Кира Грозная

Озябнуть в Зимбабве

Дети огня

(повесть)

За мутными окнами сумрак не тает.

Мой северный деспот, да знаешь ли ты,

Что там, вдалеке, на границе с Китаем,

Заснеженных гор протянулись хребты?[1]

Моему отцу А. И. Быкову посвящаю эту повесть, написанную в двадцатую годовщину его трагической гибели.

1. Шалаш

Мне снился пожар. Я тушила его. Забивала пламя палкой, поливала водой. И вдруг заметила, что моя шея схвачена огненным галстуком!.. И вот уже я вся в огне. Кричу, зову Витьку с Лариской. Но криков не слышно. Я не издаю ни звука. Не могу даже сделать вдох: рот забит чем-то плотным и вязким…

Я приоткрыла глаз, потёрла отлёжанную на подушке щёку. Нет никакого кошмара. Всё то же, что и обычно: маленькая комната с оштукатуренными, местами облупившимися стенами, кровать с железной спинкой, самодельный письменный стол – доска, положенная на две тумбочки. На полу дорожка от раннего солнца, пробившегося в щель между занавесками.

Из-за стенки доносилось постукивание: уборщица (по-нашему – техничка) тётя Маша мыла лестницу. Потом она ушла, и всё затихло.

Мама и Виталик ещё спят, что хорошо. Можно выйти на цыпочках в коридор, выскользнуть из квартиры, спуститься во двор и посидеть перед завтраком в шалаше, который мы с Витькой вчера строили до самого отбоя.

Тётя Маша называла наши постройки «балаганами». Периодически она их уничтожала. Чаще всего это происходило, когда на завод приезжала комиссия, которую заселяли в наше общежитие.

Я быстро оделась и выбралась в прихожую. Фанерная дверь поддалась почти без звука.

Бум-бум-бум по старым деревянным ступенькам. У нас весь дом деревянный. Зимой жить в нём холодно, как ни конопать щели и ни утепляйся. Но сейчас уже апрель.

Я вышла во двор. Посредине – голая клумба, которая летом покрывается пышными пионами, вокруг – разросшиеся кусты, справа – земляной холм с канализационным люком, похожий на ДОТ. И всё, что заменяет нам детскую площадку: куча беспорядочно сваленных бетонных плит, траншеи канав с деревянными мостками, проложенными поперёк, и трубами, протянутыми вдоль по дну.

Напротив нашего общежития стоит Дворец Культуры – двухэтажное кирпичное здание, свежевыбеленное, с колоннами. Между общежитием и Дворцом – спортивная площадка с волейбольной сеткой и судейской вышкой.

Левее и ниже нашего дома (мы живём на холме) торчит (в буквальном смысле торчит, выглядывая из кустов облепихи) чужое общежитие. Там живёт Герцог, наш заклятый враг. Почему «Герцог»? Потому что чужое общежитие называется «Дворянское». Кто дал такое прозвище деревянному «курятнику» – неизвестно. И ещё потому, что наш враг носит «герцогский» плащ-дождевик.

Почему враг? Потому что сволочь! В такое утро неохота даже думать о нём!

Правее и выше по холму – здоровенный дуб. Под дубом, среди пожухлых листьев, валяются спящие, налетавшиеся за ночь летучие мыши. Это уродливые морщинистые человечки в чёрных плащах, похожие на Герцога, каким он будет в старости. Я всегда аккуратно обхожу их, стараясь не наступить. Не люблю летучих мышей, визжу, когда они с противным клёкотом проносятся почти у самого моего лица. Пару раз нетопыри намертво вцеплялись в мою шевелюру, и приходилось выстригать целые пряди. А я мечтаю о длинной косе.

Итак, шалаш был на месте. Я откинула брезентовый полог, раздвинула тонкие ветки, расплела завязки из бечевы и заглянула внутрь. Там, на подстилке из сухого хвороста, к которому только поднеси спичку – и вспыхнет, лежал маленький чёрненький сморщенный человечек!

Ну и гадость – дохлая летучая мышь! Кто её подбросил?

Шестилетний Генка, шкодливый и трусливый, был единственным, кто на такое способен, – напакостить, а потом убежать.

– Генка! Ты где, бармалей? – закричала я, выбегая из осквернённого «балагана».

Белоголовый мальчишка выскочил из-за гаража (к моему приходу, что ли, сюрприз готовил?) и, хохоча, бросился бежать.

– Вот гад!

Мне удалось настигнуть его и толкнуть так, что он скатился в канаву. Там Генка мгновенно забился под установленную на подпорах трубу, проворный и наглый, как зверёк-вредитель. Прыжки в грязную канаву для меня, покрытой шрамами и ссадинами, проблемы не составляли, – но тут долетел мамин голос:

– Таня! Завтракать!

– Твоё счастье, – проговорила я, переводя дыхание. – Вот поем и вернусь…

А Генки уже не было в траншее. Свесившись с ближайшего дерева, он кривлялся и кричал, передразнивая:

– Таня, домой! Таня, в туалет! Таня, иди получать ремня!

– Ну, погоди, Витька придёт…

– Чем ты отличаешься от чушки[2], пгидугок? – картавя, в промежутках между затрещинами вопрошал у Генки Витька. – Или мы для тебя – чушки, а с людями ты культугный? Всё – убгать!

Витька, мой ровесник, самый веснушчатый человек из всех веснушчатых на земле, не спускал другим «скотинского поведения», как он говорил.

А уже через пару часов наш «балаган» был разобран до последней дощечки.

Апрель, ленинские субботники – вот что мы забыли! Командированные жильцы, вышедшие во двор с песнями, граблями и мётлами, за четверть часа растаскали «кучу мусора» и нас помогать заставили.

В паре со мною таскал на помойку фанерки и листы шифера, оставшиеся от «балагана», побитый Генка. Витькиным напарником был тощий Тишка. Он жил с матерью в нашей квартире, в угловой комнатке. Мы занимали две комнаты, поскольку у нас была полная семья, из трёх человек.

У Витьки, Генки и Тишки не имелось отцов. То есть, у Витьки был отец-алкоголик, а это, как говорила мама, ещё хуже, чем вообще без папы. Хорошо, что Витьку забрала к себе бабушка.

Витька был мальчик справедливый. Генка – драчливый. Ну а Тишка в свои пять лет всё ещё мочился в штаны. Его часто можно было увидеть на нашей кухне голым, стирающим свои портки. Пятидесятилетняя тётя Генриетта так воспитывала сына: сам описал – сам стирай.

И тот, сопя, стирал, а его мать злобно напутствовала:

– Чтобы ты заболел и умер!

– А вот я заболею… и выздоровею! – неожиданно огрызался Тишка.

У тёти Генриетты были «нервы». Тишка – поздний, выстраданный ребёнок, притом туберкулёзник, – дорого ей обходился.

Перетаскали хлам, помирились, разошлись по домам.

2. Посёлок

Я приехала в посёлок, когда мне было три года. Оглядевшись, поначалу взгрустнула.

В Майкопе, где я родилась, росли урюк и алыча, свешивался гроздьями ароматный тутовник, пахло раздавленными каштанами. Там было жарко, шумно и говорливо. А здесь – пустыня! И бетонные плиты, нагромождённые в виде пирамид, и разрытые канавы не казались заманчивыми «лазалками», а наводили тоску. Какие-то чудища грохотали за бетонным забором, – страшные, ржавые, они мне даже приснились потом!

Вскоре я узнала, что чудища – это Подъёмные Краны, и что за нашим домом – Свалка металлолома. Туда свозили туши поедаемых коррозией автомобилей, чугунные плиты непонятного назначения, нерабочие печки и мангалы, корабельные останки. Это было наше любимое место для игр.

Во Дворце Культуры по вечерам играла музыка. Как раз тогда, когда меня укладывали спать. За Дворцом была танцевальная площадка, но я ни разу не видела танцующих пар. Сквозь трещины в бетонном накате прорастала трава. А музыка гремела каждый вечер. Ровно в девять включали Джо Дассена. Когда я впервые его услышала, спросила у мамы, кто это поёт. Мама ответила: «Джо Дассен, французский певец, он уже умер». Я поинтересовалась: «От чего?» Не знаю, что побудило маму ответить так, но она сказала – дословно: «У него разорвалось сердце от любви к людям».

Я слушала музыку Джо Дассена и верила маме…

С трёх лет я боялась смерти. Мама придумала, как меня успокоить. Она сказала: пока я вырасту, учёные изобретут лекарства, продлевающие жизнь до пятисот, до тысячи лет – и даже такие, благодаря которым люди смогут жить всегда.

Это «всегда» показалось страшнее смерти. Лёжа без сна, я представляла бесконечную извилистую дорогу, уходящую в горы. У нас такая дорога начиналась за ашханой, местной столовой, и заканчивалась на плато, где были кладбище, яблоневый сад и музей Пржевальского. Моя же дорога конца не имела, и на каждом повороте маячила, поджидая меня, старуха в чёрном, с палкой. Поворот повторялся, всё повторялось; и это было и будет всегда. Бессмертие, в отличие от смерти, не перехитрить учёным, и никуда от него не деться.

Ещё впечатления; они свежи и остры, как ранние тепличные огурцы…

…Мама везёт меня на чугунных санках с литой спинкой и деревянным сидением. Санки застелены пуховым платком, и я вся, вместе с шубкой и валенками, завёрнута в платок. Скрипит под полозьями снег. А вокруг – высокие сугробы. Пощипывает щёки, влажнеют, а затем склеиваются, смерзаются ноздри: это мой первый мороз, и он для меня – открытие. Я – первооткрыватель зимнего посёлка, его первый поселенец! Куда мы едем?

…Я гуляю с мамой за руку. К озеру сбегают огородишки и сараи, дорога – сплошная грязь. Единственное живописное пятно – полоска неба между сараями. К одному из сараев приколочен фонарь с неоновой лампой. Фонарь загорается каждый вечер, едва начинает темнеть. Небольшая низкая тучка всегда висит в этом месте, розово-багровая в свете мигающей, издыхающей лампы. Тучка сопровождает меня от самого дома: ждёт, когда меня выведут на прогулку, неторопливо летит за мной через парк, – а здесь, у фонаря, мы с мамой идём дальше, а тучка остаётся висеть над сараем. «Мама, смотри, облако!» – «Где облако? Там общественный туалет, глупышка», – мама смеётся. «Там облако», – повторяю я. «Ты хочешь в туалет? – догадывается мама – и сердится: – Японский городовой! Только вышли!» Мне грустно: мама не видит облака… Потемнев, оно выпускает первые слезинки, и мама торопит меня. Тучка плачет; назавтра всё будет в лужах…

…Мы идём прогуляться перед ужином. Спускаемся к озеру, выходим на пляж, который называется «гусиным». Уже сереет небо, пищат комары, и вода стекленеет. В это время суток не искупаешься. Но здесь красиво и тихо. Озеро Иссык-Куль не зря называют жемчужиной: от него идёт жемчужное сияние, и это видно только в сумерках… Вдруг мама наклоняется и, покопавшись в песке, поднимает что-то круглое, гладкое. Яйцо! Какая-то курица, растеряха, снесла его прямо на пляже! Мы радуемся, я даже подпрыгиваю, мама смеётся. «Сварим макароны, яйцом зальём, – размышляет она вслух. – Или нет, я тебе его сварю в “мешочек”… Или хочешь всмятку, доченька?» Мне всё равно, как мы съедим яйцо. Я радуюсь, потому что вижу мамину улыбку. «Мама, мама! Можно я понесу?»

Конечно, я кокнула это яйцо. Как мы с мамой плакали. Но меня она не ругала, даже не упрекнула.

Осенним вечером к нам пришла женщина. Мама сказала, что это тётя Валя и она будет у нас жить вместе с беспокойным кряхтящим кульком, который принесла с собой.

Когда кулёк развернули, он оказался… мокрым! Тётя Валя и мама засуетились, нагрели воды в тазу, достали какие-то тряпки. Я с интересом рассматривала недовольно пыхтящее существо с большой головой и раздутым тельцем, с тонкими ножками. После того, как существо переодели, я узнала, что его зовут «Геннадий», что ему нет и года, но, невзирая на это досадное обстоятельство, я должна буду с ним играть.

Как это – «нет и года», я не понимала в свои три. И что мне делать с этим «Геннадием»? Попыталась угостить его леденцом, чтобы задобрить – он его обслюнявил и выплюнул, а сам покрылся шелушащейся сыпью, за которую влетело почему-то мне! И как с ним играть, если нельзя надевать на него кукольную одёжку, нельзя колоть ему уколы бабушкиным настоящим шприцом без иглы, нельзя его щекотать, трясти за плечи, дуть на красное личико, чтобы он смешно морщился? Поиграешь тут!

Потом, гораздо позже, мы подружимся и забудем, как забываются досадные конфузы, каким ты, Генка, был неуклюжим пузаном с большой головой, покрытой беленькими волосиками, и как делал неумелые шажки и падал, стукаясь башкой. И, что важно, ты забудешь, как я тебя обижала: щипала, тягала за тонкие волосики, совала за ворот горсть крупных градин, пока поблизости не было взрослых. Я мучила тебя, потому что меня распирало от болезненного чувства, когда ты ковылял или ползал рядом со мной, и я улавливала твой запах: тёплый, ягнячий, раздражающий. Я украдкой рассматривала пухлые растопыренные пальчики, вареничные ушки, кукольно-хрупкое вечно хмурое личико, нетронутое младенческой безмятежностью. И, насмотревшись и надышавшись, наполнялась звериной любовью и принималась мучить тебя…

Став постарше, я узнала, что наш посёлок с манящим названием Пристань – самое «крайнее» место на свете, и вся «настоящая» жизнь происходит вне его.

Полностью посёлок назывался Пристань Пржевальского. А близлежащий город – Пржевальск, в честь путешественника Пржевальского, могила и музей которого находились на холме над нашим общежитием, минутах в двадцати ходу.

В посёлке на берегу озера Иссык-Куль жили русские, украинцы и этнические немцы. Киргизов, представителей коренного населения республики, на Пристани было мало. Наезжали и командированные – такие, как мы.

Мало кто знал о том, что красивейшее озеро Иссык-Куль служило полигоном для испытания торпед.

Глядя назад, я всё вижу будто сквозь дымку. И в центре – нашу дворовую компанию, состоящую из Витьки, Тишки, Генки и меня. Как будто мы только вчера сидели на свалке в своей любимой пещерке, образованной бетонными сваями и чугунными скобами. Я назвала пещерку каменоломней – и прижилось.

Вижу каменоломню, три мальчишеских головы – две беленьких и одну русую. И даже себя, цыганистую девочку с подвижной мимикой и вечно испачканным лицом, почему-то вижу.

Вокруг – в дымке: горные хребты со всех сторон (мы в котловане), озеро, пыльная дорога, где бродят собаки и домашняя скотина, которую хозяева отпускают на вольный выпас. Иногда скотина забредала в наш двор, лакомилась цветами с клумбы. А то, проснувшись рано утром, мы видели под окном озабоченную морду коровы или лошади, увлечённо жующую подол маминой юбки, сушившейся на верёвке во дворе. И не было никого с фотоаппаратом!

Центральная улица была названа в честь Кирова, но её переименовали в Гальюнштрассу – из-за деревянных сортиров вдоль дороги, наивно и бесстыдно претворявших в жизнь лозунг технички тёти Маши: «Шоб у кустах не гхадили!» Среди командированных шутников хватало. Пржевальск, близлежащий «крупный» город, заводские остряки называли Парижем. И каламбурили: «В Париже нечего жевальск!»

Транспорта на Гальюнштрассе было мало. Проезжали в кои-то веки рейсовый автобус до Пржевальска и наш заводской. С рёвом проносился на старенькой «Яве» с коляской, вздыбливая пыль, участковый милиционер, почему-то грузин. Иногда грохотала по своим делам грузовая машина с крытым кузовом; заводчане называли её «Коломбиной». Моя мама посвятила ей стишок:

Какая странная машина –

Загадка века «Коломбина»!

Как только ехать дан приказ,

Она ломается тотчас.

Как Вовка деньги получает,

Она не ездит, а летает!

Вот и весь транспорт.

…Картинка расплывчата, зато звуки отчётливы.

Фон – звенящая предутренняя тишина. Ноты, отрывистые и мелодичные, проступают из тишины, как контуры и линии – из загрунтованного холста. Свист крыльев летучих мышей – пригибайся, беги! Кряканье, клёкот, «курлы-курлы» и «гур-гур-гур» от окрестных огородов с их птичьими хозяйствами.

А ещё каждое утро, за годом год, пронизывая рассветную тишину, доносился мелодичный женский голос, звавший: «Ребя-ат-ки!». Кого выкликала эта женщина, и что за «ребятки» торопливо, гуськом или россыпью, спешили на её зов, я так никогда и не узнала.

Жизнь в посёлке была суровой, как горный климат. Мама, приехавшая туда, потому что командированным давали общежитие, а в Ленинграде нам жить было негде, ходила в ватнике. Чтобы приезжие не приставали. Привыкнув огрызаться, мама посуровела, между тонких бровей навсегда проступила вертикальная складка.

Одним своим взглядом она вызывала оторопь у местной шпаны. Необыкновенно цветисто ругалась: «етиткин хнык», «мать твою за ногу» и «твою мать». Однажды, когда я спросила у мамы, что такое «твою мать», она объяснила: «Это значит: ты не слушаешь свою мать!».

Но что больше всего приводило в недоумение, так это «дуры кусок». Я понимала по-своему: если я – «дуры кусок», значит, мама – целая дура! Или почти целая: без одного куска…

Однажды мама вышла на кухню, а я вдруг схватила её маникюрные ножницы и тотчас же, без зеркала, остригла свои локоны с правой стороны! Мама вернулась и ахнула. Наказала меня, поставила в угол, а потом допытывалась: «Ну, ты всё поняла?» – «Поняла, мамочка! Больше никогда-никогда не буду стричься без зеркала!»

В другой раз разрисовала себе лицо красным и фиолетовым фломастерами. Мама в первые секунды подумала, что ребёнок весь в крови, и вскрикнула от ужаса. «Мама, я – индеец!», – гордо сообщила я. Фломастеры не отмывались несколько дней…

Мы с Генкой поддерживали друг друга в реализации преступнейших замыслов. Поджоги, потопы, мелкие кражи, нанесение друг другу увечий… И это далеко не полный список.

Мама гонялась за мною с ремнём в руке (чаще не догоняла). Генкины вопли, доносившиеся из-за тонкой дощатой стенки, оповещали весь дом о том, что Генку порют будь здоров! Опять шлялись по свалке, опять стащили спички? Получите – распишитесь! Попомните в следующий раз. И со двора – ни на шаг, поняли, чудовища?

Мы отсиживались в зарослях чертополоха, мрачно переживали общую на двоих обиду. Недолго, впрочем: всё плохое накатывало внезапно, протекало бурно, забывалось мгновенно. Быстрее, чем кошка успевает окотиться. А повидали мы и кошачьи роды – жизнь на полигоне ничего не таила от своих детей.

3. Наши матери и мы

Матерям, молодым и одиноким, вместе живущим и воспитывающим «исчадий», приходилось держаться друг за дружку. Их дружба была не женской, а, скорее, мужской: подставить плечо, подать молоток, приволочь из магазина аж две неподъёмные сумки (если вдруг в «Стекляшку» завозили какие ни то продукты, и одна раньше другой поспевала к месту разбора). Они дружили, не рефлектируя, не оценивая друг друга, приняв безоговорочно тот факт, что вдвоём легче, чем поодиночке. Они редко плакались друг другу в жилетку. Не до того было.

Первую красавицу (мою маму) звали Лида. Она была тридцатилетняя, высокая и тонкая, с неожиданно большим бюстом и длинными ногами. Фигура манекенщицы, как говорили в восьмидесятые. Уже давно термина такого нет. Однако гламурное «модель» не подошло бы к Лиде: для модели ей чего-то не хватало. Или чего-то было слишком много. Тёмные кудри, причёска «Гаврош» (еженощный болезненный сон в бигуди). Крупные черты лица, нос не то древнеримский, не то древнегреческий. Глаза такой ослепляющей синевы, что даже не верилось. Порода!

Вторая, Валя, была немного моложе Лиды, ниже ростом и шире в кости. А выглядела худее – может, потому что грудь имела небольшую. («Такое богатство и такое неудобство», – так говорила Лида про свой бюст). Валя редко носила распущенными свои русые волосы, чаще собирала их в косу или сооружала на затылке «гулю».

Обе были красивы по-своему, не кукольной красотой, а настоящей, хотя их улыбки не были белоснежны, а шкафы не ломились от нарядов. Молодые одинокие мамы, женщины конца семидесятых. Бедные девочки, тростинки, тепличные растения, каким-то полоумным селекционером пересаженные в условия вечной мерзлоты. «Какие побеги они дадут?», – возбуждённо думал селекционер, потирая руки.

Однако эксперимент удался: побеги оказались живучими, практически неистребимыми. Чахлые на вид, но стойкие, не ломкие, хлёсткие, пахнущие клейкой высокогорной смолой и свежайшим древесным соком.

«Побег» номер один – я.

В Майкопе я считалась одаренным ребёнком. В годик заговорила фразами. Читала бабушкиным гостям стихи, стоя на табуретке. «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой». Или: «Как-то раз перед толпою соплеменных гор у Казбека с Шат-горою был великий спор»…

Ещё больше моя бабушка любила, когда я читала гостям свои собственные стишки. «Представляете, внученьке три годика, а она уже стихи сочиняет!» Бабушка рассказывала о том, как застала меня ночью сидящей в кроватке и бормочущей что-то с полузакрытыми глазами. Она прислушалась – я декламировала:

Ночью сон в глаза нейдёт,

Утром вьюга стонет ужасная.

Отчего так время идёт?

Отчего наша жизнь напрасная?

Бабушка офигела. В первую очередь от сочетания глубокой и пронзительной философии – с простонародным «нейдёт». Это моя старенькая няня, деревенская женщина с чистою душою, так говорила: нейдёт. Меня она называла: «Моя нецененна, моя драгоценна». Няня окончила четыре класса церковно-приходской школы с похвальной грамотой и наградной книжицей за подписью государыни-императрицы. Она читала мне народные вирши и стихи классиков, безжалостно перевранные народом же. Она же и запустила в кудрявую голову младенца философские размышления…

С той ночи стихи из меня просто попёрли, бабушка не успевала их записывать. Пришлось срочно учить меня писать и читать (переводить, так сказать, на «самообслуживание»).

Уже в посёлке, стриженая под мальчика девочка в шортах, я разгуливала по парку за обветшалым Дворцом Культуры, что-то бубня себе под нос: сочиняла увлекательные истории про себя и своих друзей. Не живых, а придуманных друзей, которые у меня когда-нибудь будут. И у которых будет много-много игрушек. Например, большая жестяная машина с педалями и рулём. И автобус с пластиковыми стёклами и маленькими человечками внутри, с загорающейся лампочкой и раздвижными дверями. А ещё – арбалет! Огромный, неподъёмный, ржавый, потому что он не игрушечный, а настоящий, из древности…

Пока я ходила по парку и бубнила себе под нос, болтая с очередным несуществующим другом, за мной выстраивалась стайка местных детей, семенивших по пятам и передразнивавших мои гримасы и жесты. Однажды, когда я особенно увлеклась и, размахивая руками, принялась разговаривать сама с собою вслух, меня обожгло что-то ниже спины. То был острый камешек, брошенный кем-то из обезьянничавших «поклонников».

Так меня настиг первый гонорар. Или первый критический отзыв? Кто знает. И то, и другое бывает и сладко, и больно.

Существовала, однако, теневая сторона одарённого ребёнка, отмеченная родимым пятном на темечке, заросшем волосёнками, и дурной славой цыганских предков. Маленькая девочка любила огонь. Жаркий, искрящий, опасный – огонь, который так легко получить, стянув у взрослых спички, и так трудно удержать в какой бы то ни было загородке. В этом мы с Генкой убедились, когда чуть не спалили сарай. Огонь не хотел удерживаться в деревянном ящике, в котором мы его разожгли! Мы, перепуганные, с трудом потушили и ящик, и облизанные наглой искрой потемневшие доски пола…

– Вечно ты ищешь себе шибеницу[3], – укоризненно говорила моя бабушка-украинка.

Конечно, я не искала никакой «шибеницы» сознательно. Я просто плохо координировала движения, и поэтому всё время падала.

Как только меня выпускали погулять, я тут же пулей вылетала за дверь, неслась, не разбирая дороги – и грохалась. В момент падения умудрялась подставить под удар сразу и колени, и локти, и подбородок! Наша домашняя аптечка опустошалась моментально. Уходило всё, что годилось для обработки ран: йод, зелёнка, перекись водорода, стрептоцид. Километрами расходовались бинты и ленточный пластырь. Мама перевязывала меня, как раненого бойца. «Не боли у Танечки, не боли у маленькой… А боли у волка, боли у крокодила, боли у Бармалея…» Однако мне было жалко и волка, и крокодила, и даже Бармалея, – и я возражала: «Нет, надо говорить: боли у Яна Смита из Южной Родезии!»

Мятежный правитель самопровозглашённой республики, сторонник расовой сегрегации, по определению был хуже и Серого Волка, и самого Бармалея. Так воспитывали.

Однажды вечером к нам в комнату заглянул знакомый и ужаснулся при виде лежащего на кровати ребёнка, над которым суетилась мама со свежевыстиранным (опять не хватило стерильных) бинтом, перевязывая покалеченные руки и ноги. А я улыбалась.

Боль и досада от падения быстро забывались. Я с интересом разглядывала многоцветные раны, красно-сине-фиолетово-жёлтые, и всегда отколупывала корочки.

Оставлять меня без присмотра было нельзя. Запертая в комнате, я вспарывала подушки и выпускала перья, разрисовывала красными мелками стены. Однажды после подобного происшествия нас с мамой вежливо, но твёрдо «попросили» из общежития.

Тогда мама сняла комнату у базарной бабы Фени. Помню толстых внуков этой женщины. Я честно пыталась с ними играть; видимо, наигравшись, мы потом никогда не общались, хотя ходили в один детский сад, а затем и в школу.

Вскоре нам разрешили вернуться в общежитие: комендант сменился. Но мама больше не оставляла меня одну, а оформила в детский сад.

У бабули и няни я жила как королевна. Кушала овсянку, периодически разбрасывая кашу по всей комнате или «докармливая» ею няню. Гуляла, окружённая мелюзгой, глядевшей мне в рот, потому что я знала много историй и стихов и интересно их рассказывала.

«Моя нецененна, моя драгоценна», – говорила старушка-няня, а сама всё вязала носки на мои стремительно растущие лапы: в полоску и в ромбик, с рыбками и кисками, нитяные и пуховые…

Было очевидно, что неприспособленный ребёнок не выживет в новых условиях. Поэтому мама объяснила мне, что я – «пигалица» и «шмокодявка», а вовсе не царственная особа, и должна ходить в садик, как все нормальные дети. Годовалого Генку вон и то в садик отдают. Так что завтра мы пойдём туда вместе, и я подам Генке пример.

– Не хоч-у-у-у! Не бу-у-у-ду! – верещала я, мотая вихрастой головой.

– Хотеть буду я! – жёстко ответила мать. – Твоё дело – слушаться.

Это объяснение всё расставило на свои места. Значит, теперь будет так: всю долгую и унылую вечность, которую придётся проживать, когда врачи изобретут лекарства от смерти – за меня хотеть будет мама. И баста.

Главное впечатление, оставшееся от детского сада – это укоренившееся на много лет убеждение в том, что я дебил. Я не умела завязывать шнурки на ботинках, облуплять яичко за завтраком, застилать кроватку. Ничего не умела. Мои стихи и выдумки тут никого не интересовали.

В мой первый детсадовский день воспитательница и нянечка конвоировали нас в уличный туалет. Воспитательница сопровождала девочек, а нянечка – мальчиков. Запускали детей в сортир по три штуки, потому что страшных дырок в полу было по три, в том и в другом отсеке.

Мы шли чинно, держась за руки: мальчик-девочка, мальчик-девочка. Ещё одна «прелесть» детского сада – необходимость брать за руку совершенно чужого человека. Не помню, чтобы мне хоть раз достался мальчик без бородавок.

Посреди детской площадки рабочие монтировали чугунную карусель. Годом позже меня столкнут с этой карусели, я треснусь об её лопасть, получу черепно-мозговую травму. Всю жизнь буду мучиться головными болями… Тогда я этого ещё не знала, а только увидела сноп искр под руками рабочего-сварщика.

Неделей раньше мы с мамой шли мимо сваленных в кучу труб, с которыми возились какие-то люди. Рабочий в каске и маске, похожий на рыцаря в шлеме с забралом, сидел перед трубой на корточках, и под его руками плясали искры. Я остановилась и уставилась на огонь.

«Отвернись, – приказала мама и дёрнула меня за руку. – Это – сварка. Нельзя смотреть, а то ослепнешь». Мне хотелось смотреть и смотреть на белые икры, с треском рассыпавшиеся под руками «рыцаря», но от них и вправду заболели глаза…

И сейчас, увидев знакомые искры, я обрадовалась им, как родным. Но тут же вспомнила слова мамы о том, что они очень опасны.

– Не смотрите туда, – сказала я детям. – Там… там это…

Я пыталась вспомнить слово – «сварка», но не смогла. Зато вспомнила, как мама кричала накануне, обнаружив после стирки, что я опять запачкала свой костюмчик: «Всё насмарку!»

– Там смарка, – повторила я, гордая тем, что посвящена в таинство.

– Ох-хы-хы! – Толстая нянечка остановилась и, уперев руки в бока, грубо расхохоталась. – Вы слышали, Антонина Павловна?

– Да уж, они такое выдают – хоть стой, хоть падай, – со снисходительной улыбкой отозвалась миловидная воспитательница.

А огонь в двух шагах от нас шипел, приплясывал и, казалось, тоже смеялся надо мной, вместе со взрослыми.

Генка – «побег» номер два. Про таких, как он, говорили: «по нему плачет детская комната милиции». Он мог отнять у кого-то игрушку, а затем подбросить сломанной. Мог подрыть корни саженцев, нежно опекаемых пионерами. За это пионеры лупили его прямо-таки с комсомольской неистовостью – если догоняли.

Как-то мы с Витькой и Яреком из Ленинграда, моим «женихом», играли в «войнушки». Генке, который ещё только-только научился ковылять и совсем не разговаривал, досталась роль фашиста, и он немилосердно обстреливался пригоршнями града.

Обычно обиженный Генка бежал к своей мамаше, но нажаловаться ей не мог. Он и такие-то простые слова, как «мама», «хочу», «дай» или «пись-пись» (обозначавшее, что надо расстегнуть ему штанишки), не выговаривал. Но тут вдруг Генку прорвало. Как потом рассказывала тётя Валя моей маме, Генка подошёл к ней и хмуро произнёс: «А Танька, Витька и Ялик ггадом кидаются!»

Тётя Валя деловито вытерла о фартук мокрые руки, вышла из дома и направилась в нашу сторону. Мы, спокойные и расслабленные, и не подумали бежать. И она отмудохала мальчишек так, что им мало не показалось, а мне сунула за пазуху пригоршню крупного нерастаявшего града.

Мы сидели на лавочке, размазывали по щекам злые слёзы. Генка, о котором все уже забыли, как ни в чём не бывало, разгуливал вокруг клумб, выкапывая недобитые весенним градом тюльпановые луковицы. А тётя Валя в своей комнатке рыдала от счастья: её сынок сказал первые осмысленные слова! Если бы холерический темперамент не мешал ей устанавливать причинно-следственные связи, возможно, она бы разорилась на три шоколадных батончика: по одному для каждого из обидчиков сына.

Но увы.

Генка был трудным ребёнком. Ещё бы: он рос уверенным в том, что жизнь состоит из тумаков, подлянок и насмешек.

Однажды мне пришлось вызволять его из настоящей беды. В тот день мы гуляли неподалёку от озера; Генка увязался за мной, пробуя на выносливость свои рахитичные ножки. Он-то и обнаружил узкую щель между кольями, на которые были натянуты панцирные сетки. И тут же, как земляной червяк, шмыгнул – и исчез.

Я полезла следом за младшим, не раздумывая, и уже через несколько секунд обнаружила себя рядом с Генкой на мокром, холодном гусином пляже. В этом месте, где озеро теснили плотно пригнанные огороды, никто не купался. Вход в воду терялся в камышах и колючих зарослях, на берегу валялись грязные клочья пены, тины и вынесенной прибоем щепы.

У самой воды стояли лодки – ялы, прикованные цепями к столбикам. В одном из ялов сидели четверо мальчишек и передавали друг другу дымящую, вонючую папиросу. Они посмотрели в нашу сторону.

– А ну, иди сюда, малой, – вдруг поманил Генку долговязый мальчишка – вожак. – В лодке хочешь посидеть?

Тот пошёл к нему, я – следом.

– Нянька, что ли? – спросил второй мальчишка, кивнув в мою сторону.

– Не, сестра евоная. Она его пасёт, я их на горке видел, – объяснил первый мальчишка. И протянул руку, помогая Генке забраться в лодку.

Генка полез – и, едва оказавшись в лодке, зацепился штанами за гвоздь, кем-то вбитый в рассохшуюся доску. Мальчишки рассмеялись – громко, басовито. Генка дёрнулся, пытаясь высвободиться, но не смог. Шляпка гвоздя плотно застряла в ткани. Поняв, что он в плену, Генка громко разревелся, обиженный тем, что его заманили эти чужие люди, пообещав чудесную игру, а теперь смеются над ним, и игры никакой, видимо, не будет.

Я поняла: заступиться за Генку значит быть битой. Поэтому сама рассмеялась.

– Какой плаксивый клоп у тебя брат, – заметил вожак.

– Ага, – согласилась я. – Плаксивый клоп!

И добавила:

– Только он не мой брат…

Надо отмежеваться от Генки, потому что так проще будет его выручить.

– Все люди – братья, – наставительно произнёс белобрысый конопатый мальчик, Славка, и добавил: – Так моя бабушка говорит, а она всё знает – блокаду пережила.

Тем временем долговязый мальчишка спустил Генкины штаны вместе с трусами.

– Пускай покрасуется, – заявил он, довольный собой. И обратился к белобрысому мальчику: – Славка, дуй до огорода, позови девчонок.

Генка, пунцовый от обиды и злости, стоял в спущенных штанах и ревел, как мотор «Запорожца». Мальчишки были так увлечены издевательством, что не заметили, как я исчезла.

Путь до общежития занял несколько минут.

– А, это ты, – тётя Валя, развешивающая во дворе бельё, обернулась. – А где Генка?..

Она хмурилась, на глазах темнея лицом, пока я сбивчиво говорила. Потом шваркнула на землю таз с мокрыми тряпками.

Я привела её к лазу, и тётя Валя тут же полезла в щель, но перед этим выдернула из земли куст колючего чертополоха, обмотав руку подолом юбки. Шатались столбы, до предела натягивалась сетка – но она протиснулась!

Через полминуты с пляжа донеслись вопли Генкиных обидчиков. Я представила, как тётя Валя настигает их и лупит, безжалостно хлещет колючками по голым ногам, как они бегут от неё в озеро, путаются в тине, застревают в камышах… и тонут!

А мы с Генкой возвращаемся на опустевший берег и поджигаем вражеские ялы, которые навсегда связались у меня с той сценой унижения, – один за другим, чиркая спичку за спичкой…

4. Огнепоклонники

Мне приснилось, что мои друзья превратились в птиц. Вместо рук у них выросли огромные крылья, которыми они взмахивали, медленно и торжественно поднимаясь над нашим двором, над сваленными в кучи бетонными балками.

Только это были вовсе не крылья, а трескучие снопы пламени, живые языки огня! Мои друзья, переглядываясь с восторгом и опаской, сначала робко, а потом всё смелее взмахивали своими устрашающими крыльями, от которых распространялся жар. Каждый из них висел в дымном колеблющемся ореоле.

– Мы – Дети Огня, – кричали друзья. – Вот здорово!

– Куда вы улетаете? – я бежала за ними по двору, но до Генкиного ботинка уже не могла дотянуться, сколько ни подпрыгивала.

– Мы не знаем, – тихонечко донеслось с высоты.

Покружив в последний раз над Дворцом Культуры, ребята вдруг вспыхнули, как факелы, и пропали, оставив мутное облачко.

Потом сон повторялся, и, как ствол дерева, понемногу разрастался. И вот я уже отправлялась на поиски друзей. Находила их по характерным признакам: выжженным лужайкам с чёрными мумиями дерев, выгоревшим сараям, обугленным лодкам…

Я позже вспоминала эти огненные сны, но никак не предполагала, что когда-нибудь они обернутся явью.

Перед психиатрической экспертизой мы с Лизаветой пили кофе в кабинете, а наши коллеги-психиатры, как обычно, отравлялись табачным дымом.

Клавдий Прохорович, бородатый демагог, неукоснительно следовавший инструкциям всегда и везде, курил только на улице, за больничными воротами. Он даже вынес туда два стула, журнальный столик и пепельницу и повесил табличку: «Место для курения». Сергей Александрович, ироничный толстяк, пренебрежительно относившийся ко всему, что исходило от начальства, кроме денежных надбавок, нахально смолил у себя в кабинете, высунувшись в окно, так что из нашего флигеля была видна его округлая и сдобная, как пончик, блаженно щурившаяся физиономия.

Невзрачный кабинет психологов – два рабочих стола, заваленные папками, сейф и плотные жалюзи – больше напоминал кабинет следователя. Но макет человеческого мозга в шкафу за стеклом, плакат с «молитвой гештальтиста» на стене да десяток книжных полок с яркими корешками, с которых перекликались Фрейд, Юнг, Роршах, Ломброзо, Скиннер, Ялом и другие великие монстры, указывали на то, что этот бункер – психосвятилище.

Были в нашем сумасшедшем доме и благоустроенная комната психологической релаксации, и тренинговый кабинет, но они находились в другом крыле, а не в этом, где проводились экспертизы и на скорую руку решались человеческие судьбы.

– Опять поджигателя привезли, – сказала Лизавета. – Теперь либо тебе, либо мне его отпишут.

– Отдай его мне, – попросила я.

– Бери, – Лизавета махнула рукой. – Не жалко. Вот сегодняшнюю девочку с маниакалом я бы не отдала…

Лизавету интересовали тревожные расстройства и панические атаки. Меня – поджигатели… Хотя я больше люблю слово «огнепоклонник». Ведь «поджигатель» отражает всего лишь действие, а «огнепоклонник» – мотив.

В нашем коллективе только Сергей Александрович знал о том, что у меня самой когда-то подозревали пироманию[4]. Мама водила меня к нему в детский психиатрический диспансер. Мы тогда только что переехали в Ленинград, и мама обнаружила в моём столе пачку рисунков, на каждом из которых был изображён пожар.

Рыжие снопы, чёрные расползшиеся кляксы, горящий кустарник. На фоне огненной стены – бегущие с перекошенными чёрными ртами, без глаз (зажмуренных от ужаса), мальчишки. Четыре муравьиных мальчишечьих фигурки – на переднем плане, и две – девчоночьих, – далеко-далеко, еле помеченные яркими кляксами сарафанов или платьиц.

Мама нашла рисунки и испугалась. Так я оказалась в кабинете психиатра. Что, в общем-то, и привело меня в профессию. А иначе трудилась бы сейчас каким-нибудь менеджером среднего звена и была вполне довольна жизнью.

Но звёзды сошлись так, что в двенадцать лет я оказалась в кабинете психиатра.

– Доктор, – обратилась мама к Сергею Александровичу (на тот момент миловидному круглолицему брюнету, не толстому и не лысому), – посмотрите, что рисует моя дочь.

И она вывалила на стол рисунки.

Доктор, улыбчивый и, в общем, совсем не страшный, просмотрел всё, что-то бубня под нос (как мне показалось, даже одобрительно), и, повернувшись к маме, задал совсем неожиданный вопрос:

– А она у вас долго писалась?

Мама начала краснеть – шея, уши, потом лоб – и, не глядя на меня, тихо проговорила:

– Танька, выйди…

…Я, конечно, подслушивала. Как бы я выжила, если бы с пелёнок не научилась подслушивать разговоры взрослых и таким образом узнавать об опасности? За дверью мама говорила быстро-быстро, я улавливала обрывки её фраз, перемежаемых рокочущим «бу-бу-бу» доктора, задававшего вопросы.

– Родной папаша – пьянь болотная… Второй брак… хороший… Село… контингент… дворовая шпана… Акклиматизация… месячные…

Мне вдруг расхотелось подслушивать дальше.

Но доктору я потом много чего порассказала. Всё, что помнила, особенно про пожар. Только искренность меня и спасла.

– …Никакого расстройства, – успокоил маму Сергей Александрович. – Ваша дочь сильно испугалась, побывав на пожаре. Её бы на море свозить, в санаторий.

– Да, да, – тихо согласилась мама, – конечно, свозим…

И добавила:

– Действительно, однажды она стала свидетелем поджога. Но ведь это было так давно… Четыре года назад!

Лизавета размешивала сахар в маленькой, почти крошечной чашечке, в которой плескалась чернота.

– Расскажи про этого… клиента, – попросила я.

– Совершеннолетний. Вроде не дебил. Я знаю только то, что в новостях видела. А вчера Прохорыч сказал, что его отправляют к нам. Вот и всё.

– А что было в новостях? Этот маньяк – такая знаменитость?

– Помнишь, по «Пятому каналу» передавали, что автосервис сгорел со складами? Этот тип его поджёг! Ущерб нанёс – мама не горюй. Он, наверное, до конца своей жизни теперь отрабатывать будет…

– Если мы не отмажем, – уточнила я. – То есть, если признаем вменяемым.

Приятно всё-таки чувствовать, что судьбы других зависят от тебя.

В дверь до пояса просунулся тощий вертлявый лаборант, похожий на диккенсовского Урию Гипа[5], и торчал несколько секунд, переводя подслеповатый взгляд с меня на Лизавету и снова на меня.

Мы лаборанта не любили. Он постукивал начальству: на Сергея Александровича – за курение в кабинете, на меня – за опоздания, на Прохорыча – за взятки в виде коньяка. Только Лизавете, единственной неподсудной из нас (она не пила, не курила – а главное, была племянницей крупного ведомственного чиновника), Урия Гип не делал гадостей. Впрочем, она его тоже терпеть не могла.

– Елизавета Ивановна, вас ждут все, – прогундосил лаборант. – Пора начинать!

После Лизаветиной экспертизы в тот день была ещё одна, с моим участием. Когда я вернулась, Лизавета перед зеркалом повязывала шарфик поверх серого пальто.

– Я побежала, – проговорила она. – Завтра твоего нового подопечного на девять утра записали – не опаздывай, пожалуйста.

Утренняя встреча с огнепоклонником? Уже бодрит.

– Кстати, – спохватилась Лизавета, – тебе звонили по межгороду. Какой-то непонятный тип. Голос глухой, говорит с запинками. То ли пьющий, то ли с мозговым кровообращением что-то. Сначала постеснялся представиться. Но я сказала, что в таком случае ничего тебе передавать не буду.

Да, приходится осторожничать. Были случаи, когда обиженный пациент приходил в стационар, чтобы «разобраться» с кем-то из нас. А бывало, на нас жаловались в прокуратуру. «О-о, новое дело шьют, – кривясь и ёрничая говорил Сергей Александрович, читая очередное «письмо счастья» (почему-то они все сыпались исключительно на его круглую голову – вероятно, пациентов он «обидел» побольше других). – Если помните, лечился у нас два года назад такой Н. – алкаш с отнимающимися ногами. Я ему, болезному, так и написал: алкогольная полиневропатия… Через два года алкаш обиделся, накатал на меня жалобу: мол, не алкаш я – я хороший»…

– Как он представился? – спокойно спросила я.

Но подо мною вдруг качнулся пол, как будто завтрашний огнепоклонник уже сидел передо мной.

– Шипицын… Нет, Шпилицын, – проговорила Лизавета, полистав свои записи. – Геннадий Варфоломеевич. Тебе это о чём-нибудь говорит?

– Варфоломеевич? Боюсь, что ни о чём…

И вдруг в голове моей, у левого уха, звонко лопнул воздушный шарик.

– Шпалицын? – подскочив, закричала я. – Геннадий? Генка?

Лизавета пожала плечами. Может, и Шпалицын. Может, и Генка… Ей-то что?

– А свой номер он не оставил?

На секунду примерещилось, что это Генку приведут ко мне на экспертизу…

– Не оставил, – Лизавета, повернувшись к зеркалу, поправила шарфик. – Пообещал, что перезвонит. Я сказала – лучше завтра после одиннадцати, когда ты освободишься от своего поджигателя.

Генка тоже был поджигателем. Разумеется, об этом Лизавета ничего знать не могла.

5. Девочка-отличница

Мама Лида была девочкой-отличницей. Она закончила школу с золотой медалью, а институт – с красным дипломом.

Девочка-отличница – это почти диагноз. Из девочек-отличниц обычно вырастают отличницы-мамы. Такая мама лучше всех на свете знает, что полезно для её ребёнка. Она знают это гораздо лучше самого ребёнка. Даже давно выросшего. Даже сорокалетнего.

А пока чадо – клоп, ходящий в детский сад, о чём тут, вообще, говорить?

– Я до трёх месяцев не подпускала к тебе никого, – хвасталась мама. – Ни бабушку, ни няню. Сама пеленала, купала, гуляла. Ни разу не отлучилась от тебя, пока ты была крохой…

Зато потом маме пришлось меня оставить в Майкопе надолго. Чтобы забрать – чудовище.

Для отличницы это было поражение. Лида начала борьбу с одичавшим, своевольным существом. Её ребёнок должен был стать воспитанным, дисциплинированным, сознательным (Лиде нравилось это слово) в рекордный срок. Но для этого следовало сделаться для дочери непререкаемым авторитетом.

– Знаешь, кто у тебя мама? Нет, ты не знаешь, – говорила мне мама. – Все знают, а ты – нет!

Я, приоткрыв рот, смотрела на неё, ковыряя ложкой кашу.

– Да, твою маму все знают, – молодая Лида лукаво улыбалась, взмахивая длинными изогнутыми ресницами. – Вся Москва и весь Париж!

– А Ленинград – весь? – спрашивала я.

– Конечно, и Ленинград знает. Только ты никому не говори, – поспешно добавляла мама. – А то другим ребятам будет обидно. Ты не должна задаваться из-за того, что у тебя особенная мама, понимаешь? Ты просто должна меня беспрекословно слушаться.

Когда приезжала в командировку мамина ленинградская подруга Инга и привозила моего «жениха» Ярека, мальчика на год старше меня, мы не расставались ни на день. Днём вместе ходили в детский сад, а вечером проводили время в нашем дворе. Ярек был первым, кому я открыла тайну: мою маму знают вся Москва и весь Париж!

Ярек, разумеется, поверил и обещал никому об этом не рассказывать. Правда, в тот же день он устроил истерику тёте Инге.

– А тебя знают вся Москва и весь Париж? – выпытывал Ярек у матери.

– Нет, конечно. Чего выдумал, – засмеялась тётя Инга, закручивая пряди волос на термобигуди. – Делать им там больше нечего, как какой-то разведёнкой интересоваться. В Париже особенно…

– Ну как же так?! Почему тебя не знают вся Москва и весь Париж? – разрыдался Ярек. – Ну почему, мама? – повторял он снова и снова, топая ножкой.

Тётя Инга ничего не поняла, однако расстроилась, записала Ярека на приём к неврологу и рассказала о случившемся моей маме.

Вечером довольная мама укоризненно говорила мне:

– Видишь, как плохо, что ты разболтала нашу тайну. Тебе не жалко своих друзей? Хочешь, чтобы они страдали, как Ярек?

Я трясла головой: не хочу! Мне было жалко Ярека и очень стыдно.

– Нельзя хвастаться тем, что имеешь, – наставляла мама. – Гордись тем, что ты умеешь!

Но я пока ничего не умела. Правда, мама учила меня складывать буквы, считать с помощью счётных палочек и определять время на картонном циферблате. Циферблат она смастерила сама, и я увлечённо передвигала стрелки, когда мама требовала выставить то или иное время. Скоро, очень скоро я буду гордиться тем, что умею!

– Мама, – в другой раз спросил Ярек у тёти Инги, – это правда, что тётя Лида Каткова – поразительно красивая женщина?

Вот тогда-то тётя Инга догадалась, откуда ветер дует.

– Научила детей, – упрекнула она мою маму. – Внушаешь дочке всякую ерунду, а она во дворе всем разбалтывает. Как тебе не стыдно?

Тётя Инга вытащила зеркальце. «Поразительной красоты», конечно, не увидела, но то, что увидела, было очень даже неплохо: чёрные кудри, чёрные ресницы, некрупный породистый нос. Ничем не хуже «поразительно красивой» Лиды. Ничем!

– Я никого ничему не учила, – с достоинством отвечала Лида. – Дети впитывают всё, что видят вокруг, и делают собственные выводы.

И она, как бы невзначай, сладко потянулась, чтобы бюст под клетчатой ковбойкой «заиграл», закачался перед глазами соперницы. Та мгновенно скисла.

А я смотрела, слушала и думала: конечно, мама права! Вокруг нет никого красивее, никого лучше мамы. В Москве и Париже ведь не дураки сидят.

Мама Лида много читала. Поскольку на Пристани некому было разделить её страсть как к классической литературе, так и к западным детективам, она делилась прочитанным со мной. Мама читала мне замечательные детские книги, добывая их у знакомой продавщицы в Пржевальске, с которой подружилась специально, чтобы та сообщала ей о появлении на полках «Кыргызкниги» произведений Николая Носова, Александра Шарова или Александра Волкова. Однако детской литературой дело не ограничивалось, поскольку маме необходимо было с кем-то обсуждать произведения недетские.

И на меня целыми кипами обрушивались «Отверженные» с «Униженными и оскорблёнными». Сидя на горшке, я недоумённо внимала перипетиям астафьевского «Печального детектива». В моих ушах звучал крик матери несчастного младенца из чеховской повести «В овраге», которого «нехорошая тётя облила кипятком». (На мой резонный вопрос, почему мать ребёнка такое допустила, мама Лида сурово отвечала: «Потому что она мокрая курица…»). Половину творений маньяка-Диккенса я узнала совсем крохой…

– Собирайся гулять, – говорила мама. – На прогулке я тебе перескажу детектив, называется «Женщина в белом», – и добавляла: – Сначала зайди в облако.

– А о чём эта книга, мама?

Мама почему-то сердилась:

– Ну, кто спрашивает – о чём книга? Так никто не ставит вопрос. Тебя должно в первую очередь интересовать, кто автор.

Значит, имя автора, написавшего книгу, может подсказать, про что она? Интересно…

– А кто автор? – послушно повторяла я.

– Уилки Коллинз.

Имя у автора было странное, как у местных Абдрасыла и Шавката. Я понимала, что надо выслушать мамину историю: у меня нет другого способа узнать, о чём книга.

Прогулка начиналась – и мама только-только открывала рот:

– Один молодой художник по имени Уолтер Хартрайт…

– Мама! А почему их всех так странно зовут? – перебивала я.

– Всё! Не буду я тебе ничего рассказывать, – злилась мама.

Прогулка продолжалась в угрюмой давящей тишине. Мы молча шли, шаг за шагом, метр за метром, и мамина рука, сжимавшая мою, была как деревянная.

Вот уже и со двора вышли.

– Мама! Ну расскажи, пожалуйста, – не выдерживала я.

– И вот этот Уолтер Хартрайт, – именно в эту самую секунду, не раньше и не позже, мама решала продолжить рассказ.

И угораздило же меня одновременно выпалить свою просьбу! Опять я её перебила! Мама замолкала. Окончательно. Навсегда.

Потом, когда мама перестала на меня сердиться – она была отходчива – я всё-таки услышала от неё эту детективную историю. Как и множество других историй. В мамином исполнении они обрастали художественными подробностями, которых я впоследствии не находила в книгах и от которых истории становились интереснее оригинальных.

У мамы были старший брат Витя и младшая сестра Лера.

Про тётю Леру я знала, что мама в детстве её нянчила, а потом, когда Лера поступила в тот же вуз, который когда-то закончила и мама – ЛИТМО, старшая сестра опекала и поддерживала младшую.

Дядя Витя, холерический технарь с задатками гения, после школы поступил в московский университет. С братом у мамы была связана невероятная история.

В студенчестве у дяди Вити была девушка Галя. Потом она заболела саркомой и умерла, и дядя Витя был совершенно убит горем, раздавлен, дезориентирован в свои девятнадцать или двадцать лет.

Стояли дикие морозы, разгар зимней сессии, а Лида в перерыве между экзаменами помчалась к брату в Москву. Она купила льготные билеты на самолёт от Ленинграда до Москвы и обратно, предъявив в авиакассе студенческое удостоверение. А поскольку на Лидином студенческом отклеилась фотография и он в одночасье сделался недействительным, Лида одолжила документ у своей подруги-однокурсницы – той самой Инги. Девушки были немного похожи: обе тёмненькие, худые – на официальном фото Ингу нетрудно было принять за Лиду.

Лида прилетела к брату, и они пошли гулять по заледенелой Москве. Брат выглядел неважно: высох, почернел, его губы от мороза и непрерывного курения покрылись незаживающими болячками. Когда сестра сказала, что так недолго застудиться и получить заражение крови, Витя обронил: «Может, я хочу умереть…»

Лиде хотелось заорать, схватить Витю за плечи и потрясти, надавать по щекам – всё, что угодно, лишь бы вывести из этого тупого безразличия.

Вечером брат проводил сестру в аэропорт. Они подошли к стойке регистрации. Женщина за стойкой, взглянув на документы, автоматически спросила: «Ваш студенческий?» – «Нет, у меня фотография отклеилась, я у подруги студенческий взяла», – простодушно отвечала Лида. В серьёзных жизненных ситуациях, не связанных с пересказом вымышленных сюжетов, врать она не умела.

«Ка-а-ак, – напустилась на неё тётка, – да что вы себе позволяете? Я сейчас милицию вызову!»

Она порвала билет на самолёт и отогнала Лиду от стойки.

Брат Витя «полез на рожон», начал хамить и скандалить. Лида его утихомирила и увела от стойки регистрации. Она решила, что в такой безнадёжной ситуации выход всё-таки есть: пойти к начальнику аэропорта и всё честно рассказать – «он поможет».

К начальнику брат с сестрой прорвались, но после первых слов Лиды он дальше слушать не стал, а потребовал «покинуть помещение». Шло какое-то совещание; Лида и Витя вломились в большой кабинет, где за круглым столом сидело несколько человек.

Брат опять принялся скандалить, обзывать пожилого человека, чуть не за грудки его схватил, но сестра вывела его за дверь.

«Мне обязательно надо улететь, – сказала она, – завтра экзамен». Собравшись с силами и мыслями, Лида снова вошла в кабинет. Начальник аэропорта повернулся к ней с таким видом, словно сейчас встанет и вытолкает её самолично. На Лиду смотрели холодные синие глаза, не жестокие, но какие-то выгоревшие. И, будто третий всевидящий глаз, «Золотая Звезда» Героя Советского Союза глядела с форменной куртки бывшего военного лётчика.

Что почувствовала Лида? Этого она не показала. «Вы же – Герой Советского Союза, – укоризненно произнесла Лида. – Вы же – не такой, как все! Что вам, человека не выслушать?» Герой поперхнулся, потом, после заминки, сделал приглашающий жест: «Ну, войдите… В чём дело?»

«Я прилетела во время сессии на один день к брату», – начала Лида. «К брату?» – недоверчиво переспросил Герой. Подумал, что хахаль, – поняла Лида. «Да, это мой брат. У него умерла невеста…» В лице Героя промелькнуло живое участие: «Умерла – у этого мальчишки? Невеста?.. Чем я могу вам помочь?»

Лида возвращалась в Ленинград на самолёте в кабине пилотов. Сидела на откидном стульчике стюардессы. И стюардесса угощала её кофе.

Брат при поддержке сестры пережил своё горе. Через какое-то время он встретил милую девушку, которую звали так же, как ту, предыдущую, – Галя. У новой Гали была длинная-предлинная коса, собранная в узел, большие серьёзные глаза и мёртвая женская хватка.

Семью они создали крепкую, практически нерушимую. Их единственная дочка Саша, моя сестричка, тоже приезжала на лето в Майкоп. Мы дружили, засыпали в обнимку, дрались, соперничали из-за няни и незамужней тогда тёти Леры, которую в нашей семье называли ласково – Лерочкой. А больше всего мы с Сашей любили сочинять всякие истории: приключения, детективы, ужасы. В этом творческом процессе генератором выступала Саша: у меня фантазия отсутствовала напрочь.

Мама для меня – не просто авторитет. Мама – легенда. Она никого не боится и всегда говорит то, что думает.

«Если ты права, тебе нечего бояться, – убеждает меня она. – Даже если все против тебя. Ведь бывает так, что все неправы, а один человек – прав. Ты, главное, сама верь в свою правоту. Если ты сомневаешься – тогда другое дело».

И после паузы добавляет: «Вот я – всегда в себе уверена!»

Настанет день, и мама обучит меня, драчунью, нескольким «отшивающим» и «уничтожающим» фразам, с которыми я без драки завоюю уважение в сельской школе. Мама научит меня писать сочинения лучше всех в классе. Научит пересиливать себя и делать именно то, чего хочется меньше всего.

Она внушит мне навсегда, что полки с книгами смотрятся в доме богаче, чем ковры на стенах или хрусталь в серванте. Приучит читать литературные журналы, плакать от хорошей поэзии, ходить в букинистические магазины и рыться в старых книгах, пока от пыли не покраснеют глаза и не распухнет нос.

В «шальные девяностые» мама будет вести переговоры с заказчиками, выбивая деньги для оборонного предприятия. Потом уйдёт в коммерческую структуру и до семидесяти лет проработает в торговой фирме менеджером наравне с молодыми девчонками.

Девочка-отличница Лида не станет доктором наук, известным политиком или бизнес-леди. Отличники вообще редко достигают внешкольных звёзд. Но всё, за что она возьмётся, будет выполнено на оценку «отлично». И даже я – мамино самое неказистое произведение – закончу школу почти отличницей, с одной-единственной четвёркой: по географии.

6. Новый папа

Однажды мама обронила:

– Скоро приедет Виталик. Его ты будешь слушаться!

Почему это я должна слушаться неизвестного Виталика?.. Не хочу и не буду!

Но теперь почти каждый день я слышала, что «приедет Виталик», и привыкала к мысли о его скором приезде.

Мама вообще-то и без Виталика прекрасно со мной справлялась, хоть мы и не всегда понимали друг друга.

Вот я, напуганная чем-то, плачу, а мама, сидя напротив, повторяет спокойно и холодно:

– Прекрати истерику. Пре-кра-ти-ис-те-ри-ку.

Мне же мерещится угроза: «Прекрати, а то я тебя истереку!» Что это значит – что именно мама со мною сделает, если не прекращу – я толком не понимаю. Одно ясно: пощады не жди! Меня истерекут и обратно уже не починят!

Мама удивлённо смотрит, как я реву по нарастающей – от страха, и не знает, как на это реагировать.

– …Вот Виталик приедет, – повторила мама. И, вздохнув, бросила взгляд в окно, во двор, где корова жевала наше бельё.

– А Виталик тоже будет у нас жить? Как тётя Валя и Генка?

– Посмотрим, – мама слегка хмурилась, будто сердилась, но щёки её нежно краснели… как у Генки, когда он врёт. Значит, Виталик будет жить у нас.

– А откуда он приедет? – выпытывала я.

– Он прилетит из Ленинграда, – говорила мама.

Небо над посёлком было чистое-пречистое, лишь изредка набегали и проплывали фигуристые облака. Если смотреть долго-долго, обязательно увидишь, как пролетит крошечный самолётик с длинным дымным хвостом.

– Мама, а вон там Виталик летит? – нетерпеливо спрашивала я, завидев самолёт.

– Нет, доченька. Когда ему подпишут командировку, об этом сразу станет известно.

– А кто ему подпишет командировку?

– Партия и правительство.

Значит, про приезд Виталика сообщат по радио!

Мы каждый день слушали радио – пластмассовую коробку, самый важный предмет в крошечной комнатушке. Временами коробка принималась смешно разговаривать по-киргизски. Произносимые диктором фразы были звонкими, резкими, с многочисленными «ы» и «уу», и я почти ничего не понимала.

– Урматтуу жолдоштор, – говорило радио. – Кыргыз Республикасынын радио мындай деди. Азыр саат алты, он беш минут.[6]

Я по-киргизски могла только до десяти сосчитать: бир, эки, үч, торт, беш, алты, жети, сегиз, тогуз, он…

Когда из коробки доносился строгий мужской голос, говоривший по-русски, я всегда слушала внимательно. Этот голос передавал главные новости – партийные и правительственные, они могли касаться приезда Виталика.

Однажды голос предупредил о том, что кого-то «съест КПСС».

– Мамочка, ты слышишь? Съест, – заплакала я.

– Кто кого? – удивилась мама. – Серый волк – глупую Танечку?

А потом, разобравшись, она долго смеялась и вечером рассказывала тёте Вале, как я решила, что КПСС кого-то «съест».

– Это же съезд, глупышка, понимаешь – съезд! На съездах никого не едят, на них принимают решения, очень важные для страны.

На съездах принимают все важные решения, а потом их объявляет по радио строгий мужской голос. Значит, и о командировке Виталика он сообщит нам рано или поздно.

И всё равно я прослушала! Виталик явился неожиданно, хоть и предсказуемо, как Дед Мороз – на ёлку в садик. Когда он, улыбаясь и немного смущаясь от встречи с незнакомым ребёнком, с мамой вошёл в нашу комнату, я ни капельки не ожидала его увидеть.

Виталик был молодой, красивый и синеглазый. И весёлый. Мы сразу подружились. Виталик сидел на казённой кровати, к которой придвинули стол с ужином, а я ползала за его спиной и баловалась: натянула ему на лицо ворот спортивной куртки и застёгивала молнию, так, чтобы ворот закрывал нос и рот.

– Таня, ты Виталику кушать мешаешь! Немедленно прекрати, – сердилась мама.

А Виталик вдруг протянул назад руку, схватил меня крепко-крепко, вытащил из-за спины и на колени к себе посадил.

– А ну-ка ешь, – велел он. – А то вон какая худышка – червячок!

И я послушно съела всё, даже невкусную котлету с макаронами. Ну, разве могут быть вкусными котлета и макароны? Или какая-нибудь манная каша? Она попросту не бывает без комков.

Что такое «вкусно», мама понимала на свой лад, а я – на свой. А может, мама просто не заботилась о том, чтобы было вкусно, руководствуясь лишь противным словом «полезно»?

По мне, вкусное – это зелёные сочные «пучки», то есть длинные толстые стебли неизвестного окультуренного растения (мы их похищали с чужих огородов). Это «жывачка» – грязно-белый комок, который жевался всей детсадовской группой, перекочевывая изо рта в рот. Это тутовник; в Майкопе он под ногами валялся, а на Пристани нигде не рос, вообще.

Вкусное – это мороженое. Но мне его почти никогда не давали, потому что у меня сразу начинало болеть горло, – или давали, предварительно растопив и превратив в сладкое молочко.

В моём детстве было много вкусного. Правда, большинство лакомств мы получали нелегально: своровав, выкопав откуда-нибудь, открыв для себя в мире несъедобных, с точки зрения взрослых, вещей.

Генка, например, считал, что извёстка, отколупанная от стенки дома, – это вкусно. Он ел её целыми пластинками, у него пальцы кровоточили от бесконечного отколупывания. А я попробовала – всё равно, что бумагу жевать. Или детсадовский клейстер. Ничего особенного.

