Володарская Ольга Анатольевна

О чем молчит ветер

Ольга Володарская

О чем молчит ветер

Часть первая

Глава 1

Грачев любил городок, в котором родился и вырос. Тихий, чистый, очень живописный Приреченск — в нем была особенная, интеллигентная провинциальность. Наверное, потому что рядом с ним находился дачный поселок «Лира», в котором участки давали деятелям искусства не первого эшелона — элита обитала в ближайшем Подмосковье, а их городок находился в ста километрах от столицы. Художники, писатели, режиссеры, мультипликаторы были его частыми гостями. И они не только отоваривались там в магазинах, отправляли письма с почты, посещали дом быта, но принимали участие в жизни Приреченска: организовывали творческие встречи, конкурсы художественной самодеятельности, рисунков на асфальте, помогали с благоустройством парка. И так на протяжении нескольких десятилетий. Многие из тех, кто ушел на покой, осели в «Лире» и стали своими для приреченцев. Например, скульптор Васильев. Когда-то он ваял статуи коммунистических вождей, а на пенсии увлекся изготовлением деревянных фигур и украсил ими Дом культуры. Или взять заведующую городской библиотекой, Эмму Власовну. В семидесятых годах прошлого века сборники ее стихов продавались во всех книжных магазинах СССР. Директором же музыкальной школы был композитор Вайцеховский, автор нескольких парадных маршей.

Грачев застал только Эмму. Но скульптуры Васильева видел, они до сих пор стояли в Доме культуры. А о Вайцеховском с восторгом рассказывала мама, окончившая музыкалку по классу баяна. Участком композитора сейчас владел главврач районной больницы. Соседние участки тоже были проданы людям, далеким от искусства. Ко всему, в Приреченске построили еще один завод по производству керамики, и появилось много пришлых, но городок все равно сохранил свою интеллигентность. Мама Грачева считала, что он так напитался культурой, что к нему грязь не липнет…

— Товарищ майор, — услышал Грачев оклик и обернулся. К нему быстро шагал старший лейтенант Константин Пыжов. Худенький, белобрысый, издали он походил на подростка. В его руке был зажат рабочий планшет.

— Я весь внимание, Костя.

— Личность погибшей опознана.

— Так быстро? — подивился Грачев. — При ней ни документов, ни телефона…

— Ее узнал водитель труповозки Димон, они когда-то соседями были. — И Костя передал планшет Грачеву.

— Эскина Кира Анатольевна, 1982 года рождения, — прочел тот. — Знакомая фамилия, но не женщина.

— Она сразу после школы в Москву переехала. Там и жила до недавнего времени.

— Когда вернулась?

— Димон точно не знает, но неделю назад столкнулся с Кирой на площадке, когда родителей навещал. Сказал, выглядела плохо. И была будто не в себе.

— А спустя семь дней мы находим ее тело у подножия старой водонапорной башни, — и Грачев глянул на нее, возвышающуюся над поросшим ивняком берегом. — Похоже на самоубийство.

— Нет, увы. На теле явные следы борьбы, под ногтями биоматериал: кровь, частички кожи.

Грачев тяжко вздохнул. Вот тебе и окультурились настолько, что грязь не пристает…

В Приреченске произошло убийство!

Первое за те семь лет, что Николай Грачев служил в местной полиции.

— Труповозка еще не уехала? — спросил он у Кости.

— Нет, тело грузят.

— Позови Димона.

— Лады, — и зашагал прочь.

Николай бросил дерматиновую папку на трухлявую лавку, затем уселся на нее. Май стоял дождливый, хоть и не холодный, и дерево было влажным, а на Грачеве голубые джинсы. Когда-то именно на этом участке берега собирались компаниями горожане. Тут и прогулочная зона имелась, и песчаный пляж. Праздник Нептуна проводился в День города, а это десятое июля. Но река обмелела, и зону отдыха перенесли в другое место. Там теперь не только пляж, волейбольная площадка, лавочки, аллеи, освещенные стилизованными под старину фонарями, но и летняя эстрада. На ней проводятся концерты, дискотеки и танцы для пенсионеров.

— Товарищ майор, звали? — услышал Коля густой бас водителя. Говорил он не только громко, но и картаво.

— Да, Дима. Расскажи мне о покойной.

— Да я ее плохо знал. Она старше меня на семь лет, а девушки с салагами не общаются. Когда я рос, она уже с женихами гуляла.

— Много их было?

— Да, Кира пользовалась у парней спросом. Но ничего лишнего не позволяла. Даже не обжималась ни с кем в подъезде. Просто крутила, вертела ухажерами. Она хорошенькой была. А какой веселой! Когда хохотала, все соседи слышали. Поэтому я удивился, когда увидел ее последний раз. Совсем другая: потухшая, изможденная. От былой красоты и следа не осталось.

— С кем она жила?

— Когда-то давно с матерью и братом. Но они оба умерли. Сначала Родя, потом тетя Таня.

— Что с ними случилось?

— У нее с сердцем проблемы были, не пережила инфаркта. А он с собой покончил в подростковом возрасте.

— Из-за чего?

— Не знаю. Я малой был, когда это случилось. Родя с сестрой погодками были, она на год всего старше. Помню только похороны. Но, уверен, в архивах найдутся материалы. Мать не верила, что Родя на себя руки наложил, считала, убили его. Расследование было. Но…

— Постой, — встрепенулся Грачев. — Я помню смерть этого парня. Вот откуда мне известна фамилия! Родион Эскин, мальчик — вундеркинд, который покончил с собой… сбросившись с крыши?

— А не утопился он? В закрытом гробу хоронили. Тело якобы раздуло.

Тут раздался автомобильный гудок. Это Диму звали, нужно было ехать.

Грачев отпустил его. Вскоре тоже направился к башне. Из ее двери как раз выходил старлей Пыжов.

— Кровь нашли на стенах, — сообщил он. — Взяли на анализ.

— Пошли, покажешь где.

Коллега кивнул и провел Грачева внутрь. Там была винтовая лестница. Узкая, порушившаяся. Ее перила давно пришли в негодность, и чтобы подняться, нужно было держаться за стену. Там-то и была найдена кровь.

— А на это почему не обратил внимания? — спросил у Пыжова товарищ майор. И указал на блестящую пуговицу.

— Тут полно мусора, сами видите.

Да, помещение было захламлено. Тут и пустые пивные бутылки, и какие-то тряпки, и банки консервные. Все пыльное, грязное. На двери башни имелся замок, но его постоянно сбивали то романтичные подростки, желающие с высоты посмотреть на закат, то алкаши — увы, они тоже были в напитанном культурой Приреченске.

— Пуговица блестящая, — Коля поднял ее с пола. — Оброненная совсем недавно. И она вырвана с корнем.

— Да, тут нитки, — согласился с ним Пыжов. — Причем и обычные, катушечные, и шерстяные. Или даже кашемировые?

— Оригинальная пуговица. С якорем.

— На жертве была водолазка и кожаная куртка на молнии.

— А еще юбка длинная на резинке. Значит, пуговица с одежды преступника.

— Или ее потерял кто-то посторонний. Зацепился, порвал свитер и обронил.

— Но все же мы ее возьмем с собой, — и Грачев опустил предполагаемую улику в полиэтиленовый пакет.

После этого коллеги стали подниматься выше. Кровь обнаружилась и на последней ступеньке. И это была уже лужица. Грачев вопросительно глянул на Льва.

— Да, этот образец тоже взят на экспертизу, — ответил на немой вопрос тот. — И клок волос. Но они, судя по цвету и структуре, с головы Киры: седоватые и довольно длинные, сантиметров десяти. — Они дошли до двери, ведущей на галерею. Она была распахнута.

— Киру тащили за волосы, она сопротивлялась, хваталась за стены, пыталась царапаться. Ее не изнасиловали?

— Бондарев… — такова была фамилия криминалиста, он же работал патологоанатомом, — уверен, что нет. По крайней мере следов классического проникновения он не обнаружил. Таких, как повреждений… кхм… интимной части тела, следов спермы…

— А трусы надорваны.

— Вся одежда повреждена. Но это неудивительно, если ее волокли, а потом скинули с высоты.

Они подошли к краю балконной галереи. Ее борт раскрошился от времени, а перила давно сгнили. Башню строили в начале прошлого века. И для своих ста с лишним лет она неплохо сохранилась. Жаль, запустили ее, когда зону отдыха в другое место перенесли. А когда-то была достопримечательностью города. Походила на маяк. У нее и смотритель имелся. Но башня обветшала, и ее даже хотели снести, однако оставили, потому что никому не мешала, а лишних денег в бюджете не имелось.

— Если столкнули женщину, то тут, — сказал Грачев.

— Но ее труп левее лежал.

— Скатился. Берег размытый, неровный.

— Тогда она могла о кирпичи, которыми усеяна земля под башней, удариться. У нее рана на голове. А где мы нашли ее, там трава мягкая и песок.

— Или ее ударили. Давай поищем что-то, чем можно было это сделать.

— Тут тоже полно кирпичей. И палок. Нам бы лампу ультрафиолетовую.

— Да. И Декстера.

— Кого?

— Суперкриминалиста из американского сериала. Он бы живо картину преступления нарисовал и нашел улики. Но мы работаем с тем, что имеем. И у нас есть допотопная переносная лаборатория, лупа и наша наблюдательность. Так что ищем глазками.

— Хоть лупу бы дали, — проворчал Лев.

— Нужно было спросить у Бондарева.

— Она у нас что, одна на весь отдел? Как же мы отстали…

— Хорошо, что у нас тихий городок. Воруют по мелочи, дерутся, мошенничают. Зато семь лет без тяжких преступлений прожили.

— И вот оно свершилось, а у нас ни кадров, ни аппаратуры, ни опыта раскрытия запутанных дел.

— Ничего, мы справимся, — хлопнул коллегу по плечу Грачев. — Знаю, кто может помочь.

— Я тоже. Поедем к старику?

— Ты тут оставайся. Осматривай территорию. Делай снимки на планшет, хорошо, кстати, что нам хотя бы их выдали. Я в «Лиру» пешочком. А вы меня потом заберете. Лады?

Костик кивнул, и товарищ майор покинул галерею.

Николай Грачев с детства мечтал стать милиционером. Пойти по стопам деда. Михаил Ильич был в Приреченске фигурой легендарной. Даже когда ушел на пенсию, к нему за советами шли и молодые коллеги, и те, кто находился по другую сторону закона. Сколько конфликтов дед уладил, не счесть. Городу мало культурой напитаться, ему еще и дисциплина нужна. За порядком, особенно в лихие девяностые и разнузданные нулевые, кто-то должен был следить. И не власть, к ней у народа всегда было скептическое отношение. Старейшина. Вожак. Мудрец. Справедливый вершитель. Человек, кого не боятся, а уважают. Когда старый завод делили, именно Михаил Ильич, или просто Ильич, так его все называли, проконтролировал, чтобы все мирно прошло. А после постройки второго завода сделал все для защиты города от приезжих беспредельщиков. В Приреченске тогда был смотрящим вор в законе Кудря, и Ильич смог сделать его своим союзником. Сейчас дед был уже стар. Ему перевалило за семьдесят пять. Он являлся почетным жителем города, но обитал в «Лире». Купил себе там дачку и перебрался в поселок, чтобы заняться огородничеством и разведением пчел. В Приреченске бывал редко. В его жизни перестал принимать участие. Ушел на покой окончательно.

Грачев-младший навещал деда регулярно. И не только, чтобы проведать, привезти вещей, нужных старику, помочь по хозяйству. Коле нравилось проводить с ним время. Больше, чем с кем-то еще, даже с женой. Не только говорить, но и молчать. Они могли сидеть на веранде в креслах-качалках, пить чай с травами и медом и думать о своем. Ильич овдовел в шестьдесят семь. Тогда-то и переехал в «Лиру». Как говорил, доживать свой век. Но здоровья он был богатырского, и горе Ильича не сломило. А от хандры спасался заботами. Поэтому и теперь был бодр и рассудком не ослаб. В прошлом году к нему за советом приезжал следователь из столицы, Колин сокурсник, и дед помог найти вора и убийцу, орудовавшего в подмосковных поселках, всего лишь изучив дело.

Коля дедом восхищался. Тот был ему примером во всем. В том числе в личной жизни. Он женился довольно поздно по тем временам, в двадцать семь.

Когда нагулялся и встретил ту, кого увидел своей половинкой. Бабуля Анюта стала той единственной. Дед ни разу ей не изменял. Хотя на него кто только не имел виды! Рослый, сильный, красивый, авторитетный Ильич сводил с ума бабенок. И простых, и тех, что посложнее. И поэтесса известная за ним бегала, она же заведующая библиотекой Эмма Власовна, и бизнесвумен, что открыла в Приреченске первый торговоразвлекательный комплекс. Но дед оставался верен своей Анютке, потому что дал клятву, когда надевал ей на пальчик кольцо.

Внук не хотел отличаться от Ильича. В этом тоже. Поэтому тщательно выбирал супругу. И когда ему показалось, что встретил ТУ САМУЮ, сделал предложение. Поженились. Вскоре появился на свет сын. И вроде все в порядке. А счастья нет. Хотя жена Наталья всем хороша: и хозяйка прекрасная, и мать. А выглядит просто всем на зависть. Коля ее из Москвы привез. Учились вместе. Она не столичная штучка, приезжая, но из крупного города, и семья у нее приличная. Могла бы, пожалуй, себе найти партию получше. Но выбрала Колю. И переехала с ним в Приреченск. Устроилась в банк, потом родила, ушла в декрет, сейчас снова к работе вернулась. Несмотря на занятость, всегда готовила ужины, держала в порядке дом. Грачев возвращался с работы и видел уют, ощущал аппетитный запах еды. Жить бы да радоваться. А не получалось! То ли ему нужно было что-то другое, то ли…

Кто-то другой!

С супругой Николай не ругался. Наташа и характером удалась. Спокойная, понимающая. И не то чтобы он мечтал о стерве. Нет! Просто хотелось драйва. Если бы не сын, Коля ушел бы от жены. И его никто бы не понял, потому что от хороших жен не уходят. Разве что к любовницам, но он супруге не изменял.

Коля был не таким обаятельным, как дед, но видным. Рост два метра и пять сантиметров. Такого не пропустишь. Густые темно-русые волосы, серо-зеленые глаза. На подбородке ямка. Не красавец, но мужчина запоминающийся.

…Грачев-младший добрался до «Лиры» быстро. Уложился в двадцать минут. Он широко шагал и хорошо знал дорогу. В детстве бегал вместе с друзьями в дачный поселок купаться. На городском пляже народу полно, а тут мало. И все на песчаной косе собирались. Загадочно называли ее российскими Мальдивами (тогда в их краях слыхом не слыхивали об этих райских островах). Мальчишки же любили с обрыва нырять. А так как трусов мочить не хотели, сигали в воду голышом.

Михаил Ильич приобрел дом у наследников почившего оперного тенора. Дом был в плачевном состоянии, и отдали его за копейки. Дед привел его в божеский вид, пристроил веранду. Баньку возвел. И все своими руками. Потом еще участок бесхозной земли купил, договорившись с администрацией. На нем поставил ульи и курятник. Несушки у него были знатными, а все потому, что он покупал шикарных петухов. Смеясь, говорил, что все бабы любят красавцев и куры тоже. А если они довольны, то и несутся лучше.

Коля зашел в дом. Ильич не запирал дверь, поэтому не пришлось звонить или стучать.

Старик сидел в кухне, попивая чай. На коленях кот. В ногах коротконогая дворняга. Последнюю Коля знал. Звали ее Шурой. Дед подобрал ее кутенком. Думал, вырастет большой и будет дом охранять. Но Шура только в младенчестве походила на овчарку. Повзрослев, превратилась в толстую псину на крохотных лапках.

— Дедуля, привет, — поздоровался с Ильичом Николай.

— Здорово, внучок. Чай будешь?

— Не откажусь.

— А оладьи?

— Фирменные? С вареньем из китайки?

— Со сливовым. То кончилось.

Николай закивал. Дед пек удивительно пышные и вкусные оладьи. Варенье тоже сам варил. Получалось изумительно.

— Или медку хочешь? Могу и его достать.

— Как бы не слиплось у меня. Варенья достаточно будет.

— Тогда я тебе баночку липового с собой дам.

— Да у нас есть еще.

— И что? Вот помру, где будешь брать? Не на ярмарке ж меда во Дворце культуры. Там такую дрянь продают.

— Умирать вам, Михаил Ильич, рановато, есть у вас еще дома (и не только) дела, — перефразировал Коля старую песню.

— Вот Мишку, — Коля назвал сына в честь деда, — в первый класс отведу, и можно со спокойной душой…

— Нет, дед, нельзя. У тебя, кроме нас, родственников, собака, пчелы, куры… И еще новый питомец, — он кивнул на кота.

— Нет, этот хиппи не хочет иметь дом. Бродит от двора к двору. — Старик снял кошака с колен, пересадил на стул. — Ты по делу или просто так?

— Пожалуй, по делу.

— Я так и думал.

— Потому что я заявился без предупреждения?

— Лицо у тебя озабоченное. Рассказывай, что случилось.

— Труп нашли у водонапорной башни. Судя по всему, жертву столкнули. Потерпевшая — женщина. И она сестра Родиона Эскина.

— Мальчишки, что покончил с собой лет двадцать назад?

— Помнишь его?

— И его, и дело. Оно было моим последним. Закрыв, ушел на пенсию.

— Парень точно на себя сам руки наложил?

— Доказательств обратному не нашлось. — Дед принялся греть оладьи на большой чугунной сковороде. В нее кинул кусок сливочного масла и накрыл крышкой. — Но предсмертной записки не оставил, и это заставило его мать думать, что парня убили.

— Он сбросился с высоты или утопился?

— Сиганул с башни. Но берег тогда крутым был, и Родион, кувыркаясь, свалился вниз, упал в воду. В ней пролежал часов десять. Его не унесло, камыши помешали да коряги.

— Ему лет пятнадцать было?

— Да. Родя подавал большие надежды. Был невероятно талантлив, артистичен. Занимался в актерской студии, выступал на сцене, снимался.

— Снимался? — переспросил Коля.

— В «Ералаше» и в какой-то рекламе мелькнул, когда постарше стал. Жвачки, что ли. Он был на самом деле очень перспективным. Художественный руководитель студии не мог на него нарадоваться.

— Как зовут того руководителя?

— Павел Печерский. Актер, режиссер. Он живет в «Лире».

— Не знаю такого…

— Потому что ты спортом занимался, а не театральным искусством. И смотрел боевики с Ван Даммом. Печерский же снимал детские фильмы. Но в прошлом веке. В середине девяностых он отошел от дел, переехал в «Лиру» и стал тут заниматься с подростками. Вел кружок. На энтузиазме, потому что платили ему копейки. Ставил спектакли, даже снимал короткометражки. Он-то и пристроил Родиона в рекламу, как и в «Ералаш». И других своих подопечных пропихивал, но те не дотягивали до нужного уровня.

Оладьи нагрелись, стали потрескивать. Дед снял с огня сковородку. Разлил чай по кружкам. Достал сметану и варенье. Накрыл на стол.

— У парня началось головокружение от успехов? — спросил Коля, цапнув оладушек, лежащий сверху горки.

— Возможно. Мы так и не поняли, почему он покончил с собой. Наверное, это был порыв души творческой, мятущейся, еще до конца не сформированной личности. На водонапорной башне, откуда Родион спрыгнул, было последнее выступление. На Дне города они с ребятами из кружка ставили спектакль. Что-то романтическое. Родя играл принца или мореплавателя, девочка, занимавшаяся с ним, его возлюбленную. Они дружили. И кто-то думал, что между ребятами романтическая связь. Быть может, так и было. Но девочка это отрицала.

— А что ты можешь сказать о его сестре?

— Ничего. Я ее не помню. Только мать. Она всю плешь мне проела. Не верила, что сын с собой покончил. Она, кажется, покойная уже?

— Да. Скончалась от инфаркта.

— Выходит, никого из семьи не осталось. Печально.

— Но сестру Роди, Киру, убили.

— Не рано ли выводы делаешь?

Коля пожал плечами. Он, как правильно отметил коллега Костя Пыжов, не имел опыта раскрытия запутанных преступлений. Майора ему не за заслуги дали, а потому что нужно было кого-то продвигать по служебной лестнице, делать начальником, а Грачев, во-первых, внук самого Ильича, а во-вторых, именно он нашел тех, кто вломился в дом мэра. Ими оказались друзья его сына-мажора. Пришлось и этих дурачков отмазать. В долгу перед Николаем не остались, повысили.

— Ты послал кого-то в квартиру покойной? — спросил дед, полив оладушки вареньем.

— Нет. Решил с тобой посоветоваться сначала.

— Советую: езжай туда. Проводи детальный обыск.

— Коллеги за мной заедут, и направимся. Я пешком.

— И с Печерским поговори. Он знал и сестру Роди, они вместе начинали заниматься в его студии, но она талантом не блистала, а Павел уделял время только самым одаренным. Девочка меньше года была под опекой Павла, а мальчик почти четыре. Он покончил с собой в неполные шестнадцать. Осенью. Его сестра тогда уже училась в Москве в институте. Когда Родя погиб, Печерский помогал семье Эскиных. Он винил себя, как мне казалось. Как наставник должен был понять, что с подростком творится что-то неладное.

— Странно, что я ничего этого не помню. Разве что спектакль на башне, но смутно.

— Ничего странного, ты совсем малым был. — Дед заметил, что Коля съел только один оладушек, и нахмурился: — Что, невкусно?

— Смеешься? Это пища богов.

— Преувеличивать не надо, — проворчал дед, но ему явно было приятно. — Я тебя не амброзией угощаю.

— Хиппи своровал сметану, — заметил Николай. Кот забрался на разделочный стол, смахнул баночку на пол, спрыгнул сам и принялся слизывать лакомство с линолеума.

— Пусть ест, не жалко. Там на дне осталось.

— Меня ты за любые проделки по заднице бил.

— Не ремнем же, ладошкой. И я тебя учил, а не наказывал. А кота без толку.

— Хорошо, что у тебя есть животные. Мишка просит питомца, но Наташа против. У нее на шерсть аллергия, птиц она терпеть не может, а рыбок не потискаешь.

— Как у вас с ней, кстати?

— Нормально. А что?

— Да что-то она в последнее время нашему обществу не рада. Вы приезжаете, она через час-полтора убегает.

— Дед, сейчас комарья полно. И мошки. У нее кожа чувствительная. Накусают, все воспаляется. А если чесать, болячки не заживают долго. Вспомни, она в мае и июне всегда быстро сбегала.

— Если так, то хорошо. А я уж забеспокоился.

Кот, слизав всю сметану с пола и со стенок банки, развалился, подставив пузо для того, чтобы его чесали. Но ревнивая Шурка долбанула его лапой по морде. Нечего выпрашивать ласки у ЕЕ хозяина. Хиппи зашипел. Собака загавкала. Пришлось Ильичу шугануть обоих. Наблюдая за этой картиной, Коля пил чай и давал себе возможность ни о чем не думать…

Быть может, это последние минуты безмятежности.

Глава 2

Леше Раевскому очень повезло с родителями!

Умные, интеллигентные, веселые, они обожали друг друга и своего сына. Оба работали в «Союзмультфильме». Папа Аркадий режиссером, мама Соня мультипликатором. Познакомились в конце семидесятых, будучи уже зрелыми людьми. Сначала дружили, потом, когда отец развелся с известной артисткой дубляжа, поженились. Маме на тот момент было уже за тридцать, но брак для нее стал первым. Мужчины считали ее чудачкой и простоватой внешне, поэтому не спешили взять в жены. И только отец, имеющий за плечами опыт долгого и выматывающего брака со стервозной красавицей с нереализованными актерскими амбициями, смог разглядеть в ней идеальную спутницу жизни: милую, легкую, открытую, по-детски чистую, а не глупенькую или странную.

Своих детей ни у одного из супругов не было. Отец воспитывал приемную дочь с малых лет, но та его только терпела. И то до поры. Вступив в переходный возраст, стала предъявлять даже больше претензий, чем матушка. После развода она вовсе отказывалась общаться с отчимом, но только не от денег, что он ей присылал на праздники.

Раевские, Аркадий и Софья, мечтали о детях, но у них долго не получалось завести их. Уже отчаялись. Смирились с тем, что их семья будет состоять из двух человек, как на свет появился Леша. Мама и до этого беременела, но скидывала на разных сроках. Сын тоже недоношенным родился. И очень болезненным. Не недели или месяцы, годы провел в больнице. Были проблемы с легкими, селезенкой, суставами. Леша не помнил первых пяти лет своей жизни, потому что это был ад.

Об этом говорила мама и… шрамы на его теле.

Леша пошел в школу в восемь. Но его еле дотянули до конца первого учебного года. И это при том, что он умел не только читать, писать, считать, но даже умножать двухзначные числа и сочинять стихи. У мальчика были проблемы с коммуникацией. Он не ладил ни с педагогами, ни с одноклассниками. Не конфликтовал, просто чурался их. Когда его вызывали к доске, молчал, а на переменах сидел за своей партой, читал или рисовал. В итоге Лешу перевели на домашнее обучение. Это помогло. Он стал отличником. А начальную школу окончил вместе со сверстниками, перескочив через класс.

Здоровье его тоже поправилось. Леша окреп, стал спортивным. С родителями он катался на лыжах и коньках. Летом играл в волейбол. В одиннадцать его отдали в бассейн. Мальчик научился плавать на Черном море, будучи дошкольником. Вода была его стихией.

Первое время мама водила сына в бассейн и очень за него переживала. Он нырнет, она вскочит, проверит, не захлебнулся ли. А после кидалась с полотенцем и банным халатом, чтобы согреть. Тренер наблюдал за ней пару месяцев, потом отвел в сторонку и объяснил, что она только мешает Леше. Он осторожничает при ней. И в глазах других ребят смешно выглядит, а ему нужно учиться дружбе со сверстниками.

Мама послушала его и стала ждать сына в фойе вместе с остальными родителями. Те, правда, водили малышню, и только она без пяти минут подростка (в те времена дети были самостоятельными). На следующий год Леша уже ходил в бассейн один. И у него появился друг Олежка, толстый мальчик, которого отдали на плаванье, чтобы он похудел. Тренера же Леша считал чуть ли не своим сенсеем. У того была семья, жена и две дочки. Одна — ровесница Раевского. Она стала его первой любовью. Но тайной. Он так и не научился нормально общаться со сверстниками. С мальчишками получалось худо-бедно, девочки же его пугали. Леша зажимался, прятал глаза, нес всякую чушь.

Увы, ему пришлось бросить плаванье в четырнадцать. Начались проблемы с дыханием. Врачи диагностировали астму. Предложили, как альтернативу, аквааэробику. Уж коль он так любит воду. Но мама решила, что все проблемы от хлорированной воды, и наложила вето на посещение бассейна. Зато она увозила сына на все лето на юг. Ради него она ушла с работы. А папа, наоборот, начал работать еще больше, чтобы обеспечить жену и сына всем необходимым.

…Леше очень повезло с родителями!

По окончании школы он поступил в машиностроительный. Мама хотела, чтоб в институт культуры. Туда, где училась сама. Но отец отговорил и ее, и сына. Времена не те, чтобы становиться поэтами, искусствоведами, библиотекарями. А юристов и экономистов, которых там тоже готовили, пруд пруди. Инженер-конструктор, вот это профессия! Даже если не получится устроиться на завод-гигант, то без работы все равно не останешься. Диплом престижного вуза и полученные за годы учебы навыки помогут. В крайнем случае можно на мебельное производство устроиться проектировщиком.

Учился Леша легко. Но без особого удовольствия. Если бы он знал, кем хочет стать, то пошел бы в другой вуз. Тот же «кулек». Он смог бы убедить отца. Но Алексей не нашел своего призвания. А коль так, надо получать хорошую профессию в престижном университете. Для души он рисовал и сочинял стихи. Но только для себя. Этим занятиям Леша жизнь посвящать не собирался.

Он окончил вуз с красным дипломом. Таких, как он, работодатели расхватывали тут же. Можно сказать, бились за них. Леша выбрал лучшее для себя место и начал работать в крупнейшем машиностроительном холдинге Москвы и области. Родители очень гордились сыном. Такого парня вырастили! Осталось его женить и можно спокойно умирать.

Мама очень хворала. Отец, хоть и был старше, чувствовал себя лучше и все равно стремительно сдавал. Но оба бодрились. Даже организовывали выезды в лес, как в былые времена, но на лыжах не катались, а топтались. Леша делал вид, что тоже устал, и предлагал просто погулять. В свой первый отпуск он повез родителей в Карловы Вары, вместо того чтобы отправиться с приятелями с работы в развеселую Коста-Браву или с единственным другом Олежкой в Паттайю. Мама с папой важнее. А им так хотелось именно в Чехию. А конкретно в Карловы Вары. Были там еще в семидесятых. Для них то был лучший город-курорт.

На следующий год они опять же вместе поехали в Европу, но теперь в Грецию. Отец мечтал побывать на острове Родос. Туда с Раевскими отправился и Олежка. Это не пенсионерский курорт, а вполне себе молодежный. В городе Родос есть и дискотеки, и бары, и стриптиз-клубы. Олежка оставался таким же толстым, как в детстве, но теперь его это не смущало или, как он сам говорил, «не парило». Обаяния Олежке было не занимать. Он очаровывал дам галантным обхождением, шутками, открытой улыбкой. А еще щедростью. Деньгами сорил направо и налево, поэтому зачастую нарывался на корыстных особ, среди которых попадались и профессионалки. На одной путане он чуть не женился. Но пронесло! Мадама, как выяснила, что Олежка сорит деньгами не потому, что очень богат, а просто крайне расточителен, передумала выходить за него.

С личной же жизнью Леши творилось неладное. Он научился ладить с людьми, с женщинами в том числе, но влюблялся по-прежнему платонически. Он встречался с несколькими барышнями, с одной чуть ли не год, но все они ему только нравились. С теми же, кто его действительно будоражил, Леша держался холодно и отстраненно.

Поэтому не дожили родители до его свадьбы. Сначала умерла мама от затяжной болезни. А папа ушел за ней. Как шептались пожилые соседки, зачах от тоски.

Леша остался один. Из родственников — никого. Если и имелись, то он с ними не знался. А Олежка находился в другой стране и не мог выехать из-за закрытия границ. Девушка же, с которой Леша на тот момент встречался, не была близкой, и он оставил ее. Или она его, потому, что не получала привычного внимания?

Уже не важно…

Он долго отходил от потери. Захандрил, стал хуже работать, особы противоположного пола перестали его волновать. Стихов Леша тоже больше не писал. Только рисовал, но картины его были мрачны. Через полгода он вступил в права наследства, и оказалось, что Раевским принадлежала не только квартира, но и дача. Находилась она в ста километрах от МКАД. Далековато, конечно, от Москвы, но они семьей и большие расстояния преодолевали, желая выбраться на природу. У отца была старая, но весьма надежная «Волга», и они на ней даже на юг ездили. Не говоря уже о городах Золотого кольца. Так почему же не наведывались на дачу? Леша посмотрел по карте и выяснил, что она находится в живописном месте. Рядом вполне развитый город. И сам кооператив престижный. Называется «Лира». Участки в нем давали деятелям искусства.

— Развалилась наверняка ваша дача, — предположил Олежек. Он все же смог вернуться с Бали, где застрял на лишние семь месяцев, но все равно не похудел, хоть, по его словам, недоедал и много серфил. — Если она вообще была.

— Судя по документам, да.

— Времянка, может? Или фургон железный, который поржавел?

— Съездишь со мной в эту «Лиру»?

— Не вопрос. Когда стартанем?

Они стартанули в субботу утром. У Леши был выходной, а Олежка не утруждал себя работой. Он сдал свою хату, улетев в Индонезию. А когда вернулся, поселился у друга. Временно, конечно. Ждал, когда договор аренды закончится. Он был заключен на год, но пролонгировался еще на столько же из-за невозможности хозяина вовремя вернуться. Оставалось еще пять месяцев, но Лешу, как и Олежку, это не парило. Они отлично уживались.

…До поселка добирались долго. Пробки, будь они неладны! Да еще Олежек то есть просил, то пить, то устроить «зеленую стоянку».

— Я уже жалею о том, что попросил тебя составить мне компанию, — проворчал Леша, когда другу вдруг вздумалось купить на трассе сушеной рыбы.

— Соскучился по нашим окушкам. На Бали креветки, кальмары, омары… Надоели!

— Ты же там вроде голодал.

— Ну! Это разве еда? Я бургеры люблю. Картошку фри. А морские гады эти… — Олежек передернулся. — Останови, будь котиком. Я куплю окуней и пива. Попирую, когда приедем на твою дачу.

— Если я исполню твою просьбу, обещай больше не называть меня котиком. И не требовать остановки.

— Клянусь.

Леша притормозил у первой палатки. Олежек купил и окуней, и леща, и зачем-то банку маринованных кабачков. Плюс три бутылки пива. В машину сел довольный. И оставшийся путь развлекал Лешу индонезийскими байками.

***

Открыли быстро. На пороге Леша увидел красивого мужчину в годах. Не старого, а, скорее, выдержанного, как хороший коньяк. Ему было за шестьдесят, на свои года он и выглядел, но был импозантен, ухожен, а его волосы были густыми и благородно серебрились.

— Здравствуйте, я Алексей Раевский, хозяин дома под номером…

— Раевский? — не дал ему закончить фразу импозантный господин. — Вы сын Софьи?

— Да.

— О, я хорошо ее знал. Милейшая женщина. Как она?

— Умерла полгода назад.

— Примите мои соболезнования. — Леша кивнул. А хозяин теремка протянул руку и представился: — Павел Печерский.

— Тот самый? — Он вспомнил старый фильм «Отличник». Где главную роль играл как раз Паша Печерский, парень пятнадцати лет.

— Режиссер, да, — склонил свою голову тот.

Леша не знал, что Печерский еще и снимать стал. Думал, продолжает актерствовать, но теперь играет в сериалах, которые он не смотрел. Включая нашумевшие зарубежные. Он даже фильмы трехчасовые не любил, поэтому «Властелина колец» досмотрел только до половины, а остальные части и не глянул.

— А с вашей матушкой мы познакомились, когда я снимал «Дурацкого короля».

— О, я его смотрел. Забавный фильм. — Хорошим его назвать язык не поворачивался. А смотрел его Леша лишь потому, что мультипликационного персонажа в «Дурацком короле» рисовала мама.

— Если бы на детские фильмы в те годы выделяли больше денег, был бы шедевральным.

— Это вряд ли, — сказал бы Леша, но не захотел обижать Печерского. Вместо этого попросил ведро воды.

Печерский кивнул и скрылся в доме. Алексея не пригласил, и он остался на крыльце. Через пару минут Павел вернулся. Но не с ведром, а с «баклажкой». Иначе говоря, пятилитровой пластиковой бутылкой с ручкой.

— Надеюсь, вам этого хватит, — сказал он. — Потому что это единственная емкость, которую я нашел. Но зато ее вы можете не возвращать.

— Спасибо огромное.

— Вам для питья она нужна?

— Для умывания.

— Тогда пойдет. Хотя в принципе ее и пить можно. Хорошая вода здесь. Но на роднике, что на спуске к реке, просто чудесная. Поедете в Москву, наберите.

— Непременно.

И, еще раз поблагодарив Печерского, Леша отправился восвояси.

Отошел от калитки метров на десять, когда увидел полицейскую «Газель». Она ехала ему навстречу. Пришлось сдвинуться в сторонку, чтобы машина проехала. Раевский тут же пошел дальше. Но обернулся, чтобы посмотреть, куда она направляется. Оказалось, к теремку.

Когда «Газель» затормозила, из салона выбрался двухметровый мужчина. Но, возможно, он был и выше.

— Такому бы не в ментовку, а в баскетбол, — пробормотал Алексей и пошел дальше.

***

Он с удивлением смотрел на дом. Небольшой, но симпатичный. Правда, запущенный. Вокруг него росли плодовые деревья, в огороде одичали малина и облепиха, а ревень вымахал до размера тропического куста.

— Это не дача, а сказка, — цокнул языком Олежек. — Восемь соток земли. Дом с тремя комнатами, в который проведена вода. Сад, огород. Есть место, где можно баню поставить. И почему вы сюда не ездили?

— Понятия не имею, — ответил Леша. — Зачем летом ездить на неблагоустроенные турбазы и арендовать домики на выходные, если есть своя дача?

— Может, она твоим родителям тоже в наследство досталась? Причем недавно?

— Нет, они получили ее как работники «Союзмультфильма», я узнавал. Было это еще до моего рождения.

— Вишню и облепиху сами сажали. И домик перестроен. Значит, ездили когда-то.

— Но очень давно. Смотри, как все обветшало и заросло.

— И все же дачу можно продать выгодно. Я на соседские дома посмотрел, они по меньшей мере приличные. А есть и богатые! Через двор, ни дать ни взять, альпийское шале.

— Давай зайдем в наш дом.

— Только не через окно, — на одном из них стекло было забито фанеркой.

— Ты в него и не пролезешь. Собьем замок. — Ключа у наследника не было.

Леша достал из багажника монтировку и принялся курочить запор. Навесной замок, изготовленный еще в Советском Союзе, цепко держался. Когда Раевский отодрал петли от дерева, толкнул дверь ногой. Она со крипом открылась. Осторожно осмотревшись по сторонам и проверив прочность пола, Леша зашел в дом.

В нем было очень пыльно, пахло затхлостью. И все же Раевскому понравилось помещение. Уютное, мебель хоть и не новая, но симпатичная. И расставлена грамотно, по фэншуй (мама увлекалась им).

— Отмыть, проветрить, и будет чудо-место, как я и говорил, — подал голос Олежка. А затем подошел к ближайшему окну со стеклом и распахнул ставни.

Хотел как лучше, понятно, но вышло не очень: ему в лицо полетели труха, куски отставшей краски, дохлые мухи и все та же пыль. Олежек закашлялся. А Леша не сдержался, хмыкнул.

— Поржи мне еще! — прикрикнул на него друг.

— Воды, скорее всего, нет. — На всякий случай повернул кран, проверил, так ли. — Отключена, — констатировал Леша. — Как ты умываться будешь? Пивом?

— Твоей минералкой. — При Раевском была бутылка «Боржоми». — А потом сходим к соседям и попросим воды. Тут наверняка есть ведро или бидон. А в крайнем случае одолжим.

— Ты умывайся, а я схожу к соседям. — Леша протянул другу бутылку минералки.

В соседнем, богатом, доме никого не оказалось. Либо хозяева решили не открывать ворота, когда Леша в них постучал. И он пошел дальше, любуясь березками и цветущими в палисадниках яблонями. Поселок ему нравился: красивый, чистый, спокойный. Он бы в таком проводил выходные. «Странно, что этого не делали родители, — в очередной раз подумал Леша. — Но я буду. Хотел дачу продать, а теперь погожу…»

Раевский дошел до колоритного деревянного дома с башенкой. Калитка на заборе была открыта, и Леша прошел к двери. Постучал, про себя проговорив: «Кто-кто в теремочке живет?»

Глава 3

Ольга Михеева страдала манией величия.

То был не медицинский диагноз. Она ни разу не обращалась к психиатру. А тот, что проверял ее в детстве, не нашел отклонений. Страдающей манией величия ее считали соседи, коллеги и приятели. Единственная подруга Виола их мнения не разделяла. Она думала, что Оля себя недооценивает.

Ей уже исполнилось тридцать, но ни мужа, ни детей. Ждет принца, говорили все. А могла бы двадцать раз замуж выйти, потому что красивая. Оле на самом деле повезло с внешностью: она уродилась статной, густоволосой, яркоглазой. В юности у нее не было прыщей, а фигура правильно формировалась. Михеева родилась сразу лебедем, а не гадким утенком, и оставалась им. Естественно, за ней бегали мальчики, парни, мужчины. С тремя у нее были отношения: с мальчиком, парнем и мужчиной. С одним на каждый период жизни. Первую любовь Оля испытала в третьем классе и пронесла ее через годы. Вторую — в институте. А третий раз полюбила в двадцать четыре. Два года Оля ждала, когда ее избранник разведется, но когда это чудо свершилось и они съехались, оказалось, что он, ее Леня, не тот, каким представлялся. Ленивый, капризный, крайне раздражительный неумеха. Он не мог не только вбить в стенку гвоздь, но и вызвать того, кто сделает это за деньги. Благодаря обеспеченным родителям и данному ими престижному образованию, мужчина жил не тужил. Ни к чему не стремился, но был весьма доволен своей жизнью. Леня и развелся не из-за Оли. Жена устала от инертности супруга, его истерик (а они устраивались всякий раз, как что-то требовалось сделать) и ушла. Не к кому-то — в никуда. Оле, естественно, представили это иначе. И месяца четыре она порхала, радуясь тому, что смогла отвоевать любимого у недостойной его бабы, грубой, алчной, высасывающей соки из интеллигентного мужа. Именно такой ее описывали…

И такой же, скорее всего, описывали потом Олю.

Она выдержала чуть больше года. Оказалась слабее бывшей соперницы. В двадцать пять осталась одна. Мама была в шоке. Она не понимала Олю. Столько ждать мужчину, потом переехать к нему и… Уйти? От непьющего, обеспеченного, крайне импозантного. Для нее последнее было не менее важно — родительница с огромным удовольствием показывала совместные фотографии Оли с Леней подружкам и соседям и гордилась тем, какого шикарного кавалера отхватила ее дочь. У других замухрышки, а ее будущий зять как будто сошел с обложки журнала.

Мама от такого ни за что не ушла бы. Она двадцать лет мучилась с мужем, отцом Оли, очень красивым, гулящим и пьющим. Прощала ему все, и кутежи, и измены, и растрату семейных накоплений. А когда отец умер, оплакивала его долгие годы. И плевать, что он скончался от сердечного приступа на любовнице, с которой отмечал 8 Марта.

Оля больше ни в кого не влюблялась. Хотя у нее были отношения, как в народе говорят, для здоровья. С молодым, веселым парнем. Красивым и бестолковым. Он женился, когда ей исполнилось двадцать девять. Расстались приятелями. По праздникам созванивались.

…Ольга встала с кровати и пошлепала в кухню. Ей нужен был кофе. Огромная кружка черного кофе с одним кубиком сахара. Иногда она добавляла в него еще дольку лимона. По выходным — двадцать граммов коньяка или бальзама. Оля почти не пила. Не потому, что следила за здоровьем или берегла свою красоту. Просто ей не нравился вкус вина или пива. О крепких напитках вообще речи нет! Но немного коньяка или ликера в кофе — это совсем другое дело. И пьется приятно, и расслабляет. А еще, как говорят, полезно.

У Оли была другая пагубная страсть. Она жить не могла без пончиков. Будь ее воля, ела бы только их. С сахарной пудрой, вареньем или сгущенкой. В детстве ей питаться только сдобой не позволяла мать, в студенчестве Оля ела что придется, а проживая с Леней, разнообразила свой рацион: ее избранник привык к супам, рыбке, салатикам, а запивать все предпочитал домашними компотами и морсами. Госпожа Михеева готовила все, что любил ее милый, и сама же это ела. А оставшись одна, налегла на пончики. Но оказалось, что они портят ее фигуру. Оля гордилась тем, что ее тело не меняется с возрастом, оставаясь стройным, но не худым. А оказалось, она либо недоедала, либо сбалансированно питалась. Пришлось себя ограничить. И теперь она позволяла себе пончиковые пиры раз в неделю. А следующий день делала разгрузочным.

Выпив кофе, Ольга села за компьютер, чтобы поработать. Да, сегодня суббота, и у нее официальный выходной, но имелась еще халтурка. Если можно было так назвать занятие, приносящее значительно больше денег, чем зарплата. Пять дней в неделю Оля трудилась в художественной редакции городской газеты. А в свободное время рисовала картинки в стиле японской анимации, аниме. Поскольку этот жанр стал очень популярен в последнее время, то от заказчиков не было отбоя. Оля хотела бросить работу в газете и посвятить себя анимашкам, но на дыбы встала мама. Человек советской закалки, уже пенсионерка, родительница считала, что каждый гражданин должен быть официально трудоустроен. Тем более незамужняя женщина, о которой некому позаботиться. Мультяшки — это несерьезно. Сейчас популярны, завтра нет. А байки про то, что газеты уже прошлый век, ей лучше не рассказывать. Глупости это все!

Надо сказать, что Оле повезло не только с внешностью. Она была невероятно умна, всесторонне развита и легко обучаема. В институте она умудрилась овладеть арабским и английским, просто общаясь с иностранными студентами. Прекрасно рисовать начала, взяв всего несколько уроков. Оля могла поменять в машине фару, свечи, «дворники». Ей показали, она научилась. Единственное, что ей не давалось, так это игра на музыкальных инструментах. Вроде и слух был, и в нотной грамоте она разбиралась, а не получалось нормально исполнить даже чижика-пыжика.

Отредактировав картинку и отправив ее заказчику, Оля привела себя в порядок, намереваясь выйти из дому. Спортом она не занималась, но гуляла с удовольствием. Могла и пять километров пройти, и семь. Правда, на работу на машине ездила. Но все из-за того, что с трудом просыпалась и на счету была каждая минута. Когда опаздываешь, прогулка — это мука, а не удовольствие.

Оля оделась, взяла с собой термос с чаем. Она планировала дойти до берега и посидеть на лавке, любуясь рекой. На обратном пути зайти в булочную и взять там пару пончиков. Кто-то сказал бы, какая скука. Молодая, красивая женщина проводит выходной как бабка. Но Оле нравился ее образ жизни. Конечно, она хотела бы еще раз полюбить, выйти замуж, завести детишек, но если не получалось, что делать? Убиваться или насиловать себя эмоционально, связывая судьбу абы с кем? Рожать для себя? Но опять же от кого? Хочется от любимого. И чтобы он был настоящим отцом детям, а не просто биологическим.

До реки Оля шла полчаса. Когда достигла любимой лавочки, та оказалась занятой. Она хотела выбрать другую, но тут сидящий на ней мужчина обернулся, и она застыла.

Леня!

Ее третья и на данный момент последняя любовь.

Он тоже ей удивился.

— Оля? — воскликнул Леонид, вскочив. — Глазам не верю. Что ты тут делаешь?

— Гуляю, — пожала плечами она. Ее бывший оставался все тем же импозантным мужчиной, холеным, хорошо одетым. Он поправился на десять кило, но это его не портило. Лене было уже за сорок, и жирок делал лицо глаже.

— Нет, я имею в виду, что ты делаешь тут, в Приреченске?

— Живу.

— Ты не осталась в Москве?

— Уехала домой сразу после нашего разрыва.

— После столицы в эту дыру? Чудачка.

Так считали многие, если не все. Оля училась в Москве, жила там по окончании института, сначала с подругой на съемной, потом с Леней, была неплохо трудоустроена и имела отличные перспективы, но ее потянуло домой. Думала, наскучит — вернусь. Но затянуло. Оле нравилась спокойная жизнь, работа без напрягов, секс без обязательств с молодым и глупеньким. Именно он познакомил ее с аниме. И когда она начала рисовать картинки и продавать их, то появились и деньги, которых до этого не хватало.

— А ты тут какими судьбами? — задала свой вопрос Оля.

— Приехал к отцу.

— Помирились?

— Начали спокойно общаться, уже прогресс.

С Леней Оля познакомилась по пути в Приреченск. Тогда у нее была убитая «семерка», и она сломалась на полдороге. Первым, кто остановился, чтобы помочь попавшей в беду даме, был Леонид. Он взял ее на буксир и довез до дома на своем «Вольво». Предлагать мужчине на дорогой машине деньги было глупо, и Оля пригласила его на плов. Его она научилась готовить все в той же общаге, где делила комнату с узбечкой. Леня явился и очень понравился маме (папа тогда лежал в больнице, отходя от очередного запоя). Через час она ушла, чтобы навестить мужа и дать молодым людям побыть наедине. Оказалось, новый Олин знакомый сын САМОГО Павла Печерского!

О, этот человек был очень знаменит. И не только в их краях. Когда-то, еще будучи юнцом, он снялся в нашумевшем фильме в главной роли, потом сыграл еще в двух ярких эпизодах других советских блокбастеров. Однако стал не актером, а режиссером. И начал снимать детские фильмы. Хитом стал только один, но лишь потому, что в девяностые было очень трудно раздобыть деньги на кинопроизводство. Богатые спонсоры вкладывали в боевики, а никак не в сказки или подростковые комедии. Пришлось уйти в рекламу. Но к ней душа Печерского не лежала. Благо он успел еще при СССР получить звание заслуженного деятеля искусств, к которому прилагались квартира и дача. В середине девяностых Павел, разменяв трешку в центре на две однокомнатные за пределами Садового кольца, одну сдал, вторую оставил сыну, а сам переехал в поселок «Лира» под Приреченском.

Женился он рано и, как в народе говорится, по залету. Супругу не любил, жили они плохо, и брак распался уже через три года. С сыном Павел виделся редко. От алиментов не уклонялся, подарки на праздники покупал, но близости между отцом и Леней не было. Если бы не бывшая супруга, Печерский-старший с младшим и не встречался бы. И не обеспечил бы Павел своего единственного наследника квартирой, машиной. Не оплатил бы ему свадьбу, а скорее, даже не явился бы на нее. Но мама Лени умудрялась манипулировать бывшим. Она не наглела. Однако не позволяла Павлу отстраняться от сына и лишать его материальных благ.

Она очень любила своего Ленчика. Поэтому, узнав о своей неизлечимой болезни, нашла сыну невесту, порядочную девушку из хорошей семьи. Взрослую, мудрую. Настояла на свадьбе, заставила Павла проспонсировать ее. А через восемь месяцев умерла, увы, не дождавшись внуков.

Потеряв мать, Леня попытался сблизиться с отцом. Но тот держал дистанцию. Даже если Леня приезжал к Павлу в гости, тот хоть и оставлял его на ночь, но не вел разговоров по душам, не интересовался делами. Довольствовался формальным ответом «Нормально» на вопрос «Как ты?».

Из Приреченска Оля и Леонид уехали вместе. А через две недели вернулись, чтобы забрать из сервиса ее «жигуль». Они еще не были парой тогда. Просто увлеченными друг другом людьми. Надо отдать должное Лене, он не скрывал свое семейное положение. А мог бы, потому что кольца не носил и супруга ему не названивала бесконечно. Но он сразу раскрыл карты. И Оля не могла себе позволить начать отношения с женатым… До поры!

Через три месяца после той встречи на шоссе она не выдержала и отдалась Леониду. И все закрутилось…

— Отлично выглядишь, — услышала Оля голос Лени и стряхнула с себя воспоминания.

— Спасибо, ты тоже.

Повисла еще одна пауза. Им не о чем было разговаривать. И Оля решила уйти:

— Рада была тебя повидать, пока.

Она помахала ему и двинулась дальше, но Леня остановил ее, бросившись к ней и схватив за руку.

— Не убегай, прошу. Посиди со мной хотя бы.

И столько мольбы было в его взгляде, что Оля осталась с ним.

Они опустились на скамейку. Обозрели реку, берега. На противоположном росли величественные сосны. Из-за них выглядывал купол монастырской колокольни. Оля протянула Лене термос.

— Что там? — спросил он.

— Чай.

— С бальзамом?

— С бергамотом.

— Жаль. Я бы выпил сейчас. — И все же сделал глоток чая. — Как у тебя на личном?

Хотела ответить честно «никак», но решила, что не стоит этого делать:

— Я не замужем. Остальное не важно.

— И я не женат. Скажу больше, у меня нет никаких отношений. Я бобыль.

— Ты не крестьянин. И не бедняк. — Оля припомнила значение этого старорусского слова. — Поэтому называй себя лучше холостяком.

— Я скучал по тебе, Олененок.

Он именно так ее называл. Мама Лялей. Друзья Леликом. А для Лени она была сначала Оленькой, потом, когда у них началось все по-серьезному, Олененком.

— Что же не звонил? — спросила она. — Хотя бы по праздникам, чтобы поздравить?

— Сначала был очень на тебя обижен, а когда отошел, миновал год, и я решил, что ты уже не одна. Не хотел компрометировать.

— Долго же ты отходил.

— Если честно, я не верил, что ты уходишь в никуда. Думал, к кому-то.

— Это не так.

— Да, я осознал это со временем. Между нами много всякого происходило… Но мы были откровенны друг с другом.

И это было правдой. Да, Леня виделся ей не таким, каким оказался на самом деле, но лишь потому, что она придумала его себе. Естественно, не без оснований. Любовник показывал себя только с лучшей стороны. Но никогда не врал по-крупному. А безобидная ложь в отношениях даже бывает полезной. Оля вела себя похожим образом. Показывала себя отличной хозяйкой, понимающей женщиной, терпеливой, восхищающейся своим избранником.

Когда начались проблемы в отношениях, она высказывала претензии, но мягко. Леня искренне недоумевал. Считал, что Олененок бесится с жиру. Гневался. В пылу ссоры мог наговорить лишнего. Из серии: что вам, бабам, надо? Я, москвич с квартирой, машиной, стабильной зарплатой, выбрал тебя, провинциалку без кола и двора, развелся, а ты еще капризничаешь? И кого ты хочешь? Принца? Так переносись в сказку или возвращайся на съемную хату в Южном Бутово, авось он тебя там найдет. Вывалится из своего «Бентли», когда ты будешь тащиться к обшарпанному подъезду с пакетами из «Пятерочки».

