Лариса Ларина

Трое

ТОНИО КРАСНЫЙ

— Браво! Браво! Тонио! То-о-онио! Браво! Бис! — шумит, надрывается огромный цирк. — Тонио! Тонио! Еще! Еще!..

Маленькая, огненно-красная фигурка, вихрем вылетает на застланный огромным зеленым ковром песок арены.

Мечется, свивается, развивается, прыгает, колесом вьется тонкий, гибкий, весь в красном, маленький мальчик.

— Браво Тонио! Тонио браво!

Все апплодируют; от первых рядов, где сидят важные, разодетые дамы, усыпанные драгоценностями, до верхних рядов, где жарко и тесно и где не сидят, а стоят, навалившись друг на друга, рабочие и работницы.

Тонио — гвоздь циркового сезона. Тонио — любимец публики.

Кто делает такие сальто, как Тонио? Кто прыгает так высоко и смело, как маленький Тонио? Кто так уверенно и ловко ходит по высоко натянутой проволоке? И кому в довершение всего только восемь лет?.

— Браво! Брависсимо! Тонио! Тонио!

Но Тонио уже устал. Он много раз выходил на апплодисменты публики и теперь хотел поскорее снять с себя красный костюм и пойти домой. Там ждет его отец — «Прекрасный Прыгун».

Джиованни — отец Тонио — был действительно первоклассным прыгуном. Это передалось ему по наследству от деда, тот получил от прадеда и таким образом весь род Бизарри сохранял за собою славу знаменитых акробатов и прыгунов.

Отец Тонио был уже стар и если выступал, то только как помощник сына. Он привычными, зоркими глазами следил за трудными моментами его работы, готовый в любую минуту прийти на помощь мальчику.

Но сегодня старый Джиованни не пошел в цирк. Он лежал. Правая рука была перевязана и двигать ею он не мог.

Если бы только не рука, Джиованни пошел бы в цирк и следил хотя бы из за кулис за работой сына и в нужную минуту пришел бы ему на помощь. Но беда была в том, что и нога Джиованни плохо работала. Ему трудно было ступать на нее.

Да, нехорошая история случилась. Джиованни с гневом вспоминает, какая безобразная сцена разыгралась вчера вечером в Пиньонэ — рабочем квартале.

Он и Тонио были свободны. Тонио готовился к бенефису и его в последние часто не включали в программу цирка. Рассчет был верен. Публика, не балуемая частыми выступлениями своего любимца, встретит его с большим восторгом. И в карманы содержателей цирка посыпятся звонкие монеты.

Свободный вечер Джиованни и Тонио решили использовать для того, чтобы навестить старика Пьетро. Старого их друга, старого рабочего и старого социалиста.

Когда они подошли к дому Пьетро, было уже темно. Улица была почти пуста и только какие то молодцы, закутанные в большие плащи, сидели у парадного крыльца. Джиованни они показались подозрительными. Но еще больше взволновался он, когда увидел другую пару таких же молодцов, так же таинственно закрывавшихся плащами.

— Опять фашисты! — угрюмо покачал головой Джиованни. — Уж не к старому ли Пьетро подбираются молодчики? Давно злы на него за то, что провел он стачку на фабриках Бонди. Надо поскорее предупредить его. Пусть уйдет черным ходом.

Знает Джиованни, как расправляются фашисты с рабочими. Ох, хорошо знает. И знает, что старому Пьетро все равно не миновать зла. Не сегодня, так завтра.

Он быстро вошел в дом.

__________

Старый Пьетро очень обрадовался. Он давно не видал товарища, а к маленькому Тонио относился, как к сыну. У него самого не было детей. Тонио редко приходил к старику. Цирк не такое дело, чтобы можно было свободно разгуливать. И когда приходил, для Пьетро был настоящий праздник.

Он давно уговаривал Джиованни взять сына из цирка, находя, что для мальчика это неподходящее занятие.

Но крепка была цирковая закваска в крови Джиованни и не представлял он, что кто нибудь из Бизарри — будь то мальчик, или девочка, могут жить вне цирка.

А Тонио?.

Тонио и любил свое дело и не любил. В цирке он родился, в цирке вырос, в цирке получил воспитание. Но знал он еще кое-что, кроме цирка. Он знал рабочие кварталы, знал оборванных, голодных малышей, знал нужду, слышал горячие речи, видел, как избивают рабочих черные-фашистские сотни.

И еще знал он, что где-то далеко, далеко, где очень холодно и никогда не бывает лета и нет ни цветов, ни фруктов — рабочие не боятся засыпать в своей кровати и дети их не дерутся из-за апельсиновой корки, выброшенной из окна дома какого-нибудь сеньора.

О, многое бы дал Тонио, чтобы посмотреть на этих детей!

__________

Старый Пьетро привлек к себе мальчика, но не успел еще открыть рот, как Джиованни быстро заговорил.

— Я думаю, старина, что у твоего дома ходят фашисты. Я думаю, старина, что тебе надо скрыться немедленно. И я думаю, что лучше бы тебе совсем выехать на время из Флоренции, потому что…

Что-то черное, широкое метнулось в двери, что-то черное, душное закрыло лицо Джиованни и град ударов посыпался на него.

Глухо как сквозь стену слышал он стоны, хрип… потом рванулся… но вдруг почувствовал сильную боль в правой руке.

Он снова рванулся… прежняя ловкость первоклассного гимнаста вернулась к нему. Быстрым движением выскользнул из-под плаща, наброшенного на него и связывавшего все его движения. Ударил одного навалившегося на него так, что тот свалился на пол

Второй молодец бросился ему под ноги, и Джиованни почувствовал сильную боль в ноге. Но несмотря на боль он нагнулся, приподнял за шиворот этого и вытолкнул его.

Третий сам бросил уже умиравшего Пьетро.

Когда бандиты очистили комнату, Джиованни первым долгом подумал о Тонио. Но мальчик был невредим, и они оба бросились к Пьетро.

— Пьетро, Пьетро, что они с тобой сделали?.

— Уезжай с Тонио. Уезжай подальше от всего этого. Уезжай в Россию.

Тонио до этого времени не раз видел, как умирают люди. В цирке этим не удивишь. Но они умирали на работе, от болезней, наконец, от старости, а тут избили… убили…

__________

Джиованни лежал и думал бы поскорее выбраться из Флоренции. Оставаться здесь после вчерашнего было, безумием. Каждую минуту могли прийти и тогда…

Но что делать? Без приглашения в другой цирк не поедешь, а если бы оно и было придется платить неустойку этому. А денег до бенефиса Тонио нет и неоткуда их достать.