Мне гораздо больше нравились пупырышки-сосочки, наросшие под пластинами льда, покрывавшего пожухлую траву. С первым потеплением пластины подтаивали, а потом снова ударяли заморозки, и талые капельки, заледенев, превращались в такие пупырышки. И вот они служили самым вкусным из несъедобных лакомств. От них потом болело горло, а если меня заставали за поеданием сосочков, то наказывали.

Мама и Виталик теперь иногда уходили вечером в кино, а меня оставляли дома. Считалось, что в их отсутствие я буду добросовестно спать: ведь я сознательная. Не то, что Генка.

Мама и раньше оставляла меня одну. Укладывала в кровать и требовала, чтобы я заснула. Я обещала, что буду спать, но почти сразу после её ухода выбиралась из-под одеяла и играла со своими машинками или солдатиками, готовая в любую секунду запрыгнуть снова в кровать.

Мне даже снилось, что я нарушаю обещание, данное маме. В повторяющихся под утро тревожных, одинаковых снах я часто видела маленький домик бабы Фени, где мы жили после изгнания из общежития. Мама укладывала меня спать и уходила куда-то, а я тут же выбиралась из кровати и из домика. Шла через сад с кустами, ломившимися от смородины и крыжовника, выходила за калитку… И почти сразу в дальнем конце улицы, в той стороне, где завод, показывалась крошечная, как муравей, фигурка: то была мама. Я поворачивала назад к калитке, пыталась бежать, но не чувствовала ног и еле-еле ползла, а фигурка быстро приближалась, увеличиваясь прямо на глазах! Едва лишь я влетала в комнату и забиралась в кровать, мама, огромная, под потолок, и чёрная, как Жалмауыз Кемпир[7], вырастала в дверях.

С тех пор, как появился Виталик, мы стали ежедневно гулять перед сном втроём.

– Вот тут, – показывала мама Виталику, – Тане однажды померещилось какое-то облако. Но там только туалет! Представляешь, какое у ребёнка богатое воображение?

Виталик поворачивал голову, внимательно смотрел туда, куда указывала подбородком мама Лида. Облако было на месте: укоризненно висело, подцвеченное розово-алым, и говорило своим видом: «Сами вы – туалет!»

– Это не туалет, – возражал Виталик, – это сарай для лодок. А над ним, кажется, и облако…

Как я ему была благодарна в этот момент! Подскочила, прижалась щекой к рукаву тёплой «Аляски»…

Мама рассмеялась:

– Да это наша семейная шутка! Правда, дочь? Во-от, она понимает…

Да, я понимала: мама никогда не признает моё облако. Никогда и на за что.

Потом меня укладывали спать, и они уходили уже вдвоём. Оба думали, что я, нагулявшись и надышавшись свежим воздухом, засыпаю, как убитая. Но я не спала… Однажды мама вернулась из кино, тихо прошла в комнату и села на краешек моей кровати.

– Доченька, – произнесла она неузнаваемым голосом, – ты хочешь, чтобы Виталик был твоим папой?

Я кивнула. Я была, конечно, не против. К тому же чувствовала: меня спрашивают для отмазки, для приличия. И если я сейчас заору, что не хочу папу Виталика, я только всё осложню. Фактически ничего не изменится. Виталик будет моим папой, он уже и так мой папа, они без меня всё решили.

На Новый год Виталик подарил мне большой железный автобус. У него откручивались колёса, открывалась одна передняя дверца, а когда я нажимала на крошечный рычажок, внутри загоралась тусклая лампочка. В общем, всё, как я и мечтала! Я знала, что Виталик привёз автобус из Ленинграда – и даже знала заранее, что он привезёт мне его, когда Виталик собирался в Ленинград за какими-то документами.

– Неужели Танечка не любит кукол? – удивлялся Виталик. – Помню, моя Лиза радовалась каждой кукле…

– У Тани есть большая кукла, подаренная ей на годик, – отвечала мама. – Были и другие. Сейчас в Майкопе валяются: одна без глаза, у другой нет полголовы, у третьей – руки. Это всё «раненые солдаты». Если хочешь порадовать ребёнка, привези ей автомат, или танк, или, в крайнем случае, грузовую машину… Хотя нет, лучше автобус. Она в Майкопе у кого-то увидела игрушечный автобус, потом долго им бредила.

Они вполголоса обсуждали мой новогодний подарок, думая, что я сплю…

И вот этот чудесный автобус стал, наконец, моим – и я смогу им вдоволь наиграться!

В новогодний вечер мы вместе украшали ёлку, доставая из обувной коробки стеклянные шарики, золочёные шишки, фигурки животных и местами облупившегося Деда Мороза. А после того, как мама накрыла на стол, отправились к тёте Вале и Генке, чтобы пригласить их к себе.

Меня разочаровала их ёлка. Она была совсем маленькая, чуть выше обеденного стола. Ёлку украшали блескучая мишура, пять-шесть самодельных снежинок из тетрадной бумаги – и всё! Ни гирлянд, ни игрушек, ни красной звезды на верхушке – ничего!

Я ещё не знала слов «бедность», «убожество», – а от Генкиной ёлки на меня дохнуло и тем, и другим.

Как только мы вышли (тётя Валя пообещала, что они соберутся и придут), я спросила:

– Мама, почему у Генки ёлка без игрушек и гирлянд?

– Потому что тётя Валя его не балует, – резко ответила мама.

Что такое «балует»? Вот «балуется» – это понятно. Мне часто говорили: «Не балуйся!» И я всегда понимала, что взрослые имеют в виду.

Я тут же представила, как тётя Валя «балует» Генку. Она пляшет перед ним, высунув язык, смешно раздувает щёки, таращит глаза, растопыренными пальцами изображает большие уши. А Генка сидит в углу на табуретке, смотрит на мать – и такой неподдельный восторг написан на его простодушной рожице! И он на глазах сам становится балованным-пребалованным…

Способна ли тётя Валя доставить Генке такое счастье? Конечно, нет.

– Но ты меня тоже не балуешь, – заметила я.

– Ох, и неблагодарная же девочка, – возмутилась мама. – Чего тебе мало? Для тебя только и стараемся!

Наконец, гости пришли. Телевизора у нас не было. Взрослые пытались слушать праздничную программу по радио, но всё тонуло в сплошных помехах. Тогда Виталик достал гитару и заиграл, запел: «Утро туманное, утро седое…» Все слушали, даже Генка притих.

Стол украшали салаты, цыплёнок табака, рассыпчатая варёная картошка. К чаю мама испекла торт-сметанник и свои фирменные плюшки в сахарной пудре.

Но Генка всё равно умудрился испортить праздник: увидел под ёлкой мой автобус и тут же схватил его, а когда я отобрала, устроил настоящую истерику.

– Моё! – ревел он и с силой тянул автобус к себе. Генка был пунцово-распухший и пускал пузыри ртом. Тётя Валя отшлёпала и уволокла его домой. Но его рёв ещё долго стоял у меня в ушах. Весь новогодний вечер…

Спать меня уложили рано. Автобус я взяла с собой в кровать.

Мама с Виталиком сидели за столом и приглушённо разговаривали. Потом мама подошла к моей кровати и отдернула ширму из покрывала.

– Не спишь? – спросила она. И, не дожидаясь ответа (и так понятно, что не сплю), проговорила: – Таня, ты должна подарить автобус Геннадию.

– Почему?! – я подскочила и села в кровати.

– Потому что ты видела, как он расстроился. Ведь у него нет такой чудесной игрушки, а у тебя есть.

– Ну и что! Обойдётся! – закричала я, прижимая автобус к груди. – Это моё!

– Мы тебе новый купим, – сказал Виталик. Он тоже подошёл к кровати и встал рядом с мамой.

– У тебя ведь есть папа, – проговорила мама, и Виталик, улыбнувшись, обнял её за плечи.

– А у Генки? – тихо спросила я, вытирая слёзы.

– А у Генки нет.

Я молчала, смотрела то на маму, то на Виталика. Перед глазами стоял жалкий зарёванный Генка. Что-то произошло в нашем маленьком королевстве. Я не понимала толком, что именно, однако знала уже: я не смогу радоваться игрушке. Не смогу вынести автобус во двор, играть вместе с Генкой. Он отберёт его и сломает… хотя не только в этом дело…

– Ну что, пошли? – спросил Виталик. Я кивнула. Вылезла из кровати и быстро, тихо оделась… К соседям мы отправились вдвоём.

Тётя Валя ещё не спала. Генка тоже не спал, хотя делал вид, что спит: лежал, не ворочаясь, и почти не всхлипывал.

Я подошла к Генкиной кровати и протянула ему автобус. Генка недоверчиво посмотрел на меня, потом на игрушку и, вытащив из-под одеяла худые ручки, сцапал автобус и крепко прижал к себе…

– Спасибо, – хмуро сказала тётя Валя. И рявкнула: – Скажи спасибо!

Это Генке. Тот что-то пробурчал…

Мы не успели уйти, как Генка уже сладко уснул в обнимку с автобусом. Тень улыбки бродила на его заплаканном лице…

– Знаешь, что ты сделала, доченька? – Мама присела на край моей кровати и погладила меня по голове. Я сделала вид, что сплю, чтобы никто не увидел моих слёз (автобуса очень жалко было). – Ты совершила великодушный поступок! Великодушный – от слов «великий» и «душа». Это значит, что ты – человек, у которого большая и сострадательная – великая! – душа. Я горжусь тобой.

Назавтра Генка вышел во двор с автобусом и демонстративно принялся с ним играть, хотя колёса застревали в снегу, и для пристанской зимы гораздо лучше подходили санки. Но он катал и катал автобус по снегу, то зарывая его в сугроб кабиной, то заваливая на бок, а то и переворачивая кверху пузом (видимо, изображая сход горной лавины на экспедицию). Меня Генка к автобусу не подпускал, а когда я, обидевшись, обозвала его «жадиной», разозлился и разломал мой подарок! Я отколотила его большим обломком кабины, хоть и подозревала, что это не очень великодушно с моей стороны.

В тот же день мы помирились: обоим хотелось выяснить, почему продолжает мигать лампочка в обломках пластмассового корпуса.

Виталик переехал к нам не сразу. Сначала он жил этажом ниже, в квартире с несемейными командированными. Я уже не смогу сказать с точностью, когда мы, наконец, стали настоящей семьёй.

Вместе с Виталиком к нам переехала его семиструнная гитара.

Виталик в юности занимался музыкой в ленинградском Дворце творческой молодёжи. Любовь к музыке сохранилась на всю жизнь. Каждый день Виталик пел под гитару – по два часа, без пропусков. Позже, когда у нас появилась вторая комната, он запирался там вечерами и пел. Мы с мамой двадцать лет подряд слушали романсы, советские эстрадные и авторские песни, среди которых звучали и песни самого Виталика.

К своей гитаре Виталик относился ревниво, никому не давал её в руки. Хотя то и дело какой-нибудь заезжий командированный, заглянув к нам в комнату, просил: «Хозяин, одолжи гитару, а то хорошо сидим, да без музыки»… Виталик всегда отказывал. Помню, как он, жёстко сощурившись, ответил какому-то наиболее нахальному просителю: «А жену тебе не одолжить?» И тот, опешив, быстро прикрыл за собой дверь.

Гитара была для Виталика отнюдь не средством скоротать досуг. То был священный инструмент, самый близкий друг, частичка души.

Почти так же щепетильно и бережно он относился и к другим своим вещам. Его вещи – камертон, книги, картинки, статуэтки – нельзя было хватать, бесцеремонно разглядывать, переставлять с места на место. К ним даже прикасаться запрещалось. Ну, а гитара – это было вообще святое.

Двадцать лет спустя, на сороковой день после смерти моего отца, на его гитаре среди ночи с треском лопнут все струны.

Чтобы получить вторую комнату, нам пришлось перебраться в другой подъезд, где нашими соседями стали тётя Генриетта и Тишка.

Тётя Генриетта не говорила, а вещала, как радиоточка, – визгливо, пронзительно. Уж на что голос тёти Вали был громким и резким! Теперь же нам казалось, что прежде мы жили в безупречной тишине. Да и шебутной Тишка отличался от замкнутого Генки.

Когда соседи входили в квартиру, дверь грохала так, будто стреляли из пушки.

– Ну, что? – горланила тётя Генриетта, обращаясь к сыну. – Чайку?

– Тийку, тийку! – по-сорочьи верещал Тишка.

Однако все притираются рано или поздно. И мы привыкли к тёте Генриетте с Тишкой.

В наш двор стал приходить Витька. Его родители развелись, и Витька достался бабушке. Эта миловидная веснушчатая пожилая женщина работала билетёршей в ДК, и когда мы с мамой шли в кино, она продавала нам билеты.

– Ну, как в Ленинграде? – приветливо спрашивала Витькина бабушка. – Возвращаться собираетесь?

– Пока нет, – вздыхала мама. И интересовалась: – А вы?

Я знала, что Витькина бабушка была блокадным ребёнком, её когда-то эвакуировали из Ленинграда по Дороге Жизни.

– Я бы рада, да сердце не выдержит, – грустно улыбалась она.

Летним вечером очередная летучая мышь вцепилась в мои волосы, захватив толстую прядь. Да какую там прядь – прядищу!

– …Полбашки дитю выстригать, – сетовала техничка тётя Маша.

Я не ревела, но дрожала из-за гадливого ощущения чужеродного тельца, прилепившегося ко мне и словно окаменевшего. Зачем тебе мои волосы, уродец? Дупло застелить, чтоб спать было мягче? Ты ведь всё равно не ночуешь дома, валяешься под ногами, как головёшка или навоз…

– Жалко волос, – огорчённо говорил Виталик, щёлкая ножницами, – ну ничего, отрастут. К тому же, они вьются. Мама подровняет для симметрии – станешь модницей!

Виталик отстриг прядь ножницами, завернув мышь в край ватного одеяла, а потом вывесил его за окно. Летучая мышь всю ночь провисела на фоне красного одеяла, похожего на красный флаг. Только герб получился странный…

Меня уложили спать. Лёжа за ширмой, я слушала разговоры взрослых.

– …В командировке, – рассказывал Виталик маме, – я ночевал в гостинице в номере на двоих. Форточки мы открывали из-за жары. И кто только ни слетался в нашу комнату…

Я дремала, покачиваясь на невидимых волнах.

– Ночью просыпаюсь и вижу: стоит надо мной этот казах и машет руками.

Меня сладко укачивало, потом вдруг толкнуло, и я с обрыва упала на свою кровать в комнате, где приглушённо звучал баритон:

– Я схватил его, завернул в кухонное полотенце и выбросил в окно.

Опять покачивание – и погружение в вяжущую темноту.

– …Он до сих пор там летает.

Какой Виталик храбрый, думала я, засыпая. Не побоялся страшного казаха, который махал на него руками, – схватил его и выбросил в окно!

Летучий Казах стал персонажем моих детских кошмаров. Но под конец во сне обязательно появлялся Виталик с полотенцем и бесстрашно прогонял Казаха.

7. Воспитание-укрощение

Теперь, когда меня задирали другие дети, я злорадно говорила:

– Только тронь – я Виталику скажу!

Слухи в посёлке разносятся быстро. Вскоре каждый знал, что у меня новый папа, который по утрам бегает по парку и подтягивается на турнике. А ещё он – начальник на заводе, и отцы моих обидчиков у него в подчинении.

При этом он долго оставался для меня «Виталиком».

Конечно, я хотела, чтобы у меня появился папа. Ни у кого из моих друзей не было папы, а у меня он есть. Но мама сказала: «Приедет Виталик!» – и тем самым определила, как мне его называть.

Мы с Виталиком поднимаемся высоко в гору. Мальчишки, увязавшиеся с нами, тащатся следом. А я еду на плечах Виталика, горделиво посматривая то перед собою, как султан, покачивающийся на слоне, то на отставших друзей – через плечо.

Выходим к воротам парка-заповедника. Я уже бывала здесь с мамой и в юрте-ашхане завтракала, сидя на кошме[8]. Однажды мы смотрели, как проходят ежегодные молодёжные игры: кыз-кумай[9], лазание по шесту за призом, перетягивание каната… Но сегодня ворота закрыты.

Я быстро и плавно приземляюсь – и оказываюсь на своих ногах.

– Хочешь, Таня, мы всё-таки попадём в парк? – спрашивает меня Виталик.

– Хотеть будет мама, – отвечаю я твёрдо. – А моё дело – слушаться.

Виталик усмехается:

– Вот это воспитание! Твоей маме бы дрессировщиком работать…

Пока мы стоим у закрытых ворот, мальчишки нас догоняют.

– Ну, тогда лезь – говорит Виталик решительно. И, подняв меня, просовывает между широкими прутьями ограды. Затем лезет наверх, подтягивается на руках, перекидывает сильное тело через забор и прыгает на землю рядом со мной.

Мальчишки из-за забора смотрят с завистью: они тоже так хотят. Каждый мечтает повторить подвиг Виталика. И каждый отдал бы половину своих детских сокровищ за то, чтобы это его папа сейчас совершал акробатические трюки…

Мои друзья раздумывают: рисковать или не рисковать? Витька соразмеряет свои возможности и видит, что ему не пролезть. Генка и ленинградец Ярек пытаются протиснуться между прутьями.

Ярек – мой жених, утончённый домашний мальчик. Он занимается бальными танцами. У Ярека большие красивые глаза: карие, глубокие, мечтательные. Они выделяют Ярека из шайки поселковых ребят, лупоглазых и голубоглазых. Его легко краснеющие щёки украшают симметричные родинки-точечки, штук шесть или восемь, и это не простые конопушки, как на облезлых от солнца физиономиях Генки, Тишки и Витьки (у тех – целые созвездия, соцветия, россыпи). Когда Ярек волнуется, он дёргает плечиком – мама говорит, это оттого, что у него «невроз».

Яреку удаётся втиснуться между прутьями. А у Генки застревает рахитичный живот… Он с трудом вытягивает обратно своё пузо и остаётся снаружи, с Витькой.

– Пока, пока! – кричим мы с Яреком и машем мальчишкам. И, взявшись за руки, бежим за Виталиком, стараясь наступать в большие следы, оставленные им в мягкой земле, усыпанной иглами.

Я ещё не бывала в парке, когда он закрыт. Здесь очень красиво. Голубые ели и кипарисы высажены не абы как – парковые аллеи представляют собой ансамбль, продуманный и выстроенный садовником-художником.

Пока Виталик прогуливается по аллее, грызёт ногти (есть у него такая привычка) и, глядя на кипарисы, думает о чём-то своём, мы с Яреком дурачимся и умудряемся перемазать в грязи и хвое свои штаны и куртки.

Вскоре мы встречаем реликтового киргизского деда в войлочной остроконечной шапке. Это сторож.

– Как вы сюда попали? – строго спрашивает он у Виталика. Тот оправдывается: приехали на пару дней в командировку, хотели ваш чудесный заповедник осмотреть, а тут закрыто! Дети расстроились, что было делать? Мы скоро уйдём.

Нам с Яреком смешно: вопрос деда мы поняли по-своему. Наверное, дед запер ворота в парк, потерял ключи и теперь не знает, как отсюда выбраться!

– А вы через забор перелезьте, – советую я.

Внезапно дед резко хватает меня за руку и, сдвинув брови, каркает:

– Моя доча!

Виталик не успевает отреагировать, а я не успеваю испугаться и разреветься. Ярек подлетает к деду и бодает его головой в живот, а потом вцепляется зубами в морщинистую руку, сжавшую моё запястье. Он освобождает меня и, заслонив собой, исподлобья смотрит на деда.

– Уй, уй, – сетует дед, потирая укушенную руку. – Пошутил я, старый ишак. Мальчик – джигит, он прав: надо сестру защищать! Молодец!

– Молодец, Ярек, – соглашается и Виталик. И гладит Ярека по голове. Тот польщённо улыбается.

У Ярека, как и у моих дворовых друзей, нет папы.

Дед вынимает из недр замызганного халата два липких леденца и вручает один мне, другой Яреку. Я благодарю и грызу непрезентабельное лакомство: мы с земли и не такое подбирали! Ярек мнётся: ему не очень нравится леденец. Но, увидев, что я не смущаюсь внешним видом сладости, он осторожно лижет то ли петушка, то ли коня без передних ног, пахнущего жжёным сахаром, кислым уютом юрты и, почему-то, свежим огурцом.

Стоим рядом в заповедном месте, держимся за руки и облизываем леденцы. И это – счастье.

Ярек уехал. Я грустила. Но через некоторое время всё вернулось на старые рельсы, а я вернулась в свою компанию, на Свалку.

Дни тянулись, похожие друг на друга. Утром я, напевая, скакала вниз по лестнице, волоча по ступенькам сумку с молочными бутылками. Бутылки нужно было сдать, и, доплатив из потёртого кожаного кошелька, купить молока, хлеба, масла. Если, конечно, эти продукты в магазине были.

«Стекляшка» чаще всего встречала пустыми полками. На витринах в прямоугольных подносах лежали плиты маргарина, оформленные, как торты: их украшали жирные цветочки и листики. Во был – «дизайн»! Во – «мерчендайзеры»!

Когда привозили хлеб, молоко и тем более мясо, их разбирали молниеносно.

Достать курицу было проблемой. Перед праздниками мы с мамой обходили два-три посёлка, прежде чем какая-нибудь бабуся соглашалась зарубить ради нас драгоценную курицу. Про барашка вообще речи не шло. Средняя Азия считается родиной баранов – и я видела их на плато, на дорогах, тысячеголовыми отарами, ордами; редко – в плове или шурпе.

Наши мамы «из ничего» сооружали вполне съедобные обеды. Однажды, ещё до Виталика, мама отправила меня к тёте Вале за томатом: она решила сварить борщ. У нас были картошка, морковка, капуста. У тёти Вали нашлись томатный соус и необходимая луковка. Мамы приготовили такой вкусный суп, что мы с Генкой запомнили его на всю жизнь.

– …Не садись спиной к краю кровати! Следи за одеждой – мать своими руками стирает её! Не смей есть лёд! Кому сказано – не смей!

Виталик учил уважать труд других. Особенно – мамин труд. Впервые я огребла от него за то, что полоскала в грязи свою жилетку. Сосед увидел, настучал. Дескать, сделал вашей девочке замечание: «Что ты творишь, мама потом стирать будет», – а девочка дерзко ответила: «Пусть стирает!»

Меня наказали ремешком.

– Пусть стирает, говоришь? – зловеще переспрашивал Виталик. – Это о матери?..

Мне было не только обидно, но и – втайне даже от себя – стыдно. Стоя в углу, я честно обдумывала своё поведение. Маме опять придётся стирать – из-за меня…

– Таня, почему ты не убираешь со стола посуду, не относишь на кухню? – интересовался Виталик после ужина.

– А что, я должна убирать? – удивлялась я.

– Ах, не должна? Тогда извини.

Виталик вскакивал с места и, открыв дверь, требовательно звал кого-то, мне невидимого:

– Эй, слуги! Плебеи! Ну-ка быстро убирайте со стола!

Никто не бежал на его зов…

Кое-как собрав посуду, составив тарелки пирамидкой, я волоклась на кухню. Верхняя тарелка, соскользнув на пол, разбивалась. Я втягивала голову в плечи. Но Виталик не ругался. Помогал собирать осколки, приободрял: ничего, подрастёшь – станешь аккуратнее, ловчее… зато уже делаешь что-то сама, помогаешь маме.

И мне было приятно, что я помогаю.

Мы с Генкой в очередной раз подрались. Стояли морозы, воздух стекленел, и склеивались ноздри. Я построила настоящую ледяную крепость, а Генка её разломал!

Увидев, как он затаптывает остаток башенной стены, я бросилась на разрушителя с кулаками. Вот это была драка! Мы катались по снегу, пинались и урчали, как псы. Генка с поцарапанной щекой еле вырвался от меня. Но удалось напоследок содрать с его головы шапку-ушанку.

Генка отбежал к канаве и приплясывал там, кривлялся, гримасничал. Что ему эта шапка? Помиримся – сама принесу. Мой ущерб был круче: на щеке расцветал бланш, оставленный Генкиным ботинком, к тому же я лишилась крепости… Разозлённая, я набила его шапку снегом и, высоко подбросив, пнула ногой.

– Таня!

Неожиданный окрик заставил обернуться. Виталик, одетый в тёплую «Аляску» и кроличью ушанку, стоял у меня за спиной. В его лице было что-то странное и страшное. Я поняла, что Генка останется безнаказанным. По крайней мере, на сегодня.

– Что у тебя в руке? – тихо спросил Виталик. Мне показалось, что он говорит, не разжимая губ, но я хорошо его слышала.

– Шапка, – буркнула я. – А что?

Мне вдруг показалось, что я сейчас получу пощёчину, – и я даже голову в плечи втянула. Но ничего не происходило. Виталик строго посмотрел на меня, потом – на Генку, на меня – и на Генкину шапку в моей руке.

– Геннадий, – позвал он. – Иди сюда.

Генка по-прежнему выглядывал из-за бетонных плит, но на его лице почему-то не читалось торжества. Я видела, что Генка трусит. И не торопится подойти.

– Иди, не бойся, – повторил Виталик.

Генка медленно двинулся в его сторону: шаг вперёд – шаг вбок, явно собираясь удрать, если запахнет трёпкой. У него был вид нашкодившего кота. Виталик терпеливо ждал; когда Генка приблизился, он протянул руку – и я отдала шапку.

– Надень шапку, Геннадий, – велел Виталик.

Генка схватил ушанку, криво нахлобучил себе на голову и отскочил на безопасное расстояние.

Виталик повернулся и быстро пошёл к подъезду. Я семенила за ним…

– Он сам виноват, – забормотала я, оправдываясь, – он первый начал…

– В послевоенные годы, – заговорил Виталик отрывисто, жёстко, – в нашем районе было много шпаны. Малолетние уголовники, налётчики, воры. Кто с финкой, кто с обрезом. Но никогда никто в мороз не отнял бы у товарища тёплую одежду. Могли подраться. Но отобрать шапку? Если только какой-нибудь полный мерзавец. Я таких не встречал. А тут… маленький мальчик, без отца…

Шпана с обрезами… Мне вдруг стало очень стыдно.

«Маленький мальчик, без отца…», – полночи крутилось у меня в голове.

Однажды тётя Генриетта хватилась своих спичек, забытых на окне. Мы с Генкой стали первыми подозреваемыми. Нас разыскали на свалке: тайник выдал тоненький дымок. Генка попытался удрать, но ушёл недалеко. У родного подъезда его молча приняла суровая мать и поволокла домой. Вскоре двор огласился Генкиным рёвом, сквозь который, как сквозь щели картонного домика, пробивался спокойный жёсткий голос тёти Вали: «Вот так тебе! Посмей ещё только! Всегда буду бить, больно-пребольно!»…

Виталик, впустив меня в прихожую, ушёл. Мама, с вертикальной складкой меж бровей, молча указала на дверь комнаты. Я вошла и тихонько закрыла за собой дверь. Вскоре послышались тяжелые шаги, и появился Виталик в сопровождении участкового-грузина. Участковый взял меня за руку и куда-то повёл.

Во дворе стоял милицейский мотоцикл с коляской – мы с Генкой мечтали прокатиться в ней. Не думала, что буду размазывать слёзы по лицу, когда меня посадят в эту коляску.

Из дежурки на первом этаже высунулась техничка тётя Маша:

– Куда ты её, милай?

– За кражу и поджог, – сурово отвечал участковый, – эта дэвочка будет сидеть в турме.

Тётя Маша ахнула. В окне, скрываясь за выцветшей занавеской, маячил Генка… Мотоцикл стартанул, и мои слёзы потонули в облаке выхлопа и шуме мотора. Участковый дважды обвёз меня вокруг посёлка, и всю дорогу я ревела, просила прощения и клялась, что «больше не буду».

Слёзы высохли сами собой, когда мотоцикл снова остановился во дворе.

В квартире все ждали. Мама и Виталик вышли из комнаты, как будто всё это время стояли за дверью.

– Ваша дочь раскаялась, – объявил участковый. – Берегите её.

– Спасибо, Георгий Вахтангович, – серьёзно произнёс Виталик.

Показалось мне или нет? Во взгляде участкового промелькнуло что-то живое, смешливое. Он пожал руку моему отцу, нарочито сурово взглянул на меня и быстро вышел.

Генка приходил к нам и бегал в уличных ботинках по кровати, по чистому покрывалу, пока его не выпроваживала мама. В день моего рождения, четвёртого сентября, Генка являлся первым. Угрюмо вручал мне подарок, что-то буркнув вместо поздравлений, и с порога спрашивал маму: «А пельмени будут?»

Генка обожал пельмени. Конечно, это были не сегодняшние магазинные полуфабрикаты, а настоящие шедевры кулинарии: дышащие паром, с нежнейшим фаршем из трёх сортов мяса, щедро наперчённые. Моя мама готовила пельмени по праздникам, и тётя Валя их тоже лепила – «аж дважды в год».

Если пельменей не оказывалось, Генка сразу мрачнел. Он садился за стол вместе со всеми, ел много, но механически, и односложно, дерзко отвечал на вопросы, которые ему задавали наивные люди, стараясь, чтобы «диковатый мальчик» почувствовал себя «в своей тарелке». Через какое-то время Генка попросту начинал хамить: «Чё привязались? Плевал я на ваше день рождение! Ничё не надо! Сами жрите!»

Он лупил меня, отбирал подарок и уходил домой. «Геннадий, верни то, что ты съел!» – говорила ему вслед моя мама, прежде чем захлопывалась дверь. Через несколько минут к нам стучалась тётя Валя. Она извинялась за сына и возвращала уже, в общем-то, не радующий подарок…

Но чаще пельмени были – и тогда праздники удавались!

Я приходила к Генке домой, когда тётя Валя работала в вечернюю смену.

– Хошь секрет? – спрашивал Генка, щурясь (от чего лицо его становилось недоверчивым и коварным). – Маме моей хоть звук – дам в глаз.

Он изъяснялся лаконически. Я клялась, что никогда не выдам его секрет. Генка отодвигал тяжёлую железную кровать, приглашая заглянуть в щель между кроватью и стенкой. За кроватью валялись груды яичной скорлупы, обглоданные куриные кости, скомканные бумажки, прочий мусор.

– Там у меня помойка, – хвастался Генка.

– Чётко, – одобрительно отзывалась я.

Потом мы садились на пол перед тёти Валиной тумбочкой, открывали и принимались рыться внутри, изучая содержимое.

Однажды Генка пришёл ко мне, когда мама и Виталик были на работе. Наигравшись, мы решили исследовать тумбочку взрослых.

Сперва нашли у мамы большую зелёную коробку из-под духов «Эрмитаж», внутри которой, в тряпочном мешочке с завязками, лежали глянцевые игральные карты. Мы с Генкой разложили их на кровати. Короли, дамы, валеты – все эти нарисованные красавцы выглядели богатыми, счастливыми… и наглыми! Не удержавшись, мы взяли цветные карандаши и пририсовали королям и валетам рожки. Кое-кому «подарили» фингал под глазом. А одной даме – бороду.

Потом потеряли интерес к картам и взялись за чёрную пластмассовую коробку, на крышке которой было написано «Театральный грим». В коробке оказались разноцветные краски, сильно пахнувшие и очень жирные. Целый час мы с Генкой разрисовывали друг друга. У Генки зазеленели веки и посинел нос. Щёки, подбородок, лоб и даже губы ему я вымазала клоунскими белилами. Генка сделался страшнее, чем вурдалак в няниной сказке. Посмотрев на себя в зеркальце, я испугалась не меньше. Свекольно-красные круги на щеках, алые губы и чёрные веки превратили меня в настоящую Бабу Ягу!

Мы запихали коробку обратно в тумбочку и побежали умываться. Холодная вода текла из крана тонкой струйкой (горячей воды в общежитии не было в принципе). Мы кое-как затёрли свои художества, частично смыв, частично размазав. Остатки грима возле ушей и у корней волос удалось окончательно оттереть только в ближайший банный день.

Следующей на очереди была серая картонная коробка. В ней лежали маленькие синие коробчонки, в которых обычно хранят кольца и другие ювелирные украшения. Но оказались там вовсе не украшения, а непонятного назначения стекляшки, похожие на… глаза! Все они были синие, одни побольше, другие поменьше; и даже совсем маленький глазик… детский…

Мы с Генкой разглядывали причудливые стекляшки, приставляли к лицу друг друга. Потом рассовали их по карманам и отправились во двор играть в альчики[10].

По условиям игры участник должен выбить из ряда кости противника битой – самой большой костью; её выкрашивают в красный цвет. У каждого есть любимая, «заговорённая» бита. Завоёванные чужие альчики игрок по правилам присваивает себе.

У лучших поселковых игроков имелись целые мешки альчиков. Наши с Генкой успехи были скромнее, но мы ловко заменяли кости пробками и крышечками от бутылок. А кто сказал, что их нельзя заменять стекляшками?

Игра не успела начаться, как на нас наползла тень. Это был Виталик, вернувшийся с работы раньше времени. Помню, я испугалась, что Виталик станет ругаться, а то и даст ремня за то, что рылась в тумбочке, взяла чужое без спросу. Но Виталик ничего нам с Генкой не сказал – ни тогда, ни потом. Никогда, ничего, совсем.

Виталик был послевоенным ребёнком. А послевоенные дети, как и любые дети, стремились всё исследовать. Необъятные свалки, подвалы, чердаки, леса, овраги. Места, где хранились до поры неразорвавшиеся снаряды, тосковали в ожидании малолетних искателей уцелевшие патроны и бомбы. Потеря глаза у послевоенных мальчишек была почти такой же частой травмой, как у нас – разбитая коленка.

Не забыть мне выражения лица, с которым Виталик смотрел на детей, играющих его глазными протезами.

Спустя пятнадцать лет мой отец попал под машину у самого нашего дома и погиб. Смерть подкралась со стороны правого глаза – того самого, которым мы играли в тот злополучный день…

8. Воздушная тревога

Вскоре Генка подошёл в магазине к Виталику и спросил при всём честном народе:

– Дядя Виталя, это правда, что у вас глаз вставной?

Виталик ничего не ответил, только серьёзно посмотрел на Генку. Подлетевшая тётя Валя с затрещинами и бранью уволокла Генку домой. А моя мама пошла за ними следом и вызвала тётю Валю на крылечко.

Я не слышала, о чём они говорили.

Но в тот же вечер Генка, пунцовый от смущения, пришёл к нам попить чаю с пирогом, который испекла мама. А тётя Валя, принарядившись, куда-то ушла.

Генка гостил у нас допоздна. Меня уложили спать, только когда его увела тётя Валя.

Сон всё не приходил. Я лежала, ковыряя ногтем извёстку на стенке, и слушала разговоры взрослых.

Мама говорила Виталику:

– Тяжело Валентине, конечно. Она совершенно не умеет создавать уют. Она же детдомовская. Когда её мать овдовела, она Вальку, старшую дочку, в детдом сдала, а в пятнадцать лет забрала, чтобы та на семью батрачила. Но Валентина не захотела, поступила в техникум и ушла в общежитие. Ты же знаешь, она отличный чертёжник.

– А кто отец Геннадия? – спросил Виталик.

– Какой-то командированный москвич, женатый. Валя забеременела и решила родить. Она рассказывала, как гуляла с коляской и встретила Генкиного отца. Тот подошёл, поздоровался, спросил, как дела. В коляску даже не заглянул.

Значит, у Генки тоже есть папа. Но он не дарит ему автобусы, не наряжает вместе с ним новогоднюю ёлку, не объясняет, что такое «бестактность». Он вообще не хочет видеть Генку, просто делает вид, что Генки нет на свете.

«Маленький мальчик, без отца»…

Что-то тёплое подступило к глазам, их защипало. Почему я плакала? Никто ведь меня не обидел. И пирог был вкусный, и Виталик, как папа, заботится обо мне. Вчера он учил меня бить по подушке, резко выпрямляя руку со сжатой в кулак кистью, представляя «рожу злодея». Виталик хочет, чтобы я умела себя защитить. И он купил мне – нет, не новый автобус, намного лучше – танк!

Я не знала сама, из-за чего реву, но была совершенно беспомощна перед этими слезами, перед пронзительной, ошарашивающей жалостью к другу, который не нужен своему папе.

…Генка позвонил ровно в одиннадцать – минута в минуту. Я еле успела добежать до телефона.

Пациент, страдающий пироманией, только что покинул наш корпус в сопровождении двух суровых полицейских. Я вернулась в кабинет, и почти в то же мгновение телефон взорвался короткими звонками. Лизавета посмотрела на аппарат, потом – на меня и вышла, чтобы налить в чайник воды.

– Таня, – сказал незнакомый сиплый голос. – Таня…

– Генка! – отозвалась я. – Вот это сюрприз! Ты откуда?

– Из Перми, – сообщил голос, помолчав.

– А что ты там делаешь?

– Живу.

Исчерпывающе. Генка, значит, в Перми, а я – в Питере.

Почти все, кого я знала по посёлку, уехали оттуда. Мой одноклассник Нурбек Кендыбаев, которого я подтягивала по арифметике и русскому языку, живёт в Париже, женат на француженке алжирского происхождения. Подруга Лариска Коровина, как и я, в Питере, работает на молокозаводе. Витька Шлепак – в Старом Петергофе, прораб на стройке (сам и строил себе дом). Тишка, окончивший школу с золотой медалью, поступил в ленинградский вуз, потом устроился в совместную фирму, а продолжает карьеру в Германии…

А Генку занесло в Пермь каким-то ветром. Нормально.

– Как ты меня нашёл?

– А я Витьку сначала нашёл, он мне твой домашний телефон дал. А там какая-то женщина сообщила твой рабочий… Твоя мама, что ли? Тётя Лида? Я как-то смутился и не спросил.

– Нет, не тётя Лида. Это моя свекровь, тётя Нина.

– Ясно. У неё голос симпатичный.

Возвращается Лизавета с наполненным чайником – значит, прошло всего минут семь. А я уже знаю о Генке всё, в общих чертах.

После школы Генка прошёл через Чечню. Там он получил психологическую травму. Лечился в психиатрической больнице. Какой диагноз ему впаяли, остаётся только гадать: Генка избегал разговора на эту тему. Но последующие лет двадцать он трудился в одном и том же месте: в монастыре. Что-то там ремонтировал, строил. Рукастым мужичком оказался мой друг детства.

В монастыре Генке было неплохо. Притёрся, привязался. Хотел даже обет принять, но потом отказался от этой идеи.

– …А ты как? – спросил Генка. – Есть свекровь – значит, ты замужем?

– Да, замужем. У нас двое мальчишек.

Генка, почему-то коротко рассмеявшись, поинтересовался:

– И как они… ничего не поджигают?

– Типун тебе на язык, – осердилась я. – Нет, представь себе, не поджигают!

– Значит, тебе повезло больше, чем моей несчастной маме, – вздохнув, отозвался мой друг детства.

Генка живёт с мамой. Не женат и не был.

– Помнишь воздушную тревогу? – спрашивает он.

– А то!

Мы восстанавливаем цепочку событий, смеясь и перебивая друг друга. Сергей Александрович, забредший ко мне в кабинет на перекур, так и уходит с сигаретой за ухом, что-то мурлыча и покачивая головой, не дождавшись, пока я прерву разговор.

А его не прервать, я сейчас далеко от клиники – в импровизированном бункере, где когда-то, тридцать лет назад, мы с Генкой пережидали артналёт.

В раннем детстве я боялась войны. Тогда ещё мир – не ограниченный посёлком, а включавший в себя и далёкий Майкоп, и Ленинград, откуда долетали самолёты, и столичные Фрунзе с Москвой, – был отделён от Мира железным занавесом. Отзвуки пока не существующей, но реальной войны (ее называли «холодной войной») долетали и до нашей Пристани, отродясь не принимавшей крупные морские суда и океанические лайнеры. Всем слышались эти отзвуки, и даже мы, дети, по ночам лёжа без сна в своих кроватках, прислушивались к ним.

Страх разряжается действием, поэтому нашей излюбленной дворовой игрой были «войнушки». Взрослые нас наказывали, если слышали это слово. «Война – это не “войнушки“, а трагедия, – сурово говорила мама. – Это не повод для шуток или игр. Страшнее войны ничего нет. Летом поедешь к бабушке – попроси её рассказать тебе о войне». Впрочем, бабушку и просить не надо было. Она всегда охотно рассказывала о войне. Словно какая-то её часть – живая, юная – навсегда осталась там. Я знала, что моя бабушка в шестнадцать лет убежала из дома на фронт и всю войну провоевала, вытаскивая из-под обстрела и перевязывая бойцов.

Я впитала, так и хочется сказать – «с молоком бабушки», веру в то, что война – это самое важное, самое великое событие в жизни человека.

Мне не досталось никакой войны. Чего не скажешь о Генке.

Наступит день, когда Генка вернётся со своей войны в качестве сопровождающего груза 200. Это повлияет на всю его дальнейшую жизнь.

Пройдёт ещё лет двадцать, прежде чем я об этом узнаю.

Однажды Виталик уехал в командировку. Я не пошла в садик: там объявили карантин из-за эпидемии свинки. Мы с мамой сидели за столом, и она пыталась накормить меня творогом со сметаной.

– Представь, что это мороженое, – твердила мама.

Она постоянно советовала мне что-либо представить. Когда мне делали уколы, мама говорила: «Представь, что ты в гестапо, и тебе нельзя выдать товарищей!»

Помню, как нам с Генкой на пару кололи уколы. Мы заболели воспалением лёгких, наевшись сосулек, а дорогостоящего антибиотика на каждую попку полагалось по половинке ампулы. Поэтому уколы приходилось делить пополам. Нас укладывали рядом поперёк процедурной кушетки и поочерёдно кололи. Генка орал так, что весь синел и выдувал носом большие прозрачные пузыри. Я же представляла, что уколы нам делают фашисты, и моя задача – не выдать товарищей. Как учила мама… Она потом рассказывала бабушке, что я, лёжа на кушетке, вслух читала стихи про юного партизана. Не помню этого, однако влияние на Генку я оказывала. К четвёртому уколу он лишь хныкал, но уже не орал. И косился на меня удивлённо: почему я, дура, не реву, когда имею на это полное право?

– Представь, что это пирожное, – устало повторяла мама.

«…А не утопленник», – обязательно добавил бы шутник Виталик, будь он рядом.

Я пыталась представить и не могла – и давилась, но ела.

Когда с творогом было покончено, и меня только-только выпустили из-за стола, по местному радио раздался чеканный, жёсткий женский голос. Он напомнил другой, всей стране известный голос, поющий: «Светит незнакомая звезда, // Снова мы оторваны от дома…» Под эту песню я всегда представляла строгую военную девушку, шагающую с вещмешком по дороге, мимо которой унылой лентой ползут пейзажи вроде нашей Свалки, и бодро поющую: «Надежда – мой компас земной»… Я не понимала, что такое «майкомпас земной», и мысленно поправляла певицу: «Майкоп мой земной».

– Граждане, внимание, внимание! – чётко произнесла дикторша. – Сегодня в шестнадцать часов ноль-ноль минут будет объявлена воздушная тревога. Просим вас не покидать своих домов, не выходить на улицу, отключить бытовые электроприборы, закрыть окна и двери…

Закрывайте окна, двери и все щели:

Красная Гитара подходит к городу!

– Мама, ты слышала? – испугалась я. – Тревога!

– Подожди ты, – отмахнулась мама. Она собиралась на завод в какой-то подозрительной спешке. И вскоре ушла, велев мне сидеть дома.

И я сидела, и ждала, когда радио вновь заговорит… И вот оно, наконец, загудело, прочихалось, и опять раздался жёсткий голос:

– Граждане, воздушная тревога! Просим не покидать домов…

Не дослушав, я выбежала из квартиры, оставив настежь открытой входную дверь.

Во дворе никого не было, лишь крутился на одной ноге посреди лужи четырёхлетний Генка, всё ещё отёчный после недавней свинки.

– Бежим, Генка! – подлетев к нему, закричала я. – Воздушная тревога, ты что, не слышал? Сейчас бомбить начнут!

– А мама на полигоне… – заканючил Генка; чувствовалось, что он готов разреветься. – Я без мамы не пойду…

– Что ей сделается на полигоне! – крикнула я. – Там и бомбоубежище, и торпеды, и патроны! Нам спасаться надо!

Генка, наконец, решился – но куда бежать? Не в горы же. Если начнут бомбить – может лавина сойти…

Мы недолго метались по двору. Наконец, я сообразила: спрятаться можно в канализационном люке, похожем на ДОТ.

– У тебя рогатка с собой? – отрывисто спросила я. Как солдат, спрашивающий у боевого друга, захватил ли тот автомат. А то в наступление идти.

– Мама отобрала, – буркнул Генка.

Вот незадача. И мою рогатку Виталик конфисковал!

«Страшнее рогатки – только малолетний дурак, берущий её в руки, – прокомментировал Виталик и с хрустом разломал моё табельное оружие. – Я в детском глазном отделении повидал таких, как вы. Только уже инвалидов».

В люке под нами плескалась мутная пахучая жижа. Мы стояли на узких боковых выступах – без них пришлось бы по пояс погружаться в эту клоаку. Ноги быстро затекли. Генка принялся ныть. Вернее, брюзжать. Он всегда брюзжал, когда ему было неуютно.

– Ладно, пошли отсюда, – сказала я. – Спустимся к озеру.

Может, патрульный катер нас заберёт? Советские моряки не дадут в обиду детей! Мы поплывём на корабле, и нам выдадут матросские бескозырки с лентами…

Дождь усиливался. Мы выбрались из люка и, пригибаясь, как будто нас уже обстреливали, побежали к озеру.

Знакомый забор… Мы протиснулись между столбами и выбрались на пустой и серый гусиный пляж. Там всё так же скучали ялы. Прибавилось ещё несколько лодок и катеров, которых раньше не было.

На пустом сером берегу крутился долговязый мальчишка Юрка Гладких. Все называли его – Глотких, от слова «глотка». Глотких был нашим старым знакомцем: это он когда-то заманил мелкого Генку в лодку и снял с него штаны. Ему тогда здорово досталось от тёти Вали. С тех пор Глотких нас не обижал. Наоборот, изображал из себя этакого старшего брата.

– Привет, мелюзга, – поздоровался он. – Чего вы тут забыли?

– От бомбёжки удираем, – наперебой заговорили мы с Генкой. – Сегодня воздушная тревога! Наши мамы завод защищают, а мы от фашистов прячемся.

– Значит, нужно вас сховать[11]? Давайте, лезьте под лодку!

Среди ветхих яликов затесалась пара перевёрнутых лодок с металлическим корпусом. Под одну из них Глотких запустил нас, мокрых и дрожащих. В носу лодки находился ящик, в который мы забились вдвоём. Теперь не так-то просто было найти нас, даже если бы враги перевернули лодку.

Потянулось время. В тесноте и духоте Генка поскуливал, и вскоре я тоже начала тянуть носом… Наш коварный друг Глотких ушёл с берега, докурив свою папиросу, а мы остались сидеть под лодкой, запертые на веки вечные.

Снаружи не доносилось никаких звуков, вообще не было слышно ни черта, помимо шума возни, который производили мы сами. Над берегом повисла плотная, глубокая тишина. Никто нас не бомбил. Устав сидеть в духоте, мы принялись терпеливо, как черви, выбираться наружу. И вылезли.

Закат окрасил озеро в цвет колотого кирпича.

– А нас, наверное, ищут, – проговорил Генка. И вздохнул, представив тётю Валю с ремнём.

Я промолчала. Если бы я сейчас встретила здесь, на пляже, дикторшу, обладательницу строгого голоса, я бы наговорила ей много нехороших слов…

Мы с Генкой брели по узкой прибрежной полосе, периодически наступая на жирных червей, выползавших из-под земли. В этом месте в озеро впадала Караколка. На противоположном берегу пришвартовался корабль. На боку его чернел якорь.

– Это же свастика… фашисты приплыли, – проговорил Генка и испуганно схватил меня за руку.

– Глупости. Фашисты на самолётах прилетят, – возразила я. – Это простой якорь.

Дома нас ждали мамы, тётя Генриетта, тётя Маша и грузин-участковый. Из-за того, что произошло недоразумение (первым разобравшимся оказался участковый, который за нас и заступился), нам не очень влетело.

– Как ты могла подумать, что тебя бросили? – повторяла мама. – Когда это тебя бросали на произвол судьбы? Как тебе не стыдно!

И ещё:

– Я-то думала, что у меня одарённая девочка, а ты – полоумная!

И – чтобы добить уже окончательно:

– До инфаркта мать доведёшь!

Мне и вправду было стыдно, что я струсила, «посеяла панику», и страшно, что я действительно могла довести маму до инфаркта…

9. Няня, злые жуки и добрые люди

Летние каникулы я часто проводила у бабули с няней в Майкопе.

Из станицы Белореченской мы доезжали до городка на такси. В Майкопе не было ни железнодорожного вокзала, ни аэропорта. Бабушка встречала нас с мамой на станции. Няня ждала дома. Едва такси останавливалось, как я выскакивала из машины и неслась в знакомый полуподвальный подъезд, звонила в дверь на первом этаже. Открывала няня – старенькая, сгорбленная, всегда в платочке. Её сморщенное тёмное лицо светилось улыбкой, слезящиеся глаза сияли.

– Ах ты, моя миленька! Спасибо, что уважаешь старуху, – первой прибежала!

Няня протягивала ко мне руки, а в руках – вязальные спицы, соединенные пластиковой трубкой. На спицах, как баранки на связке, болтались носочки. Много-много пар.

– Видишь, сколько я навязала! Денно и нощно трудилась, чтобы моя нецененна, моя драгоценна была обута, согрета…

В подъезде появлялись улыбающаяся мама и семенящая за ней бабушка.

– Вот как она меня уважает, – с гордостью повторяла няня.

Радость встречи переплескивалась через край. Садились за стол, и я, дисциплинированно съев, что положено (бабуля с няней переглядывались – помнили мои «спектакли» с едой), откладывала в сторону ложку и рапортовала, как приучили дома:

– Спасибо, бабушка. Ты меня очень вкусно накормила. Можно выйти из-за стола?

– Солдатик какой-то, а не ребёнок, – ахнув, говорила бабушка. А няня, поджав губы, украдкой крестилась.

– Воспитанный ребёнок, – поправляла мама со значением. В её глазах угадывалось торжество: посмотрите и сравните, что вы мне отдали – и что получаете назад!

– Ребёнок должен быть… ребячливым, – с трудом находила нужное слово моя ненаходчивая бабушка.

– …И разболтанным, – невозмутимо подсказывала мама.

– Так можно мне выйти из-за стола, бабушка? – повторяла я, проявляя нетерпение: хотелось поскорее оказаться во дворе, проверить, на месте ли мои подруги. В прошлый приезд я оставила их совсем кнопками. Я их вообще едва помнила, но в своей мальчишеской компании втайне мечтала о них.

Бабушка сдавалась: она ничего не могла противопоставить маминому успеху. Ребёнок с аппетитом ест, он вежлив – чего ещё можно требовать от родителей?

– Иди, внученька, иди, – грустно вздохнув, разрешала бабушка.

Однако ей надо было вставить и свои «пять копеек», и она добавляла:

– Только мне не нравится, как ты ко мне обращаешься. Что это ещё за «бабушка»?

– А что тебе не нравится? – удивлялась мама. – Ты и есть бабушка.

– Но как-то это неласково, грубо, – не сдавалась бабушка. – Звучит, как ругательство. Почему бы внученьке не называть меня бабуленькой?

– «Бабуленька» – это сюсюкание, – жёстко возражала мама. – Я против!

– Ну, хотя бы бабулей, – на бабушку было жалко смотреть.

– Хорошо, бабуля, – поспешно соглашалась я. – Я буду называть тебя так. Можно, мама?

Мама пожимала плечами:

– Делайте, что хотите. По-моему, это инфантилизм какой-то… Но если ты, мама, так хочешь – пожалуйста.

– Спасибо, внученька, – расцветала бабушка… то есть отныне и навсегда – бабуля.

– А няню как я должна называть? – мне хотелось уже сразу, на месте уяснить всё, чтобы с чистой совестью идти гулять. – Нянюля?

Няня беззвучно смеялась, отчего морщинки тёмной сеткой разбегались по её лицу. Красные слезящиеся глазки, скорбная щель рта – всё тонуло в этой паутине.

– Ах, миленька! Называй меня хоть каргой умалишённой, хоть старой ведьмой. Моя ты нецененна, сокровище ты моё.

Я выходила во двор, и меня обступали подруги. Среди них робко маячили и мальчишки, малорослые и хлипкие, не принятые в воинственные компании пацанов. Начиналась другая жизнь, на время вытеснявшая всё, чем я обладала в посёлке.

Играя с девочками, я научилась шить наряды куклам. Вслед за подругами я также освоила производство кукол бумажных, нарисованных на картоне и тщательно вырезанных, с шикарными гардеробами из бумаги, которые мы тоже сами рисовали и вырезали – платьице за платьицем. Это было гораздо проще, чем обшивать и наряжать настоящих магазинных кукол. То были куклы для ленивых, но художественно одарённых девочек.

Возвращаясь из Майкопа в посёлок, я рисовала и вырезала целые армии бумажных солдат – и мы с Генкой ценили их больше, чем пластмассовых. Их не жалко было убивать и калечить. А когда нам окончательно надоели солдатики, я вырезала целый народец воображаемой страны. Народцем правил толстый и уродливый падишах. У него были визири, воины, многочисленные жёны и дочери-красавицы – и неказистый «честный пастух», Генкин любимец. Пастух поднимал на жадного падишаха дехкан[12], и они свергали тирана, а его жён и дочерей-красавиц отправляли работать на кухню.

Играя с девочками, я узнала ценность картонных коробок из-под обуви, которые чудодейственным образом превращались в двух– и трёхкомнатные квартиры. Коробки склеивались боками, в их стенках прорезались двери и окна, внутренние пространства оклеивались обоями и застилались паласами из лоскутков. Мебель – любая, на самый придирчивый заказ! – изготавливалась из пустых спичечных коробков (при их виде моё сердце поначалу ёкало, но огнеопасные бока коробков были исчирканы до серой картонки). Комоды, телевизоры на спичечных ножках с отломанными серными головками (в «богатых» домах я видела полированные телевизоры, к которым были привинчены такие же высокие ножки), раздвижные диваны с ящиками для белья, обитые тканью кресла, кухонные столы и буфеты – чего только не было в этих квартирах!

Но всё это мне быстро надоедало, и я принималась мастерить из спичечных коробков танки, бронетранспортёры, уазики, пассажирские поезда и грузовые составы. А коробки из-под обуви становились бомбоубежищами, гаражами и заводскими цехами.

Майкоп, в отличие от Пристани, чётко делился на дворы. Ребята из соседнего двора были чужими. Помню, однажды старшие девочки решили организовать в нашем дворе тимуровскую команду и автоматически «записали» всех чужаков в «квакинцы».

Однажды нас с бабулей на улице остановила знакомая из соседнего дома. Это была тётя Алла – блондинка со «взрывом» на голове, сладко надушенная, в туфлях на шпильках – в сопровождении точно такой же дочки Эллы. У Эллы уже оттягивала кофточку грудь, и она была накрашена, как большая.

– Поздоровайтесь, девочки, – велели нам.

Подрисованные глазки Эллы, командирши «квакинцев», пренебрежительно пробежались по моей чумазой физиономии, двум косам «в пояс», брючкам-бананам и гофрированной жилетке (мама гордилась, что одевает меня модно). На талию я нацепила самодельный пояс из натурального меха, выклянченного у бабушки: наш двор как раз в тот период играл в «пещерных людей». Я «заразила» друзей этой игрой, притащив во двор затрёпанную книжку С. Каратова «Быстроногий Джар».

Мы обе что-то буркнули вместо «здравствуй» и демонстративно отвернулись друг от друга.

– Дорогая Прасковья Фёдоровна, как время летит-то, – щебетала тётя Алла, искренне обрадованная встречей (мою бабулю в городке любили). – Давно ли Элька родилась в вашей больнице! А помните, как вы ей кололи уколы, такой крохе? И вот, – тётя Алла горделиво указала на свою надутую копию, – мы её уже замуж выдаём! Представляете? Заневестилась девка! Ну, а ваша, – Алла приветливо повернулась ко мне, – чем бабульку радует?

– А моя ещё в куклы играет, – спокойно отвечала бабуля.

Элла усмехнулась, бросив на меня презрительный взгляд. Тётя Алла скривила губки:

– Ой, мы уж и забыли, что такое куклы… Что ж, рада встрече! Заходите к нам, дорогая Прасковья Фёдоровна! И ты, девочка, приходи – Элька любит подружек. Правда, дочь?

Элла надменно покачивала ногой, поставленной на каблук, а я представляла, как она рассказывает «любимым подружкам» о позоре «вождя» враждебного клана.

Два дня я потом не появлялась в своём дворе. Мимо двора чужого старалась не ходить до самого отъезда…

Сказать по правде, я даже не рассердилась тогда на бабулю. Мне было просто её жалко. Она простодушно ляпнула глупость, выставила на посмешище себя и меня – и не поняла этого. Бабуля была совершенно беззащитна и бесхитростна.

В Майкопе, помимо меня, огнепоклонников не водилось. Когда мы играли в «пещерных людей» и «разводили костёр» на лужайке, это был всего лишь бутафорский «очаг», выложенный камешками. И я понимала, что нельзя даже заикнуться о настоящем костре. Даже если мы с подругами удерём далеко-далеко со двора, на крутой берег речки Белой.

Там, у Белой, иногда жгли костры. Но это делали взрослые студенты, юноши и девушки, которые курили, как тётя Генриетта, и носили спички в кармане брюк. Они могли ими чиркать, когда только захотят, – так же, как другие счастливцы способны каждый день объедаться мороженым, не боясь заболеть с температурой.

У меня не было спичек. Да и кто бы меня отпустил на Белую? Няня сопровождала меня повсюду, без её присмотра я не могла вырваться со двора.

Няня была дедушкиной старшей сестрой. Схоронив дедушку, бабуля решила навестить золовку в деревне, где та доживала век старой девой. И, увидев высохшую старуху посреди ветхой избы с земляным полом, тут же забрала её с собой в Майкоп. С тех пор они жили вместе.

Все поначалу считали няню странноватой, чуть не юродивой. Со временем, однако, каждый познавал её цепкий крестьянский ум и незаурядную хитрость.

Помню, я не хотела есть кашу, а няня увещевала:

- Эх, миленька! Вот дети в Африке, в Етнаме такой каши-то не едали! Как тебе не совестно не докушивать?

Увидев, что я упрямо мотаю головой, она начинала запугивать:

- Вот врачи приидут - укол сделают! Вот електрики приидут - свет отключат!

Я боялась темноты ещё больше, чем уколов. Давилась, но ела... Няня тем временем выходила на лестницу, и, позвонив в нашу дверь, представившись «електриком», басовито интересовалась: съела ли миленька кашу? И заверяла, уже няниным голосом: «Доедает! Всё съест, не сумневайтесь!»

И я, прислушиваясь и холодея, давила в тарелке ложкой уже ледяные комки ненавистной манки и пихала в рот...

Няня знала много страшных сказок. Она часами рассказывала про упырей и ходячих мертвецов, про своих подружек, которым снились удивительные сны, - а няня, тогда ещё молоденькая, слушала и предсказывала: скоро, дескать, умрёте - и все подружки умерли!

И всю ночь в темноте дверного проёма мне мерещились то смерть с косой, то дед с мешком, то иное страшилище.

Иногда бабуля, работавшая ночной уборщицей в больнице, возвращалась с дежурства и заставала няню рассказывающей мне «страсти-мордасти», например:

Пусть вечно иссякнет меж вами любовь,

Пусть бабушка внучкину высосет кровь...[13]

- Мария! - гневно напускалась бабуля на няню. - Я тебе что говорила? Прекрати пугать ребёнка! Чтоб больше этого не было!

Няня поджимала губы и уходила к себе.

- Ну, раз ты, Параскева, не велишь, не буду

больше миленькой сказки сказывать, - доносился до меня её обиженный голос.

Однако уже на следующий день я принималась упрашивать:

- Няня, доскажи про вурдалака!

- Нельзя, моя нецененна, - открещивалась няня. - Меня Параска со свету сживёт.

- Тогда расскажи, как мордовку крестили.

И няня, вздохнув и перекрестив рот, принималась читать:

Идут поп с дьяконом,

Несут купель с ладаном,

Хотят мордовку крестить,

В русску веру привести.

Мордовочка плакала:

- Прощай, вера мордовска...

Я слушала её глухой голос и думала, что Вера Мордовская - это озорная девочка, с которой мордовку разлучили навсегда. И мои глаза пощипывало от слёз.

Няня читала мне книжку, одновременно ловко очищая жареные подсолнечные семечки. Чтобы я «не попортила зубки», она сама снимала кожуру шершавыми, будто наждачными пальцами, и выкладывала облупленные семечки на блюдце. Иногда прерывала чтение и, внимательно рассмотрев семечку, кидала её в кулёк, свёрнутый из газеты, со словами:

- Ой, это кларадский жук...

- Кто?

- Кларадский жук, миленька, - страшный зверь! Он в огне не горит, в воде не тонет. А сколько урожая у нас в Субботине погубил. Он семачки-то подъедает, да унутри скрывается. Под кожурой.

С той поры я внимательно рассматриваю каждую семечку перед тем, как её сгрызть. Мне мерещатся насекомые также в компоте и в супе...

Однажды, когда няне надоело чистить семечки, она сгребла все оставшиеся в ладонь, и со словами: «Ой, миленька, тут уж одне кларадские жуки», - преспокойно выбросила в мусорное ведро. И совесть её не мучила.

Иногда няню тянуло поговорить со мною «за жизнь»:

- Все мужчины коварны, миленька. Имей в виду!

И она читала стихи, сочинённые ею, видимо, в молодости:

Когда умру, меня зароют,

Меня в могилу понесут.

Там жёстко спать, но нет измены

И нет коварных, злых мужчин.

Я понимала, что стихи нескладные, что они никуда не годятся. Я и то лучше сочиняла! Но не хотелось обижать няню.

- Да-а, все мужчины коварны, - вздохнув, повторяла она.

- Няня, - возражала я, - а как же твой брат? Как же дедушка Саша?

- и добавляла бабулиным тоном: - Сама порядочность!

- Эх, миленька, - сурово и многозначительно отзывалась няня, - он ить четыре года на войне провоевал. Откуда нам знать, чем он там, на войне-то, занимался!

Няня ревновала меня к подружкам. Когда мы выходили во двор, она мрачнела, увидев, что меня там ждут девочки.

Разобидевшись, няня до позднего вечера сидела у окна на своём диване. Резкий, как у индейца, профиль угрюмо чернел на светлом фоне, пока не наступали сумерки. Тогда мы задвигали плотные шторы и включали свет.

Вечером с бабулей пили чай вдвоём. Я чувствовала на плечах давящую вину. Нянина обида висела густо, как смог, в нашей тесной, по-летнему душной квартирке с двумя смежными комнатками. Всем было тошно.

Бабуля, простая душа, не выдерживала первой:

- Что ты, Мария, как дитя малое? Хватит уж. Иди пить чай!

Няня скорбно вздыхала:

- Спаси Христос, Параскева. Обойдусь...

Наконец, когда я принималась слёзно упрашивать, удовлетворённо говорила:

- Ну, кто ж знал, что ты такая слезомойка. Подумаешь, ненужная старуха посидела в своём уголку. Есть с чего убиваться-то.

И сменяла гнев на милость:

- Так и быть, хлебну чайку. Кто знат, может, ужо в последний раз его пью-то...

Я обнимала, тормошила мою драгоценную старуху. В приступе раскаяния клялась, что и на пушечный выстрел не подойду больше к подругам. Теперь - только няня и её тираническая любовь...

Детские клятвы стоят недорого. И вскорости я уже убегала от няни со стайкой хохочущих подруг, а она, шаркая, плелась за нами, в отчаянии восклицая:

- Ох, батюшки! Ох, миленька! Куды тебя несёт?...