— Как считаешь, мы можем попробовать еще раз? — спросил Леня.

— Можем, но не будем. Дважды в одну реку не войдешь.

Помолчали.

— Отец, кстати, про тебя спрашивал, — сообщил он.

— Мы всего два раза виделись.

— Но он тебя запомнил. И поругал меня за то, что я тебя упустил.

Оля ему не поверила. Павлу Печерскому не было дела до сына, а тем более до тех, с кем он жил.

— Лень, когда я встречаю Павла в городе, он меня даже не узнает, иначе ты бы знал, что я живу тут.

Тот нахохлился. Кому приятно быть пойманным на лжи, пусть и доброй? Он хотел всего лишь сделать Михеевой приятное, а она взяла и обличила его.

— Лень, я пойду. — Она поднялась с лавки. — Рада была тебя повидать.

— А ты куда? — Он тоже привстал. Хотел за ней увязаться.

— По делам.

— Хочешь, подвезу? Я на машине.

— Нет, спасибо. Пока.

Леня все равно вскочил. И двинулся следом.

— Я все на том же «Вольво» катаюсь, — тараторил Леня. — Помнишь, как мы в нем целовались?

— Смутно.

— У нас, кажется, и первый секс в нем случился.

— Нет, ты ошибаешься. Мы занимались им у меня в квартире.

— В той, что ты снимала с той ненормальной?

— Кристина была более чем нормальной.

— Она странно выглядела, редко мылась и говорила сама с собой.

— С компьютером, — поправила его Оля. — Ты что, никогда не слышал о «Сири» или «Алисе»?

Ее бывшая соседка занималась графическим дизайном. Сотрудничала с разработчиками компьютерных игр. Когда ее гонорары стали исчисляться десятками тысяч долларов, переехала из Москвы в португальский Фуншал, купила там домик на горе, неподалеку от замка Монте. Вырвалась из панельки в Южном Бутово на Мадейру, сменила серое небо на голубое и каждое утро, попивая кофе на солнечной террасе, смотрела на простирающийся внизу океан. Оля иногда созванивалась с ней, болтала, с удовольствием рассматривала виды. Именно Кристина помогла найти первого покупателя на Олины анимашки.

— А не мылась она, потому что экономила воду? — не сдавался Леня.

— Именно.

— Вы по счетчикам напополам платили.

— Кристина за сохранение природных ресурсов. О чем написано было на всех ее футболках. И ты знал бы это, если бы умел читать по-английски.

Оля прибавила шагу. Увидела авто Лени. И как оно не попалось ей на глаза, когда она шла к реке?

— Ласточка моя, — сказал он. — Летает, правда, уже не так резво, как раньше. Капитальный ремонт нужен, а он дорого стоит.

«Неужели тебе не хватает денег на элементарное? — подумалось Оле. — У тебя нет детей, родственников, за которыми нужен уход. Ты не брал ипотек, зато заполучил две квартиры, одна от отца досталась, вторая от покойной матери. Ты здоровый (если б болел, уже пожаловался бы), молодой мужик с хорошим образованием. Коренной москвич. Для тебя открыты все двери…».

— Лень, а ты работаешь?

— Временно нет.

— Почему?

— Надоело за гроши вкалывать, вот и уволился.

Когда они жили вместе, он протирал штаны в какой-то юридической конторе. Платили ему и правда немного, но премии дают за успехи, а не за красивые глаза.

— Как давно?

— Месяца три-четыре назад. Не помню точно.

— Почему не ищешь новое место? — задала очередной вопрос Оля и прикусила язык.

Она дала втянуть себя в диалог, а это чревато: Леня может уболтать ее и как минимум отнять время. Как максимум, что страшнее, повторно очаровать. В отношения с ним она точно больше не вступит, но проникнется, начнет сочувствовать, помогать.

На ее счастье, Лене позвонили. Она воспользовалась этим и убежала, помахав ему на прощанье. Чтобы не встретить больше, двинула в сторону «Лиры». Леня пешком не ходит, а она погуляет по березняку, послушает пение птичек, а затем тем же путем вернется в город, купит себе вожделенных пончиков и шкалик бальзама.

Глава 4

Николай не успел доесть последний оладушек, как за ним приехали. Пыжов позвонил и сообщил об этом.

— Быстро вы, — сказал ему Грачев, забравшись в салон.

— Вы просто пешком шли, а мы ехали. Я полчаса по галерее чуть ли не ползал. Нашел кирпич с пятном. Вроде кровь. Но, думаю, просто капнула. На всякий случай взял с собой.

— Куда? — спросил водитель, обернувшись.

— Мне вот в тот дом надо, — Грачев указал на дачу актера и режиссера Печерского. Она находилась на соседней улице, но была видна, потому что стояла на пригорке. — Довезите, а сами дуйте в квартиру покойной.

— Ножки ходить устали? — подколол Леха. Он хоть и обращался к шефу на «вы», но постоянно над ним подтрунивал.

— Та улица считается главной, по ней быстрее будет выехать из поселка.

— И кто на ней живет?

— Печерский. Знаешь такого?

— Неа.

— Тогда расскажу о нем потом.

— Я знаю, — встрепенулся водитель. — Это известный режиссер, который в Приреченске с детьми и подростками театральным искусством занимался.

— Среди них была и потерпевшая, и ее брат, покончивший с собой.

— Это было давным-давно, — фыркнул водитель.

— Да, но Ильич мне посоветовал с ним побеседовать.

— Ну, если Ильич посоветовал, тогда да…

Авторитет деда до сих был непререкаем, кто бы сомневался!

Николая высадили у ворот. Он дал несколько напутствий подчиненному, затем двинулся к калитке. Она оказалась незапертой. Дойдя до двери, Грачев постучал.

— Леша, это вы? — послышалось из-за нее.

— Полиция, откройте, пожалуйста.

Это произошло не сразу.

Но минуты через полторы дверь перед Грачевым распахнулась.

На пороге он увидел красивого мужчину в годах.

— Господин Печерский?

— Он самый.

— Майор Грачев. — Он показал документы. — Могу я с вами побеседовать?

— На тему?

— Вы помните Киру Эскину?

Печерский задумался. Коля мог бы подсказать, но не стал этого делать. Ждал ответа.

— Если вы о девочке, что занималась у меня когда-то в студии…

— И сестре покончившего собой Родиона, тоже вашего подопечного.

— Да, — он скорбно закивал своей седой головой. — Это была трагедия, о которой я пытаюсь забыть. Недосмотрел за мальчишкой. У него какие-то сложности с девочкой были, тоже начинающей актрисой, а у меня у самого проблемы личного характера, я не обращал внимания на его странное поведение, хотя должен был…

— Давайте об этом позже? И, если можно, пройдемте в дом? А то на пороге стоять как-то неудобно.

— Там воняет. У меня с канализацией беда. Не лучше ли на веранду?

— Вы что-то скрываете?

— Я? — поразился Павел. — Нет. Заходите, если вам так угодно.

И сделал шаг назад.

Грачев переступил порог и тут же уловил неприятный запах. Не фекалий, но застоялой воды.

— У вас в трубах пробка, — сказал Коля. — Прочистить надо.

— Поменять систему надо. Она зимой промерзает, весной заливается, летом, в жару, просто источает миазмы. Так что, будем в доме говорить? Или все же на веранде сядем?

— Я принюхаюсь, давайте тут.

Печерский пожал плечами и указал на кресло, стоящее в гостиной. Сам уселся на диван. Как сказал бы дед, чинно-блинно: накинув на себя плед, сунув в рот трубку, элегантно щелкнув зажигалкой. Грачев не любил запах никотина, но лучше он, чем канализационный.

— Кира Эскина погибла этой ночью, — сообщил он хозяину дома.

Тот закашлялся, подавившись дымом.

— А какое я имею к ней отношение?

— Вы были ее преподавателем.

— Как и многих других. Я несколько лет занимался с детьми…

— Да-да, я это все знаю. Вырос в Приреченске. Но что вы можете сказать о Кире?

— Практически ничего. Она хорошо читала стихи и пела, но не умела перевоплощаться. Я таких отсеивал рано или поздно.

— Но брата ее вовсю продвигали?

— Чем мог, помогал. Развивал его и еще троих. Они были моей надеждой. Увы, никто не пробился в актеры. Хотя девочка, с которой Родя играл в романтических постановках, вторая моя звезда, она поступила в «Щуку», но бросила учебу, вышла замуж. Где сейчас, не знаю. Я всех потерял из виду. В том числе сестру Роди. Я думал, она в Москве.

— Приехала на малую родину неделю назад. Не спросите, как умерла?

— Мне, честно говоря, не особо интересно…

— Упала с водонапорной башни.

Павел вздрогнул.

— Той самой?

— Какой именно? — не стал облегчать ему жизнь Николай.

— Откуда, по мнению следствия, сбросился Родя?

— Она у нас тут одна, так что да.

— Как-то это странно…

— Я тоже так думаю.

— Кира тоже с собой покончила?

— А она могла?

— Еще раз повторяю, я не знаю, какой она стала. Помню девушкой. Тогда была веселой, легкой. Увлекалась постоянно мальчишками, как и они ею.

— Смерть брата как пережила?

— Тяжело. Они были очень дружны. Но он ушел почти двадцать лет назад… — Он резко замолчал. — Так как Кира умерла?

— Есть большая вероятность того, что ее столкнули.

— Во сколько наступила смерть?

— Ориентировочно в час ночи. Плюс-минус.

— Зачем она потащилась к башне в такое время? Не в действующую прогулочную зону, а туда, где нет никого или тусуется пьянь? Их семья жила рядом со старым заводом. Это другой конец города. Что-то не вяжется…

— Быть может, ее туда отвезли?

— Тогда вам убийц надо искать не тут, в Приреченске. Сами знаете, какой спокойный наш городок. А стоило приехать девахе из Москвы, как нате вам, преступление. — Его тон стал повышаться. — Быть может, она скрывалась? Ее нашли и наказали?

— Вы что так взбеленились?

— А вам не ясно? — Печерский перешел на крик. — Вы без сердца? Поставьте себя на место наставника, чей ученик покончил с собой. Вы бы убеждали себя в том, что ничем не могли помочь, потом просто старались бы не вспоминать о нем. И едва наступило время, когда вам удалось это, вам снова теребят едва зажившие раны!

— Я выполняю свою работу…

— Так делайте это, вместо того чтобы ворошить давно минувшее прошлое!

— Вы успокойтесь, пожалуйста, — смягчил тон Грачев. У старика так покраснело лицо, что он начал опасаться за его здоровье. Не дай бог удар хватит!

Печерский рванул к кухонному шкафчику и достал из него корвалол. Накапав себе его в чашку, выпил, даже не разбавляя.

— У вас ко мне все? — спросил он, выдохнув.

— Пока да.

— Тогда покиньте мой дом, прошу. Мне нужно прилечь. — И вернулся на диван, под плед.

Грачев сделал так, как просили. Покинув дом, набрал номер деда.

— Почему ты отправил меня к Печерскому? — без предисловий выпалил он.

— Сначала скажи, какое он на тебя произвел впечатление.

— Неоднозначное. Вроде убедителен, но я ему почему-то не верю.

— Он актер, но как будто не очень хороший. Не может долго в одном образе находиться. Я тоже не раскусил его… — Дед рявкнул «Фу!» Видимо, его собака опять взялась грызть тапки. Они были любимым ее лакомством. — А вот мой коллега Тахирыч, мы с ним над делом работали, видел его насквозь. Точнее, ему так казалось.

— Кто он такой?

— Тахирыч? Казах по отцу, у которого в роду шаманы были. Зовут банально, Валерой. Ты как удалился, я его набрал. Он тоже на покой ушел, но позже меня. И живет в Москве, нормально, в общем, поднялся. А то дело помнит. Хочешь с ним поговорить?

— Очень.

— Тогда я тебе сейчас его номер продиктую. Позвони.

— Спасибо, дед. — И раскрыл свою папку, чтобы записать телефон. Дед, как многие его ровесники, не умел отправлять смс.

До города Николай тоже решил пешочком пройтись. А то сидит и сидит: то в кабинете, то в машине. А погода славная. И тепло, и солнце. И по пути можно поговорить с дедушкиным коллегой. А коль дождь пойдет, что мало вероятно, сядет на маршрутку.

— Грачев-младший? — услышал он бодрый мужской голос после трех гудков.

— Да, я. Здравствуйте, Валерий Тахирович.

— Приветствую. Ильич мне рассказал о случившемся. Жалко девушку.

— Да… — Коля увидел на дереве белочку. Остановился. Их здесь полно водилось. — Дед сказал, что вы Печерского раскусили. Так ли это?

— Я ничего не могу утверждать, но думаю, он кого-то покрывал из своих ребят.

— То есть Родю все-таки?…

— Столкнули? Возможно. Но никаких доказательств этому я не нашел, как ни пытался. У всех алиби. Та могучая кучка, что была приближена к Маэстро, находилась в одном месте в тот вечер, когда Родя умер. В доме Печерского. Девочка и три мальчика, в том числе Эскин. Они что-то репетировали. У Роди якобы не получалось хорошо сыграть, его подкалывали, он психанул, убежал. Его никто не стал догонять, в том числе наставник. А утром нашли труп Родиона.

— Кто-то все же за ним отправился?

— У парня была зазноба, которая играла Кончиту в той постановке по мотивам рок-оперы «Юнона и Авось» на Дне Нептуна, что была устроена на башне. Звали ее Маргаритой. И в нее, естественно, были влюблены и остальные. Печерский знал об этом и подогревал страсти. Ему нужно было, чтоб дети острее чувствовали эмоции. Это, опять же, только мое предположение…

— И когда Родя погиб, он понял, что натворил, и стал выгораживать кого-то из них?

— Скорее, испугался за свою шкуру. Дети могли выставить Печерского не в лучшем свете, и его заклевали бы.

— Или даже посадили?

— Нет, тогда и статей таких не было.

— Так, ладно, тут ясно… что ничего не ясно. А при чем тут сестра Роди Кира?

— Она ведь тоже занималась в студии.

— Всего год.

— Но на все спектакли брата ходила. И часто на репетиции. Она варилась в том же котле, что и он…

— И что из этого следует?

— Кира вернулась в город и погибла так же, как ее брат. Это настораживает.

— Убийца Роди и с ней разделался, что ли?

— Самые нелепые версии иногда оказываются единственно верными.

— Им может быть Печерский?

— Почему нет? И тогда уже не он покрывал своих питомцев, а они его. Мы не могли давить на детей. Они все были в шоковом состоянии. Но твердили одно и то же. Вскоре студию прикрыли. Об этом позаботилась Эмма Власовна. Знаешь ее?

— Конечно. Поэтесса и заведующая библиотекой.

— А еще ярая детозащитница. Своих родить не смогла, но за чужих горой стояла. Она считала, что Печерский калечит детей. Ломает их психику. Все годы, что театральная студия существовала, Эмма пыталась ее закрыть. Удалось только после гибели Родиона.

— Мне стоит с ней поговорить?

— Я бы не советовал. Женщина еще двадцать лет назад была с приветом, а сейчас совсем, наверное, поехала крышей. А может, и умерла?

— Нет, я бы знал. В городе ее до сих пор любят и уважают. И провожали бы в последний путь с почестями. — Коля шел, а белка скакала с ветки на ветку, будто компанию ему составляла. — Валерий Тахирович, не могли бы вы мне человечка в Москве порекомендовать, к которому можно обратиться по поводу Киры? Она полжизни там провела, прописана опять же в столице. Может, ее убийство и не связано с прошлым?

— Человечка порекомендую. Но сразу скажу, Кира Эскина чистая. Я навел справки. Законопослушная гражданка без приводов и порочащих связей.

— Когда вы успели?

— Умеем мы, советские менты, оперативно работать, — хохотнул Тахирыч. — Контакт я тебе скину. Но мне можешь звонить в любое время.

— Спасибо вам огромное.

— Не за что. Мне только в радость внуку Ильича помочь. Как дело раскроешь, приеду, обмоем.

— Заметано.

Они распрощались, и Николай убрал телефон в карман. Там нашлась рафаэлка. Он таскал с собой эти конфетки, потому что любил их так же сильно, как дедово варенье, но никому в этом не признавался. Он суровый мужик, мент, а «Рафаэлло» для девочек…

И белочек.

Разорвав обертку, он подошел к дереву и положил конфетку на ветку. Пусть зверек полакомится.

Глава 5

Когда он зашел на свой участок, то увидел…

Картину маслом! Так сказал бы Олежка, если б смог пронаблюдать за собой со стороны.

На сочной зеленой траве, под отцветшим вишневым деревом, раскинувшись, лежал пузан с довольной, хоть и местами грязной физиономией. На его носу сидела стрекоза, а под мышкой помещался рыжий кот, он глодал рыбий хвост. Бутылку из-под пива, что валялась с другой стороны тулова, облизывал белый козленок.

— Меня не было пятнадцать минут, а ты успел напиться и завести себе трех питомцев, — проговорил Леша сокрушенно.

— Четырех, — ответил ему Олежек, и стрекоза не улетела, когда он открыл рот. — На дереве птичка.

— Да ты просто диснеевская принцесса, заточенная в тучное тело тридцатилетнего мужика.

— Не завидуй, Лешенька. Лучше ляг рядом, авось поймаешь дзен.

— Вряд ли смогу. Я за рулем, поэтому не пью.

— К сожалению, ты не поймаешь его, даже если нарежешься. Я же выпил всего бутылку пива. Остальные ждут меня.

— Умываться будешь?

— Неа. Мне и так хорошо.

Раевский не стал настаивать и прошел в дом, чтобы взять стул и вынести его во двор. Еще хотелось бы чашку, куда можно налить воду. Он не отказался бы от засахаренного варенья и тогда сделал бы себе что-то наподобие морса. Но ничего пригодного к употреблению в пищу не нашлось. Пришлось довольствоваться стулом и чашкой. Ее он ополоснул, затем наполнил. После этого уселся рядом с другом и попытался поймать дзен. Естественно, ничего не вышло.

— Ляг, — сказал Олежек. — На стуле неудобно. А на травушке так хорошо, мягко…

— Ты точно выпил только одну бутылку?

— Угу.

— А козла где взял?

— Пришел откуда-то. Ты ж не закрыл калитку.

— Не думал, что на дачах кто-то держит скот.

— Боря не скот, он личность.

— Ты уже и имя ему дал?

— Он же на Ельцина похож. Не заметил?

— Не вижу никакого сходства. А котик у нас кто?

— Бегемотик.

— Логично. Тогда птичка Невеличка?

— Нет, она Жозефина.

— А ты чудак человек.

— Да, я такой, — улыбнулся Олежек. — Есть не хочешь?

— Перекусил бы. А есть чем?

— Только окушки, но они к пиву. Давай в город сгоняем, купим пожрать. А то я проголодался.

— Ты хомячил всю дорогу, — напомнил Леша. — Но твоя идея мне нравится. Предлагаю купить все для шашлыка, от мяса до мангала, и устроить пикник.

— Согласен с предыдущим оратором.

— Тогда вставай, поедем. Или продолжишь валяться?

— Хотелось бы остаться, но я не доверю тебе покупки: выберешь не то мясо, овощи, соус.

Леша протянул другу руку, чтобы помочь подняться. Олежек сделал это. Стрекоза перелетела с его носа на голову, Бегемотик оставил свое лакомство и привстал, Боря начал перебирать копытцами, а Жозефина зачирикала.

— Моя машина не Ноев ковчег, так что питомцев твоих я не возьму, — предупредил Леша.

— Хочу напомнить тебе, что в ковчег брали только парных животных, — ответил Олежек. Отряхнув задницу, он подобрал бутылку и обглоданный рыбий хвост, чтобы выкинуть их. Друг был очень внимателен к окружающей среде. — Заночуем тут?

— Тут? — переспросил Леша.

— Да, на даче твоей.

— В грязище и вонище?

— Ой, я на Бали еще и не в таких норах ночевал. Но если тебе не нравится запах затхлости и пылюга, можем вытащить матрасы, одеяла, выбить их и поспать под открытым небом. Сегодня дождя не обещали.

— Час от часу не легче, — пробормотал Леша.

— Ты такой зануда.

Это было правдой. Раевский если не помалкивал, то бубнил или нудил. Не всегда, конечно, но по большей части. Мама, покойница, говорила, что он ей напоминает Ипполита из «Иронии судьбы». А Олежка — Лукашина. Когда они семьей на Новый год смотрели эту картину, она всегда высказывала мнение о том, что Надя сделала неправильный выбор. Маме нравился обстоятельный, серьезный, крепко стоящий на ногах Ипполит. Леша, будучи уже в сознательном возрасте, возразил ей:

— Мама, он же зануда! Такие не нравятся!

— Не правда. Мне очень.

— Но папа не такой.

— Он нет. А вот ты… — Она чмокнула его в насупленный лоб. — Ты будущий Ипполит, сынок. Обстоятельный, серьезный, крепко стоящий на ногах. А Олежка — Лукашин. Который вроде человек золотой, а какой-то ненадежный. Я бы на месте Нади такого никогда б не выбрала.

***

— Ваня, Ванечка, — послышалось из-за забора, к которому друзья направлялись. — Где ты, мальчик?

Козленок заблеял и побежал к калитке. За ней стояла девушка. Очень хорошенькая, хрупкая, длинноволосая. Настоящая Аленушка.

— Он ваш брат, который попил из копытца? — не удержался и ляпнул Раевский.

Девушка заливисто рассмеялась.

— Он мой будущий артист. Пока молодой, бестолковый. Но я выдрессирую его.

— Как вас зовут, прекрасное создание? — обратился к ней Олежка. Его глаза заискрились, а живот втянулся.

— Аленушка.

— Вы это серьезно? — продолжил занудствовать Леша.

— Да. Меня зовут Елена Бурцева. Но выступаю под псевдонимом Алена Бур. Я цирковая. Мой дед был клоуном, народным артистом РСФСР.

— Я Олег Кравченко. Путешественник, серфингист, философ, зоозащитник.

— Иначе говоря, бездельник, — мысленно дополнил его краткое резюме Леша. А вслух сказал: — Он дал вашему козлику имя Боря. Говорит, на Ельцина похож.

— Да, очень. — Аленушка улыбнулась Олежке. — И неравнодушен к алкоголю. Постоянно бутылки из-под него облизывает. Но пришлось малыша назвать Иванушкой.

— А кот, случаем, не ваш? — спросил Леша, направившись к машине.

— Я его первый раз вижу. Бездомный, наверное.

— Гуляющий сам по себе, — поправил ее Олежка. — Мы в город. Хотим купить мясца, замутить шашлык. Не желаете вечером к нам присоединиться?

— Я вегетарианка.

— Овощи на углях тоже хороши. А для вашего Иванушки у меня найдется пара опорожненных бутылочек пива. Лизать не перелизать.

— Хорошо, мы придем.

И, помахав ему маленькой ладошкой, пошла меж берез в сторону стоящего на пригорке домика с увенчанной петушком крышей. Иванушка потрусил следом.

До Приреченска доехали за пятнадцать минут. Леша прикинул, что пешком, если срезать через лес, добраться можно за полчаса. Он притормозил у супермаркета, который, по его мнению, находился в центре города. Тут и здание мэрии, и Дом культуры, и вечный огонь. Были и кафе, причем симпатичные, в европейском стиле, с летними террасами.

— Какой городок замечательный, — выразил их общее мнение Олежек. До этого он говорил только об Аленушке. — Чистый, уютный. И мы не встретили ни одного алкаша.

— Еще не вечер.

— Я тебя умоляю, — фыркнул друг. — Пьяный часов не наблюдает.

Они вышли из машины и проследовали к магазину. Взяв тележку, пошли по рядам. Олежек с видом знатока выбирал продукты, и Леша ему не мешал. Он был в еде неприхотлив. Покупал ее, не глядя. Мог выбрать колбасу по упаковке. Привлекла взгляд — кинул в корзину. Состав никогда не читал. И удивлялся тем, кто делает это. Раевскому казалось, что вся колбаса на один вкус, если она не копеечная. Но и дешевую мог есть. Только без удовольствия.

— Винишка, может, возьмем? — предложил Олежка. — Красненького. Под мясо — самое то.

— Бери, если хочешь. Я пить не буду.

— Почему? Мы же остаемся.

— Я еще не решил.

— Лех, ну давай? В машине поспишь, она у тебя большая. Или к Аленушке напросимся. Выделит тебе комнатку.

— А ты будешь делить комнатку с ней, так?

— Нет, я не такой. В день знакомства сплю только с профессионалками. А за барышнями ухаживать нужно. Лягу, где придется.

— Ладно, уговорил. Давай возьмем вина.

Олежка радостно понесся в отдел с алкоголем. И тут Леша последовал за ним, потому что, если Кравченко дать волю, он наберет дрянного пойла и много. А нужно хорошего и всего две бутылки. Три максимум.

У прилавка с испанскими винами Леша столкнулся с красивой девушкой. Она шла от стеллажа с бальзамами и настойками, неся в руках маленький «Егермейстер».

— Богдан? — воскликнула она удивленно.

— Вы ко мне обращаетесь? — решил уточнить Раевский.

— Да, да, конечно! — Девушка всплеснула руками. — Надо же, не думала, что увижу тебя еще… Как ты?

— Нормально. Но я не Богдан.

— Нет?

— Меня зовут Алексеем.

— Точно?

— Сто процентов. Могу права показать.

— С ума сойти, как похож… Глаза, нос, уши… И шрам на брови. — Девушка смутилась и поспешила извиниться. После чего добавила: — С Богданом мы в раннем детстве были очень дружны, но я его не видела сто лет, вот и перепутала… Еще раз простите. Всего вам доброго.

— Девушка, постойте. Как вас зовут?

Но она уже убежала, а Леша не стал догонять. И все потому, что незнакомка невероятно ему понравилась.

— Что за красотуля? — спросил Олежек, подойдя к тележке с двумя коробками бурды, выдаваемой за шардоне.

— Перепутала меня с каким-то Богданом.

— Я бы притворился им на твоем месте. Девочка — огонь.

— Да, симпатичная.

— Догони и позови к нам на пикник.

— Не…

— Ой, ну тебя. Я сам! — и затрусил по аллейному залу супермаркета в сторону касс. А Леша выложил из тележки коробки с пойлом и загрузил в нее три бутылки «Карранс».

В Испании, где он все же побывал, это вино стоило два с половиной евро, в России дороже, но всего втрое. Молодое, с простым букетом, но оно явно лучше, чем коробочное псевдошардоне.

— Не догнал, — выпалил Олежка, вернувшись к тележке и кинув в нее большую пачку чипсов. — Думал, на кассе перехвачу, но она своего «Егеря» оставила и улизнула.

— И ладно. Пойдем за мангалом и пластиковой посудой. Еще я бы прикупил пару полотенец, швабру и чистящие средства.

— Решил устроить уборку?

— Навести небольшой марафет дому, пока ты жаришь шашлык и овощи. А воду наберем на роднике. Я вспомнил, что у меня в багажнике есть две пустые канистры.

На том и порешили. И отправились в отдел, где продавалось все для марафета дома.

Глава 6

В квартиру Эскиных удалось попасть, не ломая двери. У соседей оказался запасной ключ. Его вынесла мама водителя труповозки Димона, которой он, по всей видимости, позвонил. Женщина поджидала Пыжова у подъезда. А вместе с ней еще три пенсионерки, одной из которых было на вид лет сто. Все имели что сказать оперу, в том числе она.

— Ты в соседнем доме живешь, Пална, — отодвинула бабулю другая, побойчее, с волосами цвета сельди под шубой: корни белые, концы красные, а между ними желтая морковь. — Ступай к себе, не мешай следствию.

— Зато я тут старожил, — проскрипела в ответ Пална. — А ты понаехала. И уже после того, как мать и сын Эскины померли.

— А я с Кирой позавчера разговаривала, — вклинилась третья. — Считай, была последней, кто с ней общался.

— Да тебе лишь бы с кем поболтать. К любому прохожему цепляешься…

Тетеньки заспорили. Константин подхватил под руку маму Димона и увел в подъезд, решив, что если понадобится еще понятой, то привлечет кого-нибудь из трех склочных пенсионерок.

Об этом он рассказал начальнику, когда тот прибыл на место.

— Судя по тому, что в квартире ты один, делаю вывод: ничего заслуживающего внимания не обнаружено?

— Точно. А мама Димона пошла к себе за бутербродами. Решила меня, бедолагу, накормить.

Грачев осмотрелся. Обычная советская двушка: на стенах выцветшие бумажные обои, там же ковры, репродукции. Югославская мебель. Люстры из стекла и «самоварного» золота. Коля въехал в такую же квартиру, когда женился. Но сделал ремонт, и сейчас там было приятно находиться. У Эскиных же было неуютно. Квартира угловая, мрачная. В ней холодно и… тоскливо?

— Ты передернулся, — заметил Костя. — Почему?

— Не по себе мне тут.

— Мне тоже. Какая-то аура нехорошая у этой квартиры.

— Ты веришь в такие глупости?

— Глупости или нет, а все жильцы, которым хата сдавалась, съезжали через год максимум. А тут все исправно: отопление, канализация. Последние почти на халяву жили. Только коммуналку платили и пару тысяч сверху. Так сказать, за износ. И все равно отказались от квартиры. Пустовала полгода. Кира на продажу ее выставила. Но не нашлось желающих ее приобрести.

— Она же в Приреченске давно не появлялась, — не мог не вспомнить слова Димона Грачев. — Как тогда дела вела?

— Через доверенное лицо, — ответили ему. Это в квартиру вернулась Димкина мама с тарелкой, на которой лежали бутерброды с колбасой и сыром. — Их с Родей общий друг детства, Ромка, риелтор. Он и сдавал, и продавал.

— Ромка? — переспросил Лев. — Это не Попов ли?

— Да, он.

— Я через него хату свою менял после развода. Толковый чувак.

— Он тоже ходил в театральную студию вместе с Родей? — предположил Грачев.

— Вроде бы. Мальчики, вы ешьте. — Женщина поставила тарелку на стол. — Я за компотом сбегаю.

— Да вы не беспокойтесь о нас, Серафима Петровна.

— Мне не в тягость.

И она снова удалилась. Мужчины взяли по бутерброду. Но Коля не был голоден, поэтому, надкусив, отложил. А Костик свой умял за секунды и принялся за второй.

— Паспорт гражданки Эскиной тут, в квартире, — жуя, сообщил он. — Кое-какие личные вещи, сложенные в рюкзак. А телефона нет.

— Сейчас никто без него из дома не выходит, значит, украли или выронила. Скорее, второе.

— Почему?

— Если б грабили, взяли бы в первую очередь серьги. Они золотые. Сбыть легко, не то что телефон. Они сейчас все от отпечатков работают или фейс-айди.

— Надо номер узнать.

— Запросим.

— Или спросим. — И зашагал в прихожую. — Серафима Петровна, у вас есть номер Киры? — Соседка, как оказалось, вернулась с компотом. Коля не слышал, как она вошла.

— Нет.

— А Ромы?

— Его есть. Это ж он у меня запасные ключи оставил. Чтоб я потенциальным покупателям квартиру показывала, если он не может. Тортик принес. Но обещал отблагодарить денежкой после сделки. Да только никто не захотел покупать эту квартиру почему-то. Хоть и не дорого просили. Но я тебе, Левушка, уже говорила об этом.

— Телефон при вас?

— Да. Всегда. — Она сунула руку в карман кардигана и достала из него кнопочный аппарат «Нокиа 6300». У Коли был такой в университете. Предел мечтаний всей молодежи того времени. — Набрать Рому?

— Сделайте милость.

Женщина принялась жать на клавиши, отведя телефон от лица — вблизи плохо видела. Наконец ткнула в зеленую трубку. Когда услышала «Алло», протянула сотовый Льву, но его перехватил Николай.

— Господин Попов, здравствуйте, моя фамилия Грачев, я начальник уголовного розыска города Приреченска.

— Добрый день. Хотя вряд ли он такой, да? Раз вы звоните с телефона Серафимы Петровны? Что с ней?

— С ней все в порядке. Погибла Кира Эскина.

— Как это? Мы вчера утром виделись…

— Скиньте ее телефон, пожалуйста.

— Да-да, конечно. А что произошло?

— А об этом хотелось бы с вами поговорить при личной встрече. Вы один из немногих друзей детства, с кем она общалась все эти годы.

— У нас были сугубо деловые отношения. Не без приятельского доверия, конечно.

— Сегодня вы сможете подъехать в отделение?

— Да, но не лучше ли мне сейчас подскочить в квартиру Киры? Вы ведь там? — Коля дакнул. — Я в пяти минутах от вас. Ждите. Телефон сейчас скину.

Номер пришел через несколько секунд. Грачев набрал его. Абонент, как и ожидалось, был вне зоны действия сети. Но телефон можно начать пробивать уже сегодня. Да, суббота, и получится не так оперативно, как в будний день, но с технической службой можно договориться, а сотового оператора подключить уже утром понедельника.

Полицейские отпустили маму Димона. Уже вдвоем прошлись по квартире. Спала Кира на диване даже без белья. Почти не ела, но много пила жидкости: в ведре пустые бутылки из-под воды, сока, лимонада. Смотрела телевизор. Читала детективы — на журнальном столике лежали книги, написанные Агатой Кристи, Рексом Стаутом, Александрой Марининой. А еще старый фотоальбом. Грачев открыл его, стал листать. На снимках уже более или менее взрослые дети. Школьники. Девочка и мальчик. Она хорошенькая, щекастая. Он тоже очень симпатичный, но худенький, почти прозрачный. На некоторых брат с сестрой были запечатлены с мамой, улыбчивой, но при этом грустной женщиной. Было видно, что она старается казаться счастливой, но делает это из последних сил. Одной растить двоих детей непросто, тем более когда у тебя проблемы с сердцем.

…Роман приехал, как и обещал, через пять минут. Он оказался высоким симпатичным пухляшом с обширной лысиной, которая его ничуть не портила. А еще он был невероятно элегантно одет. Фисташковая рубашка с золотыми запонками, светло-коричневый костюм и бордовые ботинки. Как ни странно, все цвета между собой сочетались. И «голда» не выглядела вульгарно.

— Вы такой пижон, господин Попов, — не смог смолчать Коля. И его коллега закивал. Рот его был занят бутербродом, поэтому Константин помалкивал. — Отлично выглядите.

— Спасибо. У меня на одежде пунктик.

— Непросто, наверное, подбирать под нестандартную фигуру?

— Еще как. Но это даже хорошо, иначе я бы тратил все свои гонорары на барахло.

Они уселись на диван. Лева наконец доел последний бутерброд, запил его компотом и, стряхнув с губ крошки, присоединился к начальнику и свидетелю. Но угнездился на стуле, оседлав его, как коня.

— Рассказывайте, — скомандовал он.

— О чем? — решил уточнить Попов.

— О состоянии Киры.

— Финансовом?

— Если в курсе, то да. Но меня эмоциональное интересовало. Она была не в себе, так?

— Нет, — с заминкой ответил Роман. — Может, чуть более нервная, чем когда-то… Но Москва меняет людей. Кира пахала без выходных, чтобы купить себе жилье, смогла приобрести квартиру только на далекой окраине. До работы два часа в одну сторону. Подъем в пять тридцать утра. Возвращение в девять. Измоталась. Исхудала. И когда ее не повысили, как обещали, психанула, уволилась. После чего приехала сюда.

— Вы говорите, вчера виделись?

— Да, я был тут. Мы подписали договор.

— Какой?

— Я решил сам выкупить у нее квартиру. Цена-то бросовая. Думаю, сделаю ремонт, переселю маму. До сих пор делю кров с нею. А мне уже тридцать пять. Жениться пора.

— Есть на ком? — полюбопытствовал Лев.

— Трудно найти невесту, если живешь с мамой.

— Ее вообще трудно найти. Я пять лет в разводе. Живу один. И никого…

Грачев взял альбом и подтолкнул его к Попову.

— Вы тут есть? — спросил он, ткнув пальцем в общую фотографию, на ней импозантный мужчина с сединой, Печерский, и несколько ребятишек, им от одиннадцати до пятнадцати.

— Да, вот я, — Попов указал на очаровательного долговязого мальчика с копной темно-каштановых кудрей. — Меня не узнать, правда? Такие волосы! А какой я стройный. Только щечки налитые. Полнеть начал в период полового созревания.

— А тут вам сколько?

— Тринадцать. Но я был сущим ребенком. Владик… Вот этот рыженький пацан в очках, он младше меня на год, уже к девочкам приставал. Да по-взрослому. Павлу пришлось его за это исключить из студии.

— Вы называли его по имени?

— Да. Он на этом настаивал. Даже и не знаю отчества, если честно.

— Что были за отношения в коллективе?

— Тесные, дружеские.

— Ой ли?

— Нет, серьезно. Тогда, когда это фото делалось, мы были командой. Потом что-то изменилось. Я думаю, из-за того, что мы стали взрослеть и наши характеры испортились. Тот же Владик, он был чудесным мальчишкой, озорным, веселым, играл двоечников и обаятельных хулиганов. Но как гормоны в голову ударили, превратился в озабоченного идиота.

— На фото всего три девочки, — отметил Николай. — Он ко всем приставал?

— Да. Но тут их две вообще-то. Маргарита и Ларочка. А пухлогубая блондинка — это Димка, ныне известный как Демо, он популярный диджей и борец за права геев.

— Кто бы сомневался, — пробормотал Лев. Затем задал свой вопрос: — А которая из двоих девочек Маргарита?

— Та, что пострашнее.

— Да они обе не особо.

— Ушастая.

— И это роковуха, в которую вы все были влюблены?

— Да. И вы правы, она была такой. Магнетически притягательной девушкой. Талантливая, обаятельная, чудная… и чудная. Таким, как она, не обязательно быть красивыми. Как Жозефине, Лиле Брик, Фриде Кало, Вуппи Голдберг. Маэстро не уставал повторять это. Он превозносил Марго, и мы смотрели на нее его глазами. Поэтому влюблялись.

— А сам он?… Не питал к ней каких-то особенных чувств?

— Он любил ее, но как свое творение, не более. То есть никакой грязи.

— А с Родей у Марго было что-то?

— Что-то да. Но они не объявляли себя парой. Поэтому я и Марк надеялись на ее расположение. Я в глубине души. А он заявлял на нее права. Вот он, кстати, — и указал на высоченного парня, тот был длиннее Попова, в косухе и с дерзкой челкой. — Марк хотел заполучить не только Маргариту, но и роль мореплавателя в нашей самой успешной постановке. Он был фактурный, умел петь, в отличие от Роди. Когда Марк выходил вместо него на сцену (мы ездили со спектаклем по соседним поселкам и городкам), то его принимали даже лучше, чем Эскина.

Грачев тем временем перелистнул альбом. Его заинтересовало еще одно фото Маэстро со своими подопечными, но их было уже меньше, а в возрасте они прибавили. Николай узнал Марго, Родю, Марка и Романа. Та самая могучая кучка?

— Этот снимок был сделан незадолго до смерти Роди, — сказал Попов.

— Да, я вижу дату в правом левом углу. Через неделю мальчика не стало.

— Как думаете, Роман, он сам сбросился с башни? — обратился к риелтору Костя Пыжов.

— Не кончал Эскин с собой.

— Нет?

— Погиб в результате несчастного случая. Он плохо видел в темноте. Куриная слепота, так это называется? Полез на башню в нестабильном эмоциональном состоянии, чтобы доказать себе, что он непревзойденный актер и единственный, кто достоин главной роли. Думаю, он отыгрывал ее, как на Дне города. Но так увлекся, что не заметил, как дошел до края галереи.

— Тогда были целы ее перила. Нужно постараться, чтобы перевалиться через них.

— Наверное, встал на один из поручней, чтобы посмотреть вдаль. Мы с Кирой много раз обсуждали произошедшее. И пришли к единому мнению. Но по официальной версии Родя покончил с собой. А его мама все искала убийцу…

— Как вы провели вчерашний вечер? — довольно грубо прервал его Грачев.

— Был в гостях.

— У кого? Имя, фамилия. До скольки пробыли?

— Что за вопросы?

— Ответьте.

— Не буду. Это не ваше дело, где я был!

— Киру убили. А вы тот, кто видел ее последним. Так с кем вы провели вечер?

— Вы что же, меня подозреваете? — Его пухлые щеки заалели. — Но зачем мне ее убивать? Она мне ничего плохого не сделала! Более того, мне она нужна живой, ведь я хочу эту квартиру купить, а теперь неизвестно, кто ее унаследует.

— Имя, фамилия… — Николай поднялся во весь свой огромный рост и навис над Поповым. — До скольки пробыли в гостях?

— Человек не свободен, я не могу назвать его вам. Но я до утра оставался у него. И это не в Приреченске, а в Москве. Я оттуда только еду…

— Уж не к диджею Демо ли гоняли? — выпалил Лева, едва сдерживая смех. Его позабавил испуг риелтора. Как и начальник в роли плохого копа.

— Я не гей. У меня женщина есть. Но она замужем. А если не верите, что меня не было в Приреченске, проверьте камеры на шоссе.

— Сделаем это обязательно.

Роман вскочил и отбежал от Грачева. Утерев пот со лба, спросил, обратившись к Пыжову:

— Я могу быть свободным?

— Можете. Но к следователю все же придется явиться.

— Когда?

— С вами свяжутся.

Попов кивнул и поспешно покинул квартиру, а Пыжов с укором посмотрел на начальника:

— Зачем вы так на него наехали? Я думал, он сейчас штанишки обмочит.

— Не мужик, а трепетная лань. И чего он так разнервничался?

— Вы себя со стороны не видели. Я бы тоже струхнул, нависни надо мной великан с грозно сдвинутыми бровями. Ладно, я вас знаю. И меня картина позабавила. Но бедненький Роман…

— Врет ведь он!

— Скорее, чего-то недоговаривает. — Костик допил компот и похлопал себя по надувшемуся пузу. — Камеры на трассе будем проверять?

— Отправим запрос.

— Пухляш на убийцу не тянет. Он запыхался бы, пока поднимался на башню. А Киру еще и волокли, а это сколько усилий.

— Не аргумент.

— Согласен. На адреналине можно и не такое проделать. Я как-то на остановку автобусную запрыгнул, когда увидел бегущего на меня кабана. Ночью шел из «Лиры» в Приреченск. От девушки. По молодости дело было. И тут он! Огромный, клыки, как сабли. Я буквально взлетел на два с лишним метра. А слезть не мог — высоко. Ждал первого автобуса. Водитель вышел, помог.

— Так это ты человек-паук? — хохотнул Николай. — На тебе ж еще красная водолазка была, да? Я слышал эту историю.

— Да уж, грандиозное событие для наших краев. — Костя взял тарелку и графин. — Поехали?

— Ага. Мне телефон московского опера дали. Проверим связи Эскиной. Может, там накосячила? Поэтому уволилась и сбежала?

Пыжов кивнул, и полицейские покинули квартиру подозреваемой, так и не найдя зацепок. Они не знали, что могли бы получить ответы на многие вопросы, обнаружив дневник Родиона Эскина…

Но им уже завладел кто-то другой!

Глава 7

Козленок вернулся. В отличие от кота.

Стрекоза и птица тоже отсутствовали. Но Олежек прикормил какого-то пса. Плешивого, хромающего, но умеющего улыбаться. Лехе он тоже понравился. Однако гладить его он не стал. Вдруг лишайный? А Олежка трепал того за загривок и называл Трампом. По его мнению, пес был похож на бывшего президента Америки. Любил он ассоциировать животных с известными личностями, особенно политиками.

Шашлыки поспели. Мясной, грибной и овощной. Пока друг готовил, Леша прибирался в доме. Что смог, отмыл. Проветрил помещение. Влюбился в дом и место, где он располагался, еще больше. Его не отпускала мысль о том, что он уже бывал в нем. «Лира» казалась знакомой. Как и Приреченск. И если городок не оставил приятного впечатления (впрочем, как и негативного), то поселок очень даже.

Уютный, милый… Родной?

На ужин явилась Аленушка. С Иванушкой, что естественно. Когда зажаренные продукты перекочевали с шампуров в тарелки, сели за стол, который вынесли из кухни. Вино разлили. Олежка начал травить байки. Раевский цапнул кусок свинины, запил красным вином и вышел за ворота. Зачем? Сам не знал. Просто захотелось посмотреть, как живет поселок. Оказалось, спокойно. На улице никого. Во дворах тишина. Леша собрался вернуться, как увидел девушку. Ту самую красавицу из супермаркета.

Раевский помахал ей. Девушка ответила.

— Вы не подумайте, я вас не преследую, — сказала она.

— Знаю. Красавицы обычно меня обходят стороной.

— Я Оля.

— Алексей. Но я вроде уже представлялся.

— У вас тут дача?

— Да. Вот она, — и указал на дом за забором. — У вас тоже? — Она мотнула головой. — Мы жарим шашлыки, пьем вино. Не хотите присоединиться?

— Нет, спасибо.

— Вы трезвенница и вегетарианка? Тогда могу предложить чай и овощи. Есть еще шампиньоны.

— Жареное мясо я люблю. Но как-то неудобно…

— Бросьте! Мой друг Олежка хотел пригласить вас на пикник еще днем, когда мы встретились в магазине. Но не догнал вас.

— Я убежала, — хохотнула она. — Засмущалась ужасно. Перепутала вас с другим человеком…

— Не пора ли вам перейти на «ты»? — раздалось из-за забора. А через несколько секунд показалась физиономия Олежки. За щекой его был кусок мяса, но он не мешал ему разговаривать. — Девушка, красавица, присоединяйся к нам. Вкусную еду и хорошую компанию гарантируем.

— В компании есть даже козел, — проанонсировал Леша, решив, что это остроумно. — Его зовут Иванушкой.

— А еще прекрасная девушка Аленушка.

— И пес Трамп.

— Вылитый Дональд.

— Как я могу отказаться? — расплылась в улыбке Оля.

Олежек тут же распахнул перед ней калитку. Она зашла на участок. Леша отметил, что у девушки красивая фигура. В супермаркете он отметил лишь ее лицо. А оказалось, что она еще и гармонично сложена. Тело в форме песочных часов идеально для женщины, не так ли? По мнению Леши, определенно. Хотя ему нравились и «груши», и «яблоки». Была одна зазноба с фигурой мальчика-подростка. Она работала моделью. И когда эта девушка Раевскому нравилась, он немного этого стыдился. Ему казалось, тяга к ней была противоестественной, потому что, если бы не отсутствие кадыка и щетины на лице, обычный паренек (она стриглась коротко). То ли дело сочные женщины, такие, как Моника Веллуччи…

Или его новая знакомая Оля.

Та тем временем дошла до накрытого стола, познакомилась с Аленой, погладила Иванушку и села на табурет.

Ей предложили вина. Ольга кивнула, но позволила налить ей всего чуточку. И в чашку добавила воды. По мнению Леши, это было издевательством над напитком. Он знал, что в той же Франции разбавляют вино. А в Польше, куда он летал по работе, пиво мешают со спрайтом. Лучше бы совсем не пили, думал он, чем портить уже готовый продукт. Ладно, крепким был бы. Виски, водка. Но одиннадцать и пять градусов разводить до шести и двух — это какое-то извращение…

Олежек в свойственной ему манере начал травить байки. Девушки заливались смехом, Леша подхихикивал. Некоторые истории он слышал раз по пять, но главное — подача. Друг в каждую байку добавлял что-то новое — и эмоции, и детали. Леша не исключал того, что со временем появятся факты, и лет через тридцать все будут слушать рассказ не о том, как Олежка удрал от акулы, а как победил ее ударом кулака в нос, успев до этого вырвать из клыков плавучего хищника пару ребятишек.

— Можно вопрос? — обратилась к Леше Оля, когда Олежек сделал паузу.

— Конечно.

— Дача… чья?

— Моя.

— Но кому она принадлежала ранее?

— Родителям. Они умерли в конце прошлого года. — Она кивнула, но задумчиво. — Работали в «Союзмультфильме». Получили дачу как деятели искусства.

— А ты слышал, что когда-то давно, еще до революции, тут деревенька была?

— Нет. Я вообще знать не знал об этих местах.

— Соловьи называлась. В березняке много певчих птичек водилось. Сгорела она в 1935 году.

— Целиком?

— Да тут две улицы было. Часть домов пустовала, потому что молодежь на керамический завод в Приреченске (тогда он еще поселком был) устраивалась, а работникам общежития давали. Там и канализация, и душевые, и перспектива получить свое жилье в строящемся микрорайоне.

— Никто при пожаре не пострадал?

— Жертвы были. Четыре человека из одной семьи. Угорели. И только самая маленькая, внучка, выжила. Смогла выбраться из дома через окошко. Ее потом отправили в детский дом. Когда девочка выросла, то приехала в Приреченск, чтобы работать на заводе. Ей тоже дали общежитие. Там она познакомилась с парнем, они поженились. Спустя долгие годы, когда она состарилась и чуть тронулась умом, то подожгла свой дом.

Сгорела сама, сын, проживающий с ней. Спаслась только внучка. Олеся.

— История грустная. Поэтому непонятно, зачем ты мне ее рассказала…

— Богдан был сыном Олеси. С ним я тебя перепутала.

— Вот оно что, — пробормотал Леша, потянувшись к вину. А ведь не хотел больше пить, чтобы не захмелеть. Два же фужера под жареное на костре мяско, это то, что нужно: подчеркивает вкус шашлыка и не дает в голову. — И каким он был?

— Славным. Но несчастным. Олеся била его, не кормила. Запирала дома, а если провинится, то в подполе. Богдан убегал, и мы гуляли, играли вместе. Я не ходила в детский сад, потому что мне там не нравилось. Два месяца промучилась, пока мама не сжалилась и не забрала из этого ада. За мной бабушка приглядывала. Она на окраине жила в частном доме. А Богдан в стоящем рядом бараке с матерью и сменяющими друг друга «папами». Его в садик и не отдавали. Надо же пойти, записать ребенка, проверить потом у врача. У Олеси имелись дела поважнее.

— Она пила?

— Да. И ширялась. Олеся была глубоко травмирована в юности и морально, и физически. Она горела. На коже остались шрамы. В душе, естественно, тоже. Панические атаки, низкая самооценка из-за физических недостатков. Олеся не справилась, сломалась. Покатилась по наклонной.

— От кого она родила сына?

— Кто же знает? Олеся была рада любому, кто ее захочет. Естественно, среди них были такие же маргиналы, как и она. Но Богдан был хорошеньким и умным. Он столько интересного знал. У них в доме было только радио, он слушал, запоминал. Бабушка не ограничивала мою свободу, я с четырех лет гуляла по улице. А рядом лесополоса. С Богданом мы ходили в «походы». Я собирала сумку с провизией, водой, мы топали до опушки, там ягоды искали, грибы, ловили ящериц, прикармливали белок. Потом усаживались на пенек и ели. С какой жадностью он поглощал простые бутерброды с джемом или маслом, баранки, сушеные яблоки! Мы тоже небогато жили, но я не голодала. А он да. Если я притаскивала ему провизию, ее отбирала мать. На закуску. Я звала его к нам. Бабушка накормила бы от пуза. Но Богдан отказывался. Он боялся взрослых. Детей меньше, но и им не доверял особо. Только во мне не видел угрозы. Год мы были неразлучны. Сколько зимой снеговиков налепили и горок освоили! Весной пускали кораблики по лужам. Снова пришло лето. Мне было уже почти шесть, я представляла, как мы с Богданом будем ходить на реку, купаться, может, рыбу ловить. В сарае удочку нашла и бредень, если ты знаешь, что это. — Он покачал головой. — Сетка рыболовная. Два человека ее держат и бредут по реке. Что попалось в нее, то твое.

— Неужели таких малышей отпускали одних?

— Не всех. Но большинство. Неблагополучные вообще сами себе предоставлены лет с трех. А я всегда была очень смышленой, ответственной. За меня были спокойны.

— Меня родители опекали чуть ли не до института.

— В больших городах так. В малых — дети очень самостоятельные. Хотя, узнай моя мама, что я в четыре года одна в лес ходила, бабушку бы отчитала, а меня в угол поставила.

— Что стало с Богданом?

— Не знаю. Он пропал.

— Вместе с матерью?

— Да. Я пыталась вынюхать, что с ними случилось, но безрезультатно. Решила для себя, что Олеся взялась за ум и уехала из Приреченска. Богдан говорил, что его новый «папа» хороший. Добрый и много не пьет. Ездит на большой машине. Фуре, наверное. С керамического завода в те годы было много поставок в разные города и даже за границу. Там научились фигурки мировых политиков делать, и они пользовались большим спросом. Так что вся стоянка была забита грузовиками. И многие женщины таскались туда, чтобы знакомиться с водителями и экспедиторами.

— Эй, голубки! — прервал их Олежек. — Хватит ворковать. Давайте потанцуем!

Пока Леша и Оля беседовали, он организовал дискотеку. Подсыпал еще угля в мангал для того, чтобы был мигающий свет, включил музыку на телефоне. Играло что-то модное, непонятное Раевскому.

