трудом в деревню. После «культурной революции», почти тридцать с лишним лет уже, жизнь становится всё лучше и лучше. Между первыми тридцатью годами после освобождения и следующими тридцатью годами большая разница. Другая картина.

В 1985 году меня перевели в Гуанчжоу. Я сам хотел перевестись. На северо-востоке Китая было очень холодно. Я южанин, не привык. Здесь лучше климат. Хотя тоже неидеальный. Лето слишком долгое, почти полгода. Слишком жарко. Тоже есть свои недостатки. Но если сравнивать, я больше люблю Гуанчжоу, чем Харбин. Я тридцать шесть лет прожил в Харбине — с того момента, как поступил учиться, до того, как стал профессором. В Гуанчжоу тоже уже тридцать с лишним лет. Но мне трудно сравнивать эти два города. В обоих городах произошли большие изменения. В моей памяти Харбин остался Харбином тридцатилетней давности. Все свои основные труды, книги, статьи я написал в Гуанвае. По этому видно, насколько спокойнее стала жизнь в новый период. Я написал, перевёл или руководил составлением двенадцати словарей. Среди них «Большой русско-китайский словарь» и «Большой китайско-русский словарь», «Словарь новых слов и значений русского языка», «Советский энциклопедический словарь», «Русская грамматика» издательства Академии Наук СССР. Самыми важными своими трудами я считаю, пожалуй, две монографии. «Введение в билингвальную лексикографию» я написал вместе с ректором. Министерство образования рекомендовало её в качестве учебного пособия для аспирантов. «Исследование филологических словарей английского, русского, немецкого, французского, испанского и японского языков» — я написал русскую часть.

В Гуанвае я почти не преподавал, а занимался научной работой. Преподавал только аспирантам, за всё время у меня их здесь было всего пятеро. Раньше, когда я работал преподавателем русского языка, я в основном давал уроки чтения, потом грамматики. С 1975 года я начал составлять словари и занялся теорией лексикографии, занимался ей до выхода на пенсию. Я был заместителем председателя Всекитайского союза исследователей русского языка. В 2008 году меня наградили премией за прижизненные достижения.

Профессор вышел в соседнюю комнату. Вернулся с большой бархатной коробкой в руках. Внутри красовалась блестящая металлическая табличка с высеченными на ней красными иероглифами.

Мне сейчас уже девяносто лет. С двадцати лет я общаюсь с русскими. Испытываю к ним дружеские чувства. Всю жизнь я занимался русским языком. Много лет занимался составлением словарей и теорией лексикографии. Меня очень интересует лексика. Составляя словари, никуда не денешься от лексики. Вышел на пенсию только в 1998 году, тогда мне был уже семьдесят один год. Могу сказать, что я очень люблю русских. Меня интересует всё, что касается России: и культура, и политика. Всё. Смотрю по телевизору или читаю в газете всё, что говорят или пишут про Россию. Но в России я был всего три раза. Первый раз почти месяц — в командировке. Сначала поехал в Москву, потом в Киев и Днепропетровск. Днепропетровский университет тогда установил связь с нашим университетом. Второй раз поехал на экскурсию после выхода на пенсию вместе с женой и дочерьми. С женой я познакомился, когда работал ассистентом. Она была моей студенткой. Мы поженились в 1953 году. Жена работала гидом для русских групп. У нас две дочери. Обе учились в Хэйлунцзянском университете, старшая на факультете английского языка, младшая на факультете компьютерных наук. Старшая живёт в Америке, младшая в Финляндии. Младшая недавно приезжала домой, жила здесь два месяца вместе с нами. А в тот раз мы гостили у неё в Финляндии. Поехали на автобусе из Финляндии в Санкт-Петербург. Больше недели ездили. А третий раз… не помню. Память теперь изменяет мне. Куриная память (Смеётся.) Часто забываю и не сразу вспоминаю нужные слова. Имена и названия вещей. Иногда нужна подсказка, чтобы я вспомнил.