Наглое детство не знает сострадания. Однажды мы обежали вокруг дома, догнали бредущую по моим следам няню и снова обогнали!

- Ку-ды те-бя несё-от? - кричала она мне вслед отчаянно и жалобно. Голос нянин, обычно басовитый, а сейчас тоненький, напоминал птичий клик, разбиваемый ветром . Что мешало ей остановиться и подождать, пока дети набегаются? Что заставляло преследовать меня, как Терминатор? Может, инерционный механизм страха за самое любимое существо?

Когда мы обогнули дом во второй раз, я увидела, что няня упала на асфальт и затихла.

Я бросилась к ней:

- Няня, встань! Няня, я больше не буду!

Я тормошила её, звала. Няня лежала на боку, закрыв глаза, совсем неподвижно, и только ветер шевелил подол её тёмной юбки в мелкий цветочек.

Подруги, стоявшие рядом, притихли, время остановилось. Вокруг собирались прохожие.

- Нужно «скорую» вызвать. Или сначала милицию? -переговаривались люди. - Ребёнка бы надо увести... Девочка, - кто-то потряс меня за плечо, - где ты живёшь? Дома есть ещё кто из взрослых?

Я рыдала, отталкивая чужую руку. Подруги тоже всхлипывали. К няне приблизился мужчина, сказавший, что он врач. Присев на корточки, он приложил пальцы к няниной шее.

- Пульс есть, и дышит бабушка, - произнёс он. И деловито обернулся к толпе: - Кто-нибудь вызвал «скорую»?

А няня вдруг зашевелилась, открыла глаза и медленно, опираясь на руки, начала подниматься.

Люди замерли.

Пошатываясь, няня встала, тщательно отряхнула подол юбки и запылённую кофточку. Поправила сбившийся набок платок, заправила под него выползшую на всеобщее обозрение тощую седую косицу-змею.

И только тогда перевела на меня суровые, холодные глаза.

- Пошли домой, миленька, - угрюмо произнесла она.

Люди, переговариваясь, расходились. Всхлипывая, я побрела вслед за няней.

Ужас чаще всего не так ужасен, как нам представляется. Он обычно с подвохом, в шутовском колпаке или клоунской маске.

Больше всего я боялась, что, когда бабуля придёт с работы, няня нажалуется ей. Но няня никому ничего не рассказала.

К няне захаживали местные ханыги: просили одолжить «до получки». Откуда-то у неё, отдававшей всю пенсию бабуле, всегда имелась необходимая сумма мелочью. И она выручала, и не было случая, чтобы кто-то не вернул ей долг.

Однажды на улице пьяный, бредущий перед нами, споткнулся и упал. Няня подняла его, отряхнула, перекрестила: «Ступай с Богом, добрый человек!» И он пошёл нетвёрдой походкой - пусть не к Богу, зато явно уверовавший, что Бог не отворотил от него свой суровый, но милосердный лик.

Не могу представить настолько павшего и пропащего человека, чтобы он мог обидеть няню: нагрубить ей, отобрать тощий кошелёк, с которым она ходила по утрам за молоком и хлебом.

Когда няню несли по городку поджарые отставники, за гробом рекою текла вереница «добрых людей», явившихся отдать ей последний долг. Похоронная процессия растянулась по улице Шовгенова на целый квартал, хотя участникам проводов никто не наливал, им этого даже обещано не было.

10. Школа и псы

Возвращаясь из Майкопа, я отмечала, что в посёлке всё по-старому. Хотя какие перемены там могли произойти? Однажды, правда, засыпали траншею посреди двора, но потом снова зачем-то разрыли.

Траншея стала вечной - как извилистая дорога, уходящая за ашхану.

По двору носились псы. Генка науськивал их друг на дружку, и они весело грызлись, а потом, одновременно повернув морды к Генке, укоризненно рычали на него. Потом снова грызлись...

Первую дворнягу мама назвала Фенькой в честь нашей глупой и стервозной квартирной хозяйки, бабы Фени, у которой мы жили, когда нас выперли из общежития. В сравнении с той Феней наша красавица выигрывала по всем параметрам: рыжая, как лиса, пушистая, с необыкновенно красивым хвостом, сильная и выносливая. На ней катался мелкий Генка, и она не огрызалась, а спокойно шествовала по двору, изредка поворачивая морду, проверяя: на месте ли крошечный пассажир? Фенька обращалась с Генкой так, будто он был человечком из хрусталя.

Фенька была доброй и смышлёной собакой, поэтому её и увели. А будь она злобной и брехливой - не покусились бы.

Фенька отсутствовала уже несколько месяцев, и тетя Маша вздыхала:

- На шапку забрали, живодёры...

Я не понимала - как это «на шапку» и кто такие «живодёры», но при этих словах мне становилось страшно. Однако время шло, и я уже стала забывать Феньку.

Однажды мы с мамой возвращались из магазина. Вошли в свой подъезд. Навстречу со второго этажа метнулось что-то рыжее. Фенька! Её шерсть поблекла и свалялась, хвост печально повис, она отощала -но это была она!

- Фенька! Ты вернулась?! - закричала я.

- Р-рафф! Р-рафф! - бодро отозвалась собака.

Через несколько секунд мы обнимались, а смеющаяся мама доставала из пакета исключительное лакомство: селёдку. Мясо в сумке мамы, идущей из «Стекляшки», вряд ли могло лежать, специального собачьего корма ещё в помине не было, о существовании сосисок я и не догадывалась. Фенька селёдку схрумкала влёт! На её шее с вытертой шерстью болтался обрывок верёвки.

- Умница, перегрызла верёвку, сбежала, - похвалила мама и пошла в квартиру за ножницами. А потом мы долго гуляли вместе, и я чесала урчащей Феньке за ухом.

Но эти люди, они не успокоились. Увели собаку один раз, проторили дорогу в наш двор - и теперь их уже ничто не могло остановить. Через пару месяцев Фенька пропала навсегда.

Спустя год знакомый, ходивший в горы, рассказал, что видел похожую собаку у пасечника. Собака стерегла ульи и была гладкой, вальяжной, откормленной. Когда знакомый её окликнул: «Фенька!», она удивлённо повернула к нему морду - и тут же равнодушно отвернулась. Лежа у своей будки, собака рассеянно и безмятежно глядела в сторону гор. Тот, кто знал её как Феньку, не нёс никакой угрозы ни пчёлам, ни её новому хозяину. Собака сыто дремала...

Мы лишились Феньки, но во двор прибредали другие псы, пока, наконец, не собралась целая стая. Собаки обзавелись парами, вывели потомство. Они никому не мешали и жили за забором на Свалке, проводя, впрочем, большую часть времени в нашем дворе, где их прикормили тётя Маша и добрые командированные.

Я мечтала о школе, но меня оставили на второй год в подготовительной группе детского сада. Когда группа в полном составе уходила в первый класс, выяснилось, что мне ещё нет шести лет. То есть, шесть должно было исполниться в начале сентября, вот-вот, - однако принять меня в школу не могли «по формальному признаку».

В семейном альбоме сохранилось чёрно-белое групповое фото. На нём дети, одетые в школьную форму, с одинаковыми портфелями сидят и стоят вокруг меня, дурковатой кудрявой девочки в клетчатом платье, недоумённо прижимающей к себе куклу, которую зачем-то сунула мне в руки заведующая. Наверное, чтобы не обидно было, что я, единственная из всех, не получила новенького портфеля. Но это и так все заметили. Когда же заведующая торжественно произнесла: «А у нас есть ещё один подарок - угадайте, кому?», и подняла над головой большую лупоглазую куклу, завёрнутую в целлофан, перевязанный бантом, - одногруппники радостно загалдели: «Это Таньке, Таньке!» И куклу по цепочке, из рук в руки, передали мне.

Прижимать к себе куклу было неудобно: мешали оттопыренные карманы, набитые конфетами. Накануне Антонина Павловна отвела меня в сторонку и тихо сказала:

- Таня, завтра ты попрощаешься с ребятами, которые уйдут в первый класс. Когда ты к нам пришла, ты ничего не умела, и мальчики учили тебя заправлять кроватку, одеваться, завязывать шнурки. Это Серёжа, Валя, Слава и Дима. Скажи маме, чтобы купила конфет, и угости этих ребят.

В тот же день мы с мамой пошли в магазин и купили самых хороших конфет, каких только можно было достать в посёлке.

Мальчики, которых перечислила Антонина Павловна, были старшими в многодетных семьях, и при виде маленькой плаксы, не умеющей завязывать шнурки, в них срабатывало то, что прививалось в семьях: стремление помочь, научить.

Я подошла к каждому из них, поблагодарила за помощь и угостила конфетами.

- Спасибо, только я этого не помню, - сказал положительный мальчик Серёжа. - Вот на велосипеде тебя катал - было дело!

Но конфеты взял.

- Про шнурки не помню, а что Славке глаз подбил за тебя - это да! -задира Валька горделиво расправил плечи. - Так что ладно, гони ...

Получив три конфеты, поинтересовался:

- А ещё у тебя есть? - и, покраснев, объяснил: - У меня трое мелких, а я умираю, как шоколад люблю!

Славка же просто залился краской, отчего густо конопатая физиономия стала коричневой. Про «помощь» он давно забыл, и я тоже забыла. Зато мы оба хорошо помнили, как он лупил моего «жениха» Владика, тряс меня за плечи и повторял: «Не женись на нём, по'няла? Не женись!» Угощать его не особенно хотелось, но - долг! Славка что-то промычал и, выхватив несколько подтаявших конфет из моей потной от страха руки, слился.

А Димка вообще от конфет отказался:

- Не надо, у нас с братьями диатез. Я чеснок люблю! У тебя есть?

У каждого ребёнка всегда лежали в кармашке несколько зубчиков чеснока - «от вирусов». Димка уже сгрыз свой дневной запас. Я отдала ему всё, что имела, почти целую головку.

Ещё год просидела в детском саду, уже с другими детьми. Они не знали ничего о моих старых промахах, и отношения с ними выстроились ровные, обыденные. И эти ребята как-то не запомнились. Тем более, что в школе я почему-то оказалась в одном классе не с ними, а с детьми из другого района.

Наш поселок лепился из нескольких микрорайонов: СМУ, Пристань, Завод (где жили мы), Тринадцатый и Четырнадцатый. На Пристани жили местные посельчане «мирных» профессий - почтальоны, продавцы, колхозники, при Заводе - командированные, а в Тринадцатом и Четырнадцатом -местные, работающие на заводе. Ребята из разных районов соперничали и дрались между собой.

Свой первый день в школе я хорошо помню. С толпой незнакомых ребят мы зашли в класс, где стояли парты с откидными крышками. Когда включили раритетный патефон, и, сипя и хрипя, с помехами, но очень громко заиграла незнакомая торжественная музыка - Гимн Советского Союза, и учительница скомандовала: «Встать!», - мы повскакали с мест и грохнули откидными крышками так, будто выстрелило сто пистолетов с пистонами одновременно.

Я оказалась поначалу за последней партой. Рядом стоял длинный, под потолок, парень - не верилось, что он тоже первоклассник, - некрасивый, с грубыми, уже мужскими чертами лица, лохматый, чем-то похожий на Волка из «Ну, погоди!». Это был Федька Хворостенко, добродушный двоечник. Сколько его помню, он ни разу никого не обругал и не ударил. Однажды плакал, когда его побила девчонка. Да, Федька прогуливал уроки, таскал у отца курево, а учился на неизменную троечку с минусом. Но разве это грехи...

Я оказалась среди чужих ребят из Пристани и СМУ.

- Она с Завода! - запальчиво говорили одноклассники, примеряясь: побить, не побить?

- Нет, - возражала им артистичная девочка Лариска, пользовавшаяся авторитетом среди пристанских ребят, - она из Ленинграда! Не трогайте её. А то - как дам!

У Лариски были синие глаза, вздёрнутый нос и передние зубки с прорехой. Мы сразу стали подружками.

В школе время заметно ускорилось.

Раньше мне казалось, что время - это что-то густое и застывшее, как ряска на берегу у лодок, где никто никогда не купается. Даже лодки, по всей видимости, никто не спускал на воду; мы их находили всякий раз в том же самом месте. Потом, правда, их начало потихоньку трогать время: это выяснил Генка, который год за годом ковырял жёсткую боковину одной из лодок. Странный материал, из которого была изготовлена лодка, - не дерево, а словно пропитанная неизвестным раствором и свёрнутая в несколько слоёв марля, покрашенная сверху краской, вдруг стал поддаваться Генкиным пальцам. Это произошло примерно на шестом году его жизни; время истончало материал и покрывавший его раствор, чтобы Генка, наконец, смог без труда отколупнуть кусочек лодки и попробовать на вкус...

А тина в зарослях стояла густо и вечно, похожая на щавелевый суп.

Однако всё потихоньку начинало шевелиться, и месяцы, ускоряясь, шли, а потом бежали, и, наконец, понеслись, как мы с Генкой, - с горы на литых чугунных санках...

Я ходила в школу за тридевять земель.

Сама дорога, в действительности, занимала семнадцать минут. Это мне однажды помог выяснить Виталик, когда я вернулась из школы поздно вечером, а в ответ на вопрос, где была, стала плести про долгий путь. Тогда он схватил меня за руку и вместе со мной дошёл до школы, а потом обратно.

Семнадцать минут! Без взрослых мы в это время никак не укладывались. По дороге из школы мы видели столько прекрасного и ужасного. И бесконечную Гальюнштрассу с деревянными «толчками» на обочине, и речку Караколку, которую нужно было переходить по шаткому мосту, и поляну - травянистую пустошь, пролегавшую вокруг узенькой тропы, подводящей к школьному забору-бастиону.

На поляне зимой можно было находить под ногами «сосочки» сосулек, а весной - бороздить непроходимые лужи в резиновых сапогах. Хотя нам этого не разрешали, требовали, чтобы мы ходили по тропе.

Вьётся белая тонкая нитка

По ковру зелёных полей, -

пели мы хором под аккомпанемент старенького баяниста.

Это тропка от школьной калитки,

Каждый день я шагаю по ней.

И эта песенка была о нашей тропке - «белой тонкой нитке».

Кстати, сама школа была «имени Ильича» - вот прямо так фамильярно. Пионерская дружина носила имя Маресьева, а наш класс, который с первого учебного дня стал «отрядом», звался именем космонавта Гречко. Все мы на кого-то равнялись - к этому приучали с детства.

Моя первая учительница Екатерина Алексеевна помнила лампочку Ильича. Она была старая, но энергичная, и с нами не церемонилась. Язвительно обличала каждого, кто написал в тетрадке чепуху или ещё как-то опростоволосился.

Однажды учительница расхаживала по классу и заглядывала в наши тетради. Остановилась рядом - и атаковала моего соседа по парте Мишку. Выхватив у него из рук тетрадь, искажая голос, с издёвкой прочла:

- В саду пел зяблика!

Все захохотали, а Екатерина Алексеевна, треснув тетрадью по голове злополучного Мишку, гаркнула:

- В саду пел мордва!

Все вновь рассмеялись, а я вздрогнула. Екатерина Алексеевна рассердилась. Моё вздрагивание она сочла притворным, а значит -дерзостью. Протянув руку к моей тетради, сладковато-язвительно спросила:

- А чем нас порадует самая трусливая?

И «порадовала»: в тот момент, когда я вздрогнула, на странице образовалась клякса, накрывшая целое слово...

Я рано научилась читать, к шести годам прочитывала небольшие детские книжки. Но когда в первом классе у нас проверяли пресловутую технику чтения (была такая чушь собачья - дети читали «на скорость» тараторкой), мой результат был всего лишь шестьдесят слов в минуту - нижняя граница нормы. Зато в конце года я показывала - сто четыре слова! А ещё через год - сто сорок два. Абсолютный рекорд. Ребята из других школ в него не верили...

- Правильно! Ты должна быть настоящей ленинградкой. То есть лучшей, - подбадривала меня верная Лариска.

В октябре меня избрали на почётную должность: санитар звена. На каждое звено, или ряд, имелось руководство из двух человек. Это были звеньевой и санитар. На «высшее руководство» я не тянула, вот меня и назначили на должность санитара. Мама, довольная внезапно проявившимся у меня рвением к чистоте, смастерила белую сумочку и такую же белую наручную повязку с нашивными красными крестами.

Через несколько дней расстроенная мама рассказывала тёте Вале (я подслушала и потому запомнила эту историю в мамином изложении):

- Утром отправила Таню в школу. Надела на неё белый фартук, белые гольфы, заплела две косы с белыми бантами. Повязала санитарский нарукавник, сбоку - белая сумочка... Как кукла!.. Уроки кончились давно, а её нет. Тут приходит тётя Маша. «Там, - говорит, -твой санитар с Генкой прыгает с дерева в угольную кучу!» Выхожу -идёт, красавица: фартук в саже, на сумочке крест оторван, одна коса расплетена, бант потерян, коленка разбита, под глазом синяк! И смотрит исподлобья - вот-вот укусит.

- С Генкой? - оживилась тётя Валя. - В угольную кучу? А мать ему пускай стирает, да? Вот всыплю, будет знать!

Вечером мама нашила на мою сумочку новый красный крест. А через неделю меня сняли с почётной должности.

- ...Болтает на уроках, вертится так, что падает в проход, -расстроенная мама вслух читала запись в моём дневнике. - За поведение переизбрали из санитаров...

- Так, ну-ка, - повернулся ко мне Виталик, - иди в углу постой.

Я послушно отправилась в угол. Постою. Подумаешь... Зато больше не будет противной санитарской сумочки и креста, красного, как учительская пометка в тетради!

Вожак стаи был чёрный, лобастый, довольно-таки начальственный. Его жена, белая и пятнистая сука, снисходительно дарила супругу по одному щенку за раз. Зато какие это были щенки! Старший, Черныш, повсюду сопровождал нашу компанию. Он бегал за нами по Свалке, сидел в каменоломне и ни разу её не пометил. Черныш сделался кем-то вроде равноправного пятого друга; однажды он прогнал чужого гусака, который, гогоча и растопыривая крылья, как вражеский бомбардировщик, накинулся на Тишку, описавшегося от страха.

Мы любили псов, а наш сосед Герцог их ненавидел. Якобы собаки своим лаем мешали спать его младенцу. Герцог даже участкового вызывал. Но тот, сам собачник, объяснил, что до десяти вечера никто не вправе ограничивать шум. К тому же это - шум естественный, объяснил Герцогу участковый, не шум пьяного дебоша. Представьте сельскую местность без собак, э? Представили, уважаемый?.. Собак, по нашим, по советским законам, разрешается выгуливать везде, где хочете.

Герцог понял, что участковый ему не помощник, и вызвал чёрный фургон.

В тот день мама возила меня в город Пржевальск, в музыкальную школу, на прослушивание. Вообще-то пристанская «музыкалка» располагалась прямо в нашем Дворце Культуры, однако приём проводила комиссия, заседавшая в Пржевальске.

Экзамен оказался нетрудным, хоть и долгим: родителей, желающих обучать музыке своих детей, оказалось довольно много. Кажется, только музыке в восьмидесятые и учили...

Я спела песенку, воспроизвела голосом несколько проигранных экзаменатором музыкальных тактов. И меня приняли в школу по классу фортепиано.

Мама потом с удовольствием рассказывала, как из большого зала вышла важная дама и произнесла: «Там одна девочка - абсолютистка!» (то есть очень способная, с абсолютным слухом). Все зашумели, зашевелились, кое-кто самодовольно посмотрел по сторонам - каждый подумал про свою драгоценную и, безусловно, талантливую дочь, - и только мама скромно сидела, никак не выдав своего волнения. Зато сколько радости и гордости было, когда выяснилось, что «абсолютистка» - её девочка!

Когда мы с мамой вернулись, во дворе было странно тихо. Никто не вилял хвостом и не бросался под ноги, не грызся весело и азартно, не гонял на холме наглых соек и воробьёв. Только заплаканный Генка слонялся вокруг ДОТа, ногой разрывая траву и листья в поисках нетопыря, на котором мог бы сорвать злость и досаду.

Генка и рассказал мне всё. Как живодёры увозили наших собак, как вожак рычал и бился, пока не изошёл белой пеной, когда на него набросили сетку, и как визжала пятнистая сука, когда её заталкивали в фургон, оторвав от последнего, совсем крошечного щенка, которого успела подхватить и спрятать под халатом тётя Маша. А наш Черныш кусался и скалился, пытаясь отбить лобастую сестру, белую и пятнистую, как сука-мать. Не вышло отбить. Генка видел, что Черныш юркнул в дырку в заборе, и оттуда раздался визг, - и бросился к лазу с криком: «Пустите, фашисты, не трожьте!» Тётя Валя, уволокла рыдающего Генку домой, но не выпорола и в угол почему-то не поставила...

В субботу я лежала на кровати, отвернувшись к стене. Вдруг старая лестница протяжно заскрипела. Дверной косяк издал жалобный ноющий звук. Я выползла в прихожую. Двое грузчиков под руководством оживлённого Виталика затаскивали в большую комнату что-то чёрное, громоздкое. Это было пианино.

Первый снег в ту осень выпал непривычно рано. Придя на Свалку, мы увидели серебряное, заиндевелое царство. Лаз, ведущий в штаб, был отделан кружевной каёмкой. Она осыпалась, раскрошилась, когда мы полезли внутрь.

В каменоломне спал отощавший, подросший Черныш. Когда мы вошли, он проснулся, поднял голову и зарычал.

- Черныш, Черныш! - закричали мы.

Наш друг, вконец одичавший, ощетинил загривок, продолжая ворчать, не подпуская к себе.

- Черныш, это же мы, твои друзья, - наперебой говорили мы, - иди к нам!

Но пёс, полностью утративший веру в людей, лишь скалился. Это был уже дикий зверь, словно и не знавший тепла человеческих рук, не принимавший пищу из них...

Вдруг Черныш с коротким рыком бросился вперёд. Мы, заорав от страха и неожиданности, сбились в кучу, а пёс, проскочив мимо, вылетел из каменоломни и исчез среди покорёженных груд металла. Больше мы его никогда не видели.

Ближе к весне тётя Маша принесла во двор единственного спасённого щенка. Это была коротконогая, мохнатая, не в пример поджарым и гладким родственникам, девочка. Тётя Маша звала её Булькой.

Собака оказалась ласковой и деликатной. Не брехала без нужды, не бесила понапрасну Герцога и пушистым хвостиком бегала повсюду за мной и моими друзьями. Она осталась у нас.

11. Двойка за дорогу домой

Преждевременная зима повела себя свирепо. Каждое утро мама закутывала меня: шубка, унты, меховая ушанка, пуховые варежки. И каждое утро, подходя к школе, я ледяными непослушными пальцами выколупывала из ноздрей мелкие сосульки.

Виталик в очередной раз уехал в командировку. К седьмому ноября нас приняли в октябрята, а на Пристань обрушились невиданные заморозки. Ночью с треском лопнуло стекло в форточке. Мама забила прореху фанеркой от почтового ящика, засунула между рамами подушку, а меня уложила с собой.

Утром мама ушла на завод, а я в школу.

Во время уроков начался снегопад. После занятий мы отправились по домам через сплошное белое поле. Больше всех повезло тем, кого забрали родители, и тем, кто решил отсидеться в школе до вечера. Ни один из рискнувших самостоятельно пуститься в путь не дошёл до шоссе. Дети сбивались с тропы и присаживались отдохнуть на свои ранцы, прислоняясь спинами к высоким сугробам, закрывавшим их от ледяного щиплющего ветра. Через какое-то время они начинали дремать, и снег потихонечку заносил их: сначала по щиколотку, потом по колено, а потом и по грудь...

Моя подруга Лариска в тот день не пришла в школу. Я сидела, прижатая к сугробу, и дремала, завидуя ребятам, которые оказались в снежной гуще по двое-трое, и которым сейчас было немножко теплее, чем мне...

А мама бегала по заводу, требуя выделить ей казённый автобус. В ответ она слышала, что нет разрешения начальника гаража, не выделили наряд на бензин...

- Да вы что, ваши же дети погибнут! - закричала мама, разбудив сонного диспетчера. - Неужели ни одного коммуниста на весь гараж?

Наконец, ей удалось получить автобус. За руль сел молодой водитель Коля, у которого в тот день вообще был выходной. Колина судьба необычна: в давние времена его дед-бай[14] со всей роднёй, жёнами и детьми ушёл от советской власти через горные хребты в Китай. Когда Коля, наполовину китаец, наполовину киргиз, вырос, он вернулся на родину предков, в СССР.

Мама и Коля два часа собирали по сугробам детей и развозили по домам. Я очень удивилась и обрадовалась, когда передо мной из снеговой завесы возникла мама в пуховом платке и ватнике.

Дети набились в автобус по двое на каждое место. Мы развезли по домам всех ребят из других районов и вырулили на дорогу, ведущую к Заводу. Снег падал большими шматами, залепляя боковые стекла. Печка пригревала, и совсем не хотелось в холодную квартиру.

Напротив нас с мамой сидела Леночка Ракитина - дочь кагебешника, первая ученица в школе. Вдруг она наклонилась вперёд и тихо произнесла:

- Тётя Лида, Леонид Ильич умер.

- Откуда ты знаешь? - побелев, спросила мама.

- Папе ночью из Москвы позвонили. Я не спала, слышала.

Автобус мчался по Гальюнштрассе, приближаясь к Заводу, к нашему холодному дому. Я сидела рядом с окаменевшей мамой и с ужасом смотрела, как по её щекам дорожками бегут слёзы.

Ужинали у тёти Вали. Генка был вялый, ковырял вилкой котлету и хныкал. Наконец тётя Валя уложила его спать, задёрнула простыню-ширму, отделявшую Генкину кровать от нас. Они с моей мамой переговаривались тихими голосами. Я допила свой чай и клевала носом.

- ...Конечно, страшно, - приглушённо говорила мама. - Ведь нас могут отозвать... А что в Ленинграде? Тут хоть свежий воздух, Танька гуляет, сколько хочет. А там - ни жилья своего, ни бабушки. Виталик, правда, говорит, что его мама может присматривать. Она, по его рассказам, очень порядочный человек...

Из-за ширмы послышалось тихое жалобное поскуливание.

- Что такое, сынок? - тётя Валя подскочила, заглянула за Генкину ширму и наклонилась над кроваткой. - Приснилось что-нибудь?

Генка посопел, попыхтел немного и произнёс горестно и тихо:

- Леонида Ильича жалко.

Наш посёлок располагался на территории, где испокон веков жили киргизы. Государственным языком, как и в любой другой союзной республике, был русский. Но не все ребята из киргизских семей говорили по-русски дома, и на уроках это чувствовалось.

В советской школе был распространён такой вид деятельности, как бесплатное репетиторство. Каждый отряд боролся за первенство, а «двоечники» портили показатели, и поэтому к ним домой посылали «отличников» и «хорошистов» (последних у нас почему-то называли «ударниками»).

Однажды я пришла к однокласснику Нурбеку Кендыбаеву, чтобы помочь ему сделать упражнения по арифметике и письму. Нурбек жил в юрте, стоявшей на холме. Вокруг полоскалась степь, торчали скудные кустики саксаула... Что-то грустное и торжественное было в этом просторе и заброшенности. Обособленный мир, первозданная (не сказать - первобытная) жизнь, которая веками оставалась неизменной.

Нурбек встретил меня у входа и пропустил в жилище - где сразу на меня обрушилась волна запахов: прогорклого жира, овчины, пота, свежеиспечённых лепёшек... В тесноте и полутьме Нурбекова дома кипела жизнь, которую снаружи и не заподозрить; там обитало с десяток душ, непонятно как помещавшихся внутри. Отец и мать Нурбека, сам Нурбек, его старший брат с женой и крошечным младенцем, полуслепая бабушка, больной ягнёнок, которого взяли в юрту, чтобы набрался сил. И все были заняты, каждый своим делом. Даже бабушка, похожая на высохшую головешку, месила тесто.

Жена Нурбекова брата, у которого было удивительное имя - Талант, сидя на кошме, кормила дитя. Я слышала причмокивания, которые вызывали острое любопытство, и всё подмывало взглянуть в ту сторону. Но я не смотрела, потому что стыдилась... хоть и понимала: стыдливость здесь - лишнее.

Нурбек откуда-то вытащил и мгновенно разложил складную деревянную парту. У меня дома была точно такая же. Моя парта -посреди юрты... Хотя - что я ожидала увидеть?.. Мы сидели на деревянных чурбачках, покрытых овчиной, и разбирали задачку. Нурбек оказался сообразительным. Может, в классе он просто смущался, потому и учился слабо? С письмом - да, у него были большие трудности. И когда Нурбек говорил по-русски, он смешно коверкал слова.

Иногда его звонко, по-птичьи окликала мама, и тогда мой подопечный быстро и весело перебрасывался с ней несколькими фразами на родном языке. О чём они говорили - неведомо, но после каждой фразы раздавался смех жены Таланта. По тому, как посматривали на меня и как зарделись щёки и лоб Нурбека, я догадалась: женщины подтрунивали над нами. Намекают, что мы -жених и невеста, догадалась я. Представила Нурбека в роли своего жениха - и тоже не удержалась, засмеялась. Нурбек выглядел сердитым. Но тут его мать подала мне кусок свежеиспечённой лепёшки и глиняную посудину с айраном. А сам Нурбек, сложив и убрав свою парту (с уроками мы уже кое-как расправились), достал комуз[15] и, усевшись на циновку, заиграл и запел мелодичную киргизскую песню.

У него был чистый, высокий голос. Он пел, закрыв глаза, а мать с невесткой тихонько одобрительно переговаривались.

Уходя домой, я оглядывалась на юрту. Мальчик, стоявший у входа, махал мне вслед...

- Сволочи, пиночеты! - ругалась на следующий день Лариска.

Её тоже посылали поработать «репетитором», по арифметике. Лариска быстро, почти молниеносно считала в уме, у неё была феноменальная память. Писала небрежно, с множеством помарок, из-за чего и оставалась троечницей. В день, когда я занималась с Нурбеком, отряд направил Лариску помогать рыжему драчливому Кольке Коробову.

- А что случилось? - спросила я. - С Коробовым подралась?

- Похлеще! Подхожу я к его дому, слышу крики. Зашла в сени, заглядываю в комнату - а там мама Кольку за двойку кипятильником бьёт. Лупит и материт, Колька ревёт и тоже матерится, да из угла ещё папа пьяный что-то бубнит. Я бегом оттуда, поскользнулась во дворе и выронила прямо в навоз тетрадку...

Лариска со слезами показала тетрадку с выпачканной обложкой.

- Весь отряд подвели, - всхлипывала она. - Займём последнее место...

Я была в другом отряде, поэтому лишь сочувственно вздохнула.

В тот же день Нурбек получил свою первую четвёрку по арифметике. Я гордилась.

В девяностые Колька Коробов сел в тюрьму. Не он первый и не он последний из моих земляков. Правда, за убийство - единственный.

Я узнала от Лариски уже в нулевые, что Колька по пьянке зарубил топором собственную мать. Разузнавать подробности не захотелось.

Лариска же рассказала, что Федька Хворостенко, мой сосед по парте в первый учебный день, после армии женился и родил двойню, двух пацанов. Собрал Федька друзей «ножки обмыть», парни выпили палёного спирта и умерли - целая компания, все в возрасте от восемнадцати до двадцати двух.

Когда весна, обжившись, вывела нас из зимней сонливости, Лариске пришла в голову идея: переползти Караколку по трубе.

Через горную речку пролегали хлипкий мостик и две толстые трубы. Когда мне было четыре года, я умудрилась соскользнуть с мостика и чудом не разбилась насмерть.

Мы тогда с Яреком шли рядом, мама и тётя Инга - за нами. Была зима, мостик обледенел, и в одном месте у края образовывал небольшую, но коварную скользкую горку. В том же месте в перилах недоставало колышков. Я не успела понять, почему мои ноги потеряли опору . Моя рука оказалась сообразительней меня и ухватилась за перила мёртвой хваткой. И всё замерло. Мама, тётя Инга и Ярек стояли молча, не двигаясь с места, и я так же молча висела над пропастью. Не орала, не дрыгалась - тихо висела, держась из последних сил за перила. Ничего не зная о поведении в экстремальных ситуациях, я инстинктивно экономила силы; так себя ведут утопающие - тихо пускают пузыри, а потом медленно идут на дно с выпученными глазами, но вовсе не барахтаются и не верещат, как показывают в фильмах.

Когда мама и тётя Инга опомнились, они одновременно с разных сторон подскочили ко мне, схватили за подмышки и вытащили. «Мама, - спросила я вечером, - а если бы я не ухватилась за перила и упала в речку, ты бы прыгнула за мной?» Мама покачала головой: «Если бы ты не зацепилась, по реке бы плыло кровавое месиво. Ты молодец, что среагировала».

Трубы проходили чуть поодаль от дороги, на небольшом расстоянии друг от друга. Они служили для подачи воды, а может, для стока канализации - чёрт его знает, но точно не для того, чтобы ползти по ним через речку. Труба, которую мы выбрали, была горячей, обжигала попы, но мы оседлали её и мужественно ползли: Лариска впереди, а я -за ней, держа наши портфели. Лариска была хитрой: если она -первопроходец, то я - грузчик.

Конечно, всё закончилось плачевно: я выронила в реку один из портфелей. И вдобавок не свой!

На следующее утро в школе обо всём уже было известно. Екатерина Алексеевна отправила меня за мамой.

Дома мне пришлось показывать дневник с двойкой по поведению, с пометкой учительницы: «За дорогу домой», и рассказывать маме, что я натворила. Я говорила путано, оправдываясь и выставляя Лариску единственной виновницей нашей проделки. Ведь это она придумала - ползти через реку по трубе, и вдобавок сгрузила на меня свой портфель, деформированный, с перемотанной изолентой ручкой. А теперь портфель был и вовсе никуда не годен - после подъёма водяным экскаватором со дня Караколки, с размокшими учебниками и тетрадками и безвозвратно испорченным дневником (за что Лариска в глубине души была мне благодарна).

Мама слушала, нахмурившись, а потом сказала:

- Хорошо, идём.

До школы мы дошли молча. При виде Екатерины Алексеевны я сразу поняла, что пощады не будет.

- Ваша дочь рассказала, какое у нас случилось ЧП? - строго спросила у мамы учительница.

Мама кивнула:

- Если я правильно поняла, Таня с Ларисой шли из школы через поляну, и Таня уронила в лужу Ларисин портфель?

Мама прямо смотрела на Екатерину Алексеевну, изредка бегло поглядывая на меня.

Две пары изумлённых глаз уставились на неё. Екатерина Алексеевна на время потеряла дар речи, я же только сейчас сообразила, что из моих сбивчивых объяснений мама ничегошеньки не поняла. У меня не было намерения врать, хотя бы в силу бессмысленности этого действия. Но, лепеча оправдания, я всячески избегала таких оборотов, как «горная речка», «переправа по трубе» и прочих, способных ужаснуть маму. А вот «уронила в воду Ларискин портфель» - это она услышала и даже представила.

Когда Екатерина Алексеевна наконец открыла рот, мне показалось, что неподалёку взревела оркестровая труба.

- Не место в рядах октябрят! Пресечь дружбу со второй девочкой!

Я стояла оглушённая. Деревянные половицы под ногами покачивались, словно палуба.

У выхода со школьного двора мама резко повернулась ко мне и сорвала с фартука октябрятскую «звёздочку».

- Ты её недостойна, - прохрипела она.

Отвернувшись, мама быстро пошла вперёд. Всхлипывая, я плелась за ней. Мама шла передо мною, прямая и худая, похожая на школьный флагшток.

Когда я закончила первый класс (с похвальным листом «за отличную учёбу и примерное поведение»), к нам приехала бабуля -погостить и забрать меня в Майкоп на каникулы. Увидев нашу квартиру, бабуля, сама жившая скромно, почти ужаснулась.

- У вас как на фронте в блиндаже! - заявила она.

- А я думала, что у меня уютно, - упавшим голосом произнесла мама. И, кажется, слегка обиделась.

Очередные майкопские каникулы ничем не отличались от предыдущих. Отличие было лишь в том, что на этот раз меня везла в

Майкоп бабуля, а не мама. И в том, что мне впервые не хотелось туда. На Пристань только что привезли Ярека! И мы ревели в два голоса, когда меня увозили.

- Ну, хватит, неразлучники, - увещевали нас мамы, - следующим летом встретитесь.

Тётя Инга обещала, что обязательно добьётся командировки на будущий год, и мы с Яреком сможем быть вместе, сколько захотим. Осталась сущая безделица: прожить целый год и дождаться встречи.

Каникулы подарили мне также поездку в Ленинград.

Я уже была в Ленинграде, совсем маленькой. Мама отвезла меня к бабуле в Майкоп только после того, как убедилась: ей одной меня не вытянуть. Но мы всё-таки немного пожили в Ленинграде, где я пыталась ходить в ясли, а мама - работать.

От недельного пребывания в яслях, после которых я долго и тяжело болела, в памяти остались разрозненные воспоминания. Чужие дети в вязаных костюмчиках, жестяная машина с педалями, которую приходилось с боем отвоёвывать у других малышей, и нянечка, огревшая меня шваброй.

Впечатлений о Ленинграде моя память вовсе не сохранила.

И вот теперь я, наконец, увидела свой родной город.

Что запомнилось? Новая бабушка Зинаида Львовна, мама Виталика - суховатая, но дружелюбная пожилая женщина со скрипучим голосом. Самоходные лесенки-эскалаторы в метро. «Ракета», на которой мы плыли в Петродворец. Вкуснейшие пышки в сахарной пудре в неуютной стоячей забегаловке. Кировский театр, где показывали балет «Щелкунчик» и где в ресторане стояли накрытые столики, на которых чего только не было (например, бутерброды с чёрной икрой, которую я, не пожелав попробовать, обозвала «сапожной ваксой»).

Однако лучшим событием поездки оказалась случайная встреча в Кировском театре с дядей Яшей - шутником, душою общества и другом Виталика, таким же командированным. На Пристани мы общались чуть не каждый день, но встрече в Ленинграде я так обрадовалась, как будто не видела этого элегантного толстяка и весельчака тысячу лет. В театр он пришел с женой и двумя нарядно одетыми крошечными дочками. Жена его, тётя Рита, никогда не приезжавшая на Пристань, оказалась высокой и прямой, как доска, блондинкой с громким голосом и массивной нижней челюстью. Было видно, что дядя Яша обожает её и считает красавицей. Их кукольные девочки (дядя Яша звал их «пусечками») были разные, словно и не сёстры: Инесса - пухлая, смуглая кудряшка, а Манюся - светленький нежный эльф.

Дядя Яша держал за руку Инессу, похожую на него, а тётя Рита -Манюсю. И чувствовалось, что с годами у Манюси отрастёт такая же генеральская челюсть и так же отвердеет взгляд, как у тёти Риты.

Не удержавшись, я воскликнула: «Ничего себе! Дочка папина и дочка мамина!», - чем вызвала у своей мамы некоторое замешательство. Знакомые улыбались нам, они, вроде, и не расслышали, но мама сердито прошипела мне на ухо: «Тише, нельзя так говорить!»

Почему «нельзя», я узнала позже. Инесса была дочкой дяди Яши от первого брака, а Манюся - «добрачным» ребёнком тёти Риты. «Пусечки» не были сёстрами, вернее, оказались ими по воле обстоятельств. Однако эта семья долгое время оставалась для меня самой красивой, прямо-таки идеальной.

Лет через пятнадцать дядя Яша будет по-чёрному тосковать по дочери, уехавшей за границу, и с раздражением, сквозь зубы, говорить о «недотёпе» падчерице, живущей в его доме. А как только «недотёпа» Манюся станет самостоятельной, тётя Рита уйдёт от дяди Яши, оставив его с разбитым сердцем, в болоте злобного сарказма и неиссякаемых сожалений.

Но тогда в Кировском театре я действительно наблюдала счастливую семью. И завидовала «пусечкам»: у меня ведь нет сестры (двоюродная, Саша, далеко), а у Инессы и Манюси есть...

Новый учебный год порадовал сменой учительницы. Старуха Екатерина Алексеевна ушла на покой, и теперь уроки вела молодая красивая девушка, Ольга Борисовна. Она была выдержанная и терпеливая, полная противоположность почитательницы «лампочки Ильича». Эту учительницу мы полюбили, и когда она вышла замуж и уехала, класс по-настоящему горевал.

Во второй класс я пришла лучше всех подготовленной к учёбе -благодаря маме. Под её руководством я завела тетрадку, подписала «Внеклассное чтение» и в первый же день показала новой учительнице, поразив её. Это был перечень книг, прочитанных мною летом. По маминому совету я разделила каждую страницу на три графы: «Автор», «Название» и «Краткое содержание произведения».

Сложнее всего оказалось передать одной-двумя фразами содержание прочитанной книги. Поначалу мама сердилась на меня:

- Что ты такое пишешь? «Повесть о несчастных детях, побывавших на войне»... Какие они тебе «несчастные»? Эти дети - юные герои, так и пиши!

Позже я научилась, как требовала мама, выделять в прочитанном главное - «самую суть!» - и стала писать сочинения лучше всех в классе.

В том же году в музыкальную школу поступила Лариска. Мы обе учились по классу фортепьяно, только я - во втором классе, а она - в подготовительном.

Занятия уже шли вовсю, приёмные экзамены давно закончились, когда в коридоре музыкальной школы появился Нурбек с мамой и с комузом. Я видела их беседующими с заведующей, маленькой и кругленькой Маргаритой Степановной (которую мы между собой фамильярно называли Марго) и слышала их разговор. И мать, и сын очень расстроились, когда заведующая объяснила, что обучение в музыкальной школе платное.

- Советский мальчик - всё бесплатный! - настойчиво повторяла мама Нурбека, словно пытаясь убедить Марго, что та неправа. И протестующе мотала головой. Заведующая только руками разводила: что поделаешь... это же не общеобразовательная школа, а дополнительное обучение.

А Нурбек вдруг схватил свой комуз, бойко забренчал на нём, запел национальную песню.

- Да, голос-то хороший, - вздохнула Марго и закивала, словно соглашаясь с мамой Нурбека: непорядок, конечно. - Ты в школьной самодеятельности занимаешься? - обратилась она к Нурбеку.

Тот помотал головой.

- А ты занимайся, - посоветовала Марго. - Наша советская самодеятельность на высоком уровне развита. И ещё, знаешь, - она замялась, - разучивай русские песни.

- Почему? - упрямо спросил Нурбек.

- А иначе ни в одной конкурсной комиссии тебя не поймут. Ваш язык, конечно, красивый, мелодичный, но... все знаменитые певцы в нашей стране поют по-русски. Понимаешь?

- А я знаю русская песня! - воскликнул Нурбек.

И он, отложив комуз и вытянувшись в струнку, запел глубоким, хотя и немного деревянным, голосом, выстукивая себе ритм ногой:

Красный командир на гражданской войне,

Красный командир на горячем коне,

В бой идёт отряд - командир впереди,

Алый бант горит на груди.[16]

- Вот, - оживилась Марго. - Эту песню ты и должен спеть в школе на смотре самодеятельности. Ну, мне пора...

И она ушла в свой кабинет, а Нурбек и его мама, потоптавшись и пошептавшись о чём-то, тоже ушли - как говорилось в няниных сказках, не солоно хлебавши...

Я сочувствовала Нурбеку, у родителей которого не было денег на то, чтобы учить его музыке. И вообще - почему нельзя исполнять киргизские песни? Они же такие красивые, напевные - а, главное, содержание непонятно, а от этого ведь песня лучше!

Поскольку в обычной школе нам с Лариской дружить запрещали, мы там только и делали, что дрались. Прежде Екатерина Алексеевна сердилась, жаловалась директору и моей маме:

- Вот бандитки! Чудом не утопили друг дружку, когда приятельствовали - так теперь, как раздружились, вообще караул кричи!

Ольга Борисовна не ругалась, а увещевала нас:

- Девочки, вы же будущие девушки! Вы же мальчиков воспитывать должны...

Но ничего не действовало. С показной нарочито обидной бранью, обмениваясь нежными щипками и притворными затрещинами, «милые девочки» постепенно перемещались на задний двор школы, где находились подсобные помещения: котельная, кухня, сараи. Там мы переменки напролёт проводили в полном счастье, валяясь в обнимку на траве, лазая в развалюху-сарай, куда скидывали макулатуру, и выискивая интересные картинки в старых книжках, забираясь на яблони и стряхивая друг другу в подол сочную антоновку или кисловатые, ещё более вкусные дички.

Мы всех перехитрили. Это была наша сладкая и дерзкая двойная жизнь.

12. Мой первый концерт

Приближался областной концерт, в котором участвовали ученики нашей музыкальной школы. Концерт должен был состояться в ДК и в тот же день повториться в другом посёлке - Михайловке. В концертную программу в основном отделении, фортепианном, включили и меня как исполнителя «Сурка» Бетховена и «Этюда» Черни.

Лариска, которая пока играла «Чижика-Пыжика», завидовала мне и дулась. Маргарита Степановна (Марго) поручила Лариске читать стишок: «Она лилась концертным залом, // Как льются воды в водоём...»

«Она» - конечно же, музыка.

Марго была хорошим педагогом, добрым и отзывчивым человеком, но неважной скрипачкой. Виталик говорил, что скрипка в руках Марго «не поёт ангельским голосом, а надсадно ревёт, как бензопила». Ещё Марго была вспыльчива и гневлива.

- Своих учеников я секу розгами, - заявила она на первом же родительском собрании. - Так что от каждой семьи - по возу берёзовых прутьев. Сдавайте заранее, мне их ещё вымачивать.

Разумеется, заведующая шутила. Однако те ученики, которым случалось увидать её в гневе, всячески старались не допустить повтора.

Лариска, получив творческое задание, на радостях вызубрила свой стишок так, что свободно могла переставлять слова в предложениях и слоги в словах. Но всё равно она мне завидовала.

- Ленка Ракитина сказала, что твой «Сурок» - легкотня, - заявила она. - Я уже через пару месяцев смогу его сыграть.

Леночка Ракитина, кагебешника дочь, была постарше нас: она училась в третьем классе музыкалки.

- Ага. Зато «Этюд» Черни - произведение сложное, на мелкую технику, - небрежно заметила я, повторив слова Марго. Чем «мелкая» техника отличается от «крупной», я понятия не имела.

- Все этюды - фигня, - раздражённо сказала Лариска. - Сложные произведения - это симфонии, сонаты... и эти, как их... либретты. По' няла?

Я пожимала плечами: зачем спорить, расстраивать подружку? Я знала, что хорошо выступлю. Виталик каждый день со мной репетировал. В последнее время он был мною доволен. Говорил, что я не имею права сбиться, как бы меня ни отвлекали.

- Ты должна играть, даже если потолок обваливаться начнёт или здание загорится, - настраивал меня Виталик.

Ближе к концерту начались репетиции - прямо в концертном зале, чтобы мы «прочувствовали его энергетику, его магнитику», как говорила Марго.

На первой репетиции я быстро отыграла свою программу, а Лариска прочла - нет, оттарабанила стишок, - и мы покинули зал.

Главной достопримечательностью обветшалого ДК был просторный чердак. Мы отправились прямиком туда. Поднимались по винтовой лестнице над открытым пролётом, как каскадёры: карабкались вверх, находясь по ту сторону перил, над пропастью!

Высота ДК - это, конечно, не высота современного супермаркета. Но её вполне хватило бы для того, чтобы пробить себе череп или сломать позвоночник, упав в пролёт. Однако, как и в случае с горной речкой, это не отпугивало.

Чердак запирался на замок, но «музыканты» давным-давно его разбили, а потом приставили на место, будто он целёхонький. Мы вошли в сырое, сумрачное царство и долго бесились, гоняя голубей. Потом вылезали на крышу, смотрели на посёлок с головокружительной, в целых три этажа, высоты. Оттуда, сверху, было видно, что крыша моего деревянного дома совсем облупилась, и что дворовая клумба, ещё в сентябре остриженная, без единого цветка похожая на ежа, выглядит убого, а Свалка - страшно.

По двору шёл, вернее, полз Генка, волоча почти по земле полную сумку молочных бутылок. Тётя Валя послала его в магазин. А ему неохота, лень, и сумка руку оттягивает...

- Генка-а-а! - крикнула я во всё горло.

Генка остановился, заозирался, задрал голову вверх, туда, где провода - но так и не понял, откуда его зовут. И, покрутившись на месте, побрёл дальше, а мы с Лариской расхохотались. Потом снова вернулись на чердак и топали, прыгали, смеялись. И жирные голуби шугались из-под наших ног.

Тем временем в концертном зале штукатурка с потолка падала на клавиши и слышны были хохот, клёкот и множественное хлопанье крыльев.

Набесившись, мы стали спускаться, так же, как и поднялись - по ту сторону перил. Вдруг дверь зала отворилась, гулко стукнув, в холл пулей вылетела Марго, пересекла пролёт и зачем-то понеслась по ступенькам наверх. Мы быстро перелезли через перила и замерли на месте.

Марго, перескакивая через ступени, приближалась. Я подумала, что бежит она в точности как рогатый жук с тяжёлым панцирем, которого мы с Витькой поймали прошлой весной и «дрессировали», заставляя бегать по ладони. Он был такой огромный, весь словно бронированный - не жук, а космический пришелец. Пытаясь взлететь и удрать от нас, он тяжело разбегался, медленно, но неуклонно набирая скорость. Но тут ладонь заканчивалась, и Витька, подставив палец, гнал его в обратном направлении. Жук бегал, пока не выматывался и не застывал, потускнев, превратившись в камешек или жёлудь.

Марго бежала, как жук: низко наклонив голову, тяжело, но быстро. Я стояла к ней ближе и первая получила тяжелого шлепка, от которого проскакала, как козочка, целый пролёт, держась за задницу. А Марго подлетела к Лариске, и, схватив её за плечи и несколько раз хорошенько тряхнув, тоже спустила с лестницы. Лариска заорала дурным голосом (в то время как я перенесла заслуженное молча).

- Вы мне родинку содрали! - вопила Лариска.

- Так тебе и надо, - успокаиваясь, произнесла Марго. - Потребуется - ещё одну сдеру!

- Вы не имеете права! Я нажалуюсь...

Тут Лариска запнулась: ей, сироте, живущей с бабкой, жаловаться особо и некому. Марго, очевидно, вспомнила об этом.

- Идите в зал, - проговорила она уже более мягко. - Товарищи слушали ваше выступление - вот и вы их послушайте. Вперёд, бандитки, - и, взяв нас за руки повыше локтей, отконвоировала в зал.

- И учтите, - строго предупредила Марго, прежде чем запустить нас внутрь, - если я ещё хоть раз вас увижу до концерта, кроме как на сцене, или услышу от вас хоть какой-то шум, и, тем более, жалобы на вас... Пеняйте на себя. Поняли?

Мы, потупившись, кивнули.

- Что ж, я предупредила, - резюмировала Марго. И мирно добавила:

- За трёпку не серчайте.

Все следующие дни мы готовились к выступлению . Я уже могла сыграть свои пьески с закрытыми глазами, а Лариска - прочитать весь стишок, дублируя каждый нормальный слог паразитическим, состоящим из согласной «с» и предыдущей гласной:

Онаса лисиласась косонцесертнысым засалосом,

Касак льюсютсяся слёсёзысы в восодосоёсём,

Иси тросогасатесельносо расасскасазасаласа,

Касак мысы твосорисим иси касак жисивёсём...

После того, как все отыграли, отчитали, отпели, мы с Лариской спустились во двор. Потихоньку темнело. Окна ДК были ярко освещены. Марго и другие преподаватели, покончив с нами, занимались подготовкой к концерту. В последнее время все они были какие-то дёрганые.

Во дворе упражнялись в стрельбе пацаны, тоже «музыканты». Они стреляли из рогатки, стараясь попасть в круг, нарисованный мелом на стволе огромного дуба. Я, со своим «цыганским счастьем», оказалась на огневом рубеже. И случилось то, чего больше всего боялся Виталик: прямо мне в глаз аккуратно влетел камешек.

Повезло: сработал инстинкт, и я вовремя успела зажмуриться. Всё равно боль была ожогу подобна. Лариска бросилась ко мне. Она отнимала от лица мою ладошку, пыталась насильно открыть глаз, вокруг которого расцветал пухлый красноватый ободок, и бормотала:

- Покажь, покажь... Холодное, приложь холодное...

Сдёрнув с шеи шнурок, на котором болтался ключ от дома, Лариска приложила его к раненому месту. Ключ приятно холодил, усмиряя боль. Мальчишки, опустив рогатки, сконфуженно топтались на безопасном расстоянии.

- Это не я... А кто - не знаю, не видел... - забубнил мой бывший одногруппник, конопатый Славка. Когда-то он отлупил моего жениха Владика, и с тех пор отношения у нас были натянутые. Теперь Славка, драчливый мальчик, когда-то учивший меня завязывать шнурки, играл на скрипке, даже был «первой скрипкой» в самопальном оркестре Марго.

И другие мальчишки, сгрудившись возле Славки, загалдели:

- И не я... И не я... Это кто-то нечаянно...

- За нечаянно бьют отчаянно! - злобно заорала я, поворачиваясь к ним. - А за рогатку - руки выдирают!

Мальчишки испуганно попятились.

- Щас сгоняем до почты, принесём доски с гвоздями и об вас поломаем, - поддержала меня Лариска.

Тут во дворе появился знакомый рабочий, у которого была необычная и красивая фамилия: Нефоростов.

Когда мне было четыре года, я допрашивала маму:

- Мама, а вы с Виталиком - начальники?

- Да, доченька, - чуть улыбнувшись, отвечала мама. - Мы большие начальники. Особенно Виталик.

- А папа Леночки Ракитиной - начальник? - не унималась я.

- Да, начальник. Самый главный на Пристани.

- А дядя Яша - начальник?

- И дядя Яша - начальник.

- А Нефоростов?

- Нет, доченька, - покачала головой мама. - Он простой рабочий.

И я представила, как Нефоростов работает: таскает какие-то ящики, покачивается под их тяжестью, пыхтит от натуги. А мама, Виталик, дядя Яша и папа Леночки Ракитиной, сидя на длинной скамье, отдают ему команды: «Давай тащи... ставь сюда... отнеси туда...»

Мне стало так жалко Нефоростова, что я расплакалась.

- Значит, вы все - начальники, а он один работает? Как же он, бедненький, справляется? - всхлипывая, спрашивала я у мамы, удивлённой такой неожиданной реакцией. - Ему совсем никто не помогает, да?

И мама, расчувствовавшаяся, гладила меня по голове и мягко говорила:

- Ну что ты, Танечка! Помогают, конечно. И потом, знаешь, какая у него высокая зарплата. Он ведь слесарь высшего разряда.

Действительно, Нефоростов был рукастым, умелым. Нам с Генкой он смастерил чугунные санки с удобным деревянным сидением.

Я успокоилась только тогда, когда мама пообещала, что они с Виталиком, дядей Яшей и Леночкиным папой наберут других рабочих, а Нефоростова сделают тоже каким-нибудь начальником. Ведь он уже старенький - пускай сам покомандует!

Наверное, мама рассказала Нефоростову тот эпизод, потому что он сходу яростно вступился за меня: отнял рогатки и отлупил моих обидчиков, так что нам с Лариской не потребовались доски с гвоздями.

Рабочий ушёл. Пацаны, сидя на траве, ревели, размазывали грязь с соплями и угрожали, что «всё расскажут».

- Кто первый расскажет - ещё поглядим! - звонко крикнула Лариска.

Обгоняя друг друга, мы ринулись в ДК, топоча по лестнице, поднялись на третий этаж и ворвались в кабинет Марго. Там, помимо заведующей, находился молодой длинноволосый преподаватель хорового пения, появившийся в школе недавно.

- Дети должны разучить «Помни, как гремели орудий раскаты», -повелительным тоном говорила Марго.

- Может, «Мечтал смычок скрипичный в концертах выступать»? -возражал длинноволосый. - Такая добрая детская песенка. А «Помни...» мы лучше на девятое мая разучим.

Марго только открыла рот, как заметила на пороге нас. Её прищуренные глаза, пробежав по всей группе, остановились на мне. Брови приподнялись домиком. Со страхом я наблюдала, как крыша домика ломается, и между бровей заведующей ложится суровая складка.

- Каткова, - накалённым тоном обратилась ко мне Марго. - Я же тебя предупреждала: если ещё раз увижу тебя или услышу...

- Я ничего не делала! - заорала я. - И никого не трогала! А они - из рогатки, в глаз!

- И мы никого не трогали, - вразнобой затрубили мальчишки. - За что нас побили?

- Они Таньке из рогатки в глаз пульнули, - вмешалась Лариска. - Я свидетель!

- Ха! У нас нет рогаток! - злорадно произнёс Славка. И развел руками, и вывернул карманы школьных брюк, показывая: нету!

Конечно, ведь Нефоростов отобрал у них рогатки.

Однако и улик теперь у меня не было никаких!

- Она сама себе глаз подбила, - ныли мальчишки.

- Как унтер-офицерская вдова - сама себя высекла? - развеселился длинноволосый преподаватель.

- Нет! Это они! - крикнула я и возмущённо топнула ногой.

- Баста! - завопила вдруг Марго, вскакивая с места.

Подлетев ко мне вплотную, она остановилась - малорослая, мне вровень, - и тоже топнула ногой.

- Каткова! - взревела Марго. - Каткова-а!

Её лицо, казалось, вот-вот лопнет, точно спелый помидор.

- Ты снята с концерта! - выкрикивала Марго, смешно подпрыгивая и гримасничая, багровая от шеи до бровей. - Допрыгалась! Я ведь предупреждала! И уйди с моих глаз, уйди немедленно, не то меня хватит инфаркт!

Мы попятились, покинули кабинет Марго и, стараясь не топать, тихо спустились по лестнице. Все были подавлены, ребята уходили поспешно, опасаясь, что Марго может передумать и наказать их тоже, за компанию.

Когда Лариска утешала и жалела меня, я лишь отмахивалась с показным равнодушием. Видали мы этот концерт! Да не концерт-то и был...

Но начинался новый день, и Виталик принимался со мною репетировать. Звуки пьес, отточенных, отыгранных до автоматизма, раздавались в нашей общежитской гостиной. И во дворе их было слышно. И, боюсь, даже в ДК...

Я не рассказала дома о случившемся. Даже не знаю, в чём страшнее было бы признаться Виталику: что меня сняли с концерта или что мне чуть не выбили глаз.

Было понятно, что скоро всё раскроется и меня неизбежно накажут. Мама и Виталик так радовались, так ждали моего концерта - они даже с работы заранее отпросились! И этой радости вскоре предстояло смениться жестоким разочарованием - из-за такой сволочи, как я...

- Внимание! - провозгласила мама за вечерним чаепитием. - Стихи, посвящённые юной пианистке!..

И, торжественно вытащив из тумбочки - не стихи, а целую поэму, занявшую аж тетрадку, даже с собственными цветными иллюстрациями, - мама принялась декламировать:

Мой друг! Коль сел ты за фо-но[17],

Не нужно пялиться в окно,

Вздыхать и ёрзать, и чесаться,

На каждый шорох откликаться.

И не сиди с таким лицом,

Как будто все виновны в том,

Что ты - несчастный раб в цепях -

У пианино здесь зачах...

Мы с Виталиком захихикали. Стихи были смешные, и они нисколько не возвеличивали меня - напротив, подтрунивали, обыгрывая мою лень и изначальную неумелость. Но ведь это когда было. Сто лет прошло... вернее, целый учебный год! Как бы блистательно я сыграла сейчас!.. Если бы... если...

Соседей в страхе чтоб держать,

Тебе лишь стоит заиграть:

Услышав звуки ля-минор,

Они с тоски бегут в кино, -

Продолжала тем временем «закручивать» мама.

Твою заслышав сонатину,

Мычит от ужаса скотина!

Звучит несчастный полонез,

Как будто вместо рук - протез!

Тут Виталик расхохотался - и я тоже засмеялась, живо представив скотину, напуганную моей игрой... Стихи мне очень понравились. И даже несущественные огрехи (такие, как «протез» в единственном числе «вместо рук» - во множественном) впечатления не портили.

С портрета смотрит Иоганн Бах.

Немой укор в его глазах.

Бетховен, Моцарт и другие

Заткнули уши, как живые.

И только мама верит свято,

Что эта крепость будет взята!

Настанет день - прорвёшься ты

К вершинам маминой мечты! -

Звонко и прочувствованно закончила мама.

И мы зааплодировали - Виталик в восторге, а я в ужасе. Только теперь до меня дошло, наконец, что я натворила.

В эти дни мы с Лариской опять оказались на задворках школы, только на этот раз с Витькой. Он проспал первый урок и неспешно шёл в школу ко второму, - а тут мы, снова освобождённые от физкультуры. И больше никого, только мы - и гора никому не нужной бумаги.

У Витьки были спички, и он быстро развёл костерок между несколькими крупными камнями. Первая спичка сломалась, но уже вторая весело пыхнула и, не погаснув в первые три секунды, передала нетерпеливый огонёк пригоршне сухих веточек и груде макулатуры.

Потом мы сидели вокруг огня и грели руки. Даже Лариска робко протянула вперёд свои узкие, перемазанные землёю ладошки.

Рядом с Витькой всегда было спокойно. Витька был не мальчик, а мужичок: деловитый, надёжный. Главное же - он ничего не знал о моих проблемах, поскольку в музыкалке не учился, а мне сейчас меньше всего хотелось говорить и думать о предстоящем концерте, о сцене, на которой меня не будет...

Я чувствовала, что Лариска, сидевшая рядом со мной, тоже расслабляется, пригревается.

- Надо бы большой костегок летом запалить, - произнёс вдруг Витька.

Было что-то уютное и домашнее в Витькиной картавости. И в груди потеплело, сладко заныло от предвкушения. А что - и устроим ведь!

- А где? - тихонько спросила Лариска.

- Напгимег, на пигсе. Где ялы гниют без пгисмотга, - несколько секунд подумав, ответил Витька. - Там тгава сухая, гогит хогошо, а тушить легко - озего гядом...

- Точно, - воскликнула я. - Витька, какой ты молодец!

- Возьмём Генку, - размышлял вслух Витька. - И Тишку... Или стгусит, как ты думаешь?

- Конечно, струсит, - кивнула я. - Но всё равно - возьмём Тишку. А ещё - Ярека! Его привезут на следующее лето... Возьмем Ярека, а, Витька? - спрашивала я, с тревогой заглядывая в конопатое лицо приятеля: вдруг он против?

Однако Витька благодушно кивнул:

- Ягека так Ягека.

- И меня, - тихонько попросила Лариска. И уткнулась подбородком в острые коленки.

- А ты не стгусишь, не забоишься? - строго спросил Витька.

- Не-а, - Лариска покачала головой, - честное октябрятское!

Витька снисходительно кивнул:

- Ладно... Уговогила!

В ДК репетировал хор. Дети разучивали песенку о том, как «мечтал смычок скрипичный в концертах выступать...» Хористы завершат концерт.

Самое обидное то, что песенка мне нравилась. Но меня, как наказанную, в хор не включили. Зато Лариска пела «второе сопрано», горделиво стоя в первом ряду. Как будто это не она собиралась отколотить обидчиков досками с гвоздями, не она подстрекала жаловаться Марго...

Я слонялась по ДК, чувствуя себя так, как мог бы чувствовать приговорённый к смертной казни головорез. Стал бы он просить о пощаде? Вот и я не попрошу!

В холле появились двое рабочих. За ними деловито семенила Марго.

Они поднялись по винтовой лестнице и скрылись наверху.

Судя по звукам, которые доносились с верхотуры, рабочие вешали на чердачную дверь новый замок, а Марго руководила. Потом она спустилась и наткнулась на меня.

- Ну что, Каткова, - произнесла Марго мирно, хотя не без злорадства, - чердак-то закрыли! Как вы с Коровиной будете голубей гонять?