— Ты же знаешь, я не танцую, — бросил он и вернулся к шашлыку. Тот остыл, но все равно остался вкусным.

— А девушка-красавица? — Олежек протянул руку Оле.

— Я тоже. У меня нет чувства ритма.

— Смотрите, даже Иванушка пляшет, — весело крикнула Алена, указав на прыгающего козленка. — У него тоже его нет.

— Как и чувства стыда, — проворчал Леша. Он, танцуя, выглядел смешно. Как-то попал под объектив видеокамеры, снимающей школьный выпускной, и был запечатлен. Трех секунд в кадре хватило, чтобы понять: больше никаких телодвижений под музыку.

— Оленька, тут все свои, не стесняйся, — не думал отставать от гостьи Олежек.

Та не стала артачиться и дала увлечь себя на танцпол, роль которого выполнял вытоптанный участок перед крыльцом. Три человека и парнокопытное животное слились в едином порыве. Все танцевали ужасно. Но их это не заботило. Особенно Олежку. Он выделывал разные фигуры, и его тучное тело колыхалось, как желе. Леша сгорел бы на его месте со стыда. А друг кайфовал. И кружил девушек, то одну, то другую. Они хохотали, Иванушка блеял. Всем было хорошо, кроме Леши. Он думал о мальчике Богдане, с которым его спутали, и это мешало расслаблению.

Тем временем на смену танцевальной композиции пришла медленная. Олежек с упреком воззрился на друга. Его взгляд говорил: неужели ты не пригласишь понравившуюся девушку на танец? Я, конечно, могу с обеими танцевать, но это неправильно. У каждой дамы должен быть свой кавалер. И если не с тобой Оля станцует, то с Иванушкой, а он, между прочим, козел!

Пришлось Раевскому встряхнуться и пригласить Олю. С медленными танцами дела у него лучше обстояли. Прижал женщину к себе и переступай с ноги на ногу. Главное, ее конечности не отдави. Он именно этим и занимался, когда мама учила его вальсу.

Когда Оля оказалась в объятиях Леши, он напрягся еще больше. Она такая красивая: лицо, волосы, шея… Гитарный изгиб тела. Рука Раевского, положенная на талию, ощущала толчки ягодиц, которые ходили вверх-вниз во время танца. Сама Оля двигалась так себе, но ее филейная часть…

К счастью, композиция сменилась, и Алексей смог вернуться за стол. Еще один медляк, и его организм среагировал бы на близость. А это конфуз! И оскорбление. Какой женщине понравится, когда об нее малознакомый мужчина причиндалами трется, пусть и невольно?

— Братуха, а ты пропал, — хитро проговорил Олежка, когда дамы удалились «попудрить носик».

— Это заметно?

— Мне — да. Я ж тебя как облупленного знаю.

— Очень мне нравится Оля.

— Она не только красавица, но и умница. Прекрасно образованна, знает иностранные языки. Работает в местной газете художественным редактором.

— Когда ты успел все это узнать?

— Пока танцевали. Я же сразу заметил твой интерес к ней. Решил почву прозондировать.

— Спасибо, но давай, я дальше сам.

— А ты смогешь? — с сомнением протянул Олежка.

— Как-то справлялся и без тебя.

— Ладно. Но знай, что телефончик я у Оли уже взял. Так что, если не осмелишься попросить…

Леша швырнул в друга редиской. Попал тому в лоб.

— Эй, осторожнее! — возмутился Олег. — Чуть глаз не задел.

— Нет, попал, куда хотел. Я занимался стрельбой, если ты помнишь. — Увлечение было недолгим, и все же Раевский смог добиться хороших результатов. А бросил потому, что получил повышение и работа стала отнимать больше времени и сил. — А теперь заткнись, девочки возвращаются.

— Сейчас я тебе отомщу.

— Каким образом?

— Включу еще один медляк.

— Не смей.

Олежка прикусил мизинчик, как делал доктор Зло в шпионской комедии «Остин Пауэрс», давая понять, что не откажется от своего коварного плана.

Но Леша лишил его радости. Когда Оля подошла к столику, он выразил желание осмотреть поселок и попросил девушку провести для него экскурсию по «Лире». Она не возражала. Показав другу язык, Раевский взял Оленьку под локоток и повел к калитке.

Глава 8

Пришел домой. Встретила жена Наташа. Красивая, статная, густоволосая, в миленьком шелковом халатике.

Поцеловались вскользь.

Сын Мишаня выбежал из детской, обнял. Грачев потаскал его на плечах, поболтал с ребенком. Затем прошел в кухню. На столе свежие овощи, мягкий хлеб, черный, с семечками, Коля именно такой любил. Наташа налила рассольника в глубокую тарелку, поставила перед ним.

— Устал? — спросила она.

— Да.

— Может, водочки?

— А давай.

Жена достала из холодильника бутылку. Из навесного шкафа две стопки. Водку она не любила, предпочитала шампанское, но с мужем выпивала одну-две рюмашки. За компанию. Золотая жена, ничего не скажешь! Не прогадал Грачев, когда выбрал Наташку.

— Слышала, убили кого-то в городе, — сказала она, когда они выпили. Он целую стопку, она лишь пригубила.

— Да. Столкнули с высоты. А ты откуда знаешь?

— Оля сказала.

— Что за Оля?

— Михеева. Художественный редактор городской газеты. Я тебе сто раз про нее рассказывала.

— Подруга твоя?

— Клиентка нашего банка. И мы общаемся вне его стен. Вот встретила ее сегодня в торговом центре.

Грачев угукнул и принялся за суп. Жена налила ему еще водочки.

— Подозреваемые уже есть? — спросила она.

Коля мотнул головой, затем выпил. Приятное тепло разлилось по телу. И не только алкоголь разнес его, еще и наваристый рассольник. В меру перченый, сваренный на говяжьем бульоне. Грачев любил именно такой.

— А что Михаил Ильич говорит? Ты ведь ездил к нему?

— Об этом тебе тоже Оля из банка сообщила?

— Да.

— Какая осведомленная женщина, — пробормотал Николай.

— Она находилась в «Лире», когда ваша «Газель» приехала.

— Пока нет результатов экспертизы, сложно делать выводы.

Из комнаты донесся голос сына. Наталья пошла на его зов. Коля налил себе еще водки. Обновил стопку жены. Еще парочку, и ему хватит. Дед был противником систематического пьянства. Кто-то считал, что за ужином пропустить стаканчик-другой это норма. А Ильич редко, но метко напивался. Раза три-четыре в год. Благодаря богатырскому здоровью он не падал, не терял контроль над собой, не нес ахинею, с похмелья болел тоже умеренно. Отпивался рассолом и минералкой. А когда отходил, забывал о «зеленом змее» на месяцы. Этому учил и внука. Когда Коля начал в старшей школе пивко попивать, как многие, выдрал ремнем. Двухметрового, усатого парня. И Николай после этого не пил совсем. Даже на выпускном в школе. Лишь разок в армии да на студвесне в универе. Когда устроился в полицию, стал иногда употреблять, но только обмывая погоны да по крупным праздникам. Так что он был неплохим мужем: верным, непьющим, некурящим, работящим…

Наташе, наверное, тоже с ним повезло.

— Уснул, — сообщила она, вернувшись в кухню. — Набегался за сегодня, устал.

— Где бегал?

— Мы в торговый центр ходили, как я уже говорила. Я себе, кстати, купила новый халатик.

— Покажешь?

— Коль, он на мне.

— Ой, прости. Я не заметил.

— Как всегда, — вздохнула Наташа и отвернулась.

— Да, я не очень внимателен к деталям. Увы.

— Полицейский с профильным образованием? — Она встала и подошла к раковине, чтобы вымыть половник. — Не смеши.

— Хорошо, переиначу. В быту я не внимателен к деталям.

— И опять «а-ха-ха». — Наташа сорвала полотенце с крючка и принялась вытирать половник. Нервно, даже яростно. — Ты заметил, что среди салфеток есть одна из другой пачки, и взял ее первой, чтобы она не нарушала общую картину. Еще ты, нося только черные носки определенной марки, безошибочно определяешь, какие парные. У тебя есть мнение на счет сочетания друг с другом лака для ногтей и помады, хотя это давно забытый тренд. Ты ОЧЕНЬ внимателен к деталям. Но все, что касается меня, тебе просто по фигу. Поэтому ты не только нового халатика не заметил, но и прически.

— Сегодня я очень устал, прости.

— Я сделала ее в четверг.

— Но она мало изменилась…

— Серьезно? Я укоротила волосы на десять сантиметров и высветлила несколько прядей.

Грачев не понимал, что происходит. Жена его хорошо встретила, и он вел себя как обычно, а, похоже, назревает скандал. Коля был не из тех, кто осыпает свою даму комплиментами. Говорил, что Наташа красивая, но редко и в основном в начале отношений. В любви же признался всего дважды, когда делал предложение и на свадьбе. Это неправильно. Ему даже дед, тоже скупой на проявление эмоций, говорил об этом. Женщины любят ушами. Так почему бы не сделать ту, кого ты выбрал, счастливой, сказать заветные три слова, подарить комплимент?

— Наташ, у тебя что-то случилось? — спросил Коля. Он готов был решить любую проблему, поддержать, выслушать, но только не слушать женские истерики, даже если они короткие и весьма сдержанные.

— Нет, все нормально.

— Тогда давай закончим этот бессмысленный разговор. Ты знала, какой я, когда выходила за меня. Я не изменился. Так что за претензии?

— Ты изменился, Коля.

— Разве?

— По отношению ко мне точно. Ты перестал меня замечать.

— Вот уж неправда.

— Ты здороваешься со мной, желаешь спокойной ночи, благодаришь за ужин, спрашиваешь, как дела… Как с коллегами, друзьями, официантами.

— С ними я сексом не занимаюсь. Только с тобой.

— Сексом… — Она вздохнула. — А хотелось бы любовью. Ты и в постели как будто отрабатываешь свой супружеский долг. То есть ты приносишь домой деньги, вбиваешь в стены гвозди, играешь с ребенком и… Удовлетворяешь жену. Потому что так надо.

У Грачева пропал аппетит. До этого он хотел попросить добавки. И опрокинуть еще стопочку. Теперь же его воротило и от еды, и от алкоголя.

— Почему ты именно сегодня решила завести этот разговор? — спросил он, отодвинув от себя посуду. — Я впервые по работе столкнулся с серьезной проблемой. Устал, перенервничал…

— Именно поэтому!

— Ох уж эта женская логика, — мысленно простонал Коля, но вслух ничего не сказал.

— Я узнала о преступлении и предположила, что ты вернешься домой усталым и нервным. Поэтому захотела доставить тебе радость и своим внешним видом, и рассольником, который любишь только ты, мы с Мишей его не едим. Я потянулась к тебе в прихожей, чтобы обнять, а ты только чмокнул меня. Я пыталась говорить с тобой о том, что тебя беспокоит, а ты буркал что-то, лишь бы отстала…

— Прости. Но сейчас мне только этого и хочется.

После чего встал из-за стола, по традиции поблагодарил за ужин и ушел в ванную. Там закрылся. Долго мылся, зачем-то брился. Вышел часа через полтора. В кухне уже никого не было. Посуда помыта, убрана. Коля попил водички, сходил в туалет и лег на диване. Впервые за семь лет брака…

«Сегодня какой-то особенно ужасный день, — подумал Коля, накрывшись пледом. — И убийство, и семейный разлад! Я прошел определенный семилетний цикл и оказался в черной точке, именуемой задница? Пора начать верить в гороскопы…»

Глава 9

Из Дневника Родиона Эскина

«Даже не верится, что я артист.

Нет, я Артист с большой буквы! Так сказал Маэстро. Восторженно, страстно. И аплодировал мне стоя. Этого никто не видел, ведь мы были одни, он прогонял со мной монолог главного героя. Я выложился и получил не просто похвалу — признание!

Раньше я всего лишь играл роли, и у меня это получалось неплохо. Но Маэстро научил меня перевоплощаться. Или, как он говорил, перерождаться. Сегодня я был не Родионом Эскиным, а Евгением Онегиным (мы ставим отрывок из поэмы к юбилею Александра Сергеевича), взрослым, пресыщенным, страдающим. И это я, мальчишка двенадцати лет.

Маэстро настоящий мой наставник. Он учит меня не только играть, но и думать, грамотно выражаться.

Перечитал текст и понял, что он хорошо написан, не по-детски. И ошибок я не допустил. Павел развивает меня всесторонне, и я безмерно ему благодарен…

(Безмерно благодарен! Разве так выражаются мои ровесники? Нет, но мне нравится быть не таким, как они!)

Я особенный. Маэстро не устает повторять это. Обычно, когда мы тет-а-тет. Он не хочет принижать других ребят, поэтому хвалит и их. Но я-то знаю, кто любимчик Маэстро.

Правда, Марго он тоже выделяет. Поэтому мы играем в паре. Роль Татьяны досталась именно ей.

Все думают, у нас любовь. И в этом нет ничего странного, ведь мы убедительно ее играем. Но Марго мне даже не нравится. Как и ни одна другая девочка. Да, было время, когда я влюблялся в них по три раза в году. Мне безумно нравилась то одноклассница, то соседка по подъезду. А как-то я втюрился в Джоанну из сериала „Элен и ребята» и не отлипал от телевизора, когда его показывали. Даже во время рекламы не отходил, чтобы ничего не пропустить.

Но сейчас мне не до глупостей. Я весь в искусстве. С Маэстро я провожу все свободное время. Он репетирует со мной, читает, листает журналы с репродукциями. Мы слушаем музыку, но не ту, что популярна сейчас, а классическую. Он удивительный человек! Тонкий, талантливый… А какой красивый! Раньше я смотрел на мужчин его возраста и считал их стариками. В глаза бросались морщины, седина. Мне казалось, они пахнут затхлостью. Но это не так. Маэстро очень чистоплотен, душится французским парфюмом, курит дорогие сигары. А какое свежее у него дыхание. Когда он целует меня, я ощущаю вкус мяты — он носит при себе баллончик с жидкостью для полости рта.

Да. Маэстро целует меня! В лоб, щеки. Иногда в губы, но вскользь.

И он обнимает меня. Поглаживает. Мне приятно. И я не вижу в его действиях ничего отвратительного. Думаю, он просто ласковый. Ведь не только женщины, но и мужчины такими бывают? Маэстро со всеми ребятами обнимается, пусть не так часто, как со мной. И только сыну не достается от него ласк. Я как-то спросил, почему Павел так холоден с Леней. „Мой брак был ошибкой молодости, — ответили мне. — Я понял это чуть ли не в медовый месяц. Хотел развестись, но жена мучилась токсикозом, была беспомощна и напугана, и мне пришлось с ней остаться. Я поддерживал ее в период беременности и после. Терпел сколько мог. И все равно ушел. Но меня окончательно не отпустили. Требовали не только денег, на содержание сына я давал без разговоров, но и внимания, опеки, заботы. Но он не интересный. Бесталанный, ленивый, ограниченный. А еще изнеженный и капризный. А я люблю только тех, кем восхищаюсь. И хочу быть рядом, помогать. Мне же сначала бывшая навязывала общество Лени. Потом он начал сам ко мне липнуть. Но насильно мил не будешь, не так ли?»

***

Мой Онегин сразил всех. Мне рукоплескали не только в Приреченске, но и в других городах. Маэстро возил нас по области, мы выступали в школах, на сценах домов культуры. Мы участвовали в конкурсе театральных постановок и взяли главный приз. Маэстро был очень горд нами. Особенно мной. В качестве поощрения он повез нас, своих подопечных, в Болдино, выбил деньги у администрации города.

Именно там, в имении Александра Сергеевича, я понял, что люблю Маэстро. Я написал ему письмо, как Татьяна Евгению, но не осмелился отдать… Сжег.

В качестве сопровождающей с нами отправилась Эмма Власовна, заведующая библиотекой. Взяла с собой троих своих птенчиков из литературного кружка. Она терпеть не может Маэстро. И следит за нами, как агент КГБ. И все же мы умудряемся скрыться от ее всевидящего ока. И даже если гуляем все вместе, Маэстро находит возможность выказать мне особое расположение. Он дарит мне красивый желтый лист, отдает свой шарф, просто смотрит в глаза, рассказывая о Пушкине. Этого никто не замечает. Только я.

Мама думает, что я тянусь к Маэстро, потому что рос без отца. Но я не вижу в нем папку.

Наставника. Даже гуру. Я счастлив тем, что являюсь наиболее приближенным к нему. Увы, мне приходится скрывать свой восторг. Никто не поймет его. Даже сам Маэстро. Он очень боится влияния, которое оказывает на людей. Он рассказывал мне о тех, кто сходил по нему с ума. Бывшая супруга была из их числа. Она влюбилась так, что не давала ему прохода. Вены себе резала, чтобы привлечь внимание. Топилась на его глазах. По молодости и глупости Маэстро воспринимал эти выходки как доказательства безграничной любви, а не психического расстройства. К тому же эта женщина была художницей-авангардисткой. Кровью, что вытекла из ее запястья, она нарисовала портрет Маэстро. Проявила креатив, чем заслужила внимание.

Он и связал судьбу с ней, предполагая, что это будет творческий союз в первую очередь. Да, девушка забеременела, и Павел позволил себя захомутать. Но, я думаю, он мог отказаться. Оба совершеннолетние, так какого черта? Залетела — твоя ответственность. Хочешь, рожай. Нет, аборт делай. Мадам решила оставить чадо. А Маэстро, как честный человек, на ней женился. Думал, у них получится что-то. Две творческие личности в союзе — это по меньшей мере интересно. Тем более когда в паре один классик, второй авангардист. Но жить приходится не с персонажем, а с человеком, и если он тебе не подходит, нужно разводиться…

Что Павел и сделал, но через три года, когда понял, что благоверная стала адекватной. Материнство повлияло на нее благотворно. Она перестала творить дичь, устроилась на постоянную работу, сбрила ирокез. От былой оторвы и следа не осталось. Но ее заменила матушка-наседка, злящаяся на бывшего мужа за то, что он недостаточно любит своего отпрыска. А тот, надо сказать, действительно бездарен. Но красив. Маргарита ему строит глазки. Считает душкой. Но он на нее ноль внимания. Слишком молода. Леня тянется к мамкам. Мне даже кажется, что он Эммой Власовной увлечен, хоть она старше даже его папы.

Но не мне его осуждать! Я люблю не просто взрослого человека, а еще и мужчину.

МАЭСТРО!

Не знаю, есть ли у нас будущее, но надеюсь, что мир изменится и наш союз не будет казаться всем отвратительным…»

Часть вторая

Глава 1

Болела шея. И ноги. Почему они, Николай не сразу сообразил, пока не вспомнил, что за вчерашний день прошел километров семь. Когда-то он носился по баскетбольной площадке с утра до ночи, и единственное, что чувствовал потом, это небольшую ломоту в икрах, которая проходила после теплой ванны. Он играл и в школе, и в универе. Даже в армии. Там реже, потому что марш-броски отнимали много сил. Когда только женился, тоже ходил в зал. Сначала два раза в неделю, потом один. Когда появился Мишаня, выбирался от случая к случаю. В последний же год вообще перестал это делать. И не потому, что не мог выкроить время. Просто не особенно хотелось. Лучше съездить на стрельбище с коллегами, покататься с сыном на каруселях во дворе, помочь маме с ремонтом, с дедом на веранде посидеть, прополоть его грядки…

И он не сбегал от Наташи. Всегда звал ее с собой. Даже на стрельбы. Некоторые брали жен в тир или на полигон, и они с удовольствием палили по мишеням. Но Колина не хотела этого делать. А тем более помогать свекрови с ремонтом. В «Лире» бывала, но, как верно отметил Ильич, быстро сбегала. Ей было неинтересно там! Мужчины на своей волне, сын носится, довольный, по участку, а ей хочется в кино, в ресторан, на море, наконец. Они всего раз в отпуск ездили в Крым. Да, было свадебное путешествие и за границу, да не в традиционную Турцию, а в Италию. Они провели дивную неделю на Лигурийском побережье. Через год съездили в Ялту. Потом Наташа забеременела, родился Мишка. Малыша тащить куда-то Наташа не хотела, как и оставлять с бабушкой. Решили, что как сыну исполнится два, поедут на море. Но ему уже пять, а они купаются только в реке. Колю это устраивало, а Наташу нет. И она высказывала свое недовольство, но мягко…

А не как вчера!

Грачев встал рано. Жена с сыном еще спали, воскресенье же, не надо в сад и на работу. Шею, что затекла, потому что диван был коротковат для Коли, смазал меновазином. Быстро почистил зубы, умылся, оделся и покинул квартиру. Не хотел встречаться с женой. Не знал, как себя вести с ней.

До отделения он обычно ходил пешком. Но ноги болели, и он прыгнул в машину. Завел.

Дождя ночью не было. Все высохло, зелень расправилась. Наступила та весна, которую любят все жители средней полосы: яркая, сочная, оптимистичная. А в душе у Коли осень… Дождь, грязь, серые тучи. Но лучше так, чем одно и то же время года и внутри тебя, и вокруг.

«Родион Эскин убил себя как раз в октябре, — промелькнуло в голове. — Все совпало!»

Он еще вчера просмотрел старое дело. Оно нашлось в архиве. И Коля, пробудившись, пришел к тому, что Родя покончил с собой. Утро вечера мудренее, не так ли? Если его кто-то из ребят и подтолкнул, то не физически. Довели, скорее. Подростки жестоки. Как и ранимы. Один оскорбил, второй ощутил себя ничтожеством, а третий не вмешался, и случилась трагедия.

Николай добрался до отделения за пять минут. В Приреченске не случалось пробок и было всего с десяток светофоров. Идти четверть часа, а ехать всего ничего.

Его встретил сонный дежурный. Сообщил, что утром привезли двух дебоширов и они сейчас в КПЗ.

— Больше никого в здании? — спросил Коля. Тишина стояла звенящая.

— В морге пара человек.

— Живых?

— Да, мертвяков я не считаю. — В их морг свозили тела со всех окрестных сел и деревень. И там, как выражался циничный судмедэксперт Бондарев, бывал аншлаг.

— Кто, кроме санитара? — В холодном подвале всегда кто-то дежурил. Деревенских алкашей да бомжей с трассы могли привезти в любое время.

— Сам! — И возвел палец к небу.

— Бондарев? — Его очень уважали в участке. И не только за профессиональную деятельность.

— Да.

— Бухает с санитаром?

— Когда я видел его, был трезвым. Но то было три часа назад…

Женя Бондарев, он же Бонд, был уважаем в первую очередь за то, что мог выпить дикое количество спирта, но остаться при этом в адекватном состоянии. Его мозг как будто даже лучше работал после дозы, которая убила бы среднестатистического человека. Вскрытия Бонд производил всегда трезвым, чтобы руки слушались, зрение не затуманивалось, но после этого накатывал и начинал осмысливать. Тогда-то его и осеняло! А бедные санитары, которым он тоже подносил чарки, превращались в кашу, и их приходилось увольнять одного за другим.

Грачев решил спуститься в морг. Если Бондарев до четырех проводил вскрытие, значит, его что-то заинтересовало. Потом он, естественно, накатил и теперь спит на диванчике, потому что домой топать лень, служебную машину не дадут, а на такси денег жалко.

Он не ошибся, Бонд, свернувшись калачиком на диване, спал. Из-под фуфайки, которой он накрылся, торчала лысая голова. Евгений был маленьким и худым, поэтому его согнутое тельце легко пряталось под коротким ватником. Однако этот гномик мог перепить здоровенных омоновцев. На День милиции даже соревнования устраивались. Но Бонд оставался абсолютным чемпионом. Коля считал, что он мухлюет. Имея медицинское образование и огромный опыт работы не только патологоанатомом, но и фармацевтом (с этого начинал, но заскучал и переквалифицировался), Бондарев пропивал что-то перед алкобатлом. Не съедал кусок сливочного масла, как делали это непрофессионалы, не пил активированный уголь, а варганил себе какое-то чудо-средство. Спросил как-то, правда ли, но Бонд, как говорится, в отказ пошел.

Коля подошел к спящему и потряс его за плечо.

— Идите в пень, — пробормотал тот и, съежившись еще сильнее, накрылся фуфайкой с головой.

Грачев сорвал ее и гаркнул:

— Бондарев, подъем!

Тот не прореагировал. Тогда Коля взял его, поднял с дивана и встряхнул.

— Грачев, ты, что ли?

— Я.

— Чего тебе надо?

— Поговорить.

— Положи меня назад, я через три минуты встану. А ты пока сделай кофе мне и себе.

— Где санитар?

— В отключке.

— Кто бы сомневался, — вздохнул Коля и, вернув Бонда на диван, направился к кухонному столику.

На нем чайник, плитка, кастрюлька и сковородка. Бондарев сухомяткой не питался, как и лапшой быстрого приготовления. Любил пельмешки, гречку с сосисочкой, яичницу, гренки, пожаренные на сливочном масле. Продукты хранил в одном из холодильников для трупов. Естественно, в специальном контейнере. Готовил еду быстро, а поглощал медленно, со смаком. И испортить аппетит Бонду было невозможно. Как-то привезли тело бомжа, провалявшегося в канализационном колодце неделю, так он не обратил на него внимания до тех пор, пока не доел хинкали.

Когда Грачев сделал кофе, Бондарев поднялся с дивана. Лицо гладкое, не опухшее со сна. Мужику за пятьдесят, он пьет часто и много и выглядит при этом молодцом.

— Не устаю удивляться тому, как ты, Бондарев, умудряешься так хорошо сохраняться, — не смог не отметить это Коля. — Я тебя семь лет знаю, а ты нисколько не изменился…

— Это потому, что я веду правильный образ жизни!

— Это ты-то?

— Конечно. Я, во-первых, нахожусь в гармонии с собой. Во-вторых, основную часть времени провожу в холоде, а низкие температуры продлевают молодость, это тебе любая голливудская красавица скажет. В-третьих, я пью только спирт, а курю редко и лишь на трезвую голову.

Он выдвинул ящик кухонного стола, достал из него конфетки. Обычные карамельки, Бонд предпочитал их. Бывало, его благодарили шоколадом и коньяком, он либо эти презенты передаривал, либо выменивал на «Лимончики» и «Рачки» или на домашние заготовки. Спирт закусывать хрустящими огурчиками и мясистыми помидорчиками ох как хорошо. Грачев дал время Жене на то, чтобы сгрызть одну карамельку и сделать два глотка кофе, после чего задал вопрос:

— Что можешь сказать по Эскиной?

— Да ничего особо…

— Как так? Ты же с ней возился до трех ночи.

— Да, но это с ее смертью не связано. Точнее, могло бы, но…

— Слушай, если собираешься рассусоливать, пошли ко мне в кабинет, — прервал его Коля. — У меня там уютнее. И есть нормальный кофе, а не эта бурда.

— Вот ты осел! Это «Эгюсте спешл». Пятьсот рублей стограммовая банка.

— Очень крепкий и какой-то кислый.

— Насыщенный и с букетом. А не то что вы, дураки, пьете. Разбавь и сыпани сахара.

— То есть мы остаемся тут? Тогда четко и по делу. Я у тебя тут долго не могу находиться.

— Топай тогда к себе и жди результатов. Разбудишь, понимаешь…

— Евгений Максимович, не вредничай. От тебя очень многое зависит. Поэтому пришел, как к святым местам.

— Ладно, — расплылся в улыбке Бонд. Он, как все низкорослые мужчины, был тщеславен. Поэтому и рубился в алкобатле с молодыми и здоровенными омоновцами. — У нашей барышни-покойницы был рак последней стадии. Метастазы по всему телу. Я увлекся, выискивая их. Цинично звучит, но я просто разгадывал головоломку. Типа, найди на картинке пять котов. А там только один виден. И вот ты начинаешь всматриваться…

— Да, понимаю. То есть она умирала?

— Ей оставалось недолго. Легкие, почки, желудок — все было поражено.

— И она могла об этом не знать?

— Ты знаешь, могла. У нее был очень агрессивный рак. Рак-орда. Налетел, захватил один орган, потом другой, третий. Она не лечилась, это точно. Следов операций нет. Как и химиотерапии. В желудке нерастворенная таблетка обезболивающего — и все.

— В квартире, где она жила последнюю неделю, мы не нашли никаких лекарств, кроме обычных. В аптечке стандартный набор: цитрамон, аспирин, кетанов, мезим… Женщину не насиловали?

— Нет. И не били особо. Применяли силу, да. Хватали, толкали, волокли. Но все серьезные повреждения тела, на мой взгляд, получены при ударе о землю.

— Анализ материала из-под ногтей…

— Будет позже.

— Что ж. И на том спасибо.

— И на том, — передразнил Бонд. — Я за двоих впахиваю, между прочим. И за криминалиста, и за патологоанатома.

— Так и получаешь за двоих, — напомнил Грачев. — Хотели одну твою ставку отдать, ты не согласился.

— Потому что за этим бездарем придется все перепроверять. И даром. Уж лучше я сам.

— Вот и не ной.

— А ты вали, не мешай спать. Устал я. За переработку мне не платят, а я, милый мой, отпахал три смены. Одну как эксперт. Две как патологоанатом.

Бонд вернулся на диван и накрылся фуфайкой. Грачев думал, тот устраивает спектакль, но через несколько секунд услышал его храп.

Глава 2

Ей снился лес. Высоченные сосны, осины с необъятными стволами, разлапистый папоротник, непроходимые заросли дикой малины. Таким он виделся в детстве. Когда ты маленький, все кажется масштабным. Но не страшным. Оля не боялась леса. Она вообще не была трусихой. Темнота? В ней приятная загадка. Привидения? Вот бы увидеть хоть одно. Крысы, змеи? Милые создания и очень умные…

По лесу Ольга ходила с Богданом. Он был избит. По лицу кровь струилась. И они искали подорожник, чтобы приложить ко лбу. Так было и в жизни. Оля регулярно лечила друга и только народными средствами. А она знала все полезные свойства растений. Изучала энциклопедию (читать она научилась в три), потом выискивала лечебные растения. А что оставалось, если Богдан отказывался от помощи взрослых?

Их дружба самой Оле сейчас казалась странной. Совсем крохи, но какие-то очень взрослые. Она всегда ощущала себя личностью зрелой. Как осознала себя, так это и произошло. Богдан же так много страдал, что опередил сверстников в эмоциональном развитии. Те носились дурачками по детским площадкам садиков, лепили куличики, плакали, упав и разбив нос, а он умудрялся терпеть боль, прятать корки, чтобы было что погрызть, когда живот сводит от голода, выбираться из заточения и… Видеть хорошее в окружающем мире! Любить лес, птичек, ящерок. Уметь смеяться. Находить в себе силы помогать животным: он подобрал раненого щенка, но так как не мог его взять к себе (мать бы добила), то принес Оле. И пес тот двенадцать лет прожил у бабушки, став ее любимцем.

Встав с кровати, Оля проследовала в ванную. Приняла контрастный душ. Она делала это редко, потому что не любила перепады температур, но что бодрит лучше, чем он? Разве что кофе, принятый после. Ольга была вялой. Она тревожно спала, а еще ощущала легкое недомогание. Побаливала голова и першило в горле. Простыла вчера, что ли?

Она вместо кофе сделала себе чаю с медом. Добавила бы бальзама, да он кончился. Зазвонил телефон. Ольга взяла его и увидела на экране незнакомый номер.

— Алло.

— Привет, Оля. Это Леша.

— О, доброе утро, — он взял ее телефон вчера.

— Надеюсь, не разбудил?

— Нет, я давно встала.

— Какие у тебя планы на день?

— Хотела навестить маму, немного прибраться.

— Если найдешь немного свободного времени, я хотел бы попросить уделить его мне.

— Дай угадаю, ты хочешь, чтоб я тебе показала барак, в котором жил Богдан с матерью?

— Какая ты проницательная.

— Я поняла, что тебя зацепила его история. Хорошо, я могу через час с тобой встретиться. Подъедешь?

— Да, скидывай адрес.

Допив чай, Оля пошла собираться. Хорошо, что она не относилась к числу тех женщин, которые перед встречей с мужчинами долго приводили себя в порядок: красились, укладывали волосы, выбирали одежду. Она чуть припудривалась, распускала или забирала волосы, натягивала джинсы и какую-нибудь кофту. Покупала те, что не мнутся, потому что терпеть не могла гладить, как и выглядеть неопрятно. Не то чтобы она не наряжалась. Бывало и такое. Но по каким-то торжественным датам. У нее имелись платья, туфли на каблуках. И когда она была при параде, то выглядела как звезда. Подруга Виола не понимала, почему Оля не прихорашивается ежедневно. Немного стараний, и у ног Михеевой будет лежать весь мир.

— Ты должна сверкать, Михей! — так она ее называла. — Ослеплять всех неземной красотой.

— Зачем?

— Ты же звезда. Такие бабы, как ты, рождаются раз в сто лет. Но у тебя что-то с самооценкой, и ты целенаправленно сливаешься с серой массой.

— С тобой многие поспорят. Считается, что у меня мания величия.

— Горе у тебя… От ума.

— Вилка, — так уже Оля называла подругу. — Ты сама не любитель эффектных выходов в люди.

— Потому что мне ничего не поможет: ни косметика, ни шикарная одежда. Я дурнушка. И для таких, как я, ум — это спасение. А тебе бы немного деградировать. И распушить перья. Глядишь, замуж возьмут.

Сама Виола была счастлива в браке. Отличный муж, умница-сынок. На подходе дочка. Вышла замуж, учась в универе. За сокурсника, красавца, пользующегося популярностью у девушек. Никто и подумать не мог, что он выберет невзрачную Виолу, белобрысую, конопатую, тощую. За ним такие девахи бегали! Но парень остановился на Вилке, потому что только она видела красоту его души, а не оболочки. Тогда-то и сам понял, что она важнее всего, и полюбил белобрысую, конопатую, тощую сокурсницу.

…Алексей подъехал к дому ровно через час. Оля вышла.

В машине Раевский был один.

— А где твой друг? — спросила она.

— У Аленушки в гостях.

— Со вчерашнего дня?

— Нет, проводил, вернулся. Друг мой романтик, и если девушка ему нравится, он ведет себя по-джентльменски, очень внимательно. Поутру нарвал букет, вспомнил, что конфеты вчера купили, а так и не открыли коробку, потащил презент Аленушке.

— Молодец какой. И как вам спалось?

— Мне тревожно. Забывался на полчаса и вскакивал. То мне клопы мерещились, то крысы. Мешали запахи, звуки. Было холодно. И сны какие-то дурацкие одолевали. Проснулся ни свет ни заря и стал ждать десяти утра, чтобы тебе позвонить — раньше неприлично.

— А что тебе снилось?

— Барак. Подпол. Лаз, через который я выбираюсь на улицу и вижу высокие сосны вдалеке. История твоя, как ты верно заметила, взволновала меня. — Он притормозил у развилки, спросил, куда ехать.

Оля указала. Затем проговорила:

— Богдана запирали в подполе. И он выбирался через лаз, что прорыл сам.

— Четырехлетний малыш?

— Барак был в ужасном состоянии, он прогнил, просел. В подпол заливалась вода, она размыла землю. Он смог ее расковырять.

— Что же это за тварь такая, что оставляет сына, как крысенка, в стылой, влажной яме?

— Пьяница, наркоманка и, скорее всего, психически ненормальная… тварь, да… даже не буду спорить.

— А соседи? Почему молчали? Надо было в органы опеки звонить, писать.

— Леша, ты как будто с другой планеты свалился. До сих пор с кем-то из детей такое случается, а дело происходило в середине девяностых, когда в стране полный бардак был…

— Тогда тумаков надавать ей.

— Богдан не жаловался, не плакал, не кричал. Он терпел. И соседи не знали, что происходит.

— Или делали вид? — Леша разнервничался. У него вспотели ладони. — Ты думаешь, я — это он?

— Похож. И внешне, и энергетически. В тебе доброта. А еще сила и слабость пятьдесят на пятьдесят. Ты сбалансирован.

— Так не бывает. Человек либо силен, либо слаб.

— Глупости. Все мы двойственны. Я, например, умная дура. А все комики в жизни грустные. Да абсолютные злодеи есть только в комиксах и кино.

— Ладно, это все философия. Давай вернемся к главному. Я — это он?

— Ты же Алексей Раевский.

— Да. Но я себя не помню до пяти лет. Мама говорила, что я был очень болезненным и она со мной из больниц не вылезала. На моем теле много шрамов. И они остались после операций. Маленькие на месте удаленных фурункулов.

— А этот, — Оля тронула его за бровь, — откуда взялся?

— Это я просто упал на прогулке и ударился о бордюр или, как говорят в Питере, поребрик. А как он появился у Богдана?

— Его заперли в подполе, чтобы не мешал гульбанить. Погода стояла дождливая. Там холодно и влажно. Мальчик стащил спички, чтобы развести костерок и хоть как-то согреться. Олеся решила, что он собирается поджечь дом, как ее бабка, и избила его ремнем с пряжкой. Попала и по лицу. После чего оставила в подполе. Он выбрался, и мы пошли искать подорожник, чтобы остановить кровь.

— Мы правильно едем?

— Да. За последней пятиэтажкой сверни налево.

Он так и сделал. И увидел частные дома, а за ними лес.

— Твоя бабушка еще жива?

— Увы, умерла четыре года назад. Дом мне оставила, я продала его и купила квартиру, в которой живу. Вон он, кстати, с красной трубой. А барак за ним. Он и еще два.

Но Леша уже и сам видел эти убогие строения из почерневших досок. Обитаемым было только одно, крайнее. Второе смотрело на дорогу пустыми глазницами окон. Третье же почти развалилось, на нем не было крыши, а один угол будто стек в огромную яму. Очевидно, барак был построен на месте карстового провала.

— Богдан жил тут? — спросил Леша. Оля кивнула. — В угловой квартире?

— В одной из двух ее комнат.

— У него была отдельная?…

— Нет. Олесе выделило жилье государство, она не платила за него, и ей подселили соседку. Они воевали, друг у друга мужиков уводили.

— Тебе об этом Богдан рассказывал?

— Нет, жильцы барака судачили. Когда мой друг пропал, я тут постоянно крутилась и слышала сплетни.

Раевский припарковался у завалившегося в палисадник забора среднего барака. Выбрался из машины. Оля чуть позже — никак не могла отстегнуть ремень. Пока она возилась, Леша успел дойти до второго подъезда крайнего барака. Встав перед дверным проемом, опустил голову. Оля подумала, что он что-то увидел под ногами. Но когда подошла к Алексею, оказалось, что его глаза закрыты.

— Я помню это место, — сдавленно проговорил он. — И запах…

Оля повела носом.

— Кошачьей мочи?

— Гнилой картошки.

Его она не уловила. А Леша продолжил:

— В подполе был сундук для овощей. В нем она хранилась. Но недолго, потому что из-за влажности начинала прорастать и портиться… — Он открыл глаза и зашагал к проему.

Зашел в барак. Доски пола под ним заскрипели. А одна треснула. Но Алексея это не остановило. Он двинулся дальше, пока не достиг единственной уцелевшей двери.

— Богдан не тут жил, — сказала Оля.

— Знаю. Но там кто-то есть. — И постучал.

За дверью тишина.

— Нет там никого, — не смолчала Оля.

— Есть.

— С чего ты взял?

— Пахнет супом из консервов в томате. Оттуда, — и указал на дверь.

— Если бы какой-то бомж захотел найти приют, он занял бы одну из квартир соседнего барака. Он в лучшем состоянии.

Леша мотнул головой и снова постучал. Уже громче.

— Эй, откройте! — крикнул он. — Если этого не сделаете, гуманитарная помощь в размере пяти тысяч рублей пойдет кому-то другому!

И тут свершилось чудо, дверь распахнулась.

На пороге стоял дед. Седой и сгорбленный.

— Здравствуйте, — поприветствовал его Леша.

— Деньги давай. — Дед выпростал сухую ладошку, покрытую болячками.

— Как вас зовут?

— Дядей Васей.

— Точно, — закивал головой Раевский.

Оля не понимала, что происходит.

— Дядя Вася дом покрасит?

— И побелит, — улыбнулся беззубым ртом старик. — Знаешь меня?

— Вы работали маляром.

— Тридцать пять лет. И как они со мной поступили? Оболгали! Краску я крал, говорили они…

— Кто — они? — задала вопрос Оля, но он не был услышан.

— Уволили. Дали копеечную пенсию. Еще и без жилья оставили!

— Вас не переселили? — это уже Леша обратился к дяде Васе. И получил ответ:

— В дом инвалидов отправили. Но я сбежал. — И с вызовом: — Где мои деньги?

— При мне. Я вам их выдам. Но чуть позже. Мы можем зайти?

— Я пущу. Только вы в своем собесе не говорите, что нашли меня тут.

— Мы не оттуда.

— Да? Тогда деньги кто прислал?

— Профсоюз маляров.

— Значит, меня помнят?

— И ценят.

Старик посторонился, и Леша занес ногу над порогом, но Оля схватила его за руку.

— Ты разве не видишь, что старик совсем сбрендил? — торопливо прошептала она.

— Он всегда с приветом был, — ответили ей.

— И зачем нам к нему?

— Я принес гуманитарную помощь заслуженному маляру. Разве не понятно?

Ольга сразу отпустила его руку. Тоже ненормальный? С виду, конечно, не скажешь, но мало ли…

— Дядя Вася жил здесь, — хмыкнул Леша, будто прочитав ее мысли. — В этой самой квартире. Я хочу расспросить его о прошлом.

Комната оказалась довольно чистой. В углу стоял веник. Значит, старик убирался. Окно забито фанерой, из мебели только диван и два табурета. На одном стоит керосинка. На ней котелок. В нем бурлит оранжевая жидкость.

— Суп варю, — пояснил дядя Вася. — Рыбный.

— Из кильки в томате?

— Дешево и вкусно.

— Полностью с вами согласен. Еще эти консервы с перловкой хороши.

— Да. И просто с хлебом.

— Корочку в подливку макнуть — ум отъешь.

— А ты, парень, соображаешь. Будешь суп?

— Не откажусь.

— Только давай сначала деньги. А то наешься, забудешь.

Какой предприимчивый дурачок, подумалось Оле. Она его не помнила. Что странно, ведь дети обычно в первую очередь замечают чудиков. Раевский достал из кошелька пять тысячных купюр и протянул старику.

— Не жирно ему будет? — не сдержалась Оля.

— Я бы дал больше, но это вся наличка. Дядя Вася подкармливал меня в детстве. У него килька ящиками стояла. Деньгами не платили, только дешевыми продуктами. Да еще гуманитарную помощь выделяли: американцы присылали всякую дрянь, и наборы раздавали бюджетникам, малоимущим… — Он резко замолчал. — Откуда я это знаю?

— Вывод очевиден.

— Даже если я Богдан, то почему в моей памяти задержались такие незначительные вещи, а важные испарились?

— Они заблокированы твоим подсознанием.

— Как страшные? Хорошо, допускаю. Но почему тогда я не помню девочку Олю, с которой гулял по лесу и ловил ящериц?

— Скорее всего, подсознание оставило приятно-нейтральные. К сожалению, я не сильна в психологии. Нужно со специалистом посоветоваться. Пока они переговаривались, дядя Вася пересчитывал деньги. Он сделал это не раз или два, а пять. Не верил своему счастью? Для человека, питающегося консервами за шестьдесят рублей и перловкой за сорок, это целое состояние. Но даже сто рублей на день ему нужно было где-то добывать. Если старик сбежал из дома инвалидов, то остался совсем без денег, ведь его пенсия перечислялась туда.

— Суп выкипает, — заметил Леша.

— Ой, забыл… — Старик свернул деньги и убрал в карман штанов. — Сейчас есть будем. Вы садитесь, — и указал на диван.

Раевский плюхнулся на него, а Оля не стала. Вдруг там клопы? Уж лучше постоять.

Дядя Вася разлил суп по двум мискам. Помятым, побитым. На помойке подобрал, не иначе. Ольга думала, Алексей не будет из такой посуды есть, но он не побрезговал. Погрузил кривую алюминиевую ложку в варево, подул на него, затем отправил в рот.

— Прекрасный вкус детства, — причмокнул он.

— Подожди, хлебушка дам. — Дядя Вася взял с подоконника пакет, в котором лежала горбушка ржаного. Он едва разломил ее, такая она была черствая.

Леша с благодарностью принял краюху и макнул в бульон. Старик проделал то же самое и, отправив хлеб в рот, спросил:

— А ты не Барашка ли?

— Кто?

— Мальчишка, что жил в квартире напротив. Мы с ним частенько так ужинали. Я суп варю, он со своими корками приходит. У меня свежий хлеб имелся, но я не хотел мальца обижать. Он единственное, что было, к столу приносил.

— Почему Барашка? — поинтересовалась Оля.

— Его мать Богдашкой называла. Он плохо выговаривал буквы и выходило как Барашка.

— А что, похож мой спутник на того мальца?

— Ест так же.

— А внешне?

— Черт его знает. Не помню, каким Барашек был. Но не кудрявым. Волосы торчали.

И принялся жадно есть. Леша от него не отставал. Оля диву на него давалась. Вчера, пока трижды тарелку не протер, куска в нее не положил.

И овощи придирчиво осматривал перед тем, как в рот отправить. Сейчас же уплетал сомнительное варево из помойной посуды.

— А что с ним случилось, помните?

— Пропал вместе с матерью, — ответил дядя Вася, и из его рта выпал непрожеванный рыбий хвостик. — Я понял, что давно не видел Барашка, пошел проведать, а в квартире никого. Ни Олеськи с сыном, ни Люськи-соседки, ни их общего хахаля.

— Дальнобойщика?

— Наверное. Он бывал наездами тут. Ночевал ночь, другую, потом пропадал на неделю. Я бы о нем и не знал, если бы бабы за него не дрались. Олеська привела, а Люська пыталась отбить. В итоге водила жил с одной, бегал к другой.

— Люська одна жила?

— Да.

— А выглядела как?

— По сравнению с Олеськой хорошо. Без ожогов и проплешин.

— Почему тогда водила к ней не ушел?

— Кто его знает, — пожал худыми плечами старик. В кастрюле оставалось еще варево, он долил его себе, Леша жестом отказался от добавки. — Я не вникал в их «Санта-Барбару». Мальца жаль было. Добрый был, а умный какой! Бывало, сидим, едим, а он мне истории рассказывает об ученых или художниках. Еще считать умел. И это в четыре года! А уж в пять умножал. И никто Барашка этому не учил.

Он так связно говорил, что Оля забыла о том, что мужчина не в себе. Но просветление резко сменилось вспышкой неадекватного поведения:

— Вы кто такие? — вскричал он, вскочив. Миска с недоеденным супом упала на пол. Жижа растеклась по нему, но дядя Вася не заметил, сделал шаг вперед, вступил в лужу. — Забрать меня хотите? А вот фиг вам! — И швырнул в Олю ложку. Благо она смогла увернуться.

— Дядя Вась, дом покрась, — проговорил Алексей.

— Чего? — взревел тот.

— Задания для тебя есть. Профсоюз маляров послал нас не только для того, чтоб передать тебе гуманитарную помощь.

— Какую?

— В кармане у тебя пять тысяч. Ты получил их. Проверь.

Старик сунул руку в карман и достал из него пять купюр.

— Да, получил…

— Вот! А еще для тебя есть работа. В «Лире» дом облупился. Его нужно привести в порядок. Возьмешься?

— Могу, — выпятил морщинистую нижнюю губу старик. — Но материалы с заказчика. У меня сейчас ничего нет. И гонорар.

— Понятное дело. Спасибо за суп. Мы с тобой свяжемся.

— А как? У меня ж телефона нет.

— Приедем. Ты ж никуда не денешься?

— Не. Выхожу на полчаса, за водой и едой. И снова сюда.

— Тогда жди.

И, похлопав старика по плечу, зашагал к выходу. Оля следом.

Когда они покинули барак, она выдохнула:

— Наконец-то! Мне там было не по себе.

— Серьезно? А я чувствовал себя комфортно. Что странно.

— Да уж. Ты ел из помойной миски.

— Ты удивишься, узнав, что у меня аллергия на кучу продуктов и астма. Однако со вчерашнего дня я не выпил ни одной таблетки и не воспользовался баллончиком.

— Чудеса?

— Не иначе.

Они направились к машине. Леша, играя ключами, о чем-то напряженно думал.

— Не переживай, дядя Вася о тебе уже забыл.

— О чем ты?

— Ты пообещал ему трудоустройство.

— Я найму его красить дачу. Куплю все, что нужно, заплачу за работу, это не проблема.

— Он ненормальный, Леша. Если не спалит дом, то так его отреставрирует, что придется переделывать.

— Барак цел, так что о пожарах можем не беспокоиться. А уж если чудно накрасит, так не страшно.

— Зачем тебе связываться с ним?

— Помочь хочу.

— Как когда-то он тебе?

— Мне или не мне, не важно. Мы ведь не узнаем сейчас, я от рождения Леша или меня усыновили добрые люди и до пяти лет я был Богданом.

— Можем попытаться.

Леша остановился. Посмотрел на Михееву напряженно, даже сердито.

— Есть человек, который может знать, что произошло с Олесей.

— Он такой же маргинал, как и она?

— Как раз напротив. Исключительно достойный человек. Заводи машину, а я ему пока позвоню.

Глава 3

Райка обожала скорость!

И мечтала о гоночном мотоцикле. Но пока могла себе позволить только мопед. А он больше шестидесяти не разгонялся. Но и на этой скорости можно было словить кайф. Особенно, свернув с трассы, где куча машин, в том числе грузовых, на проселочную дорогу.

Райка гнала на своем мопеде из Москвы в сторону города Приреченск. Она спешила, поэтому оседлала мопед, а не стала искать денег на такси, чтобы доехать с комфортом. Вообще-то ее звали Раифой. Фамилия — Каримова. Но в соцсетях она была Райкой. Журналист, блогер. Не очень успешный, судя по транспортному средству. Позор уважаемой татарской семьи из Казани.

Родители обеспечили будущее своей единственной дочери (остальные сыновья, их аж трое), когда она еще в школе училась. Ей отложили деньги на хорошее образование, купили квартиру, нашли достойного жениха. Папа владел небольшим заводом, мама сетью косметических салонов, старший брат заправкой и мойкой, а близнецы, что младше его на два года, учились в Высшем военном училище. У всех все было хорошо. Если не сказать идеально. Оставалось определить Раифу. Поскольку внешностью она пошла не в красавицу-мать, а в весьма посредственного отца, то ей требовалась полная страховка: диплом, квартира, жених. Но так как последний на момент окончания ею школы учился в МГУ, дочке позволили поступить туда же. На журналистский. Это то, о чем Райка мечтала, так что поначалу все складывалось отлично.

Она начала изучать азы профессии и общаться с «женихом» Маратом. Он ей не понравился категорически. Как и она ему. Потенциальный муж Райки любил легкомысленных красоток, легких, веселых, она же была их полной противоположностью: невзрачная, неулыбчивая, упрямая, со своей позицией, которую пока только готовилась отстаивать. Они не поладили. Но родителям об этом не сообщили, чтобы развязать себе руки. Пусть думают, что все нормально, их дети узнают друг друга, чтобы сблизиться.

Райка училась блестяще. Но лишь до второго курса. Потом она разочаровалась в классической системе образования. Ей казалось, она тратит время. Стала прогуливать лекции. Сдружившись с независимыми журналистами, начала писать статьи на злобу дня. За них платили гроши, но пока родители присылали деньги, это было не важно.

Гром разразился, когда Марат улетел в Швецию, где заключил брак со своим другом. В шоке были все, в том числе Каримовы. Они не понимали, как дочь могла не заметить гомосексуальных наклонностей «жениха». Ее решили вернуть домой. Тем более учеба буксовала. Райке грозило отчисление.

Но она, уже двадцатилетняя, сказала папе с мамой «нет». Я не вернусь. И больше не дам вам планировать мое будущее. Не будете помогать — не надо. Проживу сама как-нибудь…

Папа взбеленился и сказал — живи! Но «как-нибудь» прожить оказалось очень сложно. Хорошо, мама подкидывала денег. И старший брат иногда.

Чтобы не разочаровывать их, Райка получила степень бакалавра. Вытянула. Но это все, на что она оказалась способной.

В двадцать один она вышла замуж. Не официально, но зато по любви. Ее избранник был рокером. Матерым, некогда известным. Он был старше Райки больше, чем вдвое. Полноватый, патлатый, отечный, он выглядел даже старше своего реального возраста. Ее отец, которому было под шестьдесят, на его фоне казался мальчиком. Но старший Каримов вел здоровый образ жизни, если выпивал, то по праздникам, а курил сигары, а не траву. Рокер же синячил, употреблял дрянь, обжирался бургерами. И все же Райка его любила. Он был таким глубоким человеком! И очень добрым. Это качество его и сгубило. Когда Райка была в Казани, ее гражданский муж приютил пару подростков, и они его забили до смерти, а из квартиры вынесли все более или менее ценное.

Девушка осталась и без мужа, и без жилья, и без работы — она организовывала для своего рокера концерты в затрапезных ДК и барах. Тут бы Райке и вернуться домой. Там ее ждали и квартира, и теплое местечко, и замуж выходить не надо было, папа как понял, какого ей жениха подобрал, так поклялся больше в личную жизнь дочурки не лезть. Но не могла Райка сдаться. Ей было всего двадцать три, еще вся жизнь впереди.