Я люблю и русскую, и китайскую литературу. Люблю Тургенева, Толстого. Особенно Чехова. Читал все его рассказы. «Человек в футляре», вот это мне близко. Люблю китайские классические романы — все четыре: «Троецарствие», «Путешествие на Запад», «Речные заводи», «Сон в красном тереме».

История китайских гуманитарных наук насчитывает почти пять тысяч лет. Мы сильны в политологии, филологии, философии, истории. Естественные науки стали только в последнее время развиваться. В них у нас большой прогресс, но всё равно ещё чуть отстаём.

Разница между русской и китайской культурами очень большая. Их трудно сравнивать. Меня интересует не русская история, а Россия как государство, русский народ. А что касается русской истории, здесь я, честно говоря, не специалист. Если сравнить русских и китайцев, то русские прямолинейные, необузданные. У них открытое сердце. Русские люди раскованные. У них твёрдая воля. Храбрые, мужественные и выносливые. Одолели Наполеона. Победили немцев во Второй мировой войне. Выстояли в Сталинградской битве, под Ленинградом и Москвой.

А китайцы более сдержанные, более осторожные, более тонкие. Так мне кажется. Но что касается выносливости, тут мы схожи.

Вы говорите, китайцы мало читают? Да, это так. Сейчас в Китае уровень жизни повышается. У людей появляется много денег, они становятся богатыми. Они предпочитают тратить деньги на культурные зрелища, чем просто читать книгу. Допустим, они могут купить билеты на балет. Например, сейчас в Китай приехал с представлениями Мариинский театр. Я давно не был в России, не знаю, как теперь там живут молодые люди. Молодые китайцы очень любят пользоваться благами жизни.

Профессор Юра в наше время

В то время, когда мы были преподавателями в Харбине, очень высоко ценились русские книги, особенно в области теории языка. Я очень внимательно, тщательно занимался, читал и сам писал. Каждый день до глубокой ночи готовился к уроку. После урока мы не уходили из класса. Оставались для консультации студентам. Отдельно объясняли им то, что непонятно. Кроме этого надо было ещё заниматься политической работой. (Смеётся.) Рассказывать, что такое любовь, семья и так далее. А сейчас молодые преподаватели русского языка совсем не такие. Вообще не готовятся к уроку. Я подарил несколько очень ценных книг молодым преподавателям, а они их не только не открыли, а вообще куда-то затеряли. Каждое поколение преподавателей хуже, чем предыдущее. В то время атмосфера была дурная, но люди больше ценили учёбу. Молодые преподаватели одновременно и работали, и сами учились. А сейчас, хотя жизнь более лёгкая, преподаватели тратят меньше времени и внимания на изучение языка.

Теперь я уже очень старый. Даже мои ученики давно уже все на пенсии. Им уже семьдесят, даже восемьдесят лет. Раньше я часто приезжал в Хуаши на защиту диссертаций. Когда меня видели, все говорили: «О, наш родоначальник приехал!». (Смеётся.)

В первые годы после выхода на пенсию я продолжал писать статьи — пока зрение не ослабло. Сейчас уже плохо вижу и слышу. Даже трудно читать газету. Могу только просматривать заголовки. Глаза «не работают». Мне трудно ходить, уже много лет поясница болит. Два раза лежал в больнице, не вылечили. Хожу с тростью. Очень редко выхожу на улицу. Медленно передвигаюсь по дому. Могу только смотреть телевизор.

Но я очень доволен нынешней жизнью. У меня очень хорошая пенсия. Мой трудовой стаж начался ещё до 1 октября 1949 года, дня образования КНР, поэтому я — почётный пенсионер. Мне сохранили полный оклад. Когда повышается профессорская зарплата, мне на столько же повышают пенсию.