Я пожала плечами. Мелькнула надежда: может, отменит наказание? Нет, никогда. Все уже перепланировано, переобустроено. И «Сурка» поручили играть другой девочке...

- ...Как же так, сразу двое заболели, - сокрушалась Марго через два дня (я отиралась поблизости, за колонной). - У нас и так мальчишек мало...

Дальше - приглушённое «бу-бу-бу»: длинноволосый хорист говорил что-то, понизив голос.

- Вы думаете? - переспросила Марго. - Что ж... другого выхода, похоже, нет.

И она на весь холл рявкнула:

- Каткова!

Пришлось мне появляться из-за колонны.

- Иди сюда, - поманила Марго. А когда я подошла, сурово проговорила:

- Придётся полагаться на тебя, безобразница. У нас мальчишки разболелись, а их и так в хоре мало. У тебя голос... - Марго запнулась, но нашла нужное слово: - Хулиганский. Споёшь за мальчика?

Я поспешно закивала: конечно, спою! Вдруг стало страшно, что она передумает, и даже эту последнюю надежду отнимет у меня!..

Заведующая хмыкнула.

- Ну, тогда иди, репетиция начинается, - велела она и подтолкнула меня к сцене.

Тут-то бы мне и взмолиться: дорогая Маргарита Степановна, позвольте мне сыграть, я мечтала об этом всю жизнь!.. Но ничего такого я не сказала, а деловито протопала на сцену .

Лариска встретила меня приторно-радостной улыбкой и возгласом: как, Танька, и ты будешь петь?.. А шанс был упущен - и оказалось, навсегда. Ни одного выступления в своей жизни я больше так не ждала, как того, которого меня лишили.

Музыканты не ударили в грязь лицом: после каждого номера зрители подолгу аплодировали. И только мама с Виталиком, сидевшие во втором ряду с Ларискиной бабушкой, всё больше мрачнели по мере того, как программа близилась к завершению. А ведь с утра в день концерта они просто светились...

У меня в душе был мрак кромешный. И стыд.

После того, как все отыграли, на сцену поднялся хор. Мы ладно спели - и я пела, мальчишеским хулиганским голосом. И даже солировала отдельные фразы.

Потом Лариска выдвинулась из хора и с чувством прочла:

- Онаса лисиласась косонцесертнысым засалосом...

Тут она испуганно ойкнула и закрыла рот ладошкой.

Из зала донёсся радостный шум, мальчишки захохотали, а Ларискина бабушка посуровела.

Лариска покраснела, собралась и начала заново:

Она лилась концертным залом,

Как льются воды в водоём,

И трогательно рассказала,

Как мы творим и как живем.

Она сейчас смычками пела

О близком нам, о дорогом,

И этот вечер в зале белом

Согрет её живым теплом![18]

На этот раз ей дружно хлопали - все, даже мои грустные родители.

Хорошо, что времени на объяснения почти не оставалось. «Меня сняли с концерта... Я больше не буду...» - «Да-а, мы уже поняли... Вечером дома поговорим!» Нас загоняли в автобус. Пора было ехать в Михайловку.

Я видела, как моя расстроенная мама подошла к Марго, и та, жестикулируя, принялась ей что-то объяснять. О чём они говорили, я не слышала, но догадывалась. Мы с Лариской сидели в автобусе на заднем сидении и, болтая ногами, поедали булочки, которые нам раздали перед дорогой, - сухпаёк.

И вдруг стыд и страх испарились куда-то!

Автобус по тряской дороге вёз в Михайловку. Иногда мы с мамой и Виталиком проезжали здесь, следуя на дальний пляж, делали остановку, собирали облепиху в большую стеклянную банку. Мама готовила из облепихи варенье и сиропы, которые были, по её словам, «безумно вкусными и полезными».

После первых заморозков облепиха, конечно, не уцелела. Да и в другое место нас привезли. Там был Дворец Культуры, где нам предстояло выступить.

- ...Зал - битком, - оживлённо говорила Марго, и глаза её лихорадочно блестели. - Не подведут ли дети?

- За хор даже не беспокойтесь, - отвечал длинноволосый хорист.

Пока другие дети, выбравшись из автобуса, осматривались по сторонам, мы уже нашли кое-что. А именно - ручеёк. По бережку его росла, чуть тронутая изморозью, ярко-красная ягода. Не факт, что волчья. Нас учили, что нельзя есть незнакомые дикорастущие ягоды. Однако мы же их ели - постоянно! И хоть бы хны.

Потянувшись к кусту, Лариска потеряла равновесие и, заорав, ухватила меня за руку и потащила за собой.

Осень в наших краях была непредсказуемой, но не безжалостной. Несмотря на конец октября, на нас не было теплых курток. Только вязаные кофты поверх школьных платьиц с белыми фартуками. А на ногах - белые колготки и сандалики. Всё же концерт как-никак.

Мы были нарядными, оживлёнными, разгорячёнными. И мы искупались в ледяном ручье перед самым концертом.

Марго рыдала, размазывая слёзы вместе с тушью. Молодая учительница музыки и ещё какая-то тётка деловито растирали нас ветошью, принесённой из ДК. Хоть мальчишек и отгоняли от автобуса - нашего с Лариской «карантина», они всё равно заглядывали в окна и гримасничали. Особенно настырно лез к автобусу конопатый Славка, он даже на плечи приятеля забрался.

Мокрые вещи сушились на печи в подсобном помещении ДК. Мы с Лариской сидели в одних трусах, и чужие женщины растирали нас сухими и жёсткими тряпками, а потом переодевали в клубный реквизит для спектаклей. Лариске достались бальное платье кремового цвета и сапожки с оторочкой из искусственного меха, а мне - костюм Кота в сапогах: блузка, жилетка, шаровары и сапоги-ботфорты. Мы с интересом осматривали себя и друг друга и, наконец, повеселели.

И Марго успокоилась. Пока она плакала, мы всё ждали - что последует? Вот она достала из сумочки пудреницу, заглянула в зеркальце, провела по носу и под глазами бархоткой, и её лицо снова приобрело волевое выражение. Подойдя к нам, Марго произнесла сухо и официально:

- Из автобуса ни шагу! Когда вернёмся, я доложу о вашем безобразном поведении директору общеобразовательной школы.

Мы зашмыгали носами. С концерта нас сняли, теперь и в хоре мы не поём, и Лариска стишок не читает - так это, оказывается, ещё полбеды! Нас ждёт суровое наказание - а меня только-только приняли назад в октябрята!

- Не смейте реветь, лживые девчонки! - рявкнула Марго. - Я не верю вашим слезам ни на копейку!

И она ушла, и все ушли, только водитель остался, видимо, за нами присматривать.

Отсюда, из «карантина», нам казалось, что концерт продолжается уже целую вечность. Сколько мы тут просидели - час, полтора? Водитель дремал, откинувшись на спинку своего кресла. Мы видели только его неподвижную спину и затылок. Сидеть на одном месте было невыносимо...

И мы удрали - без разрешения покинули автобус! Водитель даже ухом не повёл.

Как преступников на место происшествия, нас тянуло в концертный зал. Туда, где выступали наши ребята и где находилась суровая, измученная нами Марго. Однако найти проход за кулисы оказалось непросто.

- А вы тоже выступаете? А что это за костюмы у вас? Какие-то странные, - удивилась женщина, попавшаяся по дороге. Впрочем, одного нашего кивка - «да, выступаем» - ей хватило, чтобы больше не задавать вопросов. Женщина, спешившая по своим делам, показала нам дорогу в закулисье, и мы оказались по ту сторону занавеса.

Концерт заканчивался. До нас донеслись бодрые звуки рояля, а потом детский хор запел:

Мечтал смычок скрипичный

В концертах выступать.

Имел он слух отличный

И нотную тетрадь.

Вот только он вначале

Не ладил со струной,

С ним вместе уставали

Соседи за стеной...

Мы с Лариской подобрались вплотную к красному занавесу и тихонько слушали. Хор пел так хорошо, так слаженно, что захотелось разреветься от зависти. Перехватив взгляд Лариски, я поняла: ей тоже завидно. И - она снова что-то задумала.

- Ну, пощиплем их? За жопы, - свистящим шёпотом произнесла Лариска. - Ты - с того конца! - И она бесшумно метнулась к левому краю сцены.

Я шмыгнула на «правый фланг». Оказавшись там, ощупала бархатный занавес и то, что за ним, нашла живое, плотное и ущипнула. Раздался короткий удивлённый вскрик. И тут же с «левого фланга» пискляво отозвалось: «Ой-ой!»

Беззвучно смеясь, мы с Лариской устремились навстречу друг другу, нащупывая чужие попы и благословляя их крепкими щипками. А хористы, стоявшие в ряду, поочередно охали и подпрыгивали, вызывая смятение на сцене и гогот в зале.

Наконец, добрались до центра хоровой экспозиции. Там стояла сама Марго, исполнявшая мою партию (мальчишескую, «хулиганскую»). Её мы ущипнули одновременно с двух сторон. Марго басовито вскрикнула, сунула обе руки в портьерную щель, расположенную как раз за её спиной, и выволокла нас с Лариской, одетых в сценические костюмы.

В зале загремели аплодисменты. Зрители вскакивали с мест, выкрикивали что-то, топали и хлопали, а Марго, красная от ярости, через всю сцену тащила нас к выходу, держа за шкирки, как котят.

Повезло, что нас не выдрали прямо в зале. Хорошая выдержка оказалась у заведующей.

13. В ожидании лета

Марго почему-то не рассказала о щипках за кулисами и купании в ручье, но мама и Виталик всё равно долго не разговаривали со мной. Потом, казалось, все отошли. Уже и Марго, как ни в чем не бывало, понукала нас с Лариской. Мы же были просто шёлковые.

Однако спустя неделю, когда шли занятия в школе, в класс заглянула старшая пионервожатая Раиса, сорокалетняя тётка, и сообщила:

- Каткову кличут к завучу.

«Нажаловалась-таки», - с неприязнью думала я о Марго, покидая класс. Лариска проводила меня тоскующими глазами.

Оказалось, всё не так. В кабинете у завуча я застала Славку и ещё одного мальчишку из музыкальной школы. Они переминались с ноги на ногу перед начальственным столом и ныли:

- Это не мы, Юлия Игнатьевна... Чесслово, не мы...

Когда я вошла, все повернулись в мою сторону. Мальчишки смотрели затравленно .

- Расскажи-ка, Таня, - обратилась ко мне Юлия Игнатьевна, мягкая, интеллигентная женщина средних лет, - что у вас произошло. С завода приходил рабочий, он говорит, что тебя обидели эти мальчики.

Славка злобно косился на меня, не ожидая пощады: сейчас в дневнике запись сделают, на линейке пропесочат... а дома - ремень, как завершающий аккорд.

Моё внимание привлекли предметы, лежащие перед Юлией Игнатьевной - рогатки, конфискованные у ребят и принесённые в школу рабочим. Эти дурни вырезали на них свои имена, фамилии и даже класс, в котором учились, - 3«Б»!

Я было улыбнулась, но спохватилась: смешки могут быть расценены как неуважение. Лицо заведующей, обычно доброе, красиво-округлое, сейчас было суровым, даже страшным. Наверное, такие лица у судей (я некстати вспомнила, как меня чуть не посадили в тюрьму из-за кражи спичек).

- Говори, не бойся, - повторила заведующая. - Кто в тебя стрелял?

Я повернулась к Славке и другому мальчику. Оба тут же опустили глаза.

Неожиданно для всех, и для себя тоже, я проговорила:

- Нет, это не они.

Мальчишки подняли головы. В их глазах были удивление и надежда.

- Как прикажешь тебя понимать, Таня? - заведующая ещё больше нахмурилась. - Взрослый человек, заступившийся за тебя, - он что, врёт?

- Нет, он не врёт, - заговорила я, быстро и сбивчиво. - Мне действительно попали камешком в глаз. Было ужасно больно. А этот человек, знакомый, - он заступился и наказал этих мальчиков, потому что увидел у них рогатки. Они стреляли по мишени на дереве... Мне не надо, - я готова была разреветься, - чтобы кого-то наказывали из-за меня. А вдруг это не они?

Брови Юлии Игнатьевны разъехались и заняли свои привычные места на лице. Я вспомнила рассказы о том, что сын Юлии Игнатьевны рос хулиганом и стал уголовником, потому что она была с ним «добренькой» и баловала его в детстве.

Мальчишки сейчас смотрели на меня прямо, а не исподлобья. И все меня слушали.

- Не хочу новой несправедливости, - всхлипывая, говорила я. -Когда я пожаловалась заведующей музыкальной школой, что мне попали камнем в глаз, она сняла меня с концерта! И все играли пьесы, а я не играла, и мои родители зря отпрашивались с работы. А разве я виновата, что мне чуть не выбили глаз?

Разревелась-таки. Юлия Игнатьевна, большая и громоздкая, выбралась из-за стола, обняла меня и принялась утешать.

- Я поняла, Танечка, - проговорила она растроганно. - Ты не хочешь, чтобы ребят наказали несправедливо.

- Не хочу, - рыдала я, - не хочу!..

- Видите, - сурово заговорила Юлия Игнатьевна, обращаясь к мальчишкам. - Перед вами - честная и справедливая девочка. Вот с кого вы должны брать пример! Ради Тани я прощаю ваши выходки. Но - в последний раз!

Оказавшись в коридоре, мы с мальчишками какое-то время шли рядом и молчали. Перед тем, как свернуть к своему классу, Славка остановился и мрачно глянул на меня... «Это не он», - решила я. И сразу стало как-то спокойно и легко.

- Это было нечаянно. Я не в тебя целился, - басовито и грустно произнёс вдруг Славка.

Я впервые заметила, что он картавит, как Витька. Конечно, ведь Славка - Витькин двоюродный брат! А я и забыла.

- Я стгелял в Лагиску, - продолжал Славка. - Ты мне давно уже не интегесна...

Произнеся эти слова, Славка повернулся и побрёл на урок. Низкорослый приятель потрусил за ним следом. И я, в отличном настроении, тоже вернулась на урок.

Зимой главной радостью был каток. Его заливали на пустыре у подножия холма, на котором стояли наше и Дворянское общежития. Приезжала машина с бочкой, из салона вылезал рабочий, разматывал шланг и крепко держал его, направляя струю воды на тот или иной участок предварительно расчищенного пустыря. Морозец схватывал политую землю довольно быстро, и она покрывалась плотной ледяной корочкой. Тогда к работе подключались дети. Пока лёд не затвердел, они спешили его выровнять, сточить лопатами комки.

Старшеклассники притащили из парка две скамейки, выкопав их вместе с бетонными основами. От ДК каждый вечер доносилась эстрадная музыка. Горел единственный фонарь.

Каждый день каток нужно было расчищать от снега, заливать водой облысевшие участки, и даже - адская пытка! - выдирать окостеневшими пальцами из прорех во льду пожухлую травку. Дети приходили на «субботники». С утра на катке трудились те, кто учился во вторую смену, а после обеда - учившиеся в первую. Тунеядцев не допускали к вечерним катаниям. Вот почему все, даже халявщик Генка, тоже выпросивший у кого-то старенькие коньки, беспрекословно убирали каток - или хотя бы делали вид, что убирают, беспорядочно махая вениками и изображая активность. Главное - чтобы их участие в уборке было замечено.

Любителей покататься за чужой счёт на входе ожидали железная рука, придерживающая за плечо, и суровый голос активиста, сообщавший:

- Не убирался - иди гуляй!

И неудачники вынуждены были гулять по пустырю, завистливо прислушиваясь к счастливому шуму и грохоту, доносившимся с катка. Впрочем, у них была возможность всё исправить, притом уже назавтра. Я, кстати, сама однажды проспала утреннюю уборку, и вечером меня не пустили на каток...

В новогодний вечер мы гуляли допоздна, не торопились домой. Я уже даже знала, что мне подарит Дед Мороз (лыжи!), и примерно представляла, как пройдёт праздник. Мама напекла воздушных плюшек в сахарной пудре (я помогала готовить тесто) и сочинила очередные стихи. Дарение подарков она обычно сопровождала оправдательными виршами, якобы от лица Деда Мороза:

Хотел подарки подороже

Я всем вам к празднику купить,

Но нас, Морозов, боже-боже,

Успели премии лишить!

Не выполняешь план по снегу -

Уже попал на карандаш!

А много снега - враз «телегу»

В обком накатит дворник ваш!

Морозом нынче быть накладно...

Пойду-ка лучше в ЖЭК служить,

Чтобы исправить двор нескладный

И все канавы вам зарыть!

...Мы с Генкой возвращались с катка. На ногах были коньки, так что мы шли неуклюже, балансируя, чтобы не поскользнуться, переставляя ноги «ёлочкой». Вот Дворянское общежитие с празднично освещёнными окнами, а за ним и наш дом.

- Генка, - сказала я, - знаешь, что Витька придумал? Как лето настанет, говорит, давайте подожжём траву у озера, где ялы.

Было темно, но я представила, как оживилось Генкино хмурое лицо.

- Чётко, - откликнулся он. Это означало: классно, здорово.

- Теперь главное - дожить до лета, - пафосно резюмировала я.

Генка искоса глянул и обронил:

- Ну дык мы живучие...

В Дворянском общежитии на первом этаже обитал наш враг Герцог. Поравнявшись с его окном, мы заглянули в комнату. Хозяин был дома. Он только что включил телевизор. На экране шли помехи, и Герцог крутил тумблер, пытаясь настроить канал. Посреди комнаты стоял накрытый стол, который украшали шампанское, разноцветные салатницы и торт. В углу пристроилась наряженная ёлочка. Занавеска была отдёрнута, форточка открыта: комната проветривалась.

За Дворянским, в тёмном перекопанном парке (мама говорила, что там водится Дикий Вепрь Ы), валялись рубленые еловые ветки. Их откромсали от слишком больших ёлок, чтобы эти ёлки пролезли во входные двери. Мы подобрали подходящую по размеру ветку, соорудили из неё «ёлку» и принялись «наряжать»: прикрутили к лапам проволокой шишки, завернутые в блестящую мишуру, разбросанную повсюду. Дивно смотрелись комья окровавленной ваты, подобранной возле подвала, украшенного жуткой вывеской: «Зубоврачебный кабинет». С тех пор, как над входом в подвал появилась эта вывеска, оттуда постоянно слышался зудящий звук бормашины, а у входа валялась вата. Сейчас она должна была сыграть роль снежка на нашей «ёлке». Цепь из туалета сошла за гирлянду, а на верхушку мы торжественно водрузили дохлого нетопыря. После чего наше сооружение было аккуратно, почти бесшумно, просунуто в форточку Герцога и со свистом влетело в комнату.

Раздался грохот - что-то упало, и звон - что-то разбилось. А потом наступила тишина.

Мы с Генкой замерли, скрючившись под окном, стараясь не дышать. Несколько минут показались бесконечными. А потом...

Дверь подъезда с грохотом отворилась - и появился Герцог в мокрой и грязной одежде. Герцог держал нашу «ёлку» в вытянутой руке. Он крутил головой, высматривая нас. На его лице была только слепая, энергичная злоба.

Герцог стоял под фонарём, а мы сидели во тьме. Разглядеть нас Герцог не мог, да и вряд ли вообще видел. Но страх сорвал нас с места.

Мы с Генкой ринулись бежать, на коньках, как и были. За Дворянским общежитием, теряясь среди чёрных кустов, проходила канава с трубами на дне. Недолго думая, мы спрыгнули в канаву и поползли по-пластунски.

На весь парк разносился скрежет - это мы задевали коньками трубы, а над канавой, словно военный прожектор, блуждал луч карманного фонарика. Герцог разыскивал двоих несчастных нашкодивших детей! Напуганные, мы ползли и ползли, а когда видели, что пронырливый луч забегает вперёд и поджидает нас там, поворачивали назад.

Но всё-таки мы выбрались из этой канавы. Луч фонарика по дороге отстал, заблудился в парке. Мы оказались возле почты с освещёнными окнами и решили зайти. Почтальонша тётя Нина и её дочка Маринка часто засиживались допоздна.

Когда мы вошли, с трудом отворив примерзшую дверь, тётя Нина деловито сортировала бандероли. Нам она хмуро кивнула. Маринка, вялая и скучная, скособочившись, сидела за столом, на котором стояли в ряд чернильницы и валялись пустые бланки. Перед нею лежало печенье в обёртке, но Маринка его не грызла. На нас с Генкой Маринка даже не взглянула.

- Чего это она? - поинтересовался Генка у почтальонши. - Двойку схлопотала?

- Хворает, - отозвалась тётя Нина.

- А чем? - задала я вопрос из вежливости.

- Башка болит, - тихо пожаловалась Маринка, не поднимая глаз от столешницы.

- Кажись, скарлатина, - равнодушно сказала тётя Нина.

- А зачем вы её больную сюда привели? - по-взрослому строго спросила я.

- Дома оставить не с кем, - объяснила тётя Нина, не глядя на нас, продолжая возиться с бандеролями.

Мы с Генкой испугались скарлатины ещё больше, чем Герцога. Но сразу уйти было неловко, поэтому мы продолжали стоять, грея о батарею свои пятые точки.

- А вы помните стих Багрицкого, тёть Нина? - спросила я. - Про то, как девочка от скарлатины умерла.

И с чувством прочитала:

Тоньше паутины

Из-под кожи щек

Тлеет скарлатины

Смертный огонёк...

Маринка оживилась, в глазах её появился интерес.

Тётя Нина оторвалась от своего занятия и впервые посмотрела на меня. Глаза у неё были незлые, но и не добрые, а какие-то пустые и равнодушные.

- Шли бы вы, ребятки, домой, - посоветовала она.

Мы попрощались и ушли.

У моего подъезда остановились, тревожно глянули друг на друга.

- Слушай, Танька, - хмуро проговорил Генка, - если вдруг тебя заметили, ты меня не выдавай.

- Хорошо. А ты - меня.

- Нашла чего просить, - Генка хмыкнул. - Я друзей не предаю. Даже под пытками. И вообще - не разглядел он нас. Да нас у Дворянского и не было!

- Конечно. Нас там не было.

Успокоенные, повеселевшие, мы отправились встречать 1984 год.

Зима измотала. Долго болел Генка, заразившийся от Маринки скарлатиной. Ту же болезнь поначалу заподозрили и у меня, когда я свалилась с температурой после Нового года. Приехавшая по вызову молодая докторша сказала, что это всего лишь бронхит, однако нужно колоть антибиотики, поэтому мне придётся лечь в больницу.

Такая перспектива меня не огорчила. Во-первых, по рассказам друзей, больница была местом таинственным и романтичным, где круглосуточно совершались отчаянные проделки. Во-вторых, в больнице уже валялся Генка. Так что собиралась я в «казённый дом» охотно. Взяла с собой плюшевого медвежонка - новогодний подарок тёти Леры - и пару любимых книжек.

В больничной палате, помимо меня, лежали ещё три девочки, знакомые по школе. Как только я переступила порог, они обернулись.

- Гля, девки, - полушёпотом проговорила первая девочка, низенькая и коротконогая, - пришла мелюзга!

- Сама мелюзга, - выпалила я и крепче прижала к себе медвежонка.

Вторая и третья девочки расхохотались, а первая продолжала в той же тональности:

- Видала я в бане, как тебя мама купает в детской ванночке! Мелюзга!

Действительно, у нас дома был большой пластмассовый таз в форме детской ванночки. Когда мы шли в баню, мама тащила этот тазик. И всякий раз, наполнив его горячей водой, взбивала в тазике пену. У нас были ленинградские шампуни: пенистые, душистые - а большинство посельчан мылись хозяйственным мылом.

В бане мы встречали тётю Валю с Генкой. Это было в порядке вещей: женщины, не имевшие мужей и родственников-мужчин, брали маленьких сыновей в баню с собой. Не навяжешь же своего ребёнка на помывку чужому дяде. Девочку можно было отправить в баню с малознакомой тёткой, а мальчика с посторонним мужчиной - нет.

И Генка преспокойно шествовал через зал со своим писюном и с шайкой в руках, занимал очередь у крана с горячей водой, наполнял и оттаскивал тазик матери, потом возвращался и снова набирал воду - уже для себя. На меня он смотрел без особого интереса, правда, завистливыми глазами: ведь у него не было чудесной ванночки, а у меня была.

Я принимала как должное зависть других ребят и с наслаждением плескалась, разбрызгивая пенную воду, а другие дети угрюмо сопели, наполняя свои жестяные шайки. Все обслуживали себя сами. Восьмилетних детей в нашем посёлке не купали мамы, это было не принято. А меня мама купала.

Но мне впервые стало за это стыдно.

Девчонкой, обозвавшей меня, была Шаволдина из 3 «Б». Ещё в первом классе она начала меня терроризировать. Однажды подошла на перемене и нагло спросила: «Эй, длинная, у тебя папка в Ленинград ездит?» - «Да, ездит, а тебе какое дело?» Шаволдина глянула так, что мне сделалось не по себе. «Когда поедет в следующий раз, накажи, чтобы привёз тебе фломастеры, - велела она. - Отдашь их мне. Да смотри, чтобы был фиолетовый! А не то...» - «А то что? Ну?» -спросила я с вызовом, но голос подвёл, сорвался - и я почти пискнула. «Раздеру тебе жопу на немецкий крест», - жёстко отвечала Шаволдина. Я вспотела, сердце заколотилось так, что трудно стало дышать. Дикая угроза подействовала эффективнее, чем просто «набью морду». Едва Шаволдина отвалила, ко мне подскочила Лариска: «Зачем ты с этой свиньёй разговариваешь? Она же колышница! От неё хлевом пахнет!» - «Да так... Спросила, нет ли у меня фломастеров лишних», - промямлила я и отвернулась. Содержание разговора с Шаволдиной я постыдилась передать Лариске. Ещё стыдней было вспоминать, как я потом долго вымогала у папы новые фломастеры.

Воспоминание об унижении всколыхнуло ярость, которой в этой палате от меня никто не ждал.

- Хочешь детскую ванночку? Ладно, подарю, - проговорила я насмешливо. - Может, подмываться научишься.

И я двинула к единственной свободной кровати у окна, по дороге демонстративно задев ногой авоську Шаволдиной, стоявшую в проходе.

Подруги Шаволдиной непочтительно фыркнули (видимо, их она тоже достала своей нечистоплотностью), но тут же спохватились: Шаволдина всё-таки своя, а я - чужая.

Вторая девчонка, белобрысая Чапова, произнесла с вызовом:

- Свою запеканку в полдник нам отдашь!

Требование прозвучало недостаточно свирепо для того, чтобы я с готовностью кинулась его выполнять.

- Ага! Догоню и ещё раз отдам! - огрызнулась я.

Девчонки пошушукались и, сговорившись, решили больше меня не цеплять.

Генку я видела мельком: он был совсем вялый, из палаты едва ползал в процедурную. Так что я оказалась в одиночестве.

Погрустила с полчаса. Потом температура поднялась. И продержалась до позднего вечера. Третья моя соседка по палате, толстая Коклюшкина, тоже чувствовала себя совсем неважно. Кончилось дело тем, что нам с ней поставили капельницы.

Я лежала с иголкой в руке и читала книжку «Момо» немецкого писателя Михаэля Энде. Коклюшкина под капельницей, видимо, от скуки на стенку лезла. Когда Шаволдина с Чаповой после ужина куда-то убежали, эта несчастная попыталась со мной заговорить:

- Слышь, ты... Зачем зубную щётку и пасту с собой принесла? Надолго тебя ложут?

- Нет. Но зубы надо чистить каждый день, - объяснила я.

- Ы-ы-ы... Дура, - засмеялась Коклюшкина. - Они же так скоро выпадут... А чё читаешь? Тебе это задали?..

- Просто читать люблю.

- Совсем дура, - вздохнула Коклюшкина. И, уяснив для себя, что новая соседка «с приветом», отвернулась и принялась ковырять ногтем извёстку на стене.

Вскоре явилась Шаволдина. Она подошла к моей кровати и нерешительно остановилась. Постояв, начала чесаться. От неё резко пахло. Платье и кофту Шаволдиной не стирали с осени, голову она не мыла, по меньшей мере, месяц. Совсем не хотелось её общества.

- Чё зыришь? - на доступном Шаволдиной сленге обратилась к ней я. - Чё надо?

Шаволдина улыбнулась с неожиданным дружелюбием.

- Это... Ты капельницу заберёшь, когда её с тебя снимут? - поинтересовалась она.

- Что-что?

- Ну, капельницу - трубочку и всё остальное. Медсёстры всё это выкидывают, но нам разрешают взять. Всё, кроме иголки.

Я молчала, переваривая информацию: оказывается, я могу забрать себе трубку от капельницы, вынутой из моей вены... Но зачем?

- Ты будешь делать из капельницы чёртика или рыбку? - терпеливо спросила Шаволдина.

Какой-то чёртик, какая-то рыбка... Что за ерунда? Я пожала плечами.

- Не умеешь, что ли? - поразилась Шаволдина. И, не дожидаясь ответа, предложила: - Хочешь, я тебя научу?

- Научи, - без особого энтузиазма согласилась я.

- Тогда сегодня после отбоя?

Я кивнула. Шаволдина полезла под свитер и стала чесаться там. Запах сделался невыносимым. Мне хотелось, чтобы Шаволдина поскорее ушла в свой угол.

- У меня пёсий лишай, - вдруг сообщила Шаволдина. - Как обострится, так мыться нельзя. Меня дёгтем мажут...

Я не знала, что на это ответить, и вообще не имела представления о том, что такое «пёсий лишай». Поэтому просто «дипломатично промолчала» (как назвала бы это мама).

- Лишай... пёсий, - повторила Шаволдина. - Дёгтем мажут...

И, потоптавшись и почесавшись ещё полминуты, не дождавшись моей реакции, побрела прочь.

Поздней бессонной ночью, проклиная свой конформизм, я под руководством Шаволдиной мастерила чёртика из капельницы. Получился, что ни говори, симпатичный чертяйка! У него были глазки-колёсики, клювик-нос и кудрявые патлы-волосы. Коклюшкина, явно стараясь угодить мне, причудливо раскрасила его фукорцином и зелёнкой.

- Красивеньки-ий! Повесь на настольную лампу, - посоветовала Чапова. - У тебя дома есть настольная лампа?

- У неё всё есть. Даже фломастеры, - произнесла Шаволдина таким тоном, как будто гордилась моими достижениями.

Так я завоевала авторитет в палате. Впрочем, мне он не особенно пригодился, поскольку уже назавтра я оказалась дома.

Позже мама рассказывала, как утром пришла меня навестить и в коридоре больницы встретила бледное привидение, пролепетавшее: «Мне уже лучше...» Мама сразу метнулась на сестринский пост и написала заявление о том, что забирает ребёнка домой «под свою ответственность».

- Нечего тут тебе делать, - говорила она, запихивая мои вещи в сумку. - Дома даже стены лечат!

Действительно, дома я тут же поправилась.

В ту же зиму скончался генсек Андропов. На этот раз, когда в нашу комнату заглянула тётя Генриетта и сказала: «Лида, Андропов умер!», - мама только ахнула и проговорила: «Да ты что!», - но уже не плакала. Пожалуй, никто уже не плакал. Особенно мы, потому что именно в «дни скорби» наша семья получила отдельную квартиру.

Вернее, мы с мамой и Виталиком остались в квартире одни: тётя Генриетта, взяв Тишку, переехала к Нефоростову. Это к ней рабочий шёл в тот вечер, когда защитил меня от мальчишек с рогатками. Он и потом навещал их: играл с Тишкой, брал с собою на прогулки, а однажды принёс ему подарок - большую машину с зелёным кузовом. И - вот!

Тётя Генриетта, некрасивая и старая (у других детей бабушки такие, как у Тишки мама), вышла замуж. За «хорошего человека», заслуженного рабочего, который, став семейным, тут же завязал с выпивкой. Я радовалась за Тишку, а Генка завидовал ему.

Нефоростов брал Тишку на рыбалку, отводил в садик. Встречали их и на катке. Тишка заметно окреп, его щёчки порозовели. А тётя Генриетта вообще расцвела.

Однажды я услышала, как мама говорила Виталику:

- ...Теперь бы нам Валентину замуж выдать.

И тут я замерла, переживая, переваривая в себе тайну, которую не рассказывала никому...

Однажды я подглядела, как тётя Валя целовалась на крыльце с мужчиной. Они меня не заметили. Мужчину, жившего в Дворянском общежитии, я встречала и раньше. А тётю Валю с трудом узнала. Она, растрёпанная и дикая, обнимала его, и оба медленно и осторожно переступали ногами, как будто исполняли неуклюжий танец. Потом он её отпустил, её руки упали вдоль тела, - и мужчина, посмеиваясь и бормоча, красный и взъерошенный, начал отступать, спускаясь по ступенькам. Но она вдруг рванулась к нему - и он взбежал на крыльцо, схватил её за плечи, впился в полураскрытые губы, и она повисла у него на руках, прикрыв глаза и запрокинув голову... А потом, словно проснувшись, и сама начала его целовать и целовать...

Неужели и у Генки появится папа?

Но - нет. Не срослось что-то там.

Мы заняли комнатку тёти Генриетты и Тишки, перенесли туда свои вещи. Подселять к нам никого не собирались, но лишнюю кровать оставили . Эта комната пустовала в ожидании гостей.

На кухне стало просторно. Исчезла одна из двух электрических плиток, Генриеттина. Пришли завхоз с помощником-татарином, забрали лишний стол. Мама передвинула наш столик на освободившееся место. Теперь за ним могли сидеть четыре человека. Стол покрыли яркой клеёнкой, а подоконник украсили горшками с цветущими бобами и фасолью.

Кухня превратилась в уютную столовую. Там больше не курили, как было при Генриетте, а с комфортом ужинали.

Однажды, собираясь в школу, я увидела своё отражение в зеркале, встроенном в дверку шкафа. На меня смотрела высокая смуглая девочка с длинными косами. Лицо её было серьёзным, незнакомым... Я разглядывала себя, словно это был кто-то другой.

И вдруг радость выплеснулась - и я запрыгала, заплясала, заорала:

- Ура-а-а! Я выросла! Я выросла-а-а!

Мама молчала и только улыбалась. «Мама тоже радуется, что я, наконец, выросла», - подумала я.

А потом - весна спустилась с гор золотым потоком. На школьных переменах мы с Лариской валялись на траве, слушая дрожь земли и гул, идущий из её недр. Где-то далеко чабаны[19] перегоняли стада баранов. Колхозники готовили землю для будущих посевов. Терзали земную плоть турбины и экскаваторы. Запах земли весной становится особенным. В воздухе витает гормон счастья. В восемь лет мы были счастливы, как никогда потом.

14. Чёрный кролик

- Ну, что там у нас с поджигателем? - вяло поинтересовалось Светило, постукивая скрюченным пальцем по столешнице.

Всякий раз, когда мы выносили на рассмотрение Светила своё заключение, я видела смертельную скуку в прозрачных вневозрастных глазах эксперта. Когда-то Светило принимало участие в освидетельствовании известного потрошителя и нескольких людоедов. Большую часть жизни Светило существовало в другой эпохе, в которой и психиатрия играла иную, даже немедицинскую роль.

Сергей Александрович, не страдавший никакими комплексами, кроме необъяснимой неприязни к блондинкам, через стол щелчком отправил Светилу папку с анамнезом:

- Склонность к поджогам у пациента проявилась в шесть лет. С тех пор было почти сто эпизодов. Кстати, он не впервые поджигает автосервис.

- Почему? - безо всякого интереса спросило Светило.

- Отец пациента работал в автосервисе, - Сергей Александрович почему-то покосился на меня. - Он ушёл из семьи, когда пациенту исполнилось шесть.

- У мальчиков и юношей глубинными причинами поджогов выступают отсутствие отца, - вылезла я, - переживание социального отвержения...

- А у девочек? - хитро поинтересовался Сергей Александрович.

- Чаще всего - травмы и потери, пережитые в детстве... Впрочем, девочки бунтуют против социума другими методами. У мужчин, по официальной статистике, расстройство проявляется втрое чаще.

- Ну да, ну да, - покивало Светило. - Молодец, - похвалило оно меня.

Я вспомнила, как этот профессор с высохшими руками-клешнями и рыбьим взглядом принимал у меня экзамен по клинической психиатрии, и как у меня от испуга перепутались в голове формы шизофрении. Правда, потом будто страница конспекта перед глазами открылась, и слова так посыпались, что Светило, нахмурившись и выставив перед собой клешню, остановило поток, не дав мне выложить и половины вызубренного.

- Пироманию можно перебороть, - продолжила я. - Но нужно признать проблему. Наш подопечный её не признаёт. Ведь и свидетели были, и видеозапись есть. А он всё отрицает, причём искренне. «Нет, - говорит, - это не я! Капюшон другой формы. У меня - остроконечный»...

- И какой мы видим выход? - Светило задало свой вопрос в пространство, но мне показалось, что ответа ждут именно от меня.

- Пристрелить, - хихикнул Урия Гип.

- Наверное, какое-нибудь мощное потрясение его может вылечить, - предположила я. И добавила: - Психиатрия тут бессильна.

- Ну, основания для недобровольной госпитализации всё же есть - конечно, если мы подтверждаем диагноз, - Светило потянуло к себе папку, перелистало последние записи. - А мы... подтверждаем?

- Это уже вам решать, - я пожала плечами. - Моё дело - вопросники, рисунки...

- Значит, госпитализация, - Светило вытащило свой «Паркер»...

Травмы и потери, пережитые в детстве - наш самый стойкий и бесперспективный груз. Я его называю «синдромом чёрного кролика». И вот почему.

Мы с Генкой возвращались домой после купания в озере, и вдруг кто-то свистнул из-за забора частного дома. Это был Юрка Глотких.

- Здорово, мелюзга! - приветливо помахал он. - Заходь на перекур!

- Спасибо. Не курим, - с достоинством проговорил Генка.

- Кто бы сомневался, пузан. Ладно, всё равно лезьте. Телек поглядим. Айда, - Юрка раздвинул кусты, открыв большую прореху в сетке забора. - Славка всегда отсюдова залазит - так ближе.

Мы охотно приняли приглашение.

- Сейчас «Четыре танкиста и собака» начнутся, - сообщил Юрка, запуская нас в дом.

- Чётко, - обрадовался Генка. И в предвкушении киносеанса толкнул меня в бок.

Я знала, что Генка обожает «Четырёх танкистов». Недавно мать наказала его, лишив на две недели телевизора. А тут такое везение!

Сама я к «Танкистам» была равнодушна, как вообще к кино. Моё раннее детство прошло вовсе без телевизора. Позднее, когда у нас всё-таки появился «ящик», как называл его Виталик, я проявила к нему полное равнодушие. Читать любила, это да, но телевизором практически не интересовалась. Иногда смотрела вместе с родителями «Что? Где? Когда?», реже - «Ну, погоди» или отечественные приключенческие фильмы. «Четыре танкиста и собака» - фильм неплохой, только шёл он в такое время, когда родители были на работе. В эти часы я предпочитала свободно болтаться по посёлку, а не сидеть у «ящика».

Глотких пригласил нас в комнату, рассадил, как билетёр в кинотеатре, и включил телек.

Всё время просмотра Генка сидел прямой, вросший в табуретку, изредка со знанием дела перебрасывался репликами с Юркой. Я не знала ни одного персонажа. Мне было скучно... Поднявшись с места, начала бродить по комнате. С интересом разглядывала горку с посудой, старенькую вешалку, приколоченную у двери (Юрка похвастал, что она «трофейная»: привезена его дедом из фашистской Германии), и шифоньер, на котором валялись какие-то вещицы.

- Юрка, а что это? - спросила я, взяв в руку незнакомый инструмент с крутящимся зазубренным колёсиком на конце.

- А-а, это? Алмаз, - небрежно отвечал хозяин, не отрываясь от экрана.

- Ты что! Алмаз - это камень драгоценный, - возразила я. - А тут какая-то резалка... Ой! Острая.

Я поранилась о зазубренное колёсико и сунула палец в рот, чтобы остановить кровь.

- Сама ты камень, - фыркнул Юрка. - Алмаз - это струмент такой. Стекло резать. У моего бати вообще много струмента.

Отец Юрки Глотких был рабочим - как все говорили, с золотыми руками. Конечно, выпивал, как все рабочие. Юркина мать Антонина Павловна трудилась воспитателем в детском саду (к ней в группу меня привели когда-то совсем мелкой). Она выгоняла пьяного мужа из дома с лаконичной формулировкой: «Где гулял, там и ночуй!» Старшего Глотких можно было найти спящим у родной калитки - тогда Юрка заботливо подсовывал ему под голову подушку и укрывал ватником -либо на пляже, в своём ялике, покачивающемся у берега, с торчащими из-за бортика ногами в грязных ботах. Юрка, кстати, и туда притаскивал подушку и брезентовую накидку.

Юрка жалел отца, которого перерос уже на целую голову. Глотких, просидевший по два года в каждом классе, начиная с шестого, слыл самым великовозрастным восьмиклассником не только в нашей школе, но и во всём районе. Но надо было видеть, как он боялся своей матери, ни разу в своей жизни не произнёсшей бранного слова, как поспешно сжевывал предательский окурок, когда она - руки в боки - появлялась у ялов, чтобы застукать его за курением.

- Погодь, фильм кончится, я тебе покажу, чё за алмаз, - сказал Юрка. - А покамест положь и сядь.

- Правда, Танька, заколебала ходить тут и греметь, - поддержал Генка.

Послушавшись, я села на деревянный стул с резной спинкой. Он был жёсткий и неудобный, однако на кровать, украшенную высокой горкой подушек, покрытых кружевной накидкой, Глотких садиться запретил.

Долго не усидела: «струмент» Юркиного отца магнитом притягивал. Тихонько встав, я подошла опять к шифоньеру и взяла в руку алмаз. Поискала взглядом подходящее, стеклянное, отдёрнула тюль и, не найдя ничего лучше, полоснула зубчатым колёсиком по оконному стеклу.

В ту же секунду, прямо на моих глазах, вид за окном словно накрылся мелкой, тонко прорисованной паутиной. Несколько мгновений я, приоткрыв рот, смотрела сквозь эту паутину на бегающих по двору кур, блаженно катающегося по траве щенка и несущегося вдоль забора пацана на мопеде. А затем стекло почти беззвучно ухнуло вниз, разбрызгиваясь, как выплеснутая из ковшика вода, и мелкой крошкой бисерно рассыпалось по подоконнику. Всего три приглушенных звука: взз! - чиркнуло колесико, уух ! - стремительно ушло вниз стекло, как моё сердце в пятки, дддзынь! - дробно просыпался стеклянный град. И всё. Дыра. Лишь укоризненно торчали снизу два кривых зазубренных кинжала, воинственно выделяясь на фоне рассохшейся рамы. В комнату тут же ворвался весёлый ветерок.

И я, и Юрка с Генкой, подскочившие к окну, стояли молча, оцепенев от ужаса.

Двумя годами позже мы с почтальоншиной Маринкой будем так стоять истуканами у разбитой витрины галантерейного магазина, тупо слушая, как верещит сигнализация и костерят нас сгрудившиеся вокруг пристанские тётки. Обычная девчачья перепалка («Ты - зубрила-воображала!» - «А ты - очкарик!» - «А тебя мама и летом в тёплые гамаши одевает!» - «А тебя мама вообще не любит!») окончится потасовкой у самой витрины, в которую я и влечу головой. По счастью, Витька с разрешения бабушки-билетёрши в тот же день притащит в галантерейный такое же стекло, никому не нужное, много лет пылившееся в кладовке ДК среди забытых, но, оказывается, ценных вещей. «Хулиганка, позорище», - скажет, как выплюнет, мама, и я запоздало разревусь, придавленная недетской виной.

- Вы-ы! Валите отсюда! - зарычал, затрясся Юрка, толкая меня, а затем Генку к выходу из комнаты.

- А кино? - квакнул было Генка, но я уже бежала по двору, не слушая, как он канючит. Лепетать извинения, предлагать «восполнить ущерб» было бессмысленно. Чем мы поможем убитому горем незадачливому хозяину дома? Без нас ему даже проще будет отмазаться. Например, наврать родителям, что кто-то с улицы кинул камень и разбил окно. Родители, возможно, ещё порадуются, что не пострадали ни сынок-обалдуй, ни самый ценный предмет в доме - телевизор...

И вообще, если бы Генка помнил, как Глотких заманил его, совсем кроху, в свою треклятую лодку и выставил там на всеобщий позор без трусов, вряд ли стал бы смотреть его поганый телевизор и заискивать перед хозяином. Но рассказать об этом Генке нельзя: ещё изобьёт!

Я улепётывала с такой скоростью, что взбешённый Генка догнал меня только у нашего общежития.

- Ты чё! - заревел он, подлетая. - На самом интересном месте!

- Молчи, Генка, - остановившись, выпалила я. - Знал бы ты всю правду про этого Юрку - ещё бы и второе стекло ему вынес.

И ушла в свой подъезд, оставив озадаченного Генку во дворе.

В эти минуты мне самой казалось, что я не нечаянно, а преднамеренно разрезала стекло в доме ненастоящего друга, оставив его разбираться с рассерженной Антониной Павловной.

Действительно, никакие отмазки, никакие жалобы на «малолеток, заявившихся без приглашения», Юрке не помогли. Мать-воспитательница нещадно его выпорола.

Удивительное нахальство! Через пару дней мы шли к Юрке «досматривать фильм». С собой несли, в качестве извинений, два огромных магнита.

- ...Целый год магнитили, - убивался жадный Генка. - И вчерашнюю серию из-за тебя пропустил! С девчонками только начни дружить - быстро докатишься...

Юрка на удивление легко нас простил и принял обратно. Видимо, маялся бездельем. Разбитое мною стекло уже было заменено, а рассохшаяся оконная рама зашпатлёвана и выкрашена голубой краской.

- Всё сам делал! - похвастал Юрка. - Батя работу принимал - похвалил.

Мы уважительно промолчали.

- Только батин струмент уже не тронь, - предупредил меня Юрка. - А то всю харю раскровеню.

Перед началом просмотра он принёс в комнату чёрного вислоухого кролика.

- Батя купил в городе, - пояснил он. - В этом году кроли гладкие, жирные, оттого что клевер хороший взошёл.

Мы с Генкой подошли ближе и принялись рассматривать зверька. Одно ухо у него было с белым кончиком, и он смешно фыркал, когда Глотких щекотал ему нос.

- Дай подержать! - попросила я.

- Бери, - Глотких равнодушно сунул мне кролика в руки, как будто ему было совсем не жаль расстаться с таким сокровищем.

Кролик оказался теплым и мягким на ощупь. У меня аллергия на кошек, из-за этого я не могу их гладить и брать на руки. Но - странная вещь - на кролика никакой аллергии не было. Потёрлась носом о его бархатные уши - ничего! Кролик фырчал и подрагивал, а потом уютно устроился на моих коленях и задремал.

- Дай его мне, - потребовал Генка, нетерпеливо наблюдавший, как я играю с кроликом.

- Видишь - он спит.

- Я тихонько...

Генка осторожно взял кролика у меня из рук и прижал к груди.

- Дышит, - грубовато-умилённо проговорил он. - И сердечко ишь как колотится...

Теперь в доме Глотких и у меня появилось занятие. Юрка и Генка уже досмотрели «Четырёх танкистов», но кинопоказы продолжились. Когда мы приходили, мальчишки торчали у «ящика», а я тетешкалась с кроликом. Он уже узнавал меня, добродушно фыркал, тычась в мои руки. Я чесала ему за ухом, тёрлась о мягкую шёрстку щекой. Только кормить его Юрка не разрешал, а на вопрос, как зовут кролика, удивлённо уставился на меня, а потом махнул рукой: «А, Кешкой зовите». Когда Генка отрывался от «ящика», он тут же перехватывал у меня Кешку и сам возился с ним.

Однажды мы пришли к Юрке, когда его отец был дома. Юрка стоял на крыльце с кроликом на руках. Мы подошли, и я только протянула руку к Кешке, как появился отец Глотких. Нам он коротко кивнул, потом подошёл к сыну, и тот отдал ему кролика.

То, что произошло следом, до сих пор стоит у меня перед глазами. Во дворе у гаража стоял самодельный верстак - пень с прибитой к нему длинной ровной доской. Юркий отец положил кролика на доску, левой рукой придерживая маленькое тельце. В правой его руке откуда-то появился молоток. Размахнувшись, рабочий ударил кролика молотком по голове!

Мы с Генкой заорали одновременно. Генка бросился к верстаку, я - от него. Забившись в угол двора, где рос плотный кустарник, решилась оглянуться. Отсюда было видно, что Кешка ещё жив: он лежал и шевелил лапками.

- Что ты делаешь! Перестань, сволочь, гад! - орал Генка, вытанцовывая вокруг старшего Глотких и пытаясь отобрать у него молоток. Рабочий спокойно, почти без усилия отвёл Генкину руку, при этом удерживая самого мальчика на расстоянии, и коротким ударом добил кролика.

Мы с Генкой рыдали. Юрка неуклюже пытался нас утешить.

- Вот дурни заводские, - недоумённо говорил он. - Крольчатину жрать небось любите? А чё ревёте? Кроликов этих в городе вон скока! Начнём всех жалеть - с голоду вспучит...

Мой левый глаз от слёз почти не открывался. «У тебя аллергия на слёзы, - всегда говорила мама. - Посмотри, какая некрасивая ты становишься, когда поплачешь: вся опухшая, в красных пятнах. Это тебе знак, что плакать нельзя. В страшных ситуациях нужно быть злой и сосредоточенной».

Я вспомнила мамины слова - и стала злой и сосредоточенной.

- Генка, пошли, - проговорила я, подходя к другу и обнимая его за плечи, как старшая сестра. Генка, ослабевший и податливый, не отстранился. Он смотрел, не отрываясь, на кролика. Посмотрела и я. Кешка безучастно лежал, вытянув задние лапки и поджав передние, выпученные глаза закатились и налились кровью.

Я взяла Генку за руку, и мы двинулись на выход - не к лазу, как всегда, а к калитке. Старший Глотких, криво улыбаясь, словно ему было неловко перед чужими детьми, посреди двора раскладывал на клеёнке острые ножи.

- Давайте, валите! - презрительно крикнул нам вслед Юрка.

И, коверкая голос, пропищал:

- Городски-и-е, вон каки-ие! Чистенькие ручки, клетчатые брючки!

Это была правда. В каждом из нас, командированных, хоть и выросших в заводском посёлке, ничего не знавших, кроме него, стучал и бился Город, куда мы когда-нибудь возвратимся. И, пусть мы жили в деревянном доме без горячей воды и мылись в общественной бане, мы не были сельскими жителями.

Через час вернулись к Юркиному участку. Страх и любопытство подстрекали глянуть, что происходит там. На сетчатом заборе висела выпотрошенная чёрная шкурка. Юркина мать вынесла из дома таз, наполненный бурой кровью, и выплеснула его содержимое в выгребную яму.

- К Глотких больше - ни ногой, - глухо проговорил Генка.

И лаконично добавил:

- Пойдёшь - в глаз.

15. Счастье накануне грозы

В детстве тяжёлое быстро забывается (или кажется, что оно забылось). Приближался майский сенокос. Заводские ежегодно брали с собой на сенокосы детей. Мы с Генкой и Тишкой ждали этих поездок, как праздников.

На этот раз Лариска прицепилась к моей маме: тёть Лид, возьмите с собой, помогать буду, - и её взяли. Мама на заводе получила ещё одни детские грабельки, сшила две красные косынки: сенокос ведь первомайский.

Собрались на рассвете. Генка брюзжал, но больше для приличия.

Подъехал заводской автобус. В нём сидел Тишка - на лучшем месте, как король, рядом с водителем. «Кто рано встаёт, тому Бог даёт», - не без зависти вспомнила я нянину поговорку.

Нефоростов сидел за Тишкой и всю дорогу не спускал глаз с мелкого. Чувствовалось, что для него этот белобрысый парнишка - большая ценность. И Тишка это понимал: никогда мы не видали его таким важным.

Сделали крюк, чтобы заехать за Лариской. Эта ленивица, «соня-засоня», в седьмом часу утра уже стояла у калитки, повязанная по самые брови тёплым платком (утро выдалось свежее). В руках у неё был холщовый мешок с бутербродами и термосом.

Большая часть дороги была знакома. Мы забрались далеко за облепиховые заросли. Там сохла под ранним, но жарким солнцем высокая, в человеческий рост, трава. Её предстояло скосить и собрать в копны. Позже приедет грузовик с заводскими девушками и увезёт сено. А мы отдохнём, накупаемся в озере и тоже отправимся по домам.

Мы с Лариской пошуровали грабельками, но быстро утомились. Остаток дня валялись на ворохе сена, наблюдая, как трудятся взрослые, и завидуя мальчишкам, раздетым до трусов (нам уже полагались топы-лифчики).

От душного пряного запаха травы у меня покраснели глаза, распух нос. Я расчихалась, и мама прогнала меня от копны. Тогда мы с Лариской отправились в «путешествие» по окрестностям. Генка и Тишка увязались за нами. В этот день мы налопались диких ягод, промочили ноги в болотце, поросшем мхом, приняв его за травянистую пустошь. Хорошо, не провалились...

Потом был пикник. Ели варёные яйца, сочные розовые помидоры, хрустящие огурчики. Взрослые выпили по стаканчику сухого вина, а нам налили яблочного сока, который продавался в «Стекляшке» в стандартных бутылках, похожих на пивные. Мы играли в «пьяниц», упивающихся пивом: строили «ханыжные» рожи, чокались стаканами, развалившись полулёжа за спинами взрослых, - но так, чтоб не увидели. «Я против недетских игр», - всегда говорила мама.

Добравшись до озера, искупались в прозрачной воде, холодной даже на мелководье. Только Тишка не купался, сидел на берегу и завистливо глядел, как мы плещемся, подныриваем, плаваем сажёнками.

Так открыли дверь в новое лето.

За первым купанием последовали другие: наступил сезон.

Завод выделял сотрудникам прогулочный катер, ходивший на дальние пляжи, которые назывались Кайсара и Сухой Хребет. Отмели в тех местах были многокилометровые. Родители отпускали купаться без присмотра, не боясь, что потону.

Вот я стою на корме катера и наблюдаю, как водолаз дядя Савва снаряжается для подводного погружения. Дядя Савва - огромный, пузатый, с тяжёлым подбородком и орлиным носом. Он надевает гидрокостюм, ласты и маску. На спину навешивает баллоны с кислородом, на пояс - нож и пистолет-гарпун. Напяливает водолазный шлем, в рот вставляет трубку... Я смотрю с восторгом и завистью.

Дядя Савва разминается, топчется на корме. Потом прыгает, неловко плюхается в воду, с брызгами и грохотом. Выныривает, отфыркивается. И саженками плывет к горизонту, удаляясь от берега.

А катер идёт к берегу прямым курсом.

Проходит минут десять - и вот мы на месте. Ползёт со скрипом тяжёлая цепь, уходит под воду и застревает в иле якорь. Мы сходим на песчаный берег по деревянному трапу, разбиваем лагерь. Мне разрешают искупаться. Иду по мелководью, пытаясь найти местечко, где воды хотя бы по пояс... Куда там! Отмель.

На горизонте появилась чёрная точка. Она медленно приближается и растёт. Я валяюсь на ребристом песке под тонким слоем воды. Резко холодят тело подводные течения: это ледяные ключи впадают в Иссык-Куль.

Чёрная точка увеличивается. Мама зовёт меня на берег, встречает, растирает махровым полотенцем. Точка вырастает в кляксу на голубом фоне. Вскоре становится видно, что это дядя Савва. Он понуро бредёт к берегу в своём снаряжении. Воды ему по колено.

Когда дядя Савва выходит из озера и снимает маску, лицо у него сконфуженное.

Я плескалась на отмели, потом валялась, отогреваясь, на горячем песке. Отползала, как ящерица, подальше от взрослых, за кусты облепихи. Там, в жаркой блаженной одури, в одиночестве, на мелком песочке, можно было подумать, помечтать.

Сколько дней осталось до приезда Ярека - пятнадцать, двадцать? Как провести это время, чтобы оно бежало незаметно, а не тянулось бессмысленно долго? Время всегда тянется долго, его так много. Вот мне уже девятый год, и столько пережито, что это не укладывается в голове. Расправа живодёров над стаей собак, убийство кролика на моих глазах, смерть целых двух генсеков (при одном из них я родилась, а второго как-то и не заметила). Я уже целую вечность живу на свете. А сколько лет ещё пройдёт, пока мы с Яреком, наконец, поженимся!..

На нашей свадьбе шаферами будут Витька и Лариска. Они тоже поженятся. А Генка, конечно, опять со всеми поругается, заберёт свои подарки и уйдёт.

Были и поездки в горы. Командированным для пикника на горном плато выделяли заводской автобус. То была ржавая колымага, которую с королевскими почестями обслуживали четыре водителя: Саша - молдаванин, Коля - наполовину киргиз, наполовину китаец, Абдрасыл - чистокровный киргиз и Анатолий Иванович - единственный среди шофёров русский, самый пожилой.

Как-то мы отправились посмотреть Джеты Огуз - красивейшую Долину Семи Быков. Это были семь гор из красного известняка. У местных существует древняя кровожадная легенда об их возникновении. Даже не одна... Когда выехали на степную дорогу, где редко проезжал транспорт, на обочине показались несколько старух с котулями[20] за спиной. Шофёр Абдрасыл остановил автобус, открыл переднюю дверь и по-киргизски окликнул их.

Старухи ввалились в автобус. Резко запахло кислятиной. Одна престарелая женщина с лицом цвета растрескавшейся земли и слезящимися щелями вместо глаз встала со своим мешком возле нас с мамой. Я уступила ей место. Мама, рядом с которой старуха села, взглянула на меня с ужасом и всю оставшуюся дорогу не разговаривала.

Наконец, показался кишлак[21]. Пассажирки вышли, и я села на прежнее место. Мама отстранённо смотрела на дорогу, даже её щека выражала отчуждение. Она была недовольна моим поступком - и я, в общем-то, могла её понять. Но не могла не уступить место старому человеку. Меня так воспитали.

Устав от маминого молчания, я заискивающе проговорила:

- Какая немытая, вонючая эта бабка-киргизка...

Мама сделала страшные глаза и прошипела:

- Тихо... Шофёр - киргиз...

Я перехватила открытый, смеющийся взгляд Абдрасыла в водительском зеркальце, и мне стало стыдно за свою бестактность. Я надеялась, что он ничего не услышал...

Абдрасыл был добрым, улыбчивым, молчаливым человеком. Он мне нравился. Как-то в горах он дал нам с Генкой фляжку и попросил принести ему родниковой воды. Мы долго искали, и, наконец, нашли ручеек, прозрачный и ледяной. Набрали воды, но сами не смогли попить: резко заболели зубы. Да и куда - с нашими-то ангинами. Отнесли фляжку Абдрасылу, предупредив: очень холодно, пить нельзя! А он всё равно выпил. Залпом, ледяную воду. И крякнул от удовольствия.

Спустя год мы опять ехали в горы. Со мною были Лариска и Генка. Пожилой водитель уверенно вёл машину по извилистой дороге. Я смотрела на его затылок, вспоминала о своей бестактности и мучилась.

И тут, будто нарочно, Лариска воскликнула:

- Смотрите, киргизы идут!

Все посмотрели туда, куда она показывала.

Большая группа людей в национальных одеждах переходила дорогу перед нашим автобусом. Двое мужчин катили арбу[22], на которой восседал древний старик в чалме. Он держал ягнёнка с перебинтованной передней ногой. За ними шествовали женщины постарше, подростки, старухи и малые дети. Все были в халатах и в чалмах или остроконечных войлочных шапках. Последней шла молодая маленькая женщина, тоже в причудливом головном уборе. Она несла на руках младенца, а за спиной - тюк с вещами.

Все засмотрелись, и никто не обратил внимания на слова Лариски. Кроме меня.

- Ты что сказала? «Киргизы идут»? - напустилась я на Лариску.

- А что такое? - удивилась Лариска.

- И тебе не стыдно?

- Чего-о? - Лариска посмотрела на меня, как на чокнутую.

И тут я всё ей «выдала».

- Значит, киргизы? А они что, не люди? Ты считаешь русских лучше киргизов?

- Почему - не люди? Это такие... киргизские люди, - пожала плечами Лариска. - И кто сказал, что русские лучше? Никто не говорил... И вообще, чё ты пристала?

- Киргизы могут быть очень хорошими людьми, - убеждённо произнесла я.

- Даже чукча может быть хорошим человеком. И что дальше? - возразила Лариса.

- Что значит - «даже чукча»? - завопила я.

Послышались смешки. Тут и мама принялась меня урезонивать:

- Таня, Таня! Только невоспитанные люди делают замечания другим. Занимайся собственным совершенствованием!

- Я, может, и невоспитанный человек - но я интернационалист! - разорялась я. - И в детском саду, когда кроваток было мало, меня укладывали спать с киргизушкой Аидой!

- Купи себе медаль, - раздражённо посоветовала Лариска. - Гордись до старости!

И, как бы невзначай, поинтересовалась:

- С той Аидой, которая до второго класса писалась?

Тут уж все захохотали. И мама смеялась надо мной вместе со всеми. А громче всех ржал шофёр. Его раскатистое «го-го-го» выделялось в общем весёлом шуме. А Лариска, наклонившись вперёд, прошипела:

- Давай, гони! В чём дело?

- Шофёр - киргиз, - шёпотом, оправдываясь, проговорила я.

- Кто киргиз? - воскликнула Лариска. И - как я ни шикала ей, ни делала умоляющие жесты - повернувшись к водительской кабине, громогласно спросила:

- Анатолий Иваныч, вы - киргиз?!

Шофёр взвыл, потрясая руками. Хохотал весь автобус. Генка ржал, как молодой жеребёнок. Виталик просто тихо трясся от смеха - так он обычно смеялся, когда смотрел вместе со мной «Ну, погоди».

- Да, я - киргиз, - согласился Анатолий Иванович, отсмеявшись. -А ещё - француз... Мне вон что жена купила: натуральная болонья, - и он ткнул себя в грудь, обтянутую курткой-ветровкой.

Я потом со стыдом вспоминала о конфузе. Ведь Анатолий Иванович с Абдрасылом совсем не были похожи, а я их спутала... Вопила: «киргизы ничем не хуже русских»! А для самой не то, что киргизы, - все шофёры оказались на одно лицо!

В начале лета мне сообщили, что к нам приедет погостить моя новая бабушка Зинаида Львовна, мама Виталика. Она будет за мной «присматривать».

Я обеспокоилась. Зачем за мной присматривать? И как? Зинаида Львовна что, будет скакать за мной по Свалке? Ползать по канавам, забираться на деревья, лазать по горам? Посмотреть бы...

Зинаида Львовна приехала почти одновременно с Яреком.

...Те короткие секунды, которые мы с Яреком бежали навстречу друг другу, были самыми счастливыми - за год, а может, и за всю жизнь!

Мы налетели друг на друга, обнялись, замерли... Долго стояли посреди двора. Проходившая мимо тётя Маша усмехнулась.

- Ты не писал мне, - укорила я друга. - Изменник!

- Таня, не ругайся, - отозвался Ярек миролюбиво. - Давай лучше обсудим, сколько у нас будет детей.

И примирительно потёрся носом о моё голое плечо с облезающей кожицей.

Зинаида Львовна была строгой, требовательной и ровной. Она никогда не повышала голоса. Этим Зинаида Львовна отличалась от моей родной бабули... которой я «садилась на шею», когда меня привозили в Майкоп. Бабулины ненастоящие запреты, нестрашная брань и угрозы «купить другую девочку» на меня не действовали совершенно. Бабуля была мягкотелой, доброй и непоследовательной в вопросах воспитания - и потакала мне, пока критическая масса не накапливалась, я не распоясывалась и не превращалась в орущего, неспящего и неуправляемого ребёнка-тирана. Тогда бабушка ругала меня и ставила в угол (в котором я не выстаивала больше трёх минут).