Денег от семьи Райка больше не получала. Отец запретил давать их ей. Но на подарки не скупился. На все праздники она получала стоящие вещи, которые продавала. Себе оставляла только технику. А часики, бусики, сумочки сбывала. Жила у друзей. Перебивалась случайными заработками. В принципе ее такая жизнь устраивала, если бы не одно «но». Хотелось найти себя в профессии. Стать кем-то!

И решила она стать блогером. А почему нет? Все кому не лень снимают видео и выкладывают в сеть, а она чем хуже? Да, не красотка, но кукол в «Инстаграме» полным-полно. Она же необычная, харизматичная, умная. У нее есть профессиональное журналистское образование, которое обязательно пригодится, как только она себя зарекомендует. Чтобы как-то привлечь к себе внимание, она взяла псевдоним, остригла свои красивые черные косы и выкрасила волосы в розовый цвет. В одежде стиль тоже поменяла. Любила джинсы, футболки с черепами, косухи, кеды, а стала носить причудливые платья, похожие на кукольные, с гигантскими ботинками. Начала она с коротких смешных видео, потом переключилась на обличительные, в которых ловила певцов на использовании фонограммы, барменов за подменой алкоголя контрафактом, качков на слабо. Но этим она не открывала что-то новое. Подобное уже было, а Райке хотелось эксклюзива.

Она искала себя до двадцати пяти, пока не познакомилась со второй своей любовью. Его звали Митей, и он был актером. Почему-то Райке нравились только творческие мужчины. Хоть они и были капризны, как дети, ненадежны, подвержены порокам и плохо устроены в жизни (ее избранники совершенно точно). Наверное, она подсознательно выбирала антиподов своему отцу. Митя поразил Райку своей беззащитностью, трепетностью и невероятной, почти мистической, красотой. Ему было за тридцать, но выглядел мужчина как ангел. Или маленький принц? Именно его Митя играл до сих пор в театре юного зрителя. Хрупкий, низенький, белокурый, с огромными голубыми глазами и кожей, на которой не росли волосы, бородавки, папилломы. Ему не продавали алкоголь без документов, принимая за подростка. Но он все равно умудрялся его покупать. В отличие от рокера, Митя не был злостным пьяницей, но не мог жить без водочки. Пил ее регулярно, но помалу. Да и много ли надо пятидесятипятикилограммовому мужчинке? Четвертушку. Митя посасывал водочку, закусывал ее обожаемыми мандаринами и с каждым глотком становился все прекраснее. Его щеки розовели, глаза подавались дымкой, в движениях появлялась грация, в голосе — томность. Как он читал лирические стихи, находясь под мухой! Заслушаешься и заворожишься.

У Мити была квартира, она досталась ему от недавно умершей бабушки. Райка переехала к нему. В быту ее любимый был беспомощен, и кому-то следовало ему помогать. До нее этим занималась старушка. Он поэтому не желал съезжать от нее. Ни одна девушка, которой Митя увлекался, не готова была взять за него ответственность. Только Райка!

И месяца четыре она была безмерно счастлива с Митей. А что? Он и моложе ее бывшего, и покладистее, и хотя бы на запрещенных препаратах не сидит. А что попивает, ладно. Дебоши не устраивает, дружков в дом не водит. Знай себе стихи читает. Одно плохо, интимная жизнь не складывается с ним. Рокер настоящим самцом был. До последнего мужиком оставался. А Митя к сексу не проявлял интереса. Хотя все у него исправно работало, в чем Райка убеждалась каждое утро, когда видела любимого в трусишках. Но и с этим она готова была смириться. Не в сексе счастье. Но как-то в театре, на банкете, устроенном после премьеры, она обратила внимание на то, как ее Митя флиртует с худруком.

И такие искры летят между мужчинами, молодым и пожилым, что даже неловко.

Неужели опять? Второй скрытый гей в очень небогатой личной жизни Райки? И ладно жених! Его папа выбирал, и между молодыми ничего не было, даже поцелуев. С Митей же все иначе. Она влюблена. Она живет с этим мужчиной и пусть очень редко, но занимается с ним сексом…

Райка в лоб спросила, не гомосексуалист ли он. Чтобы не терять времени на бесперспективные отношения. Митя посмеялся. Сказал, что мужчины его не привлекают. Но он вынужден с ними заигрывать. А так как он хороший актер, то все ему верят, в том числе пожилые худруки. И сильно потасканные примы. Митя, как большинство молодых и малоизвестных актеров, готов был на все, лишь бы заполучить звездную роль. Райка предполагала, что флиртом все дело не заканчивалось и ее избранник спал и с примами, и с худруками. Тогда-то она и поняла, о чем хочет снимать свои передачи: о том, как пробиваются в мир искусства через постель. Тема избитая, бесспорно, но не раскрытая. А главное, актуальная. Как раз весь мир обсуждал голливудского продюсера, которого судили за сексуальные домогательства.

Первый выпуск шоу набрал миллион просмотров. Райка не могла пригласить звезд и даже мало знакомых широкому зрителю актеров, но сколько было таких, как ее Митя: рвущихся к славе, но прозябающих на вторых, а то и третьих ролях. Он, кстати, отказался сниматься. Не верил в Райку. От черного пиара не отказался бы, но если бы позвали на телик. К Малахову, например. Он, кстати сказать, туда попал через полгода. Заключил контракт с заслуженной и очень пожилой актрисой и начал выдавать себя за ее любовника. Заработал он тогда неплохо. И смог засветиться. Но так и не пробился. И Райку потерял, она ушла от Мити в никуда.

…И вот спустя почти год она мчит в городок под названием Приреченск, чтобы снять очередной свой мини-фильм. И все это с подачи подруги Марго.

С ней Райка познакомилась на какой-то отстойной актерской тусовке. На ней присутствовали только непризнанные, потому что в кафе, где проводят бюджетные свадьбы, а иногда и поминки, могут собраться только неудачники. Приглашенной звездой была дама, сыгравшая яркую, но второстепенную роль в известном сериале. Его закрыли лет пять назад, но актриса продолжала плыть по волнам своей былой популярности, неумолимо приближаясь к сливу в канализацию.

Маргарита ничем на первый взгляд не отличалась от остальных гостей вечеринки. Одета во все лучшее сразу (и это лучшее давно вышло из моды), подпита, потрепана. Ее выделял лишь смех. Громкий и искренний. Она хохотала от души, хлопая то в ладоши, то себя по коленям.

Познакомились женщины в очереди в туалет, он был всего на две кабинки. Разговорились и сразу поладили.

— Давай свалим отсюда, — предложила Марго. — Меня тошнит от постных рож и рассуждений о том, куда катится кино.

— Я как раз собиралась в бар выпить пивка. А то у меня от дешевого шампанского изжога.

— Зачем нам бар? Я тебе такое место покажу, закачаешься. Причем в прямом и переносном смысле.

Заинтригованная Райка последовала за своей новой знакомой и оказалась… на лодочной станции. Марго работала там аниматором. Они прибыли после закрытия, но их пустили на территорию как своих. Они забрались на яхту с парусом, вольготно устроились и принялись за пиво с рыбкой. Марго настояла на вобле. И чистила ее, как бывалый рыболов. Райка отметила это и снова услышала заливистый смех:

— Я выросла на реке. С детства и рыбачила, и плотву сушила, и щук потрошила. А какую я уху варю! Казалось бы, минимум продуктов: рыбья голова, хвост, пара картошин, луковица и стопка водки, а пальчики оближешь.

— И откуда ты?

— Из Приреченска.

— Не слышала о таком городе.

— Он милый, но ничем не примечательный. Но все приреченцы немного снобы. Считают себя элитными провинциалами.

Она рассказала о дачном поселке «Лира» и его обитателях. Райка в силу своего молодого возраста никого не знала: ни поэтесс, ни скульпторов, ни режиссеров.

— Даже Печерского?

— Кто это?

— Маэстро, — с нарочитым благоговением проговорила Марго.

— Композитор, что ли? Который для Пугачевой песню сочинил? Мама у меня поклонница Аллы Борисовны, у нас дома виниловые пластинки хранились.

— Нет, он режиссер и актер. Загугли.

Райка так и сделала.

— Ни одного фильма не видела, — сказала она, изучив страницу в Википедии. — Ни где снимался, ни что снимал.

— Печерский открыл меня как актрису. Можно сказать, дал крылья. Но летать не научил. Поэтому я аниматор, а не звезда экрана.

— Он был твоим педагогом?

— Да, там, в Приреченске. Я играла во всех поставленных им спектаклях. Маэстро прочил мне блестящее будущее. Но я оказалась посредственной актрисой. Одной из многих. Театральное училище я с горем пополам закончила, хотя пришлось взять академ на период беременности и родов, но меня не взяли ни в одну труппу, а сняли только в нескольких массовых сценах. Я вышла замуж, пока училась, развелась через несколько лет. Сейчас живу с дочкой и еще одной актрисой-неудачницей, потому что вдвоем снимать жилье дешевле.

— А бриллианты на какие шиши купила? — Райка, как дочь обеспеченных родителей, знала толк в украшениях.

— Был у меня любовник-миллионер. Естественно, извращенец. Я притворялась разными персонажами, он мне дарил дорогие подарки. Почти все продала, но кое-что оставила для выходов в свет. Я ведь еще не старая, могу выстрелить.

— Уверена, что да, — горячо воскликнула Райка. — Ты очень харизматичная женщина! И у тебя яркая внешность. А какой смех! Просто твое время не пришло. Кто-то обретает славу в зрелом возрасте.

— Ты такая милая, — Марго обняла девушку. — Давай дружить?

И они начали. Райка познакомилась с дочкой Маргариты, с ее соседкой. Но тем с ними было неинтересно. Обе спокойные, они любили сидеть дома. А Марго с Райкой тусили. Таскались по отстойным вечеринкам, барам. И обожали пить пиво на лодочной станции. Неизменно с сушеной рыбой. Райка рассказала подруге о том, чем занимается. И та удивила:

— У меня для тебя сюжет. Помнишь, я рассказывала про Маэстро?

— Павла Печерского? Да. Я даже пару его фильмов посмотрела. Дрянные все. Только тот, где он в главной роли снимался, ничего.

— В него он попал благодаря связям бабушки. Она в фонде кино парторгом была. Это важная должность. Перед такими, как она, прыгали именитые режиссеры. Парторги решали, кому дать путевку на море, государственную премию, кого продвинуть в очереди на машину, квартиру…

— Но Павел хорошо сыграл.

— Да. Он был талантливым парнем. Поэтому режиссер двух зайцев убил: и актера нашел, и блат заполучил. Печерский снялся в фильме, стал популярным. На волне успеха получил еще пару ролей, пусть и не главных. А потом наступило затишье. Павел возмужал, а нового амплуа не обрел.

А бабушка больше не могла ему покровительствовать, поскольку ушла на пенсию. Печерский поступил на режиссерский. Стал снимать детско-юношеские фильмы. Другие у него не получались. Павел застрял в том периоде своей жизни, когда был востребован. Он окружал себя подростками, легко находил с ними общий язык. Взрослых друзей у Павла не было. И с женой не заладилось, потому что она от него требовала зрелых решений. Сама была когда-то оторвой, но вышла замуж, родила и захотела нормальной взрослой жизни.

— Тааак, — протянула Райка. — Кажется, я понимаю, к чему ты ведешь.

— Не торопись с выводами, слушай. Печерского обвинили в изнасиловании девочки-актрисы. Чуть не посадили. Хорошо, что в ней проснулась совесть, и в последний момент она рассказала правду. Николай был к ней более чем внимателен, превозносил ее талант, восхищался красотой, которую в дурнушке видел только он, и девочка влюбилась в Маэстро. Представь: ей четырнадцать, гормоны бушуют, прыщами вся физиономия осыпана (ее гримировали по полтора часа), а взрослый, красивый мужчина так добр с ней…

— Так было у них что?

— Нет. Но девочка очень надеялась на это, соблазняла Печерского. Когда не получилось, отдалась какому-то дворовому хулигану в подвале. Потом прибежала к матери и наплела ей, что ее изнасиловал Печерский.

— Вот же дрянь.

— Да. Есть и такие актеры. Их немало. Сами не дают прохода режиссерам, продюсерам, даже агентам по кастингу. И я думаю, неплохо было бы тебе показать другую сторону медали. А то у тебя отрицательными героями всегда выступают одни и те же, тогда как они тоже могут стать жертвами.

— Ты права, — закивала головой Райка. — Так Печерский из-за того скандала уехал из Москвы?

— Его карьера буксовала. Он переживал. А тут еще это обвинение… Нервы сдали, психанул и уехал. Но без любимой работы, а главное, без привычного для себя окружения не смог, поэтому организовал театральную студию для детей и подростков. Я занималась в ней четыре с половиной года.

— И всегда была на первых ролях?

— Нет, с массовки начинала. Когда я пришла, на сцене блистала Кира Эскина. Она была очень артистичной и хорошенькой. Но не по годам развитой. Эдакой маленькой женщиной. Поэтому Маэстро вскоре заменил ее угловатой девчонкой, мной. Киру сначала от ролей отстранили, потом стали давать понять, что она не тем занимается. Пусть стихи читает, это у нее хорошо получается. Но Кира совсем забросила публичные выступления. Однако на многих репетициях присутствовала, сопровождая брата Родиона, нашего маленького гения. Мы с ней, кстати, до сих пор общаемся. Она тоже в Москве живет.

— Как сложилась ее судьба?

— В принципе нормально. Она даже на собственную квартиру заработала. Вкалывает как проклятая, мало отдыхает, не имеет личной жизни, если отрывается, то где-то в путешествии. Настоящая москвичка.

— Она не связала свою жизнь с искусством?

— Нет, она экономист. В салоне сотовой связи до недавнего времени работала.

— А брат?

— Родя погиб в пятнадцать. Упал с водонапорной башни, на которой мы показывали лучший спектакль. Сам с нее спрыгнул или упал, неизвестно. Мать Роди и Киры была уверена, что его убили, но нет. Полиция эту версию отмела.

— У Печерского были проблемы после этого?

— Еще какие! Его менты трясли, отдел народного образования, местная пресса по нему прошлась…

— Снова влип Маэстро?

— Да уж. Студию прикрыли. Он со мной отзанимался, чтобы подготовить к поступлению, и ушел в подполье. Живет до сих в «Лире». Не творит и не вытворяет. Как рассказывают мои знакомые приреченцы, даже на городских мероприятиях не появляется. Хотя его зовут. Был в прошлом году показ фильмов, что он наснимал, когда с нами занимался. Их в цифру перевели и продемонстрировали на Дне города, растянув экран на летней веранде, так Маэстро туда не явился.

— Думаешь, кому-то будет интересно смотреть фильм о нем?

— Как снимешь. Я чем смогу, помогу.

— Хочешь засветиться хоть где-то? — хмыкнула Райка. — Я не против, сниму тебя, твою приятельницу Киру. Кого еще надо?

— Лучше сына Маэстро. Он и возле нас терся постоянно, и на отца был очень обижен все годы. Так что если не получится снять фильм о закиданном камнями творце, сляпаешь нечто о его обиженном чаде. У меня телефон Ленчика есть. От Киры достался. Печерский-младший к ней подкатывал. А она хотела мне его передать. Сынок Маэстро без бабы совсем беспомощный. Не знает, как жить.

— Так что ж ты его не прибрала?

— Я бы с радостью. У него квартира, машина. Какой-никакой стабильный доход. Но Леньке баба бездетная нужна. Чтобы всю себя ему посвящала. Забраковал меня. Так давать тебе его номер? — Райка пожала плечами. — Кстати, он в твоем вкусе. Бесхребетный.

— Я талантливых люблю.

— И дура. Надо крепко стоящих на ногах мужиков выбирать. Попался бы мне Слесарь-сантехник экстра-класса. Непьющий, работящий. Я б его на руках носила. Но мне, увы, везет на всякую творческую шваль. Ты-то по молодости прешься от нее, а я пожила с непризнанным гением. Такие надежды подавал! — Она говорила о бывшем муже, выпускнике операторского отделения ГИТИСа. — Но как трудности начались, лапки свесил. Нет бы пойти снимать свадьбы. Так нет, не для этого учился. И что в итоге? Я одна тяну дочь, а он все в большое кино рвется, забывая о том, что за двадцать лет только его вуз выпустил сотни специалистов.

— Есть же реализовавшие себя таланты.

— Да, но нам до них как до луны. Мы ходим на тусовки, которые проводятся в залах для поминок.

— Но со слесарем-сантехником я жить не смогу.

— Почему же? Чем он плох?

— О чем нам говорить? О канализационных трубах?

— Может, он много читает? Увлекается фотографией? Лепит из пластилина, наконец?

— Тебе встречались такие слесари?

— Я же тебе говорю, не везет мне с мужиками. Как и тебе.

— Тебя хотя бы за скрытого гея замуж выдать не пытались, — рассмеялась Райка. — Если бы не вмешательство в мою личную жизнь отца, как знать, кого бы я выбирала…

Они еще долго говорили о мужиках, талантливых и не очень. Разошлись поздно. А утром Марго позвонила и велела ехать в Приреченск, потому что она договорилась о встрече с Леонидом Печерским, а он как раз там.

Глава 4

Райка сидела в кафе на главной площади города, пила кофе с пирожными. Хоть цены тут были несравнимы с московскими, она все равно не могла себе позволить трату в размере пятиста рублей. Большой капучино, два эклера, один со сгущенкой, второй с заварным кремом, это четыреста пятьдесят рублей, плюс на чай. Оставалась надежда на то, что человек, с которым она договорилась встретиться, не кинет ее. Он явится и оплатит ее счет, как истинный джентльмен. Если нет, она попытается сбежать. Не получится — отдаст последнюю денежку, и тогда придется клянчить бензин у местных автомобилистов, потому что на обратную дорогу того, что в баке остался, не хватит.

Городок Райке очень понравился. И эта кафешка с летней террасой. Но пирожные оказались суховатыми. Такие в магазине по сорок рублей за штуку. Быть может, они оттуда. И все же Райка ела эклеры с аппетитом. Она была голодна и обожала сладенькое. Поэтому в капучино высыпала весь предложенный сахар.

Она доела первый эклер, когда увидела мужчину. Он направлялся к кафе и привлек внимание Райки своим баскетбольным ростом. Ее всегда тянуло к высоким, но оба ее бывших были в районе ста семидесяти — музыкант чуть выше, актер ниже. Этот же просто Гулливер! Причем симпатичный. Лицо мужественное, с четкими, хоть и некрупными чертами. Брутальная щетина. У ее эксов проблема была с растительностью на лице. «Маленький принц» так и не оперился, а у рокера имелась борода, но куцая.

Гулливер тоже глянул на Райку с интересом. Но, скорее всего, потому, что она на него пялилась. Девушке стало неловко, и она отвернулась. Солнце припекало. Райка высунула лицо из-под полосатого тента и подставила его под лучи. Пусть загорает.

— Добрый день, — услышала она за спиной. Обернулась. За соседний столик присел Гулливер.

— Салют.

— Вы меня извините, пожалуйста… — Мужчина помялся. — У вас на носу шоколад.

Райка схватила салфетку и принялась его тереть. С какой же жадностью она ела эклер, что не заметила, как глазурь попала на кончик носа.

«Вот почему он так на меня смотрел, — промелькнуло в голове. — А я на секунду подумала, что понравилась ему…»

— Все? — спросила Райка, снова обернувшись. Гулливер кивнул. — Спасибо.

— Не за что, — улыбнулся он.

Девушка вернулась к кофе. Часы на телефоне показывали одиннадцать. Встреча была назначена на десять сорок пять. Человек уже прилично опаздывал. Райка позвонила ему.

Абонент временно недоступен…

Она чертыхнулась. Знала бы, купила кофе в автомате и булочку в супермаркете.

Чтобы понять, можно ли будет сбежать, не заплатив, Райка решила сходить в туалет. Сигать через ограждение — не вариант. Заметят! А мопед припаркован за углом от входа. Если можно будет выйти через подсобку, то она сэкономит пятихатку и прилюдно не опозорится.

В туалете Райку ждал приятный сюрприз! Оказалось, что можно вылезти через окно. Оно легко открывается и располагается низко. Сбежать можно прямо сейчас, но на тарелке лежит второй эклер, кофе недопит, и абонент, которому она звонила, еще может появиться в сети.

Когда она вернулась за свой столик, Гулливер ел салат. Райка пожелала ему приятного аппетита. Ее поблагодарили.

Она снова позвонила, чтобы услышать все ту же стандартную фразу о временно недоступном абоненте. Съела эклер, допила кофе. Пришла пора рвать когти. Райка полистала меню, будто думает, что еще что-то заказать, раскрыла его на горячих блюдах и снова встала из-за стола. Когда проходила мимо столика Гулливера, то услышала:

— Если вам нечем заплатить, я вам одолжу денег.

— Что? — Райка замерла.

— Вы собираетесь сбежать, ведь так?

— С чего вы взяли?

— У меня интуиция.

— Я просто хочу сходить в уборную.

— Вы десять минут назад там были.

— И что? Может, у меня цистит?

— Это он вас заставляет так нервничать?

— Человек, который не пришел на назначенную встречу. Бесит, понимаете?

— Безусловно. — Он отодвинул пустую тарелку, отпил сока из высокого стакана. — Сам не люблю динамщиков. — И без перехода: — Я заказал форель. Рыбина большая. Не хотите разделить ее со мной?

— Спасибо, я не голодна, — холодно ответила она.

Райка достала из кармана последнюю пятисотку, положила ее на свой стол, придавив блюдцем, и покинула кафе. За кого этот дылда ее принимает? За голодранку, которой в радость будет пожрать на халяву? Нашелся благодетель! А еще он наверняка решил, что ее хахаль продинамил.

— Не обижайтесь, девушка, — донеслось до ее слуха. — Я просто не знал, как пригласить вас за свой столик.

— Зачем? — рявкнула Райка, развернувшись. Далеко уйти она не успела.

— Хотел познакомиться, — мирно ответил он.

— У вас обручальное кольцо на пальце.

— Да, я женат. И знакомлюсь не с целью подкатить. Но вы одна. Я тоже. Почему бы нам не пообедать вместе?

— Не боитесь, что супруге расскажут о том, что вы сидели в кафе с другой женщиной?

— Нет. Она меня за это не бьет, только в угол ставит.

— На горох?

— Когда как. Зависит от того, какая крупа по акции в «Пятерочке».

Райка не выдержала, рассмеялась и вернулась в кафе.

— Меня зовут Николаем, — представился Гулливер.

— Рая.

— Очень приятно. Что будете пить? Могу вам пива заказать или фужер вина.

— Нет, спасибо. Я за рулем. Сок был бы кстати.

Коля откинулся назад и крикнул в раскрытую дверь кафе:

— Ребят, графинчик апельсинового принесите! — Затем подался вперед и внимательно посмотрел на сидящую напротив Райку. — Вы ведь не местная?

— Угадали.

— Откуда приехали к нам?

— Из Москвы.

— К кавалеру?

— Еще чего, — фыркнула она. — По работе. А вы решили, я его жду не дождусь, да?

— Была такая мысль.

— Пожалели и за стол к себе позвали?

— Рай, я уже сказал, почему позвал. Захотел пообедать в приятной компании. Ваша мне показалась таковой. Вы какая-то очень милая, хоть и ершистая. А еще собирались свалить, не заплатив по счету. Только не убеждайте меня в обратном…

— Не буду. Но вы ошибаетесь, — стояла на своем Райка.

— Ладно, забудем.

Принесли сок и приборы. Официант прыгал, как кузнечик, перед ее новым знакомым.

«Депутат местный? — предположила Райка. — Чиновник? Нет, эти от важности того гляди раздуются. Крупный бизнесмен? Тоже вряд ли. Одет очень просто. Те если не в костюмах, то в брендовых трениках и кроссовках. На Коле же голубые джинсы «ноу нейм», классические кожаные ботинки. Немного старомодные. Да, нога большущая, размера сорок седьмого, но богатому человеку не проблема купить обувь на такую стопу…»

— Николай, а вы кем работаете? — в лоб спросила Райка.

— Я мент.

— Как я не догадалась? Должна была. Все же журналист.

Он тоже был удивлен. Но ничего не стал говорить, потому что принесли блюдо с запеченной рыбой. Лежала она в окружении зелени и вареных картофелин. Пахла великолепно — костром. Готовили на мангале, как и было заявлено в меню.

Когда официант удалился, Николай возобновил диалог:

— И с кем же столичный журналист должен был встретиться в нашем городе?

— С господином Печерским.

— Я вчера виделся с ним.

— То есть он здесь?

— В «Лире», это поселок по соседству с Приреченском.

— Знаю. Там хорошо ловит сотовая связь?

— Да, конечно.

— Почему тогда Леонид не отвечает, не пойму.

— Может, потому что он Павел?

— Так зовут отца. А сына Леней. Я с ним хотела встретиться, потому что Печерский-старший ни с кем из прессы, в том числе независимой, не общается. Я слышала, что он вообще затворником живет.

— То есть его сын здесь? Я, если что, виделся с отцом.

— Леонид вчера находился в «Лире». От моего имени ему звонила подруга поздним вечером — они знакомы. Договорились встретиться сегодня в Приреченске в одиннадцать. Без четверти я написала ему смс, сообщив о том, где буду ждать. Но Леонида все еще нет, и его телефон недоступен.

— Он тоже не очень знаменитая знаменитость, как и отец?

— Нет, — хмыкнула Райка, ей понравилась характеристика. — Обычный мужчина. Ничем не выдающийся.

— Тогда на кой черт он вам сдался?

— Это профессиональная тайна, — нагнала туману Райка и принялась за рыбу. Она оказалась изумительно нежной.

— Мой вопрос не праздный. Тоже профессиональный. Дело в том, что Павел Печерский проходит свидетелем по уголовному делу.

— Да вы что? — оживилась Райка. — И какому?

— Сначала ответьте вы на мой вопрос.

— Ладно, уговорили. Я под ником Райка веду журналистские расследования. Снимаю документальные фильмы о закулисье, кулуарных интригах. Это в общем, а в частности о харассменте.

— Актуальная тема. Но Печерский давным-давно отошел от дел.

— Да, но ему есть что рассказать.

— Павлу — не Леониду. Так зачем встречаться с сыном?

— Чтобы подобраться к отцу, это же очевидно.

— Не думаю, что Леонид чем-то поможет вам. У Печерских холодные отношения. Или вы планируете очаровать младшего и проникнуть в дом под видом его девушки?

— Спасибо за подсказку. Если Леонид ответит, я так и сделаю. А теперь скажите, по какому делу Павел выступает свидетелем?

— Увы, не смогу. — Он развел руками. Они были такими же огромными, как ноги. Пожалуй, кулак Николая был размером с голову Райки. — Тайна следствия важнее журналистской.

— Вы коварный обманщик! — Она кинула в него скомканную салфетку. Коля поймал ее и положил на стол.

— А вы очень милая, когда сердитесь.

Это было очень похоже на флирт!

Они заигрывали друг с другом. И ладно она, свободная женщина. Но Николай женат, и они сидят в общественном месте. Их видят! Что он творит? Или не опасается за свой брак, потому что жена терпила? Она знает, что ей изменяют, но не уходит, потому что лучше мужика не найдет.

Райка сама прощала бывшим грешки. И рокеру, и актеру. А была им, по сути, никем. Сожительницей. Но оправдывала себя тем, что не имеет доказательств измены. Молочница не в счет. Она и от простуды может появиться. А Николай просто обедает с незнакомкой. Но ни от кого не скрывается.

Интересно, часто он поступал так же до этого? Водил любовниц в «Рандеву», чтобы показать, что это просто совместный прием пищи в приятной компании?

— Вы о чем задумались, Рая? — отвлек ее от мыслей Грачев.

— О вашей репутации.

— Она безупречна, так что не беспокойтесь.

— И часто вы приглашаете девушек разделить с вами трапезу?

— Честно признаться, первый раз это сделал. И сам немного в шоке. — Он отодвинул блюдо, на котором осталась только кость и пара травинок, положенных для украшения. — Как вам рыба?

— Ум отъешь.

— Да, тут очень хорошо готовят. Шеф просто волшебник.

Он хотел еще что-то сказать, но тут зазвонил телефон. Николай поднес его к уху и начал разговор. Больше слушал, но фразы в ответ вбрасывал.

— Извините, мне нужно бежать, — сказал он, накрыв аппарат ладонью. — Служба. — И уже официанту: — Счет в электронном виде пришлите, убегаю.

И на самом деле убежал.

А Райка доела рыбу, оставшуюся на тарелке, допила сок, после чего покинула «Рандеву», взгромоздилась на мопед и направилась в «Лиру».

Глава 5

Первым, кого увидел Леша, зайдя в незнакомый двор, был Бегемотик. Кот лежал на крыльце и жмурил на солнце свои зеленые глаза. Морда у него была довольная и сытая. Оля потрепала Бегемотика по загривку, тот лениво потерся об ее ладонь.

Тут из-за угла выбежала коротконогая лохматая дворняжка и принялась лаять.

— Угомонись, Шура, это свои, — обратился к ней мужчина в годах, шедший следом. В одной его руке была тяпка, в другой ведро. — День добрый, молодые люди, — поприветствовал он гостей и оставил садовый инвентарь у бочки с дождевой водой. После этого протянул руку Леше: — Я Михаил Ильич.

Раевский представился, и мужчины обменялись рукопожатиями.

— Пойдемте в дом, я вас чаем напою. Как раз свежий заварил, с молодыми смородиновыми листочками.

За людьми устремились и животные. Первой влетела собака, а кот зашел не спеша, будто делая всем одолжение. Так и быть, побуду с вами, а то как вы обойдетесь без моей наглой рыжей морды…

Хозяин дома поставил на плиту чайник. Затем сам сел за круглый стол и гостям указал на стулья.

Раевский уже был в курсе, что Михаил Ильич почетный житель Приреченска. Большой авторитет. Можно сказать, мент в законе. Оля знала его, потому что работала в редакции местной газеты.

— Я тебя помню, сынок, — сказал Грачев. — Хоть и прошло двадцать пять лет.

— Вы меня знали?

— Нет, но видел один раз. Ты мало изменился.

— Когда это было?

— В день гибели твоей биологической матери. Она попала под колеса «КамАЗа».

— Можете рассказать об этом подробнее?

— Теперь уже нет смысла скрывать от тебя правду, как делали это замечательные люди, ставшие для тебя родителями. — Ильич поставил на стол вазочку с вареньем, заварной чайник, чашки. Между делом погладил Шурку. А кот выбрал Олю и забрался к ней на колени. — О тяжелой судьбе Олеси Оленька, как я понимаю, тебе рассказала?

— Да, я осведомлен о том, что она чуть не погибла в огне и последующие годы заглушала внутреннюю боль алкоголем и наркотиками.

— Осуждаешь?

— Если человек хочет гробить себя, его право. Но не надо рожать детей и вымещать на них обиду на судьбу. Они не виноваты.

— Иногда таким людям кажется, что как раз в детях их спасение. Но когда оказывается, что с ними не легче, а наоборот, они злятся еще больше. Но Олеся, по словам соседей, была хорошей матерью первое время. Жаль, хватило ее ненадолго. — Чайник закипел. Ильич снял его с огня. — Последним ее хахалем был дальнобойщик. Имени не помню. Он был судимым, дважды разведенным, одноглазым (вместо второго протез), но женихом по меркам Олеси и похожих на нее женщин завидным: стабильно зарабатывает, пьет в меру, не дерется… В общем, Олесе повезло. И это не давало покоя ее соседке Люське. Она вовсю соблазняла мужика, и он похаживал к ней, но первую любовницу не бросал… До поры.

Грачев разлил чай, и Леша тут же схватился за чашку. После томатного супа с килькой его мучила жажда. А Ильич продолжил:

— Люське все же удалось отбить водилу. И они вместе отправились в рейс. Когда собирались, Олеси дома не было, она искала сбежавшего из заточения сына. Обнаружила лаз, через который он выбирался, разозлилась. По улице бегала, орала, соседи этому стали свидетелями. Они же рассказали Олесе, что пока она носилась, хахаль ее вместе с Люськой уехал. Олеся сына в охапку и к трассе через лес.

— Зачем она ребенка с собой потащила? — оторвавшись от чая, спросил Леша. Он говорил о себе в третьем лице. Хотя уже точно знал, что он тот самый мальчик.

— Чтобы принести в жертву.

— Что? — Рука Раевского дрогнула, и, чтобы не пролить на себя кипяток, он поставил чашку на стол.

— Она решила, что ее бросили из-за сына. Она с прицепом, а Люська свободная бабенка. Она с хахалем из-за Богдана часто ругалась. Тому не нравилось, как она с ним обращается. Олеся же считала себя правой: ее ребенок, как хочет, так и воспитывает. Мальчишка несносный, бегает по дому, всем мешает, еще и со спичками балуется. Если бы его не было, ей бы легче жилось. И мужика бы она удержала.

— Откуда вам это известно?

— Олеся выкрикивала эти слова, стоя на шоссе. Бабуля, что торговала все той же керамической ерундой с завода, слышала. А потом увидела, как женщина схватила ребенка и бросилась с ним под колеса «КамАЗа». То была машина ее хахаля. Они загрузились и направились в сторону Москвы. Люська сидела с водителем рядом.

— Олеся хотела умереть и забрать с собой в могилу сына?

— Нет, самоубиваться она не собиралась. Только избавиться от мальчика. Поэтому я и сказал, что она приносила его в жертву. Водила увидел это и попытался избежать столкновения. Вырулил, но Олесю сбил. Насмерть. Когда стало это ясно, мужчина скрылся с места аварии. Испугался. На шоссе других машин не было, камер тогда тоже не вешали, думал, избежит ответственности. Но бабка-продавец запомнила номер. Она же оказала первую помощь мальчику. Он упал на дорогу, расшибся и был так напуган, что потерял дар речи. Через десять минут женщина увидела свет фар (уже начало темнеть), остановила автомобиль. В нем ехали Раевские к себе на дачу в поселок «Лира»…

— Они усыновили мальчишку, дали ему свою фамилию и новое имя, — продолжил за него Леша. — А еще всю свою любовь. И проявили чудеса терпения, ведь Барашку было невыносимо сложно доверять людям. Он был диким, болезненным, странным. Но мама с папой со всем справились. И если рай существует, они сейчас там.

— Согласен. Раевские мне сразу понравились. И я верил в них, как в родителей проблемного ребенка. Поэтому сделал все, что мог, чтобы помочь им с оформлением.

— Почему они перестали ездить на дачу?

— Боялись разбудить в тебе воспоминания. Но не продавали ее, чтобы оставить тебе шанс узнать правду. Софья иногда приезжала в «Лиру». Редко, раз в год. Иногда мы виделись. Она рассказывала о твоих успехах и очень тобой гордилась.

— А как сложилась жизнь дальнобойщика?

— Посадили его.

— Потому что скрылся с места ДТП?

— Да. Это преступление. А так как у него уже была судимость, впаяли мужику пять лет. Люська ждала его, но как их история закончилась, не скажу, не знаю. Еще чаю?

— Нет, напился, хватит. Спасибо вам за все. — Леша встал. Оля тоже. Потревоженный кот недовольно зафырчал. — Не возражаете, если я буду иногда к вам заходить?

— Буду рад тебе. Как и Оленьке, — он улыбнулся девушке. — Медку тебе дам. Покашливаешь, надо полечиться.

— Михаил Ильич, не нужно. Есть у меня.

— Такого нет, — отмахнулся он и достал из буфета баночку меда. — Это тебе презент от моих пчелок. Будь здорова, не болей.

— Огромное вам спасибо. — Она обняла Ильича.

— Да ты такую книжку для внука моего нарисовала, что он до сих пор нарадоваться не может!

— Ты рисуешь? — удивился Леша.

— Еще как, — ответил за нее Грачев. — Оленька могла бы стать мультипликатором, как твоя мама. Только она странных азиатов малюет: пучеглазых и с разноцветными волосами. Я не понимаю этих художеств, но дети от них в восторге. Внучек мой точно.

Леша понял, что речь идет об аниме. Сам он был равнодушен к нему. А вот Олежек обожал порно в этом стиле. Оказывается, и такое есть. Распрощавшись с Грачевым, молодые люди вернулись к машине, сели в нее.

— Ты как? — поинтересовалась Оля.

Леша пожал плечами. Сам не знал. В голове сумбур, на сердце неспокойно. Но нет ощущения, что рушится мир. Барашек и не с таким в своей жизни сталкивался. А Алексей долгие годы учился тому, чтобы владеть собой.

— Какие у тебя планы?

— Отвезти тебя домой.

— Хочешь побыть один?

— Нет. Но ты говорила, что у тебя дела.

— Я отменяю их. Давай погуляем по набережной Приреченска? Полюбуемся видами. Или посидим в кафе «Рандеву», там уютно и вкусно готовят, а я уже проголодалась.

— Если я предложу поехать на дачу, согласишься? Мне там хорошо и спокойно. Хочется лечь на травку и поймать дзен. А чем тебя накормить, найдем. Со вчерашнего дня остался шашлык, разогреем на углях. Или пиццу закажем. У вас же есть доставка?

— Хорошо, давай.

Леша благодарно улыбнулся и завел мотор.

Глава 6

Их встретил козленок Иванушка. Выбежал из приоткрытой калитки, заскакал на задних лапках, заблеял. И все это под музыку, что доносилась из-за забора. Оля думала, это Лешин друг снова устроил пати, уже дневное, но оказалось, это звучит рингтон на телефоне. Потому что мелодия оборвалась резко, и послышалось: «Алена Бур к вашим услугам!».

Когда они зашли на участок, то увидели ее. Девушка стояла спиной к ним и разговаривала по сотовому. Олежек торчал в окне. В его руке был молоток.

— Привет, ребята! — прокричал он и принялся колотить по раме. — Я тут окно чиню.

— Успешно? — спросил Леша.

— Красоты не обещаю, но исправность — да. Створки будут открываться и закрываться.

— Угли остались?

— Мало. А что?

— Оля есть хочет. Шашлык бы погреть.

— Я его съел.

— Придется заказывать пиццу.

— Э, нет! В Москве будешь ее есть. Тут есть продукты поинтереснее. — Олежек шарахнул по раме в последний раз. Хотелось верить, что он забивает гвоздь, а не деформирует и без того кривое окно. — У Алены соседка кроликов разводит. Я у нее тушенки купил домашней. А капусту с собственного огорода она мне в подарок дала. Лук у нас есть, кетчуп тоже. Сейчас я сварганю вам на открытом огне вкуснятину, название которой еще не придумали. Она будет наваристая, сочная, остренькая, ведь у нас и перец есть…

— Очень хочется попробовать, — причмокнула Оля. Она хотела есть, а Олежек так смачно описывал блюдо без названия. — Помочь чем?

— Нет. Я сам все сделаю. У меня прилив энергии и вдохновения.

— Раз так, вынеси стул для Оли, — бросил ему Леша, а затем подошел к вишневому дереву и разлегся под ним, раскинув руки и ноги.

— О, ты снова решил попробовать поймать дзен?

— Угу.

Через минуту Оле принесли стул. Она села на него. Посмотрела сверху вниз на Лешу.

— Как рыбалка?

— А? — Он приоткрыл один глаз.

— Ловится дзен или нет?

— Кажется, да. Жозефина прилетела, это хороший знак.

— Кто?

— Птичка-невеличка.

— Леша, ты меня пугаешь.

— Да вон она, сидит на ветке. — Он поднял вялую руку. — Вчера тоже прилетала. Но к Олежке. Он ее и назвал Жозефиной.

Оля поднялась со стула и улеглась вместе с Лешей на траву. Благо весь день было жарко, и она не почувствовала дискомфорта. Но это пока. Минут через десять станет зябко. Земля еще не прогрелась, а солнце начало опускаться.

— Это малиновка, — сказала Оля, рассмотрев птичку.

— При звуке ее голоска припоминают забытые свидания? — хмыкнул Леша. — Песня такая есть.

— Знаю.

— Выходит, не только соловьи в здешних краях водились.

Замолчали.

Леша снова опустил веки. Его тело обмякло. Оля не мешала ему расслабляться. Лежала не шевелясь, хотя было желание сменить положение тела. В бок упирался какой-то корень, а в глаз светил яркий солнечный луч, преломляющийся о крышу соседнего дома.

— Я сейчас ленту своей жизни назад перематываю, — заговорил Леша, и Оля тут же перевернулась на бок. И лежать удобнее, и можно смотреть на собеседника. — Останавливаюсь на каждом значимом эпизоде и понимаю, что все это время во мне жил тот бедный мальчик, которого чуть не убила родная мать.

— Не зря говорят, все мы родом из детства.

— Да, с нами остаются все травмы, страхи, боль. Меня водили к психологам, и те немного меня подкорректировали, но другим человеком не сделали. Я по-прежнему не доверяю людям, испытываю дискомфорт, находясь в незнакомом обществе. И я боюсь женщин, потому что та, что родила меня, чуть не угробила. Хорошо, что я потерял память. Иначе стал бы маньяком.

— Не говори глупостей. Ты был добрым, таким и остался.

— Но я социофоб. А мог бы стать социопатом.

— Благодарить за это нужно не амнезию, как мне кажется, а твоих родителей.

— Пожалуй… А еще Олежку. Он выковырял меня из скорлупы.

— Вы очень разные.

— Да уж. Он Лукашин, а я Ипполит. Мама нас сравнивала с этими киноперсонажами.

— И между вами тоже стояла Надя? — перешла на шутливый тон Оля.

— Никогда. Нам нравятся разные женщины.

Друг тем временем разжег костер и начал готовку. Раевский не видел, что он делает, но ветерок доносил запахи: древесный и луково-мясной.

— Леха! — прокричал Олежек. — Ты во сколько собираешься в Москву?

— Не знаю пока. А что?

— Я, если что, остаюсь. Свозишь меня в город, я денег сниму. Тут у хозяюшек столько всего вкусного прикупить можно.

Леша перевернулся на живот и посмотрел на Олежку:

— И надолго ты тут решил зависнуть?

— На неделю. Ты же в следующие выходные снова приедешь, меня и заберешь. А я пока дом подшаманю.

— Ты тот еще шаман, — пробормотал Раевский.

— Чего?

— Не вздумай ничего чинить. Я плотников найму. И маляра, дом покрасить. Но прибраться, все просушить и постирать можешь.

— Хозяин — барин, — не стал возражать Олежек. — Еще вопрос: Аленушку с собой возьмешь?

— С Иванушкой? — Леша покосился на резвого козленка. Тот носился по участку за бабочкой. Этот непоседа салон если не попортит, то испачкает. А Леша со своей тачки пылинки сдувал.

— Нет, он со мной останется. Еще не готов к выступлением. А у Алены работа.

Раевский с облегчением выдохнул:

— Конечно, довезу.

— Класс! Так во сколько стартуешь?

— Поедим, я соберусь, и можем отправляться. Я отвезу Олю, ты снимешь деньги, мы заедем сюда, я тебя высажу, заберу Алену и в Москву.

— Четкий ты пацан, Раевский. — Олежек показал лайк поднятым вверх большим пальцем.

— Не расскажешь ему свою историю? — спросила Оля, поднявшись с земли.

— Не сейчас. Мне ее сначала самому нужно осмыслить.

Тут отворилась калитка, которую просто прикрыли, и показалась собачья морда.

— Трамп! — радостно вскричал Олежек. — Или сюда, паршивец!

Пес кинулся к своему двуногому любимцу, колотя себя хвостом по плешивым бокам.

— Не хочется уезжать, — сказал Алексей, тоже встав. Дзен он не поймал, но успокоился. — Тем более одному.

— Ты же с Аленой?

— Едем. Но ночевать-то я один буду. А до этого с Олежкой. Не в смысле, что мы пара… Просто он у меня сейчас живет.

— Да я поняла, — успокоила его Оля.

— Я один дома с ума сойду.

— Так оставайся.

— И остаться не могу, работа зовет.

— Значит, займешь себя ею. Кстати, ты чем занимаешься?

— Я машиностроитель. Был и инженером, и начальником производства. Сейчас руководитель отдела инноваций. Слежу за тем, чтобы гении не витали в облаках, приземляю их.

— Контролируешь не только себя, но и других.

— Идеальная работа для Ипполита. — Леша отряхнулся. Но одежда все равно была грязноватой, и это раздражало. — Пойдем мыть руки, судя по ароматам, ужин будет готов с минуты на минуту.

Глава 7

Уезжать не хотелось!

Но как остаться, если нет денег на гостиницу? Отдав последнюю пятисотку в кафе «Рандеву», Райка лишила себя возможности арендовать койко-место в хостеле. Бензин для дозаправки всегда можно поклянчить, но проситься на ночлег к добрым людям она не рискнет. Остается занимать. Но Райка и так многим должна. Пусть и по мелочи.

Той же Марго «торчит» два косаря. Просить еще один не позволяет совесть. Получается, ничего не остается, как возвращаться в Москву… Ни с чем! Потому что снять хоть какой-то эпизод не вышло. Райка сгоняла в «Лиру». Попыталась встретиться с Павлом Печерским, но он запер ворота и не реагировал на стук, крик, сигнал гудка.

Зазвонил телефон. Райка достала его из кармана, глянула на экран. Маргарита!

— Привет, подруга.

— Салют! Как ты там?

— Да никак. Продинамил меня Леонид. А Павел на порог не пустил.

— А как там вообще, в Приреченске?

— Спокойно.

— Никакого треша не произошло?

— Вроде нет.

— И что думаешь делать?

— В Москву возвращаться.

— Так быстро сдалась?

— Не сдалась, а отступила. Потому что другого выхода нет. Я без денег в незнакомом городе. И ладно бы на машине приехала, в ней бы переночевала, так у меня мопед.

— А ты не могла позвонить и попросить помощи?

— Я тебе и так должна…

— Да я не о бабках! Их у меня и нет, чтобы тебе еще ссудить. Но помочь с ночлегом могу. Я выросла в Приреченске, у меня там куча знакомых. Кто-нибудь приютит. Еще и покормит.

— Незваный гость хуже татарина. А я, как ты помнишь, Раифа Каримова. Два в одном!

— И что из этого следует?

— Я не умею навязываться. — И это было правдой. Райка могла жить у друзей, столоваться у них, пользоваться их вещами, но если понимала, что становится в тягость, тут же избавляла их от себя.

— Ты и не будешь. Я обо всем позабочусь. Жди.

И отключилась.

Райка уселась на лавку и с тоской посмотрела на террасу кафе «Рандеву». На столиках горели свечи, стояли тарелки, дымящиеся чашки, фужеры с игристым, за ними сидели люди, ели, болтали. Кто-то курил кальян. Райка также заметила одинокую бабку с химией на голове, укутанную в плед. Она пила коньячок, закусывала его жареным сыром, о чем-то разговаривала сама с собой.

— Даже пенсионерка может себе позволить посиделки в кафе, — вздохнула Райка про себя. — Готова заплатить за стопочку коньяка столько, сколько стоит в магазине четвертная бутылка. Но принимая на грудь дома, ты становишься бытовым пьяницей. А если потягиваешь коньячок в кафе — светский человек…

Райка же не могла себя отнести ни к тем, ни к другим. Хотя сейчас была бы рада любому варианту. Она устала, изнервничалась, и небольшое количество алкоголя пришлось бы кстати. Его она приняла бы и дома, и в кафе. Последнее, конечно, предпочтительнее. Но у нее нет денег даже на то, чтобы заказать в «Рандеву» чашку чая без сахара. А это всего шестьдесят рублей.

Она принялась шарить по карманам. В них может найтись мелочь. Обнаружив первый пятак, Райка обрадовалась. А когда ей еще десятка попалась, чуть не улюлюкнула. Но денежный поток вскоре иссяк. Она смогла наскрести всего тридцатку. С ней она направилась к супермаркету и купила себе чаю в автомате. С ним вернулась на лавочку.

Бабуля допила коньяк и заказала еще.

— Эмма Власовна! — прокричал проходящий мимо «Рандеву» мужчина. Он был навеселе и шел из супермаркета, позвякивая пивными бутылками.

Старушка обернулась.

— Добрых вечеров! — Мужчина чуть поклонился. — Как поживаете?

— Спасибо, неплохо.

— Рад за вас. Узнаете? — Бабуля мотнула головой, и ее кудельки заколыхались. — Я Артур Колосов. В библиотеку, которой вы заведовали, ходил все школьные годы. Был членом общества книголюбов. А еще посещал организованный вами литературный кружок.

— Это ты стихи писал?

— Нет, я рассказы фантастические. Всего Беляева перечитал, потом на Гарри Гаррисона переключился.

— А, тебя еще крысенком дразнили?

— Вообще-то Стальной крысой, — обиделся мужичок.

— Это ты себя так называл. А другие дети… — Эмма Власовна оказалась не самым корректным человеком. Впрочем, все ее ровесницы были довольно вредными. Райка не встречала милых бабулек, таких, как в рекламе творожка. Возможно, ей просто не везло. — Какой ты старый стал, Вовка.

— Я Артур.

— Да? Это не ты стихи писал?

«Крысенок» махнул рукой и пошел дальше. А Райка, повинуясь странному порыву, бросилась к веранде, встала, оперившись об ограждение, и гаркнула:

— Добрых вечеров, Эмма Власовна!

— Чего орешь? — проворчала та. — Я не глухая.

Вблизи она выглядела еще старше. Ей было лет восемьдесят, все лицо в морщинах, через волосы просвечивает кожа головы, мочки ушей до неприличия оттянуты массивными сережками с рубинами.

И эта древняя старушка хлещет коньячок, ест жареный сыр, который не всякий молодой желудок переварит, да еще курит (на столе лежали пачка «Мальборо» и красивая зажигалка).

— Помните меня? — решила схитрить Райка. Если что, представится книголюбом, поэтом или писателем. Хотя, когда Эмма работала в библиотеке, она наверняка еще ходила в детский сад.

— Конечно, помню. Ты Покахонтос.

— Кто?

— Кто-кто? Ты. Так тебя называли все после того, как ты сыграла эту индейскую принцессу. А как на самом деле тебя зовут, я запамятовала.

— Рая.

— Наверное. — Бабка отпила коньяк. Причмокнула. — Была такой хорошей девочкой, скромной, начитанной. Но как с этим старым извращенцем связалась, так как подменили.

— Подождите… Вы о ком?

— О Печерском! Ты ж от меня к нему убежала. Принялась кривляться на сцене, вместо того чтобы писать хокку. Какие дивные миниатюры у тебя получались! Когда ты их читала, все замирали. У тебя еще глаза узкие, волосы черные (были), я в кимоно свое домашнее тебя рядила, высокую прическу делала, и ты выступала в образе японки. Неудивительно, что упырь Печерский тебя заметил. И к себе переманил.

— Разве это плохо?

— А что хорошего? Была поэтессой, стала актрисулей. Когда под моим крылом находилась, на сцену выходила в элегантном образе, несла в массы культуру, а у Печерского стала носиться с голым пузом, вилять пятой точкой… И довилялась! В пятнадцать забеременела!

— От Печерского?

— Ты что, ку-ку? — старуха покрутила пальцем у виска. — Не помнишь, от кого залетела?

— Неа. У меня на почве стресса произошла частичная потеря памяти.

— Понимаю. Я тоже многое забываю. — Она указала на свободный стул, пригласив наконец Райку к ней присоединиться. — И все из-за стресса. — Эмма подвинула к себе пепельницу. Она стояла только на ее столе. В «Рандеву», очевидно, не курили, даже на террасе, но эта женщина была на особом положении. — А ты с сынком начальника завода загуляла. Он тут самым завидным женихом считался. Скромная поэтесса с посредственной внешностью не могла на его внимание рассчитывать. Но голопузая Покахонтос — да. Думала, женится он на тебе, ан нет. Пришлось родителям тебя на аборт отправлять. А после девятого класса — в техникум города Владимир, подальше от пересудов. До сих пор там живешь?

— Нет, в Москве. — Она увернулась от клуба дыма, что выпустила Эмма ей в лицо. — А вы почему Печерского извращенцем называете?

— А кто он есть? Замшелый пень, окруживший себя мальчиками и девочками. Карабас-Барабас. Кукольник, который манипулировал ребятишками.

— Используя их в сексуальных целях?

— Что он за ними подглядывал, это точно. Я как-то застукала его за этим. Воспитанники переодевались перед спектаклем, а он в дверях стоял. Якобы следил за тем, чтобы мальчишки к девочкам не приставали.

— Может, так и есть?

— Если бы Печерский так переживал за моральный дух своих актеров, не ставил бы взрослые спектакли. Ребята зайчиков да снежинок только в новогодних постановках играли. Основной же репертуар — это любовные драмы. Та же Покахонтос не столько за свой народ сражалась, сколько за внимание красавца-колониста. — Эмма в две затяжки докурила сигарету и крикнула официанту: — Мальчик, счет принеси и вызови мне такси!

— Может, еще посидим?

— Нет, мне домой надо. Яша некормленый.

— Муж?

— Домашний питомец. А все мои бывшие мужья давно в могилах. Я их навещаю иногда, чтобы поплевать на них. Все трое тварями были.