Всю жизнь, в свободное от преподавания время я писал. Привык писать. Не чувствовал усталости. Мало куда ездил, экскурсии не очень любил. Не стремился к отдыху. Свою жизнь могу описать двумя фразами: жить нужно по правилам; дела делать старательно, внимательно и трудолюбиво.

Профессор подводит нас к книжному шкафу. Он весь уставлен его трудами — громоздкими томами словарей, увесистыми энциклопедиями, объёмными журналами с его статьями. О его биографии лучше говорят работы, чем слова. Профессор тихий человек, «человек в футляре». Да, его жизнь может показаться скучной. Она не блещет внешними событиями, в основном посвящена общению с книгами, а не с людьми. Но разве не сказал кто-то из мудрых: «лучше общаться с мертвыми, чем с живыми», имея в виду чтение древних книг?

Полет бутылки

Каникулы в институте длинные.

Больше двух месяцев. Я провёл их в Москве.

Почти каждый день с кем-то встречался.

Появилось много дел, предложили работу.

Но я снова приехал в Китай.

Что меня тянет сюда?

Почему я возвращаюсь вновь и вновь?

Прошёл ещё один семестр.

Мой знакомый Шамиль сказал, что в последнее время я слишком много ругаю китайцев.

— Это тебя до добра не доведёт, — качал он головой, — закончится нервным срывом.

Как в воду глядел.

Буквально через неделю я сорвался.

В последний день семестра жена решила пригласить студентов к нам домой. Отметить окончание учебного года. Они устроили китайский самовар. Это когда на плитку ставится кастрюля. В ней беспрерывно что-то варится. Говяжьи шарики, потом в тот же навар кидается всякая зелень. Снова и снова. Мяса я не ем. И вообще по природе я аутист. Пока не выпью, общаться с людьми не тянет. Так что я сидел молча, грустно жевал пельмени с овощами. Чем дольше сидел, тем больше хотелось тяпнуть. И я решился. Вышел в магазин за водкой. Вернулся с чекушкой китайской настойки. И заглотил её в один присест. Меня как-то сразу развезло. То ли от жары, то ли с непривычки. Ведь я давно не пил. В Китае пить не с кем. Гости с родины ко мне давно не приезжали. На остров мы уже долго не выбирались — нужно было разгребать накопившиеся в городе дела. Там-то можно гулять и пить на воздухе. А дома какое удовольствие пить в одиночку под неусыпным оком жены?

Вкус травяной настойки оказался невероятно приятен. Недаром китайские мыслители прославляли вино цзю и в прозе, и в стихах. «Цзю» по-китайски вообще любой алкоголь, не только вино. Перевод «вино» здесь весьма условен. Так что пили они всё что ни попадя. Поэты не мыслили встречи с другом, прогулки по речной долине или пути на гору без чарки вина. Вино помогало им раскрепоститься, обрести естественность и слиться с природой. Один из «семи мудрецов бамбуковой рощи», Лю Лин, написал манифест винопития «Хвала благам вина»: «Есть один почтенный учитель, безупречный и благородный господин. Для него небо и земля что день один, вечность что мгновение, солнце и луна что дверь с окном, а весь мир как одна дорога. Ходит без всякого направления и живёт без крыши над головой. От неба укрывается накидкой, а от земли бережётся циновкой. Мысли его свободно текут, всегда доволен жизнью своей. При любых обстоятельствах при нём всегда посуда для питья. Только и делает, что предается пьянству, не знает прочих дел…».

— Знаете поэта Тао Юаньмина? — спросил я студентов. Они неуверенно закивали.

Коль к ночи не выпьешь — не будет покоя.

Не выпьешь с утра — и подняться не в силах.

Я бросил бы днём своё пьянство святое,

Но кровь леденела бы в старческих жилах.

Ну, брошу — и радости больше не будет.

А будет ли, в сущности, выгода в этом?