То ли дело - Зинаида Львовна с её спокойным, гипнотическим, совсем не женским и не старушечьим, взглядом. С синими, как у Виталика, глазами. Они были очень похожи, мать и сын.

Однажды Зинаида Львовна попросила:

- Пожалуйста, Таня, зови меня бабушкой.

А я растерялась. Я ведь так и не сумела назвать Виталика «папой»...

И Зинаида Львовна осталась Зинаидой Львовной.

Новая бабушка, заселённая в освободившуюся комнату Генриетты, по утрам кормила меня овсяной кашей.

- Всё съедай, - повторяла она скрипучим голосом. - Пока не доешь, из-за стола не выпущу!

Домучив кашу и буркнув «спасибо», я вылетала из-за стола, мечтая скорее оказаться во дворе, где в ожидании меня уныло слонялся Ярек. Но слышала:

- Марш за пианино! Тебе положено играть по два часа в день!

Я угрюмо долбила гаммы, пьесы. А Ярек стоял под окном и жадно слушал...

Ровно через два часа Зинаида Львовна выпускала меня во двор. Не забыв предупредить:

- Гуляй там, где тебя видно!

...Выпущенная на свободу, я мчалась к Яреку. Мы брались за руки и бежали на пирс, нарушив распоряжение Зинаиды Львовны не уходить с обозримого пространства.

У берега валялась старая дырявая лодка. Мы подложили под неё деревянные чурки так, чтобы не было крена. Генка и Тишка соорудили мачту - кривоватую, но устойчивую. На мачту нацепили парус из куска чёрного крепа, который Лариска утащила у бабушки. Витька, у которого вдруг прорезались художественные способности, намалевал на этой тряпке белилами оскаленный череп, почему-то подмигивающий, и две скрещённых кости.

Мы с Яреком сидели рядом на «банке», и он обнимал меня за плечи.

- Вырастем, «Яву» тебе куплю, - сулил «жених». - Нет, лучше «Ниву»...

Четыре пацана и две пацанки, мы были командой пиратского корабля, пришвартованного в «заброшенной бухте». Иногда навещали чужой пляж с ялами - место, которое полгода назад наметили для поджога. Но там постоянно отирались Юрка Глотких (мы с Генкой Юрку игнорировали, будто отродясь не смотрели его телевизор), Витькин двоюродный брат Славка, ещё несколько местных пацанов. Поэтому, покрутившись у ялов, мы возвращались на свой пирс, на свою шхуну, и продолжали плавание. Не имея понятия о том, куда приплывём в итоге.

В субботу мама, Виталик и Зинаида Львовна уехали в Пржевальск, в театр. Зинаиде Львовне хотелось культурной жизни, да и мама давно жаловалась, что они с Виталиком никуда не выбираются.

Отъезд родителей - всегда радость. Напрягало то, что меня они заперли на ключ. У тёти Маши был выходной, так что присматривать за мной некому. Но могли с собой взять! Вот Ярека тётя Инга взяла на тот же самый спектакль.

Тут примчались Витька, Генка и Лариска и принялись дубасить в дверь.

- Таня, выходи, - позвал Витька.

- Не могу. Меня заперли, - отозвалась я.

- А мы строим балаган, - похвастался Генка.

- Без меня? Всё, я с вами не разговариваю...

- Ладно, не злись, - примирительно произнес Витька. - Мы что-нибудь придумаем.

И они отошли посовещаться. А потом...

Странный шкрябающий звук донёсся до моих ушей.

- Эй! Вы что там делаете? - испугалась я.

- Дверь открываем, - бодро сообщила Лариска. - Мы ключ нашли. Он в замочную скважину пролез...

Пролезть-то пролез, да ни в какую не хотел проворачиваться.

Я занервничала:

- А вы дверь не сломаете?

- Ещё как сломаем, - подначил Генка. - Надо будет, и вышибем.

- Ребята, может, не надо, - распереживалась я. - Лучше дома посижу ...

- Что, струсила? - съехидничал Генка.

- Ты не бойся, - нежно проворковала из-за двери Лариска. - Часик поиграем, а потом мы тебя обратно запрём.

Витька продолжал ковыряться в замке. Вдруг что-то крякнуло - и воцарилась зловещая тишина. Потом они одновременно что-то забубнили, я разобрала страшный шёпот:

- Блин, ключ сломался...

- В чём дело? - вскрикнула я.

- Ни в чём, - бодро отозвался Витька. - Мы тебя сейчас вытащим.

- А что там с замком?

- Так, заело... Всё в порядке, - быстро ответил Генка.

- Знаешь, что я придумала, - подала голос Лариска. - Иди в бывшую Тишкину комнату. Открывай окно и вылезай на козырёк подъезда. А мы откроем окно на лестнице, и ты через него выберешься!

- Ладно, - согласилась я.

Раз ничего хорошего, скорее всего, уже нас не ждёт, главное - не выглядеть трусихой в глазах друзей.

Я прошла в комнату (теперь она была комнатой Зинаиды Львовны), залезла на подоконник и открыла окно. Высоко. Правда, второй этаж всего лишь. Но, чтобы сломать ногу или спину, этой высоты достаточно.

Мысленно прикинула расстояние от окна до козырька подъезда. Не так уж он и близко - козырёк. Нужно прыгнуть или сделать широкий шаг...

Но мои ноги стали ватными.

В полутора метрах от меня Витька возился с задвижкой окна, призванного стать воротами к моей свободе. Шпингалет, который давным-давно не поворачивали, покрытый несколькими слоями краски, не поддался и после того, как Витька принёс из чулана молоток.

- Ничего не получается, - крикнул Витька, появляясь внизу, под моими окнами. Рядом с ним выросли Лариска и Генка. Они тоже что-то кричали. Вдруг их всех словно ветром сдуло.

Во двор вошли мама, Виталик и Зинаида Львовна.

Я захлопнула окно, выскочила из комнаты Зинаиды Львовны и аккуратно прикрыла за собой дверь. Сердце стучало, как будто меня застукали за кражей или поджогом. Родители домой словно не торопились; мне показалось, что час прошёл, прежде чем их голоса послышались на лестнице.

Я подкралась к двери и прислушалась.

- Я видела Таню в окне своей комнаты. Что она делала в моей комнате? - скрипуче повторяла Зинаида Львовна. Как пластинка, которую заело!

- Ключ не вставляется... А-а! Что тут такое в замке? - напряженный голос Виталика.

Прямо три медведя из сказки: «Кто сидел на моём стуле? Кто ел из моей тарелки?» И так по нарастающей, до финального вопля: «Кто-то спит в моей кровати!» Я даже улыбнулась, представив их лица. Но тут мама жёстко позвала из-за двери:

- Таня! Что тут произошло?

- Не знаю, - трусливо соврала я. - Я вообще сплю...

- Нет, ты не спишь. У тебя свет горит.

- Мне было страшно, и я заснула при свете, - захныкала я.

А мама вдруг закричала:

- В замке обломок ключа! К ребёнку пытались влезть воры!

- Не думаю... не похоже, - рассеянно произнёс Виталик.

Зинаида Львовна забормотала:

- Ой, не могу... Где валидол...

- Таня, кто ковырялся в нашем замке? - строго спросил Виталик.

- Генка, Витька и Лариска! - выдала я всех с потрохами. - Они со мной поиграть хотели. Замок открывали! Но я их не просила!

- Вот паразиты, - констатировала мама. Судя по всему, объяснение её успокоило. Воры не лезли - значит, всё хорошо, а с дворовой шантрапой разберёмся .

- Надо идти за слесарем, - подвёл итог Виталик. - Будем вырезать замок.

К ночи дверь была открыта. Взрослые вошли в квартиру. Мне они ничего не сказали, даже не посмотрели в мою сторону. Зинаида Львовна, поджав губы, сразу же ушла к себе.

На следующий день я сидела дома. Отпрашиваться на прогулку смысла не видела, да и подойти к родителям было страшнее, чем наступить на «бешеный огурец».

Посреди двора, примостившийся к судейской вышке у волейбольной площадки, красовался балаган, отстроенный моими друзьями. Он был лучше прежних. На крыше лежал настоящий шифер, раздобытый мальчишками на стройке. Однако что-то не видно было самих друзей, сгубивших меня и обрёкших на домашний арест на веки вечные.

В обед пришли с извинениями тётя Валя и Витькина бабушка. В том, что мои друзья выпороты, можно было даже не сомневаться. Позже появилась и Ларискина бабушка, которая крепко держала за руку заплаканную Лариску .

- Простите, пожалуйста, я больше не буду, - сразу затараторила Лариска, не дав бабушке рта раскрыть (видимо, та её надрессировала). - И вообще, я не хотела! Это всё ваша Таня. Она так просила...

- Что ты врёшь! - возмущённо закричала я.

- Её глаза так жалобно просили, - поправилась Лариска.

- Ты же за дверью была. Где ты мои глаза видела?!

Лариска набычилась, тайком показала мне кулак и удалилась вместе с бабушкой.

Вечером во двор прибежал Ярек. Он долго кричал под окнами, вызывая меня, пока мама не высунулась и не объяснила ему, что я наказана и не выйду. Ярек печально ушёл.

Наутро из-под входной двери выглядывал клочок бумаги. Я украдкой вытащила - это было ультимативное послание. Кривые и корявые буквы (Витькин почерк!) извещали:

Тибе байкот. Мы думали, што ты друк, а ты аказываетса писька.

Это было страшное ругательство. Так у нас обзывали фашистов, живодёров, ябед - самых плохих людей на свете.

Я прорыдала в своей комнате весь день. Друзья больше не предпринимали попыток выйти со мной на связь - ни для того, чтобы помириться, ни для передачи нового ультиматума. «Никто к мордовке не идёт», - с грустью вспоминала я нянину поговорку.

Украдкой выглядывала в окно, наблюдая, как друзья, уже выпущенные на свободу (явное преимущество порки перед более «гуманными» наказаниями), играют в «штурм крепости», обстреливая горохом из трубочки балаган. Вместе с Витькой, Генкой и Лариской резвился мой «жених». Вот кто настоящий предатель!

Ещё через два дня меня выпустили.

Прошёл сильный дождь. Левая стена балагана обрушилась. Крыша уже непостижимым образом исчезла, поэтому вся утварь, принесённая друзьями из дома и валявшаяся внутри, была грязной и мокрой. Во двор пришла Лариска, чтобы забрать из развалин бабушкины вещи: циновку и миску.

Не успели мы приступить к выяснению отношений, как воинственным индюком налетел комендант и потребовал немедленно «убрать мусор».

Мы с Лариской, всё ещё злые, разбирали шалаш, носили на помойку доски, фанеру и картон. Вскоре к нам присоединились Витька с Генкой. Витька коротко рассказал, что их таскали к участковому. Туда же вызвали прораба со стройки, на которой мальчишки позаимствовали шифер, и заставили его писать объяснения. А Витьку с Генкой отпустили, припугнув.

Ярек, принаряженный в клетчатый жакет, тоже явился. Покрутился, создавая видимость помощи. Он был явно рад мне, так что и я перестала дуться на «жениха». Я тоже соскучилась - по нему и по друзьям...

- Ты-то как? Отлупили? - хмуро поинтересовался у меня Витька.

Пришлось соврать: а то!

- Поделом. Я бы добавил, - вздохнул Витька. - Ну ладно... живи.

16. Опалённые и разлучённые

Мы продирались через высокую траву. До кровавых царапин исхлёстаны были ноги, локти, плечи... даже лица. А позади всё ещё пламенело небо, расширяясь, ползла чёрная дымовая завеса и слышался негромкий, но страшный треск. Это горела сухая трава. И не только трава...

Мы задыхались от гари. Надрывно кашляли, потому что глотки были забиты чем-то плотным, вязким, вонючим. То невесомая сажа оседала на наших лёгких. Мы наглотались угарного дыма, это чудо, что вообще оттуда выбрались.

Слева от меня, чуть позади, бежала Лариска, и я всё оборачивалась -проверяла, не отстала ли она. Щека её была чёрной, вся в саже-пыльце, от которой нам теперь вовек не отмыться.

Лариска вдруг остановилась, схватила меня за руку.

- Я босоножку потеряла, - пробормотала она.

- Где? Там?

- Нет, только что соскочила... Поищи, пожалуйста.

Своей просьбой Лариска как бы признала мою способность - в которую она вроде и не верила - находить потерянные мелкие предметы. Находить там, где их потеряли разини-владельцы. В траве, в песке, в тёмном подвале. Этот дар проявился ещё в первом классе. Я чувствовала энергетику потерянной вещи, я думала об этой вещи, мысленно притягивала её к себе, просеивала песок и землю, разглаживала траву, прощупывала каждый миллиметр окружающего пространства - и всегда всё находила. Мне ещё предстоит отыскать и вернуть заплаканной старушке её кошелёк, старшекласснику - ценный коллекционный значок, а пьяному мужчине - ключи от квартиры. Я даже найду на песчаном пляже потерянное обручальное кольцо Виталика. Но пока у Виталика нет кольца. Мои родители ещё не поженились...

Я нырнула в траву и поползла, ощупывая землю. Босоножка - не кольцо, нашлась она легко и быстро. Я молча отдала Лариске её обувь.

Запах гари сделался невыносимым. Лариска облокотилась о моё плечо, надевая испачканную босоножку.

- Ремешок оторвался, - проворчала она.

Наконец, кое-как обувшись (оборванный ремешок болтался, босоножка почти сваливалась с худой ноги), Лариска выпрямилась и спокойно произнесла:

- Главное - нас там не было.

- Конечно. Нас там не было, - откликнулась я эхом.

Но они-то были. Какие дурни эти мальчишки. Что с ними теперь?

В то утро мы отправились к ялам. Витькин карман оттопыривался от здоровенного, на сто двадцать штук, коробка спичек. Ярек был в вельветовых джинсах, они с Генкой ели мороженое. Тишка хныкал, а Генку бычило.

Пришли на пляж, где на этот раз никого не было, и забрались в лодку, принадлежавшую отцу Юрки Глотких.

- Это того живодёра ялик, - проговорил Генка, тихонько толкнув меня локтем. - Узнаёшь?

Я кивнула.

- Да ну? Того самого живодёра? - откликнулась Лариска, которой я, конечно, всё рассказала.

Ярек непонимающе уставился на нас.

- Да так, - пояснил ему Генка, - фашист один.

- Ах, это который кролика убил! - воскликнул Тишка.

Витька с Тишкой тоже были в теме.

- Не просто кролика, а нашего с Танькой друга, - буркнул Генка и, подобрав лежавший рядом с лодкой камешек, с силой запустил его в озеро; тот заскакал «блинчиком».

Мы с Генкой посмотрели друг другу в глаза. На долю секунды мне померещилось: взгляды чиркнули друг о друга, как спички о коробок, отчего в расширенных Генкиных зрачках заплясали весёлые язычки...

Нет-нет, никто не собрался поджигать лодки! Только сухую траву, которая в изобилии торчала у берега. Но ведь озеро было рядом, так что выходка не представлялась опасной.

Как огонь перекинулся на ялы, я не видела. То есть видела, но позже - во сне, много раз. Горящие лодки, бегающие и кричащие что-то люди. Одни таскали воду вёдрами, другие уносили потерявшего сознание Тишку, наглотавшегося дыма. Генку тащили куда-то взрослые парни, выворачивая ему руки, будто он опасный преступник. Ярек что-то взволнованно говорил, и его хмуро слушали взрослые. А Витька лишь сопел, размазывая по лицу золу, а потом заплакал...

Примчались две пожарных машины и одна машина с красным крестом. На ней увезли Тишку. Тётя Генриетта, причитая, забралась в салон вместе с носилками. Приехал участковый на мотоцикле, потом -«уазик» с милиционерами.

Тётя Валя бегала по берегу, раскинув руки и натыкаясь на людей, как слепая... А тётя Инга спокойно стояла рядом с участковым. И над этим всем дрожали рыжие колеблющиеся тени, точно взмывали к чёрному выжженному небу Дети Огня...

Нас с Лариской вызвали к следователю - как свидетелей. Со мной ходили мама и Виталик. Мы твердили, что ничего не знаем, ничего не видели. И вообще не имеем понятия, кто принёс спички на берег, - мы и ушли домой до того, как произошёл поджог.

Позже Генка описал свои впечатления от поджога - когда пошёл в школу и научился писать. Это было его сочинение на тему «Как я провёл выходные». Генкину работу зачитывали даже в старших классах - и в моём - как пример сочинения отпетого хулигана, к тому же безграмотного невежды. Это были, слово в слово, его показания, данные следователю:

Мы с Тишкой жгли спички и кидали ф траву а кода зогорелись ялы мы спугалис и тушили агонь стоканчиками с пад марожинава

Почему Генка написал, что ялы они сожгли вдвоём с Тишкой? Потому что ему так велели. Инициатором был Ярек. Он и убедил Витьку с Генкой.

- Тебе ничего не будет, - кричал Ярек Генке. - Ты - мелкий! Тебя допросят и отпустят, понял? А нас посадят в тюрьму! А ты, -поворачивался он к Витьке, - представляешь, что будет с твоей бабушкой, если тебя посадят? У неё же сердце слабое! Она блокаду пережила!

Витька слушал и только вздрагивал. Генка тоже слушал молча - и, казалось, безучастно.

Тишка лежал в больнице. Когда его выписали, отправили в санаторий.

- Тихон - больной ребёнок, - голосила тётя Генриетта. - Он на поджоги не способен! Он только рядом стоял! А если и поджигал, то его заставил вот этот, - она с ненавистью дёрнула головой в сторону Генки. - Вечно имущество портит, домашних ребят третирует. У-у, ещё лыбится, шантрапа!

Генка, действительно, жалко улыбался, втянув голову в плечи.

Тётя Валя молча стояла рядом.

Вся вина за поджог легла на семилетнего Генку.

- Таня, - Зинаида Львовна легонько погладила меня по плечу, - если ты что-то знаешь... если ты что-то видела, думаю, тебе следует рассказать об этом в милиции.

- Не знаю, не видела, - скороговоркой отвечала я, вылезая из-за стола.

- Да я тебе верю, - отозвалась Зинаида Львовна. - И родители верят. Просто жалко малыша... Ему одному теперь отдуваться за всех хулиганов. Какие негодяи!

Это было единственное грубое слово, которое я когда-либо от неё слышала.

- У него и папы-то нет, - продолжала Зинаида Львовна.

Этого вынести я уже не могла - убежала из комнаты. Но, может, именно в этот момент я и приняла Зинаиду Львовну - окончательно и безоговорочно - как члена нашей семьи. Приняла вместе с её строгостью, холодком в отношении меня и даже дурацкими поддёвками насчёт «облака» (эту семейную шутку ей раскрыла мама) до самого моего замужества.

Когда мы с ней прощались, я обняла её и поцеловала.

Ещё не закончилось лето, а компания наша развалилась.

Тишку мы видели всего пару раз. После того санатория его увезли в Пржевальск. Там через год Тишка пошёл в школу.

Лариска перестала приходить в наш двор: бабушка запретила. Правда, с началом учебного года дружба возобновилась, но виделись мы только в школе. Витька к нам ходить не перестал, ведь его бабушка продолжала работать в ДК.

Ярек тоже уехал. На прощание подарил мне марку - белый мятый прямоугольник с корабликом, - и обещал писать письма.

Я знала, что Ярек писать мне не будет. За всю жизнь я получила от него одно-единственное письмо. Оно было таким корявым, что я не смогла его прочесть. С трудом разобрала первую строчку: «Милая премилая Таня, я сочинил стих». Всё прочее, включая и «стих», потонуло в каракулях, сквозь которые невозможно продраться. Моя мама, найдя у меня то письмо, даже испугалась. Она сказала Виталику, что нужно показать Ярека психиатру. И тёте Инге написала, и дала адрес хорошего детского психиатра в Ленинграде, к которому когда-то возила меня, потому что я долго писалась.

С тех пор на письма Ярека я не рассчитывала. Что у меня вообще осталось? В душе - что-то серое, вязкое, похожее на ту мерзкую массу, которую я несколько дней отхаркивала после пожара.

Утро началось мрачно. В коридоре, за стенкой, мама говорила Виталику:

- Я Ингу провожать не захотела. Выгородила сына - молодец... А Вальке как теперь жить? Выплачивать ущерб лет двадцать?

- Валентине надо найти хорошего адвоката, - отвечал Виталик. -Давай подумаем, к кому можно обратиться...

И мама, соглашаясь с ним, добавляла:

- Конечно, подумаем. Слава богу, наш ребёнок не имеет к этому никакого отношения!.. Но Ярек! Какой двуличный мальчишка, -чувствовалось, что мама злится. - Хорошо, что они уезжают! Не хочу, чтобы Танька с ним общалась.

- Они, кажется, очень дружны, - возразил Виталик.

А дальше взрослые понизили голос, и я уже ничего не могла разобрать. Потом мама хихикнула. Скрипнула дверь, она заглянула ко мне в комнату и проговорила:

- Таня, вставай. Ярек пришёл прощаться!

Я, конечно, понимала, что мама меня дразнит. Ярек вчера говорил, что уже в четыре утра будет «в воздухе». Они отбыли в аэропорт ночью... Но меня словно выбросило из кровати. Я стояла в пижаме и босиком, с надеждой глядя на дверь: может быть, и правда, каким-то чудом за дверью - Ярек?

- Ага-а, не спишь! - лукаво рассмеялась мама. - Выползай завтракать, а то всё съедим!

И, погрозив мне пальцем, скрылась за дверью.

Теперь тётя Валя часто заходила к нам, они сидели с мамой на кухне, говорили про адвоката. Тётя Валя похудела, подсохла, между бровей у неё появилась складка. Генка тоже изменился, и не только потому, что в сентябре пошёл в первый класс. Впервые стало заметно, что сын похож на мать: отчуждение от окружающих роднило их.

Они превратились в людей, которые тянут свой груз с достоинством и, разделяя тяжесть, сближаются не как родные по крови, но как бурлаки в одной упряжке. И до целого мира им уже нет дела.

На День пионерии третьеклассников принимали в ряды этой почётной организации.

Я тогда дружила с Андрюшкой Шеховским - «хорошистом», имевшим «пятёрку» по поведению. Андрюшку принимали в пионеры досрочно. Он прошептал мне эту новость на ушко, когда мы стояли на линейке и смотрели, как по флагштоку карабкается вверх школьный флаг. Когда полотно флага распрямилось и затрепетало, а гимн умолк, я и узнала о том, что Андрюшку и двух отличниц, тоже с примерным поведением, примут в пионеры завтра, в торжественной обстановке, у памятника Пржевальскому.

Я была отличницей. Однако меня не принимали.

Со злости я не только не поздравила Андрюшку, но и подралась с ним сразу после линейки. Когда мы вернулись в класс, обвинила приятеля в том, что он взял без спроса мою точилку, и огрела учебником. Андрюшка, ответно разозлившись, двинул мне по уху. И тут уж я с полным правом разревелась.

Нас бросились разнимать, начались расспросы. Но тут в класс вошла наша пионервожатая Люда из шестого «Б» и, мгновенно схватив суть, громко произнесла, обращаясь ко мне:

- Тебе обидно, что тебя в пионеры не принимают!

Ехидная физиономия вожатой, злорадное понимание, медленно проступавшее на лицах ребят, деликатно отошедшая к своему столу учительница - всё это было просто убийственно!

- Не-е-ет! - заорала я и обернулась к вожатой. - Ничего не знаете, а врёте!

Прозревшему Андрюшке хватило ума - или такта - чтобы занять мою сторону.

- Вот-вот, враньё, - заявил он. - Мы дерёмся, потому что точилку не поделили... У-у, щас как дам, - обернулся он ко мне.

И, чтобы не быть голословным, двинул мне по шее.

Андрюшка, домашний мальчик, слегка заикался и дёргал правым плечиком. Он напоминал мне Ярека... Я простила его за то, что он стал пионером раньше меня.

Потом к приёму начали готовить оба третьих класса. В сельмаг завезли партию сатиновых галстуков. Пионервожатая Люда раздала нам листочки с текстом клятвы.

Но мы с Витькой и Лариской давно были на заметке у директора, а после поджога, в котором засветились, оказались и на особом контроле.

- Вас будем с позором принимать в пионеры в четвёртом классе, - заявила директриса.

Мы маялись в её кабинете. Витькино конопатое лицо было подцвечено синяком. Это брат Славка постарался: не нравилось ему, что Витька всюду ходит за Лариской, а она и довольна. Директриса не хотела вдаваться в психологические подробности. Витька в её глазах был обыкновенной шпаной. Как и его брат, и мы с Лариской, и вообще половина ребят нашей школы.

Директриса Берта Гюнтеровна была миниатюрная сморщенная этническая немка. Не то чтобы злая, но жёсткая, она любила, чтобы дети «ходили по струнке». За пять лет, которые я проучилась в её школе, она ни разу не улыбнулась. Фингалы, рогатки, растрёпанные косы, кляксы в тетради - всё это вызывало у директрисы тоску, брезгливость и, возможно, диарею.

- Надо выполнить план, - бубнил мужчина в сером костюме, приехавший «из района» специально ради нас. - Как это так - в четвёртом классе...

- Аха, чего вы хочете, Берта Гундыровна, - поддержала его старшая пионервожатая Раиса, серая баба, которой не хватало образования на то, чтобы получить работу в школе рангом повыше (идти уборщицей она отказалась). - Чоб Лиянид Ильич в кхробу перевернулся?

- Рая, не кощунствуйте, - вспылила директриса. И повернулась к нам: - Ладно, учите клятву. И не паясничать!

И вот мы стоим в строю, держа в вытянутых руках свои галстуки. Прохладно, и кулачки свело, но никто даже не шелохнётся. Скосив глаза, вижу торжественную бледную мордочку Лариски. Витька стоит рядом, и я слышу, как он сопит.

К строю подходят пионеры, которые сейчас повяжут нам галстуки.

- Я, Каткова Таня...

- Я, Коровина Лариса...

- Я, Шлепак Витя...

- ...Перед лицом своих товарищей, - вразнобой загундели мы, -торжественно обещаю! Жить, учиться и бороться! Как завещал великий Ленин! Как учит коммунистическая партия Советского Союза!

Малознакомая взрослая девочка с улыбкой забирает галстук, и я чувствую, как чужая рука холодит мою шею. Девочка наклоняется, и её волосы щекочут мне щёку, пока она возится с пионерским узлом.

Не знаю, как для Витьки и Лариски, но для меня день, когда нас приняли в пионеры, стал самым счастливым в жизни!

А потом был праздник, и новоявленные пионеры выступали в актовом зале, демонстрируя свои таланты: кто что умел. Мы с Лариской исполняли в четыре руки «Итальянское каприччио» П. И. Чайковского. Витька ходил на руках и делал «колесо». Андрюшка Шеховской, как «старенький» пионер, прерывающимся от волнения голоском прочёл наизусть длинное стихотворение Николая Тихонова:

Хороший Сагиб у Сами и умный,

Только больно дерётся стеком.

Хороший Сагиб у Сами и умный,

Только Сами не считает человеком...

Ему яростно аплодировали (ещё больше, чем нам с Лариской), выражая этим неприязнь по отношению к неведомому Сагибу (я представляла его похожим на Герцога, в таком же плаще) и любовь к незнакомому чернокожему Сами, и искренне радуясь тому, что «никогда его больше не ударит злой Сагиб своим жёстким стеком!».

Завершил концертную программу Нурбек Кендыбаев, постоянный участник школьной самодеятельности. Он вышел на сцену - в кожаной кепке, в подогнанном по его фигурке кожаном плаще с гвоздикой на лацкане - и сурово, чеканя слог и притоптывая, жёстко поигрывая скулами, речитативом выдал :

Красный командир на гражданской войне,

Красный командир на горячем коне,

В бой идёт отряд - командир впереди,

Алый бант горит на груди!

...Я опять тушила пожар. Забивала пламя палкой, поливала водой. И вдруг оказалось, что галстук на моей шее - огненный!.. И вот уже я вся в огне. Кричу, зову Витьку с Лариской. Но криков не слышно. Я не издаю ни звука. Не могу даже сделать вдох: рот забит чем-то плотным и вязким...

Проснувшись, вспомнила, что уже видела этот сон. Полежала немного, глядя в неплотно зашторенное окно. Такого чистого, красивого неба, сплошь в звёздах, я никогда не видела. Оно было так близко, небо...

Мы готовились к отъезду в Ленинград. Мама находилась там в командировке, а мы с Виталиком, оставшись вдвоём, хозяйничали как умели. Виталик проверял у меня уроки, мы вместе разучивали фортепианные пьесы, и даже свои первые стихи я показывала ему.

- Это замечательно, - радовался Виталик. - Нет, стихи пока, конечно... над ними надо ещё поработать, но... Замечательно, что ты в принципе... интересуешься.

Не показала я Виталику только письмо, которое отправила Яреку за две недели до маминого возвращения.

Здравствуй, Ярек. Как твои дела? У нас всё хорошо. Про поджог все давно забыли. Знаешь, Генке наняли хорошего адвоката, и тот его оправдал! Хозяева ялов сами виноваты: держали без присмотра, не в специальных сараях. Тетя Валя ходит радостная, и, может быть, к Новому году выйдет замуж.

Я собираю марки, как ты хотел, и уже собрала сто корабликов, а также животных и великих людей. Учусь я на отлично, а по поведению вытянула на твёрдую «удовлетворительно».

Ещё я сочинила много стихов. Эти два стихотворения посвящаются тебе. Не смейся над ними, пожалуйста. В следующем письме у меня получится лучше.

Ярек, без тебя мне грустно, но я надеюсь встретиться. Скоро я приеду в Ленинград. Ждёшь ли ты меня? Помнишь, мы загадывали, сколько у нас будет детей и какая машина?

С приветом. Любящая тебя Таня.

Когда Виталик привёз маму из аэропорта, она выглядела взвинченной.

- Что за глупости ты мальчишке написала, - почти с порога накинулась она на меня.

И потрясла перед моим лицом измятым конвертом. Это было моё письмо, которое ей передала тётя Инга.

- Погоди, - урезонивал её Виталик. - Отдохни, поешь... и поговорим.

- Куда годить, - воскликнула мама, - если в институте над нами смеются! Ну и дочь, говорят, у тебя. Поэт!

Виталик помрачнел и велел мне пройти в свою комнату.

- ...Люблю, пишет, и жду! - возмущалась мама. - Спрашивает, сколько у них будет детей! И кому наша дочь такое пишет? Этому невротику и ябеде! Конечно, он над ней посмеялся. И Инге сам письмо отдал...

- Всё, - тихо и зловеще проговорил Виталик. - Не было никакого письма... А Ингу... ещё раз встречу... так и передай...

Дальше я не слышала. Хлопнула дверью своей комнаты так, что штукатурка посыпалась.

Подбежала к тумбочке, выволокла тяжёлый альбом для марок в бархатной обложке. Я листала его так резко, что некоторые страницы, хоть и были из толстого картона, надорвались у корешка. Наконец, нашла ту марку - подарок Ярека. Выдернула из кармашка, скомкала, изорвала на мелкие-премелкие кусочки. Когда взрослые отвлеклись, разбирая мамины вещи, я пробралась в туалет и бросила клочки в воду.

Туда же, в унитаз, отправились прочие реликвии. Рисунки Ярека: кот в сапогах, танк с красной звездой, держащиеся за руки мальчик и девочка, парусник с надписью «Таня» на борту. И единственная фотография, на которой мы запечатлены вдвоём. Я - в красной косынке в белый горох, Ярек - в огромной соломенной шляпе, в трусах у кромки озера, ковыряемся в песке пластмассовыми совками. На обороте: «1979 год».

17. Отъезд

Мы сидим на гараже и плюём вниз. Мне, Лариске и Витьке двенадцатый год, Генке десять. В жизни посёлка многое поменялось. Заселились во двор другие дети, в школе появились новые учителя. Пожар потихоньку забылся, как забывается всё - и плохое, и хорошее.

Рядом с гаражом растёт дуб, который служит нам лестницей. Это коварное дерево: плотное, кряжистое, с виду надёжное, оно уже умерло и высохло. Ствол пока прочен, стоит, как бетонный столб, но ветви, полые изнутри, легко ломаются. Полгода назад я сорвалась с дерева - под ногой треснул сучок - и, чудом зацепившись, повисла на одной руке. Хорошо, что не сверзилась, не сломала себе спину. Но чугунный штырь, торчащий из ствола (в него специально вбиты железяки, служащие ступеньками), распорол бедро до кости. Рана заживала долго, а потом на её месте образовался толстый рубец...

Сидим, болтаем. Нас уже интересуют такие темы, как милитаризм, гонка вооружений, «холодная война», бои в Афганистане. Свежая новость: в «Пионерской правде» написали, что в награду отличившимся пионерам учреждается «медаль четырёх девочек», посвящённая четырём погибшим героиням, нашим ровесницам: Тане Савичевой, Анне Франк, Садако Сасаки и Саманте Смит.

Саманта - неутихающая душевная боль, наша с Лариской несостоявшаяся подруга, объект безнадёжной влюблённости Витьки.

Это последняя прогулка: через пару часов я уезжаю. Насовсем.

- ...Светка на всё лето едет в заводской пионерлагерь, - рассказывает Генка. - И мне мама тоже купит одну смену. Со скидкой...

Генка влюблён в свою одноклассницу Светку Алупкину. Недавно Юрка и Славка, известные в посёлке хулиганы, вздумали подразнить Генку Светкой. И Генка, третьеклассник, отлупил обоих! Это был уже второй случай, когда он всех удивил. Первый был, когда он подрался с моим одноклассником Федькой Хворостенко, одним из самых рослых мальчишек в школе. Причиной послужило Федькино опрометчивое заявление: «Знаем мы вашего доктора Хайдера[23]! Думаете, он и вправду ничего не ест? Ещё как ест! Каждую ночь!»

Значит, доктор Хайдер, из-за которого мы всей школой писали гневное письмо Рейгану, а потом получили коллективную выволочку от директрисы и преподавателя английского Берты Гюнтеровны из-за неимоверного количества ошибок и абсолютного незнания правил спряжения английских глаголов, - легендарный Чарльз Хайдер, объявивший голодовку, ест по ночам? Мы бы дружно отметелили злосчастного Федьку, но Генка справился один.

- Пгоси две смены, - советует Витька. - На втогую смену, бабушка обещала, я тоже в лагегь пгиеду...

- И я, - тоненько вторит Лариска.

- Ну, мы им там устроим! - радуется Генка. - А вы слышали -говорят, во вторую смену приедут ребята из других стран! Интернациональную дружбу укреплять.

- Здорово, - отзывается Лариска.

- Ничего не здогово. Саманта не пгиедет, - обрезает Витька. -Никогда-никогда. Так что все эти интегнациональные девчонки... Плевал я на них.

Все почтительно замолкают. Грустно ковыряю дерево, отдираю похожий на слёзку прозрачный комок смолы, отправляю в рот.

- Подождите, я сейчас, - спохватывается Витька. - Ты не уходи, Танька!

Он спускается по стволу дерева, примыкающего к гаражу. Ловко, как матрос по мачте, перебирает руками и ногами, затем спрыгивает на землю и убегает.

- Пойду я. Обедать пора, - говорит Генка. - Мама уже машет...

Мы с Лариской остаёмся вдвоём, и тут нас, что называется, «раскатывает». Всхлипываем, утираем слёзы, осознав приближение разлуки. Она, как скорый поезд, уже мчит на нас, горестно сидящих на рельсах. Обнимаемся, тычемся лбами, в последний раз смотрим друг другу в глаза. Если долго не мигать, кажется, что глаз у Лариски один - на лбу, как у циклопа. Большой янтарный глаз, из которого с двух сторон бегут мокрые дорожки... А нос Ларискин, обычно маленький и вздёрнутый, сейчас выглядит широким рубильником.

- Господи, какая же ты, - первой отшатывается от меня Лариска. - Просто уродище...

- От уродища слышу! - кричу я.

И мы, шлёпая друг друга в грудь ладошками, хохочем и обнимаемся. Потом затихаем...

Наконец, спускаемся по стволу. Лариска со мной прощается, обещает «писать до смерти» и уходит домой.

Во двор вбегает Витька. Он бережно держит что-то маленькое, серенькое, пушистое. Это игрушечный заяц с длинными ушками, вытаращенными глазами и тряпичной морковью в лапах.

- Вот, - запыхавшийся Витька протягивает мне зайца, - тебе! На вечную память...

Я прижимаю к груди подарок... Откуда? Все знают, что лишних денег у Витькиной бабушки не водится...

- Это не бабушка покупала, я сам загаботал, - говорит Витька. И поясняет: - Выиггал в лотегею...

Меня уже зовут: приехал автобус, который отвезёт нашу семью в Пржевальск, в аэропорт. Мы прощаемся с Витькой - так, словно встретимся завтра, и расходимся.

У подъезда стоит огромный ящик, размером с дом. Это контейнер. В него уместились все наши вещи: пианино, коробки с книгами, посудой и одеждой. Мебели мы не нажили. Сижу на ступеньках, треплю за ухом Бульку. После моего отъезда её отравит Герцог. Появляется Генка с магазинной авоськой. Покосившись на меня, молча проходит мимо.

Наверное, Генка просто постеснялся подойти и попрощаться. А может, думал, что, вернувшись, застанет меня на том же самом месте...

Но я уже сажусь в автобус. В последний раз оборачиваюсь на свой старый деревянный дом - лучшую на свете конуру.

- Иди сюда, моя киргизочка, - это тётя Маша, она лезет в автобус, обнимает меня и плачет, вытирая слёзы концом платочка. - Как же мы теперь без вас...

Булька комком свернулась у меня в ногах, рычит на всякого, кто пытается вывести её из автобуса. Наконец, Бульку всё-таки выпроваживают, двери закрываются, мы едем. А они остаются на дорожке у нашего подъезда. Смешная вислоухая собака и ещё нестарая, простая женщина с опухшим от слёз лицом. Мои родные!

Плачу до самого аэропорта, а потом словно закостеневаю...

Такой, окаменевшей, я и приземляюсь в ленинградском аэропорту. Мы едем на такси, потом поднимаемся по широкой лестнице, заходим в большую квартиру, где меня встречает и целует в щёку Зинаида Львовна. Пахнет свежими щами и выпечкой. Мама и Виталик, усталые, но счастливые, распаковывают вещи.

Подхожу к окну. Какие-то трубы с клубами дыма, шоссе с бегающими грузовыми фурами, два-три голых дерева... Чем этот вид лучше моей Свалки?

Под окнами по тротуару носятся мальчишки, двое пытаются поймать третьего. Чем эти мальчишки лучше моих друзей? Нисколько не лучше. Здесь всё хуже, потому что всё чужое. Тысячу раз чужое.

Эпилог

Генкин голос в телефонной трубке то отдаляется и дробится, то вдруг становится таким отчётливо-близким, как будто он рядом, говорит мне в самое ухо.

- Ты правда ничего не помнишь? - удивляется он.

- Помню, но слабо. Врачи говорили: это стресс. Меня в Ленинграде у психиатра лечили.

- Вона что, - протягивает Генка. - Тогда понятно.

- Расскажи всё, что помнишь ты, - прошу я.

- Когда Лариска зажгла первую спичку и бросила в траву, мы все стали прыгать, орать, жечь спички и бросать в сухую траву - но так, чтобы ближе к воде. Потом - та спичка, обронённая на дно лодки, и всё... Витька принялся затаптывать огонь, но куда там! Витька топал по днищу, а сам орал от боли - помнишь его худые ботинки? Мы с Яреком побежали к озеру, стали стаканчиками из-под мороженого черпать воду и плескать на огонь. Вы с Лариской убежали, Тишка грохнулся в обморок, а мы втроём тушили. Ярек тоже тушил, брюки запалил и не заметил даже. Я зауважал его тогда, вот и выгораживал. А раньше, честно скажу, считал твоего жениха пижоном.

Мне захотелось курить, хоть я уже лет десять как бросила.

Слушая Генку, и я вдруг вспомнила... Нет, увидела, как всё было.

- ...Ну что, сдрейфили? - звонко крикнула Лариска.

Она схватила коробок, извлекла сразу две спички и чиркнула. Маленькое пламя дружелюбно зашипело, и Лариска, ойкнув, отдёрнула руку.

Коробок пошёл по кругу. Уже через несколько секунд за борт лодки метнулось сразу несколько трескучих птичек-огоньков.

Я тоже чиркнула спичкой о коробок. Огонь так пыхнул, что ожёг мне руку - у меня с тех пор бугорок на ладони, - и опалил чёлку.

Пальцы разжались...

Ну, конечно, я случайно выронила ту спичку. Могла ли повлиять на случайность моя ненависть к Юрке Глотких и его отцу? Боюсь, ответить на этот вопрос не поможет весь мой опыт работы с поджигателями.

Я, скорее всего, уже никогда не восстановлю подробностей. Могу только вообразить, как метались огненные языки, жадно облизывая доски, и как мы их затаптывали. Даже я. Даже Лариска, у которой пережгло ремешок на сандалете. И даже Тишка, пока он не наглотался чёрной копоти и не сомлел.

А когда послышались крики и, будто в кошмаре, вдали показались крошечные фигурки, похожие на бегущих фашистов в чёрно-белом кино, Витька повернулся к нам с Лариской и заорал:

- Девки, дгапайте! Вас тут не было! Поняли?

И мы убежали. Густая дымовая завеса прикрыла нас и спасла от преследования.

- Ты чего, Танюх? - Генка встревожился. - Может, я не то сказал?

- Нет, Генка. Всё то. Просто задумалась.

- О чём?

- О том, как прошло полжизни.

- ...Знаешь, - помолчав, проговорил Генка, - где я похоронил Бульку? Я же попросил разрешения, чтоб мне самолично её схоронить, и тётя Маша согласилась и место одобрила.

- Где?

- Там, где балаган мы ставили. Ну, я ещё в него подбросил дохлого мыша...

Мы невесело рассмеялись.

- Там же была волейбольная площадка, - вспомнила я. - И вдруг - захоронение?

- Площадку убрали. Командировки закончились, некому стало играть в волейбол. На этом месте сделали палисадник.

Помолчали, вспоминая. Кабинет заливало солнце. Два «зайчика», запущенные каким-то душевнобольным из корпуса напротив, бродили по стене, сливались и снова разделялись. Иногда один из них пробегал по моему лицу, и я щурилась. А они, дразнясь, блуждали, перепрыгивая со стола на полку, с полки на подоконник.

Наигравшись, «зайчики» ускользнули в открытое окно.

Вот, казалось бы, и всё - а что-то изменилось. Я пока не пойму, что именно.

Но всё чаще во сне я возвращаюсь в моё полузабытое нищее, хотя и самое счастливое детство. И тогда воскресает посёлок - такой, какого уже нет. Колышутся на раскалённом солнцем асфальте колеблющиеся тени от языков пламени. Задиристо тявкают псы. Грохочет, живёт в своём ритме Свалка. Клубится дым над побережьем, падает крупными шматами пепел - как снег, только почему-то чёрный...

А то вдруг приснится тенистый уютный майкопский дворик, и ветер доносит нянин окрик:

- Куды тебя несё-от?!

А я не знаю, что ей на это ответить.

Санкт-Петербург, 2019 - январь 2021.

Озябнуть в Зимбабве

(повесть)

Дорогие читатели! Если вы, ознакомившись с повестью, увидите среди героев кого-то похожего на себя - это чистое совпадение. На излёте восьмидесятых в Ленинграде-Петербурге было немало похожих школ с учителями, подростков же и вовсе - великое множество. И у каждого из них было своё Зимбабве.

Глава 1.

И тогда там, где молчат могилы...

- Девушка должна быть вызывающей, - сказала Нелька Трифонова и нанесла последние штрихи на моё неузнаваемое лицо (свой фирменный макияж она называла «эталоном страшной красоты»). - Если честно, в тебе нет ничего, чем можно завлечь парня. Но шарм... не дёргайся... и вкус... передай-ка вон ту зелёную баночку... и те фиолетовые блёстки... даже чувырлу превратят в Самохину. Поверь мне!

Её тонкогубое длинноносое лицо в мелких прыщиках, замазанных тональным кремом, было впрямь породистым, фигура развита не по годам, да и в косметике никто не разбирался лучше Трифоновой. Приходилось верить.

Нам было по четырнадцать, и собирались мы на встречу с учителем истории Николаем Викторовичем, чтобы Трифонова исправила намечавшуюся «двойку» в четверти. Впрочем, визит наш преследовал и иную цель. Вот почему двоечница Нелька, нет чтобы зубрить историю, порхала передо мной то с тенями для век, то с баночкой блёсток.

- Ну как? - осклабилась она. И пододвинула зеркальце.

- Ужас, - вырвалось у меня.

Детская рожица плюс Нелькино творчество - вот вам иллюстрация к повести Сергея Михалкова «Праздник непослушания».

- Нелька, можно, я всё это сотру?

- Даже не думай! Ты стала почти хорошенькая, - Трифонова вдруг посерьёзнела. - Сейчас уложим кичку с начёсом - и будет отпад!.. И вообще, - наставительно добавила, - раз нет вкуса, Танька, слушайся подруг. Они тебе плохого никогда не посоветуют...

Когда мы, пошептавшись в коридоре и постучав в дверь, просочились в кабинет истории, Николай Викторович (в нашем обиходе - Эн Вэ) оторвался от стопки контурных карт и вопросительно взглянул на нас. И хмыкнул, спрятав улыбку в усы .

Трифонова толкнула меня в бок. Эн Вэ сделал широкий жест, означавший - присаживайтесь, - и мы вразвалку двинулись к учителю. Плюхнулись на стулья перед его столом и застыли.

Слова вдруг вылетели из головы, причём не только у меня (я могла бы вообще сегодня не приходить), но, что хуже, у Трифоновой.

- Слушаю вас, - произнёс историк. И действительно приготовился слушать.

Мы сидели, разглядывая свои руки, и тупо молчали.

Историк вдруг вытаращился на вырез моего (то есть маминого) зелёного платья - туда, где топорщилось.

Согласитесь, любой удивится, если там, где ещё вчера было совершенно плоско, вдруг выросли два бугристых холма. Надо было запихать в лифчик носки, а не гольфы, меня и Трифонова предупреждала.

- Это... я двойку исправить хочу, - проговорила, наконец, Трифонова чужим голосом.

Историк, опомнившись, посмотрел на неё, словно прикидывал: какой объём знаний скрывается в узколицей прилизанной голове. Решив не рисковать, предложил лёгкую тему :

- Отмена крепостного права. Реформы 1861 года. Учили?

Трифонова поводила глазами, отыскала муху на стене и сконцентрировалась на ней. Воцарилась нелепая тишина.

Пока Трифонова медитировала, я соображала, как ей подсказать. Историк, поднаторевший в ученических интригах, не сводил с нас насмешливого взгляда. И, словно нарочно засоряя эфир, в голову лезли фразы из «Всеобщей истории», изданной «Сатириконом»: «В искусстве жениться Мазепа не знал соперников, но воевода он был плохой», или: «Каждую ночь сановники Петра I упорно затыкали подушками окно, прорубленное им в Европу». Звёзды отвернулись от Трифоновой, перспектива остаться на второй год отчетливо замаячила перед ней.

- Слушаю вас, Нелечка. Слушаю, моя красавица, - подначил историк. Он, похоже, получал удовольствие от разыгрываемого перед ним спектакля.

Трифонова хохотнула и со стуком приложилась лбом к столешнице.

- Какая пошлая фраза, - пробормотала она.

Я тоже засмеялась, хотя мне стоило бы заплакать. У меня-то всё рушилось, летело в тартарары, - всё, ради чего (не ради Нелькиной двойки же, в самом деле) я согласилась участвовать в этом спектакле, раскрасила физиономию и напялила мамино платье, которое мне было велико. И теперь сидела здесь, не смея поднять глаза на взрослого мужчину, обучавшего нас с Трифоновой истории целых два года и совсем недавно изменившегося до неузнаваемости...

Но нет, изменилась только я сама, благодаря бог знает чему -«пубертатному периоду», как говорит участковый врач, книжкам Цвейга и Мопассана, шалостям чёртика из табакерки. И Эн Вэ, и Нелька, и мои родители, и школа - они не изменились и были в точности как месяц назад.

- Что ж вы, милые мои, - историк сокрушённо развёл руками, - изволите ваньку валять. Ай-ай, как несолидно, девушки, невестушки вы великовозрастные. Какой позор на мои седины...

Он вздохнул. Теперь лишь усталость и досада читались на его усатом курносом лице. Постукивая карандашом по столешнице, историк посмотрел на часы, затем - на Нельку, потом на меня. И снова на часы...

Всё пропало. У Нельки выйдет «параша» в четверти. Ну, а я...

Я поднялась и буркнула, глядя в пол:

- Простите, Николай Викторович.

- А вас, Танечка, за что?.. Нелечка! Если завтра после занятий вам удастся меня поймать и оглушить - я ваш! - историк поднялся с места и склонился в ёрническом поклоне. Трифонова захрюкала от смеха.

- Трифонова, за мной, - прошипела я.

И, не оборачиваясь на подружку, пошла к выходу. Разревелась уже за дверью.

Мы готовились весь день, прогуляв школу, сама же клоунада заняла семь с половиной минут.

- Ну, что ты дуешься, Каткова, - нарушила молчание Трифонова.

Я шла, не оборачиваясь, сглатывая слёзы.

- Господи, нашла из-за чего расстраиваться! - воскликнула Трифонова, останавливаясь посреди дороги. - Это мне надо плакать! Уже в третьей подряд четверти двойки по трём предметам - всё, точно на второй год...

Я вздохнула и тоже остановилась, вытерев глаза. Трифонова, безусловно, заслуживала сочувствия больше, чем я... Не успела я ничего сказать, как Нелька продолжила:

- Он старый, а ты маленькая. Если бы его интересовали такие, как ты, он давно бы срок мотал.

Трифоновой, конечно, виднее: у неё папа - милиционер.

- Дура ты, Трифонова, - сказала я. - У меня, между прочим, первая любовь. Ты хотя бы знаешь, что это такое?

- Не знаю и знать не хочу, - ответствовала Трифонова. - Про любовь мне неинтересно. И вообще - я всех ненавижу.

Пожалуй, лучше не уточнять, отношусь ли к этим «всем» я.

Человеком Трифонова была своеобразным, с причудами. У неё имелась цель: выйти замуж за миллионера. Когда Трифонову лупили одноклассники, набросив на голову её же пальто с вылезшим пухом, она не плакала, не просила пощады, а сквозь зубы твердила - как урок, как молитву: «Я вырасту, выйду замуж за миллионера, а вы все будете моими слугами!» За «борзость» Нельку били ещё злее, ещё безжалостнее.

Ничем не подкреплённая наглость Трифоновой, в сочетании с такой же неоправданной верой в то, что когда-нибудь настанет справедливость, и она переложит свои проблемы на невесть откуда взявшегося миллионера, покорили меня. Я стала дружить с Нелькой, которая в классе была изгоем. Да и везде, где она появлялась, её записывали в неудачники, но мне было наплевать. Я упрямо дружила с этой грубой, некрасивой, жадной и неприветливой девочкой, нисколько не любившей меня, потому что у неё были нахальство и сила духа, потому что она никогда не унывала - и потому что в зверинце мне, тепличному растению, проще было выжить в тандеме со зверёнышем, чем одной.

Я сказала:

- Как ты относишься к людям - твоё дело. Но читай иногда что-нибудь, кроме косметических каталогов. Хотя бы любовные романы. Иначе от твоей дремучести миллионер сбежит!

Нагрубив Трифоновой, я повеселела. А Трифонова не обиделась:

- Ладно, отвали.

Холодный весенний ветер нагонял рябь на свежие лужи. По пустой Краснопутиловской с ещё голыми тополями перекатывался мелкий мусор. Мы зашли в гастроном «Диета» и, купив два треугольных пакета молока, отправились в Нелькин подъезд. Там, между первым и вторым этажом, был широкий подоконник, на котором мы сидели после школы и убивали время, злословя и секретничая. Забрались на подоконник, разгрызли крепко запаянные уголки своих пакетов и стали молча пить молоко, изредка неаккуратно хлюпая.

- А я завтра исправлять двойку не пойду, - нарушила молчание Трифонова.

- С ума сошла? На второй год останешься! Я тебя просто не понимаю!

- А я тебя не понимаю, - заявила Трифонова. - Если любишь историка, зачем ты нахватала, как дура, столько пятёрок по его предмету? Что тебе нужно - чтобы он занимался с тобой дополнительно или чтобы хвалил на уроках и тут же забывал о твоём существовании?

Трифонова была права, и я это понимала. Сказал же Андре Моруа: «Сколько романов завязывается за переводами из латыни или за решением задачи по физике, когда пушистые волосы молоденькой ученицы касаются щеки её юного наставника!» Но только мой «объект» не был юным, а мне было стыдно получить плохую оценку по его предмету...

- Если бы я могла в кого-то влюбиться, - продолжала Трифонова, -то только в Атоса. А учителей я терпеть не могу : они жирные и уродливые... Ой, смотри - Эн Вэ!

Я посмотрела в окно. Историк в кепке, в коротком плаще с поднятым воротником, размахивая портфелем, широкими шагами шёл через проходной двор.

- Ну, - подначивала Трифонова, - беги, догони его! Скажи, что жить без него не можешь...

Историк поравнялся с Нелькиным домом. Зашёл за угол. Последний взмах руки с портфелем - исчез.

- И скажу! - брякнула я. И, испугавшись, добавила: - Потом...

- Когда? - тут же подловила Трифонова.

- В пятницу, - быстро, чтобы не передумать, ответила я.

Вот ляпнула! Теперь придётся объясняться историку в любви. Через три дня!

- Посмотрим, - протянула Трифонова, глянув из-за своего пакета, как мне показалось, с уважением.

- А ты со мной пойдёшь?

Трифонова скривилась, но после паузы кивнула.

- А ведь это просто - добиться любви историка, - заметила она.

- Ты думаешь?

Трифонова не ответила. Она была занята важным делом: прыгала вверх по лестнице на одной ноге.

На втором этаже жил старшеклассник по прозвищу Кудрявый. Ему мы регулярно подставляли под дверь ведро с пищевыми объедками. Такие вёдра красовались на лестничных клетках ленинградских «сталинок» и «брежневок». Зачем издевались над парнем? Вряд ли мы бы ответили на этот вопрос. Он нам даже не нравился. Тощий, высокий, злой. Не красавчик, не самбист. Просто так повелось.

Допрыгав до двери Кудрявого, Трифонова полила её молоком. На чистом коврике образовалась мутная лужица.

И тут я увидела в окно, как Кудрявый идёт по дорожке к подъезду.

- Нелька, шухер! - пискнула я.

Трифонова жила на первом этаже. Мы схватили свои вещи и чинно потопали вниз. Кудрявый прошёл мимо, даже не взглянув в нашу сторону. Подлетев к квартире номер один, Трифонова надавила на дверной звонок.

«Чив-чив-чив», - раздалась приятная трель.

- Кто там? - недовольно отозвалась из-за двери Нелькина бабка.

- Свои! - визгливо крикнула Трифонова.

- Свои все дома, - решила выпендриться бабка.

Сверху доносилось сопение.

- Она что, страх потеряла? - удивилась Трифонова. - Слышишь ведь, карга, свои это! - заорала она, дёргая дверь.

- Свои все дома, - упёрлась бабка.

- Да свои же, старая корова, чёрт тебя подери! - завопила Трифонова.

В этот момент Кудрявый перевесился через перила.

- Вы чё, мелюзга? - беззлобно осведомился он. - Давно не получали?

Тут бабка, наконец, открыла и сама втянула Нельку в квартиру, ухватив за волосы жёсткой лапищей. Я вцепилась в Трифонову и тоже влетела в её прихожую.

Захлопнулась тяжёлая дверь. До нас донеслись мат Кудрявого, звук какого-то подозрительного ручейка... И мы расхохотались!

Бабка - маленькая, тучная, с заплывшими глазками («Кубышка», как прозвала её внученька) - неодобрительно покосилась на нас.

- Ишь, дебилки, переростки, - каркнула она, качнув нечёсаной башкой. - А уж почти невесты!

Вот так: в один день нас дважды обзывают «невестами». Только женихов что-то не видать...

В пятницу утром я провалялась дольше обычного. Мама пришла меня поднимать. Звала завтракать, грозила облить холодной водой, потом умолкла. Приоткрыв один глаз, я увидела, что мама, склонившись над письменным столом, раскрыла мою тетрадь и с интересом читает записи.

- Опять стишата, - констатировала мама. - А географию выучила? Ведь выйдет тройка по ней!

И, не успела я ответить, мама с чувством прочла вслух:

И тогда там, где молчат могилы

И шуршат холодные пески,

Ты прочтёшь: «Она тебя любила», -

И вздохнёшь, быть может, от тоски...

- Лирика! - прокомментировала мама. - Уровень! «Где любезная моя? Нет ея!»[24]

- Ма-ам... Ну положи, а!

Мама улыбнулась и закрыла тетрадь:

- Вставай, сентиментальная моя. Завтракать пора!

Пора вставать. Тянуть некуда. И заболевшей не притвориться - Трифонова не поверит...

Помяни Нельку - она и появится. Не успела я проглотить свой завтрак (каша пшённая, варёное яйцо, творожок со сметаной в довесок), раздался звонок в дверь. Мама открыла, и я услышала знакомую скороговорку:

- Здра, а Таня дома?

- Что это ещё такое за «здра»? Здравствуй, Неля! Таня собирается, подожди пять минут.

В кухню в спортивных трусах вошёл мой отчим Виталик, выпил стакан воды и буркнул:

- Опять Трифонова торчит в нашей прихожей! Давайте хоть мусорное ведро ей выставлять - пусть выносит...

Уроки ползли медленно - а закончились быстро. Последней была история. Когда прозвенел звонок и дружный грохот отодвигаемых стульев известил о том, что «час пробил» (это прошипела мне в ухо Нелька), ноги стали ватными, и перед глазами всё поплыло.

Одноклассники расходились.

- Нелька, я не знаю, что ему сказать... Мне надо в туалет, -канючила я, цепляясь за Трифонову.

- Соберись, рохля, - шипела Трифонова, пытаясь высвободиться. -Не могла дома придумать? Упустишь шанс - я тогда твоё нытьё слушать не буду!

Тут я заметила, что в классе, кроме нас с Трифоновой и Эн Вэ, никого нет.

- Нелечка, вы хотите исправить двоечку? - расплылся в улыбке историк.

- Ага, щас, - буркнула Трифонова и костлявой рукой подтолкнула меня вперёд.

- Это мне надо с вами поговорить, - пискнула я.

- Что ж... Я тоже буду очень рад, - отозвался историк. - Прошу... присаживайтесь.

Я села напротив него. Трифонова осталась в классе, пристроившись где-то позади.

- Итак, Танечка, чем могу быть полезен? - надо мною нависло улыбающееся усатое лицо. Я чувствовала табачный запах и млела...

- Я вас... я вам хотела сказать... - косноязычно начала я, сбилась и замолчала.

- Смелее, мой друг, смелее, - подбодрил он меня, улыбаясь.

- Это очень серьёзно, - пробормотала я, стушевавшись вконец.

- Так серьёзно, что с чего начать не знаете? - засмеялся историк. И, вздохнув, покачал головой: - Хорошенькое дело!

Тянуть было некуда, и я брякнула:

- Я хочу заниматься историей!

Эн Вэ вопросительно наморщил лоб и уставился на меня. Весь внимание. Трифонова за спиной хмыкнула.

- Да, ещё рано об этом говорить, - уже более уверенно продолжила я, - но... вот, решила поступать на истфак. В общем, если мне потребуется репетитор... Николай Викторович, вы мне поможете?

Трифонова громко засопела сзади, и я, не оборачиваясь, с упавшим сердцем поняла: мой безрассудный, но такой красивый бой проигран подчистую. Я рухнула, зацепившись подломанными крыльями за ветки дерева, прямо к Нелькиным ногам, в грязную лужу.

Сопение Нельки много чего выражало. Она могла сопеть злобно, даже свирепо, или недовольно, раздражённо. А то - испуганно, взволнованно, полуобморочно. Сейчас по сопению Трифоновой я чувствовала: Нелька меня презирает.

Ну, а кто там говорил насчёт дополнительных занятий - не она ли?

- Иначе говоря, - услышала я спокойный, как всегда, слегка насмешливый голос историка, - вы решили посвятить жизнь исторической науке?

Я, выдохнув, кивнула.

- ...Хотя история - не наука, а проститутка политических деятелей, - продолжал Эн Вэ.

Я хихикнула. Историк, словно спохватившись, поднял на меня глаза, из синевы которых выстреливали смешливые искры:

- Ну, хорошо. Поступать в таком случае вы будете - куда? Либо, -он загнул указательный палец на левой руке, - в педагогический институт имени Герцена - и то-гда вы стопроцентно станете учителем истории в средней школе... ух, и приведу же я своего пацана в ваш класс, дам насчёт вас особые указания.

Он расхохотался, а я тяжко вздохнула.

- Либо на истфак ЛГУ, - историк загнул второй палец. - Тогда девяносто процентов вероятности, что вы, опять-таки, станете учителем истории в средней школе.

- Меня это не устраивает, - буркнула я.

- Ах, не устраивает? Ну, извиняйте. Я тоже не мечтал о встрече с Нелечкой, - Эн Вэ с любезнейшей улыбкой, глядя за меня, поклонился, очевидно, зардевшейся Трифоновой, - однако не ропщу!

Трифонова фыркнула.

- Ладно, - проговорила я с обречённой готовностью, - мне бы поступить сначала... а там видно будет.

- Ну, как соберётесь поступать, скажите родителям, что я готов, так сказать, ввести вас в этот храм...

- Проституток! - рявкнула (или услужливо подсказала?) Трифонова.

- Нелечка, выйдите вон, - в голосе Эн Вэ неожиданно прозвучали жёсткие нотки. - Ваша подруга интересуется учёбой, она умна, мотивирована, и вас, как я вижу, это раздражает. Но...

- Что «но»? - почти жалобно пробасила Трифонова.

- Но у вас с ней очень разные перспективы, - спокойно и медленно произнёс историк. - Увы, это так. Вы сами это понимаете, и оттого, вероятно, беситесь.

Сейчас наш учитель был не похож сам на себя. Казалось, ему доставляло удовольствие говорить Нельке беспощадные вещи.

- Сами вы беситесь! В гробу я видала вашу историю! - пролаяла Трифонова, вскочила и, задевая столы, с грохотом пронеслась мимо нас. Хлопнула дверь.

Я вздрогнула, будто это моё сердце, как замороженный полуфабрикат, вывалилось прямо на стол, к выстукивающим морзянку пальцам учителя.

Наступила напряжённая тишина. Я ёрзала на месте. Историк, чувствовалось, досадовал на себя, переживал из-за непедагогичного срыва.

- Простите её, Николай Викторович, - заговорила я первой. - Нелька неплохая, просто на неё, бывает, накатывает...

Историк вздохнул. Повёл плечами, как будто стряхнул с себя что-то.

- Всё оттого, что не высыпаюсь, - пожаловался он, улыбнувшись почти виноватой улыбкой. - Сплю по три-четыре часа в сутки... Вот и выдержка ни к чёрту.

- А с нами же никаких нервов не хватит! - подобострастно подхватила я.

И мы оба рассмеялись.

- А что вы читали по истории в последнее время? - поинтересовался Эн Вэ.

- Карамзина, Скрынникова, Соловьёва, Ключевского, Костомарова, - начала перечислять я, но он перебил, почти испуганно выставив руку:

- Стойте-стойте! Я имел в виду - из художественных книг.

Я помолчала, сбитая с толку, потом проговорила:

- Только что дочитала Мориса Дрюона, серию «Проклятые короли»...