— Так что ж вы таких выбирали?

— Слышала фразу: «Такого мудака еще поискать!» Так вот я, умница, нашла, и не единожды.

— Вы такая интересная личность! — восхитилась Райка. Ей на самом деле нравилась эта вредная старуха. — Я уже забыла об этом, мы ведь так давно не виделись…

— Да. Вы все, мои подопечные, такими старыми стали. Но ты выглядишь хорошо, хоть и чудно. Не скажешь, что тебе за сорок. Больше тридцати пяти не дашь.

— Спасибо, — пробормотала Райка, которой даже ее возраст не давали, принимая за вчерашнего подростка. — А вы нисколько не изменились. Такая же красотка.

— Льстец из тебя неважный. Я и в молодости была так себе. Но ты мне нравишься. Даже больше, чем когда-то.

Пришел официант, принес счет. Ради интереса Райка глянула на сумму и мысленно присвистнула. Пила Эмма Власовна дорогой коньяк, аж четыре сотни за пятьдесят миллилитров. Сыр «Камамбер» в панировке стоил пятьсот рублей за порцию. Плюс эспрессо. То есть Эмма еще и кофе вечером пила. Не бабка, а какой-то терминатор.

— А ты чего приперлась в город? — спросила та, достав из ридикюля две тысячные купюры. — Родных проведать?

— Никого из них не осталось тут, все переехали, — на ходу соврала Райка. — Хотела встретиться с друзьями детства. Договорилась с одним, но он меня бортанул.

— Если он из марионеток упыря Печерского, то ничего удивительного.

— Сын его.

— Ленчик? А ты разве была с ним знакома?

— Да, — уверенно ляпнула она.

— Он мальцом редко тут бывал. Отец от него на расстоянии держался. С чужими детьми ему было интереснее. А вот Ленчик тянулся к женщинам в возрасте. Мне даже казалось, что он во мне заинтересован. А я старше его отца…

Эмма Власовна сняла с себя плед, повесила его на спинку стула. Сдачи она ждать не собиралась. Оставила щедрые чаевые. За то ее, по всей видимости, в кафе и привечали. Но, быть может, за былые заслуги ценили.

— Как, говоришь, тебя зовут? — обратилась она к девушке.

— Рая.

— Рай, проводишь бабушку до дома? Что-то я перебрала сегодня. Моя норма пятьдесят. А я вдвое превысила. Но такая погода замечательная. И я придумала четверостишие, которое может стать эпитафией. Вот решила это отметить.

— А вы где живёте?

— В «Лире».

— Боюсь, мне не на что возвращаться оттуда в Приреченск. Мой мопед тут, у кафе. На такси денег нет.

— Останешься у меня. Покормишь Яшу, я тебе прочту эпитафию, мы покурим на веранде и заснем. А утром уйдешь. Прогулка через лес тебе понравится. Или я отправлю тебя на такси. От сотни не убудет.

— Было бы здорово. Но я на мопеде. Его тут можно оставить? Не угонят?

— Тут спокойно, ментовка рядом. Мальчик, — подозвала официанта Эмма. — Где мое такси?

— Ждет. — И указал на машину без наклеек и шашечек, что подъехала некоторое время назад.

— Хорошо, спасибо.

— Это вам, — парень протянул ей пластиковую коробочку. — Комплимент от шефа.

— Что там?

— Ваши любимые пирожки с рыбой.

— Да, они у него знатные получаются. — И уже Райке: — Представляешь, берет обычные консервы из сайры или скумбрии, добавляет к ним лук, специи, рис, картошку или капусту, горох или перловку, ляпает малюсенькие пирожки, выпекает их или жарит. Все от настроения зависит. И начинка, и способ приготовления. Но всегда получается идеально. Если не пирожки, так бы и строчил сейчас свои дурацкие детективы, сгубив свой поварской талант. Тоже был моим подопечным. Хотел писателем стать. Хорошо, я отговорила.

Старушка оперлась на руку Райки. Ростом она была с нее, но лишь потому, что горбилась. В молодости считалась если не высокой, то средней. И точно не красавицей. Все черты лица неправильные. А губы расплывшиеся, как разваренные вареники. Губастой была, а в те времена это не ценилось, не то что сейчас.

Они загрузились в машину. Поехали. Из коробки дивно пахло сдобой, и у Райки урчало в животе. Обеденная форель давно переварилась, а больше она ничего не ела. Эмма Власовна услышала и протянула ей коробку. Благодарно кивнув, девушка раскрыла ее и взяла пирожок. Он уже остыл, но был мягок. Откусив половину, Райка замычала.

— Вкуснятина, да, — согласилась с ней старушка. — Восхищаюсь людьми, которые умеют готовить. Я умудряюсь портить элементарное.

Они быстро добрались до «Лиры». Эмма отдала таксисту сто рублей, он помог ей выбраться из салона. Райка же сопроводила ее до крыльца.

Дом бабули удивил. Он был неказистым внешне, но внутреннее убранство поражало. Тут и камин, и дубовая мебель, и пальмы в кадках. А в ванной, куда Райка направилась, чтобы помыть руки, джакузи за сто пятьдесят тысяч рублей.

— А вы богатая старуха, — не сдержалась она.

— Да, поднялась на старости лет, — хихикнула Эмма. — Только поэтому все еще копчу небо. Хочу насладиться денежками. А то всю жизнь перебивалась, хоть и была популярной поэтессой.

— И как смогли заработать, если не секрет?

— Я ради смеха сочинила примитивный текст для песни. Отправила его на конкурс. И выиграла. Теперь сотрудничаю с разными популярными исполнителями. Одному дураку напишу, другому. Мозги не напрягаю, а денежка капает. Плюс пенсия. И квартиру московскую я сдаю. Так что не бедствую.

— А что за дураки исполняют ваши песни?

Она назвала несколько имен, и у Райки глаза на лоб полезли. То были звезды, причем молодые.

Они прошли в кухню. Там Райкина помощь Эмме Власовне уже не требовалась — она схватилась за ходунки. Опираясь на них, старушка передвигалась резво. Открыв холодильник, достала тертую морковь и шинкованную капусту.

— Салатика захотели? — поинтересовалась Райка.

— Это для Яши.

— Ваш кот ест овощи?

— Почему кот?

— Но я не слышала лая…

— Яша! — прокричала Эмма. — Иди ужинать! — Она еще и коробок какой-то вынула. — Белка ему много нельзя, а то будет проблема с почками. Но одной травой не наешься. — И вывалила в миску с морковью и капустой горсть красных червяков. С такими мужики на рыбалку ходят.

— Да кто ж у вас в питомцах домашних?

— Дракончик. Вот и он, кстати.

Райка обернулась и увидела метровую игуану. Она чапала из комнаты, цокая по деревянному полу коготками и раздувая мешок на шее. Вид имела надменный.

— Скажи, красавец?

— Да, Яша сногсшибателен.

— Подарили мне его. Хотела в живой уголок, что при Доме культуры работает, отдать, да прониклась к нему. — Старуха тяжело опустилась в кресло. Снова закурила. — Одно плохо, в одиночестве не ест. Компания нужна. А с рук и бумагу сожрать готов. Я пробовала — сжевал салфетку.

Райка уселась на пол с тарелкой еды. Принялась кормить Яшу.

— Ты ведь не Покахонтос? — услышала она.

— Нет.

— Теперь вижу это. Та была слабая. А ты кремень-баба.

— К сожалению, нет.

— Недооцениваешь себя. — Эмма нажала на кнопку электрического чайника. — Так кто ты?

— Рая, как и сказала. И я должна была встретиться с Печерским-младшим, но он меня продинамил. Живу в Москве. Снимаю сюжеты для своего канала.

— На кой тебе Ленчик сдался?

— Павел с журналистами не встречается, — ответила она так же, как Грачеву. — Думала, через сына к нему подкатить.

— Пашка еле его терпит. С удовольствием бы не виделся, да Ленька таскается к нему. Все наладить отношения хочет. — Только Райка хотела заметить, что уж слышала это от Эммы Власовны полчаса назад, как она добавила что-то новое: — Или убедиться в том, что именно он наследство получит.

— Есть что наследовать, кроме дачи?

— И она денег стоит. Плюс квартира в Москве. И авторские права у Печерского-старшего на какие-то сценарии. Сам он бездарно снял по ним киношку. А у кого-то может получиться.

Тут зазвонил Райкин телефон. То Марго хотела с ней связаться.

— Да, — ответила она, поднеся смартфон к уху.

— Я нашла для тебя ночлег. Но придется спать на раскладном кресле.

— Подожди секунду. — Райка обратилась к старушке: — Мне уйти?

— С чего бы? Ты мне нравишься сейчас даже больше, оставайся. И с Яшей ты поладила.

Это точно! Маленький дракон терся об нее, как какой-нибудь котик.

— Марго, я уже нашла ночлег.

— К мужику какому-то прибилась?

— Нет, познакомилась с чудесной женщиной. Ты ее наверняка знаешь. Зовут Эмма Власовна.

— Эта старая перечница все еще жива? Ничего себе! Она заведовала библиотекой, курировала общество книголюбов, вела литературный кружок. А еще воевала с Павлом Печерским! Не просто ругалась с ним, а писала жалобы. Именно из-за Эммы закрылась студия. Как Родион погиб, она подняла на уши всех: и общественность, и органы опеки, и администрацию города. Развернула настоящую охоту на ведьмака.

— Что он сделал ей плохого? — спросила Райка шепотом.

— По мнению многих — отверг. Взрослые тетки с ума сходили по Маэстро. А он возился с нами.

— Эмма сказала, что он за вами подглядывал?

— За мной нет. За мальчишками.

— Так Печерский был геем?

— Вроде бы нет. В смысле, он не состоял в отношениях с представителями своего пола. Но компания мальчиков-подростков его привлекала. Ты смотрела фильм «Покидая Неверленд»?

— О Майкле Джексоне? Естественно. И если верить ему, то Король поп-музыки вступал в половые отношения со своими малолетними друзьями.

— Я в это не верю. Думаю, он резвился с ними. Игры были на грани, но подростки ведут себя подобным образом. Девочки учатся целоваться друг на друге, пацаны меряются пиписьками.

Да, это было действительно так. Райка отрабатывала умение сосаться, как они говорили, в десны на лучшей подружке. Иногда они трогали друг друга за грудь. Немного возбуждались, но далее не заходили. Созрев, обе потеряли к однополому тисканью всякий интерес. Подруга вышла замуж в восемнадцать. За того, ради которого училась целоваться. А Райка хоть и до сих пор оставалась одинокой, отношения с девушками не рассматривала как вариант. И это при том, что в кругах, где она вращалась, однополые связи считались нормой.

— И как хитро поступал Печерский, вводя в коллектив девочку, — продолжила Марго. — Всегда имел одну любимицу, которую превозносил, чтобы получалось что-то вроде собачьей свадьбы. Одна сучка, толпа кобельков. Асексуальных он отсеивал, как и озабоченных. Маэстро нужны были мальчики, но те, в которых играет гормон.

— Да он был чертовым извращенцем, — не удержалась Райка.

— Кто? — каркнула ей на ухо Эмма Власовна. Пока гостья болтала с подругой, она переоделась в домашнее и вернулась в кухню.

— Печерский.

— Еще какой!

— Я слышу старую перечницу?

— Ее самую, — ответила ей Эмма. — А ты кто?

— Маргарита Соловьева.

— Имя мне ни о чем не говорит.

— Я у Печерского в студии занималась.

— Играла Покахонтос? — Бабку переклинило на этом персонаже.

— Нет, я позже пришла. Татьяну Ларину, Кончиту, Русалочку, Эсмеральду.

— Вы ставили «Собор Парижской Богоматери»? — удивилась Райка.

— Отрывок из романа.

— Самый, мать его, чувственный, — снова встряла бабуля. И Райка включила динамик, чтобы в беседе участвовали все. — Этот похотливый енот видел эротизм во всем. Даже на 9 Мая сценки, что показывали дети, были обязательно с телесным контактом. Один солдат выносит другого из-под обстрела, санитарка делает искусственное дыхание раненому бойцу и прочее…

— А Печерский на самом деле на енота похож был, — рассмеялась Марго. — Челка с проседью, клычки и суетливые маленькие лапки.

— Мне он показался красивым, — заметила Райка.

— Естественно. У тебя же отвратительный вкус. Вы бы, Эмма Власовна, видели ее первую любовь. Облезлое чмо. Родись Райка раньше и в наших краях, то втюрилась бы в Маэстро.

— Как, говоришь, тебя зовут? — откликнулась старушка.

— Марго.

— Это ты на водонапорной башне с маленьким гением изображала страсть?

— Ага.

— Тебя Печерский тоже продал столичным продюсерам?

— Нет, мне он только помог готовиться к экзаменам.

— Значит, девчонки не пользовались у них спросом. Только пацаны.

— Вы чего несете?

— Мальчишку этого, не помню, как зовут… Что с тобой играл!

— Родя.

— Вот Родю он и продал. А ты думаешь, как в рекламу попадают?

— Да вы, Эмма Власовна, извращенка похлеще Печерского. У вас больное воображение! Родя был талантлив и имел покровителя. Его привели к нужным людям, те оценили его способности и сняли.

— Если б все было так, не сиганул бы мальчишка с башни, — не унималась бабуля. — А вы все сектанты! Вашим идолом был Печерский. Бедные дети, зомбированные старым, испорченным говнюком, в кого вы превратились?

— Рай, успокой бабулю, — прошептала Марго. — В ее возрасте вредно так нервничать.

— Да, я отключаюсь.

— Ты точно хочешь остаться у нее на ночевку?

— Она гневливая, но безобидная. Все, пока, подруженька!

Райка отключилась. Взяла тарелку, которую Яша опустошил, и стала ее мыть.

А Эмма Власовна взялась за сигарету. Прикурила ее.

Сколько же эта старушка смолит? Или она курит, только когда выпьет?

— Вы были влюблены в Павла? — спросила Райка. Помыв Яшину посудину, она взялась за чашки и ложки, что скопились в раковине.

— Ты с дуба рухнула, девочка? Конечно, нет.

— А Марго считает…

— Бестолковая она. Но чего еще ждать от воспитанницы Пашки? Психика покалечена. Как и у остальных адептов его творческой секты. Уверена, что твоя подружка ничего в жизни не добилась.

— Я тоже. Как и многие другие люди. Вы, к примеру, разбогатели только в старости.

— Дело не в деньгах. Я прогремела на огромную страну, имя которой СССР. И получила от государства много материальных благ, просто распорядилась ими неправильно. Хорошо, дачу эту сохранила, не продала, чтобы одного из мужей из беды вызволить. — Эмма Власовна скурила сигарету меньше чем за минуту. Затушив ее в пепельнице, достала вторую. — Все они были, как я уже тебе говорила, мудаками, но я таких не просто так выбирала. И меня когда-то испортил такой, как Печерский.

— В смысле? Надругался?

— Поработил эмоционально. Но секс тоже между нами был. Вяленький, правда. Я попала под крыло знаменитого писателя. Фамилии называть не буду, он советский классик. Зачем чернить его имя? Тем более о покойниках либо хорошее, либо ничего, а он еще в прошлом веке скончался. — Райка не стала говорить о том, что сейчас никому нет дела до тех писателей. Их произведения даже из школьной программы исключены. — Назовем его Мастером. Он учил меня, поддерживал, вселял веру в свой талант. Но еще и пил энергию, как вампир. Все эти старые гении (даже не гении, просто одаренные и признанные люди) иссякают с возрастом. Им нужна свежая кровь.

— Все старики хотят молодых. Не важно, чем они занимаются.

— Нет, ты поверхностно мыслишь. Возьми Сальвадора Дали. Его Гала была старше физически. Но оставалась эмоционально юной до смерти. Поэтому и вдохновляла. А я быстро иссякла. Хоть внешне оставалась персиком. И Мастер меня выбросил, как отработанный материал. Ладно, я успела поиметь хоть что-то. Иначе осталась бы ни с чем, как твоя подруга. Она ж наверняка играет роли с единственной репликой: «Кушать подано!»

— Спорить не буду. Карьера ее не задалась. Но при чем тут Печерский?

Но ответа Райка не получила. Эмма Власовна вела диалог только на своих условиях. Поэтому продолжила рассказ, проигнорировав вопрос:

— Когда я рассталась с Мастером, то вышла замуж за мужика, кардинально от него отличавшегося. Молодого, простого, сильного. Он был спортсменом-тяжелоатлетом. Гора мышц, в башке одна извилина и та прямая. Мы совершенно друг другу не подходили. Но мне хотелось контраста. Когда я отказалась беременеть в первый же год, он немного потерпел и заделал ребеночка другой бабенке, а развелись мы, когда он уже родился. Два последующих мужа были хуже. Особенно третий. Я решила подпитаться им, молодым, красивым, творческим. И ему готова была родить, а мне уже шел пятый десяток. Но этому не нужно было мое потомство, только денежки.

— Мне жаль, что ваша личная жизнь не сложилась.

— Свою не просри, Покахонтос!

— Парадоксальная вы женщина, Эмма Власовна. В вас уживаются как будто две личности: одна интеллигентная поэтесса, вторая… — говорить «рыночная хабалка» не хотелось, это оскорбление, да еще хозяйки дома, милостиво ее приютившей. — Вторая — грубиянка с рабочей окраины.

— Я и родилась в промзоне города Горького, — хмыкнула бабка. — Я так послать могу, мало не покажется! За это меня Мастер и любил. Не только за молодость, красоту и талант. — Она смачно зевнула. — Ладно, пошли укладываться. Сморило меня с коньяка.

— Яшу тут оставлять?

— Нет, конечно. Он будет лазить везде, шуметь, греметь. Я его на ночь в террариум сажаю. Бери Яшку и тащи в зал, он там стоит, на комоде.

Она так и сделала. Опустила жирное тельце дракончика в емкость размером с конуру для крупного сторожевого пса. Впрочем, в нем могла поместиться и сама Райка. Но ей указали на диван в той же комнате. Сказали, где найти одеяло, подушку и, если надо, белье.

— А помыться можно?

— Если тебя устроит холодный душ. Бойлер шумит, греется долго, а я спать хочу.

— Ладно, я просто оботрусь. — Вставать под холодную воду не хотелось.

Райка быстро привела себя в относительный порядок. Пальцем почистила зубы, трусишки простирнула, потому что сменных не имела. Кроме спальных принадлежностей и свежего полотенца отыскала в шкафу хлопковую футболку до колен. Облачилась в нее. Чем не ночная рубашка? А поутру она все постирает. Видела стиральную машинку, но если та не работает, нагреет воды и ополоснет все руками.

Застелив диван и открыв окно, чтобы дышать свежим воздухом, Райка улеглась. Думала, не уснет так сразу. Час не поздний, место незнакомое, и Яша возится. Но стоило закрыть глаза, как дрема окутала Раю. Но погрузиться в глубокий сон помешала пружина, впившаяся в ребро. Когда боль уже нельзя было игнорировать, девушка перевернулась и долбанулась носом о деревянный подлокотник. Чертыхнувшись, привстала. Ощупала лицо. Вроде не пострадало. Райка перекинула подушку на другой край дивана, стала укладываться, и тут увидела Эмму Власовну. Старушка шла от дома к калитке. Без ходунков, только с тростью. И что-то бормотала себе под нос (ее губы шевелились). Райка глянула на телефон. Прошло пятнадцать минут с того момента, как она улеглась. И это хорошо, потому что впереди целая ночь!

А бабка… Бабка пусть гуляет! Может, у нее старческая бессонница? Или она встречается со старичком-лесовичком?

Конечно же, мудаком, как все ее бывшие…

Глава 8

Он купил цветов. Не ко дню рождения или 8 Марта. Просто так…

Выбрал красивый букет из роз, довольно дорогой. Наташа любила желтые цветы, но Коля помнил, что это цвет разлуки, поэтому выбрал розовые. По словам флориста, они символизировали восхищение и нежность чувств. А как дивно они пахли!

Ему хотелось помириться с женой хотя бы потому, что впервые за долгие годы ему понравилась другая женщина. Не просто показалась приятной, она зацепила! По всей видимости, парад планет не закончился, и судьба преподнесла ему еще один подарок — влюбленность.

Крохотная татарка с раскосыми глазами и розовыми волосами привлекла внимание Грачева сразу. Он направлялся к супермаркету, но вместо этого зашел в кафе, взял стакан сока и салат. Потом заказал форель. А когда смог уговорить девушку присоединиться к нему, из кожи вон лез, чтобы казаться спокойным, тогда как внутри творилось что-то катастрофическое: рушилось, низвергалось, взрывалось, вздымалось…

Она казалась ему такой красивой, эта крохотная татарка. Даже изъяны ее внешности были изюминками: и плоский нос, и опущенные веки, и упрямая морщинка меж бровей. Кто-то бы сказал, она старит и придает угрюмый вид. А Коле хотелось поцеловать в нее Райку, чтобы она расслабилась, а потом засмеялась, и глаза ее скрылись под складочками кожи. А из-под них торчали бы только длинные, прямые как палки ресницы.

За весь день Наташа ему ни разу не позвонила. Как и он ей. И поздним вечером Грачев вернулся домой.

Он открыл дверь своим ключом, тогда как обычно звонил в домофон и его встречали на пороге. Заслышав шум в прихожей, из детской выбежал Мишаня. Обнял отца, начал что-то рассказывать. Усадив его на плечи, Коля направился в кухню. Жена находилась там. Она пила чай, смотрела телевизор. Увидев мужа с букетом, удивилась: глаза стали большими, рот приоткрылся. И Коля заметил, что она его подколола. У Наташи были красивые, но суховатые губы. А сейчас сочные. Значит, делала инъекции в них. И не вчера-позавчера, потому что никаких красных точек или синяков. Прошло уже как минимум дней десять. А он и не обращал внимания…

— Прости, — сказал он и протянул букет.

— И ты меня! — Наташа порывисто подалась вперед и поцеловала Колю своими новыми, чувственными губами в щеку. — Очень красивые цветы, спасибо.

Коля опустил сына на пол. Тот через пару минут унесся обратно к себе в комнату, где его ждали игрушки-трансформеры и лего-город. Парнем он был самодостаточным, от родителей много внимания не требовал, только засыпать любил не один, а рядом с кем-то из них и желательно под сказку.

— Будешь яичницу? — спросила Наташа.

— С удовольствием.

Он знал, что остался еще рассольник, ведь его никто, кроме Николая, не ел, но понял, что Наташа не предлагает его, чтобы не будить негативных воспоминаний о вчерашнем вечере. Наташа вообще не собиралась его баловать ужином, но раз муж принес букет и извинился, она постарается.

Грачев сполоснулся, накинул на себя махровый халат. Когда вышел из ванной, по квартире разносился запах жареного. Зайдя в кухню, увидел на плите сковородку с яичницей и еще одну: на ней поджаренный с чесночком ржаной хлеб. Наташа, как идеальная хозяйка, могла превратить залежалый продукт во вкуснятину. Зачерствевший батон размачивала в молоке и делала гренки. Заветренный сыр натирала, смешивала с мелко порубленной зеленью, вареными яйцами, заворачивала в слоеное тесто и выпекала то ли кальцоне, то ли самсу. Из сваренного, но позабытого риса готовила запеканку. То была не жадность, а домовитость. За нее Леша уважал жену. Плохо, что она осуждала безалаберных (по ее мнению) хозяек. К ним относилась и свекровь. У той постоянно что-то прокисало или протухало, и она выбрасывала продукты. А несвежие скармливала бездомным собакам. Наташа же не могла понять, как можно допустить такое: дать пище испортиться. Понимаешь, что не съешь много, не готовь.

— Как прошел день? — поинтересовалась супруга, поставив перед Лешей тарелку с яичницей.

— Суматошно. А твой?

— Нервно. Переживала из-за вчерашней ссоры. — Она достала кетчуп. Грачев ел жареные яйца только с ним. Или же с помидорами. Никакого бекона или сосисок. Разве что хлебушек. — А потом узнала, что ты в «Рандеву» обедал с девушкой.

— Об этом тебе сообщила вездесущая Ольга Михеева?

— Нет. — Наташа опустилась на стул и схватилась за кружку с недопитым чаем. — Надеюсь, то была рабочая встреча?

— Не совсем. — Как мент, Коля знал, что врать по мелочи глупо. Лучше отвечать максимально правдиво, чтобы при надобности скрыть правду. Но он надеялся, что жена не спросит, как сильно ему понравилась Райка. — Девушка, журналистка из Москвы. Снимает передачу для своего Ютуб-канала.

— О чем?

— Не знаю точно. Но она расспрашивала меня о Печерском. А с его сыном Леней у нее была назначена встреча. Тот на нее не явился. И я предложил ей разделить со мной трапезу. Мы поели, поболтали немного, и я убежал на службу.

— Как зовут девушку?

— Раей.

— То есть она Раиса?

— Наверное. Я не смотрел ее документы. — Коле было неловко обсуждать с женой девушку, в которую он, можно сказать, втюрился. — Ник Райка.

— О, я ее знаю, — встрепенулась Наташа. — Смотрела фильм-расследование о закулисных интригах театра «Современник». Раньше я на все премьеры туда ходила. И тебя как-то с собой брала, помнишь?

— Это когда я уснул в середине второго акта?

— Всего лишь задремал.

— Но ты говорила, что мой храп мешал даже актерам, хотя мы сидели на галерке.

— Я над тобой подтрунивала, — улыбнулась Наташа и со сдержанной тоской проговорила: — Хорошие времена были.

Грачев не стал возражать. Молодость прекрасна, кто ж спорит?

— Давай сходим в театр еще раз, — предложила Наташа.

— Мы были недавно.

— На детском спектакле в Доме культуры? — Водили Мишку, но Коле он тоже понравился. Веселый, с песнями, на таком не уснешь.

— Ладно, сходим на взрослый, когда в Приреченск приедет какая-нибудь столичная труппа.

— Хочу в «Современник». И погулять по Москве. Давай отправимся туда в следующие выходные? Снимем номер в уютной гостинице, сходим в ресторан.

— С Мишкой?

— Оставим его у твоей мамы или деда. Проведем время вдвоем.

— В следующие, наверное, не получится. Сама понимаешь, расследование.

— Да, теперь есть уважительная причина для отказа, — поджала губы она.

— Мы снова будем ругаться?

— Не воспринимай, пожалуйста, в штыки все, что я говорю, — сменила тон Наташа. Она налила мужу чаю, добавила в него лимон и три куска сахара. — Пришла весна. Погода чудесная. У меня новая прическа и платье, которое некуда надеть. Неужели я не заслужила маленькой радости в виде поездки в Москву?

— Съезди с подругой. С той же Олей из редакции. Я не против. Готов вас даже отвезти.

— Но я хочу с тобой!

— Хорошо, — сдался Коля. — Как только закрою дело, повезу тебя в столицу.

— А если это «висяк»?

— Наташ, я первый раз расследую серьезное преступление. Поверь, я докопаюсь до сути. А если нет, нечего мне делать в органах.

Николай доел яичницу и взялся за гренки. Был уже сыт, но они так здорово пахли.

— Пап, — послышалось из детской. — Папааааа!

— Что, сынок?

— Давай в танки играть?

— Сейчас чаю попью и приду к тебе.

Наташа встала, подошла к подоконнику, на который водрузила вазу с цветами, наклонилась над ними.

— Надо же, пахнут, — проговорила она и пробежала рукой по ярко-розовым лепесткам. Ногти оказались такого же цвета, тогда как обычно Наташа красила их бесцветным лаком.

— У тебя красивый маникюр.

— Нравится? Я рада. Как и тому, что ты его заметил, — она обняла мужа за шею.

Коля нежно потрепал ее по руке.

— Спасибо за ужин. Пойду выполнять свой отцовский долг.

— Про супружеский не забудь, — проворковала Наташа, куснув Колю за мочку. Вспомнив вчерашнюю претензию, он добавил:

— Как только я уложу сына, мы с тобой займемся любовью.

Жена прильнула к Грачеву всем телом. Ее пышная грудь уперлась ему в плечо. Он почувствовал даже через два слоя материи, своей футболки и ее спортивной кофты, как напряглись Наташины соски. Ему очень нравился ее бюст. Он после родов и кормления немного изменился и все равно оставался очень аппетитным, упругим.

— Папа, ну ты где? — донесся до родителей голос Мишани.

— Иду, — откликнулся Коля и, чмокнув жену, направился в детскую.

С сыном он играл где-то час. Потом читал ему. А когда мальчик засопел, пришел к жене, и они долго и страстно занимались… Любовью? Если так будет угодно Наташе.

После того как она, удовлетворенная, уснула, Грачев ушел в кухню, где пил чай и смотрел в интернете шоу Райки.

Глава 9

Из дневника Родиона Эскина

«Все летит к чертям!

ВСЕ! Я кончился…

У меня не осталось сил, вдохновения, надежды.

Маэстро не любит меня так, как раньше. И это после того, что между нами было!

Нет, не секс. Это грязное занятие, оно противно нам обоим. И если между мужчиной и женщиной он хотя бы естественен, потому что может привести к деторождению, то совокупляющиеся мужчины…

Это так омерзительно!

Я знаю, о чем говорю, видел мужскую оргию. Более того, меня хотели вовлечь в нее. Меня спасло высыпание на коже. Появилось оно на нервной почве, но озабоченные дядьки побоялись венерической заразы и всего лишь заставили меня ходить перед ними голышом. А еще наблюдать! Меня потом рвало полдня, но я успокаивал себя тем, что легко отделался. Другим мальчикам, судя по всему, за роль в рекламе приходилось расплачиваться своим телом.

Я рассказал Маэстро о произошедшем на киностудии (все началось сразу после съемки, и я теперь не уверен, были ли выключены камеры), и он был возмущен. Но не так сильно, как я ожидал. Мне думалось, Павел набьет морду режиссеру, через которого пристроил меня в рекламу. Порвет его на части! Ведь тот хотел надругаться над его милым мальчиком… Но нет! Маэстро проклинал его и только. Потом плакал, просил у меня прощения. Мне еще и успокаивать его пришлось.

Тогда я узнал о том, какими отвратительными могут быть взрослые. И понял, как мне повезло с Павлом. А еще мне стало ясно, почему он избегает общения со сверстниками. На их фоне даже наш рыжий Владик, что лез девочкам под юбки, хватал их за груди и, как они рассказывали, показывал пенис, всего лишь милый затейник. Но из таких вырастают озабоченные мужики, извращенцы, насильники. Поэтому Маэстро избавил нас от него.

А себя от Киры. Она была влюблена в Маэстро и, как рано созревшая девушка, пыталась его соблазнить. Даже без трусиков приходила на репетиции. И просила Павла снять ее со сцены, чтоб он увидел и почувствовал это.

Мне стыдно представлять сестру такой. Я очень люблю ее. И она не ведет себя распутно, хоть и гуляет с парнями, то с одним, то с другим… Но Маэстро не будет наговаривать!

Мы вернулись из Москвы, и я попытался все забыть. Гонорар за съемки я получил. Правда, не тот, что обещали. Павел сказал, что пришлось отказаться от части, потому что извращенцы сняли-таки на видео свою оргию, и он заплатил за то, чтобы запись уничтожили. Я принял это. Лучше получить меньше, но знать, что на тебя, голого, не пялятся старые похотливые козлы.

То было зимой. Весной мы начали репетировать постановку по мотивам «Юноны и Авось». Маэстро решил устроить грандиозную премьеру. Сценой придумал сделать водонапорную башню. До этого мы на ней тоже играли. Но показывали смешные сценки в День защиты детей и такие же шуточные представления в День Нептуна.

Маэстро хотел пригласить деятелей театрального искусства и кинопроизводства из столицы. Действующих, а не тех, кто осел в «Лире». Мы все воодушевились. За роли, даже третьего плана, велась борьба. Да и на главную претендовал еще один парень, Марк. Он красавец и хорошо поет, но Маэстро поставил его на подмену. Я все еще был его любимчиком!

Все покатилось под откос, когда я отказался сниматься в очередной рекламе. Павел увещевал меня долго. И так, и эдак уговаривал. Рисовал радужные карьерные перспективы, обещал, что ко мне будут относиться с уважением, а заплатят так хорошо, что я смогу купить телевизор «Сони» и видак. Но я не дал себя уболтать. И вместо меня в Москву поехал Димка, наш белокурый ангел, которому доставались роли сказочных персонажей обоих полов. Вернулся он в Приреченск в модном прикиде и с большой суммой денег. Правда, рекламу с ним мы так и не увидели, тогда как мою показывали.

Димка вскоре перестал ходить в нашу студию. А в конце августа он уехал в Москву. Якобы учиться в колледже. Но я видел, что его увозит дядька в возрасте на дорогой машине. Мне он показался похожим на одного из тех, что на моих глазах совокуплялись, но я могу ошибаться.

Когда до премьеры оставалась неделя, мы переместились из актового зала на башню и продолжили репетиции там. Маэстро смотрел на нас снизу и был по большей части недоволен нами. То не так повернемся, то тихо подадим реплику, и ее унесет ветер, то недостаточно близко к краю встанем… А нам страшно! Высота приличная, а у Марго фобия. Я помогал ей чем мог. Поддерживал и морально, и физически — подавал руку, если видел, что у нее начинается паническая атака, мог обнять. На меня тогда ополчились ее поклонники. И, как мне казалось, Маэстро. Я думал, он ревнует, поэтому и сердится.

Никогда он не был со мной так строг, как в тот период.

Но зато как я сыграл! С неподдельной искренностью, надрывом, глубиной… В глазах Марго я видел восхищение. И Маэстро впервые за последние два месяца смотрел на меня как раньше. Я был окрылен и думал, что у нас будет все, как прежде. Но нет.

(Хнычу сейчас, как ребенок. Хорошо, никого нет дома.)

Оказалось, что из Москвы приехали только продюсер детских программ на ТВ, режиссер театра кукол и редактор газеты «Комсомольская правда», то есть люди, от которых практически ничего не зависит. На первого разве что была надежда, но, оказалось, он ничего не решал на канале, а пристраивал деток богатых родителей.

Маэстро был недоволен конечным результатом. Он рассчитывал, что благодаря нам, своим ученикам, сможет с триумфом вернуться в мир кинопроизводства. Но и в театре готов был поработать. И даже на телевидении, к которому относится с долей брезгливости.

— Я прославлю вас, Маэстро, — успокаивал я его. Даже после всего, что между нами было, я обращался к нему на «вы».

— Нет, — качал он своей красивой седовласой головой.

— Через год я окончу школу и поступлю в «Щуку» или «Щепку», стану звездой и всем расскажу, кто научил меня актерскому мастерству.

— Не поступишь.

— Вы не верите в меня? — это было ударом. Все годы Павел твердил мне, что я гений.

— Ты талантливый. Но вас таких много. И все едут в Москву, чтобы стать звездами. Везет единицам. В основном же пробиваются блатные и беспринципные. А ты отказался даже от того, чтобы сняться еще раз в рекламе, боясь домогательств. Другой бы порадовался возможности…

— Что вы такое говорите? Порадовался?

— Да. Многие попадают в кадр через постель.

— Но не вы!

— Я был блатным. И жил в СССР, а не в этом вот дурдоме.

— Вы хотели, чтобы я отдался тем мужикам? — мой голос дрожал, но я сдерживался.

— Нет. Конечно, нет, — тут же смягчался Маэстро и дарил мне немного ласки. — Для меня ты лучший из лучших. Но я больше не знаю, как помочь тебе… Да и себе тоже.

Конечно, я переживал. И за себя, и за него. Нервничал. Играл плохо. Меня заменили Марком в одном из спектаклей. Труппа поехала в соседний город, а меня оставили, потому что я плохо себя чувствовал. Маэстро велел отлеживаться, пить чай с медом. Но я не был простужен. Я страдал!

Поэтому остался в Доме культуры. В комнате, где мы базировались. Когда-то она называлась «Залом голубого щенка». В ней играли дети дошкольного возраста. Стены были разрисованы, и с них смотрели герои мультика: пират, рыба-пила, кот и, конечно, сам щенок.

В комнату заглянула Эмма Власовна. Мы ее не любили, потому что она покоя не давала Маэстро. И не один год. Он, как считала поэтесса, увел у нее одну из подопечных, чего она не могла ему простить.

— Мальчик, ты что тут делаешь? — спросила Эмма.

— Жду ребят.

— Они поздно вернутся. Тебе разве не надо домой?

— Мама знает, где я, и не беспокоится.

Женщина зашла в комнату, закрыла за собой дверь. Мы все немного ее боялись. Эмма Власовна была некрасивой старой женщиной, донимающей Маэстро. Она могла материться, кричать, даже замахиваться на кого-то. А один раз поэтесса плюнула в начальника РОНО. Тот отправил в интернат того, кого она считала талантливым, пусть и шкодливым ребенком. На самом же деле с мальчишкой не было сладу. И только Эмма как-то умудрялась находить с ним общий язык…

Со мной она тоже попыталась войти в контакт:

— Не хочешь со мной поговорить?

— О чем?

— Как пожелаешь. Можем обсудить твою роль.

— Какую?

— Давай последнюю. — Я мотнул головой. Сейчас ее исполняет другой, и мне больно даже думать об этом. — Первую? В качестве кого ты дебютировал?

— Слоника. И у меня было всего три фразы. Я плохо себя чувствую. Можно я побуду тут один?

Она положила свою сухую ладонь на мой лоб. Думал, будет противно, но нет. Кожа была теплой и мягкой. А от запястья пахло нежными духами.

— Температуры нет, насморка тоже. Так почему тебе плохо? Болит живот?

— Да, — соврал я.

— Или ты переживаешь и поэтому тебе плохо? Поговори со мной, и я, чем смогу, помогу.

Гпупая старая женщина, неужели она думала, что я поделюсь с ней своими тайнами? Только с тобой, мой дневник, я могу быть откровенным.

— Павел склонял тебя к чему-либо? — не отставала Эмма.

— Нет.

— И не пытался свести с кем-то?

— Свести? — переспросил я. — Вы о Маргарите?

— Нет, о взрослых дяденьках из Москвы. У меня сложилось впечатление, что он занимается… Не сутенерством, но сводничеством. Твоего друга Диму пристроил. Сейчас обещает золотые горы Роме Попову. Хвалит его милые щечки, невероятной красоты глазки, уверяет, что в рекламе творожков да молочного шоколада он будет смотреться изумительно.

— Маэстро просто хочет помочь ему пробиться на экран.

— После того как Диму забрал в Москву какой-то старый хрыч на «Мерседесе», я не уверена.

Я вскочил и закричал:

— Вы очень плохая женщина! Испорченная, злая. Вы ненавидите Маэстро и сейчас пытаетесь воспользоваться моей уязвимостью, физической слабостью, чтобы ему отомстить? Ничего я плохого о Павле Печерском сказать не могу! Он замечательный…

Больше я не мог говорить — горло сдавил спазм. И я убежал. Не домой, там мама с сестрой, а мне хотелось побыть одному. И я отправился к месту моего последнего триумфа — к водонапорной башне. Дверь, ведущая внутрь, запиралась, но я знал, где ключ. Маэстро сделал несколько дубликатов и один спрятал между кирпичей.

Поднявшись наверх, я встал у перил, смотрел на реку и думал. Неужто Эмма Власовна права и Маэстро нас использует? Если да, то он даже хуже тех старых извращенцев, что совокуплялись при мне. Они обычные похотливые козлы, а Павел… Предатель? Не слишком ли мягко? Дьявол? Это громко. Мерзота… Так правильнее.

Но чем дальше я заходил в своих подозрениях, тем хуже мне становилось. Тошнило от себя самого. Как я мог подумать такое о Маэстро? Дал яду змеи-Эммы проникнуть в себя? Прочь, дурные мысли! Я не должен сомневаться в том, кого люблю… Даже если он готов заменить меня другим актером. Это не жизнь, а сцена. Ничего страшного.

***

Все плохо! Маэстро меня избегает. Мы видимся только на занятиях группы. Павел набрал новых, совсем желторотых пацанов и двух девочек. Нас, старичков, осталось только четверо. Для нас с Марго то был последний год. Мне вот-вот исполнится шестнадцать, а ей уже. Она намерена поступать по окончании школы в театральный. А я не знаю, что делать. Тоже хотелось бы стать актером, но я не смогу быть вдали от Маэстро. Да и не поступлю, наверное. Ведь я кончился как артист. Мне уже не видать главной роли в новом спектакле. Маэстро хочет ставить «Дон Кихота» (естественно, не целиком) и видит в высоченном Марке рыцаря печального образа. Дульсинеей станет, естественно, Марго. Я Санчо Пансо. Но это тоже хорошая роль. Она даже глубже и интереснее главной. А Ромка станет ослом по кличке Серый. Попова это не смущает. Волнует только то, что я иногда буду на него взбираться.

(В рекламу он, кстати, не попал. Родители не дали согласия. И, как поговаривают, тут не обошлось без Эммы Власовны.) Сегодня у нас первая репетиция. Надеюсь, я буду в ударе.

***

Он сделал ослом меня!

Я буду исполнять роль бессловесного вьючного животного. Я даже начинал лучше, пусть и играл слоненка. Но я говорил. И танцевал. И дарил маленьким зрителям мандаринки — мы выступали на новогодних елках.

Почему Маэстро так со мной поступает? Унижает сначала как человека, потом как артиста. При всех. Когда я был любимчиком, Павел сдерживался в проявлении чувств. Он не хотел обижать остальных. А сейчас он обижает меня, и плевать, что подумают остальные.

Разве это справедливо?

Если я стал неинтересен, пусть прогонит. Но он ждет, что я уйду сам…

А я не могу. Потому что не вижу себя без Маэстро. Часто хожу на башню. И борюсь с желанием спрыгнуть вниз. Тогда все закончится… Сегодня мы собираемся в «Лире». Маэстро пригласил нас к себе на чай и прогонку текста. Меня в том числе, хотя ослы не разговаривают. Но я пойду и поговорю с ним. Не как Серый, а как Родя, милый мальчик, которого Маэстро когда-то любил…»

Часть третья

Глава 1

Она сидела в своем кабинете и с тоской смотрела в окно. За ним голубое небо, похожие на пуховки облака, яркое солнце. Еще на улице дивно пахнет цветущим каштаном. Под окнами дома, в котором располагалась редакция, когда-то давно укоренили полтора десятка саженцев этого растения. И почти все прижились. Пришлось половину вырубить, потому что кроны выросших деревьев закрывали свет. Но те, что сохранились, роняли плоды в землю, они прорастали, и появлялись новые каштаны. К ужасу аллергиков. Когда каштаны зацветали, страдальцы чихали и кашляли. И орошали слезами салфетки и рабочие бумаги. Кто-то даже написал петицию, призывая власти срубить каштаны, но на их защиту встал весь город. Деревья украшали его, а из плодов дети мастерили поделки для школьных конкурсов.

Оля встала из-за стола, распахнула окно. Ветер обдул ее лицо, солнце приласкало теплом, а нос пощекотал аромат цветения. Вдохнув воздух полной грудью, госпожа Михеева закрыла глаза и замерла на несколько секунд.

— Тук-тук-тук, — услышала она за спиной. Вздрогнув, обернулась.

На пороге кабинета увидела приятельницу Наталью. Она работала в том же здании и в свободное время забегала к Оле, чтобы попить чаю и поболтать.

— Доброе утро, Олечка. Надеюсь, не помешала?

— Нет, я просто воздухом дышала.

— О, рифма получилась. Прикольно. Попьем чайку? — И повертела в руке шоколадку «Вдохновение».

— Заходи. Ничего, если я оставлю окно открытым?

— Я только за. А то у нас они законопачены, банк все же. А у тебя тут темно, влажно и пахнет не очень.

— Уборщица залила пальму. Корни подгнивать начали.

Оля включила чайник. А Наталья плюхнулась на стул и скинула туфли на изящном каблуке.

— Час хожу, уже устала, — пожаловалась она.

— Кто же на работу такие носит?

— Я с недавних пор решила быть всегда красивой.

— Да, ты в последнее время стала очень за собой следить. Прическу поменяла, маникюр.

Про губы Оля умолчала. Многие женщины не желают признаваться, что прибегали к уколам красоты и коррекции. Да и не особо они близки, чтобы обсуждать такое. Наташа, надо сказать, пыталась это изменить. Хотела подружиться с Олей, но та держала дистанцию. Ей хватало проверенной боевой Виолы. Тем более Наташа замужем. А значит, будет ревновать ее к супругу. К сожалению, Оля вызывала это чувство в женщинах. Даже незамужних, а что уж говорить о тех, кто в браке. Видя угрозу в красивой и свободной Оле, они держали ее либо на расстоянии от своих половинок, либо (на посиделках, вечеринках, шашлычках) под тотальным присмотром. Только Виола, проверенная боевая, была спокойна, даже оставляя подругу со своим благоверным наедине. Она, хохоча, говорила, что начнет больше восхищаться мужем, если тот умудрится Олю соблазнить.

— Я тебе хочу кое в чем признаться, — заговорщицки прошептала Наташа. — Появился мужчина, который вдохновляет меня на это.

— Не муж? — решила уточнить Оля. Она знала Грачева-младшего, и он был ей симпатичен. Не такая мощная фигура, как дед, но мужчина достойный и весьма симпатичный.

Наталья покачала головой:

— Даже не знаю, как на эту новость реагировать, — пробормотала Оля.

— Ты не подумай, я не изменяю Коле. То есть ни о каком романе на стороне речи нет.

— Что тогда есть? — Она бросила в чашки пакетики чая, залила их кипятком.

— Безобидное платоническое увлечение. От него никакого вреда, только польза.

«Ой ли? — про себя возразила Ольга. — Думать о постороннем мужчине, имея своего, это хорошо? Наряжаться для него, подкрашиваться? Говорить о нем с мало знакомым человеком? Значит, не так все безобидно… — Мысли эти она не озвучила. Оставила при себе. Особенно последнюю: — Между платоническим увлечением и полноценным романом грань тонкая. Хватит и десяти минут, чтобы ее переступить…»

— Семейные заботы так меня поглотили, что я стала забывать о своей женской сущности. Я перестала прихорашиваться, покупать нарядные вещи. Я приводила в порядок дом, но не себя. Баловала мужа и сына, но не себя. Радовалась за них, но…

— Не за себя? — закончила за нее Михеева.

— Именно. Мне еще тридцати нет, а я превратилась в бабищу.

— Неправда. Ты хорошо выглядела и до того, как начала ярко красить ногти и носить каблуки.

Но Наташа будто не слышала. Она вела себя как человек, который посещает тренинги личностного роста. Не сказать, что зомбированный, но чуть поехавший.

— Наташ, а кто этот твой вдохновитель? Если не секрет, конечно.

— Он москвич. Приезжает в «Лиру». Мы познакомились там. Мои остались у Ильича, а я пошла на автобус. Леня ехал на своей машине в Приреченск и остановился, чтобы подвезти меня.

— Леня? Уж не Печерский ли?

— Да. Вы знакомы?

— И очень хорошо.

— Он потрясающий, правда? Глубокий, вдумчивый, тонко чувствующий… Одно плохо: доверчивый. Все женщины его использовали и бросали. В итоге он в свои зрелые годы одинок и бездетен.

Ольга не удивилась, услышав это. Леня и на нее произвел впечатление глубокого, вдумчивого, тонко чувствующего… потрясающего человека… которому не повезло с женой. Досталась алчная, непримиримая стерва. Эгоистка. Теперь оказывается, что и она такая. Раз бросила Ленчика.

— Я бы на твоем месте не верила всему, что он говорит, — предупредила ее Оля. В подробности вдаваться не стала.

— Нет, он не жалуется на жизнь. Мы просто беседуем, и я делаю выводы. — Наташа сделала глоток чая, выпятив губы. Красивые, но как будто чужие. — Коля со мной очень мало общается. Он вообще молчун. А комплиментов я от него дожидаюсь месяцами. Леня же замечательный собеседник, а какой ценитель красоты…

— Да, ты определенно в его вкусе. Фигуристая, длинноволосая. Его типаж — амазонка.

— Он говорил! Высокая, сильная…

— Желательно темноволосая. — Оля по его просьбе красила в черный свои каштановые волосы. — С пронзительными глазами, длинными ногами, большой грудью.

— А ты хорошо его знаешь. Откуда?

Сказать — не сказать?

— Я, как видишь, его типаж. И Леня тоже проявлял ко мне знаки внимания. — Ольга решила отделаться полуправдой. — Но у нас не сложилось.

— Почему? Ты же не замужем.

— А он тогда был женат. И супруга его бывшая не расчетливая стерва. Она долгие годы была нянькой Ленчика. За него все решала мама, он привык к женскому покровительству, поэтому ждал того же и от жены. Одной, второй. Может, была третья и четвертая, я не знаю. Наташа, я не хочу тебе давать советов, но…

Она хотела добавить: «Держись подальше от таких, как Леонид Печерский», но ей не дали закончить:

— Вот и не нужно. У меня своя голова на плечах. — Наташа сунула ноги в свои тесные туфли. Поморщилась. — Ты прости меня за эту откровенность. Она была лишней. Надеюсь, разговор этот останется между нами?

— Естественно.

— Доброго дня!

И покинула кабинет.

Когда дверь за Наташей Грачевой закрылась, Оля с чаем вернулась к окну. Осадочек у нее после беседы остался. Вроде и постаралась она быть корректной, а все равно человека расстроила.

Зазвонил телефон. Не внутренний, мобильный. То была Виола! Как почувствовала, что Оля сейчас нуждается в дружеской беседе.

— Привет, царица полей и огородов!

— У меня новый титул? — хохотнула Оля.

— Сама вчера прислала мне в вотсапе фото грядки.

— Беседки красивой. Но она стояла посреди огорода, да. Я прогуливалась по «Лире», заглядывала через заборы, увидела ее, захотела запечатлеть и поделиться фото с тобой.

— Я жду, когда ты поделишься со мной фотографией с мужчиной своей мечты.

— Вилка, ты чего это?

— Сон мне приснился. И в нем ты замуж выходишь. Решила, что вещий.

— Ты в них вроде бы не веришь.

— Этот был таким реалистичным. И оставил приятное послевкусие. Так что, появился женишок, колись?

— Даже не знаю, как сказать.

— Как есть.

— Я в субботу встретила Леню.

Повисла пауза. Это Виола сдерживала мат. Она за крепким словцом в карман не лезла, но знала, что Оля не любит брань.

— Только не говори мне, что опять позволила ему себя охмурить!

— Нет, конечно.

— Но он подкатывал к тебе?

— Предлагал попробовать еще раз. Был довольно навязчив. И жалок, если честно.

— Он опять с отцом отношения налаживает? Или денег клянчит?

— Он безработный. Но я должна за Леню заступиться. Он никогда не просил финансовой поддержки у отца.

— Потому что за него это делала мать?

— Она умерла давным-давно, — напомнила Оля. — Леонид с тех пор клянчит у отца не денег, а любви. А начал часто ездить, потому что ему делать нечего.

— Измором его папашку не возьмешь, а вот тебя…

— Нет, Вилка. Эта страница книги даже не перевернута — вырвана.

— Зачем ты тогда в «Лиру» ходила? Печерские ведь там обитают?

— И не только они. Поселок большой. А вот теперь о главном: я познакомилась с мужчиной.

— В «Лире»? — дотошно переспросила Виола.

Всю историю по телефону рассказывать не хотелось. Оля даже не была уверена, стоит ли посвящать хоть кого-то в нее. Поэтому ответила просто:

— Да. Он приехал с другом на дачу, которая досталась в наследство от умерших родителей. Они работали в «Союзмультфильме».

— Как зовут?

— Алексей.

— Сколько лет?

— На год младше меня.

— Холостой?

— Паспорт не проверяла, но вроде да.

— Рост-вес? Род занятий?

— Я как на допросе, — простонала Оля.

— Жаль, мы не рядом. А то я бы тебе еще и лампой в глаза посветила. А теперь жду ответов.

— Леша чуть выше среднего, стройный. Не атлет, но сложен хорошо. По образованию машиностроитель. Занимает руководящую должность.

— И в чем подвох? — Виола не верила в идеальных мужчин, а по описанию Алексей подходил под эту характеристику.

Ох, если бы Оля могла рассказать…

— У Леши проблемы с доверием.

— Какая-то мадам разбила ему сердце в юном возрасте?

Виола упростила. И переиначила. Явно решила, что Лешу унизила девушка, к которой он питал чувства. Но все же попала в цель.

— Да. Он глубоко травмированный. И все равно замечательный.

— Надо брать. А с его внутренними демонами разберешься. Я в тебя верю!

— Он уехал в Москву. Но собирался вернуться в пятницу. Надеюсь, мы увидимся.

— Так, подожди. Вы просто познакомились, поболтали или?…

— Или.

— Переспали, что ли?

— Если бы я, Вилка, тебя не знала так хорошо, решила бы, что ты сексуально озабоченная.

— Но у тебя давно не было мужика, а этот Леша приглянулся…

— Меня пригласили на пикник. Там был его друг с девушкой. На следующий день мы с Лешей опять встретились. Провели вместе несколько часов. Это же не просто «познакомились и поболтали»?

— Конечно, нет.

— Мы даже танцевали медленный танец.

— А целовались? — в голосе подруги было столько надежды.