А вот когда вечность мне годы присудит,

А птицы поздравят с последним рассветом —

Тогда, равнодушно и трезво, поверьте,

Я с плеч своих скину житейскую ношу

И с ясной душою в обители смерти,

Быть может, действительно, пьянствовать брошу, —

процитировал я его строки в переводе Александра Гитовича. Студенты опять неуверенно закивали.

Я прикончил чекушку и обмяк. Мне стало как-то нехорошо. Предложил студентам выйти на улицу. Пройтись по стадиону.

Мы сделали пару кругов. Они пошли домой спать. А я сказал жене: «Пойдём в магазин. Купим холодной водички». У нас в кампусе два магазина. Маленький и сразу за ним большой, супермаркет. Вначале мы зашли в маленький. Я порылся в холодильнике. Но холодной воды там не оказалось. Только тёплая. «Всю высосали, гады», — подумал я. Тогда мы отправились в большой. Я снова залез в холодильник. Пощупал бутылку. Тёплая. За ней опять тёплая. Я сообразил, что холодная должна быть в самом конце, у стенки. С головой погрузился в недра холодильника. Залез в него, как медведь. Бутылки падали и падали. А я рылся и рылся. Наконец извлёк самую дальнюю. Она была чуть холодней остальных. Я решил водрузить свалившиеся на место. Но чем больше старался, тем сильнее рушились их стройные ряды. Волнами они расходились вдаль. Кеглями улетали прочь. Тут я заметил, что рядом стоит девочка-сотрудница с недовольным лицом. Эта девочка меня уже давно раздражала. Всякий раз, стоило мне появиться, она подбегала и что-то тихо комментировала остальным сотрудникам. Наверное: «Опять эта белая обезьяна пришла». Так что я насупился и подумал: «Пусть сама ставит». Взял свою холодную и вальяжно направился к кассе. Там меня ждала жена. Жена спросила:

— Ты что натворил?

— А что?

— Девочка ругается.

— Ругается?

Я повернулся к холодильнику. Не знаю, что пришло мне в голову. Но я явно раскрепостился и обрел естественность. В мозгу что-то замкнуло. Искра ударила в череп. Сложно восстановить ход моих мыслей. Быть может, я решил вернуть воду обратно. Раз ругаются, не буду у них ничего покупать. Так что я элегантно запустил бутылку в холодильник. Но я не учёл несколько факторов. Во-первых, я довольно здоровый. На две головы выше китайца. Во-вторых, довольно сильный. А в-третьих, подслеповат. Ну и вообще холодильник был далеко. Метрах, наверное, в тридцати. И дверца его была закрыта. Бутылка устремилась абсолютно в другую сторону. Со свистом гранаты. Я, гордо выпятив грудь, вышел на улицу. Сделал всего один шаг. Краем глаза увидел страшную картину. В магазине стоит какой-то человек. И бутылка летит ему прямо в лоб. Краем уха услышал чудовищный грохот. Жена закричала:

— Ты что такое вообще творишь?

Я сразу смекнул, что надо быстро делать ноги. Так велит наш многолетний русский опыт.

— Пора тикать, — сказал я.

Но жена продолжала визжать. Мы потеряли драгоценное время. Всего пару секунд — и перед нами нарисовался какой-то мужик. Оказалось, хозяин магазина. Он недвусмысленно нажимал клавиши телефона.

— Звоню в полицию, — хищно оскалился он.

— Зачем сразу в полицию? — заволновалась жена.

Он показал на меня пальцем.

— Иностранец до полусмерти избил человека. Тот на последнем издыхании. Едем в больницу. Надо всё зафиксировать. Внутренние повреждения. Кровоизлияние в мозг.

Жертва тоже стояла рядом. И улыбалась. На лбу парня не было ни малейшего следа. Бутылка всё-таки маленькая. И пластиковая.