- Хорошо. Но мне важнее, чтобы вы читали книги по отечественной истории.

Всё плыло уже перед моими глазами. Запал угас, дровишки кончились, я устала. Слишком изматывающим оказалось это «признание в любви». И Нелька потеряна в бою, и момент упущен -разговор перешёл совсем в иное русло, и никогда у меня не будет больше шанса вернуть его в нужное. Никогда!

- Ну, вы Пикуля читали?

- Нет, но у нас дома есть...

- Правда? А я вот не достал Пикуля, - посетовал историк.

- Хотите, я принесу вам почитать? - предложила я.

Может быть, ради историка моя мама расщедрится? Так-то мне не разрешается давать кому-либо книги из домашней библиотеки.

- Буду премного благодарен.

Помолчали.

- А вы Рыбакова читали?

- Не-а, - я помотала головой.

- Тогда завтра принесу. Ну - бегите! А то Нелька ваша там в туалете рыдает, - он усмехнулся. - Не смею задерживать.

Трифонова отнюдь не «рыдала в туалете». Она ожесточённо царапала «козьей ножкой» левую руку, сидя на подоконнике в своём подъезде.

- Нелька, что ты делаешь? - я попыталась отобрать у неё циркуль.

- Подожди, вот только-только до крови доцарапала, - Трифонова увернулась, отдёрнув руку, и деловито добавила: - Сейчас пасту выдавлю из ручки, обведу - и останется татуировка: «Историк чмо»!

- Не делай этого. Ради моего счастья.

Я плюхнулась на подоконник рядом с ней. Трифонова притихла, искоса глянула, потом осторожно положила циркуль на подоконник.

- Может, он меня выгнал не просто так? - поинтересовалась она ехидно. - Может, вы уже целовались?.. Эй! Что с тобой?

Я откинула назад голову, опёршись затылком о холодное оконное стекло, и закрыла глаза - как мне представлялось, с блаженным видом. Хотя, наверное, с идиотским.

- Со мной? Меня затянуло, понимаешь? Под колёса любви...

Трифонова гоготнула.

- Это ты тоже где-то вычитала?

- Нет, дурочка, это «Наутилус Помпилиус».

Глава 2.

Жёсткая прописка

Автово, 1989 год. Ранний осенний вечер. Я сижу в своей комнате за письменным столом - спиной к двери, лицом к окну. За окном -домостроительный комбинат. Чёрный дым валит из труб, кажется, круглосуточно. Но вообще на улице хорошо. Тепло, осенние дворики таинственно освещены, всё засыпано жёлтыми листьями. Тихое запустение - не городское, а какое-то захолустное. Именно это слово -захолустное - приходит на ум. У меня вообще богатый словарный запас.

Мама заходит в комнату, и я оборачиваюсь.

- Выйдешь погулять? - спрашивает она. - Ещё так рано, а темень, как поздним вечером. Но тепло. Скоро заморозки придут - с твоими простудами и воздухом не подышишь...

- Я бы сходила, но не с кем, - признаюсь я.

Трифонова сегодня занята: она недавно записалась на ушу.

- Так гуляют для здоровья, а не для компании, - возражает мама. И сама принимает решение:

- Сходи-ка за молоком!

- Хорошо.

Я закрываю тетрадь, убираю учебник. Всё на столе организовано таким образом, будто я усиленно занималась, но под ненавистную физику подложена совсем другая тетрадка... Мама выходит и вскоре возвращается, держа в руках колготки:

- Вот, отдаю - постирала и зашила. Наденешь под брюки.

- У меня и брюк-то нет, - бурчу.

- А это что? - мама открывает шкаф, который мы с ней делим «в равных долях», роется, бросает мне полушерстяные клетчатые штаны. - Чем они тебе плохи?

- Меня в них застебут...

- Хорошо, сходим завтра в ателье. Закажем брюки, которые ты хочешь. В рубчик? Пусть будут в рубчик...

В действительности я хочу джинсы, но их не купить.

- Вижу, пора прививать тебе эстетическое чувство, - говорит мама.

- «Застебут» - значит, дураки. Им по молодости, по глупости хочется выкрутасов. А умные люди одеваются без выкрутасов, то есть традиционно.

- А как это - традиционно? - интересуюсь я.

- Ну, чтобы не выделяться. По погоде, по сезону, по возрасту... Конечно, в гардеробе должны быть модные вещи, - мама оживляется, -так у тебя они есть! Например, пальто-карандаш.

У меня действительно есть пальто-карандаш. Оно пошито маминой приятельницей из шинельного отреза её отца-отставника.

- Или унты, - продолжает мама.

Под «унтами» подразумеваются дутые сапоги на межсезонье.

- А у Нельки - полусапожки на каблучке... - вздыхаю я.

- Значит, они богаче.

Киваю: так и есть. У Нельки одних лаков для ногтей пятнадцать штук.

Для мамы, чувствуется, назрела необходимость подобного разговора. Значит, пришло время. Когда-то мама рассказывала мне, второкласснице, про разоблачение культа личности Сталина. К десяти годам пересказала почти всю библиотеку приключенческой литературы - в мамином изложении сюжеты получались интереснее, чем в оригинале. Правда, про взрослые дела, про то, как девочка превращается в женщину, мама рассказывать не торопилась.

И дождалась: за неё это сделала бабушка. Узнав о бабушкиной «просветительской работе», мама сначала рассердилась, а потом, осознав, что момент упущен, прокомментировала: «Кто её за язык тянул? В положенное время ты бы и так узнала обо всём из книг». Я отмалчивалась; бабушка, на мой взгляд, не допустила ни одной тактической ошибки, мне не было противно, и к своему созреванию я оказалась подготовлена.

А сейчас мама собирается ввести четырнадцатилетнюю дочь в мир «высокой моды». Пока все мои атрибуты, причастные к этому миру -лакированный корсетный пояс и перламутровый лак для ногтей.

- Те, кто не одеваются традиционно, выглядят как пугала. Конечно, есть богема - у тех своя одежда. Но поскольку этих людей в Ленинграде - наперечёт, и все они знамениты, то на их дикие, попугаичьи наряды никто не оборачивается. Если же мы с тобой оденемся так, нас заберут в сумасшедший дом.

- Везёт им... богеме, - вздыхаю я.

Недавно я встретила на улице мужчину в укороченном плаще и фиолетовом шейном платке. И у него были лакированные полуботинки на каблуке «стаканчиком»! А причёска! На него хотелось смотреть и смотреть.

- Ты что, хочешь вести богемный образ жизни? - в голосе мамы недоумение, почти ужас. - Но ведь ты решила, что станешь преподавателем истории, как твой учитель Николай Викторович!

Да, конечно, решила... Киваю: маму лучше не пугать.

- А есть люди, которые хорошо одеты. Это дипломаты, директора заводов, кооператоры. Они одеваются дорого. Хотя я недавно видела нашего директора на юбилее главбуха. Невзрачный мужчина, одет как дворник. А рядом - его жена... толстая и в мехах, - мама смеётся.

- Хочу быть хорошо одетой, - бубню я.

Когда-нибудь у меня будет свой стиль, и я буду хорошо одета.

- Материальные ценности у интеллигента не могут быть на первом месте, - возражает мама. - Помнишь, как ты ответила тёте Тане, когда она заявила, что я должна не книжки покупать, а ковры и хрусталь? Как ты её отбрила! Тётя Таня тогда пожаловалась мне. А я почувствовала в тот момент гордость за тебя.

Тётя Таня - бабушкина родная сестра. Меня назвали в её честь, потому что у неё не было собственных детей, и бабушка понадеялась, что тётя Таня пришлёт маме денег на рождение дочки. Прислала ли она их? Не знаю. Прошлым летом, когда мы с бабушкой приехали к её сестре в Урюпинск погостить, мне там вырезали аппендикс. Это все мои впечатления от тёти Тани и Урюпинска.

- Не помню, что я сказала... Я не хотела грубить тёте...

- Так, ты куксишься, потому что сидишь в духоте. Собирайся гулять! И не нужно впадать в маниловщину. А нужно блестяще учиться, если хочешь когда-нибудь хорошо одеваться. Но намотай себе на ус: к очень хорошо одетой девушке может приблизиться только очень хорошо одетый юноша. А значит - дурак!

Я слушаю и «мотаю на ус».

- ...Ещё есть девушки лёгкого поведения, - продолжает мама. - У этих своя униформа: кожаные куртки и короткие плиссированные юбки. Но главное их отличие от нормальных девушек - они ходят без сумочек, с пустыми руками. А человек ведь всегда идёт по улице куда-то, с какой-то целью. На работу идёт, на учёбу, в магазин. Либо собаку выгуливает. И только девушки лёгкого поведения ходят по улицам без цели. Вернее, у них одна цель - познакомиться с нетребовательным мужчиной... Для этого не нужны ни авоська, ни ридикюль.

У меня никогда не будет кожаной куртки. Об этом даже мечтать бессмысленно. Так что, с сумкой я или без, никто меня ни с кем не спутает.

А плиссированная юбка - есть. Мне её отдала тётя Лера. Юбка длинная, с серо-зелёными косыми и широкими полосами. Это юбку тётя носила студенткой, десять лет назад. К весне я укорочу её, отрежу выше колена, и буду носить с маминым рыжим джемпером - рукав «летучая мышь».

Да, приодеться хочется. Но - духовные ценности важнее материальных.

Духовные ценности измеряются в книгах. Тайком от мамы я перечитала почти всю библиотеку, которая есть в доме. Сейчас читаю роман Жоржи Амаду «Донна Флор и два её мужа». Иногда предлагаю Трифоновой прочесть страничку-другую. Раскрываю книгу на нужной сцене и придвигаю подруге. Нелька, по её словам, ненавидит читать «про то, что взрослые в кровати делают», но читает всё же, сопит в волнительных местах.

Надеваю мамины колготки, сверху - брюки.

- Отгадай загадку: чем отличается богатая женщина от обычной? -спрашивает мама. Судя по её лукавому взгляду, мне вовек не догадаться.

- И чем же?

- Богатая женщина надевает под брюки незашитые колготки! -торжествуя, говорит мама. - Это верный признак!

- Да ну!

- Конечно, - снисходительно объясняет мама. - Вот ты, например, или я. Даже если у нас есть две лишние пары целых колготок - хотя откуда им быть? - как мы поступим? Всё равно возьмём, ну, вытащим откуда-то из ящика зашитые-перезашитые колготки, и наденем под брюки. Правильно? Зачем портить хорошие колготки, чтобы они покрывались катышками? А у богатой женщины в гардеробе в принципе зашитых и рваных колготок нет! Она, как рвутся, так их и выбрасывает. Или отдаёт прислуге...

- Как ты мне, - вставляю я.

Смеёмся.

Мне четырнадцать. Два года назад мы приехали в Ленинград из командировки родителей, после девяти лет жизни на полигоне, и я пошла в новую школу. Ближайшую, по месту жительства. Школа мне не очень понравилась (рядом была другая, поприличней, но - французская, а я уже два года учила английский). Особенно не понравились директор, плюгавый очкарик лет семидесяти, и горластая классная руководительница.

Ребята-одноклассники поначалу заинтересовали. Симпатичных мальчишек, правда, в классе не было, кроме разве что Влада Торбоева, томно-большеглазого крупного брюнета. Зато девочки - как на подбор: красивые, бойкие, ранние. Таких не водилось в моей поселковой школе - там были обыкновенные девочки. Хоть и умелые, рукастые, большинство из многодетных семей, но обычные, да и коротышки. А эти - рослые, словно юниорки-волейболистки.

«Мама, почему здесь девочки выше, чем в моей прежней школе?» - спросила я и получила ответ: «Так здесь же север - осадков больше выпадает».

Мальчишки, впрочем, почти все были низкорослы, и вообще робели перед девушками. После патриархальной поселковой школы это казалось дикостью.

На третий день класс подослал «предупредительную делегацию», состоящую из двух девочек, которые отвели меня в сторонку и сообщили, что я «всех раздражаю». Это было открытие: в прежней школе я никого не раздражала.

- И что мне делать? - спросила я.

- Хавальник не открывать! - неласково проговорила первая девочка.

- Под ногами не путаться, - посоветовала вторая.

- И вообще, - резюмировали обе посланницы, - готовься к жёсткой прописке!

И, взявшись за руки, отошли.

Уроки ещё не начались. Я села рядом со своей новой подружкой Смирновой и принялась раскладывать на столе учебные причиндалы. Тут подлетели Агафонова и Карминская, отобрали у меня пенал и, корча рожи, запрыгали с ним по классу. Я не привыкла к тому, чтобы у меня отбирали вещи. Шмыгнув носом, попросила вернуть.

- Рупь пиисят! - огласила Карминская цену вопроса. Агафонова захохотала, запрокинув голову, широко раскрыв пасть и показав среди вполне приличных зубок один совершенно чёрный, сгнивший. И тошнотворная обида, похожая на этот гнилой зуб, торчащий пнём посреди цветущей лужайки моей новой (городской, культурной) жизни, - нахлынула, заслонив предстоящий урок литературы (к которому я, кстати, хорошо подготовилась), прорвалась наружу. Я всхлипнула.

- Ты сама виновата, - рассудительно заметила Смирнова. - Тому, кто плачет, у нас не сочувствуют!

Передо мной на стол плюхнулся мой пенал, уже с выдранным магнитом. Угрюмо вытерев слёзы, я отодвинула его в сторону. Что мне пенал, когда совсем скоро наступит что-то страшное? И никто меня не защитит, потому что все теперь презирают.

Мой рюкзак, стоящий на полу, оказался расстёгнут. В двух шагах, присев на чужую парту, худосочный Хрынзин увлечённо читал какую-то толстую тетрадь в синей обложке. Но ведь это моя тетрадь - та самая, которую я дома прятала от родителей, о существовании которой не рассказывала до сих пор никому, и которую, наступив себе на горло, впервые принесла в школу, чтобы показать Смирновой и хоть немного заинтересовать её собой!

- Смотрите, - выкрикнул Хрынзин, потрясая тетрадью, - прикол сезона! Учитель физкультуры оказался космическим пиратом!

- Отдай! - закричала я, вскакивая.

- Лови! - велел Хрынзин. Качнул тетрадью, примериваясь бросить. Я выставила руки, как вратарь, - и тетрадь пролетела над моей головой.

- Поймал! - радостно отозвался детский голосок. Я обернулась. Хрынзин перебросил свой трофей дурачку Лутошину, и теперь тот извивался, держа тетрадь в раскрытом виде, словно вёл в танце партнёршу. Я кинулась на Лутошина, тот увернулся и, перебросив тетрадь на этот раз Карминской, ловко выскользнул из-под моего локтя.

- Звез-долёт взял курс на Мон-те-лулу, - принялась читать вслух Карминская, забравшись с ногами на стол, лениво отмахиваясь от меня свободной рукой (под гогот одноклассников я подскакивала, как дрессированная собачка, пытаясь выхватить тетрадь). - Аген-ты воз-вра-щались с за-дания. Их ждала слава. На Земле го-товились к третьей все-мирной вой-не... Это что за рыгота для облучённых? - недоумённо поинтересовалась она, подняв на меня глаза.

Раздался смех, а я постыдно расхлюпалась. Лицо Карминской поскучнело.

- Ладно, держи, размазня.

Тетрадь шмякнулась на пол. Меня повело вбок, и я схватилась за столешницу. Перед глазами заплясали созвездия из чёрных точек-блошек, затем потемнело разом...

- Отойдите, - услышала я. Ко мне наклонилась женщина в белом халате, обдавая густым запахом пота, от которого опять закружилась голова. - Это обморок, ей стало душно. Такое бывает иногда у девочек. Что кому непонятно?

Рядом кто-то тоненько хихикнул: Лутошин. Окно было открыто. Вокруг столпились одноклассники. Я сидела на стуле, вернее, почти лежала, съехав с сидения. Моя школярская коричневая юбочка тоже съехала, задравшись вверх. Я её поспешно одёрнула.

- Как ты себя чувствуешь? - трясла меня тётка в халате - школьная медсестра. - Голова не кружится? Воздуха хватает? Всё нормально?

- Да, - во рту пересохло, так что я еле выдавила из себя короткое слово.

- Ну ладно, плохо станет - приходи в медкабинет. Вот прямо отпрашивайся с урока и приходи. Поняла?

Я нашла силы кивнуть.

Медсестра двинулась к выходу. В двух шагах от меня Смирнова обсуждала что-то с Хрынзиным и Карминской, посмеиваясь и прикрывая рот кулачком.

Я потянулась за своим рюкзаком, но его не было. Наклонилась, почувствовала толчок в спину и влетела под стол. А чьи-то чужие ноги, много пар, обступили так, что и не выберешься. Я тыркалась туда-сюда и повсюду натыкалась на эти вражеские, плотно пригнанные друг к другу ноги.

Забыв про портфель, я взревела. Ноги, топоча, разбежались.

- Что тут происходит? - раздался резкий голос классной. Похоже, урок начался .

Под стол заглянула Смирнова.

- Вылезай, - прошипела она, - что ты там валяешься? Не позорься.

Она протянула мне руку, и Влад Торбоев тоже. Ухватившись, я выбралась из-под стола, встала, отряхнулась. Все уже сидели на своих местах.

- Что такое, Каткова? - классная неласково смотрела на меня. - Что происходит? Ну-ка объясни.

Чувствуя неловкость, осознавая, как нелепо выгляжу, я забормотала, оправдываясь:

- Меня... мальчишки загнали под стол... Я... там чуть не задохнулась...

- Что? Повтори громче, не слышу! - повысила голос классная.

- Каткова чуть не задохнулась под столом! - на весь класс объявила Карминская.

Хохот заглушил её последние слова; в общем гвалте выделялось звонкое «ах-ха-ха» классной.

- А ты оригиналка, Каткова, - махнула классная в мою сторону, -повеселила... Ладно, прощаю. Но чтобы в последний раз! Садись.

Посчитав, что лучше не оправдываться, я села на место. На следующей перемене Влад принёс мой испачканный, обтёртый о стенку рюкзак из туалета для мальчиков.

- Скажи спасибо, что не обоссали, - добродушно шваркнул он моё имущество на пол. - И не реви, а то опять распухнешь...

Спустя всего восемь месяцев после «жёсткой прописки» я в компании Карминской и дурачка Лутошина лежала под железнодорожной насыпью, высматривая товарняк.

- Не торчи, - шепнула Карминская. - Ляжь как следует, а то мент засечёт...

Весенняя земля ещё не прогрелась. Зимой я переболела бронхитом, кашляла до сих пор. Потому и не могла плотно прижаться к сырой насыпи, как мои товарищи, и плечи и голова выглядывали из травы.

Показался поезд, медленной гусеницей потянулся к нам из-за длинных ангаров, предупреждающе свистнув на повороте. Поравнялся, загрохотал мимо, передавая вибрацию нашим съёжившимся под насыпью тельцам.

- По фашистской сволочи - прямой наводкой! - заорал Лутошин.

Вытащив детский пластмассовый автоматик, оснащённый тарахтящей лентой, но уже выпотрошенный то ли самим Лутошиным, то ли его братиком, он прижал его к плечу, прищурил глаз, целясь, и загундосил:

- Ды-ды-ды-ды-ды, ды-ды, ды-ды...

- Сеня! Ты же штурмовать его собирался, - округлив глазки, напомнила Карминская.

Лутошин посерьёзнел, отбросил автомат и встал.

- Если не вернусь - считайте меня лошарой! - задиристо выкрикнул он. Мы с Карминской расхохотались, и страх испарился.

Лутошин побежал, пригибаясь, как солдатик под обстрелом, догнав товарняк, который уже почти прополз мимо нас, подпрыгнул, ухватился рукой и, подтянувшись, повис на подножке... Есть!

- В следующий раз твоя, Танька, очередь, - предупредила Карминская. - Я, если помнишь, к троллейбусу прицеплялась...

Я помнила. Это помнили все, в том числе поротая задница Карминской. И инспектор по делам несовершеннолетних, предупредившая, что «ещё одна выходка - и всё, на учёт!», помнила наверняка. Карминской нельзя было больше засвечиваться ни на железной дороге, ни в трамвайно-троллейбусном парке.

А мне - можно!

Лутошин вприпрыжку возвращался. В кулаке у него была зажата - показал - найденная денежка: десять копеек.

- Я уже мно-ого денег накопил, - захлёбываясь от радости, похвастал он. - Обычно скоплю рубля три-четыре... Прихожу в магазин. Глаза разбегаются - жалко тратить, - он вздохнул. - Но все потрачу...

- На что ты тратишь деньги? - поинтересовалась я.

- Да так... На игрушки, - признался Лутошин.

Карминская расхохоталась, явно собираясь поддразнить приятеля, но вдруг, вытаращив глаза, крикнула:

- Встречный товарняк! Танька! На старт...

Я замерла. В груди застучало - дробно, тяжело, с ровными интервалами. Ноги обмякли, лоб вспотел.

Нерасторопный длинный поезд полз - или плыл по воздуху...

Внезапно в голове всё заполнилось ватой, слух отключился - исчезли звуки. Нос заложило, как будто я парила в космическом пространстве.

- Давай же! Ну! - грубо проорала Карминская, и это меня встряхнуло.

Я вскочила, как во сне, не чувствуя рук и ног - и побежала, сама не зная как, туда, где без грохота, без скрежета проплывали вагоны. Протянула руку - ухватила пустоту...

Но спустя долю секунды какая-то сила - так и не поняла, откуда взявшаяся - подбросила меня, я резко вытянула руку, схватилась за что-то и ощутила холод поручня. Поджатые ноги медленно подтянулись к животу, сначала левая, затем правая ступни нашли опору. То была лесенка.

Посидела немного на ступеньке, осторожно поднялась во весь рост...

Я ехала на подножке товарного поезда, держась за поручень одной рукой. Моя шапка-петушок слетела где-то по дороге. Волосы трепал ветер. Не было больше ни тяжести, ни удушливого стука в груди, ни кислого привкуса страха во рту. Были лишь пространство, лёгкость и полное безвременье.

Мои приятели, что-то крича - слова до меня не долетали -букашками ползли далеко сзади, под насыпью, махали мне: хватит, прыгай!

Я выдохнула и, рассмеявшись и помахав им в ответ, поджала ноги, оттолкнулась - без боязни, без секундного колебания - и, сгруппировавшись, как нас учили в школе на игре «Зарница», спрыгнула.

Земля полетела навстречу, посыпалась потревоженная щебёнка, поднялось облачко пыли. Удар показался слабым и пришёлся в плечо. Я зажмурилась, прижала подбородок к груди, прикрыла голову руками и покатилась под насыпь, пачкая куртку-ветровку и до крови оббивая коленки и локти. Но мне было плевать.

Это было настоящее опьянение от триумфа, торжество победы над собственными трусостью и слабостью. И я знала, что, однажды пережив подобное, захочу испытать это вновь и вновь.

Глава 3.

Адаптация к зверинцу

Конечно, в новом классе меня не сразу приняли в подруги. Чудес на свете не бывает. Адаптация была жёсткой и тягучей, как нудная ленинградская зима, и просвета долго не виделось.

- Ты не вписалась, - без сожаления констатировала Смирнова. -Теперь готовься.

- К чему?

- Тебя будут бить палками, давать тебе затрещины. Это очень смешное представление, - дебильным голоском доморощенного Пьеро объяснила подруга и захохотала.

Учитель уже находился в классе, но неуловимо чувствовалось, что в центре внимания по-прежнему я, а не педагог. Что-то недоброе клубилось за моею спиной. Одноклассники люто склабились либо вовсе отводили глаза. Только худая длинноносая девочка с лошадиным лицом и тощей косицей, сидевшая одна за четвёртой партой, смотрела на меня прямо, даже с интересом. И вдруг подмигнула!

С галерки в затылок длинноносой прилетел шарик из скомканной бумаги. Девочка обернулась и пролаяла:

- Я тебя зачморю, урод!

Все захохотали, включая «урода». А я, неожиданно для себя, вскочила с места, схватила свой рюкзак, покидала в него со стола тетрадь, учебник и пенал, и пересела от Смирновой к этой девочке. Та и ухом не повела.

Нескоро - не один и не два урока прошло - мы перекинулись друг с другом первыми репликами. Я не торопилась рассказывать о себе Неле (так звали эту девочку) и ни о чём не расспрашивала, не напрягала её.

Лучше сама её изучу. Я ещё никого похожего не встречала.

- Эй вы, сборище идиотов! Заткните свой гнилой фонтан и не гремите камешками! Я кому сказала - заткнитесь, урою!

Это не стенограмма базарной разборки местной гопоты. Это учитель географии Тамара Ивановна, по-нашему - Комариная, проводит урок.

Географичку никто не слушает. Невзирая на витиеватую брань и угрозы, по классу летают самолётики, верхом друг на друге, как на конях, разъезжают пацаны, лупя одноклассников по головам линейками. Такого разгула и безобразия больше ни на одном уроке не увидишь. А на среднем ряду, как на островке безопасности, сидят, сгрудившись, самые робкие девочки.

- Шошулин, придурок, слезь с Лутошина и уткни своё рыло в тетрадь! Хрынзин, глаза в кучку и рот в корыто! Карминская, не ржи, как эта глупая луна на этом глупом небосводе! - разоряется Комариная.

Полный игнор.

Зато позже, когда нам дадут задание - заполнить геополитическую карту мира, почти все, кроме пяти человек на весь класс, с работой не справятся и получат «пары».

Наш класс в школе пользуется плохой славой. То же можно сказать о самой школе: если её место в рейтинге районных учебных заведений не последнее, так предпоследнее. Да и то если включить в этот рейтинг специализированную школу-интернат.

Можно было сразу попросить родителей перевести меня в другую школу, но мне такое даже в голову не пришло. А вот девочка, пришедшая в класс одновременно со мной, осмотрелась, ужаснулась, поговорила с папой - и больше мы её не видели.

Я же с раннего детства привыкла решать свои проблемы без родителей.

Правда, проблему с Шошулиным решить оказалось непросто. Шошулин терроризировал всю школу. От него плакали молодые учительницы и страдал неврозом старик директор. А учитель рисования Артур Валентинович, тощий бледный парень чахоточного вида, эмоциональный, даже страстный, однажды Шошулина просто избил, после чего вынужден был покинуть нашу школу и вообще педагогическую стезю.

Я полюбила Артура Валентиновича после того, как он подправил мой рисунок, и получилась настоящая акварельная картина. На первом уроке рисования в этой школе я попыталась нарисовать горы, но ничего не вышло: какие-то кочки, серая мазня.

- Что это? Алтай? Памир? - поинтересовался Артур Валентинович, склонившись над моей работой.

- Тянь-Шань, - злобно отвечала я. И отпихнула краски, чуть не смахнув со стола испорченный альбомный лист. - Не получается! А я их видела собственными глазами!

- Правда? А я ни разу не был в горах Тянь-Шаня, - проговорил учитель с сожалением.

И, взяв мой лист, принялся подправлять. Несколько точных мазков -и расплывчатые, геометрически неточные, неровные, нервные дышащие горы воскресли передо мной! Я весь урок тихонько дула на листок, пока он, наконец, не высох, и тогда спрятала его в рюкзак. Потом эта картинка несколько лет провисела у меня на стене, приколотая кнопками к обоям.

На следующем уроке рисовали с натуры цветы. Хрынзин нарочно опрокинул на мой рисунок воду. Стрельчатые лепестки расплылись, бутоны превратились в клубки, листья из зелёных стали синими. Я со слезами бросилась к учителю, выпрашивая отсрочки, обещая, что дома нарисую такой же букет. Артур Валентинович внимательно рассматривал мокрый рисунок, то приближая его к глазам, то отстраняя от лица, и вдруг произнёс:

- А что! Здорово. Пять тебе с плюсом, - и красной ручкой вывел под рисунком «5+».

Всю следующую перемену Смирнова талдычила, что «Валентиныч со всеми такой добрый». Я её не слушала: хотелось верить, что моя работа заслуживала пятерки с плюсом.

...После того, как Шошулин затащил в мужской туалет девочку из пятого класса, Артур Валентинович на глазах у всей школы избил его в рекреации. На следующий день я увидела в той же рекреации ожидающих директора мать и отчима Шошулина. Подошёл директор и, подпрыгивая, с обезьяньими ужимками провёл пару в кабинет. Через некоторое время туда зашёл спокойный, невозмутимый Артур Валентинович. Больше мы его в школе не видели.

А в кабинете рисования и черчения воцарилась Роза Жюльверновна Карапетян. Это была язвительная тётка со скрытыми садистскими наклонностями, никогда не повышавшая голоса. Она говорила медленно, вкрадчиво и ласково. И безжалостно ставила двойки даже круглым отличникам. Что уж о нас говорить! Класс её моментально невзлюбил. Карапетян платила нам взаимностью, особо выделяя Трифонову.

Истоки этой ненависти следует искать в первоначальной любви Карапетян к Трифоновой. Почему-то чертёжница выделила среди всех эту тощую девочку с крысиной косичкой и принялась опекать: никогда не придиралась к её работам, ниже тройки не ставила. Да что там тройка: за одну лишь попытку что-то перечертить, скопировать Трифонова получала четыре балла. «Забытая дома» тетрадка ей прощалась дважды - неслыханное великодушие!

Почему Нелька приглянулась Карапетян? Возможно, из-за неказистости. Может, Карапетян в детстве была кем-то вроде Трифоновой? Непонятно.

В общем, Роза Жюльверновна отнеслась к Нельке тепло, однако та взаимностью не ответила. Почему, Трифонова и сама не знала. Нет - и всё тут.

Одно время мы с Нелькой на всех уроках сидели за первым столом. В школе только что побывала комиссия, и важный дядька заявил, что «во-он та девочка в очках с толстыми стёклами должна сидеть за первой партой, и баста». И Нельку пересадили. Место рядом с ней тут же освободилось для меня, поскольку не нашлось желающих с Нелькой сидеть. Через пару месяцев мы затосковали на всеобщем обозрении и выклянчили свой прежний уютный столик в четвёртом ряду.

Но в тот день, когда Шошулин на уроке обстреливал Карапетян монетками, мы сидели за первым столом. Монетки метко пущенными блинчиками пролетали мимо чертёжницы, ударяясь то в стенку, то в учительский стол. Каждый звон сопровождался смешком из зала. Карапетян не обращала внимания. Она что-то чертила на доске, поясняя негромким, любезным голосом (половине класса было плохо слышно, и галерка роптала). В конце урока Карапетян аккуратно собрала монетки на полу и принялась их пересчитывать, бормоча вслух:

- Десять... двадцать... сорок пять копеек...

По рядам зашелестел смешок.

- Ура! - вскричала Карапетян. - На обед в столовой хватит!

Класс прыснул.

- Спасибо, дети, - раскланялась Карапетян.

И - редкий случай, когда голос её перестал быть елейным -скомандовала:

- А теперь - все дневники на мой стол. Живо!

- За что? - возмущённо загудели «дети». - Это нечестно! Почему это - «все»?

- Ну как же. Я не видела, кто из вас кидался деньгами, - пожала плечами Карапетян. - Поэтому каждый получит в дневник запись: «Кидался деньгами». Что тут нечестного? Любой из вас мог это сделать. Кроме...

Карапетян повернулась ко мне и Трифоновой, ткнула в нас указкой, чуть не попав едва увернувшейся Трифоновой в ухо, и торжествующе закончила:

- ...них!

В классе наступила тишина.

- Эти две девочки сидели у меня перед носом, - отчеканила Карапетян. - И они не швырялись деньгами. К вам моё требование не относится, - закончила она ласково, обращаясь к нам.

- Любимчиков заводите! - ехидно крикнул Хрынзин.

- А как же, - Карапетян изобразила удивление. - Любимые ученики есть у каждого педагога. На том и стоим.

Вереница одноклассников - кто со слезами и стенаниями, кто с идиотской ухмылкой - с дневниками потянулась мимо нас к столу Карапетян. А она размашисто чиркала замечания и поторапливала:

- Поживее! Пока все не сдадут дневники, из класса никто не выйдет.

Всем было понятно: Карапетян ждёт, что кто-нибудь настучит на Шошулина. Но никому, во-первых, не хотелось связываться с этим переростком, а во-вторых... Доносчиков не водилось даже в нашем неблагополучном классе. И это больше всего бесило таких, как Карапетян.

Вдруг Трифонова, которая вообще-то в школе соображала медленно, приподнялась с томной грацией, без обычной порывистости, вытащила из сумки дневник и, сделав шаг вперёд, швырнула его Карапетян, угодив той по руке. Пока Карапетян непонимающе таращилась на Трифонову, я тоже положила дневник на учительский стол.

- Представляю, как они ненавидят нас теперь, - с ухмылкой сказала мне Нелька по дороге домой.

- Кто ненавидит? - переспросила я.

- Да все. И Карапетян, и шакалы эти, - Нелька самодовольно прищурилась. - Ну и хорошо, пусть бесятся.

Трифонова была права. Одноклассники не оценили наш «благородный жест» и почему-то озлобились. Карапетян же невзлюбила и Трифонову, и меня больше, чем кого-либо в классе.

Всякий раз, когда по школе дежурил подшефный класс Карапетян, она самолично встречала учащихся на пороге. Опоздавших заносила в «чёрный список», а всех неопрятных, лохматых и без пионерских галстуков разворачивала восвояси.

В такие дни Трифонова уже на подходе к школьному крыльцу переходила на «строевой шаг». Поравнявшись с Карапетян, гаркала так, что та морщилась, закрывая рукою ухо:

- Здравствуйте, Роза Жюльверновна!

И шипела в сторону:

- У-у, жирная корова...

Однажды, попутавшись, Трифонова рявкнула Карапетян прямо в лицо:

- Жирная корова!

- Тощая коза! - парировала Карапетян своим приятным, любезным голосом.

И что-то быстро записала в свой блокнот.

На одной из перемен актив класса составлял заявление на имя директора школы с просьбой убрать от нас Карапетян. Мы слышали, как одноклассники переговариваются между собой: «Нужны все без исключения подписи... Все до единой! Нет, это дохлый номер, наши две идиотки ни за что не подпишут...»

- Мы ничего вам не подпишем! - рявкнула Трифонова так, что я, сидевшая рядом, даже подпрыгнула.

- А в бубен? А в рог? - заплясал, заизвивался перед нами Лутошин, махая кулачками на палочных ручонках.

- Отвали, мразь! - грохнула Трифонова на таких децибелах, что Лутошина сдуло. Класс в тот день ничего писать не стал.

- Нужно противостоять им, сохраняя достоинство, - пожурила я Трифонову. - Вместо воплей попробуй выработать чеканный, жёсткий голос с железными интонациями.

- Гораздо эффективнее чеканный удар по башке жёсткой доской с железными гвоздями, - возразила Трифонова. - Но лучше -академический приёмчик. Поэтому мы с отцом завтра идём записывать меня в секцию ушу. Пойдёшь?

Мне очень хотелось заниматься в секции восточных единоборств. Но я знала: мама с Виталиком не потянут ещё и секцию. Они и так уже шесть лет платят за мои занятия музыкой.

В музыкальной школе занимались «элитные» девочки. Они были приветливы, не ругались матом, разговаривали тихо и вежливо, как Карапетян. Украшением их головок были не каскады, не химические завитки и не «взрывы на макаронной фабрике», а французские косы. Они носили джинсовые комбезы, вязаные платья, джемпера с рукавом «летучая мышь» и юбки-« ламбады». Это были юные модницы, а не «потасканные шмары», как мама называла девиц вроде Карминской и Агафоновой. Шмары не учились музыке, не ходили на ушу. Они нюхали клей в подвалах и клянчили жвачку у иностранцев на Невском и в Петродворце. А у меня был «культурный досуг, формирующий эстетическое чувство».

Мама сама мечтала когда-то играть на пианино, поэтому отдала меня в музыкальную школу. И даже уяснив через какое-то время, что музыкантшей её дочери не быть, мама не сдалась, продолжала платить за обучение, за формирование «эстетического чувства». В обычной школе оно бы у меня точно не сформировалось.

Однажды класс задумал прогулять географию. Комариная угрожала контрольной, но никто не подготовился. Никто, включая нас с Трифоновой.

Две трети шестого «В» учились на двойки и тройки, так что лишняя «пара» по географии им бы не навредила. На беду Комариной, идея с прогулом пришла в головы трём лучшим ученицам, которые тоже почему-то не подготовились к контрольной. В ту пору классным «государственным строем» был «матриархат», как хлёстко подметила приезжая девочка, проучившаяся с нами месяц и покинувшая эту школу, вероятно, с огромным облегчением.

В общем, прогул инициировали отличники. Остальное стадо было радо.

Только мы с Трифоновой наотрез отказались прогуливать. Нас загнали в туалет для девочек, заперли на швабру и велели «подумать».

- Тут и думать нечего. Очередная «пара», ха! - сказала Трифонова. -Переживём. Главное - не поддаться.

- Я тоже так считаю, - кивнула я. - Но ведь если мы придём на урок вдвоём, контрольной не будет! Комариная не станет её проводить. Или поставит нам хотя бы по троечке, из благодарности...

- Ты ничего не поняла, - возразила Трифонова, - если мы пойдём на урок, эти зубрилки тоже пойдут. Они же трусливые, готовы прогулять только всем кагалом. А раз пойдут они, то их прихлебатели - тоже. Все пойдут!

- То есть мы победим всех? - обрадовалась я.

Трифонова самодовольно кивнула.

В дверь просунулась Агафонова:

- Мля, нескромный вопрос - что вы там делаете? Подумали две минуты, поняли, как надо, - и на выход...

- Иди в жопу, - неласково отозвалась Трифонова.

- И швабру убери, - потребовала я. - А то нам на урок пора.

Били нас тут же, в туалете. Трифонова не успела применить ни один из своих «академических приёмчиков», поскольку лишилась очков и была дезориентирована. Я после крепкого удара под дых чуть сознание не потеряла.

Мы всё ещё валялись на полу, когда в туалет влетела завучиха, похожая на маленькую свирепую обезьяну. Следом вошла Комариная, за ней - наши отличницы Крутыш и Линд. Вид у них был так себе: растерянные, подавленные. За их спинами маячили прочие.

- Встать, симулянтки! - завопила завучиха. - Всему классу двойки по географии и поведению! Родителей в школу! Созвать педсовет!

Тут Комариная подала голос:

- Прежде всего надо разобраться, почему эти девочки лежат на полу.

- Они не виноваты, их силой пытались увести с урока, - мрачно созналась Крутыш.

- Это всё мы, простите нас, - подхватила Линд.

- Разберёмся! - рявкнула завучиха и вышла.

Комариная, кряхтя, нагнулась и потянула меня за руку:

- Каткова, вставай, простудишься. И ты, Трифонова, - она склонилась над Нелькой, - не лежи на цементе. У тебя же почки, твоя бабушка рассказывала...

Я посмотрела на Нельку: опухшая, без очков, она выглядела подслеповатой мышью. Мы приподнялись, сели, потом встали. Нелька держалась за меня, я - за жёсткую руку Комариной. Кое-как обмахнув жёваные школьные формы, вышли из туалета: мы - впереди, Комариная и девочки - следом. Я незаметно поддерживала за локоть Нельку: без очков ей двух шагов не пройти.

В коридоре собралась толпа. Ни на кого не глядя, мы прошествовали мимо понурых одноклассников, расступившихся перед нами, и первыми зашли в кабинет географии.

После истории с несостоявшимся прогулом меня перестали задирать. «Жёсткая прописка» завершилась. Теперь классные активистки запросто обращались ко мне, предлагая поучаствовать в подготовке праздника, нарисовать стенгазету или сочинить поздравительный стишок учителю. Кроме того, Карминская, которой надоела недалёкая и грубая Агафонова, вдруг возжелала дружить со мной. Какое-то время, мучимая чувством вины, я разрывалась между нею и Трифоновой, пока, наконец, не перебралась за парту к Карминской.

Моя новая подруга была белокура и миловидна, её голосок был нежен, и меня привечала её молодая красивая мама. Лишь только растаял снег, мы с Карминской и Лутошиным начали шастать на железную дорогу, и таскались туда, пока недотёпа Лутошин не схлопотал привод в милицию.

Когда потеплело, ездили в парк 30-летия ВЛКСМ, загорали и купались в пруду. Помню, как меня удивил дешёвый сатиновый купальник Карминской, - у меня и то был югославский.

Мы бродили по городу, поедали эскимо в жёлтой маргариновой глазури, катались «зайцами» на трамвае, а потом удирали от контролёра. Случайно оказавшись в ДК им. Горького и побегав по его коридорам, потом стали ходить туда якобы ради посещения читального зала библиотеки, а на самом деле - побеситься и подразнить злобную уборщицу, которая прогнала нас из туалета. Уборщица стала космическим пиратом, который препятствовал освобождению планеты Монтелулы... Карминская, кстати, прочла мою секретную тетрадку - ту самую, с фантастической повестью, - и признала, что пишу я «ваще-то ничё».

Тем же летом Карминская уехала отдыхать к бабушке в деревню, где напрочь забыла обо мне. Очарование существом, далёким от её бытия и сознания, растворилось на танцульках в клубе - модернизированной деревенской конюшне, набитой потными телами, извивавшимися впритирку друг к другу под «Полуночную птицу» Бутусова и «In the Army Now» Status Quo.

В школу Карминская явилась вальяжной. Мне она едва кивнула, а на уроке села с лидершей блатных Ласкиной. А я вернулась к Трифоновой.

Если Нелька и обрадовалась моему возвращению, то она этого не показала. Никаких выяснений отношений, слов извинений и прощения. Как у Визбора: «уходишь - счастливо, приходишь - привет». Дружба возобновилась безо всяких условий, без какого-либо испытательного срока.

Меня это устраивало.

Глава 4.

Побег в Зимбабве

- Как ты думаешь, Танька, заметит он или не заметит? - канючливо выспрашивала Нелька, дёргая меня за рукав.

Я отмахивалась, ускоряя шаги. Почём я знаю, заметит ли практикант Димон, преподававший у нас алгебру и геометрию, что мы подпилили ножку его стула, которая теперь держится на соплях! Главное - чтобы никто не увидел нас, торопливо выходивших из кабинета математики перед тем, как его заперли на проветривание. Если всё же видели - нам хана.

Представилась картина: всклокоченный Димон, размахивающий ножкой от стула, ковыляет по коридору, а справа и слева от него семенят директор и завучиха, чем-то похожие, обезьяноподобные (странно, что не муж и жена). Вдруг троица останавливается и тычет в нас пальцами, выкрикивая на разные лады: «Вот они! Догнать! Схватить!»

- Не знаю, отстань!

- Ладно... После перемены выясним, - вздохнула Нелька. Чувствовалось, что она попросту не может переключиться на что-либо другое.

После большой перемены мы, перекусившие в буфете, вошли в класс и заняли свои места. В проходе Хрынзин и Лутошин лупили друг друга линейками. Шошулин рисовал на доске голую женщину. Всё как всегда.

Вот в коридоре послышались торопливые шаги (уже все учителя давно в кабинетах, только наш где-то шлындрает). Шошулин, быстро затерев ладонью художества, потрусил к себе на галёрку.

Димон, лохматый и ошалевший (обычное его состояние) ворвался в класс, даже не взглянув на вяло сползших с мест учеников, швырнул на стол портфель с перемотанной изолентой ручкой, рывком отодвинул стул, занёс над ним тощую задницу и...

Страшный грохот, похожий на взрыв, сменившийся не менее страшной тишиной, рванул наши трепещущие сердечки куда-то вниз. Димон валялся под столом, а над учительским местом горделиво торчали тощие волосатые ноги в задранных брюках, в старых кроссовках и в разных носках, один из которых оказался красным.

Класс надрывался от хохота, переходящего в визг, и только мы с Нелькой стояли молча, с невинным видом, как будто ничего особенного не происходило.

- Не понимаю, - пробормотала Нелька, когда мы понуро вышли из кабинета директора, - как нас вычислили?

- А вот так! - злобно рявкнула я. - Как у Козьмы Пруткова узнали про опоздание двух генералов!

- Каких ещё генералов? - уныло пробасила Трифонова.

- Два генерала опаздывали на службу и боялись, что их посадят на гауптвахту, поэтому Иванов назвался Петровым, а Петров - Ивановым. Каково же было их удивление, когда их всё равно посадили на гауптвахту.

- К чему это вообще?

- К тому! Как будто трудно догадаться, что это мы! Все реготали, а мы нет.

- Что же теперь будет?

- Родителей в школу, наверное, вызовут, - вздохнув, сказала я.

- Ладно, валим отсюда, - приняла решение Трифонова. - Один урок остался, опять у Димона... Пошли гулять по крышам.

Нам повезло: дворник забыл запереть дверь, и мы пробрались на чердак, пахнущий сыростью, кошками, нехитрыми молодёжными тайнами. Вылезли через оконце на крышу. Подошли к самому краю. Посмотрели вниз.

- Как ты думаешь, страшно отсюда лететь? - тихо проговорила Трифонова. - Или прикольно?

Ага, как Башлачёв. По телевизору была передача. Спасибочки.

Лететь со страшной высоты, раскинув руки, а потом валяться на тротуаре окровавленным комом, подломанной грудой костей...

- Нет, не прикольно, - так же тихо ответила я.

- Значит, слабо тебе, да? - Нелька улыбнулась страшной улыбкой.

- Что - слабо?

Вместо ответа Трифонова сняла сумку с плеча, небрежно бросила в сторону (что-то звякнуло - видимо, связка ключей), закинула ногу через перила и на моих глазах перелезла на козырёк крыши, оказавшись над бездной.

- Иди сюда, - позвала она. Голос прозвучал совершенно спокойно.

- Нелька, ты сдурела? Лезь обратно! - в ужасе пискнула я.

Вместо ответа Нелька захохотала.

- Ссыкло! - презрительно обронила она.

- Кто-кто я?! - мой страх трансформировался в злость.

- А раз не ссыкло, то давай сюда, - опять позвала Нелька, уже мягче.

- К-как? - с трудом выдавила я.

- Очень просто. Закидывай ногу.

Я подчинилась...

Мы стояли рядом на козырьке крыши: Нелька - на удивление красивая и прямая, как манекен, и я - трясущаяся, вцепившаяся в перила мокрыми от страха руками.

- И чт-то дальше? - выговорила я, стуча зубами.

- Дальше - пошли! - скомандовала Нелька и медленно двинулась вдоль козырька.

Я сделала неуверенный шаг - и тут же заскользила нога.

- Ы-ы! - взвыла я, ещё крепче вцепившись в перила.

Туфля-лодочка, сорвавшись с моей неуклюжей ноги, спикировала в заросли сирени, растущей рядом с подъездом.

- Вот разиня! Смелее! - гаркнула Нелька и сделала ещё шаг.

Но я, вполголоса чертыхаясь, уже лезла через перила обратно на крышу. Ну её, дуру Нельку, мне ещё жить не надоело!

Пока Нелька, посмеиваясь, грызла бублик и пила молоко из пакета, я искала туфлю среди сиреневых кустов. Туфля нашлась, вся почему-то вымазанная в гудроне, и я тут же напялила её на замёрзшую, исколотую ступню.

- Что же ты такая трусиха? - спросила Нелька презрительно.

- Выбирай выражения, - уныло посоветовала я. - А то всю морду разобью.

Не такая уж я и трусиха, просто боюсь высоты. Даже у героев бывают слабости.

После того как Димон накатал на наш класс жалобу в РОНО, а обезьяноподобный директор провёл экстренное родительское собрание (что, впрочем, ему не помогло - всё равно выперли на пенсию), в школе стало совсем тоскливо и душно. Тогда-то мы с Трифоновой и решили удрать из дома.

Между прочим, идею с побегом предложила именно я - чтоб Нелька не считала меня трусихой, - а Трифонова с энтузиазмом подхватила.

Так и придумали удрать в Зимбабве. Почему нас тянуло на берега Лимпопо? Это трудно объяснить, ведь мы мечтали о путешествии на огромном океаническом лайнере, о долгом плавании, возможно, с морской болезнью, парочкой кораблекрушений по дороге и даже зимовкой, пусть и всей командой, но обязательно на необитаемом острове. И о прибытии в чужой порт в разгар экзотического лета.

Значит, придётся после морского круиза ещё и пешкодралом добираться до Зимбабве, через какой-нибудь Мозамбик. Ну и что?

Зимбабве - бывшая Южная Родезия, государство, всего несколько лет назад обрётшее независимость, - всегда притягивало меня, закольцовывая ранние впечатления и отзываясь детской присказкой: «Не боли у Танечки... а боли у Яна Смита из Южной Родезии!» Это моя мама так заговаривала боль, когда я разбивала коленки: «Не боли у Танечки, не боли у маленькой, - а боли у крокодила, боли у бегемота, боли у Бармалея!» Но мне было жалко их всех, даже Бармалея, и я, переставая хныкать и уже не обращая внимания на щиплющие кожу йод и зелёнку, переводила все стрелки на Яна Смита. Пусть болит у него!

Страдания гордого народа Зимбабве - коренного чёрного населения, подверженного расовой сегрегации и дискриминации - гулко отзывались в сердце советского ребёнка. Позднее, узнав, что именно Ян Смит освободил Южную Родезию от Великобритании, подарив колониальному государству независимость, я испытала острое чувство вины в комплекте с желанием забрать у последнего все свои детские болячки, которые ему накликивала в четыре года. Я стала думать о Зимбабве и о том, что, наверное, неплохо когда-нибудь приехать туда насовсем и выйти замуж за Яна Смита. А потом и вовсе забыла про Яна Смита, но Зимбабве осталось саднящей занозой, царапавшей изредка, особенно угрюмой ленинградской осенью с низкими депрессивными тучами. И, изнывая в своей ученической комнате, где ничего лишнего -только письменный стол, диван, книжный стеллаж и «ждановский» шкаф, - я грезила о далёком Зимбабве. Как там тепло и благостно зимой и летом, как страшны и величественны каменные болваны высотой с многоквартирный дом, торчащие то там, то здесь - наследие праотцов современных зимбабвийцев, как заунывно поют чернокожие, обрабатывая щедрую землю. А как заразительно они пляшут в свои выходные дни! Мужчины щиплют меднозвучные мбиры и бьют в гулкие тамтамы, а женщины танцуют, выписывая бёдрами знаки бесконечности и потрясая руками в деревянных браслетах...

Я рассказывала о Зимбабве Трифоновой, а она слушала, жмурясь от удовольствия. Где территориально находится неведомое Зимбабве, ни я - троечница по географии, ни Трифонова - двоечница по всем предметам, знать не знали. Но уж что-что, а танцы Нелька очень любила. По словам бабки-Кубышки, Нелька и фигуру унаследовала от той же Кубышки, некогда прелестницы, «настояшшую балетную»: длинная шея, покатые плечи, узкая талия и сильные мускулистые ноги.

Когда-нибудь мы непременно удерём в Зимбабве, где обеих пригреет щедрое жаркое солнце, освободив от ледниковой тяжести ленинградской зимы.

Стали готовиться к поездке. Самой сложной задачей казалась переправа через океан. Даже через два - с какой стороны ни рассматривай карту мира, но на пути у нас два океана, и с ними придётся справиться!

- Я придумала, - заявила Трифонова. - Находим какое-нибудь торговое судно, я влюбляю в себя капитана, и он нас бесплатно переправляет в Африку.

Я выразила сомнения, что бывают такие влюбчивые капитаны.

- Или почти бесплатно, - продолжала Трифонова. - Ты, например, можешь и поработать, пока я капитаном занимаюсь. Юнгой будешь. Или кочегаром...

Я злобно засопела, но Трифонову «несло и несло»:

- ...Или коком. Или уборщицей...

Тут я не выдержала.

- Ты, значит, будешь капитана обольщать, а я - уборщицей?!

- Ладно, Танька, не сердись, - примирительно проговорила Нелька.

- Ну какой из тебя обольститель, раз ты собралась всю жизнь любить этого толстого старого историка?

Действительно, подумала я, придётся стать уборщицей. Ради любви и не такое вытерпишь.

В тринадцать лет мы говорили на языке белиберды. Любили всё к чему-то притянуть, зарифмовать: «зажарить в Аджарии», «согреться в Греции», «». Мы желали экзотики - а жили в Кировском районе и ходили по Автовской улице мимо Домостроительного комбината, по улице Новостроек среди безобразно торчащих вышек высоковольтной линии, по проспекту Стачек среди...

У меня Кировский район ассоциировался с блокадным Ленинградом. Особенно зимой. Хотя моя «сталинка» строилась после войны, в пятидесятые, а Нелькина «хрущёвка» - и того позже.

Нелька любила приходить ко мне домой. Моя пятнадцатиметровая комната на фоне её конурки была вполне пригодным помещением для подвижных игр.

Больше всего мы любили забираться на просторный «ждановский» шкаф, стоявший в углу у двери. Потолки в квартире - под четыре метра - позволяли человеку стандартного роста разместиться в сидячем положении на высоком шкафу: там было места даже больше, чем в плацкарте на верхней полке. Иногда мы пили чай наверху, а то и сигали со шкафа в ворох одежды, набросанной на пол специально для прыганья.

- Вы хоть понимаете, что это - времяпровождение для дебилов? -строго вопрошала мама, каким-то образом прознавшая о наших играх.

- Вопиющий инфантилизм, - вторил Виталик.

Когда мы с Трифоновой ссорились, я в запальчивости грозила лишить её «ждановского» шкафа. Вероятно, на языке нормальной молодёжи это приравнивалось к лишению катаний на велосипеде, а то и водяном скутере, мопеде, личном пони... Ничего этого у нас не было, поэтому Нелька заискивала передо мной, умоляя не лишать её шкафопитий, то есть шкафопрыганий.

Там же, на шкафу, мы планировали побег в Зимбабве...

- Давай составим список вещей в дорогу, - предложила я, потому что моя мама всегда составляла списки.

Мы уже раскрасили свои контурные карты, выполнили прочую «домашку» и даже убрали вещи, накиданные возле шкафа.

- Давай, - согласилась Трифонова.

Я достала из тумбочки тетрадь на сорок восемь страниц и пожертвовала для общего дела, написав на обложке: «Список в дорогу».

- Пункт первый, - принялась диктовать Трифонова. - Купальные принадлежности!

- Подожди! Сначала - тёплые вещи, - перебила я. - Чтобы действительно не околеть по дороге в Зимбабве. На корабле ночами знаешь как холодно! Шерстяные носки, ветровки, рейтузы...

В общем, мы позаботились и о походном снаряжении, и об оружии, и о тёплых вещах.

Спустя неделю, вернувшись с музыки и решив перечитать список, я обнаружила в нём мамины комментарии.

Мама была любопытна, она нередко заглядывала в мои ящики стола. Заглянув в очередной раз, она нашла там «Список в дорогу» и перепугалась. А когда поняла, что всё это - придурь и блажь, и, скорее всего, никто никуда не поедет, мама развеселилась и решила похулиганить.

«После долгих обсуждений решено было отобрать...»

«...у родителей», - подсказала мама.

«...Два ножа - Таниного и Нелиного пап...»

«Лучше два ремня тех же пап», - посоветовала мама.

«... Нелино ружье».

«Нелю пора брать!» - резюмировала мама.

«...Туфли и полусапожки Таниной и Нелиной мам».

«Мамы и босиком побегают», - прокомментировала мама.

«...Танин фонарь».

«Под глазом», - пояснила мама.

И всё в таком духе.

А внизу мама приписала:

«Бедная бумага, что она только не терпит! Когда всё-таки соберётесь дать дёру, оставь записку, что это ты нас обчистила, а то я, не разобравшись, вызову милицию, и будет конфуз. Целую, мама».

Мы с Трифоновой выбросили осквернённый документ и распростились с оплёванной мечтой.

Глава 5.

Кобылицер

В тот период я читала и пересказывала Трифоновой «Дочь Монтесумы» Хаггарда. По сюжету, индейцы- ацтеки зарыли под тремя соснами клад, спрятав его от испанских конкистадоров. Трифонова, будучи алчной и впечатлительной, якобы видела этот клад во сне.

Тогда же в её лексиконе появились прозвища для красивых мальчиков и мужчин: «индеец» и «мексиканец». «Инде-ец», - бубнила она и со вздохом закатывала глаза, когда в поле видения показывался миловидный брюнет. Если же встреченный смуглый симпатяга был кукольно смазлив, Трифонова просто билась в конвульсиях. «Мексиканец!», - блажила она. И принималась беззастенчиво преследовать понравившегося парня, доводя его до невроза.

В конце концов Нелька втрескалась в старшеклассника, родители которого дружили с её родителями и иногда ходили к ним в гости всей семьёй. Это был смуглый высокий Костя по фамилии Коплицер. Когда он превратился в «Кобылицера», уже не помню.

- Кобылицер! - приглушённо визжала Трифонова, когда Костя появлялся в школьном коридоре. - Мексиканец! Обожаю!

И сладостно хрюкала мне в плечо.

Седьмой класс резко отделил Трифонову от прыщавого детства. Впрочем, прыщи никуда не исчезли, их даже стало больше. Просто сама Нелька изменилась. Она «загадочно» щурила свои подслеповатые глаза и манерничала даже со мной.

Теперь всё чаще Нелька заводила бессмысленный разговор на одну и ту же тему:

- Таня, знаешь, чего никогда-никогда не случится? Кобылицер ко мне на переменке не подойдёт. Он в школе делает вид, что мы вообще не знакомы...

Или:

- Таня, знаешь, чего ты никогда-никогда не сделаешь? Ты никогда Кобылицеру записку не передашь!

Меня ещё и видели в роли курьера... которому однозначно набьёт морду подруга Кобылицера, приблатнённая девочка Илона Крыско, сидевшая с ним за одной партой.

Мне самой (до влюблённости в историка) никто не нравился. Никогда и никто. В нашей школе в принципе влюбиться было не в кого. На общем фоне «мексиканец» Кобылицер и правда выделялся: у него было интеллигентное лицо.

Мне не хотелось передавать Кобылицеру Нелькины записки с огромным количеством ошибок. Правописание, как и орфография с пунктуацией, у Трифоновой не то что хромали - они вообще валялись в грязи. Трифонова - дочь милиционера - в шестом классе умудрилась написать слово «милиция» с тремя ошибками: «мелидцыя». А вместо «фашист» в сочинении про войну написала «фошизд». И, обидевшись на географичку за очередную двойку, вместо классной работы написала в тетради по географии: «Чёртова титрать и учитильнеца токая-же». Из всего предложения только одно слово правильно - «чёртова». Ругалась Трифонова без ошибок.

В первой записке, адресованной Кобылицеру, даже я не поняла ни слова. И отказалась записку передавать. Трифонова обиделась. Минут на десять. Посидела, надув губы трубочкой, потом повернулась ко мне и выпалила:

- Таня, знаешь, чего ты никогда-никогда не сделаешь? Ты меня никогда в мороженицу не пригласишь!

- Почему это, - забормотала я, досадуя на свою бесхребетность, -как раз сегодня подумала: не сходить ли нам в мороженицу после уроков...

- Посмотрим, - подловила Трифонова.

На Краснопутиловской, напротив нашей школы, располагалось кафе-мороженица. Заведение было совмещено с рюмочной. В одном зале всегда можно было застать школьных прогульщиков. В другом стояли вокруг высоких столиков краснолицые работяги, разбавлявшие пиво «беленькой». Вели они себя при детях культурно, не матерились, травили производственные байки.

Обычно мы брали по порции мороженого, посыпанного шоколадной крошкой. Реже - дорогой молочно-вишневый коктейль с сиропом, один на двоих. Стоил он полтинник, в отличие от простого молочного коктейля за одиннадцать копеек, разливаемого в бакалейном отделе ближайшего гастронома. Но тот дешёвый коктейль приходилось пить стоя, а мы хотели с комфортом посидеть и посплетничать.

Трифонова неторопливо ковыряла в розетке ложечкой, при каждом стуке двери поворачивала голову. Наконец, появлялся Кобылицер с Илоной Крыско. Войдя, сразу косился в «наш» угол, надеясь не увидеть там меня и Трифонову. Увидев - мрачнел. Илона Крыско делала морду кирпичом.

Они брали мороженое и кофе, сидели, негромко переговаривались, нас игнорировали. Но уши Кобылицера розовели. А Трифонову «распирала ржака», как она выражалась. Пунцовая, пятнистая Трифонова неприлично повизгивала, сначала тихонько, потом громче и громче, и, наконец, принималась гундосить:

- Индеец! Мексиканец! Он как... он как...

Трифонова закатывала глаза, пытаясь найти соответствующую метафору.

- Мех! - вдруг взвизгивала она на весь зал. - Ме-ех!

И билась лбом о столешницу.

Моя мама называла Нельку «неадекватной девочкой». Ну, нравится ей мех, любит об него тереться лицом, но визжать-то зачем? И при чём тут «мех», когда тут Костя?

Илона Крыско вставала с места, улыбалась чему-то, по-кошачьи тянулась, разминая суставы. Медленно, враскачку подходила к нам, наклонялась, опёршись о столик, вытягивала хорошенькую змеиную головку.

- Пшли-и! - рявкала на весь зал, как старый мотороллер, а не школьная красавица. - В тума-ан!

Нас выдувало из кафетерия.

У Трифоновой был занятный рюкзак: наподобие старого солдатского вещмешка (к его днищу была приделана лямка, которая закреплялась, стягивая горловину), только пошит из болоньи и скроен клиньями: красный-синий, красный-синий. Весь разрисованный шариковой ручкой, разодранный, в прорехах, из которых торчали уголки учебников и тетрадок - страшилище, а не рюкзак! А ведь Трифонова была модницей, разбиралась в причёсках и лаках для ногтей, а «на выход» надевала варёные джинсы-бананы, которые её папа-милиционер где-то конфисковал. Со стилем «страшной красоты» рюкзак совершенно не вязался, но она почему-то его любила и бессменно таскала в школу уже четвёртый год. Нелька называла свой рюкзак «чёртов пакетик».

На уроке труда нам однажды подвалило счастье: учительница по прозвищу Пингвин принесла целый мешок шкурок и вывалила на свой стол. Там были как клочки искусственного меха ядовитых розовых, голубых, фиолетовых тонов, так и обрезки меха натурального: кроличьего, лисьего. Ошмётки предназначались для рукоделия.

- Мех, - сладострастно рыкнула Трифонова, как только разглядела, что там лежит на столе. По классу прокатился смешок, но глаза загорелись почти у всех девочек.

Пингвин принялась объяснять, что сейчас мы будем шить мягкие игрушки, но тут её вызвали к телефону, и она, плавно перемещая в пространстве тушку, покинула класс. Как только за Пингвином закрылась дверь, к столу сразу метнулось несколько девочек, и каждая цапнула одну-две-три шкурки. За ними потянулись остальные. Почти все (и я... и я!) приняли участие в хищении.

Нелька отличилась тем, что нахватала больше других. Если все брали скромно, символически - ради трофея, то Нелька украла у Пингвина такую кучу шкурок, что «чёртов пакетик», куда она их запихала, раздулся, как здоровенный пляжный мяч. Трифонова еле-еле затянула завязки. Клочья меха торчали из прорех в мешке. Он превратился в гигантского морского ежа...

Пингвин вернулась в класс, подошла к столу и остолбенела. На столе ещё что-то валялось, но только сейчас нам стали понятны масштабы преступления. Раньше шкурок была - гора. А теперь -остатки шапочного разбора, самые плохонькие, худые клочки. И - ни одного фиолетового!

- Кто взял шкурки? - тихо спросила Пингвин.

Все молчали. Вдруг двоечница и забияка Агафонова, с которой Трифонова часто дралась, вытянула в проход тощую ногу и прицельно пнула Нелькин рюкзак, еле умещавшийся под стулом владелицы. Раздался лёгкий хлопок: завязки лопнули. Разноцветные шкурки вывалились в проход. Их было много.