— В щеку.

— Ладно, зачтем. Есть ссылка на какую-то соцсеть? Хочу глянуть на Лешеньку.

— Нет.

— Фамилию назови, я поищу.

— Подруга, я пыталась. Нет Алексея Раевского ни на «Фейсбуке», ни в «ВКонтакте», ни в «Одноклассниках».

— Это хорошо. Значит, мужик дурью не мается. Ладно, побегу. Рада была услышать. Держи в курсе!

— Пока.

Оля отложила телефон и снова подошла к окну.

Интересно, а Леша думает о ней? Если да, то что? Раевский был скуп в проявлении эмоций. Симпатию он демонстрировал только к другу Олегу, но тот ему почти как брат. Впрочем, Оля тоже была сдержанной. Со всеми мужчинами, не только с ним. Ее выдавал только румянец. Когда они танцевали, ее щеки пламенели. Но Леша мог подумать, что это от выпитого вина или жары. А он, когда чмокнул Олю на прощание, разнервничался так, что газанул, едва она вышла из машины.

«Мы друг друга стоим, — хмыкнула Оля. — Взрослые люди, ведущие себя как подростки. Хотя они сейчас ничего не стесняются. Взять, к примеру, этих!» — Она посмотрела на целующихся под каштаном школьников. Было им лет по тринадцать.

Чтобы не глазеть на парочку, Оля прикрыла форточку, задвинула штору и вернулась к компьютеру. Решила ударно поработать сегодня, чтобы завтра взять отгул, а то в выходные ни уборкой не занималась, ни у мамы не была.

Глава 2

Он хотел подольше поспать, потому что лег во втором часу, но не получилось. Жена с сыном не потревожили, тихонько собрались и ушли. Николай слышал, как захлопнулась за ними дверь, и порадовался, что у него есть еще часа полтора: Мишаню отводили в сад к восьми тридцати, потому что Наташа начинала работу в девять. Но не прошло и четверти часа, как Грачеву позвонили.

— Слушаю, — хрипло каркнул он в трубку, нащупав ее на тумбочке.

— Товарищ майор, вы что, спите?

— Нет. — Коля встряхнулся, сел, глянул на экран. Звонок поступил от Пыжова. — Чего тебе, Лева?

— Вы где?

— Дома.

— Спите, — уже с утвердительной интонацией проговорил коллега.

— Говорю же, нет. Зубы чищу.

— Когда будете в отделении?

Уснуть уже не удастся. Но время потребуется на душ и кофе.

— В девять тридцать, — ответил Коля.

— Пораньше бы.

— Да что случилось?

— Подозреваемый появился по делу Эскиной. Надо решить, как действовать дальше.

— Кто он?

— Павел Печерский. И нужно получить ордера на обыск дома и проведение ДНК-экспертизы. Если попадем к прокурору в первой половине дня, то уже после обеда сможем нагрянуть к нему.

— Буду через двадцать минут, — выпалил Грачев и отключился.

Затем побежал в туалет, в ванную, где только умылся и почистил зубы. Кофе сделал, но пить не стал, перелил в термокружку. Оделся, вышел. Оказалось, оделся не по погоде. Стояла почти летняя жара, а он в свитере. Вспоминая, есть ли в кабинете чистая футболка, Коля ехал на службу. Думал позвонить деду. Но решил сделать это позже, когда сам в курс дела будет введен.

У здания управления его уже поджидали. Костя Пыжов сидел на перилах с планшетом в руках, а Бонд, игнорируя запрещающий знак, курил на крыльце. Грачев отобрал у него сигарету и выбросил ее в урну. Евгений потянулся за следующей, но Коля показал ему кулак.

— Грозный начальник явился, — проворчал Бондарев.

— Мы стражи закона. И раз он запрещает курить в общественных местах, то мы…

Продолжать он не стал. Махнул рукой на Бонда, который корчил ему рожи.

— А теперь рассказывайте, что у нас есть на Печерского.

— Много чего, — начал Пыжов. — На месте преступления найдены его отпечатки. И следы четвертой отрицательной группы крови, довольно редкой, а у Павла как раз такая.

— Он есть в нашей базе?

— Да. Он был под следствием в 1996-м. Обвинялся в изнасиловании девочки, которая снималась у него. Но родители заявление забрали, и дело закрыли.

— Откупился?

— Очевидно. Хотя не факт, что девочку насиловал именно он. Но до суда в любом случае такие дела лучше не доводить — огласка неизбежна. Поэтому многие платят, чтобы замять их.

— Это точно, — поддакнул Бонд. — Помню, как на главврача нашей больницы одна медсестричка заяву накатала. Уволил он ее, и она решила отомстить. Мужику было уже за шестьдесят. Тощий, маленький. Не только дети, внуки, но даже правнук. Пиписька уже не стояла. Но поприжать бабенку не прочь был. Любил молодых, сочных. Таких, как мстительная медсестричка. Держал ее, бестолковую, сколько мог. Но она косячила так, будто с улицы, а не после медучилища пришла на работу.

— И чем у них все кончилось?

— Ясно чем. Главврач на новую работу ее пристроил, не сестрой, а администратором, зато в частную клинику. Но в соседнем городе. И чтобы та добиралась до него, машину ей купил. Мог бы послать к чертям, пойти в суд, да кому это надо? Отстоять справедливость, это, конечно, радостно. Но рисковать репутацией и личной жизнью… Дороже выйдет!

— Кроме отпечатков и крови, у нас больше ничего? — спросил Николай.

— Волосы. Седые, длинные.

— Не Кирины? Помню, мы решили, что ее.

— Два вида. Одни образцы ее. Вторые нет. Гуще, плотнее, со следами геля для укладки.

— Печерский пользуется им, — кивнул он.

— Волос под ногтем. Есть на одежде. Про кровь и частички кожи ты знаешь. Биоматериала много. Поэтому нам нужно разрешение на взятие анализа ДНК Печерского.

— Может, он согласится сдать его добровольно?

— Ты с ним имел беседу. Сам как думаешь?

— Мне кажется, Печерский без адвоката пальцем не шевельнет и слова не произнесет. Он воробей пуганый.

— Ты веришь, что он убийца?

— Да. Он порочный. И нервный. Когда я с ним говорил, он дергался. Кстати, (или нет, пока не знаю), у него гостит сын. С ним бы тоже побеседовать.

— Может, ты тогда к прокурору, а я в «Лиру», к Печерским?

— Нет, надо врасплох застать. И навалиться массой.

— Это как? — заинтересовался Бонд.

— Заявимся в Лиру в полном составе. Следователя с собой возьмем, тебя, стажера Саньку и компьютерщика.

— Его-то зачем?

— Для устрашения. Он нахватает своих электронных примочек, ты каких-нибудь инструментов, желательно таких, применения которым мы не знаем.

Печерский режиссер, он верит в картинку. Если мы ему покажем отрывок из криминального сериала, он, возможно, перепугается и допустит ошибку.

— Ой, как мне нравится идея, — цокнул языком Бонд. — Пойду вживаться в образ гениального и, что естественно, чуть поехавшего криминалиста. — И ушел.

— То есть он себя считает нормальным? — хмыкнул старший лейтенант.

— Документы при тебе?

Пыжов кивнул и спрыгнул с перил.

— Что-то я не вижу папки.

— Товарищ майор, времена изменились, теперь все тут, — подчиненный повертел перед носом Грачева планшетом.

— Подписи от руки, «живые» синие печати еще никто не отменял…

— Поэтому я отправил все материалы и запрос на почту секретаря господина прокурора. К нашему приезду все будет распечатано.

Николай больше не стал спорить. Он не мог назвать себя технически продвинутым человеком. Он и работал, и развлекался по старинке. Тот же Пыжов любил рубиться в приставку, частенько с сыном, ровесником Мишани, билеты заказывал по интернету, с женщинами знакомился так же. А Грачев представить себе не мог, как это. Естественно, он общался в сети с барышнями, когда был холостым. Но только с теми, кого лично знал. Незнакомкам никогда не писал, хоть был не робкого десятка. За билетами заезжал в кассы. Играл в тетрис, если уж совсем нечем заняться. А с сыном возводил города из лего, пускал воздушных змеев, устраивал битвы роботов.

— Ильичу звонить будешь? — поинтересовался Костя.

— Если понадобится совет, то да.

— Правильно. Старый сам бы связался с нами, если б знал, чем помочь.

— Но он же не в курсе последних событий.

— Я вас умоляю, товарищ майор. Первое убийство за семь лет. Ильич точно в курсе всего. Уверен, Бонд ему первому и отчитался.

— Никогда мне не выйти из его тени.

— Да, останетесь Стасом Пьехой, внуком великой певицы.

На том Грачев и Пыжов разговор закончили, загрузились в машину и отправились на прием к прокурору.

***

В «Лиру» приехали в полдень. С ордером. Если бы хозяина дома не оказалось, взломали бы дверь. Но Печерский был на месте. Он пилил во дворе дрова. Делал это неумело, но от помощи сына отказывался. Леонид рвался придержать инструмент за вторую ручку, но Павел от него отмахивался.

— Здравствуйте, господа, — поприветствовал Печерских Николай. — Мы к вам с обыском. Павел Дмитриевич, отложите, пожалуйста, пилу, пройдите со мной в дом и ознакомьтесь с ордером.

Тот не отложил пилу, а выронил. Она упала на ногу, но, к счастью, не поранила Павла.

— Обыск? У меня? На каком основании?

— Вы являетесь первым подозреваемым в убийстве Киры Эскиной.

— Это же абсурд!

— Как знать.

— Я ее сто лет не видел. За что мне ее?…

— Уверены, что сто?

— Это фигура речи. Давно… Давно не видел я ее!

— Факты показывают обратное. Вы контактировали с Кирой на днях, чему есть доказательства.

— Но не сделал ей ничего плохого, клянусь!

— Вы несколько секунд назад соврали. Зачем?

— Испугался. Разве не очевидно? Вы нагрянули… — Он с ужасом посмотрел на Бонда, облачившегося в комбинезон оранжевого цвета и зачем-то напялившего на свою лысую голову камеру гоу-про. — А это кто?

— Эксперт-криминалист из столицы. Лучший из лучших, — на ходу наврал Грачев. — Вызвали, чтобы поскорее раскрыть дело. У нас в Приреченске семь лет никого не убивали. Мы образцовый город. Поэтому мэр держит дело под личным контролем. — А тут правду сказал. Глава города два срока на своем посту держался и намеревался пойти на третий. — В ваших интересах с нами сотрудничать.

— Папа, ничего не говори им, — кинулся к Павлу сынок. — Я юрист по образованию, я советую тебе молчать…

— Ой, да какой ты юрист, — раздраженно проговорил Павел. — Отучили тебя за деньги, карьеры ты не сделал. Сам лучше заткнись.

— Так мы пройдем в дом? — спросил Грачев.

— Да, конечно.

И поплелся к крыльцу. Николай отметил, что на Печерском кофта с рукавами. Как и в тот день, когда он явился к нему для беседы. А жарко было и тогда, и сейчас. Особенно сейчас. Температура выше, и Павел занимался физическим трудом. Вспотел, но не разделся. Почему? Прикрывает раны? Очень на это похоже. Но одну не скрыть. На щеке царапина. Но такая и в процессе бритья может появиться, если пользоваться несовременным станком.

— Как ваша канализация? — спросил Коля. — Заработала?

— Да. Ее прочистил мой сын, Леонид.

— Могу я уборной воспользоваться?

— Пожалуйста.

Грачев зашел в санузел. Увидел бритвенный станок Gillette МасhЗ. У него был такой же. Пораниться можно, но не глубоко.

— Я никого не убивал! — прокричал через дверь Печерский.

— Тогда откуда на теле жертвы отметины, вами оставленные? — спросил Николай, покинув уборную.

— Почему мной?

— Павел Дмитриевич, мы к вам с обыском. Вот-вот будет подписан ордер на официальный забор биоматериала, чтобы провести анализ ДНК. Я хоть сейчас могу взять образец без вашего согласия, и вы даже не заметите этого: вырву волос, возьму стакан, из которого вы пили, ту же пилу, на которой ваш пот. Но мы все будем делать по закону. Как думаете, есть у нас основания подозревать вас?

— Неоспоримые! — изрек проходящий мимо Бонд и зачем-то включил фонарь на камере. Грачеву казалось, что работает только он.

— Наверное, мне нужно дождаться адвоката, — беспомощно выдохнул Печерский.

— Не хотите воспользоваться помощью сына?

— Нет. — Его рот дернулся. — Нужен хороший. Но на его поиски уйдет время…

— Пока мы с вами можем поговорить без протокола. Да, товарищ подполковник? — Он обратился к следователю, которого тоже с собой притащили. Он был старательным, дисциплинированным, но некомпетентным человеком. Впрочем, как все в отделении. Кражи раскрывали. Зачинщиков драк находили. С убийствами тоже дело имели. Но там никакой интриги. Сбил один другого на трассе, за что сел или нет.

— Помощь следствию в любом случае будет учтена, — важно проговорил коллега, усатый, похожий на мультяшного персонажа мужик по фамилии Кузякин.

— Кира — дура! — выпалил Печерский. — Всегда была ею, а с возрастом еще больше изменилась. В худшую сторону, естественно. Мы с ней на самом деле очень долго не виделись. И вдруг она заявилась ко мне! Страшная, старая…

— В сорок-то лет?

— А выглядела на все шестьдесят. Вела себя неадекватно: требовала внимания, хотела прогуляться со мной к водонапорной башне, якобы чтоб вспомнить былое. Я отказался!

— Почему?

— Из-за Роди в первую очередь. Мне до сих пор больно вспоминать о том, что он с собой сотворил и где сделал это. Да и опасался я Киру. Вы бы ее видели, вела себя как одержимая.

— Это она вас поцарапала? — и указал на щеку.

— Да. Кинулась драться. Кардиган мне порвала.

— С золотыми пуговицами, на которых выбиты якоря?

— Как вы догадались?

Ответом Грачев его не удостоил. Задал свой:

— Где он?

— Выбросил.

— Зачем? Кашемировый ведь. Могли бы просто поменять пуговицы.

— Она с корнем выдрала одну. Поехали петли.

— Какие еще раны она оставила на вашем теле?

— Больше никаких.

— Могу я попросить вас снять кофту?

— Нет. Я не обнажаюсь при посторонних.

— Я представитель власти. И это не прихоть… — Но Печерский тряс головой. И Коля увидел небольшую проплешину сбоку. — Кира и в волосы вам вцепилась, не так ли?

— Я не помню уже. Говорю вам, вела себя, как одержимая бесами. Что-то вопила. Я даже полицию хотел вызвать.

— Что ж не сделали этого?

— Не захотел позорить ее. Вытолкал взашей и запер дверь. А на следующий день узнал, что она погибла. И как символично — спрыгнула с той же башни, что и ее брат.

— Киру столкнули.

— Да кому она нужна?

— Вам, например! — Это сказал Бондарев, встав напротив Печерского. Лампа на его башке начала мигать. Заряд заканчивался, но суперэксперт из Москвы решил обыграть это: — Мой сканер показывает, что на вашем теле есть раны, нанесенные потерпевшей. Глубокие и болезненные. За такое кто-то убивает.

— Не я! — вскричал Печерский. — А раны что? — Он сорвал кофту — поверил в бред Бонда. — Царапины вот. От пилы такие могут появиться. — Поэтому он за нее взялся, понял Николай. — Укусила раз. Но это ерунда. Я всю жизнь подвергаюсь нападкам со стороны женщин. Одна малолетняя идиотка меня в изнасиловании обвиняла, другая, уже старая, в торговле детьми…

— Эмма Власовна, — понял Николай.

— Она самая. Из-за нее я вынужден был закрыть студию. Чертова старуха мне не давала работать. Мало ей было очернить меня в глазах родителей, так она еще натравила РОНО, мэрию, милицию… Вот кого бы я убил, если бы был способен на такое зверство! А не поехавшую Киру Эскину.

— На месте преступления найдена ваша кровь.

— Ее руки были в ней. И зубы. Но, думаю, пока она бежала к башне, сплюнула ее.

— Еще в башне обнаружены ваши отпечатки.

— Естественно, я же там бывал.

— Двадцать лет назад?

— Нет, недавно.

— Но там же погиб Родион. А вам больно вспоминать о той трагедии, и место, где он самоубился, гнетет вас. Это ваши слова, между прочим, я не отсебятину порю.

— Да, мои! — Он стукнул себя в грудь кулаком, и это было очень театрально. — Но я пытался бороться с собой. Когда гулял в тех краях, захаживал в башню. Поднимался по ступенькам наверх, но тут же ретировался. Потому что мне было невыносимо больно. А еще страшно! И это днем. А ночью, точнее, поздним вечером, когда Кира звала меня, я бы не осмелился…

— Папа, умоляю, помолчи, — снова подал голос Леонид. — Ты можешь сделать себе хуже. Давай я буду говорить.

— Ты не юрист, а кусок… — Но Павел предложение не закончил, сдержался.

— Я хотел свидетельствовать в твою пользу и только. Разве ты не хотел сообщить господам полицейским о том, что я видел, как ты прогнал Киру, а потом дал тебе сердечные капли, заварил ромашковый чай, уложил в кровать и просидел рядом до утра?

— Разве ближайшие родственники могут обеспечить алиби?

— Да.

— Не у тебя спрашиваю. — И посмотрел на Грачева.

Тот кивнул и пояснил:

— В суде показаниям родственников верят меньше. Но до того, как принять показания, мы таких свидетелей к «Полиграфу» подключаем. И если он врет, попадает под статью 307.

— Я Киру не убивал! Хотите, меня на детекторе проверьте.

— Давайте сначала возьмем образец для анализа ДНК?

— Зачем? Он явно покажет совпадения. Я же не отрицаю того, что мы сцепились.

— Отказываетесь, значит?

— Принесете ордер, у меня не останется выбора. А на «Полиграф» я согласен хоть сейчас. — И скрестил на груди руки.

Грачев понял, что от старика больше ничего не добьется. Он закрылся.

А они начали обыск.

Глава 3

Не работалось ему сегодня!

Полдня делал вид, что занят, а на самом деле просто просиживал стул. В десять сходил на планерку, поприсутствовал там, вернулся в кабинет и завис у компьютера. Рабочие документы нагоняли тоску, и Леша позакрывал все окна с ними. Почитал новости, поиграл в картишки. Глянул на время — всего двенадцать тридцать. Одна радость — скоро обед.

Дотерпев до часу, Раевский спустился в столовую. Она была очень неплохой. Готовили вкусно и разнообразно, а столиков имелось так много, что всегда можно было найти тот, за которым останешься в гордом одиночестве. Леша выбрал себе место в закутке. Съел винегрет, гороховый суп, переключился на блинчики с яблоками. Сидел возле окна, пусть и узкого, через небольшое стекло видел улицу. По ней перемещались прохожие, радуясь солнцу, теплу. Одна девушка остановилась, чтобы сорвать несколько одуванчиков. А какой-то дед вытащил из сумки такого же древнего, как и он сам, пса и пустил его побегать. Барбос хромал, тяжело дышал, но был счастлив. Как и его хозяин. Возле этих двух старичков затормозила парочка. Ей лет семнадцать, ему чуть больше. Оба юные, красивые, беспечные. Девушка стала играть с собакой, а парень с умилением наблюдал за ней.

Раевский оставил тарелку с недоеденными блинами. Залпом допил остывший чай с лимоном. Встал и направился к лифту. Поднявшись на нужный этаж, влетел в кабинет шефа и заявил:

— Мне нужен отпуск!

Директор удивленно воззрился на Алексея. Он подписывал какие-то бумаги, принесенные помощницей Кариной. Та стояла рядом, поэтому некому было Раевского задержать на входе.

— Для начала не хочешь поздороваться? — Они сегодня еще не виделись, потому что на планерке директор отсутствовал.

— Добрый день.

— Для тебя не самый, да?

— Просто задолбался. Полтора года без отпуска. Даже когда родителей хоронил, не брал его. Только пару отгулов.

— А кто тебе мешал? — Директор жестом отпустил Карину. — Я очень тебя ценю, поэтому сделал начальником отдела. Ты нужен мне в добром здравии. Пиши заявление, я отпущу тебя на две недели.

— Дадите листочек и ручку?

Директор подтолкнул к нему стопку бумаг и свой золотой «Паркер». Леша знал, что он стоит двадцать шесть тысяч рублей, поскольку скидывался на него, еще будучи простым инженером.

Раевский быстро накатал заявление. Шеф взял его и удивленно воскликнул:

— С завтрашнего дня?

— Да.

— Нет, так не пойдет. Давай со следующего понедельника?

— Не пойдет так, — качнул головой Леша.

— С четверга хотя бы?

— Шеф, я хочу прямо сейчас уйти. Но у меня есть обязательства, поэтому я стараюсь все сделать правильно. Зам у меня натасканный, я за пару часов введу его в курс дела. И все две недели буду с ним на связи. Любые вопросы помогу решить.

— Алексей, у тебя что-то случилось? — обеспокоенно спросил директор. — Проблемы? Из-за наследства? — Он знал, что Леша вступает в права. — Если да, ты скажи, решим. У нас отличные юристы, они помогут.

«Нет, ничего такого, — ответил ему мысленно Раевский. — Просто рухнул мой привычный мир, я в замешательстве, но не в беде. Я справлюсь. Но как, пока не знаю…»

— Проблем нет, — вслух проговорил Леша. — А вот усталость накопилась. Хочу уехать за город. От родителей дача осталась, приведу ее в порядок, переключу мозги.

— Добро. — Шеф подписал заявление. — Отдай бумажку Карине, она отнесет ее в отдел кадров. А ты топай к себе, передавай дела заму. Как только это сделаешь, можешь быть свободен.

— Спасибо за понимание.

Директор махнул рукой. Не стоит, мол, благодарности.

Раевский быстренько смылся, пока шеф не передумал. И уже через три часа уходил из офиса. Что удивительно, в приподнятом настроении!

Пока ехал до дома и собирал вещи, свои и Олежкины, копался в себе. Что его так воодушевило? Отпуск, конечно, дело хорошее, но Леша всегда мог получить его. Сам не просился, как верно заметил шеф, потому что любил работу и находил в ней отдушину. Но сегодня он захотел убежать. И не мог сосредоточиться. Почему?

Причина была в Оле. Раевский сделал этот вывод, когда представил, как встретится с ней, и это произойдет уже сегодня, потому что он отправится в «Лиру» сразу, как закончит сборы. По пути заедет в гипермаркет, снимет наличку и приобретет кое-что.

Раевский понимал, что влюбился. Но, пожалуй, впервые в подходящего человека. Оля была умна, самодостаточна, свободна. Она подходила ему по возрасту и темпераменту. Безумно привлекала Лешу внешне. Но самое главное, она знала его! Ольге не нужно было что-то объяснять, делиться тайнами или же скрывать их от нее до конца дней. Судьба свела их в раннем детстве и соединила вновь.

Может, неспроста?

— Вы созданы друг для друга! — услышал он и вздрогнул. Кто это говорит? Господь? Или Леша немного поехал крышей, и ему показалось, что внутренний голос реально зазвучал? — Ты и твоя персональная скидка…

Все оказалось прозаично: по телевизору шла реклама, и Раевский среагировал на нее только в момент, когда прозвучала фраза, на которую нашелся отклик в его душе.

…На сборы ушел час. Леша торопился, но не хотел что-то забыть. Ему нужны были не только личные вещи, бритвенные принадлежности, техника, зарядники, но и домашняя утварь. Зачем покупать ее, если от родителей осталось много посуды, механической бытовой техники, текстиля. Все это уже морально устарело, но выкинуть жалко. Значит, надо отвезти на дачу. Набив два баула, вышел-таки из дома. Загрузился в машину, поехал. Думал позвонить Олежке, но решил сделать сюрприз.

В «Меге» Раевский накупил еще кучу всего. Выкатил две телеги: одну с продуктами, вторую со строительным инвентарем, краской, валиками, лопатками и тяпками, тазиками, лейками, шлангами. Будь его машина больше, загрузил бы в нее еще и кресло-качалку из «Икеи». На выходе приобрел шикарный букет для Оленьки. Телефон разрывался от сообщений из банка. Спустив половину месячной зарплаты (а получал он прилично), Леша покатил дальше.

А настроение только улучшалось. Давно он не тратил деньги с такими удовольствием!

«Завтра вторник, будний день, — размышлял он, крутя баранку. — Значит, работают все службы, и я смогу подключить свет, воду. Может, даже провести интернет? А куда со всем этим обратиться, спрошу у Оли. Вот и предлог для встречи…»

До «Лиры» Раевский добрался довольно быстро и без напряга. Ехать с Олежкой было долго, а с Аленушкой некомфортно, хотя она не доставляла хлопот. Просто сидела рядом, разговаривала на нейтральные темы, в туалет просилась единожды. Но Леша хорошо себя чувствовал только со своими. Поэтому никогда не подбирал попутчиков. А если подбрасывал коллег, то терпел их общество и облегченно выдыхал, когда они покидали салон.

Олежки на даче не оказалось. Куда-то учесал. Двери нараспашку, как и окна. Хорошо, что в доме брать нечего. Но Леша привез много чего, поэтому, разгрузив машину, прибил на дверь новый замок, запер его. Все ключи с собой забрал, кроме одного. Этот сунул под порог.

Въезжая в Приреченск, позвонил-таки Оле и после трех гудков услышал «Алло».

— Привет.

— Здравствуй, Леша. Как поживаешь?

— Отлично.

— Рада слышать. — И она, если судить по голосу, действительно была рада. — Я Олега видела сегодня. Он с козленком пытался в магазин зайти, да его не пустили. Пришлось мне с Иванушкой остаться у крыльца, потому что привязывать его к турникету твой друг отказался.

— Куда он пошел потом?

— На дачу, наверное.

— Нет его там.

— Откуда ты знаешь?

— Я еду из «Лиры» в Приреченск.

— Вернулся? А как же работа?

— Взял отпуск. И звоню тебе, чтобы пригласить на встречу. — Хотел бы сказать «на свидание», но язык не повернулся.

— Сейчас?

— Если не занята.

— Я не занята, но нахожусь не дома. У мамы. Заберешь меня?

— Конечно. Говори адрес.

— Комсомольская, двадцать. Первый подъезд. Я спущусь через пятнадцать минут.

— Хорошо, буду ждать.

Он подъехал. Дом кирпичный, пятиэтажный, на торце серп и молот, выложенные красным. Во дворе детский сад, спортивная площадка, магазинчик. Хороший район по меркам провинциального городка.

Леша нервничал. Теребил букет. Он уже не казался ему таким красивым, как в магазине. Оля достойна большего…

И вот она вышла. Красивая — глаз не оторвать.

Одета буднично, не накрашена, но невероятно притягательна. И как-то по-особенному. Леша не сразу понял, что в Оле изменилось. Оказалось, волосы. Она их распустила. Он оба раза видел ее с хвостиком. И ей шла эта простая прическа. Но струящиеся по плечам локоны… Они возвеличивали ее образ.

— Валькирия! — восхищенно выдохнул Леша. Но, конечно, не в лицо Оле. Он не умел делать комплименты.

Она помахала ему. В ответ Леша мигнул фарами, затем положил букет на сиденье.

Папа учил открывать перед дамами дверь. Выходить из авто и распахивать ее. Но Алексей чувствовал себя дурачком, ожидая их у машины. Поэтому только нажимал на ручку и толкал дверь изнутри.

Ольга увидела цветы на пассажирском кресле и расплылась в улыбке.

— Красивые какие!

— Это тебе.

— Я на это и надеялась. — Она взяла букет в руки и села. — Представляешь, как было бы неудобно нам обоим, купи ты их какой-то другой девушке.

— Или козленку Иванушке.

Они вместе посмеялись.

— Поехали, поужинаем где-нибудь? — предложил Леша.

— Голоден?

— Да. С обеда ничего не ел.

— Опять предлагаю кафе «Рандеву».

— На главной площади? Да, давай туда. Поедим и отметим мой отпуск. Если не возражаешь, выпьем шампанского.

— Фужер — с удовольствием.

— Я тоже больше не буду. Мне за руль. Но шампанское для меня не алкогольный напиток, а символ праздника. Можем заказать детского, если оно имеется в меню.

Леша завел мотор, тронул машину с места, но Оля остановила его.

— Притормози, — попросила она.

Он не сразу понял почему. Потом увидел мужчину. Он шел, озираясь по сторонам, от старенького, но приличного «Вольво».

— Кажется, этот человек приехал ко мне, — сказала Оля.

— Но ты тут не живешь.

— Он моего теперешнего адреса не знает. Только прежний.

— Кто это?

— Мой бывший.

— Муж? — удивился Леша.

— Официально мы не были расписаны. Но жили вместе.

С этими словами Ольга выбралась из салона и пошла навстречу мужчине. А Леша принялся его рассматривать.

Взрослый, внешне интересный. Но немного женственный: пышная прическа, круглое лицо, мягкие губки, плавная походка. Обычно мужики чешут, будто в атаку идут, а этот плыл. По мнению Алексея, этот гусак категорически не подходил Оле.

— Леня, привет, — поздоровалась она с ним.

— О, классно, что я тебя застал! — Леня бросился к ней, и его попа заходила туда-сюда. Да он не гусак, а уточка! — Я не был уверен, что ты все еще живешь тут. Да и номера квартиры не помню.

— Я давно обитаю в другом месте. Просто навещала маму.

— Как она?

— Хорошо. А ты?

— А я нет, — он понурил голову. Щечки свисли. Теперь Леня походил на обиженного бульдога. — С отцом проблемы.

— По-моему, они всегда были…

— Нет, ты не понимаешь! Не у нас с ним… У него! Огромные.

— В чем они заключаются?

Леонид дошел до лавки и тяжело на нее опустился. Леша, глядя на него сейчас, перестал ревновать и иронизировать по поводу внешности мужчины. Он как будто рассыпался. И плавность из движений ушла. Брякнулся на скамью, сгорбился, разбросал ноги, повесил руки…

— Оленька, отца могут посадить за убийство! — выдохнул он и заплакал.

Раевский не смог остаться в стороне. Выбрался из салона и направился к Леониду и утешающей его Оле.

— Полиция приходила, — всхлипывал Леонид. — Нет, высадилась десантом! Эксперта какого-то крутого притащила. Был обыск. Ордер на арест пока не выписан, но это дело времени…

— Постой, я ничего не понимаю, — прервала его Ольга. — Кого, по мнению органов, Павел убил?

— Киру Эскину!

— Ничего себе, — пробормотала она.

— Отец — преступник, это не укладывается в моей голове.

— Его всего лишь подозревают. Вина не доказана. А ты уже повесил на родного отца ярлык?

— Полиции неизвестны все факты. Только поэтому он еще на свободе.

— Что вообще у них есть на Павла?

— Он дрался с Кирой, это факт. На ее теле следы, нанесенные им. На его так же. ДНК еще не проводили, но отец уже признался. На месте преступления его отпечатки, кровь.

— Павел дрался с ней на водонапорной башне?

— По его словам, нет, дома. Но там нет следов. Их даже суперэксперт не нашел, а он привез с собой кучу мудреной техники. Отец говорит, это потому, что он уборку провел. Он на самом деле мыл дом, причем сам, без помощи уборщицы, потому что у нас канализация пошла верхом. А знаешь почему?

— Нет.

— Он бросил в унитаз телефон и смыл. Я нашел его, когда прочищал.

— Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к произошедшему…

— Телефон не его, не мой. Чей-то. Судя по розовому цвету, принадлежал он женщине. Выходит, Кирин?

— Куда ты дел его?

— Выбросил в реку. Не знаю, почему отец сам так не поступил. Смывать телефон в унитаз глупо.

— Запаниковал, — пожала плечами Оля. Она была очень спокойна. Держалась, чтобы еще больше не нервировать БЫВШЕГО? Наверняка не в первый раз он при ней истерил, напрашиваясь на утешение. — Я пусть плохо, но знаю твоего отца. Он очень ранимый. И, уж прости, слабый. Узнав о смерти Киры, которая была у него накануне и нападала на него, обнаружив ее телефон, он до смерти перепугался и смыл сотовый в унитаз. А потом начал отмывать дом, удаляя все следы ее пребывания.

— Но он был в башне, Оленька! О чем свидетельствуют отпечатки и следы его крови. Они там дрались. И он столкнул ее. Как я надеюсь, случайно.

— Не пошел бы он с ней на башню. Зачем ему?

— Он пошел, — прошептал Леонид. — Когда я явился домой, отца не было. Он вернулся через двадцать минут. На щеке кровь. Сам весь грязный. Я спросил, что с ним. Сказал, упал, гуляя по берегу. Он закрылся в ванной, я посмотрел на его ботинки, а между каблуком и подошвой застрял красный камешек. Точнее, осколок кирпича. Из такого в Приреченске построены только старый завод и башня. Но до завода не дойдешь пешком, а башня в двадцати минутах… Если берегом. Речная грязь, кстати, тоже была на подошве.

— О чем вы говорили, когда отец вышел из душа?

— Он нагавкал на меня. Велел идти спать. Никогда не кричал, а тут, как собака, облаял. Когда я проснулся утром, то не обнаружил его ботинки. И кардиган, в котором он был вечером. Папа избавился от этих вещей.

— Ты не рассказал об этом полиции?

— Конечно нет. Более того, я хотел обеспечить отцу алиби.

— Дать ложные показания?

— Получается, что так. Но боюсь, что посыплюсь на детекторе лжи, и тогда наврежу папе. Да и себя под статью подведу.

— А чего вы от Ольги хотите? — вступил в разговор Раевский.

— Вы кто? — Печерский-младший будто только заметил его.

— А вы?

— Я давний знакомый и добрый друг Оленьки.

— С первым не поспорю, — вздохнула она. Алексей видел, что у нее чешется язык. Так и хочет осадить, но сдерживается. Потому что лежачих не бьют. — Но я тоже не понимаю, почему ты приехал ко мне. Я тебе, конечно, сочувствую, но ничем помочь не могу.

— Еще как можешь! — горячо возразил он. — Поддержи меня сейчас, и я отстану раз и навсегда.

— Каким образом?

— Съезди со мной в «Лиру». Посиди со мной, как когда-то. В твоем присутствии я чувствую себя сильным и уверенным. Ты придаешь мне сил. А они мне нужны сейчас. Нужно поговорить с отцом. Убедить его в том, что он не прав.

— В чем?

— Ведет себя как идиот. Юлит, заметает следы, впадает в истерику, вместо того чтобы действовать. Ему нужен адвокат. От моих услуг он отказался…

— А вы адвокат? — не смог смолчать Алексей.

— Да, у меня высшее юридическое образование.

— Ты занимался гражданским правом, — напомнила Оля. — Консультировал обывателей, но в суде не выступал.

— Нет, было дело, по молодости. Но я, что греха таить, форму потерял. Поэтому на своей кандидатуре настаивать не стал.

— Павлу нужна помощь профессионала.

— Видишь, ты все понимаешь! Как и я. Давай вправим ему мозги?

Алексей видел, Оля колеблется. Ей и связываться неохота, и послать бывшего она не может. Да что там… Раевскому было его жаль! Не воспитали мужика мужиком, и как ему теперь жить? Во всем поддержка нужна, причем женская. Алексей ничего не знал о Леониде, но не сомневался, что тот был маменькиным сынком.

— Оль, мы можем и попозже в ресторан поехать. — сказал он ей.

— Да?

— Конечно. Если хочешь отправиться с Леонидом в «Лиру», я не против.

— Может, и отвезете нас? — оживился Печерский.

— Вы же на авто.

— Заглохло оно. Едва дотянул до парковки.

— Что ж вы за машиной не следите? — Раевскому было непонятно это. Все его тачки, даже старенькие, работали идеально.

— Капитальный ремонт двигателя нужен. А это тысяч сто пятьдесят.

— Не надо было доводить его до такого состояния, — хотел было сказать Раевский, да придержал фразу. Занудствовать он мастак, но зачем лишний раз показывать это Оле.

— Тогда поедемте, ребята, — воскликнула Оля. — На часок в «Лиру». А потом мы с тобой, Леша, отправимся в «Рандеву». Как раз начнет темнеть на столиках зажгут свечи. Будет красиво…

— И романтично, — влез со своей репликой Печерский. — У вас свидание?

Ему не ответили. Ни Оля, ни Леша…

Потому что не его ума дело?

***

Приехали в «Лиру».

Леша притормозил у знакомой калитки.

Выбрался из машины первым. Обошел ее и открыл перед Олей дверь. Включил джентльмена, чтобы еще выгоднее смотреться на фоне Печерского-младшего. Глупо? Конечно! Но Раевский не мог похвастаться уверенностью в себе как в мужчине. Специалист он исключительный, человек неплохой, друг надежный. А мачо из него никудышный…

— Леня, ты идешь? — обратилась к Печерскому Ольга. Тот все еще сидел в машине.

— Что мне сказать отцу?

— Я думала, ты уже все решил.

— Вроде да… — Он покинул-таки салон. — Но теперь сомневаюсь. С чего начать? С откровения? ОН пока не знает, что знаю Я! Вывалить на отца все? Как бы не было хуже. Закроется, а то и прогонит. Он может. Сегодня меня посылал. Я не говорил, потому что было стыдно… Но когда полиция уехала, папа велел и мне валить. Не понимаю почему. Ведь я помочь хочу… — в его глазах снова заблестели слезы. — Олененок, посоветуй, как начать разговор?

— Для начала посочувствуй…

— Не умею. Он не научил меня этому. Не показал примера. Отцу не было дела ни до меня, ни до матери.

— Хватит ныть! — хотелось рявкнуть на него, но Леша сдержался. Вместо этого он сказал: — Я пока на свою дачу схожу. Ты, Оля, как освободишься, набери меня, я приду и мы отправимся в город.

— Хорошо.

— Или хочешь, чтобы я остался?

— Мне кажется, без посторонних будет лучше. Павел меня знает, а тебя нет.

— Мы общались с ним, пусть и недолго. Но да, ты права. — Он легонько тронул ее за плечо. — Надеюсь, ты недолго пробудешь у Печерских и мы все же успеем в «Рандеву». Очень хочется посидеть с тобой на террасе при свечах.

— Я не задержусь.

Она улыбнулась ему и пошла за Леонидом к калитке. А Леша вернулся в машину. Да, он хотел пройтись до дачи, но решил доехать. Надо прихватить канистры и набрать в роднике воды. Еще собрать кой-какой хлам и отвезти его на помойку.

Леша забрался в салон. Увидел на сиденье букет. Естественно, Оля оставила его, не таскать же с собой. Раевский взял его и переложил на приборную панель. Пусть напоминают о ней. Он повернул ключ зажигания, стал закрывать дверь, и тут услышал женский крик. Узнав Олин голос, выпрыгнул из машины и бросился к даче Печерского.

Вбежав в дом, уловил неприятный запах канализации. Еще потягивало алкоголем. Кажется, самогоном.

— Оля, где ты? — прокричал Раевский. — Что случилось?

— Иди сюда, Леша!

Он последовал на голос, звучащий из комнатушки, которую можно было бы назвать кладовой. Маленькая, захламленная, с узким оконцем, она располагалась во флигеле. Потолок — высокий. Под ним перекрещенные балки. Нет люстры, даже лампочки. Свет попадает либо с улицы, либо из зала, если там включено освещение. Сейчас в помещении полумрак. Солнечные лучи едва пробиваются через занавеску. Но покойника можно хорошо рассмотреть…

Павел Печерский болтался в петле, закрепленной на балке, а Леонид пытался его снять. Рядом с трупом валялись табурет и бутылка, из которой вытекла вонючая спиртосодержащая жидкость кустарного производства. На стене чем-то красным было написано: «Я никого не убивал… Кроме себя!»

Алексей первым делом обнял Олю. Она уже не кричала, но мелко тряслась.

— Помоги ему, — шепнула она Раевскому.

И тот стал вместе с Леней доставать Павла из петли. Хотя понимал, что тот мертв и уже остывает. А Печерский-младший надеялся, что его еще можно спасти. Поэтому бормотал: «Потерпи, отец, сейчас мы тебя вытащим. Я искусственное дыхание делать умею…»

— Леня, он мертв, — сказала ему Ольга. Она тоже все понимала, хоть и не притрагивалась к покойнику.

— Вызывай реанимацию! Звони!

— Сейчас. — И достала сотовый.

Мужчины опустили Павла на пол. Леня склонился над ним, будто собираясь припасть к его рту, но Леша остановил его.

— Ему уже не помочь. Шея сломана. Разве не видишь? — Печерский-младший замотал головой. — Никаких признаков жизни: пульса нет, температура тела ниже нормы. Я не эксперт, но думаю, он скончался как минимум час назад. Если не больше…

— Не может такого быть! Я оставил его на… — Леня глянул на часы. — Ой, прошло уже два часа. Как время летит!

— Когда ты уходил, что делал отец?

— Сидел в гостиной, курил трубку…

— И пил?

— Он стопку всего опрокинул для успокоения. Отец почти не употреблял алкоголь. Тем более самогон. Но дома был только он, подарил кто-то…

— И он тебя прогнал? — решила уточнить Оля.

— Да. Велел убираться. Я так и сделал. Но в Москву не поехал, хотя папа именно на этом настаивал. Я немного покатался, сделал несколько звонков коллегам-юристам, но среди них не нашлось того, кто потянул бы такое сложное дело, они все, как и я, спецы по гражданскому, а не уголовному праву. Я не знал, что еще могу сделать, и поехал к тебе, единственному близкому мне человеку в этих краях.

— Давайте выйдем во двор, — предложил Алексей. Его мутило от запахов. — Дождемся «Скорую» и полицию там. — И Оле: — Ты позвонила «112»?

Она кивнула, затем сказала:

— Нужно его прикрыть чем-нибудь.

Леша так и сделал. Взял из картонной коробки кусок бархатной ткани (что-то из старого театрального реквизита) и накинул его на покойника. Покинув дом, они уселись на веранде. Олю трясти перестало. Зато «заколбасило» Леонида. Еще он начал икать.

Раевский сбегал к машине, взял из салона бутылку минералки. В аптечке нашел корвалол в таблетках. Вернулся. Сунул все Печерскому.

— Все, у меня никого не осталось, — выдохнул тот, приняв три таблетки и запив их водой. — Ни мамы, ни папы… — Икнул. — Братьев и сестер тоже нет. — Еще одно сокращение диафрагмы. — Никому я не нужен.

— А ты женись, — сказала Оля. — Уверена, желающие найдутся.

— Меня бросили две любимые женщины, — он со значением посмотрел на нее, и Леша понял, что одна из двух это Ольга. — И я теперь боюсь довериться кому-то.

— Я бы поспорила, но сейчас не тот момент.

Она встала с лавки и направилась к калитке. Леша нагнал ее.

— Ты куда?

— Встречу полицию на подъезде.

— Сначала «Скорая» приедет, скорее всего.

— Но Павлу уже не поможешь.

— Все равно. Медработники диагностируют смерть. После этого прибывают стражи порядка. А за ними следом, буквально через пять минут, агенты ритуальных услуг. В связке с теми и другими. Как бы это цинично ни звучало, берут клиента тепленьким…

Он замолчал, потому что увидел полицейскую машину. Не угадал! Она прибыла первой.

Из «Газели» выбрался тот самый баскетболист, которого Алексей уже видел. Теперь он знал, что это внук Ильича.

— Здравствуйте, Николай, — поприветствовала его Оля. — А вы оперативно.

— Мы знакомы?

— Заочно.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Ольга Михеева.

— Редактор нашей газеты? Да, я слышал о вас от жены. — Николай обратился к Леше: — А вы супруг Ольги?

— Нет. Знакомый. У меня дача на этой же улице.

Следом за Грачевым из машины выбрался его коллега. Среднего роста, белобрысенький. В руке планшет, в ухе гарнитура.

— Чего тут у нас?

— Самоубийца, — ответила Оля. — Печерский повесился.

— Который?

— Младшему с чего на себя руки накладывать? — сердито проговорил майор Грачев.

У него был усталый вид, судя по щетине, он не брился уже несколько дней. Так измучился, ведя расследование? Хотя чему удивляться? В Приреченске тишь да гладь была всегда, и вдруг убийство. Его надо не просто раскрыть, а сделать это быстро и блестяще, потому что внук мента в законе Ильича не может облажаться.

Они зашли на участок. К полицейским тут же кинулся Леонид с воплем:

— Довели!

— Что, простите? — приостановился Николай.

— Зачем вы так давили на папу? Он творческий человек. Ранимый. А вы его запугали.

— Ничего подобного. Мы дали ему возможность выговориться. Проявили участие. И даже в КПЗ не забрали.

— Где труп? — Это уже белобрысый вопрос задал.

Ольга указала направление, а Леонид снова сдулся. Осел на крыльцо и уронил голову на колени.

До чего жалкий тип, в очередной раз подумал Леша. Да, терять близких тяжело, уж кому знать, как не ему. Но надо же лицо держать.

Интересно, этому учат? Или все от природы? Если верить Оле, он, когда был Богданом, терпел до последнего. Не жаловался, не ныл. Погружался в себя и страдал молча, изводя себя, маленького. Отсюда болячки, типа астении, астмы, аллергии. Может, лучше вести себя так, как Леонид? Жаловаться и ныть? И жить себе, не тужить, наедая щечки. Главное, Ленчику и с женщинами везет больше, чем Раевскому. И женат был, и такую красавицу-умницу, как Ольга Михеева, заполучил. Если послушать дам, так им всем подавай сильных мужчин. А что по факту? Тянут на себе никчемных супругов, которых к сильному полу стыдно причислить, помогают морально, содержат зачастую. И почему? Мужики перевелись? Так живи тогда одна. Развивайся. Занимайся любимым делом. Как Ольга. Но мало кто может позволить себе такую роскошь, как одиночество в качестве альтернативы браку с недомужиком. Общество давит. Особенно провинциальное. Оле наверняка прилетает от родственников и коллег.

Ей тридцать, она не замужем, а могла бы уже несколько лет быть в браке. С тем же Ленчиком. Он не самый плохой вариант, если разобраться. «Если она хоть что-то ко мне испытывает, я на ней женюсь! — решительно проговорил про себя Раевский. — Мы же, если верить моему внутреннему голосу и рекламе, что его озвучила, созданы друг для друга!»

Тем временем они прошли во флигель. Грачев отогнул край лоскута, осмотрел тело. Потом стену с надписью. Мельком глянул на стул.

— Вы Павла сняли? — спросил он.

— Леонид. Думал, его еще можно откачать. Леша ему помогал.

— То есть когда вы зашли в дом, то увидели Печерского, болтающегося в петле?

Она подтвердила и стала вводить полицию в курс дела. Говорила четко, только по существу. Взяла себя в руки окончательно. А Леша наблюдал за белобрысым. Он нюхал надпись на стене и был похож на золотистую чихуахуа. У Олежки одно время была такая. Завел, чтобы цеплять телочек. Но, устав с ней возиться, отдал в добрые руки.

— Написано автомобильной эмалью, — помог полицейскому Леша. — Цвет «Торнадо».

— Откуда вы знаете?

— Когда учился в институте, подрабатывал в сервисе. Не столько из-за денег, сколько из-за опыта. Я машиностроитель, и лишний навык не повредит. Но у меня обострилась астма от запахов, пришлось уйти. А «Торнадо» я запомнил, потому что первую свою тачку забабахал этим цветом.

— «Феррари»?

— Почти. «Четырнадцатую».

— А сейчас на «Порше» ездите, — с уважением проговорил белобрысый. Он видел машину у ворот и понял, кому она принадлежит.

— Я это авто купил по цене чуть подержанного «Хендая». Мой «Кайен» — утопленник. Кузов хороший, а внутри все было мертвое. Возился долго, но реанимировал.

— Давайте знакомиться? Я старший лейтенант Пыжов. Лев.

— Алексей Раевский.

— Из Москвы?

— Да. А в «Лире» дача.

— За Ольгой ухаживаете?

— Пытаюсь, — хохотнул Раевский. Он стеснялся обсуждать такое с незнакомцем, а если учесть обстоятельства, при которых это происходило… То получался какой-то сюрреализм!

— Она классная.

— Полностью согласен. Вон, кстати, банка с краской. В углу стоит. В ней кисточка.

— Возьмем на отпечатки, — сказал Пыжов и упаковал улику в простой мусорный пакет.

— Мы можем идти?

— Нет, ребята, извините, придется задержаться. Надо кучу бумаг заполнить. Был бы это простой висельник, тогда ладно. Но Печерский подозреваемый в убийстве, поэтому все усложняется.

— Так и не попадем в «Рандеву», — тяжко вздохнул Леша. Но спорить не стал. Прошел в комнату, сел на диван и стал ждать, когда его позовут полицейские или Оля.

Глава 4

Райка не могла поверить в произошедшее час назад.

Казалось бы, прошло достаточно времени для того, чтобы осмыслить… Но нет! Не выходило у нее.

От Эммы Власовны она не съехала. Бабка разрешила остаться на неопределенный срок. Сказала, живи. Дом большой, места хватит. Денег за постой не потребовала. Только помощи. Оказать ее Райка была готова и с самого утра взялась за уборку дома. В нем пыль столбом стояла. Наведя порядок, съездила в Приреченск, закупилась продуктами, лекарствами и червяками для Яши. Туда на автобусе отправилась, а вернулась на своем мопеде.

— Какие еще будут поручения? — спросила она у Эммы.

— Готовишь хорошо?

— Отвратительно.

— Такая же дурилка, как и я? Знала бы, велела бы тебе в «Рандеву» заглянуть. Тогда иди выкупай Яшу. Он любит в тазике плескаться. А я картошки с грибами пожарю, это единственное, что получается более или менее. Любишь?

— Кто ж не любит?

— И то верно. У меня последняя порция замороженных боровиков осталась. А еще капуста квашеная есть. Такой пир устроим!

Райка просияла. Она ужасно хотела есть. На завтрак она получила йогурт. Днем съела пончик. Грех жаловаться, ведь все это она получила даром. Но это все перекусы, не сравнимые с полноценным приемом пищи: горячей, свежей, еще и домашней.

Подхватив Яшу под брюхо, Райка направилась к выходу, но приостановилась, чтобы задать волнующий ее вопрос:

— Эмма Власовна, а вы вечером куда ходили?

— Каким?

— Вчерашним.

— В город ездила. Там мы с тобой и познакомились.

— Да, но, когда мы вернулись и улеглись, вы куда-то ушли.

— Не выдумывай, — отмахнулась бабуля. — Я уснула раньше тебя.

— Да. Но потом встали. Я видела, как вы покинули дом.

— И сколько меня не было?

— Не могу сказать. Я снова погрузилась в сон.

— Лунатизма я за собой не замечала, — задумчиво проговорила Эмма. — Но что с меня, старой, взять? Думаю, просто решила воздухом подышать. Он тут чистый, свежий. А еще в Лире полно певчих птиц. Не слышала, как заливаются? — Райка покачала головой. — А все потому, что городская. Пиканье, пиликанье, пыхтение, скрежет, грохот твой слух быстро улавливает. А звуки природы нет. Отвык он от них. Я была такой же, как ты, когда-то. А моя Москва отличалась от современной. В ней, например, не было пробок. Про Горький вообще молчу. Это сейчас столица Приволжья, а в моей юности захолустье. Не центр, конечно, он всегда был хорош. Моя рабочая окраина…

Она готова была еще разговаривать, а Райка ее слушать, но Яша начал вертеться, и диалог пришлось оборвать.

— Таз найдешь на веранде! — вдогонку крикнула Эмма Власовна. — Он овальный. Похож на корыто.

Райка быстро его обнаружила. Сполоснув, наполнила водой из бочки. Поскольку погода стояла солнечная, она нагрелась и достигла комфортной температуры. Райка сама бы в такой поплескалась.

Запустив Яшу в корыто, она вышла за калитку. Ей показалось, что послышалась соловьиная трель. Но разве птички днем поют? Она думала, только ранним утром или на закате. Но что с нее, городской, взять? До Москвы она жила в Казани, а это тоже мегаполис.

— Рая, вы ли это?

Голос мужской. И вроде бы знакомый.

Райка, стоящая меж берез, обернулась и увидела Гулливера. Или все же Дядю Степу, если учитывать профессию Грачева.

— Николай, здравствуйте! — Она не смогла сдержать радости. Запищала, как восторженная школьница при виде Егора Крида. Только что на грудь не бросилась.

— Вы не уехали?

— Решила остаться на пару дней. — И ткнула пальцем за спину.

— Там? — уточнил Николай. Она кивнула. — У Эммы Власовны?

— Вы ее знаете?

— Ее знают все, кто старше двадцати.

— Боевая бабуля.

— Это точно. Как вы с ней познакомились?

— Случайно, в «Рандеву». Как и с вами.

— Мистическое место.

— Или единственное приличное в городе?

— Я поспорю. В Приреченске много достойных заведений.

— Вы та кукушка, что хвалит свое болото?

— Разве это плохо? Любить место, где родился… И пригодился?

— Конечно же, нет. — Она смотрела на него снизу вверх. Видела волоски в носу, и они ее не раздражали. — Но я родную Казань люблю на расстоянии.

— Вы встретились вчера с кем-то из Печерских?