Медицина в Китае сто́ит огромных денег. Снимки, анализы, осмотр. Ехать никуда не хотелось. Жена шумела, что это развод. Типа как по телику показывали, когда водитель едет на машине, а на дороге валяется голый мужик. Водитель выходит ему помочь. А тот кричит, что он его сбил и вызывает ментов.

— Тогда звоню в полицию, — снова оскалился хозяин.

Поднёс к уху телефон. В моей голове пронеслись картины из блогов с описанием китайских тюрем — выдолбленная в скале дыра, где по пояс в воде томятся заключённые. Сгрудившись в тесной камере, они насилуют друг друга и поедают бегающих по стенам крыс. Пока жена препиралась с директором, нас окружали всё новые люди. Собралась толпа человек в триста. Толпа напирала. Мы отступили к стене. В толпе я узнавал знакомые лица. В заднем ряду даже узнал студента-журналиста, который у нас дома брал у меня интервью. Раньше он был вежлив и улыбался. Но сейчас на лицах не было улыбок.

Меня сверлили злобные взгляды. Казалось, что толпа готова меня линчевать. Я вспомнил сцену из ролика в «Ютьюбе». Веселый пьяный американец отнимает у молодой китаянки мобильник в вагоне метро. И весь вагон месит его ногами. Он лежит на полу бездыханный в луже крови.

Толпа состояла из студентов. Но во главе были наши знакомые торговцы. Два года мы покупали у них булочки и чай. Жена гладила их детей по головам. Сейчас, однако, маски радушия сползли с их лиц. На этих лицах явно не читалось ни капли уважения к иностранному преподавателю. Торговцы кричали, что жена — собака. Продалась иностранцу. Рядом с хозяином нарисовалась ещё какая-то тётка. Видимо, его жена. Она требовала, чтобы я немедленно извинялся. Я понимал, что виноват. Что, мягко говоря, я очень не прав. Но я не люблю, когда на меня давят. Что уж поделать. Такой у меня характер. И я сделал ещё одну ошибку. Я сказал:

Современное граффити в будке охраны на мосту. Гуанчжоу

— Вы знаете, где я живу. Здесь же, в кампусе. Прямо напротив. Сейчас я иду домой. Если хотите, вызывайте полицию прямо туда.

И я сделал шаг. Всего один шаг.

— Ух, — выдохнула толпа. Тайфуном взметнулась ввысь. И накатилась на меня. Я стоял, как Гулливер, и качался. На мне повисли лилипуты. Нет, меня не били. Но я не мог пошевелиться. Меня держали по рукам и ногам. Я напрягал мускулы и трепыхался, словно рыба на льду. Безрезультатно. Я явно переоценил свои силы.

Хозяин убежал проверять записи камеры видеонаблюдения. Он собирался доказать, что я не случайно попал в парня, а сознательно устроил дебош, якобы расстроился, что нет холодной воды, и собрался разгромить магазин. На мою беду, пострадавший парень оказался не покупателем-студентом, а сотрудником магазина. За главную хозяин оставил свою жену. Моя жена теперь переругивалась с ней. В какой-то момент мне показалось, что про меня забыли. Значит, я уже мог извиниться сам, без давления извне.

— Прости, чувак, — сказал я жертве. — Я запустил бутылку не в тебя, а в холодильник. Не знаю, как она в тебя попала. Я вообще не знаю, кто ты.

Но я не очень хорошо говорю по-китайски. Наверное, я что-то перепутал. Сказал не: «Я не знаю, кто ты», а: «Я знаю, что ты никто». Потому что теперь разозлился этот парень. Он заорал:

— Как это я никто? Я человек!

Про меня вспомнила супруга хозяина. Теперь она утверждала, что я извиняюсь неискренне. Я должен прилюдно извиниться, перед всем честным народом, и перед родителями пострадавшего. Чуть ли не на коленях. Но как может иностранец искренне извиняться по-китайски? Ситуация явно зашла в тупик. Стала патовой.