Пингвин зловеще застыла на месте. Класс молчал. Агафонова лыбилась, другою ногой заталкивая свой собственный рюкзак подальше.

- У меня мало! У меня мало! - визгливо закричала Трифонова и принялась трясущимися руками сгребать шкурки, пытаясь вновь заснуть их в «чёртов пакетик».

И прорвало: все расхохотались - зло, пренебрежительно. Атмосфера разрядилась. Я тоже смеялась. Девочки расслабленно загалдели: теперь их добро не конфискуют, нашлась «крайняя».

- Мало значит мало. Берите, Трифонова, сколько хотите, - сухо проговорила Пингвин.

И колко добавила:

- Мешочница.

Трифонова нагло ощерилась.

- Тебе перед Кобылицером не стыдно? - прошипела я (Пингвин была соседкой Кобылицера, и мы встречали её с Кобылицеровой мамой в магазине и на почте). - Хапуга...

В моём рюкзаке зябко жались друг к дружке две одинаковые кроличьи шкурки. Их я приторочу к полусапожкам - получатся шикарные отвороты.

Узнал ли Кобылицер о «мешочничестве» Трифоновой - неизвестно. Да это и неважно. Он как шарахался от Нельки, так и продолжал её избегать.

Поскольку «чёртов пакетик» восстановлению не подлежал, родители купили Трифоновой новый рюкзак. Она обшила его разноцветными шкурками, превратив обычную совдеповскую вещь в клёвую. Ей ведь подарили эти шкурки? Подарили. Ну, и всё!

Настал день, когда Нелька уговорила меня передать Кобылицеру записку. Подбросить её в класс - а там кто-нибудь найдёт и отдаст ему.

Что же написать? Доверить это дело безграмотной Трифоновой было немыслимо. Да и что она могла сказать Кобылицеру? «Ты -мой мех, ты - мой мексиканец, хочу защипать тебя до смерти»? Решили, что писать буду я. В стихотворной форме.

- Напиши, что он свободолюбивый и что у него красивые глаза, -потребовала Трифонова. - Только не вздумай сочинять про всякую там любовь! Напиши, как я ненавижу школу, где все козлы и уроды, и как мне плохо без него.

И я написала. Начиналось стихотворение так:

Кобылицер возле входа

Всем попадался на глаза:

«О, дайте, дайте мне свободу

За красивые глаза!»

- Молодец! Способности у тебя есть, - поощрила Нелька. - Дьявол, скоро урок начнётся - пора!

Мы сложили листочек прямоугольником, надписали: «К. К. от Н. Т.», затем я отнесла своё сочинение, просунула под дверь кабинета с табличкой «10 „А“» и бегом вернулась в класс.

Перед началом урока в кабинет ворвалась Илона Крыско и, подскочив к нашей с Нелькой парте, отлупила обеих по загривкам общей тетрадью.

- Слышьте, чмошницы! Чтоб я вас не видела в десяти метрах от Котьки! - орала она, отнюдь не тем жеманным голоском, каким ворковала с Кобылицером.

Трифонова верещала дикой кошкой, которую атаковала псина, я только молча прикрывала руками голову. Тут в класс вошёл Котатиныч и, оценив обстановку, буркнул:

- Посторонних попрошу удалиться!

Он спас нам жизнь. Илона Крыско, по-змеиному зашипев, прошмыгнула мимо учителя и хлопнула дверью.

Глава 6.

Котатиныч

Наш классный руководитель, молодой, но очень строгий, получил своё прозвище - Котатиныч, потому что его звали Александр Константинович. Незадолго до его появления в нашей школе по телевизору показали фильм «Из жизни начальника уголовного розыска», там маленькая девочка не выговаривала «Константинович» и называла героя Кирилла Лаврова «Котатинычем». Так мы прозвали молодого практиканта, который сменил у нас злополучного Димона.

Котатиныч, разумеется, знал о своём прозвище. Но не обиделся, а наоборот: после практики пришёл работать в нашу школу и попросил дать ему именно наш 7 «В»!

От нас к тому моменту уже отказались две мегеры. Но Котатиныча это не отпугнуло, он решил, что сам будет нас воспитывать. Ну-ну, подумали мы.

Считалось, что Котатиныч - с чувством юмора.

- Почему вас вчера не было на занятиях? - вскользь интересовался он, проверяя наши с Нелькой тетради. Прогуливали мы часто . И уже почти не вспоминали, как когда-то наотрез отказались прогулять один-единственный урок.

- Я болела, - говорила я. У меня и вправду был отёк Квинке: слопала персик, покрытый аллергенной мохнатой кожурой.

- А я к врачу ходила, - выкручивалась Трифонова. Она весь вчерашний день проторчала у меня, но знала: Кубышка ради успеваемости разгильдяйки-внучки что хочешь подтвердит.

- Это что у вас - разделение труда? - хмыкнув, спрашивал Котатиныч. - Болела одна, а к врачу ходила другая.

Мы подобострастно хихикали. Как тараканы из анекдота: ребята, нас простили! Тот, кто шутит, зверствовать не станет. Простая логика.

Впрочем, иногда Трифоновой удавалось довести Котатиныча до последней точки кипения. Это случалось, когда ей самой вожжа под хвост попадала. Иногда Нелька становилась тупой и упрямой. В такие моменты, чтобы изъясняться с окружающими, ей хватало всего трёх слов. Это были: «посмотрим», «заметно» и «пофиг».

- Трифонова, - обращался к ней Котатиныч, - ты вчера без объяснения причины осмелилась уйти с последнего урока.

- Пофиг, - отзывалась Трифонова, продолжая под партой обтачивать пилкой ноготь.

- В чём дело, Трифонова? Я позвоню твоей бабушке!

- Посмотрим, - пренебрежительно фыркала Трифонова.

Одноклассники, похихикивая и переговариваясь, пристраивались смотреть спектакль .

- Трифонова, ты выводишь меня из терпения! - повышал голос Котатиныч.

- Заметно, - огрызалась Трифонова.

- Ты останешься на второй год!

- Посмотрим.

Одноклассники ликовали: урок однозначно сорван, к доске уже никого не вызовут, и «прыщавая балерина» (так в классе называли Трифонову) хохмит. Можно ли ожидать от алгебры большего подарка?

- Что ты себе позволяешь, Трифонова? - взвивался Котатиныч, переходя с баритона на фальцет. - Я вообще вышвырну тебя из школы!

- Посмотрим! - рявкала Трифонова. И обнажала бледные десны, кривя рот в фирменной «вампирской» улыбке.

- Я взбешён!

- Заметно.

- После урока идёшь со мной к директору школы!

- Пофиг, - Трифонова была непрошибаема.

- Так. Всё, Трифонова...

Котатиныч свирепо сопел, разминал кулаки, проводя аутотренинг. Его сознательно провоцировали, старались взбесить и сорвать урок. Котатиныч, далеко не идиот, это понимал.

- В общем, Трифонова, ты явно не осознаёшь всей серьёзности ситуации. Пояснить? Я сейчас не посмотрю на то, что ты - девочка, возьму тебя за шкирятник и пинком под зад выкину за дверь. Доходчиво объяснил? Не ставь себя и меня в идиотское положение... пожалуйста.

Я толкнула Нельку ногой под столом. Она сидела, нагло посмеиваясь. Но продолжать не рискнула - сама чувствовала, что перебрала.

- Так, почему бездельничаем? - поворачивался к классу Котатиныч, заведённый Трифоновой. - Тетради открыли. Живо! Хрынзин, к доске!

Худосочный Хрынзин закатывал глаза, сползал со стула и с видимым отвращением плёлся по проходу.

Котатиныч был хорошим предметником. Он и меня приобщил к математике, и с тех пор проблем с алгеброй и геометрией у меня не было. Оставались, правда, хвосты по другим предметам: географии, химии. По химии вообще каждый месяц менялись учителя. Никто не жаждал преподавать в нашем 7 «В». Оно и понятно.

Недолгое время химию вела молодая девушка Валентина. Отчество не запомнилось, потому что за глаза мы называли её Валентной, от термина «валентность». Потом Валентная ушла в декрет. Жаль, она была человеком.

Однажды дикарь Шошулин на уроке химии довёл до слёз толстенькую Ошкарину. Шошулин нашёптывал ей на ухо непристойности, а потом отобрал рабочую тетрадь и нарисовал там мерзкие картинки. Не выдержав унижений, Ошкарина вскочила с места, не спрашиваясь, промчалась мимо учительницы, выбежала из класса и грохнула за собой дверью. Все застыли: химия - не география, а Валентная - не Комариная. Никто и предположить не мог, что теперь последует. Ведь Шошулин прессовал Ошкарину втихую, а её протест был шумным... Набычившись, мы смотрели на Валентную, и Шошулин тоже.

А химичка негромко произнесла:

- Шошулин, ты - такой подонок, что дальше ехать некуда.

Наступившая тишина была зловещей. Мне даже страшно стало за Валентную: Шошулин, такое впечатление, мог и ножичком пырнуть! Но он словно окаменел, только лицо у него стало какое-то... обгадившееся, что ли.

- Ну а вы, - Валентная обвела глазами класс, - чего сидите? Не заступились за товарища, не накостыляли этому уроду! Стыдоба.

Это она перегнула палку. «Накостылять» Шошулину? Кому-то жизнь не дорога?

За слабых у нас вообще не заступались. Да что там, даже какой-никакой групповой структуры в классе не было. Пацаны, кроме Шошулина, у нас были серые, по-мышиному суетливые и такие же трусливые. Выделялись три-четыре девочки, лидировавшие в учёбе. Между собой они практически не сообщались, классным отребьям противостоять не пробовали. Им это было не надо. У каждой лидерши имелась подружка, невзрачная и преданная. Вот и весь «костяк».

Впрочем, можно ли назвать лидером того, кто сам по себе? Лидера выдвигает коллектив, как бы казённо это ни прозвучало. О чём говорить, когда нет групповой иерархии, нет первых и вторых, нет середнячков, нет отсталых, нет «пятой колонны», наконец? Есть просто какая-то куча.

Так что у моей Трифоновой не было шансов стать антилидером (о чём она, не скрывая, мечтала): как оно возможно в отсутствие лидера? Кому противостоять, с кем биться за власть?

В какой-то момент Нелька решила для себя: со всеми. И против всех.

Не предвидела она только, что у неё появится подруга. И никто этого не предвидел. Я уж точно меньше других.

- Трифонова, - благодушно произнёс Котатиныч (в этот день он вообще был удивительно кротким, весь урок улыбался чему-то), - чего это ты сегодня размалевалась, как индеец?

- Если я - индеец, то вы, Александр Константинович, мексиканец, - ответствовала Трифонова.

- Позубоскаль мне тут! (Котатиныч не знал, какой Трифонова сделала ему комплимент.) Так, урок закончен - выметайтесь отсюда! У вас химия теперь в другом кабинете, помните?

Да, точно, в новом месте. И у нового препода-мужика.

Химик был немолод, худ, очкаст. Говорил он сухо, голоса никогда не повышал. Объяснял всё внятно; даже я, наконец, углядела в химии какую-то логику. С нами держался вполне уважительно, раздражения ни у кого не вызывал.

И вот мы зашли в кабинет химии и стали рассаживаться по местам, и вдруг кто-то - тот, кто глянул на классную доску первым, - охнул. И все посмотрели туда, и дружный возглас вырвался у класса... а следом -тишина. Онемели.

На доске был изображён огромный, метр на полтора, атрибут мужской силы и доблести. Притом в разрезе, с указанием составляющих и комплектующих. Надписи были сделаны на латыни. А сверху - название рисунка. Из двух слов, крупными буквами и с двумя заглавными «Х». Название поясняло, что на рисунке изображён детородный орган химика.

Почему я тут же не выбежала к доске, не схватила тряпку и не стёрла это наглядное пособие для будущих медиков? Почему этого не сделал никто? Видимо, по той же причине, что и я: было стыдно и страшно. Вдруг сейчас войдёт химик и увидит, что я стою у доски, на которой - это.

И химик вошёл. Он сдержанно кивнул нам. Мы встали с мест. Он подошёл к своему столу, положил папку, обернулся. Нам оставалось лишь наблюдать, как багровеют у него уши...

Наконец, химик засуетился, схватил тряпку, и, даже не намочив её (хотя в кабинете химии, как и положено, были кран с водой и раковина), принялся суетливыми движениями стирать (затирать, поскольку тряпка была сухой) этот ужас. Несколько раз ронял он тряпку. Потом повернулся к классу, дёрнул головой, уронил очки с носа, неожиданно ловко перехватил их левой рукой и отрывисто проговорил:

- С-стыдитесь, г-господа!

И, повернувшись, неуклюже, как деревянный, вышел из класса.

После ухода химика народ разволновался, загудел. Худосочный Хрынзин подскочил к доске, подобрал на полу оброненную тряпку, тщательно намочил её и вытер доску.

- Какая мерзость. Какие твари! - услышала я рядом резкий голос. И не сразу поняла, что это Трифонова: голос был её, а интонации - нет.

- Вот уроды! И ведь кто-то из старшеклассников намалевал, а подумают на нас... Мы и слов таких не знаем... - переговаривались ребята.

Наши, если можно так выразиться, товарищи, или соседи по учебному пространству, которых мы с Трифоновой ласково называли «массой», были фраппированы. Это слово я вычитала, а Трифонова подхватила. «Хрынзин, козёл! Щас я тебя фраппирую!» Хрынзин, в ужасе от того, что с ним сделают нечто неизвестное, наверняка непристойное, самозабвенно лупил Нельку в ответ. В Хрынзине действительно было что-то если не от козла, то от молодого брыкливого козлёнка. Но сейчас именно он вытер осквернённую доску.

Лица людей, сидящих в одном с нами кабинете, были преображены.

В класс ворвалась завучиха. Более тупого и злобного существа мы не встречали. Трифонова, проявив оригинальность и здесь, прозвала завучиху «Тявкающей Бочкой».

- Встать! - рявкнула Тявкающая Бочка.

Мы испуганно вскочили.

- Кто? - хрюкнула Бочка.

Все молчали.

- Разберёмся! - выстрелила Бочка - это её выкрик слился с хлопаньем двери.

Мы промаялись целый урок. Торчали в классе без присмотра, никто к нам не шёл. Удивительно, но все сидели на своих местах, не бесились, по кабинету не бегали.

Перед самым звонком появился Котатиныч, спокойный и ровный.

- Вы ничего не хотите мне сказать? - поинтересовался он, усаживаясь за учительский стол. На нас классный не смотрел -поигрывал часами, отщёлкивая и защёлкивая застежку металлического браслета.

Все молчали, но молчание неуловимо меняло свою тональность.

- Отличились, - наконец, бесстрастно произнёс Котатиныч. -Докати...

Взрыв произошёл внезапный, мощный. И, что было несвойственно для массы, реакция оказалась дружной. Классный нас предал!

- А вы нам ничего не хотите сказать? - во всё своё площадное горло проорала лидерша блатных Ласкина.

- А как же презумпция невиновности? - выкрикнул будущий юрист Хрынзин.

- Где ваша вера в человека? - вякнула толстенькая Ошкарина.

- Всё, Александр Константинович, развод! Мебель пополам, детей в форточку! - гнусаво рявкнула Трифонова.

Именно этот, казалось бы, самый безобидный и бессмысленный вопль и вычленил Котатиныч из общего «хора протеста».

- Что ты лепечешь, Трифонова? - поморщившись, переспросил он. -Какие дети? Какая мебель? Вы - давно уже не дети, а подрастающее поколение, несущее, так сказать, ответственность. Мебель - это социалистическая собственность, а не ваше личное барахло. Что же касается «развода», - тут классный повысил голос, - то я, слава богу, женат, и женат счастливо, так что разводиться не собираюсь!

- Александр Константинович, вы - демагог! - по-базарному прокричала Ласкина. - И не пудрите нам мозги! Если вы - не за нас, то никакой вы не классный, вы вообще не педагог, вы - никто! А раз так, валите к своей жене, а с нами пусть Комариная и Карапетян разбираются!

Котатиныч побелел, резко встал, вышел и хлопнул дверью.

После ухода те, кто посмелее, принялись ругать Ласкину, а более осторожные, вроде нас с Трифоновой, обсуждали её вполголоса, но тоже были недовольны поведением лидерши блатных. Даже сами блатные - и те галдели, обступив парту своей королевы.

- Счас в рыло дам кому-то! - рявкнула восприимчивая к критике Ласкина. - Не гудите, и так тошно.

После уроков все отправились по домам, а мы с Трифоновой - на наш подоконник. Настроение было поганое.

- Как ты думаешь, - обратилась ко мне Трифонова, - он уйдёт?

- Кто? Химик?

- Нет. Наш тупица.

Так она любя называла Котатиныча.

- Кто его знает...

- Как же мы будем жить? - Нелькино унылое длинное лицо в полутьме подъезда было бледнее, чем обычно.

- Будем жить, как жили. Тявкающая Бочка подыщет нам кого-нибудь... Поменяет Котатиныча на Карапетян!

- Ну, тогда мне и правда - только в Зимбабве. Или в ПТУ, - Трифонова махнула рукой и отвернулась.

Через двор прогулочной походкой прошёл Кобылицер - один, без Илоны Крыско.

- Побежали, догоним! - толкнула я Нельку. - Хоть развлечёмся...

Но Нелька только покачала головой.

Назавтра первым был урок алгебры. Котатиныч вошёл в класс, даже не взглянув в нашу сторону (хоть мы и поднялись на редкость дружно), взял мел, написал на доске номера упражнений и молча направился к двери.

- Александр Константиныч, вы куда это собрались? На свидание? - нагло поинтересовался Шошулин. Накануне его не было, и всё самое драматичное он прозевал.

- Не-а, на судебное заседание, - поправил Шошулина будущий юрист Хрынзин. - На нас стучать, за оскорбление личности иск метать.

- Говорите и делайте, что хотите, - спокойно и равнодушно отозвался с порога Котатиныч. - Если думаете, что я после этого буду с вами работать, вы заблуждаетесь.

И он ушёл, а мы остались сидеть с двенадцатью заданиями, осиротевшие, раздавленные. Только похохатывал Шошулин, выпытывая у мальчишек «за вчерашний день», да всхлипывала Ошкарина, сердобольная плакса.

Наконец, с места поднялся Влад Торбоев и принялся руководить:

- Короче, так. Выходят к доске те, кто знает, как эта муть решается. Тут четыре мелка. Вы будете решать, а мы - с вас списывать. Варнинг: списывают все! Кто за сегодняшнее получит пару, будет иметь дело со мной.

И тут стало ясно, что грядёт перелом. Стая подранков, которой только что были наши парни, постепенно преображается: из неё выделяются молодые волки. Скоро, глядишь, матриархат как строй рухнет в нашем классе .

К доске вышли четыре отличницы с учебниками в руках. Они стали решать примеры, а класс дисциплинированно списывал.

- У меня рука болит, - пожаловалась Трифонова. - Я не рассчитана на такой марафон. Я - инвалид. Во! - она сунула мне под нос тонкую правую руку.

На изгибе запястья остро выпирала шишка.

- Что это? - поморщилась я.

- Болотная косточка. Мне её вырезать будут. Это всё из-за учёбы проклятой, - пожаловалась Нелька, и я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться в трагический момент.

В конце урока пришёл плюгавый практикант и проверил наши тетради.

Так же протекали уроки геометрии. Уже и мне пришлось постоять у доски, и Хрынзину с Ошкариной... Почти всем, кроме Трифоновой и Шошулина, конечно.

Самое страшное то, что историк, по-видимому, тоже поддался общим настроениям, витавшим в учительской и объединившим педагогов против нашего класса. Эн Вэ теперь был строг и сух, на уроках говорил исключительно «по теме», не зубоскалил и не подшучивал над развязными ученицами. А как прежде был языкаст! Даже саму Ласкину, игриво бросившую: «Я такая темпераментная, что мне трудно высидеть урок», - отбрил: «Аллочка, ваш темперамент - это проблема вашего будущего мужа, но, надеюсь, не моя».

Я болезненно переживала отчуждение историка. Трифоновой было пофиг. Эн Вэ не походил на индейца либо мексиканца. В нём было что-то от Чарльза Бронсона: грубая мужественность, простоватость, неявное благородство. В общем, совсем не в Нелькином вкусе.

Наступил тревожный понедельник. Утром у доски собралась группа девочек. В центре - нахохленная Ласкина. Группа посовещалась и, подталкивая Ласкину перед собой, направилась к двери.

- Странная делегация прошествовала в учительскую, - прокомментировала запыхавшаяся Трифонова, плюхаясь рядом со мной. - Сплошь отличницы, и эта гопница с ними, только пришибленная какая-то.

Вскоре «делегация» вернулась. Ласкина была мрачна. Все расселись на свои места. Через несколько минут вошел Котатиныч и преспокойно начал проводить урок.

Поначалу в классе висело отчуждение, но за неделю или две оно рассосалось. Мы простили Котатиныча, а он - нас.

К тому моменту с химиком уже всё утряслось. Подошли после урока, извинились, объяснили, что никто из нас в принципе не имел возможности оставить на доске те художества. Что мы просто растерялись, увидев их... Химик был нормальный мужик. Он понял.

Глава 7.

Схватка с бесконечностью

Прокатилась школьная реформа 1988-го года, и мы «прыгнули через класс». Вроде стали старше всего на год, но окончили седьмой класс - и, глядишь, в девятом! И учиться нам теперь предстояло одиннадцать лет.

А вот Кобылицер, как и его одноклассники, покинул школу после десятого класса. Как сложилась его дальнейшая судьба, понятия не имею. Наверное, женился на Илоне Крыско; всё к этому шло.

Трифонова, к моему удивлению, не особо грустила. Я уже начинала влюбляться в историка, поэтому недоумевала: как она может спокойно жить, расставшись с любимым? Однако Нелька больше никогда не упоминала о Кобылицере. «С глаз долой, из сердца вон» - это её случай.

Когда мне было четырнадцать, в нашем доме появилась импортная вещь. Моему отчиму, которого я по детской привычке называла «Виталиком», подарили дипломат с кодовым замком. Вручая, важно подчеркнули: «Японский!»

Теперь каждый вечер мы с мамой заставали Виталика с дипломатом на коленях. Он, словно ребёнок, получивший в подарок самосвал с опрокидывающимся кузовом, или кот, увлечённый блестящим шариком на нитке, наслаждался безделушкой - подолгу рассматривал дипломат, щёлкал замками - пока не наигрался и не охладел. Сложил туда импортные блокноты и еженедельники, привезённые из-за границы его братом, гендиректором совместного предприятия, убрал в шкаф и забыл.

Не забыла я. Дипломат магнитом притягивал, побуждая влезать в родительский шкаф и без спроса трогать чужую вещь, вытаскивать, открывать и закрывать. В мечтах я приходила с дипломатом в школу, и у Нельки Трифоновой с её драным, грязным рюкзаком отваливалась челюсть.

Однажды я в очередной раз влезла в дипломат, вытряхнула на диван Виталикины блокнотики и принялась разглядывать кодовую систему. Три колёсика по девять цифр. Сколько там комбинаций? Тридцать? Или больше? Интересно, как устанавливают код? Надо будет спросить у Виталика, когда он пораньше придёт с работы.

Покрутила колёсики туда-сюда; выставила все единицы, потом - двойки, тройки... перемешала ряды цифр. Заскучав, захлопнула дипломат. Раздался тихий щелчок. Я подёргала замки - и похолодела: дипломат был плотно запечатан. Сама того не зная, я нечаянно установила какой-то код, без которого замок теперь не откроется.

В панике принялась набирать и сбрасывать комбинацию за комбинацией... Безуспешно. Катастрофа! Перехватило горло, тягуче заныло за грудиной, а затем в животе; то постепенно разрастался липкий ужас.

Заметалась по комнате. Выбежала на балкон. Броситься, что ли? Но... пятый этаж! Словно со стороны я слышала собственное прерывистое дыхание; кто-то рядом плакал и повторял: «Нет, не надо, откройся, пожалуйста!»

Что сделают со мной, когда узнают, что я сломала дорогую уникальную вещь? Виталик так радовался подарку. Что теперь он скажет? Пожалеет, что столько лет воспитывал меня, тратился на мои книги, сапоги и пальто, занятия музыкой? А мама? У мамы «язык без костей» - так бабушка говорит...

Однажды я, ещё второклашка, вилкой выцарапала на лакированной крышке купленного мне подержанного пианино: «ТАНЯ». Виталик тогда сказал: «Давай я твоей кукле нос отрежу - ты огорчишься? Вот и мы расстроены. Это называется - вандализм!» Мне было стыдно. А ведь японский дипломат - это даже не пианино «Красный октябрь», его никогда и нигде не купишь - проще маме с Виталиком заменить меня другим ребёнком... Холодея, я вспомнила, как кричала бабушка, выведенная из себя моими детскими выходками: «Куплю другую девочку!»

Нет, пожалуй, мне не компенсировать родителям этот ущерб ни помощью по дому, ни отличными оценками... Да и где их взять?

...Зазвонил телефон: Нелька Трифонова. Настоящий друг всегда появляется вовремя!

- Нелька, срочно приходи, - проныла я в трубку. - У меня несчастье!

- Ды-ы? Ну, чего там стряслось? - что-то жуя, поинтересовалась Трифонова.

- Придёшь, расскажу.

- Ладно, - после небольшой паузы согласилась Нелька. - Жди.

Она явилась через полчаса. Тихонько поскуливая, я путано рассказывала о случившемся.

- Ну и тупизм! Я поражаюсь. Это хуже, чем ключи в канализационный люк ронять, - прокомментировала Нелька.

И сразу взяла деловой тон:

- Что делать будем?

- Не зна-аю...

- Давай попробуем набрать нужную комбинацию, - предложила Трифонова. - У меня через полтора часа тренировка по ушу, так что время есть. Возьми листочек, чтобы комбинации записывать. И не реви, справимся. Их там сколько всего - тридцать?

- Нет, по-моему, триста...

Математики, блин!

- Тоже ерунда.

Я кивнула, обезволенная: хорошо, что есть Нелька, которая всё берёт в свои руки.

...Полутора часов не хватило. Комбинаций оказалось столько, что мы и не предполагали, - и с каждой неудачей их становилось больше и больше! На следующий день мы с Нелькой завели специальную тетрадь. Её страницы украсились длинными колонками перечёркнутых цифр. Я последовательно набирала одну комбинацию за другой, говорила: «нет», Трифонова вычёркивала, и мы шли дальше.

Блокноты и еженедельники, извлечённые из дипломата, перекочевали в мой диван. Дипломат к приходу родителей я ставила на прежнее место. Звук поворачиваемого в замке ключа был сравним со щелчком автоматного затвора для диверсанта. Хлопала дверь, раздавались голоса мамы и Виталика, продолжавших разговор, который они вели в дороге. Работали они в разных отделах: Виталик - начальником лаборатории, мама - инженером-экономистом. Тема одна, люди общие, но весь день врозь, - им было что обсудить.

Разувшись и раздевшись, мама без стука заглядывала в мою комнату.

- Слушай, Танька, колготки тебе «оторвала», - восклицала она, и я поворачивалась к двери с дежурно-приветливой миной. - Серые и чёрные. Давали по две пары в руки, но я возмутилась: «Вы что, у меня три дочери! Четырнадцать и пятнадцать лет». Продавщица ехидно: «А третьей сколько?» Я не растерялась: «Двум - четырнадцать, одной - пятнадцать». Очередь ржала. Вот, держи две пары; третью себе оставлю.

Я благодарила, радовалась и впрямь ценному подарку... Вечерами, сжавшись в комочек на своём диване, слушала доносившиеся из-за стенки разговоры родителей. При скрипе дверцы шкафа моё сердце пропускало экстрасистолу. Но мама и Виталик между собой говорили только о работе, других тем не было. До меня доносилось: «контрагенты», «приёмка», «испытания», «военпреды», «скользящий график»... Ни одного упоминания о дипломате с кодовым замком. Он был забыт, фактически брошен в чулан ненужных вещей. А мог быть отдан мне, и я ходила бы с ним в школу, а не сидела на диване, как воровка, подслушивая и гадая: разоблачат, не разоблачат?

Прошло больше месяца. Комбинаций оказалось невероятно много. Мы с Нелькой угодили прямиком в Бесконечность. Каждый день занимались бессмысленным подбором цифр; две-три тетрадные страницы оказывались исписаны. Устав и одурев, мы отдыхали: жарили картошку, пили чай, читали книги из родительской библиотеки, выискивая «пикантные подробности», как это называла Трифонова.

- Ладно, - благодушно говорила она, - тащи своего Цвейга!

- Может, лучше Жоржи Амаду?..

Уходя домой, Нелька произносила заговорщицким тоном:

- Завтра продолжим.

Всё кончилось неожиданно. В субботу я вернулась с прогулки, а дома - генеральная уборка. Стулья, комод, тумбочки - всё было сдвинуто со своих мест. Блестел свежевымытый, ещё непросохший паркетный пол, на диванах валялись извлечённые из шкафов вещи. Мама подступила ко мне с тетрадкой, раскрытой на середине:

- Объясни: что это?

- Что? - переспросила я, тупо глядя в знакомые столбики перечёркнутых цифр.

- Что это за письмена? Моя дочь вступила в секту? Или заболела шизофренией? Или нюхает клей «Момент»? - вопросы, один страшнее и бредовее другого, накатывались на меня, как волны на немой береговой валун.

Я застыла, тщетно пытаясь сочинить хоть какое-то внятное объяснение. Мама ждала. Тут из большой комнаты, где тоже были открыты шкафы и валялись на стульях вещи, показался Виталик с дипломатом в руках и озабоченно спросил у мамы:

- Лида, ты не знаешь, почему мой дипломат не открывается?

Прихожая, вешалка, зеркало, раскачивавшиеся передо мной, помутнели. Родители стояли насупленные, мама - с тетрадкой, Виталик - с дипломатом. Загнанная в угол, придавленная, я заговорила, сознаваясь в содеянном. Говорила быстро, захлёбываясь, слова сталкивались, как стеклянные шары, чуть не опережая друг друга, а силуэты подрагивали, отдаляясь и приближаясь.

- Ты рылась в наших вещах? Тебя что, показать психиатру? - это мама.

- Почему дипломат такой лёгкий? Я туда сложил расчёты по диссертации, и сейчас они мне понадобились, - это Виталик.

И тут я вспомнила, вспотев, что один из блокнотов был заполнен: какие-то записи, цифры... У Виталика был практически нечитаемый почерк: стрелки-слова, прямые линии с изредка выныривающими хвостиками. Я бросилась в свою комнату, полезла в диван, в ящик для белья. Извлекла оттуда блокноты, принесла их в родительскую комнату, вывалила на стол. Виталик тут же схватил один и принялся листать. Как будто я могла уничтожить записи!

- Расчёты по диссертации! Ты хоть знаешь, что все наши работы засекречены? - поинтересовалась мама. И ни к месту рявкнула:

- Может быть, ты завербована? Кому ты нас продаёшь?

Удар под дых! Несмотря на давность, мы все - мама, Виталик и, к стыду своему, я сама - помнили позорный случай: после второго класса я гостила у бабушки, и та подучила меня написать миротворческое письмо Рейгану, а потом «слила» родителям. Наверное, бабушка думала, что родители умилятся.

На каких частотах орала мама, какие слова она мне говорила! «Мы работаем на оборонку! Нас уволят, посадят, расстреляют, а ты пойдёшь в детский дом!» Виталик стоял с каменным лицом...

И вот я снова проштрафилась. Тогда - написала президенту чужой державы в разгар Холодной Войны, сейчас - испортила кодовый замок и похитила секретные расчёты. Только второе прегрешение уже не спишешь на детскую несознательность. «Мы в тебя столько вложили», - любила повторять мама.

Мне хотелось крикнуть им, что я чуть не бросилась с балкона... Но тут Виталик, не выносивший драматических сцен, выставил вперёд ладонь.

- Татьяна, - проговорил он сухо, - такого я от тебя не ожидал. Я попросту не знаю, как мне теперь жить под одной крышей с человеком, который ведёт себя подобным образом... роется в моих личных вещах. Тебе должно быть стыдно.

Мне и правда было стыдно.

- Пожалуйста, прости, что я испортила дипломат, - пробормотала я, обращаясь к Виталику. - Мы с Нелькой подберём комбинацию и откроем его...

- Только этого не хватало - чтобы ещё и Нелька!.. Нет уж, хватит твоих комбинаций! Удались к себе и... сиди обдумывай своё поведение.

Виталик махнул рукой, показывая, что вопрос исчерпан, но, спохватившись, строго добавил:

- На неделю ты лишена телевизора! И никаких Нелек в нашем доме. Поняла?

...И это - всё?!

Что ж, «схватка с бесконечностью» завершилась победой бесконечности. А дипломат я позже вскрыла с помощью стамески. Кодовый замок не работал, но замочки по бокам защёлкивались и отщёлкивались - пользоваться можно. Когда Виталик пришёл с работы, я бросилась к нему и похвасталась, что открыла злополучный дипломат. Виталик и сам улыбнулся, видя мою радость. Поблагодарил, опять сложил в дипломат свои блокноты. И убрал уже на антресоли, на веки вечные.

Десять лет спустя, похоронив Виталика, мы с мамой разобрали его вещи, и я взяла дипломат себе на память. Внутри лежали пожелтевшие ежедневники, произведённые в Великобритании, Германии, Японии. Настоящие сокровища для подростка восьмидесятых!.. В дипломат я сложила свои «архивы» - письма и фотографии забытых подружек из пионерлагерей и больниц, собственные детские рисунки, коллекцию календариков - и убрала подальше. А блокноты были потом изрисованы моими детьми и выброшены.

Ещё через двадцать лет наткнулась на этот артефакт, когда выгребала хлам из антресолей и «темнух», и удивилась, какой он потёртый, поцарапанный. А ведь им вообще не пользовались - не ходили с ним на службу, не ездили в транспорте, не ставили его на пол в учреждении. Зачем-то хранили, берегли. Почему-то считали, что дипломат слишком хорош для нас. Так прошла его бестолковая японская жизнь...

Я смотрела на дипломат, думала, как непоправимо рано ушёл Виталик - в бесконечность, к которой никому не подобрать код -и плакала.

Глава 8.

Вилла Крокодила Данди

Зимой я переболела пневмонией. Болела долго и тягуче, принимала антибиотики, почти месяц ходила на физиотерапию. Тем не менее, выписали меня в школу почему-то довольно быстро, и большая часть лечения проходила уже на ногах. Порой на уроках сердобольный преподаватель, видя, как меня скручивает приступ кашля, выпускал отхаркаться и попить воды.

Наступила весна. Я вроде поправилась, но здоровье было серьёзно подорвано. И, видимо, не только здоровье физическое, но и душевное, поскольку в голову теперь постоянно лезли мысли о том, что это была лишь прелюдия, и основная болезнь ещё впереди... Предощущение надвигающейся беды теперь меня почти не покидало.

Только ранними, пронизывающими утрами, когда я высовывалась в форточку и смотрела на грохочущие по Автовской грузовые фуры, я ощущала беспричинную, летучую радость. Вместе с воздухом и промышленной копотью в комнату входило что-то, чему не удавалось найти определение. Позже, вспоминая рассветные бодрствования и те состояния, я поняла, что впервые испытывала чувство свободы.

Безосновательной, беспричинной... опьяняющей.

А потом собиралась и ползла в школу - и силы убывали по мере приближения к типовому серому зданию. На уроках я плохо соображала, после занятий мне нигде не хотелось задерживаться. Постоянно тянуло в сон.

Раньше я любила читать, теперь же, наткнувшись в книге на волнующее место, я вскакивала из-за стола и начинала метаться по комнате.

В чём причина? Может, в осложнённой пневмонии, а может, в быстром росте. За год я прибавила двенадцать сантиметров, оставив оторопевших одноклассников где-то внизу, на уровне своего плеча. Мне теперь даже на макушки им плевать не хотелось.

Однажды на уроке истории, пока класс выполнял самостоятельную работу, Эн Вэ подозвал к себе отличниц Крутыш и Линд, и почему-то меня. Он пригласил нас присесть за две последние пустовавшие парты. Я села за последнюю, историк - рядом со мной, Крутыш и Линд разместились впереди, вполоборота к нам. Мы все смотрели на Эн Вэ, и моё сердце стучало, как после пробежки.

- В нашем районе открывается новая школа, - заговорил Эн Вэ. - Ничего подобного в советской образовательной системе ещё не было. Это «первая ласточка» в Союзе. Там будут интересные предметы. Взгляните, - и он выложил на стол мятый листок.

Мы поочерёдно читали, передавая список друг другу. Философия, психология, этика, эстетика... Древнерусский и старославянский языки... Иностранные - английский и финский... Углублённый курс истории и гуманитарных наук...

- Меня пригласили туда преподавать, - я, как в тумане, слушала приглушённый баритон и плыла... - Я согласился. Буду рад в следующем учебном году увидеть там своих лучших учениц.

Лучших! И меня в их числе?!

- Но вам придётся пройти собеседование, - добавил историк.

Не вопрос! Я пройду всё, что угодно, лишь бы только сидеть в классе и преданно смотреть в сторону учительского стола, за которым - он.

- А, знаю, - жирным благодушным голосом отозвалась Крутыш, - эта школа - гимназия. Писали, что их возрождают.

- Вот видите - и не обманули!

Прозвенел звонок. Отличницы, смеясь, вставали, прощались с историком, выходили из класса. Я сидела, как пришибленная.

Впрочем, я и была пришиблена - счастьем!

Его рука опустилась на моё плечо.

- Танечка, - проговорил предмет моего обожания, улыбаясь -персонально мне! - Главное, будьте в себе уверены. Конечно, конкурс большой. Сбегутся все отличники - и не только Кировского района, но и Ленинграда...

Он сказал - «Ленинграда», хотя мы все уже несколько месяцев жили в Санкт-Петербурге.

- Я попытаюсь, - проговорила я; голос сорвался.

- Вот и хорошо. Попытка - не пытка, - он легонько пожал мою руку и, неожиданно резво поднявшись с места, быстро вышел из класса.

Я сидела ещё минут пять, и со стороны, наверное, выглядела ленивой пофигисткой. Но моё сердце просто выпрыгивало из груди, встать же я не могла из-за слабости в ногах.

Может, он испытывает ко мне особенные чувства? По крайней мере, понимает, что ещё два года (в новой школе, под его крылышком) - и я вырасту...

- Извлеки из этого максимум выгоды, - посоветовала Трифонова, с которой я поделилась своей новостью. - Бери быка за рога.

Как подступиться к «быку», Нелька не уточнила.

На майские праздники Котатиныч повёз нас в Красное село, к мемориалу, почтить память и возложить венок. Ехали в электричке. Когда садились на станции «Броневая», в груди что-то сжалось. Два года назад я с Карминской и Лутошиным атаковала здесь товарные поезда... Далёкое детство! С Карминской мы теперь почти не общаемся, но я знаю, что она заканчивает год и уходит в педучилище. А Лутошина давно специальная комиссия отправила в школу для детей с задержкой развития.

- Александр Константинович! - тараторила Трифонова. - А вы знаете, что Таня переходит в новую школу?

- Я очень рад, - отозвался Котатиныч.

И, повернувшись ко мне, сделав страшную гримасу, добавил:

- Таня, беги без оглядки от Трифоновой! Я бы сам сбежал, если бы мог.

Трифонова осклабилась, довольная:

- А что вам мешает?

- Чувство долга, - с достоинством произнёс Котатиныч.

Кто-то фыркнул.

- Александр Константинович, а ещё в ту школу собираются Линд и Крутыш! Текучка отличников налицо ! Придётся вам перед нами, двоечниками, распинаться!

Одноклассники захохотали, а Котатиныч невозмутимо проговорил:

- Во-первых, Трифонова, ты и не знаешь, что мы пробили для нашей школы новые программы, и скоро она станет лучшей математической школой в районе. Так что на будущий учебный год к нам придут ребята, которые хотят углублённо изучать математику. Во-вторых, к твоему сведению, меня тоже пригласили в ту школу...

- А вы? Александр Константинович, а вы?

Котатиныч снял и протёр очки, пожал плечами:

- А что - я? В нашей школе тоже кто-то должен детей учить. Скажешь, нет?..

Проехали станцию «Можайская». Трифонова толкнула меня в бок:

- Слышь, Таня! На обратном пути давай сюда завалим!

- Зачем?

- Навестим мою дачу. Я тут десять лет не была!

Интересное кино - десять лет не отдыхала на собственной даче! Ну и запустение там, наверное. И дача, скорее всего - одно название: сарай!

- Там романтично, - не отвязывалась Трифонова.

- У меня завтра экзамен в музыкалке. Готовиться надо. Разве что ненадолго...

Трифонова растянула бледные губы в предвкушающей улыбке:

- Отлично! Ты, Каткова, бываешь и ничего...

Экзаменов в музыкальной школе намечалось три - по специальности (фортепиано), сольфеджио и музыкальной литературе - и они были не обычные, а выпускные. Впрочем, поскольку ни в какое музучилище я не собираюсь, то и не имеет значения, как я сдам. Если повезёт, на четвёрочки вытяну. Мама, конечно, будет недовольна. Я давно разочаровала её - своим полным равнодушием к фортепьянным экзекуциям, тем, что не стала настоящим юным пианистом, вроде Жени Кисина или Полины Осетинской. И вообще моя мама, золотая медалистка, не понимала, как можно учиться не на круглые «отлично». Когда я прибегала с радостной новостью - «Я получила пять!», - в ответ слышалось: «Чему ты радуешься? Для тебя это - норма». В последние годы мама, мучимая стыдом, не посещала родительские собрания.

К полудню венки были возложены, потом Крутыш прочитала стишок, а Котатиныч зазевался - и мы с Трифоновой удрали.

Поезда ходили часто, но пришлось дождаться электрички, которая останавливалась в «Можайской». Проехали «зайцами» одну остановку, очутились на разогретой солнцем платформе, купили пару эскимо по двадцать две копейки. Трифонова озиралась по сторонам, определяя, куда двигаться, и, наконец, ткнула рукой: туда! Облизывая подтаявшее мороженое, мы двинулись по пыльной дороге мимо обшарпанного двухэтажного дома, на крыше которого развевался красный флаг. Это было отделение милиции. Вокруг бегали куры, нарезал круги малыш на трехколёсном велосипеде.

- Трифонова, куда ты меня притащила?

- Сейчас увидишь! - Трифонова заговорщицки толкнула меня в бок.

- Это место... Чёрт возьми, как здесь было хорошо! Озеро рядом. У нас лодка надувная была. Мне тогда пять лет исполнилось. Мы грибы собирали, чернику. А папаша, представляешь, - тем же летом сломал обе ноги! Ржач!

И Трифонова, с несвойственной ей увлечённостью, принялась рассказывать, как они с мамой сначала тащили папу наверх из коварной ямы, подстерёгшей его в лесу, а потом на самодельной волокуше пёрли до самой станции, до отделения милиции, из которого уже дежурный вызвал «Скорую помощь». Мама тащила, маленькая Нелька подталкивала. Иногда в порыве жалости целовала отца в лоб.

- А папка пьяный был - он только стонал да отмахивался от меня. Да у нас дома и не принято рассусоливать, нежничать...

Я чуть было не вставила: «охотно верю», - но, подумав, промолчала.

Дорога поднималась на холм. Пыль была мелкая, как морской песочек. Мы сняли обувь и пошли босиком. Ноги приятно холодило. Я чувствовала некоторое беспокойство, но причин его пока не понимала.

- Неля, а почему вы сюда не приезжали десять лет?

- Да так, - неопределённо ответила Трифонова. - Вот! Любуйся.

Я посмотрела, куда она показывала - и в восторге замерла.

Это была будка из листов фанеры, пластов шифера и железных щитов. Огороженная сетчатым забором, высотою метра полтора, с небольшим двориком, заваленным всяким хламом, она была так похожа на виллу Крокодила Данди в его австралийских владениях!

- Нелька, неужели это всё твоё?!

- Ну-у, - неопределённо отозвалась Трифонова. - Впечатляет?

- И ты молчала? Здесь можно было устроить свой штаб!

- Ещё не всё потеряно, - отозвалась Трифонова. Она попыталась валявшимся тут же ломом сбить замок с калитки, но ей это не удалось. Тогда мы перелезли через хлипкое ограждение, и, спотыкаясь о груды мусора и ветоши, подошли к будке. На двери тоже висел замок, и нам пришлось голыми руками сдирать с окна, лишённого стёкол, фанерины и крест-накрест прибитые железные рейки. Благо всё держалось на соплях, заржавело и сгнило, и каждый гвоздь можно было расшатать и вытащить пальцами.

И вот перед нами заманчиво зияет провал, как пропуск в другой мир.

Мы пролезли и оказались в тесной, затхлой комнатке. Вот так «вилла»: стены затянуты паутиной, пол от налипшей грязи кажется земляным. На полу - большой матрац, на стене - навесной шкафчик, и больше никакой мебели, только жестяная печка с маленькой дверцей.

- Отдыхаем! - скомандовала Трифонова. И, блаженно закатив глаза, плюхнулась на матрас...

В шкафчике обнаружились какие-то подозрительные макаронные изделия, похожий на махорку чай в растрёпанной пачке, спички, соль и сахар. Несколько оловянных кружек, котелок, миски, ложки. Когда-то хибарка была обитаемой.

- Живём! - подвела итог нашему везению Трифонова. - Сейчас макароны сварим, водички закипятим, чайку попьем. Ты брала с собой съестное что-нибудь?

- У меня есть бутерброды с сыром, - сообщила я.

Трифонова фыркнула. Бабушка всегда пихала ей с собой на прогулку именно бутерброды с «Российским» сыром, и потом Нелька басовито уговаривала меня: «Таня, ну съешь бутерброд с сыром, а! Я уже видеть его не могу»... Однако сейчас Нелька не стала отказываться от бутерброда, а в её рюкзаке обнаружились пачка печенья и два варёных яйца.

- Давай воды принесём, - предложила я. - Вёдра снаружи валялись, вымоем их. Здесь есть вода поблизости?

- Да, озеро рядом. Пошли!

Водоём, который Трифонова назвала «озером», был больше похож на пруд, заросший осокой и сплошь затянутый плёнкой ряски. Чтобы добраться до воды, нам пришлось снять брюки и чуть не по самые трусы войти в илистую воду. Мы наполнили вёдра, перед этим тщательно прополоскав их, а потом постояли минут десять на берегу, дожидаясь, пока просохнут ноги и можно будет одеться.

Садилось солнце, по пруду шла сетчатая рябь. Холодило ноги, покрытые гусиной кожей. Противно пищали комары - совсем не городские, ядовитые и злобные, и я уже прихлопнула на себе нескольких, размазав собственную кровь и расчесав укусы до вздувшихся бугорков.

- Смотри, Нелька! У меня волоски на ногах почему-то оранжевого цвета, - толкнула я Трифонову.

Она посмотрела и скривилась:

- Тьфу ты! Нашла чего показывать. Это ил тебя покрасил.

И, не удержавшись, похвастала:

- У меня вообще на теле ни единого волоска! Кожа, как мрамор.

У Трифоновой действительно была тонкая, белоснежная кожа, на ней хорошо проступали синие ниточки вен. Голубая кровь...

Мы вернулись на «виллу». Растопили печку - Трифонова отлично с этим справилась. Сварили макароны, приготовили крепкий чай. Съели всё: и «бесхозные» макароны, и свои небольшие запасы. У меня зудели ноги, и я беспрестанно лезла в брюки и расчесывала укусы, на месте которых уже образовались маленькие твёрдые шишечки.

Мы валялись на матрасе, совершенно забыв о том, что пора уже двигать на вечернюю электричку. Если не считать противной почесухи, в эти минуты я была полностью счастлива.

- Знаешь, Танька, - вдруг подала голос Трифонова, - когда ты уйдёшь в другую школу, мы, наверное, расстанемся.

- С чего бы? - я повернулась к ней.

Нелькин профиль в полутьме комнатушки был твёрд и резок, и казался не девичьим, а мужским. Она и сама напоминала индейца -вот откуда, наверное, такая к ним любовь. Это же родство на ментальном уровне!

- Ну, мне одна дорога - на второй год...

Трифонова покривила рот, и, глядя в потолок, закончила:

- Эн Вэ был прав: перспективы у нас с тобой разные.

Я не нашлась, что ответить, и потому промолчала.

Повалялись ещё минут десять.

- Ладно, подъём, - сказала Трифонова, садясь и поправляя косицу. -Поехали!

Она уже стояла у окна, потягиваясь - отдохнувшая, наглая:

- Будешь ещё вспоминать, какой я нам устроила дачный день! Ну, вперёд!

- Сейчас, приберусь немного, - отозвалась я. - Ведро воды осталось, посуду вымою. И пол грязный...

- Пофиг. Оно тебе надо?

- Ну как же. Ведь это теперь - наш штаб? И наш лучший дачный день...

Когда я домывала пол, с улицы донеслись крики и звуки ругани. Высунувшись в окно, чтобы выплеснуть наружу грязную воду, я увидела, что Трифонова у калитки ругается с тучной, неопрятной старухой.

- Я тебя спрашиваю, куды ты лезешь? Тебе хто дозволил? Куды ты мои вёдры дела? - орала старуха.

- Отвали, жирная корова, чего прицепилась, - огрызалась Трифонова, а сама отступала потихоньку к хибарке, заслоняя окно и меня, торчащую в окне, от дотошного взгляда старухи.

Я решила вмешаться.

- Что случилось? - спросила я и, подтянувшись на руках, выпрыгнула из окна наружу. - Это ваши вёдра?

Увидев меня, старуха раззявила рот и вроде как потеряла дар речи.

Правда, ненадолго.

- А ты хто такая? - заверещала она, протискиваясь в калитку и направляясь ко мне. - Куды это ты влезла?

Я оглянулась. Удирать было некуда. Старуха приближалась, сжимая перед лицом кулачки и тряся ими, и голосила:

- Я тебя спрашиваю, што ты делаешь в моём доме? Моё тут усё, моё - и вёдры мои, и дача!

- Как... ваша дача? - пробормотала я. - Нелька?..

Я посмотрела на Трифонову. Она за спиной у бабки закатывала глаза и делала мне какие-то знаки. Но я, прижатая к стене фанерной будки, уже не могла отвертеться от надвигавшейся на меня старухи.

- От што творят! Не знают, чья дача, а лезут! - бабка фыркнула и упёрла руки в бока, выпялившись на меня маленькими злыми глазками.

У меня колотилось сердце и чесались ноги - и, не удержавшись, я наклонилась и принялась их яростно чесать.

А бабка вдруг деловито поинтересовалась, показывая на окно:

- А унутри хто там? Никак парни?

- Нет там никого, - мотнула головой Трифонова. - Мы вдвоём приехали.

- Лизибьянки? - осклабилась бабка, показав прорежённые гнилушки зубов. - Или наркуши?

- Да что вы привязались к нам! - заорала Трифонова. - Танька, бежим!

Я дёрнулась, но бабка успела сцапать меня за куртку:

- Опосля побегаете! Сперва вы, гуляшшие, скажете, зачем припёрлися. Ну?

Трифонова увидела, что я в западне, и принялась оправдываться:

- Да мы навестить хотели... Мы же снимали у вас эту дачу, помните?

- Упомнишь вас, - проворчала бабка, но её хватка ослабла, и я смогла вывернуться. - Хотя постой... У тебя ещё малой братишка, а отца нету, и тебя Юлькой звать?

- Да нет же, я - Неля! Мы с родителями тут отдыхали десять лет назад.

- А-а, - протянула бабка. - Вот откуда я тебя, нахалку, знаю! Верно, снимали твои родители дачу. И што теперь - дочке ихней дозволено завсегда тута шастать?

Я потихоньку сделала шажок, потом ещё, к Нельке, и мы схватились за руки. Её рука была ледяной и подрагивала.

- Нет, вы хляньте, - разорялась бабка, - удумали печку топить! А отец-то твой, - она ткнула в Нельку сосисочным пальцем, -интеллигентный человек - милиционер! Он об том годе обе ноги сломал! И дочь - хулиханка!

- На себя посмотри, ведьма! - гаркнула Трифонова.

Я толкнула её в бок, и, не дав больше бабке рта раскрыть, быстро заговорила:

- Простите, мы только на минуточку зашли...

- А ты, я гляжу, приличная девочка, - вдруг незло проговорила бабка, обращаясь ко мне, - а с бандиткой компанию водишь! Как тебе это родители дозволяют?

- Нет, Неля хорошая, - начала выгораживать я Трифонову. - Она захотела вас проведать. И потом, по виду этой развалюхи ведь не скажешь, что тут кто-то живёт...

А вот этого говорить не следовало.

- Я тебе дам «развалюху»! - рассердилась бабка. - Раскидали всё и хрубят! Вот привлеку вас к ответу за ущерб! Мне завтра дом людям сдавать, а вы тут насвинили!

Мы с Трифоновой, как ни пытались, не сумели устоять с серьёзными рожами. Потихоньку, потом громче, мы начали ржать.

- Ишь, смеютца, шоб им повылазило, - бабка потрясла кулаком. - Вот я щас тоже посмеюсь.

Она подошла к калитке и зычно крикнула:

- Павлик! Павлик!

Мгновенно подъехал на трёхколесном велосипеде малыш, которого мы видели возле станции.

- Езжай да позови милицию, - распорядилась бабка.

Малыш понимающе звякнул своим бубенчиком и укатил.

Мы с Трифоновой, перепуганные, принялись просить прощения.

- Ладно уж, - смягчилась бабка. - Катитеся к чертям собачьим. Только окна забейте, шоб усё как было, да ступайте себе.

Обдирая лак с ногтей, мы наскоро забили окна фанерными щитами и ржавыми рейками, подхватили рюкзаки, одновременно протиснулись в узкую калитку и ринулись прочь, вниз по пыльной дороге.

Только у здания с красным флагом рискнули остановиться и посмотреть назад. Бабка стояла на вершине пригорка и, подбоченившись, смотрела нам вслед.

Мы взглянули друг на друга - бледные, всё ещё напуганные, - и судорожно расхохотались.

- Нелька, я тебя когда-нибудь убью, - пообещала я, счищая грязь с куртки. - Из-за тебя чуть в «аквариум» не загремели! А у меня экзамен завтра...

- Зато было романтично, - возразила Трифонова. - У-у, старая ведьма! - она погрозила крошечной фигурке на пригорке. - Я из-за неё ноготь сломала. А тут ты со своим экзаменом...

В десять вечера я явилась домой. Маме наплела, что задержались с классом за городом. Слава Богу, Котатиныч не настучал, что мы с Нелькой сбежали от него.

И всё равно пришлось выслушивать неприятные вещи.

- На тебя страшно смотреть, - говорила мама. - Ты - преступница по отношению к жизни и здоровью моего ребенка! Тебе наплевать, что завтра у тебя экзамен. И на новую школу тоже плевать. Если ты не заболеешь опять пневмонией и не умрёшь, то отправишься в ПТУ, а не в гимназию. Или останешься на второй год вместе со своей Трифоновой. Понимаешь?..

Я сидела в прихожей на табурете, на стопке старых газет - не было сил убрать их (и спорить с мамой - тоже), молча слушала, изредка кивала: понимаю...

Потом прошла в свою комнату - мама пощадила, не попёрлась следом и не продолжила жужжать - и тут же рухнула. Еле успела разобрать диван, бросить на него подушку и одеяло, стянуть летние брюки - модные, цвета хаки, внизу перепачканные засохшей грязью. Последним, что увидела, потянувшись к выключателю ночника, была моя собственная ступня, торчащая из-под одеяла: большая, грязная, покрытая цыпками. Как у цыгана.

Проснулась на рассвете. Непереносимо зудели ноги. Свернулась клубком, стала чесать ступню и чуть не охнула от боли. Включила свет. То, что я увидела, было плохо, но это было именно то, что и предчувствовала в последние месяцы. Ноги от ступней до колен были покрыты мелкими пузырьками, наполненными жидкостью. Вокруг пузырьков краснели уплотнения.

Сколупнула пузырек, другой... Они лопались, оставляя маленькие кровоточащие ранки с приподнятыми краями. Надо сказать родителям, подумала я. И представила, как мама и Виталик, склонившись надо мной, бледнеют, меняются в лице... Нет, нельзя этого допустить.

Я прошла в ванную и хорошенько вымыла ноги с детским мылом. Ранки щипало, но я с яростью тёрла их мочалкой, пока не начали гореть ноги и не лопнули все пузырьки, до единого. Нашла в навесном шкафчике йод, стерильные салфетки и трубчатые бинты. Обильно, на совесть, залила ранки йодом, приложила к ним салфетки и, как могла, закрепила бинтами.

Ноги горели, будто их полили кислотой. Такой химический пожар непременно уничтожит инфекцию! Главное - нагноения не будет. А боль придётся потерпеть. Довольная, чувствуя себя героем, с повышенной температурой я стала собираться в школу.

Глава 9.

Котёнок и бабушка

Экзамен был сдан на четыре. Приближался следующий. Теперь после занятий в школе я сразу шла домой. Преподы накидали заданий по всем предметам, опять же - подготовка к экзамену...

Но дело было не только в этом. У меня сильно болели ноги. Они теперь ещё и распухли, отекли. Дёргающая боль где-нибудь в икре не давала сосредоточиться на учёбе весь день. С большим трудом доходила я от школы до дома и обратно, в душе проклиная и поездку в Можайскую, и комаров, и купание в сомнительном озере, экологически нечистом, наверняка радиоактивном. А Трифонова каждый день уговаривала «побеситься» (так она называла наши прогулки и была, в общем, недалека от истины) и злилась, что я уклоняюсь от приглашений.

- Смотрите, - сказала однажды Смирнова, когда мы с девчонками торчали в рекреации перед началом урока, - у Таньки глаза пожелтели.

Девочки придвинулись и принялись разглядывать мои глаза.

- Ну и что? У детей иногда они меняются, - попробовала отшутиться я.

- Изменение цвета глаз - первый признак болезни, - авторитетно заметила Крутыш.

Накануне экзамена по классу фортепьяно была репетиция. Елизавета Сергеевна и мы с Фроловой, единственные её ученицы-выпускницы, готовились к решающему бою. Елизавета порхала вокруг нас, сидящих за роялем, её руки в воздухе повторяли движения на клавиатуре. На лице педагога читались страсть и острое страдание человека талантливого, увлечённого, окружённого равнодушными посредственностями, безмерно одинокого.

Сначала оттарабанила я, потом Фролова. Сидя за роялем, я думала только об одном: когда же, наконец, смогу всласть почесаться? Страшно зудели ноги, хоть я их и намазала вместо йода жирной мазью: прочла на этикетке, что она от кожного зуда. Потом я слушала Прокофьева в исполнении Фроловой и вспоминала, как на одном из родительских собраний моя мама яростно обрушилась на фроловскую мать. Та заявила, что мы, музыкальные дети, должны ощущать свою избранность и ответственность. «...Потому что нельзя быть плохим музыкантом. Можно быть плохим каменщиком, поваром, водопроводчиком. Плохим инженером, в конце концов. Но плохим музыкантом - нет!» Мама встала с места и гневно крикнула: «Как вы можете такое говорить? Это вы - плохой инженер!»

Наконец, занятия кончились, и мы с Фроловой спустились в гардероб. Нам преградила дорогу старуха-уборщица и, показав двоих новорождённых котят - слепых, с торчащими пуповинами, - мрачно произнесла:

- Кошка сдохла. Одного-то я себе оставлю, но второго, так и знайте, утоплю! У меня своих котов четверо...

Тут старуха заметила, что я смотрю на неё, взволнованная услышанным, и, быстро сунув мне в руку мокрый дрожащий комок, заявила:

- А то, знаш, сама топи! Пусть на твоей совести будет.

И удалилась, шаркая тапками.

Мы с Фроловой, передавая друг другу неожиданный подарок, кинулись к автомату - звонить родителям, выпрашивать разрешение принести домой котёнка. Фроловой категорически запретили. У меня никто не подошёл к телефону... Значит, никто и не запрещал! Я завернула котёнка в куртку и понесла домой.

Мама, увидев меня с котёнком в руках, онемела. К сожалению, ненадолго.

- Тебе своих болячек мало - ещё и кота больного принесла? Кто за ним ухаживать будет? Я, что ли? Ах, ты? У тебя завтра экзамен, двоечница. Куда ты его положила, дай сюда! Иди ко мне, мой маленький. Видишь, как она тебя не любит. Что пищишь - маму ищешь, сисю ищешь? Не мама, не сися. Ничего, сейчас я тебя из пипетки покормлю.

Мама свирепо прогнала меня и сама занялась котёнком.

Когда с работы вернулся Виталик, я готовилась к экзамену, тарабанила свои пьесы. Котёнок тихо спал на кухне в коробке из-под обуви, накормленный и убаюканный.

- Вот, полюбуйся, - сказала мама и показала Виталику малыша, закутанного в два пуховых платка.

- Ой! - умилился Виталик крошечному созданию. - Он что, у нас останется?

И, развернув платок, пощекотал котёнку раздутое пузико.

Котёнок проснулся и на одной ноте запищал:

- Пи! Пи! Пи! Пи! Пи!

- Он что, у нас останется? - испуганно переспросил Виталик.

Наступила тяжёлая ночь. Котёнок орал. Родители поочередно врывались ко мне в комнату и пилили: им рано на работу, они устают, они пашут. В моей голове бился в конвульсиях Гершвин, потом заиграл вальс Эшпая, а под утро и вовсе галиматья: «Почему так упорно растёт борода»... Одна и та же фраза из услышанной где-то песенки прокручивалась вновь и вновь.

Тягуче ныли и нестерпимо чесались ноги.

Мама так и не легла спать. Она кормила котёнка из пипетки, грела феном, укачивала на руках и приглушённо ругала меня. Похрапывания Виталика послышались ближе к утру...

Явившись в школу, я сразу подошла к толстенькой Ошкариной, известной «кошатнице», чтобы посоветоваться - как быть с котёнком.

- Плохи дела, - выслушав, сказала Ошкарина. - Новорождённый котёнок без кошки не выживает. Напиши свой адрес, после занятий я к тебе зайду .

Я записала ей адрес на клочке бумаги.

После первого урока мы с Трифоновой сбежали ко мне. Нельке не терпелось взглянуть на котёнка. Да и я не хотела надолго оставлять его без присмотра. Пошли к чёрту уроки и преподы!

- А этот твой котёнок, он очень гадкий, да? - возбуждённо выспрашивала Трифонова. - Они, вообще, лысые рождаются?

- Нет, он хороший, пушистый.

- А как он орёт? Как новорождённые дети или ещё противнее? - не унималась Трифонова.

- Не знаю я, как новорождённые орут.

- А он часто гадит, ссыт? - заранее морщась, доставала Трифонова.

- Да нет... вообще нет, - проговорила я.

И задумалась: что с котёнком не так? Почему Ошкарина уверенно сказала, что без кошки он не выживет?

- Странное какое-то животное, - резюмировала Трифонова. -Возможно, что уже дохлое.

- Нелька, типун тебе на язык! И горлань потише, когда в квартиру войдём: котёнок всю ночь орал, наверняка сейчас спит.

Когда мы вошли на кухню, котёнок и вправду спал в коробке из-под обуви. Трифонова рывком схватила его за шиворот, извлекла из коробки и поднесла к своим подслеповатым глазам. Малыш проснулся и заплакал.

- Нелька, что ты делаешь, - зашипела я. - Оставь его, немедленно положи!

- Сейчас мы будем с ним играть, - не слушая меня, говорила Трифонова. - Давай наденем на него кукольную пижамку и уложим в кукольную кроватку. Где твой пупс - тот, мелкий? Они, кажется, одного роста...

- Трифонова, я не стану надевать на него пижамку, не позволю его мучить. Оставь котёнка в покое, иначе вылетишь отсюда.

- Что такого, если я хочу с ним поиграть? Да заткнись ты, -рявкнула вдруг она так, что котёнок закричал ещё отчаяннее.