— Нет. Хотя приезжала сюда, пыталась увидеть Павла. Сигналила, кричала. Через забор даже перелезть хотела, но решила, что оно того не стоит. Был бы звездой, можно рискнуть, а ради не очень знаменитой знаменитости (так вы его назвали вроде бы?) нарушать закон глупо. Он ведь мог и полицию вызвать?

— Да. Но вас если бы и наказали, то только штрафом.

— Я хотела сбежать, не заплатив по счету. И у меня нет денег на бензин. Штрафы для меня — это роскошь!

— Могу одолжить пару тысяч. Вернете, как сможете.

— Нет, спасибо. Я не занимаю у мужчин. Тем более незнакомых.

— Мы преломили с вами хлеб, так что…

— Ой, перестаньте! — рассердилась Райка. — Хватит уже пытаться меня облагодетельствовать. Без вас справлюсь…

Она выпятила челюсть и глянула на него гневно. Николай улыбнулся. Не губами — глазами. Райке на миг показалось, что он намеревается погладить ее по голове, как делал это папа, когда успокаивал ее малышкой.

— Хотите, я покажу вам красивое место в «Лире»? — спросил он. — Или это тоже уронит ваше достоинство?

— Нет. Но я там купаю Яшу. А Эмма Власовна жарит картошку.

— Она провозится час. А что с Яшей делать, не знаю. Кто это вообще?

— Домашний питомец бабули.

— Так берите его с собой.

— Ладно. Минутку обождите.

Она вернулась на участок, взяла Яшу, закутала его в полотенце и крикнула в открытое окно:

— Эмма Власовна, мы с дракошей погуляем.

— Это еще зачем? — хмуро спросила она, выглянув в форточку.

— Пусть половит кузнечиков. В них белка меньше, чем в червяках. И зарядка.

— И то верно. Идите. Но гуляйте недолго. У меня почти все готово…

Конечно! Она только картошку помыла, но чистить еще не начала.

Обнимая Яшу, Райка вышла за калитку. Николай поджидал ее.

— Это такса? — спросил он, увидев в руках девушки длинный сверток.

— Не совсем. — И отогнула край полотенца, чтобы продемонстрировать голову Яши.

Грачев басовито ойкнул:

— У Эммы живет варан?

— Игуана.

— Хрен редьки не слаще.

— Он милый. Посмотрите, какие глазки. — И поднесла на вытянутых руках Яшу к лицу Николая. Тот передернулся. Райка хихикнула. — Куда идем?

— Через березняк. — И указал направление.

Двинулись.

— Тут правда водятся соловьи? — спросила Райка. Яша на ее руках прибалдел и вел себя тихо.

— Еще малиновки и дрозды. Но сейчас их меньше, чем во времена моего детства. Или с возрастом я разучился их слышать.

Впереди показалось поваленное, поросшее мхом дерево. Его можно было обойти, но Николай перешагнул через ствол, а Райку, взяв за талию, перенес. Ей это понравилось. Бывшие ее на руках не носили, хоть она и весила, как барашек. Но у рокера от напряжения вылезала грыжа, а артист полное ведро воды от пола отрывал с усилием. Поэтому, когда отключали горячую воду, Райка помогала ему мыться.

— Вот он! — воскликнул Николай и остановился.

— Кто?

— Соловей. Слышите?

Она тоже замерла. Навострила уши. И через несколько секунд услышала трель.

— Как красиво, — выдохнула Райка. И это касалось не только соловьиной песни, но и окружающего пейзажа: белые стволы берез, сочная листва, травка, мох, покрывающий пеньки… А над головой голубое небо в дымке облачков. Разве в мегаполисе такое увидишь? Да, там есть красивые парки и просто живописные места, но ты вечно несешься куда-то, висишь на телефоне, договариваешься, пересаживаешься с одного транспорта на другой, стоишь на светофорах, в пробках. Ты под ноги себе не смотришь, а уж на небо тем более…

— Остановись мгновение, ты прекрасно? — Николай смотрел на Райку и улыбался. Теперь и губами. Они были красиво очерченными, но немного обветренными.

— Да. Я как будто перезагрузилась. — Яша завозился. Он отдохнул после водных процедур и теперь жаждал движения. — Нам далеко еще? — спросила Райка. — Дракон рвется на волю.

— Почти пришли. Но я бы не отпускал его. Вдруг убежит?

— Догоним. Я обещала Эмме дать ему поохотиться на кузнечиков.

— У нее с головой как вообще?

— Как у всех стариков: многое забывает, путается, гневается, чудит.

— Ой, чудила она всегда. И в этом была ее фишка. Люди к Эмме тянулись, им с ней было интересно. Особенно детям. Взрослая, но непосредственная, озорная, она в шестьдесят каталась с ними с горки, играла в снежки. Со взрослыми бывала грубой, несдержанной, высокомерной, с ними — никогда. В ее литературный кружок даже двоечники и хулиганы ходили.

— А вы кем были, двоечником или хулиганом?

— Ни тем, ни тем. Я занимался спортом. В библиотеку даже не был записан. Но город у нас маленький, а Эмма личность яркая. А еще она была к моему деду неравнодушна. Считала, что он создан для нее. Эмме с мужиками не везло. Несколько раз выходила замуж, но ни с кем не сложилось.

— Потому что они все были мудаками. Это не предположение, а цитата.

— А мой дед совсем из другой категории. Он порядочный, надежный, сильный, верный. И, кстати сказать, красивый. Даже сейчас. За ним многие бегали.

— Эмма Власовна в том числе?

— Со стороны так и выглядело. Но на самом деле она обращала на себя его внимание, не роняя собственного достоинства. Другие в ширинку лезли, а эта в голову. Если бы дед изменил жене, то именно с ней. Эмма ему нравилась.

— А он ни-ни?

— Я же говорю, он верный. Убеждению, профессии, слову… А значит, и тем, кому дал его. В первую очередь жене.

— Кем он работал?

— Служил в МВД. Был ментом. Я пошел по его стопам.

— Может, вы деда идеализируете? Я сейчас только о его верности единственной женщине и ни о чем другом.

— Если бы он позволил себя соблазнить кому-то из поклонниц, та разнесла бы эту весть по городу. А у Михаила Ильича Грачева безупречная репутация.

«Какой ты наивный, Гулливерушка, — с умилением подумала Райка. — Конечно, твой дед не спал с местными бабенками. Зачем плодить слухи? И жену травмировать ими. За пределами Приреченска полно женщин, одиноких и не очень, жаждущих интрижек с красивым мужичком приличной профессии. Нет верных ментов. У них ненормированный рабочий день, много стресса, который особенно хорошо снимается сексом…»

Они вышли из березняка на открытую местность. Впереди луг. За ним болотце. А дальше — река.

— По рассказам деда, пятьдесят лет назад берег начинался примерно тут, — сказал Николай. — Травка, потом песочек… И водная гладь. С одного берега на другой не переправиться вплавь. Только паромом. Реку чистили от ила каждую весну. А когда перестали, она стала цвести. В июне болото подсохнет. Но чтобы искупаться, все равно придется пройтись.

— А мы собираемся купаться?

— Если хотите.

— Не очень.

— Я тоже. Просто поделился информацией. Зачем, сам не знаю. И все же давайте пройдемся в сторону Приреченска. За ориентир берем башню. Видите ее?

Райка кивнула. Башня стояла на высоком берегу и походила на маяк.

— На ней раньше устраивались театральные представления?

— Да. Ни один День Нептуна не обходился без них.

— С этой башни и сиганул мальчик Родион?

— Эмма Власовна рассказала эту грустную историю?

— Она неустанно говорила о Печерском и его воспитанниках. Гневалась на него, жалела их.

— Он умер сегодня, — буднично проговорил Николай.

— Умер? — ахнула Райка.

— Да, покончил с собой. Так что фильма вы не снимете.

— А я уже не хочу.

— Почему?

— Пропало вдохновение, — туманно ответила она. — Ой, смотрите, какой красивый дуб! — Она указала на гигантское дерево с разветвленным стволом. — Ему лет сто, не меньше!

— Сто тридцать. Купец Дубов, что построил в селе завод керамики, велел рассадить к его открытию в округе деревья, ассоциирующиеся с его фамилией. Их мало сохранилось. В Приреченске вырубили почти все, когда началась массовая застройка. В «Лире», которая раньше Соловьями была, дубы погорели, и от них тоже избавились.

— Вы сюда меня вели?

— Да. Я хотел вас на ветку подсадить, чтобы вы с высоты посмотрели на реку.

— Ой, подсадите! Я поснимаю эту красоту на телефон.

— А Яша? Вы ему кузнечиков обещали.

Райка потупила очи и тонким голоском попросила:

— Присмотрите за ним, пожалуйста. Пять минуточек всего.

Грачева не проняло:

— Нет, возитесь с ним сами. Я похожу минут десять вдоль берега. Это по работе. А вы не скучайте.

— Как же дерево?

— Посидите под ним… Коль вздумали повыпендриваться, потащив с собой Яшу.

— Я просто не хотела оставлять его одного!

— Как скажете, Кхалиси-бурерожденная, королева андалов и первых людей, матерь драконов, — хохоча, проговорил Николай и ушел.

— А-ха-ха! Менты тоже смотрели «Игру престолов»? — крикнула ему вдогонку Райка.

— Ага! Не только «Полицейского с Рублевки»!

Она плюхнулась на землю, выпустила Яшу. Он тут же начал носиться вокруг дуба. Но быстро угомонился. То ли не нашел, за кем погоняться, то ли так обленился, живя у Эммы, что не хотел себя лишний раз утруждать. Взобравшись на ствол, он замер в красивой позе. Райка принялась фотографировать его.

Она на самом деле передумала снимать фильм о Печерском. Более того, Райка расхотела заниматься тем, что, как ей казалось еще два дня назад, приведет ее к успеху. Ее тошнило от перетряхивания грязного белья. Рвотный рефлекс она сдерживать научилась, но кайфовать от контакта с дерьмецом не могла. И ладно бы зарабатывала на этом много, как видные блогеры, так нет же. Едва концы с концами сводит. Первые три фильма принесли нормальную денежку, но остальные… Зрителя надо постоянно удивлять. И выдавать качественный контент. А она и снимала сама, и монтировала, потому что нанимать специалистов не на что. Пробовала кредит взять, но давали только в конторках, что базируются в супермаркетах. Там суммы жалкие, а процент космический.

В общем, проснулась Райка сегодня и сказала себе: «С меня хватит!»

Почему это случилось именно сейчас? Неужто деревенская жизнь расслабила? Если классическую русскую литературу вспомнить, так все помещики в ленивцев в своих имениях превращались. У Райки имения нет, естественно, но она все равно хорошо устроилась. Ни забот, ни особых хлопот. Нервы никто не треплет. У родителей так расслабиться точно не получилось бы. Весь мозг бы вынесли.

«Я не сдалась, мне просто нужен перерыв, — успокоила себя Райка. — Без отпуска пашу уже который год. Кто-то, особенно папа, считает меня бездельницей, но я же не отдыхаю совсем. Мой мозг постоянно в работе. Эдак с ума сойти можно…»

Райка продолжила фотографировать. Был у нее аккаунт лишь для удовольствия. Туда она выкладывала красивые кадры природы, животных, строений. Они набирали сто-двести лайков и не приносили ни копейки денег.

Телефон зазвонил. На экране высветилось имя Марго.

— Привет.

— Здорово, коль не шутишь, — голос подруги был сердитым. — Что ж ты, коза-дереза, не рассказала мне о гибели Киры Эскиной?

— Я о ней и не знала.

— Не бзди! Приреченск город маленький, ты там, значит, слышала уже о смерти.

— Когда мы созванивались, нет. Сейчас, конечно, знаю. Но тебе какое дело до этого?

— Мы же были знакомы. И до последнего общались, я тебе говорила об этом.

— Раз ты в курсе, значит, тебе сообщил кто-то другой о ее гибели. Ты из Приреченска, у тебя тут полно знакомых. Ко мне какие претензии? — Маргарита молчала. — Но если тебе так важно быть в курсе всего, знай, что Печерский умер сегодня.

— Серьезно?

— Разве на такие темы шутят?

— Сердце не выдержало?

— Павел Печерский покончил с собой.

— Каким образом?

— Этого сказать не могу. Сама только что узнала о его кончине.

— Для тебя идеальный поворот.

— Да?

— Конечно. Снимешь суперфильм по горячим следам. То будет журналистское расследование-сага.

— Даже так?

— Начнешь с семидесятых годов, когда Печерский впервые снялся в кино, закончишь настоящим временем.

— Да кому он нужен? Не будут смотреть документалку о давно забытом актере-режиссере, даже если она снята по горячим следам и в жанре саги. Это не суперфильм, а какая-то шняга. Была бы я Дудем или Собчак, все бы схавали, но я Райка, и если меня смотрят, то те, кто хочет заглянуть в обгаженные трусишки второсортных звезд шоу-бизнеса.

— Уезжала из Москвы человеком, — вздохнула Марго. — А теперь каша-малаша. Взбодрись, постарайся сделать хоть что-то! Зря ехала, что ли?

— Нет, не зря, — ответила Райка, увидев возвращающегося Грачева. После чего отключилась и снова начала снимать Яшу. Он как раз взобрался на ветку, свесил лапы, зажмурился и выглядел как мистер Безмятежность.

— Фоточки делаете? — спросил Николай, подойдя.

— Да. А вы что-то выяснили для себя, слоняясь вдоль берега?

— Я все равно не могу вам ответить.

— Тайна следствия, понимаю. — Она встала с земли, отряхнула попу. — Подсаживать будете? Обещали.

Николай улыбнулся. Боже… Что это за улыбка! Милая-милая… Дурацкая немного, потому что смущенная. А эти волевые губы в жестких колючках щетины.

Не целовалась Райка с мужчинами, так напитанными тестостероном. Но она, кажется, уже думала об этом. И вспоминала бывших: рокера с козлиной бородкой и актера с подростковым пушком…

Грачев взял ее за талию и поднял на высоту полутора метров. Без усилия. Закинул, можно сказать, как пушинку. А это не через поваленное бревно перенести. Оказавшись на дереве, Райка восхищенно вскрикнула. Даже с этой небольшой высоты вид открывался захватывающий. Но заберись она выше, по сучкам и с виду мощным веткам…

— Даже не вздумайте, — разгадав ее намерения, предостерег Николай. — Древесина хрупкая, изъеденная жуками. Свалитесь.

— Тогда придержите меня, я чуть приподнимусь.

— Зачем?

— На другом берегу церковь, не так ли?

— Там мужской монастырь семнадцатого века.

— Действующий? Я должна его сфотографировать. — И стала подниматься. Естественно, оступилась (Райка была довольно нескладной) и свалилась-таки. Хорошо, не на землю, а на Николая. Он подхватил ее. Но тоже не удержался, упал, хоть и мягко…

Райка сверху.

— Ой, — сказала она.

— Ой, — повторил за ней Николай.

Его лицо было так близко, что она видела оранжевые прожилки в радужке его глаз. Сначала она думала, что они серые. Потом они показались ей зелеными. Теперь же Райка не могла определить цвет. Он и не важен, когда такие длиннющие ресницы. Густые, темные, но с белесыми кончиками. Накрась такие, будут как накладные.

Райка хихикнула, представив Грачева с макияжем.

— Да, ситуация смешная, — пробормотал он. — Птичка-невеличка, слетев с дерева, уронила великана.

— Я издаю глупые звуки не поэтому. Когда мне неловко, я ржу. — И это было правдой.

— А я становлюсь очень серьезным. Даже напряженным. Таким, как сейчас.

— Да, у вас вид суровый. Брови нахмурены, рот поджат.

— Это тоже неспроста.

— Я сдавила вам живот? — Хотела сказать пах, но постеснялась.

— Нет. Вы легкая. И невероятно красивая. Мне очень хочется вас поцеловать, но я сдерживаюсь, поэтому поджимаю губы.

— Я красивая? Да не смешите! — Они все еще обращались друг к другу на «вы». Глупее ничего не придумаешь. — Яркая, экзотичная, с изюминкой — возможно. Такая интересная личность, что изъяны не заметны.

— У вас их нет. Вы совершенны. Я глаз от вас не могу оторвать.

Она напряглась и хотела скатиться с него. Не верила льстивым словам! Потому что она яркая, экзотичная, с изюминкой, но уж точно не красавица, от которой не оторвать глаз. Райка саму себя в зеркале видела, и отражение ей не нравилось категорически. Ее старшему брату с внешностью тоже не особо повезло, но он мужчина, если чуть краше обезьяны, уже хорошо. Их отец тоже не блистал. В отличие от мамы. Она выиграла конкурс «Мисс Татарстан», что помогло ей удачно выйти замуж. В семье Каримовых она за красоту отвечала, да еще самый младшенький, Ильяс. Он появился на свет через десять минут после брата-близнеца и больше всех походил на маму. Наверное, поэтому был в семье любимчиком. Но по официальной версии, к нему особенно трепетно относились, потому что он часто болел.

Райка еще бы размышляла обо всем этом, если бы Николай не притянул ее голову к себе и не впился своими губами в ее. Он как будто боялся одуматься, поэтому так нахраписто действовал.

Она отстранилась. Но лишь затем, чтобы самой поцеловать Грачева. Без бешеного напора. Нежно.

Райка ласкала его губы, пробегала пальцами по лицу. Красивому, волевому. Она кололась об его щетину, но не обращала на это внимание. Да, будет раздражение, но оно пройдет. А сладость поцелуев запомнится…

— Рая, я хочу напомнить о том, что женат, — услышала она сдавленный голос.

— Это типа… Отвали?

Она скатилась с него. Обиделась. Ведь все было так чудесно!

— Нет. Скорее, я могу не сдержаться, но это будет нечестно по отношению к тебе. — Николай нашел ее руку, поднес к лицу и поцеловал. — И к Наташе. Так зовут супругу.

— Ты ни разу ей не изменял?

— Нет.

— И желания не возникало?

— Я обычный мужик. Нас обуревают низменные потребности. Но с ними я научился бороться. С тобой все иначе. Я не просто хочу тебя. Ты мне безумно нравишься. Если я сейчас дам себе волю, все может зайти так далеко, что потом не выберешься. Ты женщина свободная. Талантливая. Невероятно красивая. Ты достойна самого лучшего мужчины. А я не такой.

— Думала, ответственной за неуверенность в себе назначена я.

— Нет, я о себе высокого мнения. Но то, что я женат, делает меня в глазах свободной девушки персоной нон-грата. Если у нас все закрутится, ты будешь ждать от меня развода, а я не знаю, смогу ли пойти на него. У нас ребенок.

— А если я скажу тебе, что мне все равно?

— Это пока.

— Ты такой старомодный. Весь мир давно живет иначе.

— Не хочу так, без обязательств и ответственности. Меня не этому учили.

— И что же нам делать?

— Во-первых, встать. — Он поднялся и протянул ей руку. Когда Райка приняла вертикальное положение, Коля продолжил: — Во-вторых, вернуться в «Лиру».

— А в-третьих?

— Поразмыслить обо всем. Спокойно, трезво.

— Я так не умею. Только в омут с головой. — Рая сняла Яшу с дерева. Он не сопротивлялся.

— Часто ныряла?

— Дважды.

— Всего-то?

— А ты меня за кого принял? — напряглась она.

— Нет, нет, ты не подумай, ничего дурного. Просто ты такая темпераментная…

— И у меня год не было секса, — могла сказать ему Райка, но не стала.

Подкалывала Грачева за старомодность, но сама недалеко от него ушла. Сожительствовала с мужчинами, это да. Но никогда им не изменяла.

И не занималась ни с кем сексом без любви. Дура? Маргарита считала именно так. Она не упускала возможности, как сама говорила, перепихнуться. Из баров, где они вместе тусили, частенько уходила не одна. А Райка, к которой тоже проявляли интерес, максимум, что себе позволяла, это пообниматься и оставить телефон. Ни один на следующий день не позвонил. Мужикам, что знакомятся в баре, бабенка нужна для развлечения на ночку. Плевать ему на ее богатый внутренний мир, а тем более на принципы.

— На сколько, говоришь, останешься у нас? — спросил Николай. Он снова стал спокойным, чуть отстраненным. Ладно, снова на «вы» не перешел.

— На пару дней хотела. Теперь не знаю. Подруга, с подачи которой я сюда прибыла, считает, мне нужно-таки снять фильм. Но не тот, что я задумывала.

— Ты доверяешь ее мнению?

— Не особо. Она такая же неудачница, как я.

— Зачем ты так о себе? Я смотрел твои видео, и мне многие понравились. Хорошие работы, продуманные, глубокие.

— Но малоуспешные.

— Миллион просмотров у первого фильма, и у остальных по нескольку сотен тысяч.

— У последнего всего двести. Я скатываюсь. А фильм о Печерском вряд ли поможет мне взлететь на вершину чатов.

— Все у тебя получится, — уверенно проговорил он и одобряюще улыбнулся.

— Спасибо, что в меня веришь.

Они снова шли по березняку. Соловей отпел свое, а небо чуть заволокло, и все равно было красиво, а на душе солнечно. Любить — это прекрасно. И даже если у них с Колей нет будущего, она все равно благодарна судьбе, что столкнула ее с ним. Теперь Райка знает, какого мужчину хочет. И, если понадобится, будет его ждать столько, сколько потребуется…

Глава 5

Она вбежала в квартиру. Захлопнула дверь и, плюхнувшись на пуфик, что стоял в прихожей, расплакалась.

Почему?

Оля сама не знала. У нее в жизни все хорошо. Она здорова, успешна, относительно молода и красива. Живет в своей квартире, не имеет долгов и, даже оставшись без работы, пару лет протянет, тратя сбережения. Она в ладу с законом и с самой собой. Михеева считала, что человек, находящийся в таком положении, не имеет права на хандру. А тем более на истерики. Нет счастья в личной жизни? Так это ты сама виновата. Не завышала бы требований к избранникам, глядишь, была бы уже замужем и воспитывала ребеночка, а то и двух. Корона мешает? Может, не зря говорят о тебе, как о бабе с манией величия? Тот же Леня, не самый плохой вариант. Слабый, да. Инертный. Но не алкаш, не игроман или извращенец. И он так нуждается в покровительстве сильной бабы. Беда в том, что Оля ею становиться не желала…

А чего она желала, похоже, сама толком не знала!

Поэтому плакала.

Длилось это недолго. Подтерев сопли, она встала с пуфа и направилась в ванную умываться. Пока делала это, дивилась себе. Что нашло на невозмутимую Ольгу Михееву? Сегодня, безусловно, был стрессовый день, она увидела покойника… Но не первого в своей жизни!

Захотелось чаю с бальзамом. Крепкого и сладкого. Обычно Оля на ночь пила ромашковый, чтобы спалось лучше, но завтра у нее свободный день. Взяла не только потому, что не убралась в выходные, скорее, не хотела идти на работу. Осточертела она ей. И Оля решила уволиться через положенные две недели. О чем сообщила маме и не стала слушать ее бухтения. Сколько можно жить родительнице в угоду?

Пока кипятилась вода, Оля проверяла почту. Поступило новое предложение о сотрудничестве, и это хорошо. Ей нужно себя обезопасить. Деньги, конечно, в жизни не главное, но куда без них? Что, если Оля заболеет? Или ее маме потребуется сложная операция? Сгорит квартира? Машина? Оле с детства вдалбливали, что необходимо иметь «подушку безопасности». А все из-за МММ. Отец вложил все в акции и прогорел. Семья осталась ни с чем. Зарплаты задерживали, пособий на детей не выдавали, благо бабушка пенсию получала и имела хозяйство. Михеевы выживали как могли. Как и многие в те времена. Излишеств не позволяли себе, но и голодными не ходили…

В отличие от Богдашки-Барашка.

Вспомнив о нем, Оля замерла. Она поняла, почему расклеилась. Причина в нем! В Алексее Раевском.

Он нравился Ольге безумно. Все в нем: и внешность, и образ мыслей, и интеллект, и глубина, и надломленность душевная. Да, она обратила на него внимание лишь потому, что он походил на друга ее детства (кем в итоге и оказался). Если бы не это, прошла бы мимо. На симпатичную мордашку она обращала внимание в последнюю очередь… А Леша был симпатичным! Живое лицо, глаза яркие, чарующая улыбка. Шрам на брови опять же… Он красил его. Без этого «дефекта» Алексей казался бы смазливым.

Когда он приехал к ней с цветами, Оля еле сдержалась, чтобы не броситься Раевскому на шею. Благо она умела владеть собой. И он позвал ее на ужин. Как мило бы они посидели в кафе, если бы не Леня! Но он заявился и все испортил. Да, его жаль. Как и Павла. А с другой стороны, при чем тут она, Оля? У нее с семьей Печерских давно нет ничего общего.

«И снова я не о том, — с досадой подумала она. — Злюсь на бесхребетного Ленчика, хотя его поведение объяснимо. Он не привык самостоятельно справляться с трудностями, а в этих краях у него никого, кроме меня. Жена Грачева не в счет! Ей он, конечно, поплачется, но позже. Расстроил меня Леша! Да, он подарил цветы, пригласил на ужин с шампанским, провел со мной и Леней все это время, но… Я уже сомневаюсь в том, что нравлюсь ему. Что, если он всего лишь благодарен мне? Девочке, которая была с ним в далеком детстве? Женщине, что знает его истинную историю? Никто более, только я».

Алексей привез ее домой и легонько пожал руку на прощание. Даже не чмокнул, как в воскресенье. Не так мужчина ведет себя с женщиной, которой увлечен. Значит, Оля все придумала: и то, что они созданы друг для друга, и причину Лешиного переезда в Лиру. Она решила, что он из-за нее взял отпуск. Не мог находиться в разлуке…

— Дура, — ругнула себя она и стала заваривать чай.

Тут раздался звонок домофона. Оля подошла к трубке, сняла ее.

— Кто?

— Это я, Леша, — услышала ответ.

— Откуда ты узнал номер квартиры?

— Увидел в окне твой силуэт и высчитал. Могу я подняться к тебе?

— Да, конечно. — Она нажала на кнопку, открывающую подъездную дверь.

Через пару минут в квартирную постучали.

— Заходи, не заперто, — крикнула Оля из ванной, где чистила зубы.

— Ты забыла букет в машине, — сообщил Леша.

— Ой, точно! Надеюсь, он не завял?

— Нет, так же хорош…

Она покинула ванную, предварительно расчесав волосы. Сегодня они красиво лежали, и Оля самой себе нравилась. Правда, глаза чуть припухли и покраснели, но не критично. Знай она, что Леша придет, не ревела бы. А если б не сдержалась, приложила бы к векам лед. Пока это была единственная проделываемая Ольгой процедура по улучшению внешности. Она даже кремом регулярно не пользовалась, только если лицо обветривалось.

Леша мялся в прихожей. Он был смущен. В одной руке букет, в другой пакет из ближайшего супермаркета.

— Мы планировали ужин, но он не состоялся, — выпалил Алексей. — Поэтому я позволил себе завалиться к тебе с шампанским и кое-какой закуской. Если это неприемлемо, я уйду… И никаких обид.

— Буду рада отужинать с тобой.

— Здорово! — просиял он и немного расслабился. — Тогда ставь цветы в воду, держи пакет, а я мыть руки.

Он скрылся в ванной, а Оля направилась в кухню. Она была просторной и отлично обставленной. Тут и диванчик уютный, и барная стойка, и торшер красивый в уголке. А еще имелся старый бабушкин сервант. Ольга не выбросила его, как остальную мебель, а отреставрировала и перевезла на новую квартиру. Она его с детства обожала. А когда у бабушки были гости, и маленькой Оле не хватало места за столом, для нее выдвигали ящик, ставили на него большую разделочную доску, на которой месилось тесто для пирогов и пельменей, превращая его в столик.

— Помочь? — услышала она голос Леши.

— Да, достань из серванта фужеры.

— Какой он классный! Сама разукрашивала?

— Да. Как и шкурила. Только стекло на рифленое поменяли в мастерской.

— Из тебя получился бы отличный дизайнер интерьеров.

— Боюсь, в Приреченске не так много людей, готовых заплатить за его услуги.

— Что мешает переехать в Москву?

— Ничего. Но пока мне хорошо и здесь.

— Мне тоже, — улыбнулся он и выбрал хрустальные бокалы в стиле ретро.

А Оля начала доставать из пакета продукты. Сыр, виноград, пирожные. Две упаковки роллов. Шампанское «Просекко».

— Надеюсь, ты хорошо относишься к японской кухне?

— Да, — соврала Оля. На самом деле она была к ней равнодушна. Могла съесть пару «Филадельфий», не более того.

Они быстро накрыли на стол. Оля погасила верхний свет, включила торшер. Леша открыл шампанское.

— За твой отпуск?

— Нет, давай за тебя! Спасибо за гостеприимство, компанию, поддержку. Ты замечательная девушка. — Он снова засмущался. Торопливо чокнувшись с Олей, выпил.

То же сделала и она. Затем отправила в рот виноградину.

— Могу я задать тебе личный вопрос?

Леша кивнул и взялся за палочки. Он явно был голоден. Оля пожалела о том, что ничего не приготовила. Накормить бы его супом или пловом. А то на роллах далеко не уедешь.

— У тебя есть девушка?

— Нет. — Оля так и думала, но решила уточнить.

— Не встретил ту единственную?

— Мне встречались прекрасные девушки. Некоторыми я увлекался. Но, как я тебе уже говорил, у меня проблемы с коммуникацией и доверием.

— Но семью хочешь?

— Очень. Жену, двух ребятишек. Можно и трех. Вообще, чем больше, тем лучше. Думаю, смогу прокормить.

— А если супруга не сможет родить больше одного? Или вообще?…

— Меня усыновили, так что не вижу проблем. Возьмем из детского дома. А из приюта для животных пару псов и кота. Еще я всегда хотел лису или енота. Против крыс тоже ничего не имею. — Он подцепил ролл и отправил его в рот. Палочками Алексей орудовал ловко. — А теперь позволь мне задать нескромный вопрос тебе.

— Парня у меня нет, если ты об этом.

— Я бы сказал, что это странно, ведь ты роскошная женщина и большая умница. Но, к сожалению, такие зачастую остаются одинокими.

— Потому что у нас на голове корона?

— Я тебя умоляю, — закатил глаза он. — Как бы не обесценили фразу Омара Хаяма «Уж лучше быть одним, чем вместе с кем попало» дурачки из соцсетей, она продолжает быть мудрой и актуальной. Поэтому я задам-таки свой вопрос: почему ты выбрала Леонида Печерского?

— Он «кто попало»?

— Я его не знаю, конечно… Но он произвел на меня не самое благоприятное впечатление.

— Что тебе не понравилось в Лене?

Он залпом допил шампанское и выдал:

— Он нытик, слабак, позер. Печерский-младший не достоин тебя. Он кто попало, да.

Слышать это было неприятно. Хоть характеристика и была точной. Но все же Леня — мужчина, которого она когда-то любила…

— Его отец попал в беду, — возразила ему Ольга. — Леня был в замешательстве. А когда оказалось, что тот покончил с собой, расклеился окончательно. Это нормально.

— Бежать к бывшей, чтобы пожалела, вместо того чтобы попытаться помочь отцу? Это нормально?

— У них были сложные отношения. Павел отвергал его. Но родительница делала все для сына…

— Я сразу понял, что он маменькин сынок. Но извини, что перебил. Продолжай.

— Она не давала бывшему мужу забыть о том, что у него есть ребенок. Я не застала ее. Она умерла до нашего знакомства. Леня осиротел, хоть отец его и остался в живых. Так что не суди его строго. Когда за тебя все решает родительница, сложно научиться самостоятельности. У тебя недоверие к женщинам из-за биологической матери, а у Лени наоборот — он не может справляться сам, ему требуется поддержка.

— Ты любила его, да?

— Очень. Мы жили вместе в Москве. Но я не видела будущего с ним и ушла. Вернулась в родной город. С тех пор обитаю тут.

— А я ни с кем не жил, — признался Леша и налил еще шампанского. Себе целый фужер, Оле чуть добавил. Она сделала всего три глотка, хотя «Просекко» ей пришлось по вкусу. — Даже не представляю, каково это, делить кров с женщиной, вести с ней совместное хозяйство… Принимать участие в ее жизни не эпизодически, а постоянно. Но, надеюсь, научусь.

— Все у тебя получится. — Она похлопала Лешу по плечу. Невинно. Но он вдруг накрыл ее руку своей. От его ладони шло тепло. Очень приятное, и пришла пора смутиться Ольге. — Давай выпьем за счастье в личной жизни? — хихикнув как дурочка, пропищала она.

Они чокнулись. Хрусталь мелодично звякнул. У кого-то из соседей заиграла музыка. Поскольку форточка была открыта, а колонка, скорее всего, стояла на балконе, то слышно было отлично.

— Это Крис Де Бург? — спросил Леша.

— Да. «Леди ин ред». Композиция на все времена.

— Потанцуем?

— С удовольствием.

Раевский встал, протянул Оле руку. Она вложила в нее свою, поднялась, прижалась к Леше, и молодые люди начали танцевать.

Двигался партнер скованно. То есть с позавчерашнего вечера ничего не изменилось. Но все же в его объятиях Ольга чувствовала себя комфортно. Она не тонула, а как будто качалась на волнах.

— Я должен признаться тебе кое в чем, — услышала Оля тихий голос Алеши.

— Да?

— Ты мне так нравишься, что я не знаю, как себя вести.

Она не стала отвечать. Вместо этого поцеловала Лешу в губы. Он напрягся. Даже двигаться перестал. Будто обледенел. Но быстро растаял.

Сначала он ответил на поцелуй, потом сграбастал Олю и потащил в комнату, на ходу срывая с нее одежду.

***

Он спал. Вымотанный. Судя по лицу, счастливый. Лицо разгладилось, стало мягким, детским. Даже в пять лет Богдаша-Барашек не выглядел таким расслабленным. Всегда рот сжат, брови нахмурены. Ребенок, готовый к атаке. И Леша Раевский, которого она знала до этого, был таким же напряженным. Даже под легким хмельком. И танцуя с симпатичной ему девушкой. А мужчина, который лежал рядом с ней сейчас, во сне улыбался.

Легонько коснувшись губами шрама на брови Леши, Ольга встала с кровати и направилась в кухню. Ей захотелось пить. В Приреченске вода из-под крана лилась хорошая, поэтому она пустила в стакан ее. Кипяченую не любила. Обычно набирала родниковую или покупала минеральную.

Напившись, направилась в ванную. Захотелось почистить зубы. Пока выдавливала пасту на щетку, рассматривала себя. Она тоже изменилась… Глаза горят, щечки розовеют. А какими чувственными стали губы! Но это неудивительно, ведь Леша их так страстно целовал.

Он оказался просто фантастическим любовником. Чутким и неутомимым. Оля и представить не могла, что бывают такие. Да, у нее небогатый опыт. Пальцев на руке хватит, чтобы пересчитать тех, с кем она спала. Но со всеми бывшими были длительные и сексуально удовлетворительные отношения. На тройку минимум. Подруга Виола называла их результативными. Есть оргазм, значит, можно поставить галочку. Нет, но тебе приятно, тоже неплохо. Женский организм своеобразно устроен, он может откликаться на ласки, но, если сравнивать его с огнем, не вспыхивать, выпуская множество искр, а ровно гореть, давая тепло, или романтично тлеть…

— Оленька, ты где? — услышала она сонный голос Алексея.

— Встала попить воды, — ответила она. — Тебе принести?

— Нет. Вернись ко мне скорее. Хочу к тебе прижаться.

Она бросилась в комнату. Рыбкой нырнула в кровать. Дала себя сграбастать, подмять, зацеловать…

Еще раз овладеть!

Думала, уже нет сил на это. И у нее, и у него. Потому что каждый раз это сноп огня и искры в небо.

Но они еще раз занялись любовью.

— Я такой счастливый, — выдохнул ей на ухо Леша, когда они закончили и улеглись боком, как две ложки.

— Да, это было прекрасно. И сейчас, и до этого.

Она взяла его ладонь и поцеловала. Как давно Оля этого не делала! Последнего своего мужчину, молодого и красивого, использовала лишь для утех. С ним было результативно, но без души. Хотя первое время он будоражил Ольгу. А все потому, что они мало разговаривали, и она реагировала лишь на его привлекательную внешность и запах… Он работал в отделе, где продавали кофе и чай на развес. И мыл свои густые волосы шампунем с ванильной отдушкой. Парня хотелось если не съесть, то облизать.

— Секс был прекрасным, тут не поспоришь, — ответил Леша. — Но я не о нем. Мне с тобой хорошо и без этого. Веришь, я готов был с тобой просто дружить?

Она обернулась к нему, чтобы видеть глаза. Темные, блестящие и немного растерянные.

— Ходил бы за тобой по пятам. Звонил. Смущался. Дарил цветы и чинил компьютер. Спасибо, что показала свою заинтересованность. Я бы не осмелился сделать шаг в неизвестность.

— Леша, я тоже смущалась. И даже плакала перед твоим приходом, не веря в то, что ты мной увлечен.

— Вот мы дурачки, да?

— Не то слово.

— А ведь взрослые люди. Мне тридцать. Тебе двадцать три.

— Я старше тебя почти на год, — рассмеялась Оля.

— Не может быть.

Немного глупо говорить такое, учитывая, что у них было общее голоногое прошлое, но чертовски приятно слышать.

— Чем займемся завтра? — спросила Оля, обвив его тело ногами. Для офисного работника Леша оказался неплохо сложенным. Тело пусть и не накачанное, но спортивное.

— Чем хочешь?

— Давай, позовем дядю Васю и дом покрасим?

— Его надо подготовить сначала — содрать облупившуюся олифу, замазать щели. Но я купил все, что для этого нужно. Краску, кстати сказать, тоже.

— То есть ты решил дачу оставить?

— Да.

— И тебя не гнетут воспоминания?

— Я от них никуда не денусь уже. Не важно, где буду находиться. А тут мне хорошо, спокойно. И ты живешь в Приреченске. Мы можем пешком друг к другу в гости ходить.

— У нас у обоих машины.

— Если они сломаются.

— У нас и такси есть.

— Оленька, но разве не романтичнее ходить друг к другу пешком?

— Тогда давай завтра отправимся в «Лиру» своим ходом.

— Нет, нам надо воды на роднике набрать. И еще что-нибудь прикупить в городе. Я офисная крыса, таскать тяжести не умею.

Оля глянула на часы, горящие на телике. Время три. Скоро начнет светать.

— Леш, давай баиньки?

— Угу, — его голос уже был сонным. — Добрых снов.

— И тебе. — Она чмокнула его в нос. Потом все в тот же шрам на брови, не дававший Ольге покоя. Леша прижал ее еще теснее, опустил голову на грудь и засопел.

Вот оно, счастье!

И если оно мимолетно — пусть. Зато было…

Глава 6

Из дневника Родиона Эскина

«Бедный-бедный мальчик! Мой дорогой братик…

Я нашла твой дневник. В нем остались чистые листы, и я, Кира, заполняю их корявыми буквами (от руки давно не писала). Зачем? Не знаю сама. Быть может, мне просто нужно излить душу? А эта тетрадь, найденная мной за шкафом возле твоей кровати, дает эту возможность. Бумага, как говорится, все стерпит. А та, что терпит сейчас меня, когда-то принимала на себя и твою боль…

Почему она? Что мешало тебе поделиться с сестрой своими переживаниями? Я бы поняла, поддержала. Мы были так близки когда-то… До того, как твоим разумом завладел Печерский. Не зря Эмма Власовна называла его упырем. Он высосал из тебя все: энергию, волю, здоровье, даже талант. Ты играл все хуже, от этого страдал, чах и худел. Я помню твои впалые щеки и синие венки на них. Мы с мамой думали, что у тебя что-то с сердцем, как и у нее, но кардиограмма не показала отклонений. Ущерб, что наносил тебе Печерский, не фиксировался приборами.

Пишу сейчас и плачу, роняя слезы на тетрадь. Некоторые листы заляпаны кетчупом. Ты все готов был съесть с ним. Макароны, рис, яйца, просто хлеб. Помню, как ты наливал на кусок кетчуп и убегал к себе. Говорил, читать. Но на самом деле писать. А я, видя тебя с ручкой, думала, ты отмечаешь свои реплики в сценарии.

Дура! Вместо того чтобы присмотреться к брату, гуляла с мальчишками. По большей части никчемными. Но мне так хотелось самоутвердиться. Ведь я, как и ты, была влюблена в Маэстро. Он это понял и отлучил меня… Можно сказать, от церкви имени себя. Именно поэтому, а не из-за нехватки таланта. Я была не такой одаренной, как ты, но не хуже большинства. И не приходила я на репетиции без трусов! На мне были стринги, тогда все мои ровесницы их носили. И лифчики пуш-ап. В таком белье мы самим себе казались сексуальными, но не развратными.

Родя, милый, я сейчас будто с тобой напрямую разговариваю…

И если есть мир духов, дай знать, что слышишь меня.

(Ничего не произошло. А я так надеялась хотя бы на падение книги с полки. Ну да ладно. Скоро узнаю.)

Родя, милый мой мальчик, я умираю. Недавно узнала об этом. У меня рак с метастазами. Приехала я в Приреченск, чтобы продать квартиру и на вырученные деньги покутить. Алкоголь мой организм не принимает, секса я тоже не хочу, с путешествиями сейчас напряг, в мире творится что-то невероятное, но я могу пожить в Москве, как «белый» человек. Прибарахлиться, заселиться в какой-нибудь «Шератон», взять в аренду «Мерседес» с шофером. Я буду ходить в СПА и рестораны, где полакомлюсь парфе, черной икрой, настоящим крабовым мясом, посещу наконец Большой театр…

Так думала я, отправляясь в Приреченск. А потом нашла твой дневник, прочла и поняла, как поступлю. Я отомщу за тебя, любимый братик Родя. Теперь, когда я все знаю, не мила мне будет и лакшери-жизнь.

Печерский всех нас поломал. Этот безбородый Карабас! Но тебя он уничтожил — столкнул с башни невидимой рукой. Растлил (сейчас его, как тебе виделось, невинные действия попадают под статью), довел до самоубийства. Если я обнародую твой дневник, будет всего лишь скандал. Печерского не посадят. Я же хочу, чтоб он загремел за решетку и там его драли лютые урки. Поэтому я пойду к нему, попытаюсь заманить на башню, там закачу скандал, спровоцирую драку, расцарапаю кожу, укушу, вырву его волосы, себя покалечу, после чего прыгну вниз. Как ты когда-то…

Знаю, все может пойти не по плану. Я допущу ошибку. А он не сделает этого и сразу обратится к дорогому адвокату. Тогда Печерского не посадят и его не будут драть лютые урки, но он все равно пострадает. Уж если опозорится, то по полной.

Но надеюсь, что все получится. Я читаю детективы запоем, готовя себя к ВЕНДЕТТЕ! Мне бы больше времени, но, боюсь, его не остается. Уже не могу есть. Мой рацион — это обезболивающие таблетки и огромное количество жидкости. Стараюсь пить хотя бы сладкие напитки, там глюкоза. Какие-то витамины принимаю. Но что они? Как мертвому припарка. Если буду тянуть, то обессилю окончательно и загремлю в больницу… Или просто сдохну на полу нашей сырой и мрачной квартиры.

Всегда жалела о том, что моя личная жизнь не сложилась. А теперь думаю — хорошо. Некому меня будет оплакивать. А мы с мамой по тебе так горевали, что она ушла раньше времени, а я…

Я просто не оправилась. Может, поэтому и заболела так серьезно?

С другой стороны, я уже одной ногой стою в могиле, потому что на небесах меня ждешь ты и мамочка. Прыгая с башни, я буду представлять ваши лица.

Все… Мне пора. Сначала к Печерскому, потом к вам.

Люблю!»

Часть четвертая

Глава 1

Она пробудилась очень рано. Думала, уже хотя бы семь, а оказалось, нет и шести часов.

Райку никто не тревожил, ни Эмма Власовна, ни Яша, ни лютые комары (они тут водились в изобилии), она просто выспалась. Полежав некоторое время, встала, распахнула окно. Если кровососы налетят, не страшно, купит фумигаторы. Ей вечером упала денежка на счет. Не великая, но достаточная для того, чтобы не ощущать себя нищей. Теперь и заправиться есть на что, и еды купить, и новые трусишки приобрести.

Погода со вчерашнего не изменилась. Было радостно наблюдать за картинкой, дышать свежим воздухом. Райка решила попить чайку. Заварить его, сесть с кружкой у окна и послушать… Нет, не музыку, как обычно! А звуки природы. Потом можно вновь забраться в кроватку и подремать еще с часок.

Пока вода кипятилась, Райка мыла посуду. Эмма Власовна опять набросала в раковину чашек и ложек. Она любила кофе и каждый раз растворяла его в новой емкости. Нет бы уже использованную сполоснуть! Но нет, она брала и другую чашку, и другую ложку. Когда чистой посуды не оставалось, мыла ее. Но сейчас, когда появилась приживалка, можно об этом не беспокоиться: в Райкины обязанности входит наведение порядка.

— Ты чего не спишь? — услышала Райка за своей спиной.

Обернулась. Эмма стояла в прихожей. Без ходунков и клюшки. Выглядела бодро.

— Я выспалась, как и вы, судя по всему. Чай будете?

— Нет, я кофе.

Старушка прошла к своему любимому креслу, плюхнулась в него, закурила.

— И откуда вы явились?

— Выходила, чтобы воздухом подышать.

— Кислородной интоксикации не боитесь?

— Чего?

— Дышите и дышаете. То ночью, то ранним утром.

— Доживешь до моих лет, узнаешь, что такое бессонница.

— Нет, правда, куда вы постоянно шастаете?

— Не твоего ума дело. — Старуха была в кардигане с огромными карманами. Довольно красивом. Такой бы и молодая женщина надела с массивными кроссовками и джинсами в обтяжку. — Смотри, что принесла, — сказала Эмма, достав из кармана баночку меда. — Настоящий, липовый. Не химия магазинная. Доставай хлеб, масло, будем завтракать.

— Где вы мед надыбали?

— У пчелок попросила — дали, — криво улыбнулась Эмма.

— Или у хозяина пасеки? Михаила Ильича, кажется?

— А ты уже успела узнать всех обитателей «Лиры»?

— Нет. Но Грачев — дядька известный. И только у него пасека.

— Да, встретила Ильича, ему тоже не спится.

— Эмма Власовна, да у вас с ним шуры-муры!

Старушка закашлялась, подавившись дымом.

— Вот насмешила, — просипела она и жестом показала, что ей нужна вода. Райка дала ей стакан. — Какие в наши годы шуры-муры? — Она попила, выдохнула с облегчением.

— Они могут быть и без интима. Но вы друг другу нравились еще тридцать лет назад.

— Откуда знаешь?

— Внук Ильича сказал.

— Колька? Хороший парень. С женой только ему не повезло. Не то что Мишке. Та была идеальной женой мента. Преданной, понимающей. Но и времена другие были. За красивой жизнью мало кто гнался.

— Так, постойте. У меня два вопроса. Первый, было у вас что-то с Ильичем или нет?

— Все, кроме секса. Когда была жива его жена, он ей не изменял. А когда она умерла, мне уже и не надо было.

— Тогда второй: почему Коле не повезло с женой?

— Она с Ленькой Печерским спуталась. Пару раз я их вместе видела. Гуляли по «Лире» после заката.

— И что? Может, им было просто интересно друг с другом?

— Ага… целоваться. Сосались под березами, как школьники. Я, конечно, все понимаю, сама увлекалась чаще, чем следовало. И обычно никчемными мужчинками. Но если бы меня дома ждал Грачев, даже младший, хотя со старшим его не сравнить, я бы ни на кого и не смотрела. Таких мужиков и раньше мало было, а сейчас они вообще перевелись. И если эта особа не понимает, как ей повезло, значит, она дура и Кольки недостойна.

Вот, значит, как! В идеальной семье Грачевых не так все ладно? Коля целуется с ней, Райкой, Наташка его с Печерским. Может, не стоит такой брачный союз сохранять, где оба на сторону смотрят? Да, пока ни с кем не спят, Коля точно, в нем она почему-то уверена, но что его супруга вытворяет, поди знай.

Вода согрелась. Райка сделала себе чай, Эмме кофе. Достала нарезной батон и масло. Сделала бутерброды.

— А вы рассказали Ильичу о том, что видели?

— Я в его семью не лезу вот уже тридцать лет.

Сегодня Эмма Власовна выражала свои мысли четко. Она не заговаривалась, не гневалась. Не то что в вечер их знакомства. Райка решила, что тогда на нее коньяк плохо подействовал.

— Можно еще вопрос?

— Валяй. Чего уж?

— Как вы восприняли смерть Печерского? Вчера, когда я сообщила вам о ней, вы никак не отреагировали. Неужто нет дела?

— Никакого.

— Даже не пойдете плевать на его могилу?

— Нет. Он свое получил. Сдох опозоренным.

— Но он же покончил с собой, чтобы доказать свою невиновность. — Райка побегала вчера по городу, послушала сплетни. Решала, снимать документалку или нет, все больше склоняясь к последнему. — Неужели и после такого о нем будут говорить как об убийце?

— Ох уж эти режиссеры. Даже из своей смерти устраивают представления!

— Хотел уйти красиво?

— Я бы сказала, эпично. И наверняка надеялся на то, что о нем фильм снимут, не ты, так кто-то другой. Поэтому написал предсмертную записку на стене. И красной краской, как кровью, сочащейся из его раненого сердца… — Старуха смачно сплюнула в пепельницу. — Позер. Пустышка. Проклятый извращуга.

И это изрыгала из себя женщина, которой якобы нет дела до смерти Печерского!

— Я поражаюсь тому, что он решился на поступок, — не останавливалась Эмма. Она возвращалась в гневливое состояние, а значит, алкоголь не являлся его причиной. — Пашка же слабаком был. Трусом. Такие обычно на самоубийство не решаются.

— Разве лишение себя жизни — это проявление силы?

— По-разному. Если ты набрал кредитов для игры в казино, имея троих детей, и не знаешь, как расплатиться, то борись до конца, а не вешайся. А за идею можно и пострадать. Знала я пару человек, которые отдали за нее жизнь. Один погиб, голодая. Второй устроил акт самосожжения. Для такого нужна смелость.

— Или хороший психиатр, — пробормотала Райка.

Эмма Власовна принялась за бутерброд. Ела, как все старики, не очень аккуратно, и Райка подала ей салфетку.

— Спасибо. — Она утерлась, но на носу, который якобы растет до самой старости, остался мед. Указывать на это Рая не стала. Бабуля все равно испачкает его еще раз. — Ты когда в Москву возвращаться собираешься?

— Я вам уже надоела? Если так, то могу съехать сегодня же. Мне немного денег упало, так что…

— Нет, мне с тобой хорошо. И не потому, что ты посуду мне моешь и кормишь Яшку.

— Вам спокойнее, когда есть кто-то рядом?

— Не без этого. Давно собиралась завести приживалку. А до этого паренька угодливого. Чтоб не только помогал, но и глаз радовал. Но все раздражали меня. А ты нет. Оставайся, живи. Буду кормить, поить, еще и на расходы давать.

— Пока останусь, но ненадолго.

— А если я тебе пообещаю завещание оставить?

— Эмма Власовна, у меня папа крупный бизнесмен. У мамы несколько салонов красоты в Казани. Брат тоже человек успешный. И если они меня не привязали к себе деньгами, то вы подавно не сможете.

— А я сразу поняла, что ты сильная. Этим и понравилась.

— Нет, сначала вы меня спутали с Покахонтос.

— Пьяная была, — без всякого смущения проговорила старуха. — Мне больше двух тридцатиграммовых стопочек нельзя. А тогда я шарахнула два по пятьдесят. Кстати, о коньяке. А не выпить ли нам сегодня?

— Можно. Съездить в город, купить коньяк?

— Я против бытового пьянства. Поедем в «Рандеву», посидим там, заодно еды с собой возьмем.

Она поднялась с кресла и направилась к себе.

— Эмма Власовна, совет дадите?

Старушка остановилась, оперлась сухонькой ручкой о косяк.

— Если по работе, то нет. Я ни черта не понимаю в этих ваших Ютубах.

— А в отношениях?

— Я трижды разведенная бездетная старуха. Сама-то как думаешь?

— Ладно, тогда проехали.

— Нет уж, говори. Заинтересовала ты меня, девочка. Ты ж девочка?

— А есть сомнения?

— Ой, сейчас не поймешь, кто есть кто. Парни письки отрезают, девки пришивают, а кто-то себя бесполым считает. В мои времена все было традиционно: натуралы, геи, лесбиянки. Потом трансы появились, но они просто губы красили да в лифчики поролон совали. Знавала я одного, руководящую должность в министерстве культуры занимал. В партии состоял, имел образцово-показательную семью. А сам под брюки чулочки поддевал. С подвязками. За них его и с поста, и из партии погнали. Кто-то подглядел, как переодевается, настучал… — Она резко замолчала. — Опять я заболталась. Ты меня останавливай, а то я до вечера буду рассказывать истории из своей бурной молодости.

— Мне нравится Николай Грачев. Я ему, похоже, тоже. Но он, как вы отметили, верный, и я не знаю, что делать.

— Борись! — не раздумывая, ответила Эмма Власовна.