И тут появилась моя студентка Зоя. Она не была у нас дома на вечеринке. Ездила куда-то по своим делам. А сейчас вернулась в университет. Шла мимо. Увидела, как обижают её любимого преподавателя. Ворвалась в толпу. Стала что-то кричать. А она из того же города, что и все эти продавцы. У них один диалект. В Китае это важно. Быстро позвонила моему студенту Володе. Он тоже из этого городка. И только что был у нас в гостях, а потом ушёл спать. Даже выпил за компанию полрюмки моей настойки. Володя тут же появился. Он, правда, не ввязывался в спор, а спрятался за моей спиной. Но нас стало уже четверо. Это уже что-то. Подошли ещё две преподавательницы. Они просто хотели узнать, что происходит. Но случайно тоже оказались на нашей стороне. У стены. Нас стало уже шестеро. Конфликт перестал быть межнациональным. Превратился в интернациональный. Да и шестерых уже не линчуешь. Ситуация начала переламываться.

Но в итоге меня спас Путин. Дело в том, что за день до того я как обычно гулял по стадиону. И встретил директора жилого фонда нашего университета, крепкого немолодого человека. Он спросил:

— Ты русский?

— Да, — скромно, но, как всегда, гордо, ответил я.

— Путина любишь?

— Конечно! — кивнул я.

— Очень любишь?

— Не вопрос!

Дело в том, что, как я писал выше, я посредственно говорю по-китайски. Поэтому на все вопросы предпочитаю отвечать «да». Чтобы поскорее, без лишних слов, закончить диалог.

Многие китайцы действительно любят русских. Из-за Путина. Стоит им узнать, что ты русский, норовят тебя угостить. Недавний бестселлер — книжка под заголовком «Возвращение царя», и с подзаголовком «Выдающаяся речь Путина». Красуется на книжных полках не торцом, а анфас. Внутри — сомнительного качества фотографии из интернета, на которых запечатлён демонстрирующий мускулы полуобнажённый президент. Таким, на взгляд китайцев, и должен выглядеть настоящий символ силы. Сам водит самолет, скачет на лошади, владеет дзюдо. Ведь китайцы в последнее время, пусть и с долей иронии, зовут русских «чжандоу миньцзу» — боевой народ. Народ, который постоянно рвётся в бой. Рискует собой, не думая о последствиях. Когда в Китае тайфун, ни одна компания не летает. А «Аэрофлот» летит. Сами-то китайцы на редкость осторожны. Недаром их вековая философия даосизм была посвящена достижению бессмертия при жизни. Пилюли бессмертия изобретали знаменитые алхимики. Вот и сейчас, когда я бываю на море, вижу, что китайцы плавают не вдаль, а вдоль берега. У них не популярны смешанные единоборства и другие виды спорта, где можно получить серьёзные увечья. В отличие от нас, они дорожат своей жизнью. И стараются её продлить. Моя жена считает меня настоящим русским. Я уплываю неизвестно куда, слоняюсь один по лесным чащам.

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове в тот раз.

— Любишь Путина! Это здорово! — расцвёл директор. — Скоро мы объединимся и вместе с Путиным надерём Обаме зад!

Я не понял, кто это «мы». Может быть, Россия и Китай. А может быть, мы трое — Путин, он и я. Во всяком случае, он явно считал, что нас в мире три брата. Он, Путин и я.

И сейчас он шёл мимо. И увидел, как одного из братьев обижают. Нас было трое. А теперь останутся двое. Он и Путин. А как же я? И он бросился мне на помощь, не раздумывая и даже не выясняя, что я натворил. Наверное, он тот, кто сдаёт помещения в аренду, потому что все эти продавцы его уважали. Они расступились. Он приобнял за плечи хозяина и увёл его в магазин. Потом вернулся за его женой и пострадавшим. Тот вдруг окончательно разъярился, потому что смекнул, что проиграл. Проиграть — значит потерять лицо. А по-китайски нельзя терять лицо. Он подпрыгнул и завопил:

— Эй, иностранец! Ещё раз попадешься мне на глаза, мы тебя с друганами на нож поставим!