Бенефис через два дня. И если через два дня ничего не случится, то он и Тонио смогут заплатить директору цирка сеньору Ленци и… правда, тогда у них останется столько, что едва можно будет выехать из Флоренции, но зато — свободны!..

Тонио вернулся поздно. Его много вызывали сегодня, много апплодировали и, если бенефис пройдет не менее удачно, все будет хорошо.

Правда, Тонио очень огорчила смерть старика и Джиованни немного боялся, что это подействует на мальчика, но Тонио слишком хорошо знал цирк — никаких волнений! Малейшая мысль о чем нибудь постороннем и номер в лучшем случае не удастся, ну а в худшем…

В работе Тонио, правда, не было так называемых «смертельных номеров», но она требовала безукоризненной точности и четкости.

__________

«Сегодня выступает в последний раз Тонио! Красный Тонио! Тонио Бизарри! Спешите все. Только одна гастроль. Только одна гастроль. Спешите, чтобы увидать небывалое чудо. Всемирно известное чудо. Только одна гастроль. Совершенно новая программа. Небывалые трюки».

__________

Проиграл оркестр. Проскакала наездница. Прошли обезьянки. Выступают двое рыжих.

Публика ждет Тонио.

Вот прошли комические акробаты. Вывел свою знаменитую «лошадь счетчика» сам директор цирка. Проходит номер жонглеров.

Публика ждет Тонио!

Оркестр играет что то веселое, очень веселое, от чего все приходят в восторг и похлопывают руками в такт музыке. Это выходной марш Тонио.

Похлопывание переходит в нетерпеливые аплодисменты и на арену вылетает огненно-красная фигурка.

— Браво Тонио, Тонио! Тонио! Браво! Бис!

Проделав несколько номеров, Тонио останавливается. Оркестр обрывает веселую музыку и переходит к глухому, тревожному барабанному бою.

Вся публика привстает.

Это идет самый интересный и самый опасный номер.

Тонио напрягается, вытягивается струной и вдруг…

— Прекратить!

Оркестр замирает на одной рокочущей струне.

Какая-то группа людей в черном, с масками на лице и значками на груди выскакивает из ложи.

Они перепрыгивают через головы и через барьеры и несутся на арену, потрясая револьверами.

— Долой Красного! Долой ненавистный нам цвет! Во Флоренции не может быть места красному цвету.

— Кровь за красный цвет! Кровавое платье тому, кто осмелится одеть красное.

__________

Никуда не годится Тонио. Совсем потерял себя. Ни одного номера сделать не может чисто. Совсем неладно с мальчиком. С голоду умирать придется.

Старый Джиованни никак не может понять, что с Тонио. Вот уже больше двух месяцев, как они в Германии. После той истории в цирке им удалось бежать и ускользнуть от рук фашистов, только благодаря невероятной панике, поднявшейся в цирке. С тех пор Тонио не сделал чисто ни одного номера.

Цирки, знавшие его успехи в Италии, охотно заключали с ним договор, но после первого же выступления так же охотно рвали его.

Маленький мальчик в черном костюме (с того времени Тонио ни разу не надевал свой обычный красный) проделывал такие же номера, на какие способны все дети циркачей.

Деньги таяли, и Джиованни просто не знал, что предпринять.

__________

— Как, в Россию? В эту страшную Россию, где актеры живут на какие-то гроши? Нет, нет, мы не поедем — говорили съезжавшиеся из разных стран в Германию к Гагенбеку, всемирному поставщику цирков, артисты.

— В Россию! В страну советов! В страну освобожденного труда! Ну, что же, там мы будем свободно трудиться и во сколько оценят наш труд, нам будет довольно. Правда, Тонио?

— В Россию! В Россию! — твердил Тонио. — В Россию, где детей не бьют за то, что они одевают красные костюмы! В Россию! В Россию!

__________

Тонио работает хорошо. Публика его любит. В особенности удачны бывают у Тонио номера во время детских утренников. Здесь Тонио показывает все лучшее, что знает.

Ему так хочется подойти поближе к этим веселым ребятам, так задорно смеющимся при каждом номере. Он жадно приглядывается к ним и не видит на их лицах утомленного и голодного выражения, каким пугали его еще в Италии, а потом в Германии.

Приходят по одиночке и группами: большими и маленькими.

Одиночки приходят с матерями. Каждый ребенок одет по своему. Эти смеются не всегда и хлопают только некоторым номерам. Они часто поднимают плач, капризничают, и их уводят домой.

Другие приходят группами. Они одеты все одинаково. Рассаживаются с шумом и смехом. Иногда поют песни. Смотрят жадно. Нравится им все. Они сидят до конца программы и видно, как им не хочется уходить. Потом уходят тоже не по одиночке, а парами, целым строем. Они часто ходят в конюшню, разглядывают зверей и говорят что-то на непонятном для Тонио языке.

Иногда такие группы приходят с барабаном. Они одеты в одноцветные, зеленые, или синие костюмчики и на шее у них повязаны красные галстуки.

Уходят они по барабану и по улицам ходят тоже под барабан.

Тонио знает, что это пионеры, дети рабочих, таких же рабочих, как в Италии. Старый Пьетро не раз рассказывал о них Тонио.

Они очень любят Тонио и всегда кричат ему браво!

Браво — Тонио понимает. Так и на родине ему кричали. Это значит, что Тонио им нравится.

И когда Тонио видит в рядах красные галстуки, он очень старается. Он делает самые трудные номера.

А после номера он подбегает к красным галстукам, долго глядит на них, потом кланяется им.

А те ему отвечают и хлопают много, много раз.

__________

Джиованни чувствует себя как дома. Он встретил здесь в Москве много итальянцев. Он бывает в рабочих клубах и присматривается ко всему.

Он видит, что ему много лгали о России. И он вспоминает своего старого друга Пьетро, который всегда говорил ему — поезжай, дружище, в Россию! Поезжай, повези своего мальчугана.

Прийдя домой, он много рассказывает Тонио и они вместе часто вспоминают, как тяжело живется рабочим в Италии.

Особенно часто Тонио вспоминает детей рабочих кварталов.

И хочется ему посмотреть русских детей не только в цирке, но у себя дома, в клубе, где они не только развлекаются, но, как знает Тонио, учатся и работают.

И много раз просит он, чтобы Джиованни свел его к пионерам!

Но Джиованни колеблется. Он боится, что ребята будут смеяться над мальчиком, не сумеющим разговаривать с ними.

Часто Джиованни и Тонио ходят по улицам. Они заходят в сады, заглядывают в парки.

Очень часто им попадаются стройные ряды пионеров, шагающих по улицам с песнями и барабанным боем.