— А вы за Ильича не стали.

— Мы старые были уже. Ему под полтинник, мне уже за. Будь мне тридцать пять…

— Мне двадцать шесть.

— Тем более. Будь мне столько, сколько тебе, а Ильичу тридцать… Кольке столько вроде бы?

— Я не знаю, но примерно.

— Так вот я бы костьми легла, чтобы его отбить. Но если б не получилось, я бы приняла поражение достойно. Потому что его жена была идеальной. А Колькина дура неблагодарная. Но я тебе уже говорила об этом. Променять такого парня на фитюльку…

— Я нашла Наталью Грачеву в соцсетях. Она красивая.

— Ничего особенного. Мясистая, патлатая. Ты интереснее. Хоть и похожа на корейского пацанчика из подростковой группы.

— Вы мне льстите. Они слишком хороши.

— Да, ты пострашнее. Но в нас, дурнушках, много изюма. Кольке твоя внешность нравится?

— Говорит, что от меня глаз не оторвать.

— Влюбился, — хихикнула старушка, и глаза ее загорелись. — Грачевы на комплименты скупы.

— Но что мне делать? Вы говорите «бороться». А я не знаю как. Не в штаны же ему лезть?

— Нет, это только отпугнет. Оставайся собой (а ты не шлюха), будь интересной, немного загадочной, внимательной и терпеливой.

— А может, вы скажете Ильичу о том, что видели Наташу с Леонидом?

— Повторяю: я в жизнь Грачевых не лезу и тебе не советую. Мы подумаем, как тебе действовать. Быть может, этим вечером, за стопочкой французского коньячка.

— Вы спать?

— Да, подремлю.

— Пожалуй, я тоже.

И они разошлись по комнатам, чтобы улечься в свои кровати и подумать о Грачевых, старшем и младшем

Глава 2

Приехали в «Лиру».

Вышли из машины. Их встретил козленок Иванушка. Запрыгал, радостно заблеял. Оля угостила его морковкой.

Тот, под чьей опекой он оказался, был не таким довольным. Олежка сидел на крыльце с банкой молока и бубнил:

— Все меня бросили. И друг, и девушка. Последняя еще и животину свою навязала. Следи за ней теперь…

— Ты сам напросился, — напомнил Леша.

— Во-первых, я думал, Алена на денек только отлучится. Во-вторых, не знал, что с козлами так сложно.

— В чем сложность?

— Да он как ребенок, которого не оставишь без присмотра.

— Ты, выходит, отец-одиночка.

— Сарказм?

— Он самый.

— Не стыдно тебе издеваться над другом?

Раевский с довольной миной замотал головой. У него было прекрасное настроение, поэтому он только подкалывал Олежку, а не отчитывал за то, что тот ничего не сделал. Обещал домом заняться, но и пальцем не шевельнул.

— Нашел ключ? — спросил Леша, отперев замок своим.

— Не-а.

— Тогда как в дом попал?

— Никак. Спал под открытым небом. Голодный, холодный… Грел меня только Иванушка. Да Трамп, он тоже прибегал вчера. А Жозефина пела для меня, плачущего.

— Хватит врать.

Леша вошел в дом.

Увидел пакеты, что привез из Москвы. Они не были разобраны.

— Ты что, на самом деле, не ночевал тут?

— Я же говорю. Пришел, окна закрыты, на двери замок.

— Позвонил бы мне.

— Телефон тут остался, а я твоего номера не помню, — Олежек прошел в комнату, взял с тумбочки аппарат, который подзаряжался от внешнего аккумулятора.

— Ушел без сотового? Как так?

— Немного отвык от него на Бали. Час-другой точно могу прожить без телефона.

— Но ты оставил двери незапертыми. А если бы украли?

— Кому он нужен? Стоит три копейки в базарный день. Да и не воруют тут, в «Лире». Боятся все какого-то крутого дядьку по кличке Ильич.

— Это его отчество.

— Ты знаешь его?

— Да, Оля познакомила.

Оля в данный момент оставалась на улице. Бегала с Иванушкой по участку. У нее тоже было приподнятое настроение.

— А у вас, смотрю, все на мази? — подмигнул другу Олежка.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — через плечо сплюнул тот.

— Класс! Рад за тебя, братуха. — Олежек кинулся к пакетам и стал в них рыться в поисках вкусняшек.

— Так где ты ночевал все же?

— Приютили меня добрые люди. Эй, а что, ничего съестного нет? — Его пухлые щечки повисли от разочарования.

— В кухонном ящике портативный холодильник. В нем есть колбаса, сыр и, между прочим, пиво для тебя.

— Вау! — Олежка забыл о всех своих невзгодах и уже через минуту открыл пиво.

— Не рано начинаешь?

— В самый раз.

— Но ты только что выпил молока. Не пронесет?

— Я жил в Азии, меня диареей не напугать.

В дом зашла Оля. Солнце играло в ее распущенных волосах, и казалось, что на ее голове корона.

— Замри! — скомандовал Олег, нацелил на нее телефон, что держал в руках, и сделал несколько снимков. — Эх, жаль, камера моего китайца не может отобразить всю красоту сей картины!

— Да, ты обворожительна, — добавил от себя Леша. Затем подошел к Оле и обнял ее за талию.

— Безусловно. Но я о картине в целом. Ты что, не слушал? Этот дверной проем, Оля, Иванушка, что выглядывает из-за нее. — Он нажал еще раз на кнопку камеры. — Леха, ты нарушил всю гармонию. Но этот снимок останется на память. Я отправлю его вам обоим.

Он достал из холодильника еще и тостовый сыр, затем вышел из дома, чтобы снова усесться на крыльце.

— Ты марафет дому наводить собираешься? — спросил Леша.

— Конечно. Только воды нет, кончилась.

— Я привез.

— Это хорошо… — Олежка подставил физиономию под солнечные лучи, зажмурился. — Только я не знаю, с чего начинать. Окна я подбил. Ты замок сменил. Что мы еще можем сделать?

— Например, забраться на крышу и проверить кровлю.

— Я ее проломлю, ты что?

— Ладно, пошкурь рамы и стены с внешней стороны. Дом нужно подготовить к покраске.

— А есть альтернатива?

— Вырой яму под новый туалет. — Нужник был во дворе, и заходить в него было не только неприятно, но страшно — все сгнило в нем.

— Это я могу. Уборной я буду пользоваться часто.

— Тогда бери лопату и вперед.

— Ты же не отстанешь?

— Конечно, нет.

— Ладно, — вздохнул Олег тяжко. — Дай мне пять минут на то, чтобы допить.

Раевский кивнул и ушел за инструментом. Он полезет на крышу. А Оля, если захочет, будет шкурить. Ее он не собирался заставлять работать, но она в стороне точно не останется.

— Лех, а ты кирку купил? — крикнул Олег.

— Нет, только лопату и грабли.

— С ней мы быстрее бы яму вырыли. Давай к соседям схожу, попрошу?

— Тебя потом не дождешься.

— Да я мигом.

Ясно, что друг ничего не хотел делать. Он мог изображать бурную деятельность, но толку от него было мало. Это, естественно, касалось только того, что не доставляло Олегу удовольствия. Готовить — это всегда пожалуйста. Он обожал весь процесс: от выбора продуктов до уборки стола. Точнее, последнее его не радовало, но и не напрягало. Дома он всю посуду собирал и частично мыл (сковородки и кастрюли замачивал), а на пикниках складывал в пакет для мусора. Потом вытирал столик, чтоб все красиво, и предлагал чайку. Еще Олег отлично справлялся с шитьем… Казалось бы, мужик с толстыми пальцами не может кайфовать, пришивая пуговицы или прострачивая разошедшийся шов. Но Олег был истинной хозяюшкой. Такому бы бабу с яйцами. Но не настоящими — от леди-боев тайских он остался не в восторге. А хорошо зарабатывающую, занятую, властную Олежка бы точно осчастливил. И сам бы при ней расцвел.

Леша вышел на крыльцо с лопатой и стремянкой. Для себя и Олега инвентарь выбрал. А Оля сама разберется. Раевский все больше склонялся к тому, что ей нужно дать поручение радовать глаза. Пусть играет с Иванушкой, цветочки собирает или просто загорает — температура позволяет.

Раевский поставил стремянку и понял, что до крыши по ней не доберется. Но все равно поднялся на последнюю ступеньку, начал ее с серьезным видом осматривать. Шифер плохой. Менять надо. Желательно целиком. Но пока не течет, значит, надо другим заняться. Но чем? Ошкуриванием? А не проще сайдингом дом облицевать? Но он обещал дать дядя Васе дом покрасить. Правда, было это до того, как у него с Олей закрутилось, и теперь волновала его лишь она…

— Мир вашему дому! — услышал Леша бодрый голос и обернулся. С высоты он видел мужчину, открывшего калитку, и его тщательно замаскированную начесом лысину. Пока небольшую, но готовую разрастись. Не сразу понял, что это Печерский. — Олененок, рад тебя видеть.

— Здравствуй, Леня. Как ты меня нашел?

— Даже не знал, что ты тут. Я к Олегу.

— Вы знакомы?

— Перед тобой, Оля, человек, приютивший меня, — ответил ей Олежек. И уже Печерскому: — У тебя кирки не найдется? А то я надумал нужник новый делать, а яму одной лопатой тяжко копать.

ОН НАДУМАЛ! Леша коротко хохотнул и стал спускаться.

— Не думаю, что у отца было хоть что-то пригодное для физической работы. При надобности он нанимал работяг.

— Жаль. А фанеры нет? Из нее декорации делали и делают.

— Зачем она тебе? — спросил Леша, спрыгнув на землю.

— А домик над дыркой из чего изготовим?

— Ты яму сначала вырой.

— Сказал же — сделаю. Какой ты зануда, Раевский. Не видишь, ко мне человек пришел. А у него, между прочим, горе. Отец повесился вчера.

— Он в курсе. Мы вместе его обнаружили.

Олег удивился, услышав это, но уточняющих вопросов задавать не стал. Решил позже расспросить. Зато Леня не молчал:

— Когда все уехали, менты и вы, я не знал, куда деться. В доме одному как-то не по себе. И в Москву не уедешь… В общем, слонялся по поселку. Встретил Олега. Он тоже ходил как неприкаянный. В итоге разговорились, потом ко мне отправились. Посидели нормально.

— Ага, так вот почему пиво с утра, — пробурчал Леша.

— Нет, мы не пили. Алкоголь, в смысле. Кофе — да. Курили отцовский табак, баловали себя бургерами и картошкой фри — заказали доставку. Олег очень помог мне.

— Чем?

— Хотя бы своим присутствием. Вот пришел, чтобы узнать, как отблагодарить.

— Яму ему копать помоги, — сказал Леша и, взяв Олю за руку, увел за ворота.

— Мы куда? — спросила она, усевшись в «Порше».

— В город. Хочу электричество подключить, воду. Там ЖКХ-контора «Лиры»?

— Да, но я бы не рассчитывала на быстрый результат.

— А если подмазать?

— Попробуем, конечно. Но мы же шкурить дом собрались. И заниматься крышей.

— Не хочу я видеть рожу твоего Ленчика, — не сдержался Раевский. — Бесит он меня. И прогнать не могу, он Олежку приютил. Пока делами займемся, а когда вернемся, его уже не будет.

— Ленчик давно не мой, — рассмеялась Оля и потрепала Лешу по щеке. — Так что можешь смело прогонять его. Олежка себе новых друзей найдет.

— Если не уберется к нашему возвращению, так и сделаю.

— Неужели ты ревнивый?

— Как Отелло. Но мавр я внутри. Страдаю, бушую, душу. Правда, не женщин, а тех, к кому их ревную. А внешне остаюсь спокойным. Это я с тобой немного поплыл.

— Пока не страшно. Мне даже нравится. Но Отелло лучше держать внутри.

— Учту. — Он поцеловал ее и вырулил на главное шоссе.

Глава 3

Давно ему не снились эротические сны…

Сексуальной неудовлетворенности Коля не испытывал лет с двадцати. Девушки на него не бросались, но всегда находилась та, что была не прочь. Пока служил в армии, голодал. Солдатикам редко выпадал шанс занырнуть, как говорил старшина, в пучину удовольствия. Но даже их, бедолаг, к телу нет-нет да допускали. А в студенческом общежитии юридического вуза такое творилось! Некоторые учиться не успевали, всю энергию тратили на потрахушки, и это был уже молодежный сленг. Николай в крайности не впадал. И сессии сдавал, и в баскетбол играл, и с девочками гулял. На лучшей женился.

С ней, Наташей, он и проснулся поутру. Но во снах он видел Раю. И сны эти были такими жаркими, что Коля на живот не мог лечь — мешала эрекция. Она не прошла и к утру. И супруга, почувствовав ее, игриво запрыгнула на Колю. Но он, как дурак, отказался от секса, сказав, что торопится.

Наташа обиделась. А Коля себя поругал. Грех отказываться от плотских утех (и отказывать в них жене). С другой стороны, негоже предаваться им, представляя другую. К вечеру дурман рассеется и будет все иначе.

Грачев не стал завтракать. По официальной версии, он опаздывал на службу, а на самом деле не мог есть. Выпил кофе и поехал. Хорошо, Наташа настрогала бутербродов, и он поел у себя в кабинете спустя час. Едва закончил трапезу, как дверь распахнулась, и на пороге возник Костик Пыжов.

— Товарищ майор, тут вас видеть хотят, — выпалил он.

— Кто?

— Я. — Из-за спины старшего лейтенанта вынырнул Попов. Пухляш сегодня был одет по-простому: в спортивный костюм. Так думал Леша, пока гость не повернулся и не продемонстрировал сверкающий череп на толстовке и клепочки-звезды на задних кармашках штанов. — Здравствуйте.

— Доброе утро. Заходите.

Роман просочился в кабинет. В руке он держал толстую тетрадку. На обложке фото героев из сериала «Элен и ребята». Грачев, мальчишкой, смотрел его между учебой и тренировкой. Ему всегда нравилась Лали, чудачка с густыми черными волосами.

— Что это? — спросил Грачев.

— Дневник Родиона Эскина.

— Откуда он у вас?

— Мы сейчас просто беседуем? Без протокола? — Майор кивнул. — Тогда я скажу правду. Этот дневник мне отдала Кира. Он был запечатан в большой непрозрачный конверт с марками, и пока я не вскрыл его, не знал, что внутри.

— Это было в то утро, когда вы видели ее в последний раз?

— Нет. Вечером.

— Таааак.

— Я не был до конца честным с вами. Но вы поймите, я растерялся и испугался, что естественно.

— У вас рыльце в пушку?

— Вовсе нет. Но в нашей стране нормально бояться ментов.

— Мы полицейские.

— Вас тем более. — Он сглотнул. — А можно попить? Я бутылку в машине забыл.

Пыжов подошел к кулеру, набрал воды в пластиковый стакан и протянул его Роману. Тот опустошил его за пару секунд. Костя удивленно вскинул брови и наполнил его еще раз.

— Я рассказывал вам о нашей театральной студии, но в общих чертах… — Он запнулся. — Вам лучше сначала прочесть дневник, чтобы все понять. В нем и Родины записи, и Кирины. Они все объяснят.

— Мы обязательно это сделаем, — мягко проговорил Николай. Он не хотел еще больше пугать Попова, а то замкнется. — Но объясните сначала, зачем приезжали вечером к Кире?

— Мне позвонила Марго и отправила туда.

— Это та девочка, что была единственной любимицей Печерского?

— Скажем, избранной им. Она все эти годы общалась и с Кирой, и со мной. Мы не дружили, но были как будто друг от друга зависимы. Как жертвы маньяка, что ли? Хотя Маэстро не был чудовищем, но он что-то сломал в нас. Что именно, мы не могли объяснить даже самим себе, не говоря уже о посторонних. Но друг друга понимали без слов. И поддерживали, даже не обсуждая прошлого. Это такое немое участие…

— Все это очень важно, я понимаю, — прервал его Николай, но опять же не грубо. — Но давайте к сути.

— Марго сказала, что ей пришло сообщение от Киры. Она вознамерилась отомстить Маэстро за Родю. И попрощалась! Маргарита тут же позвонила ей, но телефон был выключен, тогда она связалась со мной. Я по ее просьбе поехал к Кире. Она как раз выходила из подъезда. Удивилась, увидев меня. В руках конверт. Я спросил, куда она. Сказала, бросить его в ящик. Я ей: такое заказным надо отправлять, это делается на почте. И Кира попросила меня сделать это. На конверте московский адрес Маргариты. Я взял. И Кира поцеловала меня. Тогда я не знал, что на прощание. Она как будто вернулась домой. Открыла подъездную дверь, зашла… Я уехал, убедившись, что Кира в здравии. Не скажу, что в добром. Но я в таком ее в последнее время и не видел.

— Вы сразу вскрыли конверт?

— Нет, я собирался отправить его Маргарите. Но когда на следующий день пошел на почту, узнал, что Кира погибла.

— От кого?

— Товарищ майор, у нас маленький город. Новости разносятся мгновенно. А я, повторяю, на почту пошел. Бабушки, что там платят за квартиру и прочее, в курсе всего.

— И что вы сделали?

— Вернулся домой. Прочел дневник.

— И что в нем? В двух словах? Мы сами изучим его, но позже. Нужна суть.

— В двух будет сложно, — судорожно вздохнул он. — У Роди с Маэстро были отношения. Из-за Печерского он покончил с собой. Как и Кира, чтобы отомстить за брата.

— Ничего не понял.

— Вы просили коротко…

— Печерский спал с мальчиком?

— Непонятно. Вроде нет. Но действия интимного характера совершал. Он всех нас поглаживал, целовал, мог себе на колени усадить, хотя мы были уже не в том возрасте, когда хотят на ручки. Но мы это нормально воспринимали. Дело в том, что все росли в неполных семьях. Я только недавно понял это. Каждый из нашей могучей кучки — безотцовщина. От мамы Роди и Киры муж ушел, когда дети были совсем крохами. Отец Маргариты сел, едва ей три исполнилось, и до сих пор отбывает наказание уже за какие-то другие грехи. Марка и меня, как говорится, нагуляли. — Он с вожделением глянул на кулер. — А можно еще воды?

Костя налил два стакана. Один себе взял.

— А что за месть Кира придумала? — спросил он, опустошив его.

— Решила инсценировать свое убийство и подставить Маэстро. Она умирала от рака. Ей оставалось всего ничего.

— Вы знали об этом?

— До прочтения дневника нет. Она никому не говорила. Была такой же скрытной, как брат. Я видел, что она подурнела, похудела, но решил, что это Москва из нее соки выпила. То есть не врал, когда говорил вам об этом.

— Но уже знали, в чем причина. И скрывали это.

Попов понурился.

— Что вы сделали после того, как прочли дневник?

— Поехал к Марго. Точнее, не к ней. Мы встретились на нейтральной территории. В «Макдоналдсе» за МКАД. Она живет с соседкой и дочкой, а те не любят посторонних.

— У вас с Марго шуры-муры? Вы ж влюблены были в нее в юности, да?

— Нет у меня ни шур, ни мур. Я просто так ляпнул. — Роман глянул на Грачева и тут же опустил глаза. — Вы меня напугали до смерти. Я и поплыл.

— Вместо того, чтобы отдать мне дневник?

— Мы с Марго решили, что месть Киры должна состояться. И пусть Маэстро выпутывается из того дерьма, в которое она его макнула.

— Вам-то он что плохого сделал?

— Марго даже к поступлению в театральный подготовил, — снова подключился к разговору Лев. — И она поступила. А в том, что не добилась ничего, нет вины Печерского.

— Его Эмма Власовна Карабасом называла. А нас считала его марионетками. И она была права. Мы, даже освободившись, остались с ниточками на руках. Но за них никто не дергал, и мы превратились в хлам.

Николай перестал его слушать. Он начал читать. Диалог с Поповым вел Лева. Потом в кабинет завалился Бонд. Пьяный. Это значит, он провел вскрытие трупа…

А вскрывал он тело Печерского.

— Ребята, у меня есть новости! — выпалил он и плюхнулся на диван. — Но я их вам сообщу только после кофе.

Глава 4

Подъехали к бараку.

Тому самому, в котором жил и страдал Богдаш-Бараш.

— Почему тебя тянет сюда? — спросила Оля. — Ведь ты был так несчастен в этом доме…

— Наверное, я хочу побороть свои детские страхи. Считается, что альпинизмом и прыжками с парашютом увлекаются те, кто боится высоты. Считай, это мой Эверест.

— А тебе страшно?

Алексей молча кивнул.

— По тебе не скажешь.

— Держусь благодаря тебе. Ты придаешь мне сил и уверенности. Мне кажется, я и в детстве не сошел с ума только потому, что у меня была Оленька. — Раевский снова обнял ее. Он все чаще проявлял эмоции, передавая их в том числе через телесный контакт. — Да еще дядя Вася. Хочу навестить его.

— Но мы еще не подготовили дом к покраске.

— Я просто проведаю его. И передам коробку гуманитарной помощи.

— Так вот зачем ты ходил в магазин!

— Да, купил консервов, перловки, хлеба. В общем, ерунды. — Леша достал из багажника объемный пакет из супермаркета. — Надо дяде Васе помочь по-настоящему.

— Если ты об определении его в дом инвалидов, то боюсь, ничем хорошим затея не кончится. Он снова сбежит.

— Тогда просто переселить в нормальное жилье.

— Оттуда дядя Вася тоже уйдет. Для него дом — это ваш барак. Другого он не признает.

— И что ты предлагаешь, оставить его в покое?

— Да. Но навещать, привозить еду, теплые вещи. Следить за тем, чтоб не простыл. А если заболеет, отправить в больницу.

— Кстати, надо ему лекарств купить.

— Как бы не перепутал их и не отравился ненароком. Понимаю, ты хочешь как лучше, но дядя Вася неплохо справляется и без тебя.

Они прошли к бараку. Оля внимательно посмотрела на лицо Леши. Но на нем никаких эмоций. Он умудрялся даже свой взгляд контролировать.

— Дядя Вася, ты дома? — прокричал Раевский, подойдя к двери и постучав в нее.

— Кто там еще?

— Гуманитарная помощь.

Старик быстро дверь открыл. На нем был тот же пиджак, но другая футболка и штаны. Все сильно поношенное. Значит, опять на помойке подобрал, а не купил в магазине.

— А, я тебя помню, — сказал он, увидев на пороге Лешу. Олю он как будто опять не заметил.

— Да, я на днях тебе уже приносил денежку.

— Не было такого.

— Пять тысяч. От профсоюза маляров, штукатуров.

— Да? А где они?

— Ты их в карман этого пиджака сунул.

Дядя Вася полез в него и достал пять тысячных купюр.

— Надо же! А я забыл про них. Голодаю вот второй день.

В квартире на самом деле не пахло съестным. Но для Оли это было хорошо. От «аромата» дешевого рыбного супа ее воротило. Она уху из осетрины любила, но сама ее никогда не готовила из-за запаха.

— Я привез провиант тебе, держи, — и протянул пакет.

— А денежку?

— Ты эту сначала истрать.

— Да, правильно, Барашка, пока больше не надо. А то ограбят еще. Такие деньжищи при мне!

— К тебе сюда кто-то суется?

— Сюда нет. Но иногда я на маяке ночую. — Он достал из пакета бородинский хлеб в нарезке, щедро полил два куска подсолнечным маслом, посыпал солью, сложил их вместе и принялся с аппетитом есть.

— На старой водонапорной башне то есть?

— Ага. Люблю вдоль речки гулять. И по берегу банок жестяных много разбросано. Я их собираю, потом сдаю. На то и живу, не побираюсь. Но если денежку предлагают, не отказываюсь. От чистого сердца если она, то и мне хорошо, и тому, кто подал. В общем, хожу-брожу. Устаю, хромой же. И сил назад топать порою нет. Так я там укладываюсь, в башне. Есть под лестницей закуток. Я его перегораживаю фанерой и сплю себе. Но там тревожно. То пьянь заваливается, то сумасшедшие всякие.

— Какие, например?

— Бабенка тут какая-то среди ночи забежала. О стены билась, волосы на себе рвала, одежду… Рыдала. Ползла по ступенькам, обдирая в кровь кожу. Вела себя как бесноватая. Ее будто кто-то волок, но на самом деле, она одна была.

— Что ж ты ей не помог?

— Не, я психов навидался в доме инвалидов. От них лучше подальше держаться. Ей то ли мерещилось что-то, то ли на самом деле демоны существуют и вселяются в людей. Но по-любому к этим одержимым лучше не подходить.

— И что с этой женщиной потом произошло?

— Взобралась наверх и пропала. Я, грешным делом, подумал, не улетела ли на свой шабаш. Только я лег, опять кто-то вламывается. Уже мужик пожилой. Тоже какой-то подранный. И давай кричать: «Ра-ки-ра-ки!».

— Может, «Ки-ра-ки-ра»? — задала вопрос Оля. Поняла, о каких сумасшедших идет речь.

— Да, наверное. И я думаю, при чем тут раки?

— Что дальше было?

— Старик запыхавшийся был. До самого верху не дошел, спустился, выбежал.

— Вас не видел?

— Не, я за фанеркой прятался. — Умяв сэндвич «Назад в СССР», старик захотел пить и достал из пакета лимонад «Дюшес». — Мой любимый, — причмокнул он. — Сейчас, правда, не таким вкусным стал. Будете?

Оля отказалась, а Леша утвердительно кивнул. Из рук дяди Васи он готов был есть и пить все, что угодно.

— А что с той бесноватой случилось? — спросил Раевский, приняв у старика чашку с отбитой ручкой, в которой пузырился лимонад.

— Я, как рассвело, домой пошел. Не спалось мне на маяке в этот раз, тревожили часто. Смотрю, лежит. Думал, спит, пьяная. А я просто не услышал, как она спустилась. Не думал, что сбросилась с высоты. Потом только узнал об этом. С тех пор на маяк не хожу.

— Не мог ее старик столкнуть?

— Говорю ж, не поднялся он наверх. Я тоже не могу. Крутые ступеньки, а перил нет. В нашем возрасте себя беречь надо. Свалишься, сломаешь таз и будешь потом под себя ходить в доме инвалидов. А там и ходячим живется не сладко.

Оля взяла Раевского под локоток и отвела в сторонку.

— Получается, Печерский на самом деле не виноват в смерти Киры.

— И мог бы доказать это, если бы не повесился.

— Поддался отчаянию. Но мы можем восстановить его доброе имя.

— Хочешь отвезти дядю Васю в полицию?

— Да, пусть расскажет то же, что и нам.

— У него при себе нет документов, они в доме инвалидов. За ними пошлют, а потом заберут и старика. Он сбежит. А ты сама говорила, нужно дать ему жить так, как хочется.

— Значит, пойдем более сложным путем.

Ольга подошла к дяде Васе и задала ему вопрос:

— Ильича знаете?

— Кто его не знает?

— Уважаете?

— Конечно.

— Согласитесь поехать с нами к нему?

— Зачем?

— Того деда обвинили в убийстве бесноватой.

— Я в свидетели не пойду, — тут же встал в позу дядя Вася. — Пусть дед сам выпутывается. Я ему не помощник. Да и кто мне поверит? Я ж в отделении психиатрии находился…

— Просто поговорите с Ильичем. Он сам разберется, как распорядиться информацией.

— Не-не, дядя Вася может только дом покрасить и побелить.

— А если мы Ильича попросим вас из дома инвалидов вызволить? Чтоб документы вам отдали, пенсию стали платить?

Старик задумался.

— Дядя Вась, ты мне доверяешь? — обратился к нему Леша.

— Ты ведь Бараш?

— Он самый.

— Тогда да.

— Поехали. Обещаю, я позабочусь, чтобы все было нормально.

— Ладно, — согласился-таки старик. — Но в ментовку меня заманить даже не пытайтесь. Я там ничего говорить не буду, а то и симулирую припадок. Я знаю, как психов колбасит, запросто изображу…

Раевский поклялся. Они быстро собрались и покинули барак. Оля немного отстала от мужчин, чтобы позвонить Ильичу.

***

Грачев-старший ждал их на крыльце. Сидел в кресле-качалке, пил чаек. В его ногах лежала собачка Шурка. Гостей она встретила беззлобным, но громким лаем. Изображала охранника. Нос ее распух. То ли пчелы покусали, то ли Бегемотик подрал. Кот валялся на ступеньках крыльца, умывая мордочку. Она, как показалось Леше, стала шире за эти дни. Исхудавший за зиму кот отъедался, клянча еду в каждом дворе.

— Здравствуйте, ребята, — поприветствовал визитеров Ильич. — Васек, рад видеть тебя в добром здравии.

— Я в добром здравии, потому что из дома инвалидов сбежал. Там всех таблетками травят. Знал об этом?

— Таким, как ты, дают успокоительные.

— А мне они не нужны. Я нервный был оттого, что меня держали в этом доме пыток.

— У тебя с детства третья группа инвалидности, Вась. Тебе таблетки показаны. А ты их пить отказывался, вот тебя и сажали на конские дозы. — Ильич решил разъяснить молодым людям, о чем разговор: — Ему квартиру, как и остальным, дали. Барак расселили, а этот чудик остался. Как только ни пытались переселить, ни в какую. Родственников нет, поэтому соцслужбы его определили в дом инвалидов. Там прекрасный уход и кормят хорошо. Так нет, не живется ему… — И дяде Васе: — Когда сбежал?

— Первого мая. Персонал пьяный, я и дал деру. Хотел сначала только на демонстрацию сходить, а потом подумал: зачем возвращаться? У меня дом есть.

— Он вот-вот рухнет.

— Простоит дольше ваших панелек.

— Половина барака уже провалилась.

— А моя половина крепко стоит. Не поеду я никуда. Ни в квартиру, ни в пыточный дом.

— Как скажешь, — не стал спорить с ним Ильич. — Молодой человек готов взять за тебя ответственность. Я тоже помогу. Так что успокойся и выпей чаю. Вы, ребята, тоже присаживайтесь, угощайтесь.

Кроме кресла-качалки на веранде были еще стулья и стол. На нем самовар, чашки. В хрустальных розетках мед и варенье. Имелось еще печенье. Самое обычное, недорогое. Без всяких шоколадных крошек, кунжутных семечек, глазури.

Оля не стала отказываться. Уселась, налила себе чайку со смородиновыми листочками, вооружилась ложкой и стала уплетать медок. А Васек с Лешей, напившиеся сладкой газированной бурды, от угощения отказались.

— Так что произошло на маяке с пятницы на субботу? — спросил Ильич.

— Что-то странное. В бабу бесы вселились. И она, одержимая ими, решила полететь на шабаш!

После этого пролога последовала основная часть рассказа. Дядя Вася в нем ничего не изменил, кроме незначительных деталей. Ильич слушал его внимательно, не перебивал. Когда тот закончил, сказал:

— Киру Печерский все же не убивал. Как и ее брата. Но обоих довел до самоубийства.

— И Родю? — уточнила Оля.

— Да. Обнаружился его дневник. И в нем много всего… Не просто так Печерский вину за собой чувствовал. Знал, что именно он довел ребенка.

— Родю? — переспросил дядя Вася, до которого доходило с небольшим опозданием. — Это вы про кого?

— Мальчик, который двадцать лет назад сиганул с той же башни.

— Я его помню.

— Он часто выступал на городских мероприятиях, — сказал Ильич.

— И на маяк бегал. Я там с ним познакомился. Меня каждый год отправляли башню подшаманивать. Еще плотников да каменщиков. Но они все тяп-ляп делали, чтобы побыстрее закончить. Да и пили они все. С обеда, который начинали в одиннадцать. А я с душой работал. Бывало, задерживался допоздна. Еще тогда я себе уголок под лестницей присмотрел. Но в те времена там дверка была. За ней хранился инвентарь, и я мог заночевать на матрасе. Утром выходил на этот, как его?… Купол? Нет. Балкон?

— Можно и так сказать. Галерею.

— Вид открывался — закачаешься!

— Давай вернемся к мальчику Родиону.

— А что мальчик? Он вечерами прибегал. Летом репетировал, очень расстраивался, если не получалось. А осенью вообще скуксился. Плакал, стоя на галерее. Я как-то спросил, что с ним. Не ответил. Отвернулся. Не хотел говорить, и я не стал докучать. У меня правило есть — не лезть в чужие дела.

— Васек сердобольным был раньше. — Ильич обратился к Оле с Лешей. — Всем помочь хотел. Но как-то нарвался. Двое били пацана. Васек хоть сам и слабый, на выручку кинулся. Отпинали и его. Потом чуть не посадили. Ментами оказались. На них якобы напали четверо, но все разбежались, один остался. И тут Васек. Решили, что один из этих вернулся. Наваляли, после вздумали всех посадить. Я тогда очень постарался это дело урегулировать. Но того, избитого, все же за решетку упрятали. Он уже был судим, мои коллеги (еле язык повернулся назвать их так) жаждали крови, потому что им фейсы попортил. Но Васька я отстоял.

Тот закивал.

— Поэтому, Ильич, из ментов я только тебе доверяю.

— Я это ценю.

— Помню фразу: «Бойся равнодушных, с их молчаливого согласия происходят все преступления на земле!» Мне она казалась очень умной и справедливой. И что в итоге? Меня избили и чуть не посадили за мое неравнодушие. Я урок понял. Больше никуда не лез.

— Ты помогал мне, голодному, нелюбимому мальчишке, дядя Вась, — проговорил Леша и легонько похлопал старика по сгорбленному плечу. — Ты не равнодушный.

— Я мог сделать больше для Барашка. Но я просто кормил его супом. А Родю хлебом с кетчупом. С ним он мог сожрать что угодно. Даже картон. Замерзнет, бывало, я ему чаю из термоса и бутерброд. Просто сидим, едим, он о театре рассказывает, я слушаю. Оба мальчишки интересными были, каждый по-своему. Барашек мне нравился больше. Он маленький, чистый. И несчастный. Не выдумано… А по-настоящему. А Родя сам себе нашел беды, сам в них поверил… — Дядя Вася цапнул печенье и начал его посасывать. — Наверное, это все из-за несчастной любви. Возраст был у него такой, когда это самое в жизни важное. А Роде еще и не девочка нравилась…

— Да, взрослый мужчина.

— Нет, парень.

— Парень? — переспросил Ильич, не сдержав удивления.

— Да. Он разве не из-за него с собой покончил? В тот вечер они на башне вместе были. Я видел их. Хотел к себе в каморку пойти, но решил не мешать.

— И что они делали?

— Ругались. Потом вроде обнимались. Я долго не смотрел, ушел.

— Парень, говоришь? Не мужчина?

— Нет. Постарше, конечно, Роди, но тоже молодой.

— Как ты определил, если находился внизу, а ребята наверху? И было темно?

— Луна светила ярко. Я видел обоих. Второй выше. В модной куртке, не подростковой. С прической такой интересной…

— Васек, а ты не подумал о том, что ребята не обнимались, а боролись?

Тот пожал плечами:

— Я в чужие дела не лезу. Увидел, развернулся и ушел. Моя хата с краю.

— Мог бы описать того парня так, чтобы специалист фоторобот составил?

— Никакой ментовки! — замотал головой дядя Вася. — Не поеду ни за что!

— Я могу нарисовать портрет, — вступила в разговор Оля. — У меня есть приложение на телефоне.

— Не надо!

— Не нравлюсь я вам, да? Не доверяете женщинам, как и ментам?

— Я вас боюсь, как и их. Но дело не в этом. Вон он, тот парень. По улице идет. У него другая прическа и куртка. Он вообще очень изменился… Но это тот, с кем находился Родя на маяке в ночь своего самоубийства.

Глава 5

Эта дача…

Сколько воспоминаний связано с ней!

Роман Попов пережил самые яркие эпизоды юности, взлеты и падения, именно в доме под номером одиннадцать в поселке «Лира», который как деятель искусства получил от государства Павел Дмитриевич Печерский.

Маэстро! Или Карабас-Барабас, как называла его Эмма Власовна.

В Маргариту Роман был влюблен, как и Марк. А как не втюриться в ту, кого превозносит Маэстро? Она яркая, талантливая и… красивая? Да, пожалуй! Но по-своему. Рома и не рассмотрел бы в Марго очарования, если бы не Павел Печерский. Но его мнение было очень важно всем воспитанникам. Даже Роде, любимчику. И он тоже проявлял интерес к своей бессменной партнерше. Хотя, по ее словам, он всего лишь поддерживал ее. И то в последнее время. А раньше они друг друга едва терпели. Оказалось, правда. Запись в дневнике Роди это подтверждает. Но Попов с Марком не верили в это и боролись за внимание примы. Второй более активно. Но оба получали отказ.

Из-за Роди!

Таков был вывод. И ни один из парней не думал о том, что Маргарите просто неинтересны оба. Она вообще ни в кого не влюблялась. Кроме актерства, девушку ничего не увлекало. Марго и замуж-то вышла потому, что поняла: она ничем не выделяется среди таких же студентов. Более того, не дотягивает до уровня некоторых.

Роман зашел в дом. В нем мало что изменилось. А в гостиной совсем ничего. Именно тут они репетировали когда-то, и он узнал, что ему достается роль не осла Серого, а Санчо Пансы. Жаль, он так и не сыграл его. После смерти Роди закончилась эпоха Маэстро, а, как следствие, и детско-юношеского творчества. При Дворце культуры открывали студию еще пару раз, но ребята, что ходили в нее, могли только на детских праздниках играть. То были зайчики и лисички, братья-месяцы максимум, Золушки и принцы, но не Дон Кихоты, Онегины, Кончиты, Покахонтос.

— Добрый день, — услышал Рома голос сына Маэстро — Леонида. Он знал, что тот дома. Поэтому пришел.

— Здравствуй. Помнишь меня?

— Нет.

— Рома Попов. Подопечный твоего отца.

— Вас много было, поэтому я не всех…

— Не, меня ты точно должен помнить. Но я изменился. Был худеньким. И мне для роли Санчо Пансы накладной живот требовался. Ты ж его и сварганил из поролона?

— Ты тот мальчик, которому досталась роль Родиона?

— Ага.

— Да, ты сильно изменился.

— Полысел, потолстел. Увы.

— Я тоже немного раздался… И вот тут, — Леня хлопнул себя по темечку, — лес не так густ, как раньше.

— Нет, ты выглядишь отлично. Годы над тобой не властны.

— Скажешь тоже, — отмахнулся Леонид, но комплименту порадовался, это было заметно. — Чего пришел? Выразить соболезнования?

— Могу сказать и так. Но, если честно, я думаю, что мир стал лучше после того, как ушел Маэстро.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул Леонид.

— Говном был твой папаша. Помер и ладно. Я пришел, чтоб тебе глаза на него открыть. Чтоб ты не горевал.

— Мой отец не был идеальным… Но и говном… не был тоже.

— Ты просто его не знал.

— Я? Да лучше вас всех.

— Нет. С тобой он виделся от случая к случаю. А мы были его птенчиками. Он нас чуть ли не с клювика кормил. Тебе, Ромочка, вот этого червячка, Марго другого, а Роде, как самому любимому, жирненькую гусеницу. Понимаешь, конечно, что я метафорически выражаюсь.

— Я же не дебил, — буркнул Леня. Затем сел на кресло, которое любил Маэстро. Роман опустился на диван, стоящий рядом.

— Родя вел дневник. Он нашелся только после смерти его сестры. Я читал его.

— И что там?

— Много того, о чем даже мы, питомцы твоего отца, могучая кучка, не знали. У Маэстро и Лени были отношения.

— Какие глупости!

— Я бы дал тебе почитать дневник, но у меня его нет при себе.

— Отец любил Родю, да. Но как сына.

— Но у него же был ты! Кровь от крови, плоть от плоти…

— Да, но меня он не любил. Считал никчемным. А Родя был талант.

— Если так, почему ему в конечном итоге дали роль бессловесного осла?

— Мальчишка стал хуже играть, и папа хотел показать ему, что будет, если он продолжит в том же духе. Ты не стал бы Санчо Пансо, поверь. Вы все были ему не важны. Только Родя. Свет в окне.

— Что еще раз доказывает…

— Что он любил его как сына! — повысил голос Леня. — Он сам ему сказал это. Я слышал. Вы тут все сидели. Читали по ролям. Кроме Роди, разумеется. У осла слов не было. Вы над ним подшучивали. А долговязый Марк зло стебался.

— Да, мы не проявляли сочувствия к Роде. Даже радовались тому, что его опускают. Мы с Марком точно. А Марго было все равно. Она хоть и сблизилась с Родей, но не настолько, чтобы стать его подругой, а уж тем более девушкой.

— Вы довели его до истерики!

— Не мы, Павел. На наше мнение ему было плевать. Главное, что думает о нем Маэстро. Он боготворил его, понимаешь? И ждал защиты. Но тот позволил нам подтрунивать над ним. Даже провоцировал на это. Вот Родя и психанул…

— И покончил с собой. Так что отец и с талантливым, пусть и не кровным, сынком повел себя неправильно.

— Слушай, а откуда ты знаешь о том, как проходил тот вечер в этом доме? Тебя же не было. Ты в Москве находился тогда.

— Отец рассказывал.

— Ты сказал «я помню». И далее о том, как мы стебали Родю.

— Оговорился.

— Проговорился, Леня. Ты приехал, но не показался. Увидел, как мы читаем, стебем Родю, как он убегает и… Как его догоняет Маэстро? Он вышел следом. Но вскоре вернулся. Тогда он сказал Роде, что любит его как сына?

Леонид колебался.

— Я все знаю. И уже двадцать лет храню твою тайну. Сейчас, когда Павел умер, пришел, чтобы сказать тебе об этом. Ну и раскрыть глаза на то, каким он был говном.

— Так, стоп! — Леонид выставил вперед ладонь. Маленькую, пухлую. Сам вроде крупный, а ручки крохотные. — Какую еще тайну? Ну, приехал. Не показался. И что? Расстроился, когда услышал слова отца. От него я таких не слышал. Теперь, когда ты сказал, что между Родей и ним были отношения (хоть я в это и не верю), все играет другими красками… Получается, папа отшивал его. Но мягко, стараясь не ранить. Типа, я тебя люблю, но как сына, и не рассчитывай больше ни на что.

— А ты взревновал.

— Да. Поэтому прыгнул в машину и уехал назад в Москву.

У Леонида уже в восемнадцать была тачка. Его мама позаботилась об этом. С бывшего мужа скачала какую-то сумму, сама вложилась, и ребенок-жеребенок стал обладателем новой «десятки». В столице она не считалась крутой, но в Приреченске… Каждая вторая девочка готова была прыгнуть в нее и уехать с крутым пацанчиком хоть на край света. Леня, правда, этим не пользовался. Он мотался в их края, чтобы видеться с отцом…

И как же он раздражал его этим!

— Не уехал ты в Москву, — возразил Роман. — Последовал за Родей.

— Ничего подобного! — в глазах Печерского ужас. Руки ходят ходуном, но он пытается их сцепить. Зажать в замок свои маленькие пухлые пальчики…

— Леня, я видел вас на башне. Родя грозился покончить с собой, скинувшись с нее. Но я не верил ему. Думал, вот же позер. Хоть как-то к себе внимание хочет привлечь. После его сцены мы разошлись. Уже не до репетиции было. Марк вызвался проводить Маргариту. Они к шоссе отправились. А я по берегу пошел к башне. Явился вовремя. Как раз увидел, как ты сталкиваешь Родиона с башни.

— Я этого не делал!

— Я собственными глазами видел это. На тебе была та крутая куртка, гоночная. Как у пилота «Формулы-1». В Приреченске ни у кого такой не было. Родя хватал тебя за нашивку, а я думал, только не оторви, попортишь потрясную вещь. Вроде он этого не сделал? Полетел с башни, брякнулся. Ты убежал. Я все это видел, но никому не рассказал. Потому что Родя хотел покончить с собой, а ты просто ему помог. Сделал одолжение, можно сказать.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно.

Роман все еще не верил в успех. Думал, не прокатит. Когда Грачевы, Михаил Ильич и Николай, попросили его сыграть роль, он очень в себе засомневался. Одно дело — по тексту шпарить, другое — импровизировать. Он пытался с одной стороны подлезть, с другой — менял тактики. И только сейчас понял, как нужно себя вести, чтобы вызвать Леонида на откровенность.

— Хочу тебе признаться — ты мой кумир! — выпалил Роман.

— Чего? — не сразу повелся Печерский.

— Я ж сам собирался столкнуть Родю. Бесил он меня страшно. И хоть тогда я не знал об их с Маэстро любовных взаимоотношениях, но понимал, что-то не то. Не может мальчишка, пусть и талантливый, так вознестись. Он же не Моцарт! Подумаешь, хорошо играет роли. Не сочиняет же музыку. И не изобретает машину времени. А эти его истерики! Чуть что — покончу с собой! — Это не было правдой. Родя вообще о таком не говорил. Попов просто вспомнил слова из дневника. — Я думал: так умри же, если тебе не мила жизнь. Но нет! День проходит, Родя снова с нами.

— Противным он был, да?

— Ужасным. Его никто не любил, кроме сестры Киры. Она, кстати, сама покончила с собой. Так что рано твой отец сдался. — Лицо Леонида дернулось. Роман понял, что тему надо развить: — Он что, так отчаялся? Или просто хотел всех напугать? Я в юности вены резал, якобы с собой кончал, но был уверен, что спасут. Ведь знал, что мама придет с работы и обнаружит меня в ванной…

Тут Роман не врал. Он на самом деле в семнадцать резал вены. Потому что был толстым и уже тогда начал лысеть. А плешивые жирдяи не нравятся ни мальчикам, ни девочкам. Тогда он еще не определился с ориентацией. Да и теперь… Потому что Роману нравились особи обоих полов, но как понять, гей ты или натурал, если ни с кем не спишь?

— Отец поступил так же, как и ты, — принял подачу Леня. — Обставил все красиво. Он же режиссер. Поэтому предсмертная записка на стене и алой краской написана. Картинно разлит самогон, который он до этого пил. И он такой в петле. Но на стуле. Что-то кричит, кулаками себя в грудь бьет. А я думаю — давай, прыгай.

— Не стал?

— Неа.

— Пришлось помочь? — Опять рот дернулся. — Ты выбил стул из-под его ног, да?

Леонид молчал.

— Я бы на твоем месте так и поступил. Павел столько лет возился с чужими детьми, когда есть ты, родной сын.

— Это было давно. Отец ни с кем не занимался почти двадцать лет. Закрылся от всех.

— В том числе от собственного сына. Хотя должен был потянуться. Ведь никого, кроме тебя, у него не осталось на этой земле.

— Я столько лет вымаливал его расположение, — простонал Леня. — Многого не требовал, хоть каплю внимания. Искреннего, а не вынужденного. Как оказалось, мама шантажировала отца. Когда он занимался рекламой, то участвовал в каких-то оргиях. Запись одной из них попала к ней (каким образом, не знаю), и за яйца она папашку держала именно благодаря ей. Умирая, мне передала. Чтоб я пользовался. Но я не стал. Сжег ее.

— Не посмотрев?

— Нет. Я не хотел видеть отца в неприглядном свете. А кассету бросил в костер на его глазах. Думал, он меня зауважает. Но нет. Он только выдохнул с облегчением. И продолжил меня терпеть. Теперь уже из благодарности за мой поступок.

— У Павла Печерского сломана голень. Такую травму самому себе не нанесешь. Значит, стул из-под его ног кто-то резко выбил. Да так расстарался, что и по ноге пнул, и хрупкая старческая косточка раскрошилась. Это был ты, так ведь?

Леонид напрягся. Глаза его стали холодными. Руки перестали дрожать. Роман понял, что прокололся.

— Откуда ты знаешь про травму? — холодно спросил Печерский.

— В полиции есть знакомый, он сказал.

— И послал тебя ко мне, чтобы выбить признание?

— Что за ерунду ты говоришь? Я пришел, чтобы рассказать тебе о дневнике Роди. И о многом другом… — Роман рассыпался. Он терял уверенность и уже не мог находиться в образе.

— Ужасный ты актер, Рома Попов. Тебе только ослов играть. Не убивал я отца. И Родю не сталкивал. Они сами ушли, без моей помощи. Так своему приятелю-менту и передай.

— Не надо, я все слышу сам, — проговорил Костя Пыжов, зайдя в дом. В его ухе был наушник. Весь разговор прослушивался и записывался.

— Подловить меня хотели, мусора проклятые?

— Говорит, как герой старого криминального сериала, типа «Улиц разбитых фонарей», — проворчал Ильич, следующий за старшим лейтенантом. — Любишь их, да? — спросил он у Лени. — А ты помнишь, как проклятые мусора вели себя в них? Пинали подозреваемого до тех пор, пока он не подписывал признание.

— Вы не посмеете! Не те времена.

— Они нет. — И показал на Леву и Николая. — Я — запросто. В органах уже не служу. Но отметелить могу, силы есть еще.

— Я требую адвоката.

— Ты ж сам юрист, — напомнил Грачев-младший.

— Помогите! — завопил Леонид.

— Тебя никто не услышит. Мы сунем тебя в петлю, вздернем, и все решат, что ты покончил с собой.

— Угрожаете?

— Предупреждаем.

— Хотите признательных показаний? Даже если я их дам, то оспорю. Еще и накатаю на вас жалобы. Вы запугиваете меня.

— Ты дай, а там разберемся.

— Родю я столкнул, да. Жутко его ненавидел. Отца тоже. Хотя всегда думал, что любил. Но он начал демонстративно вешаться. Разыграл спектакль перед тем, кого долгие годы игнорировал. И, зная, что в Приреченск приехала журналистка из Москвы, так все обставил… Картинку продумал. Чтоб в кадре смотрелось красиво. Стоял на стуле, стоял. Ныл…

— Сынок в него явно, — прошептал Николай. Ильич кивнул.

— А прыгнуть ссал. Как и Родя. Я покончу с собой… Бла-бла! Одна ножка на весу, а вторая на стуле. По ней удар и пришелся. С дуру шарахнул. Психанул, бывает… Я, может, и так себе человек. Но я не слабак. В отличие от них. Если б решил с собой покончить, так бы и сделал.

— Родю ты убил, чтобы избавиться от конкуренции. А отца, чтобы заполучить наследство? Ты ленивый, работать не хочешь.

— Хороший бонус. Но деньги для меня не главное. А сейчас… С вашего, так сказать, позволения, я начну себя спасать!

С этими словами он кинулся к окну. Закрытому! Прыгнул в него. Разбил стекла. Поранился осколками, при падении повредил ногу. Ту же самую что сломал отцу, отправляя его на тот свет. Но это Печерского не остановило. Вскочив, он, припрыгивая, бросился к калитке с криком:

— Помогите, люди добрые! Менты творят беспредел!

Эпилог

Леонид Печерский получил до смешного маленький срок, всего два года. И не за убийство, а за неоказание помощи. Со смерти Роди прошло двадцать лет, срок давности истек. А отцу он просто не помог. Леня смог найти хорошего юриста, переписав на него свою квартиру, и легко отделаться. В СИЗО он провел всего полгода. Остальной срок отбывал дома, с браслетом на ноге.

На Грачева и Пыжова Леня написал кучу жалоб. Было внутреннее расследование. Благо подключились Ильич и Тахирыч, и ребятам только выговоры впаяли да лишили квартальной премии.

Роман Попов переехал в Москву. Поселился вместе с Марго. Ее соседка решила вернуться на родину, в Чувашию. Комната освободилась, и ее занял Рома. Вместе с подругой работал аниматором, и их заметил кастинг-директор одного известного телешоу. Как пара они стали его участниками. Обрели популярность, пусть и сомнительную. Зато смогли заработать достаточно денег. Но не разъехались, а остались вместе.

Оля уволилась с работы. Переехала к Леше. Он продолжал трудиться в своем холдинге, она рисовать анимашки. Вместе они регулярно наведывались в «Лиру» и Приреченск. Свадьбу сыграли на даче. Накрыли столы в саду, нажарили шашлыков, овощей, грибов. Много чего еще наготовили! Свадебным распорядителем был Олежка. А приглашенными артистами Алена Бур и Иванушка. У циркачки с другом Алексея ничего не получилось, но они остались друзьями.

А дядя Вася дом все же покрасил! В отсутствие Леши за ним присматривал Олег. Еще он приютил Трампа. Вылечил от лишая, откормил. И пес стал просто красавцем.

Место редактора Приреченской газеты вместо Оли Михеевой-Раевской заняла Райка. Она переехала к Эмме Власовне. Заботилась о ней и Яше. Снимала фото и видео для удовольствия и больше не стремилась к славе. Райка научилась слышать певчих птиц и ждать… Ждать Николая. Она не лезла в его семью, как велела Эмма. Грачев сделал выбор сам, без ее давления и вмешательства. Развелся, не узнав о шашнях супруги с Леонидом. Наталья уехала из Приреченска в Москву и вскоре нашла себе нового мужчину.

Мишка жил то с ней, то с папой. Но особенно любил оставаться у деда. Там собака, куры, пчелы, а в гости приходит то чудная старушка Эмма Власовна, то девушка по имени Райка. Она дружит и с Ильичем, и с папой. А еще она везде ходит с драконом, как Кхалиси Бурерожденная.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Володарская Ольга Анатольевна О чем молчит ветер

Ольга Володарская О чем молчит ветер

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог