Агнес Жолт

Дневник Евы Хейман

Ева, доченька

Дневник Евы попал ко мне в 1945 году, когда я вернулась в Надьварад[1]. Сберегла его Маришка Сабо, которая долгие годы служила у нас кухаркой. Я – мама Евы, но звала она меня – Аги. Людская злоба, звериная жестокость, царившие в том аду, каким было в 1944-м году надьварадское гетто, разлучили нас друг с другом. Меня увезли в Берген-Бельзен, позже моя судьба повернулась к лучшему, я оказалась в Швейцарии, а Ева 17 октября 1944 года погибла в Аушвице[2]. С того дня, как ее подругу, маленькую Марту Мюнцер, еще в 1941 году, буквально оторвав от клубники со сливками, посадили в вагон, – Ева внутренне очень изменилась. У нее появилось навязчивое убеждение, что ее, да и всех, кого она любит, ждет такой же удел. Очень трудно было отвлечь ее, эмоциональную, чрезвычайно умную, от подобных мыслей, ставших едва ли не навязчивой идеей.

В какой-то мере – это видно из дневника – нам удалось, с помощью аргументов, в то время еще казавшихся логичными, примирить ее с жизнью. Однако боль, которую вызвала в ее сознании судьба Марты, оставила у нее в душе глубокие следы, и 19 марта 1944 года, когда немцы оккупировали Венгрию, образ подруги, очаровательной девочки, обожающей танцевать, вновь кошмарным видением возник перед нею, и вплоть до 3 июня – когда ее тоже затолкали в вагон и увезли в Польшу – она несколько раз в день вспоминала Марту и принималась рыдать. Жизнь Евы оборвалась 17 октября 1944 года. 6 июня, в тот самый день, когда союзные войска впервые ступили на землю Европы, высадив десант в Нормандии, Ева прибыла в Освенцим. Как многие миллионы других несчастных, она прошла через все ужасы концлагеря. По рассказам выживших свидетелей, она, несмотря на физические и душевные страдания, ни на мгновение не теряла воли к жизни, – этим объясняется, что ее физическое состояние, по сравнению с состоянием окружающих, оставалось, можно сказать, удовлетворительным. Двоюродная ее сестра и подруга, Марица Кечкемети, которую Ева не раз упоминает и в своем дневнике, умерла (также по свидетельству выживших) буквально у нее на руках, но воля к жизни и после этого не покинула Еву. Она делала все, на что способен человек в тринадцатилетнем возрасте, чтобы уцелеть и дождаться прихода того времени, о котором мечтали в аду фашизма окружающие ее люди. То есть эта тринадцатилетняя девочка, почти ребенок, боролась за свою жизнь так, что довольно долго противостояла потерявшим человеческий облик палачам Третьего Рейха; но, конечно, зверь в конце концов одолел ее. Чудовище, которое стало непосредственной причиной ее смерти, звали Менгеле. Не стану объяснять читателю, кто такой Менгеле: думаю, нет на земле человека, кто не содрогнулся бы, услышав это имя. К стыду человечества, он получил диплом врача, и, как рассказывали знавшие его, голос его был подобен звукам органа. Выглядел он как какой-нибудь мифологический бог. Менгеле сортировал сотни тысяч депортированных, отбирая тех, кого тут же посылал на смерть в газовой камере. И отдельно – тех, кого приговаривал к жизни.