И Тонио даже как-то ухитрился запомнить первые строки пионерской песни:

— Мы, пионеры, рабочих дети!

У него получается смешно и нескладно, но он очень доволен и хочет выучить все до конца.

__________

Один из коммунистов итальянцев, посетивший как-то раз цирк во время выступления Тонио, узнал в нем своего соотечественника.

Он прошел за кулисы и с тех пор стал часто захаживать к Джиованни. Мальчик ему понравился, и он часто вел с ним продолжительные беседы Однажды спросил он мальчика, как тому нравится Москва.

И когда узнал, что Тонио очень хочет посмотреть пионеров поближе, обещал его свести в пионерский клуб.

В назначенный Тонио день волновался еще с утра. Он приставал к отцу, спрашивал: скоро ли прийдет итальянец, посматривал ежеминутно на часы.

Отец никогда не видал мальчугана в таком возбуждении.

Цирковая жизнь воспитала мальчика так, что он никогда и ни перед чем не останавливался и ничем особенно не интересовался. Даже когда умер старый Пьетро, Тонио спокойно и хладнокровно выступал в цирке и ничем не проявил своего горя.

А Пьетро он очень любил.

И теперь отец знал, что в жизни мальчика наступил какой то переворот. Но к лучшему, или к худшему?

Он так много видал в жизни своей всяких переворотов, что предпочел бы, чтобы жизнь оставалась такой же, как и была, тихой и спокойной. Кусок хлеба есть, ну и ладно!

Клуб был очень велик и в нем в разных углах и разными группами копошились пионеры.

Кто писал лежа на брюхе газету. Кто выпиливал буквы для заголовка, кто читал. Большинство просто шумели, толкаясь от одной группы к другой. То и дело начинали песню, но обрывали, так как в другом углу запевали другую и ничего нельзя было разобрать.

Тонио и двое его спутников остановились в дверях.

Появление их, таких черномазых, черноволосых и черноглазых не могло не обратить на себя внимания ребят.

Кто работал, бросил работу и все обступили группу итальянцев, понемногу съуживая кольцо.

Итальянец-коммунист заговорил с ребятами и объяснил им, с трудом подбирая русские слова, кто такой Тонио и зачем пришел сюда.

Кое-кто из побывавших в цирке узнал его. По кругу пронесся шопот, и ребята продвинулись еще плотнее.

Они с интересом разглядывали мальчика, смотревшего на них с нескрываемым восторгом.

Наконец из группы пионеров кто-то выыступил вперед и обратился к Тонио. Тонио поглядел огромными глазами прямо в лицо говорившему, словно желая по губам узнать, что тот говорит.

Но ничего, конечно, не понял.

Тогда попытался он. Он протянул руки и, помогая себе ими, заговорил.

Ребята тоже, конечно, ничего не поняли. Тонио беспомощно обернулся.

Но ни отец, ни другой ничем не могли помочь его горю.

На его немой вопрос отец ответил ласковым пожатием руки.

Тогда Тонио еще раз оглядел тесное кольцо ребят в красном кольце галстуков и вдруг шагнул вперед и каким-то неуловимым, но властным жестом заставил ребят отступить назад.

Без толкотни и шума раздвинулся круг.

Тогда Тонио быстрым движением сбросил с себя пальто и перед изумленными ребятами на середину круга выскочила маленькая огненнокрасная фигурка.

__________

Все шире и шире раздвигается круг. Маленькая красная фигурка каким-то необычайно легким и упругим движением взлетает вверх. Переворачивается в воздухе. Раз! Еще раз!..

Скользит вдоль пола. Раз, раз, раз, раз — двенадцать раз подряд колесом.

Подзывает отца.

Миг — и Тонио взвивается вверх. Миг — и Тонио поворачивается в воздухе и снова стоит на отцовских плечах. Улыбается. Отец чуть наклоняется. Разбег и Тонио делает свой удивительный неподражаемый прыжок.

И снова, как острый язычок пламени, то свиваясь, то развиваясь перед восхищенными взглядами ребят показывает Тонио все свои лучшие номера.

Те номера, которые он ни разу, со дня своего бегства из Италии, нигде и ни перед кем не показывал.

— Браво! Браво! — надрываются орут ребята. И все проталкиваются вперед и каждый жмет руку счастливому и сияющему мальчику, маленькому Тонио, снова одевшему свой красный костюм — Красному Тонио.

КОЛЬКА БАНДИТ

I

И до чего же скучно стало в деревне. Ни тебе поиграть с ребятами, ни в лес, ни на речку. Схоронились по хатам, позакрывались, сидят, молчат!

Ску-учно!

Это вот с той поры, как красные, большевики то-есть, ушли.

А чего это «красные», Колька толком не знал. Вот Серега, брат старший, ушел с «красными». А отец и слышать о нем не хочет. Мать — она конечно плачет, да потихоньку от отца — прибьет!

— Чтоб духу его не было у нас — загремит отец на всю хату — к большевикам проклятым ушел… убью коли вернется, так ты, жинка, и знай.

И так страшен был батька, что Колька не сомневался, — Сереги живым в хату не войти.

А теперь Серега, парень он хоть и молодой да деловой, разумный. Все на деревне знают. Коли пошел с красными, значит знает куда.

Ничего не понимал Колька, только как прошли красные и деревня вся как-то притихла, словно вымерла, заскучал мальчуган, затосковал, сам не свой сделался.

Деревня притихла, а кругом разгоралось пламя. Уходили и приходили красные, по ночам поднималась жестокая пальба. Через деревню провозили раненых, проезжали скоро-скоро конные, иногда гремели по дороге тачанки с пулеметами, а то и пушка тяжело грохотала на ухабах.

Все это возбуждало мальчика, тянуло, манило туда, где так крепко стреляют, где так весело лупят на быстрых конях, где кипит настоящая живая жизнь.

А здесь ску-учно!

__________

Вот уже несколько ночей, как в хату Колькина отца собираются какие-то люди. Тут и свои мужики, и чужие в больших мохнатых шапках, надвинутых на самые носы.

Приходили они поодиночке, начинали разговор с хозяйских дел. Потом хата наполнилась, и разговор становился загадочным и интересным, но тогда отец угонял Кольку

В другое время Колька не прочь был пошататься с приятелем ночь-другую. Шел к Ваньке, Опанасову сыну, отправлялись на речку, на мельницу. Рыбу удили, уху варили. Сказки страшные рассказывали. Да мало ли у ребят дела на воле. Только дорваться до воли!