И ушёл. Толпа тоже сразу рассосалась. И мы пошли домой. Жена плакала. Мне было стыдно.

В тот момент я снова не знал, вернусь ли в Китай. Жена сказала, что китайцы не прощают обид, и никогда их не забывают. Они очень злопамятны. Это не русские, которые напьются, подерутся, а потом ещё крепче подружатся. Чужой менталитет мне не понять, как бы я ни старался.

Но осенью я, как всегда, вернулся и приступил к работе. У нас в университете действительно кого-то зарезали. Но не меня, а одного студента.

А меня вызвали на сцену, вручили грамоту, как «выдающемуся преподавателю», и наградили деньгами.

— Так держать! Работайте дальше! — хлопал меня по плечу ректор.

Я гадал, знает он про летний инцидент или нет?

А студенты теперь меня почему-то зовут «чжэнь лоу» — «сторожевая башня».

Эпилог

Я работаю в университете в Гуанчжоу.

Преподаю русский язык.

Живу в кампусе, в служебной квартире.

Но по выходным я приезжаю к себе на остров.

Здесь у меня своё жильё.

Здесь мой настоящий дом.

По утрам я ем лапшу в местной забегаловке.

Рядом в большом чане с чайным соусом варятся куриные яйца.

В деревне по соседству в земле запекаются курицы — местное блюдо.

Проезжая мимо на скутере, я вдыхаю дым с их вкусным запахом. Скутеры — обычное здесь средство передвижения. Сотни скутеров бороздят узкие улицы и переулки нашего посёлка. На машине сюда лучше не заезжать. Рискуешь надолго застрять в пробке, а то и поцарапают бока.

Купаюсь в морских волнах.

Вместе с деревенскими мальчишками изучаю боевые искусства.

Неподалёку от нашего дома есть порт.

По ночам я люблю слоняться по порту.

В детстве я любил читать Александра Грина.

Я не помню, о чём он писал.

Но я помню, что он тоже жил в порту.

Рядом со мной тёмные силуэты деревянных шхун и джонок. Изредка кальмароловка заливает меня хищными огнями своих ламп. Кальмароловка уходит в ночное. Кальмаров ловят на свет.

Длинная набережная уводит в никуда. Налетает сладкий морской ветер. Иногда в кустах раздаётся писк, и дорогу перебегает крыса. Иногда мной овладевает безумие. Но о нём я не буду говорить. Всё равно нет слов, чтобы его описать.

В руках у меня неизменная бутылка настойки. Настойка глушит моё одиночество. Я жажду общения. Но где его найти в пустом ночном порту?

Я сворачиваю в трущобные переулки ближайшего квартала. Впереди призывно горят красные вывески парикмахерских. Я выбрасываю пустую бутылку в мусорный бак.

Перед входом в одну из парикмахерских скелеты брошенных на ночь тук-туков — так называют здесь моторикш.

В одном из них развалилась деваха, закинув голые ноги на руль.

— Есть у вас массаж? — спрашиваю я.

Она выдувает мне в лицо жвачный пузырь.

— Мы не делаем массаж, — мотает она головой, — мы делаем любовь.

Я не хочу любви. Я просто хочу общения. Я иду дальше.

Порт Чжапо

Ещё в одной парикмахерской я покупаю массаж. Мне делает его худая женщина средних лет с узкими полосками морщинок у глаз. Пару раз она предлагает заняться любовью.

Но я упорно отказываюсь. Мне просто нужно общение. И мы общаемся.

Она рассказывает о своей родной провинции. Сычуань — звучит аппетитно и сытно. Говорит о том, что у неё был муж. Он бросил её. После развода ребёнок, пятилетний малыш, остался с мужем. Она приехала сюда на заработки.