- Ой, какие мы нежные, - фыркнула Трифонова, и вдруг почти с размаху бросила котёнка назад в коробку. Благо там были постелены газеты, а под ними - клеёнка и пуховый платок.

- Что ты делаешь, скотина! - закричала я, замахнувшись на неё.

Трифонова, состроив наглую рожу, выставила острые кулачки:

- Ну чё, рискнешь? Я приёмы знаю!

- Очень мне надо с тобой, дурой, драться.

Я взяла котёнка на руки и стала его укачивать. Морщась, как обиженный ребёнок, малыш тыкался в мои руки мокрым носиком.

Подогрев в ковшике молоко, я взяла пипетку, и, не глядя в сторону Трифоновой, стала кормить котёнка. Глотая молоко, он дрожал всем тельцем и моргал незрелыми глазёнками.

- Как он противно ест! Какая мерзость! - закричала Трифонова, толкнула меня и попыталась вырвать котёнка. - Его надо придушить, а не возиться с этим уродцем!

- Ну ты и дрянь!

Слёзы были где-то совсем близко. Я тихонько забормотала: «убить, убить, убить»... Это заветное слово всегда помогало, когда хотелось разреветься. Как только мне начинало хотеться убить кого-либо -Агафонову, Шошулина, Тявкающую бочку, - слёзы высыхали.

Так же, когда в неподходящие минуты накатывала беспричинная весёлость, я бормотала про себя: «Я умру, я умру... Мама умрёт... Бабуля умрёт...» И смеяться уже не хотелось, лицо вытягивалось, глаза увлажнялись...

- Что ты там гудишь? - подозрительно спросила Трифонова. - Тоже знаешь какой-то приём?

Я бросила на Нельку испепеляющий взгляд, которому меня учила мама, взяла коробку с котёнком и унесла в свою комнату.

Котёнок, измученный непонятным недугом, тощий, но с вздувшимся животиком, опять задрёмывал или терял сознание, еле заметно подрагивая. Мои ноги саднило и дёргало. От боли и жалости хотелось просто заорать.

На кухне Трифонова бесцеремонно вскрыла банку с маринованными помидорами и огурцами и преспокойно их пожирала.

- Колбаса у тебя есть? - поинтересовалась она.

Я указала на дверь:

- Катись отсюда.

- Разбежалась! Сначала поем.

Я села напротив неё и стала терпеливо ждать, когда эта тварь насытится.

Трифонова встала, порылась в холодильнике, нашла варёную колбасу. Отрезала толстый кусок, отломила горбушку от полбуханки хлеба, соорудила себе бутерброд. Чавкая, не забывала рассуждать:

- Ты Ницше читала? Нет? Ну, и кто после этого начитанный? Мне тренер по ушу дал перепечатку Ницше. Там сказано: хилым и слабым нет места в мире. Если бы я любила живность, завела бы злобного чёрного кота...

Я угрюмо слушала.

- Надо убить этого котёнка, - продолжала Трифонова. - Ты избавишь от страданий и его, и себя.

- Жаль, Трифонова, что твоей маме не дали почитать Ницше, -заметила я.

Нелька приподняла ниточки бровей, отчего на бледном высоком лбу образовалась гармошка.

- По логике Ницше, тебя тоже нужно убить, - объяснила я. - Ты неразвитая, уродливая девочка. К тому же больная: у тебя почки, да ещё косточка какая-то могильная, - я хлестнула Трифонову по запястью кухонным полотенцем, и она, ойкнув, отдёрнула руку. - Радости от тебя никакой, неприятностей - выше крыши. Поэтому тебя следовало бы убить. Но, - я вздохнула, - мама тебя пожалела...

Наконец-то выговорилась. Какое облегчение! Но, думаете, Трифонова была потрясена, оскорблена? Вот ещё. Сидела и нагло скалилась.

- А-ха-ха, какие инсинуации, - воскликнула она (это слово тоже из моего лексикона). - Ладно, получишь ты завтра, в школе. Сегодня я добрая. Считай, растрогана твоей любовью к этому слепому и тупому котёнку. Такому тупому, что он даже не догадывается элементарно поссать, и умирает, похоже, от этого. Возись с ним на здоровье.

Нелька дожевала бутерброд, сунула в пасть небольшой аккуратный помидорчик и, катая его за щекой, осведомилась:

- У твоей матери есть цикламеновая помада? Мне надо заново накрасить губы.

- Ты не в гостинице, - рассвирепела я.

- Я в гостинице. Горничная, помаду, - велела Трифонова, щёлкнув пальцами.

Я встала, взяла её за загривок, стащила со стула и, подталкивая под зад, поволокла к выходу. Откуда хватило сил? Трифонову так потрясло «восстание», как сама Нелька потом назвала мой поступок, что она позволила вытолкать её из квартиры и спустить с лестницы.

Нелька съехала на пару ступенек - я, отряхивая руки, наблюдала за ней, - поднялась и испуганно затараторила:

- Танька, ты что?

Я вернулась в дом, вынесла, держа на вытянутой руке, её вещи - куртку, рюкзак и ботинки - и швырнула владелице. Потом так же молча вошла в квартиру и заперлась изнутри.

Вечером пришла толстенькая Ошкарина. В руках она держала тетрадь с красивой надписью на обложке: «Наш котёнок». Она сунула тетрадь мне, и я принялась изучать приклеенные вырезки из газет и журналов, аккуратные выписки из тех же источников, фотографии котят. Ошкарина сама выращивала нескольких котов. Кроме того, у неё были хомячки и попугай.

- Ой, - воскликнула Ошкарина, склонившись над коробкой, - какой масенький! Иди ко мне, киса, - и она осторожно вынула котёнка из коробки.

Котёнок надрывно заплакал, как только к нему притронулась пухленькая, мягкая рука. Он извивался и сучил лапками, казавшимися ещё более крошечными из-за раздутого живота.

- Умрёт он у тебя, - серьёзно сказала Ошкарина.

- Неужели его нельзя спасти? - крикнула я. - Посмотри в своей тетрадке! Ведь есть же, наверняка есть какое-нибудь лекарство...

Ошкарина покачала головой:

- У тебя никогда не было котов? Нет? Тогда как тебе объяснить... Котёнок не может даже пописать самостоятельно. Такому крохе нужна мама, которая бы облизывала его и кормила своим молоком - непременно кошачьим. Без кошки котёнку не выжить. Он уже умирает. Ты его не спасёшь...

Тут мне впервые отказали ноги, и я плюхнулась на пол рядом с коробкой и завыла. Я ничем не могла помочь ни котёнку, ни себе. Котёнок будет раздуваться, пока не лопнет. Я буду гнить заживо, пока...

Ошкарина молча стояла и смотрела, как я плачу. Мы никогда не дружили, вообще практически не общались. Я знала, что Ошкарина из «проблемной» семьи, но ей разрешают приносить домой животных, и что она нравится парням, потому что толстенькая. Парни нашего класса были единодушны в том, что «с толстухами веселее». У «жердей» вроде меня шансов понравиться мальчику не было. Я иногда видела Ошкарину после занятий. Оживлённая, принаряженная, она фланировала по дворам в Автово с двумя-тремя пацанами, а те незло подначивали её, угощая уворованными у отцов болгарскими сигаретами.

- Знаешь чего? - сказала вдруг Ошкарина, когда я утихла (у неё получилось: «Знаишь чиво?»). - Я его заберу. У тебя он пропадёт.

Я пробормотала «спасибо». Вдруг стало жалко отдавать котёнка... Он опять затих и только мелко, болезненно трясся. Ошкарина забрала его вместе с коробкой и ушла. На кухонном столе осталась лежать «кошачья» тетрадь. Я открыла наугад и прочитала:

«Это была особенная кошка. Её звали Нелли. Когда Нелли было два года, она вывела семерых котят. Один из них, рыжий полосатый Тимми, стал моим лучшим другом, моим личным котофеем, первым живым существом, которое мне доверили взрослые»...

Положила тетрадь на стол. Ошкарина не подведёт. За котёнка можно быть спокойной. С Нелькой потом разберусь. А вот экзамен...

Чёрт, мне пора уже просто нестись в музыкалку!

В конце мая на несколько дней приехала бабушка. Она жила в Сосновом Бору, куда перебралась из Майкопа - города детства, с которым у меня были связаны самые счастливые воспоминания.

Обычно мы приезжали к бабушке, а не она к нам. Видимо, на этот раз мама попросила бабушку присмотреть за мной. У родителей на заводе проходили какие-то испытания, возвращались домой они ближе к полуночи, а я их «беспокоила».

Я уступила бабушке свой диван, перебравшись на раскладушку, и ночами мы болтали до двух, до трёх часов. Я пересказывала ей прочитанные книги, делилась событиями своей школьной жизни. Бабушка уже была заочно знакома и с Эн Вэ, и с Котатинычем, и с Нелькой. Рассказала я и о котёнке, и о последнем экзамене в музыкальной школе, который удалось «спихнуть», сдав на четвёрку.

- Какая ты, внученька, целеустремлённая, - хвалила меня бабушка.

- Музыку терпеть не можешь, а школу не бросила, доучилась.

- Надо всё доводить до конца. Так Виталик говорит.

- Повезло тебе с папой, - радовалась бабушка. - Молодец Лидочка, дочка моя - не стала с пьяницей жить, пусть даже аспирантом, а потом и доктором... Не стала! Бросила Эдуарда непутёвого к чертям собачьим, нашла непьющего Виталика...

- Да, - вздыхала я. - Вот мама точно целеустремлённая...

И тут же спрашивала:

- Бабуля, ты на войне в разведку ходила?

- Нет, я раненых перевязывала, - бабушка улыбалась. - Ты же знаешь...

- Ну, ты умеешь тайны хранить? - нетерпеливо трясла я её. И тут же сама отвечала:

- Не умеешь...

- Да ты что? Это я-то? - всплёскивала руками бабушка.

- А кто маме рассказал, что я, когда дипломат сломала, хотела с балкона броситься?

Я вспомнила, как мама кричала: «Ты что, у меня круглая дура? Как язык повернулся сказать такое бабушке? Мы что, изверги? И разве можно из-за какого-то барахла бросаться с балкона?» Лучше бы я не откровенничала с бабушкой.

- А что такого? Повоспитывала её малость. «Вот, - говорю, -запугала, замуштровала ты ребёнка, что она у тебя чуть с балкона не бросилась!» Кто, кроме меня, Лиде правду скажет? Я ей мать!

- Ладно... Но то, что я тебе сейчас скажу, ты - ни единой живой душе!

Бабушкины глаза от любопытства превратились в щёлочки, она придвинулась ко мне и прерывистым шёпотом произнесла:

- Честное пионерское, никому не скажу! Я - твой самый близкий друг! - и поспешно добавила: - Ну, и мама, конечно. Нет лучшего дружка, чем родная матушка.

- Вот маме точно не надо этого знать! Она сразу в школу побежит!

- Говори уж, - потребовала бабушка. Встревожилась, по тону понятно.

- Бабуля, я влюблена, - выпалила я.

Бабушка хитро улыбнулась:

- Небось, самой-то приятно, что уже влюблена-а?..

- Не говори глупости. В моём возрасте это трагедия.

- Ну, если хулиган, то конечно - что хорошего, - нахмурилась бабушка. - Сейчас столько их развелось - с патлами, на мопедах. В Майкопе натерпелась от них!

- Бабуля! Ну что они тебе сделали? Чего ты такого натерпелась?

- А ты как думаешь, - воскликнула бабушка, - не страшно было на первом этаже жить? Каждый вечер ждать, что наркоманы каменюкой в окно зафугасят!

- Ну, теперь ты живёшь на девятом этаже... Нет, я бы не влюбилась в патлатого. Я, если хочешь знать, мальчишек не уважаю.

- Правильно, внучка, - покивала бабушка. - Ну, так кто же тебе по душе?

- Историк...

Бабушка заулыбалась:

- Ой, Танечка! Помню, как у нас весь класс был в географа влюблён. Какой красавец был - статный, высокий... Погиб на войне.

Она вздохнула, наступила пауза. Бабушка сама нарушила её не очень уместным вопросом:

- Так историк ваш вроде женатый?..

- Я ведь не замуж за него собираюсь, - проговорила я с досадой.

Бабушка легонько погладила меня по волосам и произнесла спокойно и деловито-отстранённо:

- А раз так, то люби тайно. Греха большого в этом нет. И будет кому стихи посвящать...

Мы посидели на диване. Я чувствовала себя маленькой девочкой. Даже ковёр над диваном был из моего детства - из Майкопа. Вечер с бабушкой словно вернул меня в то время, когда ничего не тревожило...

- Что ты чешешься всё? - обеспокоенно спросила бабушка. - У вас в классе никого с чесоткой нет? А шелудивых, лишайных?

- Бабуля, ну что ты придумала. Нет у нас никаких «лишайных». Меня комары покусали.

- Ну-ну, смотри.

Какое-то время мы с Трифоновой сидели на уроках молча, не разговаривая друг с другом. На четвёртый день перед тем, как покинуть класс, она подсунула мне записку. Чудовищные каракули были не без труда расшифрованы, и я прочла:

«Таня ест балшое дело. Зайдеош за мной сегодня в пол пятого. Скажу Кубышке, что в школу занимаца к Кататину, а то не пустит. Дохлый катенок не стоит дружбы на веки. Нелли».

Записка была странной. Не так давно Трифонова выказала желание «расстаться», после этого борзела у меня дома. На что она рассчитывала?

Но я была в хорошем настроении, потому что приехала бабушка и потому что мама Ошкариной, к которой я зашла через два дня после экзамена, задорно сообщила: «Пристроили вашего мелкого к кошке-маме седьмым сыном!» Ошкарина не подкачала - котёнок спасён! И историк только что похвалил перед всем классом, недвусмысленно намекнув, что меня с моими способностями ждёт лучшая школа и жизнь.

Так что поводы для радости были. Правда, постоянно зудели отёкшие ноги. Чтобы лишний раз не рассматривать болячки и не ужасаться, иногда я не перевязывала ноги по два-три дня, и вообще старалась не думать о них. А от физкультуры я до сих пор освобождена после пневмонии.

Мне хотелось быть великодушной - так я объясняла себе поход к Трифоновой. В том, что соскучилась, признаться было нельзя. Это она должна скучать, а не я!

...Трифонова открыла дверь и на радостях издала первобытный вопль. Растерянная, оглушённая, волочимая за руку, я вошла в маленькую захламлённую прихожую.

Из кухни выглянула Кубышка.

- А-а, пришла, - протянула она басовито. - Заходи уж, чайку попьём.

- Спасибо, - поблагодарила я.

На кухню не хотелось. Как и в прошлый приход сюда, почти месяц назад, на полу под раковиной валялась куча овощных очистков, из которой торчал совок. Отвратительно пахло, на потолке темнели потёки.

- Что ты привязалась к человеку, - рявкнула Трифонова. - Сдался ей твой сраный чай! Мы идём к Котатину заниматься дополнительно. Правда, Танька?

- Ох и грубиянка растёт! - пожаловалась мне Кубышка. - Совсем мать с отцом её распустили! Милицанеры, называется...

- Отвали, старая мымра, - неласково перебила Трифонова, - дай с человеком поговорить!

- А вот щас по губам-то и получишь! - повысила голос бабка.

И вправду смазала внучке по губам. Трифонова завизжала и кинулась на Кубышку . К моему ужасу, бабушка и внучка принялись драться! Они таскали друг друга за волосы и дубасили. До меня доносилось: «пэтэушница», «жирная корова», «второгодница», «старая ведьма». Их возгласы были очень похожи: не по-дамски резки, то басовиты, то визгливы.

- Ой, я на улице подожду! - пискнула я, вылетая из квартиры.

- А как же чай? - грохнула бабка вслед.

Буквально через секунду во двор выскочила помятая, взъерошенная Трифонова. В руке она держала бутерброд с сыром.

- Дай укусить, - потребовала я.

От стресса у меня всегда аппетит разыгрывается.

- Бери весь... Бежим!

Трифонова тянула меня за руку, уволакивая в ту часть двора, где гаражи закрывали обзор из окон её квартиры. Там мы отдышались и, посмотрев друг на друга, расхохотались.

- Как котёнок? Сдох? - поинтересовалась Трифонова.

- Не дождешься! Его Ошкарина забрала и спасла.

- Класс! Значит, к тебе можно?

- Ко мне нельзя. У меня бабушка.

- Сочувствую, - Трифонова сразу поскучнела. - Твою-то какой чёрт занёс?

- Я очень люблю свою бабушку. Она приехала к нам погостить.

- Ладно, - Нелька не умела унывать. - Тогда пошли на пустырь за кинотеатром «Весна».

И мы отправились на пустырь. Местечко это было тихое, заброшенное, мусорное. Там с нами непременно что-нибудь происходило. Однажды мы обнаружили в кустах мужика с бабой. Бежали так, что у Трифоновой отвалился каблук на сапоге. В другой раз из-за полуразрушенного бетонного заборчика к нам вышел, лыбясь, мужик в спущенных штанах. У него была слюнявая рожа, а то, чем он тряс, мы не стали рассматривать - Нелька сразу толкнула его в грудь, отчего он кувыркнулся в кучу асбеста, и мы удрали.

На этот раз по пустырю были раскиданы маленькие, с ладошку, фотографии, изображавшие что-то очень непристойное. Мы подобрали их и долго рассматривали, ощущая, как пламенеют уши.

Особенно меня обескуражил один снимок. Я спросила:

- Нелька, почему у женщины между ног торчат ещё одни маленькие ножки?

Заметила ли Нелька, что у меня голос сел? Ответила она таким же изменившимся голосом, деловито и басовито:

- Баба рожает.

- Ничего себе! А я думала, что живот разрезают, - вырвалось у меня.

- Ты что, никогда не видела, как рожают кошки? - не поверила Трифонова.

- Ну-у, то кошки... Они от этого часто мрут - умерла же мама моего котёнка. Я читала, что женщины в цивилизованные времена перестали умирать при родах, потому что появилась квалифицированная врачебная помощь - вот и думала, что врачи всем женщинам начали разрезать животы...

Десять лет назад мама в ответ на мой вопрос, откуда я взялась, сообщила, что я выросла в её животике, и показала длинный шов от аппендицита.

- Правильно, так тоже делают, но не всем. Операция называется «кесарево». Кто нормально родить не может, тех режут. Эта тётка нормально рожает... Мне только непонятно: почему ногами вперёд? Ты же видела, как у кошек?

- Видела. Головой вперёд...

- Умерла, наверное, эта женщина, - подытожила Трифонова. - Которая на фото. Раз у неё неправильно всё пошло... И почему ей не сделали кесарево?

- А ребёнок не умер, Нелька? Как ты думаешь?

- А что ему станется, - Нелька пожала плечами. - Хоть так, хоть эдак - главное, вылез...

Она разорвала фотографии на мелкие клочки и развеяла их по пустырю. Потом мы забрались на толстый, почти горизонтальный сук единственного дерева, притулившегося к кинотеатру, и в молчании посидели там некоторое время.

- А другие фотографии... Ты все рассмотрела?

- Да, - прошептала я.

Прочее увиденное даже обсуждать не хотелось.

- Сколько же гадости на земле! - воскликнула Трифонова и с гримасой отвращения сплюнула.

Дома меня встретила бледная бабушка и с порога накинулась с упрёками:

- Где ты была? Звонила бабка твоей Нельки и, ох, как меня напугала!

- Что она тебе сказала, бабуля? Мы с Нелькой у Котатиныча были, на занятии дополнительном.

- Как тебе не стыдно, внученька, обманывать меня, своего самого лучшего друга? Нелькина бабка сказала, что вы убежали за гаражи! Хорошо, я у вас в шкафчике валидол отыскала...

- Бабуля, она врёт, не слушай её! Нелькина бабка - ведьма!

В городке, где бабушка жила до недавнего времени, неподалеку от её дома тянулись длинные ряды гаражей. В пять вечера жители окрестных домов сносили туда мусорные вёдра, чтобы высыпать их в транзитную мусоровозку. Вглубь гаражного квартала тётки с вёдрами не захаживали, а, сделав свои дела, быстро сваливали оттуда: нехорошее это было место . Тёмными южными вечерами за гаражами собирались «всякие». Слушали рок-музыку, нюхали «Момент», кололись, вступали в половые связи (автовладельцы постоянно находили то использованные презервативы, то, в последние годы, -шприцы, слава Богу, одноразовые, и выдавленные тюбики из-под клея). В общем, жили той самой жизнью, которой так боялась бабушка, сидевшая на своём первом этаже в тоскливом ожидании, что вот-вот «наркоманы зафугасят в окно каменюкой». Для неё «убежать за гаражи» означало - окунуться в мир криминала, наркомании и проституции. Пара-тройка гаражей, торчавших посреди Нелькиного двора, ни в какое сравнение не шли с запретной зоной, именуемой «Гаражи». В Нелькином дворе обитали одни пенсионеры, некоторые из них за заслуги получили по персональному гаражу. Но ведь бабушка этого не знала, она жила своими городковыми представлениями.

- Что же вы за гаражами-то делали? - сокрушалась она.

- От Нелькиной бабки прятались. А потом пошли в школу... Бабуля, да ты бледная совсем!

Только теперь я заметила, что бабушка и стоит как-то скособочившись, держась за живот, и лицо у неё искажено жалобной гримасой.

- Нехорошо мне, Танечка, - пожаловалась она. - Я так расстроилась из-за этой ведьмы. Всё думала: что вы там, за гаражами-то, забыли? На нервной почве решила пол помыть. Набрала воды вон в то ведро, вымыла. Потом ещё раз начисто протёрла... А потом чувствую: надо прилечь. Хорошо, что ты пришла.

- Бабуля, - всполошилась я. - Ох ты гос-споди!

В последние месяцы бабушку беспокоила грыжа. Мы опасались осложнений. Когда бабушка приехала к нам, мама умоляла её ничего не делать по дому. В Сосновом Бору за тем, чтобы бабушка не «гамбалила» (её выражение), следила её младшая дочь, моя тётя Лера.

Ох уж эта пупочная грыжа, заработанная на поле боя, с которого молоденькая Паша-Прасковья вытаскивала на себе бойцов, позже осложнённая родами и тяжёлой работой! Бабушка Паша, по профессии медсестра, оставшись вдовой с тремя детьми, вынуждена была мыть полы в больнице, белить потолки в домах и учреждениях. Таскала на руках меня, уже подросшую, трёхлетку... Сколько я её помнила, у неё всегда была «грыжа».

- Зачем ты таскала вёдра? Что же ты наделала...

Бабушке всё хуже. Она лежит и стонет:

- Как больно! Ох, как умирать не хочется!

Я мечусь между нею и телефоном: пытаюсь вызвать скорую и вызвонить маму с работы.

- Бабуля, даже не смей так говорить! И умереть - тоже не вздумай!

- Позвони ещё раз в скорую, - просит бабушка. - Они забыли!

- Не могли они забыть, - увещеваю я. - У них там диспетчер, он принял мой вызов.

- А я говорю - забыли! Звони ещё раз, - требует бабушка.

И я послушно набираю номер:

- Алло! Я вам звонила двадцать минут назад! Почему не приезжаете? Человеку же плохо!

- Человеку, - вдруг укоризненно проговорила бабушка чистым и ясным голосом. - Какому ещё человеку? Бабушке плохо...

И вновь застонала:

- О-ё-ёй, как болит! Пусть скорее приедут, беда совсем!

Моя голова гудит так, будто она полая, а кто-то дует мне в правое ухо. Я еле передвигаюсь на ватных, распухших ногах, а ещё приходится присаживаться на корточки перед диваном, на котором лежит бабушка, гладить её по голове, подсовывать чашечку с водой, шептать на ухо, что всё образуется, скоро за ней приедут...

Звонок в дверь. Грубые деловитые шаги по нашему паркетному полу. Напрасно бабушка его мыла.

- ...Похоже, ущемление грыжи.

Я знаю: это самое страшное, что может быть. Такой исход неоднократно обсуждался дома. Беззвучно плачу, съёжившись от ужаса.

- ...Нужна операция.

Но бабушка боится операций! Она, не пугавшаяся обстрелов и бомбёжек, до самой пенсии проработавшая в больнице, боится, что может оказаться сама на операционном столе, голая и беззащитная. Я знаю об этом, и одна я понимаю, как ей сейчас страшно.

Как бабушка голосила два года назад, летом, когда мы поехали в Урюпинск к её сестре, и там со мной приключился аппендицит! «Не-ет, только не этот хирург - он зарезал моего зятя! Уберите его отсюда! Найдите, приведите моей внученьке другого доктора!» - истошно кричала бабушка. Толстый хирург от её обвинений весь взмок, молчал и топтался рядом с дурацким видом. У меня, лежащей на каталке, уже подвезённой к самому операционному отделению, в ушах звенело от воплей. Бабушку выпроваживали, оттаскивали от меня, а я её утешала: «Бабуля, не волнуйся! Меня он не зарежет. Путь только попробует! Аппендицит в Советском Союзе - лёгкая операция»...

Бабушка позже призналась мне, что вообще боится операций, любых. А тут - ущемлённая грыжа, которую, по словам мамы, даже оперировать бесполезно.

- Дойти до машины сможете? - неожиданно участливо спрашивает большой грузный фельдшер, наклонившись к бабушке. - В вашем доме нет лифта, а на лестнице с носилками не развернуться.

Бабушка, собрав всю свою волю, охая и причитая, бодрым шагом спускается по лестнице в сопровождении двоих медиков и меня. Её сажают в машину и увозят. Была бабушка - и нет. Словно и не приезжала...

Я остаюсь ждать маму. Возвращаюсь в квартиру и мечусь по комнатам, выглядываю то в одно окно, то в другое: когда же подойдёт троллейбус, из которого выйдет мама?

Она приезжает довольно быстро - если верить часам, хотя мне кажется, что мама добиралась до дома вечность.

- Ну что? - восклицает мама с порога. - Куда её повезли?

Я называю больницу - записала на бумажке, чтобы не забыть.

- Что с бабушкой? - кричит мама, будто я нахожусь не рядом, а в комнате за стенкой. - Как она?

- Врач сказал - ущемление грыжи. Нужна операция...

И, не выдержав, всхлипываю:

- Бабушка сказала, что ей умирать не хочется...

- Немедленно прекрати, - жёстко говорит мама. - Едем в больницу.

По дороге к нам присоединяется Виталик. Когда он появился - ждал внизу в метро, подсел к нам уже в трамвае или, может, дежурил у больницы? Я уже едва воспринимаю происходящее, иду, еле переставляя ноги.

Огромный холл, где мы остаёмся ждать с мамой, расплывается, лампы над головой то приближаются, то удаляются. Виталик ушёл в справочное бюро. Мы ведь даже отделения не знаем... Мама что-то говорит. Возможно, вспомнила, что я очевидец ужасных событий, и решила приободрить. Но у неё это плохо получается, и она снова сердится:

- Не сиди с похоронным лицом! Сейчас не ты персона номер один. Бабушке гораздо хуже, а ты себя жалеешь.

Действительно, что это со мной? Разве не я бросала вызов «массе» -нашему 9 «В», не я прицеплялась к товарному поезду, не я ходила по самому краешку крыши, перелезая через перила? А в последнее время постоянно реву .

Но слишком много навалилось на мои плечи. Полудохлый котёнок, бабушка с ущемлением грыжи, непонятная болезнь, о которой даже думать страшно.

Наконец, появляется Виталик. У него рот до ушей.

- Прасковья Фёдоровна в первом хирургическом отделении, - говорит он. - Ей вправили грыжу. Всё хорошо. На сегодня посещения закончены, но завтра сможем её навестить.

Я успеваю понять: бабушка спасена! И меня тут же утягивает в вязкую воронку.

Мама счастливо улыбается. Я с механической улыбкой пытаюсь подняться, но ноги меня больше не слушаются.

Глава 10.

Казённый дом

Всё развивается быстро. Я ещё кое-как передвигаюсь, но в школу уже не хожу. Вместо школы мы с мамой отправляемся в районный кожно-венерологический диспансер.

Толстая врачиха, осмотрев мои ноги (на которые я сама стараюсь не глядеть), принимается листать медицинский справочник. Она листает его долго, что-то бормочет, потом изрекает:

- Налицо гнойничковое заболевание. Пропейте антибиотики.

Врачиха назначает мне бордово-красный несмываемый фукорцин и вонючую мазь Вишневского, а также гору пилюль. Мы с мамой покупаем всё это в аптеке. Я стою, переминаясь с ноги на ногу, как будто хочу писать. В мои голени тычутся иглы, они поддевают и безжалостно сдирают верхний вздувшийся слой кожи. Я какое-то время терплю, потом начинаю тихонечко мычать.

- Потерпи, - говорит мама. - Подлечишься, и всё пройдет.

- Хорошо бы, - вздыхаю я. - А то у меня через две недели собеседование в новой школе!

- Ты справишься, - говорит мама убеждённо.

Я жду, что она, как всегда, добавит: «Мы ведь столько в тебя вложили!» Но мама не продолжает.

Спустя сутки я просыпаюсь среди ночи, перемазанная мазью Вишневского, от которой на бинтах проступили жирные жёлтые пятна. Простыня и пододеяльник изгажены, в комнате стоит непереносимый дегтярный запах. Но не духота, не смрад разбудили меня, а дергающая боль, терпеть которую уже невозможно. Я мычу всё громче и громче, и, наконец, почти вою в голос. Уже ясно: лечение не помогает, со мной стряслась серьёзная беда.

Прибегают напуганная мама и ничего не понимающий Виталик. Его мы решили не посвящать в мои проблемы. Пытались «справиться своими силами», как выразилась мама. Сейчас она с тревогой смотрит на него, потом на меня, и, наконец, говорит:

- Виталий, у Таньки какая-то сыпь.

- Покажите, - требует Виталик.

Мама разматывает бинт, дёргает за полоску марли, присохшей к самой большой ране. Мы кричим одновременно: я - от боли, Виталик - от ужаса. Не отрываясь, он смотрит на мою ногу, и я тоже смотрю на ногу - и вижу, наконец, то, что видит Виталик, что увидел бы любой нормальный человек: без самообмана, без «страусизма», как говорит мама. Вижу огромную кровоточащую рану с припухлым ободком, почти размером с ватрушку, из нутра которой сочится вязкая жидкость. Таких ран у меня несколько.

- Лида, - нарушает Виталик страшную тишину, образовавшуюся после того, как прозвучали два вопля, - это же ЧП! Ты понимаешь? Это ЧП! - повторяет он всё громче и громче, и, наконец, кричит: - Где ты была? Чем ты думала?

И мама, которой передались его ужас и отчаяние, кричит ему в ответ:

- Что же делать? Что делать?

- Вызывай неотложку, - командует Виталик.

Мама подчиняется.

Уже полчаса спустя в моей комнате хозяйничает врач. Это коротко стриженая, спокойная, очень собранная женщина.

- Как давно появились эти язвы? - спрашивает она. И меня передёргивает от страшного, но точного слова.

Виталик и мама вопросительно поворачиваются ко мне.

- Две... три недели, - говорю, быстро подсчитав в уме. - Меня комары покусали на болоте. Укусы сильно чесались...

- И такой быстрый процесс? Чем-нибудь болели до этого?

- Пневмония, - отвечает мама. - Лечили антибиотиками. Как вы думаете, антибиотики могли спровоцировать?..

- Послушайте, я не дерматолог и не аллерголог. Отвезу девочку в стационар. Только позвоню мужу. Он тоже работает на нашей станции, но в другую смену.

Через открытую дверь, сквозь мамины бормотания, я слышу всё, что врач говорит по телефону:

- Семён, у меня тут девочка, за три недели расцвели язвы на ногах. До восьми сантиметров в диаметре. Говорит, на болоте покусали комары. Перенесла пневмонию... лечили антибиотиками...

Вскоре врач возвращается и произносит:

- Семён считает, что у вас многоформная эксудативная эритема.

Это первый звучный диагноз в цепочке. Всего их будет, кажется, шесть.

- ...Собирайтесь в больницу. Сегодня принимает педиатрический институт.

- Это на проспекте Карла Маркса? - на мгновение оживляется мама.

- От моей работы недалеко... Танька, я буду каждый день после работы к тебе приезжать!

Я молчу, подавленная неутешительной перспективой оказаться взаперти в больнице, чёрт знает где, на проспекте Карла Маркса.

Мама молча, горестно складывает мои вещи. Осмеливаюсь обратиться к врачу:

- Скажите, это надолго? А то через две недели у меня собеседование в новую школу...

- О чём вы думаете, - отмахивается врач. - Вам сейчас совсем о другом надо думать. Любите читать? (Кивок.) Вот, возьмите книжек побольше.

И я понимаю: это и есть ответ на мой вопрос.

Мы с мамой едем в машине неотложной помощи. Я всю дорогу напеваю «Плот» Юрия Лозы, мама подпевает. Старенькая фельдшерица слушает нас, лицо её одухотворено.

Позже мама признается: «Плот» навеки связался в её сознании с ужасом и болью.

- Мама, только не говори бабушке, что я тоже в больнице. Ты ведь завтра поедешь к ней?

- Конечно, поеду, доченька... Конечно, не скажу!

Всего через пару дней нас «сольёт» бабушке тётя Лера. (Хотя в чём её вина - в том только, что органически не умеет врать? «Мама спросила: „Почему Танечка меня не навещает, - она что, тоже в больнице?“ А я промолчала», - будет потом оправдываться тётя).

Педиатрический институт - это целый квартал обшарпанных построек. В приёмном покое говорливый жизнерадостный доктор осматривает, мнёт мою устрашающую конечность и восклицает:

- Да это же язва! Хорошо-то как!

- Что тут хорошего? - не выдерживает мама.

- А что плохого? - удивляется доктор. - Хорошая язва. Мы её краской помажем, антибиотики поколем девочке - и пойдёте домой!

Слово «домой» обнадёживает, и я улыбаюсь весельчаку доктору.

Медсестра отводит нас в одноэтажный каменный барак, формой и размерами похожий на школьный спортзал, только без ремонта. Тут всё облезлое, заплесневелое, рассохшееся. В девчоночьем отделении, отгороженном от мальчишеского символическими фанерными перегородками, ещё до того, как разместиться и «бросить кости», замечаю крупного, наглого таракана. Не сообщаю об этом маме: ей и так хватит впечатлений.

Вечер пятницы, на отделении почти никого. Одинокая девочка лет десяти слоняется в холле, выглядывает в окно, напевает что-то. Девочке скучно, и она немедля заводит беседу с вновь прибывшими, то есть с нами.

- А у нас никого нет! - дружелюбно сообщает девочка. - Все домой на выходные уехали.

- Вижу, - сухо отзывается мама.

С интересом рассматриваю первую встреченную местную обитательницу. У неё серые, тусклые волосы до плеч - сальные, с посечёнными концами, одета она в колготки с парусами на коленках и светлую, но такую заношенную, запятнанную футболку, как будто её тысячу лет не стирали.

- А вечером нам дают кефир, - делится девочка, доверчиво глядя маме в глаза. - Скоро принесут!

На вид она маленькая и щупленькая, но голос сиплый.

- Как тебя зовут? - спрашивает мама. Чувствуется, её сердит назойливость девочки.

- Яна.

- Что же ты, Яна, такая грязная? - интересуется мама без симпатии.

Девочка не обижается, напротив, расплывается в улыбке:

- А у нас воду отключали.

- Понятно, но футболку-то можно сменить?

- Не-е, - Яна энергично мотает головой. - У меня нету.

- А мама к тебе приходит?

Мне и то становится тревожно от маминых расспросов, но девочку Яну, похоже, они нисколечко не напрягают:

- Приходит. В марте была!

Сейчас конец мая. Мама вздыхает, осуждающе поджимает губы:

- Когда она в следующий раз придёт, скажи, чтобы принесла тебе новую футболку. В таком виде ходить стыдно!

- У неё нет футболок, - говорит Яна и даже руками разводит: откуда?

- Ну что же она, нигде не работает? - мама повышает голос, в нём сквозит недоумение.

Яна равнодушно пожимает плечами:

- Не знаю...

И, прежде чем мама успевает вновь открыть рот, поясняет:

- Я из интерната. Мне там дали такую футболку.

Бегло взглянув вбок, вижу мамин профиль. Лицо её застыло. Мама какое-то время молчит, моргает, сглатывает. Потом произносит совсем другим тоном:

- Хочешь, Яна, я принесу тебе новую футболку?

- Хочу, - кивает Яна. - Спасибо...

И, взглянув в конец коридора, подпрыгивает, как маленькая, и радостно кричит:

- Кефир несут!

У мамы в глазах почему-то слёзы. Медсестра выдаёт нам с Яной одинаковые стеклянные бутылочки, заткнутые ватой. Мы пьём кефир медленно, растягивая удовольствие. Я его просто-напросто люблю, а для Яны, видимо, ежевечерний кефирный ритуал - одно из немногих развлечений за день.

Перед тем, как нас с мамой разлучат, решаюсь попросить, чтобы она сходила в школу, встретилась с Николаем Викторовичем и рассказала ему о том, что со мной случилось. В мечтах я уже представляю, как она разговаривает с ним обо мне, а потом в подробностях пересказывает... Мама обещает, в её глазах - абсолютное понимание и сочувствие.

Перед сном долго думаю - об историке, о Котатиныче, о новой школе, о Нельке. Мне всё ещё кажется: дней пять, от силы неделя - и я опять появлюсь на занятиях... потом на экзаменах...

Если бы кто-нибудь сказал в тот момент, что я проведу в больнице, пусть даже с перерывами, ни много ни мало целых восемь месяцев - как бы я удивилась! Это точно была бы «забавная инсинуация».

В субботу утром мама вновь появляется, привозит сумку груш и апельсинов.

- Обязательно поделись с Яной, - говорит она. - И передай ей две футболки. Те, из которых ты выросла, уже никуда не годятся, я купила Яне новые.

Потом мама уходит: ей нужно ехать в больницу к бабушке. Яна бурно радуется подаркам. Она дружелюбно-назойлива, раз двадцать за день приходит ко мне из своего бокса. Пытаюсь читать под её трескотню Умберто Эко, думаю раздражённо: скорей бы наступил понедельник и вернулись с выходных её подруги, - может, тогда оставит меня в покое?

Перед обедом меня осматривает в процедурном кабинете дежурный врач. Это пожилая дама с голубыми, как у Мальвины, волосами (седина, подцвеченная синькой). У неё небольшие тёмные, почти чёрные глаза, но не колючие, как часто бывает у обладателей таких глазок, а живые и смешливые, и аккуратный острый носик. Кажется, что носик не рос и не старился вместе с дамой, а был взят от другого, юного лица. Мальвина носит очки, складывает губы трубочкой и постоянно шутит с серьёзным видом.

- Боже мой, - говорит она, осмотрев и ощупав мою правую ногу, -это же не нога, а просто какая-то параша!

Её голос высок, к тому же Мальвина шепелявит. От неожиданности издаю смешок. Мне уже совсем не страшно.

Мальвина переходит к осмотру левой ноги - и морщится:

- А это ещё что за червивая палка? Давайте-ка её ампутируем. А, неплохая идея? - она поворачивается к процедурной медсестре, будто за поддержкой, а сама косит в мою сторону птичьим глазком.

- Ой, Зофья Вацлавна, - якобы ужасается медсестра, а сама тоже переглядывается со мной, улыбаясь глазами, - что вы такое говорите? Девочка и так бледная, как простыня.

- Кто тут «девочка», Инга? В наше время уже рожали в таком возрасте, - заявляет Зофья Вацлавна.

Тем временем руки её быстро и деловито обрабатывают мои раны, мажут снадобьем, которое по её знаку подала медсестра. Они без слов понимают друг друга, сразу видно: давно работают вместе.

- Чтоб когда-нибудь выйти замуж и родить, нужно быть красивой и здоровой, - уныло бубню я.

- Так, - резко сбросив улыбку с лица, говорит Мальвина, - не смей жалеть себя! Иначе мы не сработаемся. Ясно?

Мне вдруг становится страшно, что можем «не сработаться».

Киваю: ясно. Мальвина сама, без помощи медсестры, накладывает мне повязку, берёт в руки бинт, без ножниц разрывает конец его надвое, перематывает мою ногу. Берётся за другую. Бинты не давят, не жмут, они вообще неощутимы, - и не сползают. Мои ноги впервые за долгое время не болят. Я же довольна, расслаблена и безумно хочу спать.

Перед тем как выйти из процедурной, набравшись решимости, спрашиваю:

- Зофья Вацлавна... может, вы меня возьмёте?

- Гляньте-ка - и эта влюбилась! - фыркает Инга.

- Ой, не льсти мне, - начинает кокетничать Мальвина, но видно, что ей приятны слова Инги, как и сама репутация: в неё влюбляются малолетние пациенты! Потеплев глазами, обращаясь ко мне, она говорит:

- Детуля, я бы рада. Наша любовь с первого взгляда взаимна. Но пока тебя приписали к Рыбе. Не грусти: она быстро напортачит, и тогда я тебя заберу. Договорились?

- Хорошо, - бормочу я. И выхожу.

Я не знаю, кто такая «Рыба», и как именно она «напортачит» - не ампутируют ли мне и вправду ногу в результате её «лечения»? Успокаиваю себя: я наверняка не первая пациентка Рыбы, и, если она до сих пор не сидит в тюрьме, а работает в больнице, значит, её промахи не так страшны.

Подают обед, и тут выясняется, что мне назначили стол со страшным названием: «Экзема-1». Почти всё, что стоит на моём подносе, несъедобно: супчик - бесцветная мутная жижа, пюре на воде и тефтель, по вкусу похожий на вату. И чёрный чай - по счастью, крепкий. Но без сахара.

Пока я перевариваю происшедшее, обдумывая, как жить и где добывать пропитание, у меня отбирают апельсины.

- Верну твоей матери, - говорит медсестра.

И тогда я кричу:

- Отдайте их Яне!

Медсестра пожимает плечами. У Яны «общий» стол, ей всё можно: у неё псориаз! Счастливица! Яна забирает целую сетку апельсинов и уносит в свой бокс.

В тихий час, когда медсестра выходит с поста, Яна, приодетая в свежую футболку, появляется у изголовья моей кровати, молча кладёт на тумбочку что-то завёрнутое в бумажку и выходит. Нахожу в свёртке половинку Яниной обеденной котлетки. Заглатываю, почти не жуя, давясь и чавкая, как Трифонова: насколько же это вкусно!

Теперь, отныне и навеки, Яна откладывает для меня еду. Она припрятывает половину своей котлеты, запеканки или рыбного филе и тайком отдаёт мне. А если вместо традиционного жидкого супца её столу перепадают наваристые щи, Яна отливает для меня полпорции в свою оловянную кружку.

В понедельник знакомлюсь со своим лечащим врачом. Это тётка лет сорока, броско одетая и отнюдь не аморфная с виду. Но тогда почему «Рыба»?

- Как дела? - бегло интересуется Рыба. И, так же бегло взглянув на мои болячки, передергивается:

- Какой ужас!

Чувствуется: ужас этот неподдельный, не как у Мальвины... которую попробуй чем-то запугай.

- Доктор, мне назначат уколы? - спрашиваю я, уже наслышанная от Яны и других ребят, вернувшихся в больницу после выходных, что каждому новому пациенту непременно назначают до шести уколов в сутки.

- А как же, - равнодушно отзывается Рыба. - Болеть хотите, а колоться нет?

- Я вовсе не хочу болеть...

Рыба уже не слушает. Словно забыв о моём существовании, она поворачивается своей затянутой в юбку-годе задницей и выходит из процедурной. Мои раны обрабатывает процедурная медсестра. Медсестра сегодня под стать Рыбе: её лицо безмятежно, большие прозрачные глаза пусты, а бинт, ею замотанный, почти сразу сползает и начинает тереть мне ногу.

Не проходит и недели, как мама «решает вопрос»: отныне лечить меня будет Зофья Вацлавна. Заметила ли это Рыба, трудно сказать, но не огорчилась точно. Иногда я вижу её в коридоре, и вряд ли она меня узнаёт, хоть и кивает в ответ на моё «здрассьте». Рыба, как гастролёрша, расхаживает по больничному отделению без халата, в верхней одежде. У неё модный плащ с громадными подкладными плечами, крашеные волосы рассыпаны по спине. Громко и бодро она даёт указания медсёстрам, нянечкам. Иногда заглядывает в кастрюлю с обедом, и я слышу:

- Так, что у деток на первое? Фу, какая гадость! Бе-е-е!

Впрочем, Рыбе и так уже слишком много внимания. Она недостаточно чудесна, но и недостаточно плоха для того, чтобы занимать несколько страниц.

Вот уж кто действительно яркая личность, так это патрульная медсестра Виолетта Жоржевна. Это молодая девушка, которая выглядит пожилой тёткой из-за лишнего веса. В Виолетте Жоржевне около двухсот кило. Когда она ходит по отделению, её ляжки в капроновых колготках, это даже слышно, трутся друг о друга. Жоржевну боятся и с наслаждением бесят обитатели отделения. «Выбешивание толстухи» -особый шик и смертельный риск. Она может не только запереть бузотёра на ночь в холодной ванной с голым кафелем, без какого-либо, пусть даже худого матраса, но и вкатить садистский, болезненный укол. И никому не пожалуешься: будет только хуже.

Поначалу я всё больше лежу и могу лишь со стороны наблюдать за проделками товарищей. Мои ноги на специальных приспособлениях-ремешках прикреплены к штативу и подняты вверх: Мальвина пытается снять отёки, чтобы я могла нормально ходить. Уже никакая обувь не лезет на мои раздувшиеся ступни.

- Похоже на слоновью болезнь, - с тихим ужасом произносит мама.

Мне колют антибиотики шесть раз в сутки, через каждые четыре часа. Медсестра приходит по мою душу и среди ночи, поэтому я засыпаю на животе, чтобы не просыпаться ради такого пустяка, как укол. Меня и днём постоянно затаскивает в сон, мутный и комковатый, и я вижу гигантских комаров, гнилостное болото, толпы людей с гноящимися ранами, взывающих о помощи к равнодушным идолам, отдалённо напоминающим Рыбу.

Но утром меня будит Мальвина, и я слышу её тонкий, почти писклявый голос:

- Ну, где наша квашня? Что, Каткова, хорошо быть симулянткой? Одноклассники-то давно на занятиях...

За два дня до собеседования в новой школе, на которое - как договорились - Мальвина правдами и неправдами должна меня отпустить, мне назначают переливание крови.

- Какая группа крови у девочки? А резус-фактор? - спрашивают у мамы.

- Вторая, положительный, - не задумываясь, отвечает мама.

Так записали при рождении. Медработникам в голову не приходит брать на анализ кровь, перепроверять информацию, полученную от матери ребёнка.

Переливание крови даёт неожиданный эффект: у меня до нуля падает давление и на несколько мгновений останавливается сердце.

Прихожу в себя от криков, среди которых выделяются перепуганный мамин голос и площадная брань Мальвины, адресованная медсестре, а также от боли. Меня вытаскивают, а мне не хочется возвращаться.

- Не на-адо, - ною я. - Оставьте меня в покое...

- Шестьдесят на сорок, - слышу я. - Держит!

Это я - держу давление. И у меня опять бьётся сердце. Но там, откуда я только что вернулась, было так хорошо! Не болела, раскалываясь, голова, не мутило, не выворачивало.

- Я на вас в суд подам! - кричит мама.

- Это непредвиденная реакция, - испуганно-виновато отвечают ей. - Вашей девочке противопоказано переливание крови...

Но и теперь никому не приходит в голову взять у меня кровь на анализ, чтобы выяснить, что у меня отрицательный резус-фактор. Я буду жить с «положительным» резус-фактором до первой своей беременности. А потом настанет день, когда из-за неустановленного резус-конфликта произойдёт трагедия уже с моим ребёнком...

Меня тошнит; чьи-то руки подставляют, а потом уносят тазик. Иногда у изголовья появляется Яна и поит меня водичкой.

Вернувшись в жизнь, я осознаю весь ужас происшедшего: теперь меня не отпустят на собеседование! Плачу, ругаюсь, бессвязно жалуюсь на судьбу. И мама говорит:

- Я приведу психологов из школы сюда. Ты пройдёшь тестирование здесь.

День следующий. Я лежу в своём боксе, уже ожившая, но ещё на постельном режиме - пуп земли, которому приносят поесть «в номер», и слушаю мамины новости.

Новость первая: мама встретилась с Эн Вэ.

- ...Стою возле кабинета истории. Попросила девочку передать Николаю Викторовичу, что его ждёт Танина мама. Он выходит из класса. Видит меня. Бросается навстречу, хватает меня за руки... Какой темпераментный мужчина, - мама смеётся. - И спрашивает: «Что с Таней? Как у неё сейчас с головой?»

Мы обе хохочем.

- Представляешь? Услышав, что ты больна, он подумал, что ты спятила! Я объяснила, что это не смертельная, хотя довольно неприятная кожная болячка.

Совершенно лишняя информация для объекта моей любви!

- А он что? - переспрашиваю, совсем как Трифонова.

- А он выдохнул и сказал: «Слава Богу!»

Мама замолкает. Я закрываю глаза, представляя себе их встречу.

- Вот прямо так схватил тебя за руки - и спросил?.. Он был взволнован?

- Ещё как! На нём просто лица не было. Кстати, - мамин тон меняется, - он сразу же заговорил о твоей дружбе с Трифоновой. Сказал, что даже с супругой поделился: есть у него одна умная, талантливая ученица - и у неё такая подруга!

- Ну, какая «такая»? - бормочу.

- Ужасная, Таня. Неадекватная, грубая, невежественная! И... - мама мнётся, по-видимому, подыскивая слова, чтобы сообщить мне неприятную новость, - Николай Викторович сказал, что она остаётся на второй год!

Тоже мне, открыла Америку! Сама Трифонова почти не сомневалась, что так и будет.

- Ты должна расстаться с Трифоновой, - твёрдо говорит мама. - Ради Николая Викторовича. Я обещала ему, что попрошу тебя об этом.

Я молчу. И тогда мама пускает в ход вторую новость: завтра ко мне придут психологи из новой школы и проведут тестирование прямо в больничной палате.

- Обещай, что расстанешься с Трифоновой, - мама гнёт свою линию, пока я не отошла от радостного известия. - Подумай, как в твоей новой школе отнесутся к тому, что ты дружишь со второгодницей!

В мамином воображении я уже обучаюсь в этой чудесной школе. Дёргаю плечом, как делала в детстве, когда огрызалась.

- Ладно бы ещё подруга была. За две недели ведь ни разу тебя не навестила!

Это правда. Нелька ни разу не появилась у меня в больнице. Впрочем, чтобы не вешать на неё всю вину, замечу, что вообще никто из одноклассников ко мне не пришёл.

Зато в мой бокс, пропахший фукорцином, хлоркой и мазью Вишневского, приходят настоящие психологи: брюнетка Регина с маленькой, аккуратной головкой, в цыганской юбке, и шатенка Катя с каскадом и в брюках-бананах. Они спокойные и ироничные; уже через пять минут мы оживлённо обсуждаем принесённые ими тесты. С этой минуты я не сомневаюсь, что поступлю в новую школу - хоть и совершенно не пытаюсь подстроиться под экспериментаторов.

Главный вопрос: «Почему вы выбрали эту школу?»

- Напиши: потому что хочу стать психологом, - подсказывает Регина.

- А что это такое? - спрашиваю я.

Девушки смеются.

- Ни фига себе, - говорят они. - Поступаешь в профильную школу для тех, кто выбирает психфак - и не знаешь, кто такой психолог! А ведь психология - профессия будущего.

Мне до фонаря «профессия будущего»: у меня свои цели в жизни.

- Ладно, подумаю, - говорю важно. - Ещё два года впереди!

И пишу ответ: «Потому что в эту школу уходит мой любимый учитель Николай Викторович, а я хочу учиться у него и стать учителем истории, как он».

Тестирование завершено. Девушки уходят, забрав с собой бланки, пожелав мне скорого выздоровления.

Конечно, я не стану никаким учителем истории. Я поступлю в школу с психологическим уклоном, потом - на психологический факультет... Но это всё позже. А сейчас - заканчивается детство, рушатся связи, крошатся ценности, и я даже представить не могу, что будет дальше .

Историк не перешёл в новую школу. Он вообще покинул педагогическую среду, отправившись работать на стройку, чтобы выжить с семьёй на закате перестройки. Больше я его никогда не видела.

Бабушка поправилась, выписалась и вернулась в Сосновый Бор. Трифонова действительно осталась на второй год, а Крутыш и Линд перешли вместе со мной в гимназию. И мама сделала всё, чтобы отличницы приняли меня в свою компанию, взяли «под крылышко», -она даже сама стала их подругой. И когда эти зрелые, умные, не по годам развитые девицы приходили в наш дом, чувствовалось, что им интереснее с мамой, чем со мной. Ради мамы они и взялись подтягивать меня по всем предметам, так что новую школу я закончила с одной-единственной четвёркой - по географии.

Шошулин, Агафонова, Хрынзин остались далеко позади, как будто я не только перегнала их на длинной дистанции, но и успела впрыгнуть в поезд дальнего следования (скорее даже, в космический корабль, так что моя «дистанция» завершилась вообще на другой планете). Судьбами бывших одноклассников я не интересовалась, хотя кое-кого из них потом встречала, и они кое-что рассказывали. Я знаю, например, что красавец Влад Торбоев разбился на мотоцикле, и что дурачка Лутошина больше нет.

Комариная, Карапетян и Тявкающая Бочка сделались кем-то вроде персонажей предутренних кошмаров. А Котатиныча я ещё встречала, и не раз - забегала в свою прежнюю школу, чтобы повидаться с бывшим классным, и он находил для меня полчаса.

Язвы прошли быстро, но болезнь - нет. Мой анамнез пестрел диагнозами, один страшнее другого; каждый профессор, к которому я попадала на осмотр, отменял диагноз предшественника и навешивал мне новый.

- Я напишу в карте «синдром Короткевич-Катковой». И запатентую! - раздражалась Мальвина, определив для обозначения неведомой болезни свою и мою фамилии.

Наконец, на консилиуме меня показали бородатому светилу, заявившему, что у меня «буллёзный эпидермолез». Значит, я -«человек-бабочка», неизлечимый больной, к коже которого даже нельзя прикасаться? На возражение мамы, что буллёзный эпидермолез проявляется у новорождённых, но не у подростков, светило пространно ответило: «Должно быть, португальский вариант».

- Не было у нас португальцев в роду! - закричала мама. - Украинцы были, поляки, турки. Даже цыган один был. Португальца точно не было!

Светило, пожав плечами, закурило дорогую трубку. Чем оно могло ответить на дерзость? Только кровавыми действиями. И мне сделали биопсию кожи: вырезали клок мяса на самом видном месте, на голени.

Биопсия ничего не показала.

- Значит, гнойничковое заболевание примитивной этиологии, - вздохнула Мальвина. - Я так и думала.

И внезапно рассвирепела:

- А то, что девке ногу изуродовали, пусть будет на совести этой бороды!

Я беспечно посмеивалась. Подумаешь, одним шрамом больше на моих и так сбитых ногах.

В больнице я провалялась столько, что большинству хватило бы на целую жизнь. С небольшими перерывами - с мая по декабрь. Вечерами после работы мама заходила за мной, и мы спешили на метро, чтобы побыстрее очутиться дома. А на следующее утро я возвращалась в свой бокс.

Я привыкла заниматься самостоятельно, учебную программу вытягивала с помощью подруг-отличниц. Хоть вообще никогда не выписывайся из больницы!

Но пришлось выписаться, и притом недолеченной, поскольку ни один врач уже не представлял, что со мной ещё сделать.

Я рыдала, прощаясь с Мальвиной, в которую была безоглядно влюблена, и с Яной, вместе со мной валявшейся в этой больнице месяцами. А Виолетта Жоржевна, уже не страшная, напротив -домашняя, свойская - душила меня в объятьях, причитая: «Ты мой сладкий ребёнок! Кисонька моя заморённая! Испортят тебя, испортят -какой-нибудь урод на выпускном вечере или того раньше! Зачем мы только тебя вылечили?» Мне было смешно, неловко, душно, но и с толстухой было жаль расставаться, я к ней привыкла...

Меня ждала новая школа, где уже давно начались занятия, где обучались дети депутатов, генералов, антикваров, фабрикантов («мажоры», как говорили в те годы). В ноге зияла глубокая (разве что не сквозная) дыра, и я ходила с палкой. Но мне было пятнадцать, я не чувствовала себя ущербной и готовилась побороться за место под солнцем.

А там и поправилась - сама не заметила, когда.

Эпилог

Лето вязкое и душное. Мой малыш (первенец, сын) вертится и хнычет в прогулочной коляске. Он хочет пить, я тоже. Беру малыша на руки, толкаю коляску и захожу в кафе.

Что-то смутно знакомое видится в модном интерьере: кожаные кресла и диванчики, светильники на потолке и стенах, тяжёлые портьеры с «бобошками»... Но ведь я не бывала здесь раньше. Впрочем, этот район плохо помню: давно живу на севере города.

Молодая вылизанная дама делает заказ у стойки. Монотонно диктует: чёрный кофе без сахара, фруктовый салат, песочный коржик. У дамы гладкое, будто натянутое, лицо, пушистые короткие волосы. На ней костюм орехового цвета: запахивающийся пиджак, укороченные штаны. На ногах - кожаные сабо.

Дама крутит головой на длинной шейке, всматривается в зал, выискивая столик поудобнее. Она близорука: в дорогие очки вставлены толстые стёкла. Скользнув по нам взглядом, дама равнодушно отворачивается - и тут что-то колет меня под ложечку, что-то заставляет бросить реплику:

- Замечательные штаны у вас!

- Это «ди капри», - немелодично каркает дама, заключив в немыслимый тандем брюки «капри» и актёра Леонардо ди Каприо.

Чары развеялись, «вылизанная дама» растворилась у барной стойки.

- Нелька?!

- Таня? Вот так встреча! - Трифонова растягивает бледные губы в улыбке. Стоило ей раскрыть рот - и это прежняя Нелька, только сменившая «чёртов пакетик» на лиловую модную сумочку.

- Ой, а кто это у нас? - Нелька кивает на моего малыша. - Дай подержать!

- Это Владимир. Нет, Нелька, не дам - он тебе не котёнок!..

- Ну что, давай посидим? Разрешишь вас угостить? Вспомни, сколько раз ты меня угощала - в этом самом, кстати, заведении.

- Тогда мне - кофе, малышу - яблочный сок. А это что, наша мороженица?

Как всё изменилось.

Сидим на кожаном диванчике. Вовка переползает с моих колен на Нелькины.

- Какой красавец, - оценивающе произносит Нелька. - Мексиканец!

- Ме-ех, - говорю я.

И мы ржём, две прилично одетые дамы. Полуторагодовалый круглоголовый малыш недоумённо взирает на нас.

- Чем занимаешься? - интересуюсь я.

- Возьми со стола салфетку, чтобы слюни подтирать - тогда скажу.

- Невероятно! Ты всё-таки вышла замуж за миллионера?

Нелька ухмыляется:

- А ты сомневалась?

- Почти нет.

- Ну, миллионер - не миллионер... Просто мужик успешный. Познакомилась с ним, когда стюардессой на корабле работала.

Значит, и «уборщицей на судне», и «соблазнять капитана» - всё выпало ей.

- Поначалу у него дела шли неплохо, - продолжает Нелька. - На «булавки» хватало... Но спорим, ты никогда не угадаешь, откуда мы недавно вернулись?

- Неужели из Зимбабве?..

- Точно, - Нелька смеётся, показывая дёсны, потом вновь серьёзнеет. - Бросили ферму и уехали... Как-то там стало последний год... совсем ни в какие ворота, понимаешь?

Зато она осуществила нашу общую детскую мечту.

- Понимаю, Нелька.

В сумке тренькает: пришла эсэмэска. Достаю Nokia. Это Яна, у неё на работе «сабантуй». «Дашь надеть своё леопардовое платье?» - пишет Яна. Набираю ответ: «Дам».

- А вот я теперь знаю, что «» вполне можно, - говорит Нелька. -Там с электричеством перебои были. Хоть сырое жри.

Трифонова ковыряет ложечкой фруктовый салат, на мгновение застывает и смотрит в окно на пыльную Краснопутиловскую. Что она видит - может, нашу юность, заблудившуюся в поздних восьмидесятых и отставшую от нас?..

- А я приходила в больницу, тебя навестить, - говорит вдруг Нелька. - Но твоя мать меня прогнала.

- И правильно, - говорю я. - Тебя только подпусти к больному. Помню, как ты мучила котёнка. Скажешь, я не права?

Как и следовало ожидать, Трифонова не обижается.

- А-а, теперь уже пофиг, - отзывается она. - Танька, знаешь, чего ты никогда-никогда не сделаешь? Ты мне свой телефон не дашь.

- Посмотрим, - отвечаю ей в тон.

Санкт-Петербург, 2021.

Примечания

1

Из авторского стихотворения.

2

На местном сленге «свинья» (прим. автора).

3

Виселица (укр.).

4

Психическое расстройство, нарушение импульсивного поведения, проявляющееся в неконтролируемой тяге к огню. Пироманы (или лица, страдающие этим расстройством, сознательно и целенаправленно совершавшие поджоги более одного раза) устраивают пожары сами, а также любят наблюдать за огнём, что доставляет им огромное удовлетворение.

5

Один из самых зловещих отрицательных героев Чарльза Диккенса из романа «Дэвид Копперфилд». Уродливый внешне (костистый, но не угловатый, а извивающийся, с головой-черепом, без бровей, без ресниц), и при этом бессердечный, эгоистичный, двуличный, Урия Гип (или Хип) вызывает у читателей отвращение и ужас.

6

Здравствуйте, товарищи. Говорит радио республики Киргизия. Сейчас восемь часов пятнадцать минут (кирг.).

7

Жуткое мифологическое существо женского рода, похожее на Бабу Ягу, иногда с несколькими головами (кирг.).

8

Войлочный ковёр из верблюжьей или овечьей шерсти. Широко применяются в быту у народов, занимающихся скотоводством: киргизов, туркмен, казахов и пр.

9

«Догони девушку» – национальная киргизская игра, представляющая собой конную погоню: джигит скачет за девушкой, целует её, а она бьёт его камчой (плетью). Считается позором и трусостью у джигитов не догнать девушку и не получить свою порцию ударов.

10

Асык, ашык – надпяточная кость овцы, имеющая прямоугольную форму. В русском языке – «альчик», от киргизского «алчы» (что означает «выигрышную» сторону упавшей кости). Игра в альчики существовала с глубокой древности у народов Средней и Центральной Азии, а также юга России (Калмыкия и пр.).

11

Спрятать (южн., зап., дон., тул., калуж., ниж.-лук.).

12

В Средней Азии – крестьяне.

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Content

Кира Грозная
Озябнуть в Зимбабве

Дети огня (повесть)

1. Шалаш

2. Посёлок

3. Наши матери и мы

4. Огнепоклонники

5. Девочка-отличница

6. Новый папа

7. Воспитание-укрощение

8. Воздушная тревога

9. Няня, злые жуки и добрые люди

10. Школа и псы

11. Двойка за дорогу домой

12. Мой первый концерт

13. В ожидании лета

14. Чёрный кролик

15. Счастье накануне грозы

16. Опалённые и разлучённые

17. Отъезд

Эпилог

Озябнуть в Зимбабве (повесть)

Глава 1. И тогда там, где молчат могилы...

Глава 2. Жёсткая прописка

Глава 3. Адаптация к зверинцу

Глава 4. Побег в Зимбабве

Глава 5. Кобылицер

Глава 6. Котатиныч

Глава 7. Схватка с бесконечностью

Глава 8. Вилла Крокодила Данди

Глава 9. Котёнок и бабушка

Глава 10. Казённый дом

Эпилог

Примечания