Думал было и сейчас так сделать, да не вышло. Толкнулся было Колька к приятелю своему лучшему — Ваньке, — да… отворилась дверь и старый Опанас сурово заявил:

— Уходи! уходи подальше! нечего у нас по ночам делать. И добавил, захлопывая перед Колькой дверь:

— Еще пропадешь тут ни за что с твоим батькой, да с его другами-приятелями.

Ух! и обидно же стало Кольке. Рванулся к двери, заколотил в нее руками и ногами да все, что слышал про Опанаса от отца, выкрикнул звонко и злобно:

— Большевик проклятый! Красный дьявол! чтоб тебе сдохнуть!

Ничего не ответила хата и злоба и обида Колькина выдохлись с этим криком…

С той поры еще больше затосковал Колька.

__________

Хата Никифора Глущенко, Колькина отца, стоит у самой околицы. Глаза лупит на шлях, зад воротит к деревне.

Недаром шутили крестьяне, что, мол, как хата, так и сам Глущенко, от деревни морду воротит — с деревенской беднотой знаться не хочет. Оно и правда. Богат был мужик и как все богатеи — кулак прижимистый, богомольный крепко и к начальству маслом лезет.

Хорошо стоит хата, не видать и не слыхать, как собираются дорогие гости, верные слуги атамана Ивана Лыхо.

А атаман Лыхо — верный слуга атамана Тютюника, и войск у этого Тютюника две тысячи. А атаман Тютюник верный слуга атаману Петлюре. Атаман же Петлюра голова над всей Украиной и войск у него сорок сороков! И идет он освобождать украинский народ от проклятых большевиков.

Так говорила по углам деревня, да не так оно было на самом деле.

Голова всей Украины — Петлюра поднимал восстание против Советской власти. Деньги на это получал из-за границы от французских бар, которые спали и думали, как бы это им проклятую Советскую Россию уничтожить.

Собирал вокруг себя Петлюра младших атаманов, давал им французские деньги, те скликали к себе дезертиров, жуликов, бандитов, всех кому пограбить, да покуражиться хотелось.

Младшие атаманы денег своим помощникам уже не платили, живите, мол, как знаете. И собирали младшие атаманы Лыхо да Кныши небольшие банды, обещая им богатую наживу, грабежи, погромы и разгул.

И шли из темных деревень темные люди на эту приманку.

И гуляли бандиты по всей Украине, грабили, резали, насильничали во славу батьки Петлюры! За освобождение родной Украины!

Вот такая-то и была правда и такие-то люди собирались по ночам в хату Колькина отца.

__________

К этой ночи шли большие приготовления. Пеклись пироги, доставали из погреба самый лучший старый самогон-сахарный. Убирали хату, как перед большим праздником.

Колька вертелся тут же, твердо решив не уходить из хаты в эту ночь.

Ночью, когда хата набилась до отказу, отворилась дверь и вошел неведомый человек. Одет богато, росту большого, глаза, что угли горячие, голос — ровно из бочки. И оружием обвешен кругом.

Как вошел — все поклонились низко, а Колькин отец взял гостя под руки и повел в красный угол.

Колька, спрятавшись за широкими спинами гостей, аж рот раскрыл от удивления! И не так на самого атамана (а то был атаман Лыхо), как на диковинное оружие его. И в самое сердце поразила его — винтовка. Не винтовка, ну не больше пистолета старого, словом обрез бандитский.

И до того полюбился Кольке обрез, что, позабыв про отца, вышел он из-за спин, подошел к страшному атаману и, положив руку на обрез, молящим голосом произнес:

— Дай!

Страшный атаман, захохотав во всю глотку, вынул обрез и дал Кольке.

Колька крепко ухватил руками обрез и повернулся было, чтобы дать ходу. Грозный голос Лыха остановил его.

— Ты куда это, паскуда? С моим винтом да текать? На што ты его просил?

— Воевать пойду — ответил дрогнувшим голосом Колька — стрелять буду.

Хохот гостей потряс всю хату.

— Воевать? стрелять? — все громче закатывался атаман. — Да тебе сколько годов?

— 13 — ответил за Кольку отец и хотел было вытолкнуть сына за дверь, но атаман остановил его.

— Погоди ты!

И обращаясь к Кольке:

— Так воевать говоришь? Добре. А я как раз себе боевых ребят подбираю. Пойдешь ко мне? Вместе воевать будем.

— А обрез не возьмешь? — проговорил уже совсем осмелевший Крлька.

— Не возьму! Твой будет!

— Пойду.

Весь красный от восхищения и смущения, пулей вылетел Колька из хаты, чтобы посмотреть на свободе обрез. Свой обрез!

II

Далеко, далеко — в самой чаще леса — расположилась банда батьки Лыха.

Через болота протоптаны тропы — нет другого пути! И не добраться некому до становища.

Ничего не боятся бандиты. Песни поют, гармоникой забавляются. По вечерам костры разжигают, рекой самогон льется, звенят удалые песни, идет дележка награбленного.

А когда надоест хорониться в темной чаще, выведет их батька Лыхо на широкую дорогу и пойдут гулять во всю удалые сынки.

Тут не соскучишься.

Колька вот уже вторую неделю, как живет в атамановой землянке. Крепко любит его атаман, никому в обиду не дает. Оно, правда, трудно Кольку обидеть — враз пальнет из обреза своего.

— Храбрый вояка будет — говорит атаман. — Вот помру я, — так будет у вас атаманом сынок мой богоданный. Не хуже меня, даром что ростом не вышел.

И Колька, с любовью глядя на огромную фигуру Лыха, тихонько вздыхает.

— Где уж ему! Хоть бы чем-нибудь на батьку походить. Да где там! Ни в жисть!

__________

Атаман Лыхо представляется мальчику самым храбрым из всех, кого он видал, самым сильным, и самым справедливым. На дурное не пойдет батька. Никогда. Лучше помрет. И Колька дает себе слово, как вырастет — стать таким же.

А уж как полюбился атаману мальчик и сказать нельзя. То ли сына своего вспомнил (умер он трех лет от роду), то ли за любовь Колькину к нему, к атаману, то ли за смелость да удальство.

Куда едет — берет с собой. Стрелять учит, верхом ездить учит. Смотрит за ним, как нянька. Даже штаны зашивал Колькины, только ночью, чтоб никто не видал.

__________

Долго ли стоять удалым сынкам на одном месте? Руки зачесались, зубы разгорелись, больше силы терпеть.

А атаману того и надо. Время выдержал — готовы молодцы. Можно и двинуть.

И под веселые песни, свист, ругань, стрельбу выезжает на работу банда батьки Лыха.

III

— И когда ж этому конец будет? Едешь, едешь, как за ветром и поймать никак нельзя. И что это, товарищ политрук, объясни ты мне, за бандита такая? Никак в толк не возьму. Сами крестьяне, из крестьян вышедши, а против советской власти идут, которая тоже за крестьян горой стоит. Никак не пойму.

— Понять немудрено — отвечает политрук красноармейцу. Ну, братва, придвигайся ближе, сейчас расскажу, что за банда такая. Петро, поглядывай за картошкой!

У костра собралась группа красноармейцев. По их усталым, измученным, давно не мытым лицам видно, что не легко достается им эта бесконечная погоня за бандой.

И правду сказать, с кем только не бился славный полк N-ской кавалерийской дивизии 1-й Конной Армии.

С Мамонтовым, с генералом Деникиным, поляков бил, Врангеля — барона загнал в трубу, и вот теперь с бандами.

И самое тяжкое — бандиты. Куда с ними воевать. Они в бой не выйдут. Все по лесам прячутся, да из-за угла норовят.

Отдохнуть бы после похода на поляков, да на Врангеля, дак вот нет. Проклятый бандит покою не дает. И не то, чтобы он Красную Армию тревожил, нет, он мирному населению покоя не дает. Разбойничает, грабит. Села сжигает, которые за советскую власть, погромы устраивает, железные дороги портит, страну разоряет.

— Д-да, — протянул немолодой уже красноармеец, казак донской, рубака лихой — да, аж сердце болит на такое глядя. Ты за им, он от тебя, ты за им, он от тебя. И нет того, чтобы в честном бою схватиться.

— Да куды им, они и шашкой-то не владеют. У нас один казачина их пятнадцать в дыру вгонит.

— Ну, братва, ложки вынимай: картошка поспела.

— Да не больно-то разъедайся, а то скоро и «по коням».

— В карманы картошку напихаем, коли не успеем.

— Да бандитов заместо пуль забросаем. Густой хохот покрыл слова говорившего.

— Теперь-то смешки, как у костра сидим, да картошку шамаем, а как по пять суток не останавливаясь шпарим, так всех родных помянешь.

— Ну ты, не ворчи, сам знаешь, что надо.

— Да надо-то, надо, да только обидно больно, что за таким барахлом силы тратишь, гоняясь.

— Барахло-то оно барахло, да сколько в ем пакости. Ты вон смотри, что они на своем пути оставляют. Деревни разорены, крестьянство нищает, последнюю лошадь отбирают. А кто из крестьян нас когда хорошо принимал, тех и вовсе бьют. Вредная нация, что и говорить.

— И кто это ими верховодит, хотел бы я знать? Кабы поймать, ну уж и задал бы я жару.

— М-молодой еще. Не знаешь? Батька Махно. Он всему голова.

— Вот бы встретиться!

— Ну и встретимся, дурья ты голова? Ну и что?

— Убью я его.

— Ну, убьешь, а на его месте другие станут. Тут, брат, дело посерьезнее. Думаешь, они на себя работают? Грабежами, да погромами живут? Нет, братишка, не так. Они на это дело деньги получают.

— На грабежи-то?

— Да вот в том-то и дело, что не на грабежи. На то, чтобы крестьянство мутить, против советской власти восстанавливать. Вот на что. А грабежи что? Грабежи приманка

— Вот оно что, а я думал… да кто ж им деньги-то дает?

— Кто? Да буржуи дают, вот кто. Враги наши.

— Наши буржуи, русские?

— И русские и французские, и мериканские — всякие.

— Все едино одна сволочь, — вставил до сих пор молчавший командир эскадрона.

И прибавил, поднимаясь с сырой земли.

— Вот теперь и нам полегче станет. Крестьянство понимать стало, что за бандит такой, и нам помогает.

— Ну, не все помогают. Есть которые и прячут оружие для них, и шпионами у них, и самих бандитов укрывают — возразил политрук.

— Так то кулаки только. Одна рука…

— По к-о-оням, — прорезая тишину украинской ночи, грянуло…

— По к-о-оням, — перекатилось по всей стоянке.

И вмиг все засуетилось, забегало, засверкало шашками, забренчало винтовками.

Затарахтели тачанки с пулеметами.

Проскрипели повозки с тяжелым орудием.

Легкие кони рванулись… полетели шагов пятнадцать, и сдерживаемые сильными и умелыми руками выровнялись в стройные колоны, по четыре в ряд.

Полк двинулся за бандитами.

IV

Местечко Радимов, как и большинство украинских местечек, маленькое, тихое, до железной дороги 25 верст. Население все больше евреи, мелкие торговцы да беднота.

Вот уже несколько месяцев как и жить не живут и дышать не дышат несчастные жители. Кругом, все суживая кольцо, идет резня, погром. И ждет с часу на час ужасных гостей Радимов.

Каждый раз, как доходят слухи до Радимова о том, что близко банда, мигом запираются лавки, заколачиваются двери, лезут евреи в погреба да на чердаки. Да куда там! Разве поможет? И знают они, что от бандитов не помогут никакие запоры и от того так безнадежно качают головами старики. Они уже не раз переживали погромы.

__________

— Куды едем, батька? — спрашивал ежеминутно Колька.

— Воевать едем.

— Воевать? — Колька аж подпрыгнул на седле от радости. — А с кем?

— С кем, с кем! Известно с кем. С врагами.

— А пушки у нас есть?

— И без пушек хороши будем — смеется атаман. — Обрезы да ножики не хуже работают.

Хоть и досадно Кольке, что нет пушек, ну да уж все равно! И так интересно.

__________

Темной ночью подошли к сонному местечку бандиты. Тихо подошли. И вдруг… словно вихрь какой поднялся и разметал по всему Радимову черные страшные тени.

Тени бросились к домам, лавкам и разом все заголосило, завыло в один страшный голос.

Крики прорывались сквозь стрельбу и треск разбиваемых дверей. Они росли, ширились, и, наконец, над местечком повис один мучительный, страшный вопль.

Из разбитых окон и дверей выбрасывали вороха вещей, а иногда и людей. Людей принимали на нож, на штык, на что попало.

Врываясь в дом, бросались к сундукам, шкапам, запихивали за пазухи, в широченные штаны, а у кого были — и в мешки награбленное. Потом переходили в другой дом. То, что грабили раньше, бросали, брали новое, оттуда шли в третий, чтобы бросить награбленное во втором и так без конца.

Сначала просто убивали, кто ножом, кто прикладом. Потом этого стало мало. Опьяневшие от крови бандиты отрезали носы, уши, выкалывали глаза.

__________

Когда все было кончено, то есть когда в местечке не осталось ни одного неискалеченного и неограбленного еврея — славный атаман и его ближайшие помощники бросились к ведрам самогона.

— Слава атаману! Слава Украине! Хорошо поработали.

— Уж и лыхо пришлось проклятым жидюгам от нашего Лыха.

— Слава атаману! Слава Лыхо!

И с хохотом вспоминали «сынки» свои подвиги.

Нахохотавшись и напившись вдоволь, Лыхо вспомнил про Кольку.

— Ну, сынок, что-ж ты як та чорна хмара? Эх, ты, вояка. А еще хвалился, что воевать пойдешь.

— Не война это! Какая это война? Где враги? Какие это враги? Не нужно мне такой войны. Не хочу!!!

Атаман выкатил глаза и чуть не задохся от хохота.

— Ох уморил, сынок! Ну, и уморил. Какая ж тебе еще война? Жиды — он крепко стукнул кулачищем по столу — жиды — они враги наши. Они Христа продали, а теперь Украину нашу ридну большевикам проклятым продают… продают сукины сыны… про… и атаман заплакал пьяными слезами… продают неньку нашу…

Первый раз увидал Колька, как плачет страшный атаман.

__________

Вскарабкавшись на печь, Колька наглухо закрылся тулупом. Что-то тяжелое, непонятное навалилось на него и душило. Мысли путались в усталой голове. Перед глазами стояли картины дикого разгула, проплывали пятна крови, страшный стон, казалось, еще висел над местечком.

Но смывали и заглушали все слезы атамана Лыхо!

__________

Трое красноармейцев разведчиков вот уже седьмой день едут по пятам бандитов. Эскадрон идет позади. Останавливается в разгромленных местечках, помогает несчастному населению. Задерживается эскадрон.

А банда все идет и идет вперед, оставляя за собой кровавые следы.

Разведчики не упускают банды из виду.

— Было б не трое нас, а пятнадцать, захватили бы эту погань.

— Голыми руками! — хвалится самый молодой и горячий.

— Ну, голыми не голыми, а пятнадцать наших на их полсотни в самый раз было бы.

— Ну, а пока не пори горячку, братишка, а то как бы нас голыми руками не захватили. Неравно с пьяных глаз назад повернут.

__________

Суд разделали в полном виде. Посреди, на награбленных цветных перинах, крытых коврами, восседал сам судья — батька Лыхо. По бокам, с обнаженными шашками, стояли двое. Груди у них были голые. У одного через плечо повязан женский шарф с разводами, у другого накинута женская шелковая кофта, а на голове цилиндр. Остальные, разодеты кто во что, стояли полукругом.

Колька сидел у ног атамана и с нетерпением ждал, что будет дальше.

— Ввести! — махнул рукой Лыхо.

Трое совершенно голых, изрядно избитых хлопца встали перед ним.

Трое красноармейцев разведчиков попали в руки бандитов.

Вдруг средний поднял голову и…

Колька рванулся с места:

— Серега, Серега, братишка родной.

Сергей остолбенел.

— Братишка, Колька! да как ты попал к этим бандитам?

— Пришел, Сергей? Пришел? Я давно тебя ждал. Скучал. Думал встречу где, так сюда переманю. Теперь вместе будем, Серега! Теперь не уйдешь больше.

Кто-то в толпе захохотал:

— Небось! теперь не уйдет!

Лыхо нахмурился. Дело принимало неприятный оборот. С одной стороны брат Кольки, а с другой он же и красноармеец…

— Серега? Где ж твоя одежда? Пойдем со мной, достану. Одежи у нас много.

И Колька тянул за собой брата.

Лыхо решился.

— Брось, Колька, не твое тут дело! Уходи, говорю, будет тебе брат твой. Не упустим, не уйдет. И одежу дадим… мочальную.

Захохотали бандиты. Ну и батька! Как вжарит!..

— Уйди, браток — тихо, но твердо сказал Сергей и наклонившись, поцеловал Кольку.

— Смотри же, батька — кричал упиравшийся Колька — Серегу, брата моего, не обидь, смотри же!

__________

Затихает хохот. Маленький, весь заросший косматыми рыжими волосами, подходит к беспомощным пленным писарь бандитского штаба, черным углем рисует на груди и на лбу каждого звезду.

Рвутся красноармейцы, знают, что ждет их мука страшная, но навалились на них восьмеро дюжих бандитов, крепко держат.

Не уйти!

Встает атаман Лыхо, вынимает острый свой нож, пробует на пальце. Подходит к первому бойцу и… медленно погружает нож в тело.

Две кровавые звезды на груди и на лбу. Десять лучей роняют алые капли.

Молчит боец — стиснул зубы.

И вот уже ко второму, среднему подходит атаман Лыхо, нож к груди его приставляет и…

Хорошо стреляет обрез. Ясные у Кольки глаза, твердая рука!

Охнуть не успел атаман Лыхо — второй и любимый Колькин батька.

ШПИОН

От штаба полка до бригады было не более трех верст. Версты две дорога шла полем и солнце немилосердно жгло спину двух верховых красноармейцев. Затем начинался лес.

В лесу было прохладно, пахло смолой и грибами.

Вспотевшие лошади пошли тише.

— Ну, и жарища сегодня, — сказал военком полка, снимая буденовку и вытирая пот со лба — надо было пораньше выехать, а то в самую жару понесли черти.

— Без дела и черт не понес бы — ответил второй.

— Ну, теперь и закурить можно. Закурим, а? Табак есть?

— Как не быть. Табак важный. Сегодня, как приехали в деревню, сейчас пошел на разведку и у одного хозяина на соль выменял.

Оба всадника не спеша стали закуривать толстые папиросы. Ехавший немного впереди на белой маленькой лошадке мальчишка, лет двенадцати, обернулся и серьезно сказал:

— Какой ни есть табак, а махорка лучше. Махорку я больше уважаю.

Военком полка и второй красноармеец расхохотались.

— Ишь ты — малыш, а туда же — разговаривает! У-ва-жа-ю, — и военком ловко нахлобучил и без того огромную для маленькой головы буденовку на самый нос мальчика.

Тот покраснел до слез, насупился и, очевидно, крепко обидевшись хлестнул лошадь и поскакал вперед.

— Не любит Ванюшка, когда его малышем называют, сердится — улыбнулся военком.

— Как он к нам в полк то попал, такой малыш?

— С отцом приехал. Отец его старый казак, боец нашего полка был.

— А теперь где он?

— Погиб. Храбрый боец был. Орден Красного Знамени имел. Получил бы и второй, да вот не вышло. Как сейчас помню. Шли мы к Новограду; легко шли с песнями. Подошли так саженей на сто. Глядим — речка. И не маленькая, а широкая, бурная. И ни моста, ни плотов, ни лодок. Все за собой поляки разрушили. Наш то берег низкий, а их крутой. Нам ни черта не видать, а полякам нас видно, как на тарелке. Тут то и вызвался Ванюшкин отец переплыть и пробраться к полякам. Поплыл он. Ночь темная — не видать его совсем. Прождали мы его час, два — нет; на третьем часе тревога взяла. Только светать стало, а он тут, как тут. Все разузнал, как и что. И как только поляки не заметили. А утром, когда шли мы в атаку, он первый поплыл и первым же был убит. Очень его бойцы любили. Ну, вот и остался у нас мальчишка его, Ванюшка. Хотели было домой отослать — куда там. Отец мой погиб здесь, так я за него останусь.

— И в боях участвовал?

— И в боях побывал. Такой случай был. Брали мы деревушку одну. Деревня сама то дрянь, да стояла как то, на манер крепости. Никак, ни с какого бока не подступиться. Так что же ты думаешь? Ваня наш, как увидел, что бойцы призадумались, выехал вперед и давай на своем белом Ваське танцевать перед самым носом у поляков. И песни поет. Ну, бойцам совестно стало. В три минуты деревня была нашей.

— Да, парнишка боевой, что и говорить, да вот нехорошо только, что не учится, теперь бы самое время ему было. Курить вот выучился. Ругается.

Белая лошадь, ушедшая далеко вперед, вдруг остановилась. Видно было, как Ваня слез с нее и наклонился над чем-то.

Когда отставшие поравнялись с Ваней, они увидали на земле у дороги маленького оборванного мальчугана. Он сидел, качаясь из стороны в сторону, и горько плакал, размазывая грязь по лицу.

Ваня стоял возле него и, напустив на себя взрослый и серьезный вид, уговаривал:

— Да ты перестань реветь то, размазня. Ну! Перестань реветь, а то толку от тебя не добьешься.

Мальчуган не слушал. Он что-то быстро говорил и сквозь рыдания долетали только отдельные слова:

— Ой, ой, ой!.. мамку убили!.. тату убили!.. ой, ой, ой! на кого меня покинули… ой, мамка моя!

Он так плакал, так жалостно стонал, что оба бойца тоже слезли с коней и, подойдя к мальчику, пытались его успокоить и разузнать в чем дело.

После долгих уговоров и распросов вот что он рассказал:

Он сын галицийского крестьянина, зовут его Янеком. Жил в деревне с отцом и матерью и двумя маленькими сестренками. Два дня тому назад пришли в деревню поляки, зашли в хату ночевать. Попросили есть. Мамка стала вынимать из печи, а тату не давал. Кричал на поляков. Поляки тату постреляли, а потом и мамку. Янек за печь схоронился в тряпье старом. Как пришла ночь, Янек тихонько за дверь. Выскочил и пустился бежать во всю. Бежал целый день, все полем, пока в лес не прибежал. Два дня не ел ничего. И дальше итти не может, а хоть бы и мог, не знает куда.

Вот что рассказал оборванный, плачущий мальчуган.

Военком, не долго думая, приподнял его с земли и посадил перед собой на седло.

__________

В штабе бригады пришлось пробыть до вечера. Мальчика сдали в хозяйственную часть. Там его накормили, обмыли, разыскали где-то большущие сапоги, рубашку. И к вечеру, когда военком полка зашел посмотреть на парнишку, тот был неузнаваем.

Он уже не плакал, а толково со всеми подробностями рассказывал окружающим его бойцам, как пришли поляки, как стреляли в тату и убили мамку, как он бежал.

Бойцы, кто лежа на траве, кто стоя, слушали и только иногда сжимали крепче шашки, да покручивали лихие усы.

__________

В боях, да в переходах забыли как-то про мальчишку. Никто не смотрел за ним — не до того было.

Только Ванюшка не забывал, приезжая в штаб бригады, справиться о Янеке, разыскать его, посмотреть, что он делает.

Как-то раз, вернувшись поздно из одной такой поездки, Ваня подъехал прямо к хате военкома и, спрыгнув с коня, постучал в окошко.

Было уже далеко за полночь и военком собирался спать.

— Товарищ военком, по важному делу, разреши войти.

— Ванюшка, ты? По какому это важному делу по ночам тебя черти носят? Или может из бригады что важное есть?

Ваня присел на кончик кровати и торопливо зашептал.

— Так что, товарищ военком, дело неладно. Мальчик Янек, тот, кого мы в лесу нашли, помните еще про поляков рассказывал — так он — шпион, польский шпион!

Военком от удивления даже подпрыгнул на кровати.

— Да что ты говоришь? У него же поляки родителей убили, чуть его самого не укоцали? Не может быть? С чего это ты взял?

— А вот с чего. Я за ним давно приглядываю. Спервоначалу показался он мне хороший и боевой. Я и думал — будет товарищ мне. Ну, вот, ночевали мы раз вместе. Я не спал долго. Только стал было засыпать, слышу свистит кто-то. Янек мой встает и тихонько выходит. Потом, слышу, выводит лошадь. Что бы это было, думаю? А самому и думка в голову не идет, что шпион. Так, думаю, верно на хорошем коне думал поездить. Вот ночью и вывел потихоньку. Часа через три вернулся. Я его спрашиваю — куда ездил? А он испугался, видать, и стал путать: то говорит так проехаться хотел, то за картошкой, а картошки то не привез, да и мешка не взял. Ну, полегли мы снова. А на утро на том месте, где он спал, я нашел вот эту бумажку.

Ваня порылся в кармане и протянул военкому смятую бумажку.

Почти все буквы были затерты, но все таки можно было разобрать, что написано не по русски. В конце только с большим трудом можно было разобрать написанное большими буквами: «Поручик Вацлав Потоцкий» и больше ничего.

Военком повертел бумажку в руках, зажег спичку, посмотрел на огонь, но на бумаге ничего нельзя было прочесть.

Ваня встал с кровати и сказал:

— Дозвольте мне, товарищ военком, поехать в штаб бригады и посмотреть за Янеком. Я уж все узнаю, и, если шпион…

— Что ж, поезжай, сказал военком, все еще пытаясь что-нибудь разобрать в подозрительной бумажке.

__________

Ваня ездил со штабом бригады уже больше недели и все никак не мог проследить, куда ночью уезжает Янек.

А Янек уезжал часто. Как становились на ночевку в деревню, или село, на другую ночь Янек седлал лошадь и уезжал.

На все вопросы Ванюшки отвечал, что едет то за картошкой, то за табаком, то за салом.

И, действительно, чего нибудь да привезет. С пустыми руками не возвращался.

И так это он все просто делал, что если бы не записка найденная, Ваня на этом бы успокоился.

Раз ночью спали они вместе в клуне — сарай такой с сеном. Еще вечером Ваня заметил, что Янек как то не в себе, не то волнуется, не то в думку ему тяжелое запало. А в общем что-то не совсем ладное с ним.

— Ну, уж сегодня не миновать, поедет Янек — решил Ваня. Узнаю, что бы ни случилось, узнаю, куда это он ездит, какие такие дела по ночам мастерит.

И точно. Не прошло и пол часа, как Янек встал, перешел на ту сторону, где стояли лошади, вывел одну и заседлал.

Тихонько за ним и Ваня. Но как тут быть? Взять лошадь — услышит — пропало дело.

— Будь что будет, побегу за ним на своих, на двоих, — решил Ванюха, и как только Янек выехал, побежал за ним, прячась в тени хат.

Сначала лошадь шла так тихо, что ему и не пришлось бежать.

Но вот и последняя хата. А за ней открытое поле.

Выехав за околицу, Янек на минуту остановил лошадь, привстал на стременах и обернулся.

Ваня как заяц прыгнул в густую высокую рожь.

Не заметив ничего подозрительного, Янек как то дико гикнул, и лошадь понеслась карьером.

Теперь уже Ванюхино дело было совсем плохо. Он сидел во ржи и соображал:

— Если побегу за ним, все равно не догоню. Лучше вернусь в штаб, возьму свою лошадь и поеду по этой же дороге. Может и попаду куда надо.

Не теряя времени, Ваня выбрался из ржи. Не прошло и десяти минут, как он вернулся уже верхом на то самое место, где прятался от Янека.

Он так же, как и Янек, привстал, осмотрелся: впереди шла между полями ровная прямая дорога.

Ночь была теплая, звездная, набегал легкий ветерок. Во ржи что-то трещало, свистело, жужжало. Отчаянно квакали где-то лягушки.

Ваня прислушивался к каждому звуку в надежде услышать топот лошади Янека.

Широкая дорога вдруг оборвалась и от нее в обе стороны пошли две узкие дорожки.

Ваня остановил лошадь.

— Вот дал задачу, проклятый хлопец! Куда же мне ехать, направо или налево? Белый Васька тоже как будто бы раздумывал над этим вопросом. Он тянул морду, легонько пофыркивал, прислушивался и вдруг решительно повернул налево и мелкой рысцой побежал вперед.

— Ой и буду я дурак, если он не чует Маруськины следы. Янек на Маруське поехал — подумал Ваня и уже вслух сказал, обращаясь к лошади:

— Дам Васек хлеба, если верно везешь. Слышишь, Васек, дам завтра хлеба с сахаром!

Васька в ответ только мотнул головой и понес еще быстрее.

Вдалеке показался маленький лесок. Он маячил темно-серой тучей из-за тумана, поднимавшегося с земли.

Ваня слез, вынул из седельного мешка две тряпки и обернул ими копыта лошади. Потом тщательно осмотрел наган.

Неслышно ступая окутанными ногами лошадь домчала его до самой опушки леса. Ваня снова слез, прошел несколько шагов, остановился, привязал Ваську к дереву и сам двинулся в чащу, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

Вдруг, прямо перед ним, сквозь густую заросль орешника блеснул огонек и чей-то грубый голос крепко выругался по польски.

В первую минуту храбрый мальчишка растерялся.

Он хотел было повернуть обратно, как вдруг услыхал тоненький, певучий и удивительно знакомый голосок.

Этот голос разом остановил его. Это говорил Янек.

Последние сомнения исчезли: Янек имеет связь с поляками. Янек польский шпион.

Ваня смело шагнул вперед и, раздвинув густые ветви орешника, увидал группу больших людей и перед ними маленького, маленького человечка.

Большие люди, — Ваня хорошо знал этих толстых раскормленных самодовольных людей — польские офицеры, а маленький, Ваня тоже хорошо знал его, маленький человечек — Янек.

Янек что-то говорил и вертел в руках шапку.

Один из поляков резко вырвал из рук Янека шапку и, рванув подкладку, вытащил сложенный белый листок.

Развернув его, он засветил маленький фонарик и с трудом разбирая русские слова прочел:

«Приказ №… по Н — ской кавалерийской дивизии»…

— Добже — сказал он, сворачивая бумагу и не читая дальше, — Молодец — и наклонившись к самому лицу Янека, что-то зашептал.

Не слыша больше ничего Ваня опустил ветки и отошел в сторону. Кулаки его сжимались. Он то хватался за наган, то опускал его.

Наконец, он тряхнул головой и решительно направился к тому месту, где был привязан Васька.

Рассчет его был верен.

Не прошло и пяти минут, как он увидел Янека, осторожно выводившего из лесу свою Маруську.

Как кошка подскочил Ваня к Янеку и не успел тот занести ногу в стремя, сбил его на землю, заткнул рот буденовкой, занес руку для удара. Но не ударил рукой, а ударил словами:

— Гадина ты! И бить тебя не могу — рук не хочу пачкать. Гадина ты и предатель. Сам крестьянин — своих же продаешь врагу.

Янек лежал придавленный коленом Вани и только тихонько стонал:

— Ой пусти… ой, рука!

__________

Утром весь штаб выбежал на улицу, чтобы посмотреть на диковинное зрелище.

Серьезный и вместе с тем гордый ехал Ванька на своем белом Ваське, а сбоку с завязанными руками, накрепко прикрученный к седлу, мотался бледный Янек.

Подошедший командир бригады приказал Ване итти в штаб вместе со своим пленным.

__________

— Ну, а теперь, Ванюха, развяжи ка этого молодца, да проси у него прощения за то, что обидел ни за что, ни про что. Он храбрый мальчик и ездил к полякам по нашему поручению. И приказ, который он передал полякам, был фальшивый — мы его сами делали, чтоб с толку сбить врага.

Понял теперь в чем дело?

Ваня стоял, низко опустив голову.

— Ну, чего ж ты? Он на тебя не обижается. Хоть и намучил ты его здорово, но не из-за озорства, а хотел делу пользу принести. Так ведь?

И командир поднял голову Вани.

И когда смущенный и растерянный Ваня закрасневшись протянул руку «шпиону», командир весело продолжал:

— Ты не горюй, парень, что шпион твой не шпионом оказался. Ты свое дело сделал и смелости у тебя никто не отнимает.

И привлекая обоих мальчиков к себе, добавил:

— Оба вы одинаково храбрые и хорошие ребята.

Content

Лариса Ларина
Трое

ТОНИО КРАСНЫЙ

КОЛЬКА БАНДИТ

I

II

III

IV

ШПИОН