Я рассказываю о том, что работаю в университете. Я учитель, преподаю русский язык.

Рассказываю о России. Сейчас у нас холодно. Зима. На улицах скользко. Есть лёд. Я показываю его рукой. Лёд. Вот такой слой льда. Ещё падает снег. Снег. Сне-жин-ки.

Тёплые руки мнут мне плечи. И я засыпаю. Проваливаюсь в тяжёлый и душный южный сон.

Во сне мне снится, что я сплю. Я подросток, и я сплю на даче, которую мы снимали с родителями в Абрамцеве, но сейчас я на даче один. Я забыл закрыть замки на дверях. В дом могут забраться грабители. Мне становится страшно. Мне нужно проснуться и закрыть замки. Я делаю усилие и просыпаюсь.

И оказываюсь не на даче, а в своей университетской квартире.

Был ли я на массаже? Наверное, нет. Или был, но не в этот раз. Мне нужно вставать на занятие.

По пути я думаю, что это был страшный сон. Но обычно мне снятся интересные сны. В них я собираюсь плыть на корабле или куда-то лететь. Но сны всегда обрываются на самом интересном месте — перед отплытием или отлётом.

Так и жизнь, думаю я. Обрывается на самом интересном месте. Только собираешься сделать что-то интересное, как умираешь. Так ушли многие мои знакомые и родственники.

Но герои моей книги, университетские профессора, думаю я, не такие. Все они прожили полную, интересную и достойную жизнь. Почти всем им уже девятый десяток. Они всё успели сделать и теперь могут спокойно доживать свою старость.

Я задаюсь вопросом: зачем так жестоко и бестолково мучили людей? Мешали заниматься любимым делом и перевоспитывали. Ведь это ничего не изменило. Всё равно они вернулись к привычным занятиям. Прорвались через тернии. Профессора Юру тридцать лет заставляли выполнять физическую работу, посылали на фабрику и в деревню. Наш ректор в зрелом возрасте десять лет пас коров. У профессора Тана отняли восемь «золотых» лет жизни. Профессор Володя только в восемьдесят лет смог снова преподавать русский язык. Всех их мучили напрасно.

После урока в лифте я встречаю профессора Володю.

— Вы знаете, — говорит он, понижая голос, — трое моих знакомых открыли туристическую фирму. Один из Гуанчжоу, другой — тайванец, третий — русский. Меня берут директором. А вы будете моим заместителем. Мы будем развивать туристический бизнес.

— В России? — догадливо спрашиваю я.

— В России, — кивает профессор.

Мы выходим из лифта.

Профессор удаляется в сторону южных ворот.

Я вижу его прямую спину. Он быстро семенит ногами.

Я знаю, что всё это неправда. Очередной плод его буйной фантазии. Никакой фирмы нет. Профессор всё это сочинил.

Но я поражен его неугомонностью, его бурной энергией. Я думаю, как я ошибся насчёт спокойной старости. Всё невозможно успеть.

Профессор растворяется вдали, за южными воротами нашего университета.

2017

Гуанчжоу

Примечания

1

Профессор Не Цзиу.

2

Профессор Хоу Дэфу.

3

Профессор Тан Юйцян.

4

Профессор Ху Сымин.

5

Профессор Сюй Линьсянь.

6

Профессор Чжань Дэхуа.

7

Профессор Чэнь Чусян.

Content

Илья Фальковский
Володя, Вася и другие
Истории старых китайских интеллигентов, рассказанные ими самими

Вступление

Профессор Володя

Вкус друга

Ректор Вася

«Идиот»

Профессор Тан

Море

Профессор Гена

Голова-молоток

Профессор Олег

Я китаец

Сумка и костюм

Профессор Николай

Мой город

Теща

Профессор Юра

Полет бутылки

Эпилог

Примечания