Жизнь, которую оставлял людям Менгеле, тоже не нуждается сегодня в каких-то описаниях. Так что Ева, находясь в освенцимском лагере «C[3]», под столбами поднимавшегося из труб крематория дыма, вплоть до 17 октября жила той жизнью, какую определил ей Менгеле. А 17 октября 1944 года, очевидно, подгоняемый известиями о стремительном приближении освободительных русских частей, Менгеле провел свою последнюю и самую масштабную селекцию. Если прежде он, своим знаменитым дирижерским жестом, направлял несчастных, бесконечной вереницей проходивших перед ним, направо или налево, то 17 октября он, уже не удовлетворяясь теми жертвами, которых пригнали его прислужники, сам отправился разыскивать спрятавшихся. А Еву действительно спрятала в каком-то бараке одна добросердечная женщина-врач. Менгеле без особых трудностей наткнулся на Еву, которая, к своему несчастью, подхватила паршу, и ноги у нее были покрыты струпьями. «Смотри-ка, – закричал Менгеле, – ты еще и запаршивела, лягушонок. Марш на грузовик!» Человеческий материал для своих крематориев Менгеле возил на грузовике, выкрашенном в желтый цвет. По рассказам свидетелей, Менгеле собственноручно втолкнул девочку в кузов. То, чего она боялась с 1941 года, свершилось: жизнь тринадцатилетней Евы в этот день закончилась.

Агнес Жолт

Будапешт, 1947.

Санаторий на горе Свободы.

13 февраля 1944 года

Сегодня мне тринадцать лет, родилась я тринадцатого числа, в пятницу. Аги очень суеверна, хотя старается не показывать этого. Это первый мой день рождения, который я провела без Аги. Я знаю, у нее будет операция, но все равно она могла бы приехать. В Вараде хороших врачей тоже можно найти. В общем, в мой тринадцатый день рождения ее нет дома. Аги сейчас счастлива: дядю Белу как раз выпустили из тюрьмы. Аги очень любит дядю Белу, я тоже его люблю. Бабушка говорит, Аги никого больше не любит, только дядю Белу, а меня – нет. Но я в это не верю. Наверно, когда я была маленькая, она меня не любила, а сейчас любит. Особенно с тех пор, как я пообещала, что, когда вырасту, буду фотокорреспондентом и выйду замуж за англичанина, арийца. Дедушка говорит: к тому времени, когда я соберусь выйти замуж, будет все равно, кто мой муж, ариец или еврей. Дедушка даже считает, что слово это, «ариец», тогда забудут. Я так не думаю, потому что хорошо всегда будет тому, кто ариец. Даже если евреев уже не станут посылать на Украину, как дядю Белу или варадских богатых евреев, и не будет больше «еврейских законов». Аги всегда говорит, что после войны их точно не будет, но она раньше всегда говорила, что немцы проиграют войну. Она так считала и два года назад, летом, когда дядю Белу забрали на Украину. Наверно, тот день я никогда не забуду. Сейчас я как раз думаю: до чего же много случилось со мной такого, что я буду помнить, даже когда вырасту и когда стану старой. Милый мой Дневничок, ты уже был, когда дядю Белу увезли на Украину, но я тогда была еще маленькой и не написала подробно, как это было. Но теперь, когда можно сказать: «все хорошо, что хорошо кончается», и когда дядю Белу выпустили из тюрьмы, которая на проспекте Маргит, я как-нибудь опишу этот день. Но было и такое, чего я еще никогда в тебе не писала, потому что тогда, Дневничок, тебя еще не было, да и я совсем была маленькой. Например, как нацисты увозили Марту в Польшу. И еще как ушли отсюда румыны, а Миклош Хорти[4] на белом коне проехал по главной улице, и я смотрела на него из окна аптеки. Аги очень сердилась, увидев, как я помахала Хорти рукой, и сказала, что этот Хорти убивал на Балатоне евреев[5], когда сама она была еще ребенком. Я обиделась на Аги: зачем она говорит такое про наместника, у которого внук – такой красавец. Но вскоре после этого у дедушки хотели отобрать аптеку. Я тогда поняла, что Аги была права, когда назвала Хорти убийцей. Видишь, мой Дневничок, я и про то тебе еще не писала, что венгры чуть не отобрали у дедушки аптеку. Дедушка говорит, что это Аги помогла уладить это дело, но, по словам бабушки, дедушка просто дал кому-то много денег и так сохранил аптеку. Ты, Дневничок, конечно, не знаешь, кто это такой – витязь[6] Сепешвари, который так обошелся с дедушкой; потом я тебе все расскажу. Дядя Бела тогда сказал, что какой-нибудь Попеску или Ионеску никогда бы так не поступили, как поступил этот «витязь». Бабушка говорит, она румын все равно терпеть не может, но Аги и дедушка их любят, только бабушке этого не говорят, потому что боятся. Я дядю Белу об этом спросила, но он ответил, что обобщать не стоит и что для нас, евреев, трагедия в том, что если, например, Эмиль Адорьян, который в Вараде самый богатый человек, скопит много денег, то арийцы и меня возненавидят, потому что я тоже еврейка, хотя у меня-то никаких денег нет. Все свои карманные деньги я трачу на подарки ко дню рождения; правда, мне тоже подарки дарят, и на день рожденья, и на Рождество. В этом году Аги и на Рождество не приезжала домой, а я в Пешт[7] не могла поехать, потому что болела. Перед праздником Аги позвонила и сказала, что не может же она дядю Белу бросить в тюрьме одного; хотя он там вовсе не один, там, в военной тюрьме на проспекте Маргит, 87, с ним много евреев сидит. Я тоже написала туда дяде Беле письмо, а на его день рождения, 8 января, послала еще и фотографию. Папа сказал, чтобы я на конверте написала: Беле Жолту, заключенному. Но я не послушалась и написала: господину Беле Жолту. Я боялась, иначе он обидится. Дедушка сказал, раньше в тюрьму сажали только тех, кто украл, или убил, или обманул, и это был ужас какой позор, а теперь этим гордятся. Дедушка вот прямо гордится, что его зять четыре месяца отсидел в тюрьме. Дядя Шапира, учитель французского в нашем лицее, сказал мне на большой перемене, что дядя Бела благодаря этому, может быть, станет большим человеком, когда война кончится. Дядя Бела и сейчас большой человек, он очень много книг написал, только мне их читать не разрешают, мол, ты их все равно не поймешь. Хотя я вот читаю же Мора Йокаи и Кальмана Миксата, да и у Шекспира всё понимаю. Раньше дядя Бела писал передовые статьи в газете «Уйшаг», но их я в самом деле не понимаю. Правда, тогда я была совсем маленькая; а позже, из-за еврейских законов, статьи на первой странице стали писать другие. Но это я уже и не пыталась читать.

Раньше на дне рожденья у меня всегда были гости, но в прошлом году ко мне пришли только две лучшие подруги: Марица Кечкемети, моя двоюродная сестра, и Анико Пайор; ну, и Аги была, конечно. Бабушка сказала, она не позволит нам устраивать целый прием, а то соседи скажут, ишь, дескать, у еврейских детишек – прямо пир горой. Правда, у нас христианка только Маришка, наша кухарка, и еще Юсти, гувернантка. Но они такого, конечно, не скажут. Маришка, та и раньше всегда служила в еврейских домах, потому что там прислуга ест то же, что и хозяева. Маришка говорит, это у арийцев прислуге другая еда положена, а она терпеть такого не может. Юсти же обожает евреев, она в свое время еще Аги воспитывала, вообще она всегда у нас была. Юсти я люблю больше всего на свете, даже, может быть, больше, чем Аги. Юсти – немка, вернее, австриячка, мать у нее живет в Книттельфельде, но она все равно больше всего на свете ненавидит немцев, то есть не немцев, а Гитлера и его приспешников, они все нацисты, а лучше сказать – эсэсовцы. Сегодня Юсти целый день будет у нас. С тех пор как Фольксбунд запретил ей жить у евреев, она пошла гувернанткой к двум маленьким арийцам на хутор. Знаешь, милый мой Дневничок, тот день тоже невозможно забыть, когда Юсти, по распоряжению Фольксбунда, пришлось расстаться с нами и уехать на хутор, к семье Порослаи. Прошлым летом я несколько дней провела у них на хуторе, и дядя Порослаи со мной разговаривал очень ласково, но Юсти знает, что он евреев ненавидит. Тетя Порослаи евреев не ненавидит, потому что она очень набожная католичка, дядя Порослаи тоже католик, но все-таки ненавидит, хотя мне он этого и не показывал. К ним вдруг приехали гости, и Юсти тут же меня увела из дома, потому что там были секретарь управы и учитель, и они прямо при мне стали ругать евреев, жидами их называли. А еще я случайно услышала, как дядя Порослаи сказал тете Боришке, жене своей, что я пока что очень миленькая девчушка, а когда вырасту, еврейская порода вылезет наружу. Я, правда, так не думаю, потому что папа мой, Бела Хейман, он точь-в-точь как ариец. Такой же стройный, высокий, с голубыми глазами, как в «Сигнале»[8] – типичные арийцы. Мой красивый, голубоглазый папа даже теперь, все еще, любит венгров и арийцев, и в кондитерской «Яппорт» он часто сидит с ними за одним столом. Папа в самом деле выглядит, как ариец, он очень красивый, но Аги его не любила, вот почему они разошлись. Ты, Дневничок, ничего об этом, наверно, не знаешь, ведь это случилось девять лет назад, мне тогда было всего четыре года. Но я это все-таки помню, хотя и не так хорошо, как тот день, когда забрали Марту, она как раз была у нас, мы полдничали, а перед этим вместе катались на велосипеде. Завтра продолжу, только напишу еще, что мне подарили на день рожденья. Аги – золотой браслетик с голубой эмалевой вставочкой, этот браслетик ей отдала мама Дюрки Биро, жена д-ра Гезы Биро из Коложвара[9], потому что Дюрка, бедняжка, умер на Украине от сыпного тифа, а его старший брат, Фери Биро, пропал без вести, но тетя Биро надеется, что он жив, только находится в плену у русских. Аги говорила мне, под Воронежем венгров разбили и взяли в плен огромное количество солдат, ну и, конечно, тех, кто отбывал трудовую повинность на фронте, только Аги понятия не имеет, почему тогда война не кончилась. По радио каждый день в 4 часа бывает передача из России на венгерском языке, но в Пеште ее глушат. Однажды Аги была у нас и слушала эту передачу по нашему радио: как раз шел репортаж с первой партизанской линии, из Середина-Буды[10]. Дядя Бела тогда был там, и по радио рассказывали, что в России таких людей, как Бела Жолт, в 50-градусные морозы не водят на тяжелую работу, они не подвергаются побоям, не голодают, они работают за письменным столом, как им и положено. Аги тогда ужасно плакала, бабушка и Юсти – тоже. Интересно, что мама дяди Белы слышала эту же передачу у себя в Комароме, она потом написала Аги, что тоже плакала, но она надеется, что Бог поможет дяде Беле вернуться домой. Я свою неродную бабушку никогда не видела, но Аги говорит, она старая, но очень красивая, умная и ласковая. Так что у меня три бабушки: Луйза Хейман, бабушка Рац и еще бабушка в Комароме. Бабушка Луйза – очень странная, я иногда ее очень люблю, а Аги считает ее сумасшедшей, как и всех Вейсловичей. Бабушку в девичестве звали Луйза Вейслович. Ее брат – дядя Эмиль Вейслович, которому принадлежит гостиница «Парк», но бабушка Луйза с ним в ссоре, они поругались из-за наследства.

Поэтому дядя Эмиль и на меня сердит, хотя я не виновата, что они поссорились с бабушкой Луйзой, когда меня еще на свете не было. Я думаю, не стоило им ссориться, ведь у обоих осталось достаточно всего. Но мой папа говорит, у Вейсловичей состояние – больше, чем у Хейманов: в гостинице много персидских ковров и белья, а у бабушки – только стены. Правда, в этих стенах – и кинотеатр, и лавки, и квартиры. Аги и дядя Бела часто смеются над Эмилем Вейсловичем, и каждая история, которую они про него рассказывают, кончается тем, что он выгоняет гостей из гостиницы. Однажды он даже румынского короля выгнал, гостиницу тогда закрыли, но что там было на самом деле, я точно не знаю.

Бабушка Рац мне подарила бежевое весеннее пальто и темно-синее платье. Папа – черные туфельки с французским каблуком, раньше я носила только на низком каблуке; и еще – две пары настоящих взрослых чулок, раньше у меня были чулки на поясе с резинками или носки. Бабушка Луйза – три пижамы, дюжину цветных носовых платков и конфеты. Тетя Лили, папина сестра – красивую золотую цепочку. Знаешь, Дневничок, на этой цепочке я буду теперь носить ключик, которым тебя запираю, чтобы никто никогда не узнал мои секреты. Дедушка – граммофонные пластинки, которые очень нравятся Аги: «Parlez moi d’amour», «J’attendrai» и еще три, на всех поет Люсьен Буайе, которую Аги видела своими глазами и говорит, что она – самая очаровательная женщина в мире. Дедушка купил их, чтобы я выучила французские тексты, тогда Аги будет счастлива, потому что она даже моим школьным отметкам не так радуется, только если я по французскому успеваю, ведь фотокорреспондент должен очень хорошо знать языки. Я хорошо знаю венгерский и немецкий, румынский я забыла, и вот французский начинаю понимать. Дедушка обожает Аги, я думаю, ему все равно, знаю я французский или нет, ему главное – чтобы я в школе хорошо училась, но ради Аги он очень хотел бы, чтобы я выучилась французскому. Дедушка только Аги любит, и когда кто-нибудь говорит, мол, какая прелестная девочка эта Ева, он всегда отвечает: ничего удивительного, мать у нее вон какая красавица. И вообще дедушка об Аги иногда такие глупости говорит, например, что Аги – красивее, чем Грета Гарбо, и тут все смеются. Бабушка уверена, что я, когда вырасту, буду красивее, чем Аги: она всего только миленькая, а у меня еще и современная фигура будет. Это потому, что я много занимаюсь спортом, плаваю, на коньках катаюсь, на велосипеде, гимнастикой занимаюсь, хожу на ритмическую гимнастику к Клари Вайс, но ее я терпеть не могу. Еще я получила в подарок 14 книжек, апельсины, шоколад, а от Маришки – медовый пряник, какие продают на базаре, на нем написано «От сердца к сердцу». Но хватит, сегодня я уже много написала, ты, наверно, тоже устал, Дневничок.

14 февраля 1944 года

Вот и прошел мой день рождения, мы пили чай с сэндвичами, и был торт Захер. Раньше угощали еще шоколадом и взбитыми сливками с калачом, но теперь молока не хватает, потому что война, да и вообще чай – это больше подходит для взрослой девушки. Было довольно весело, только Марица была грустной, она на год старше, учится танцевать, английскому и на фортепьяно, но упражнения терпеть не может. Аги не хочет, чтобы я училась играть на фортепьяно: слух у меня есть, но Аги говорит, что мне таланта не хватает, и что когда я стану немного старше, буду учить английский. Фотокорреспонденту английский тоже надо знать. Папа пообещал, что в конце года подарит мне вспышку, тогда можно будет фотографировать даже в комнате, а так я фотографирую уже хорошо. Я и Анни сняла, только на фото она некрасивая, она говорит, что я не умею фотографировать. Хотя я умею, а если у меня будет аппарат Цейс Икон, такой, как у папы, то я буду и дальше учиться, а потом еще научусь проявлять. В ванной у нас из-за воздушных налетов окно все равно заклеено черной бумагой, так что там темно и вполне можно заниматься проявлением. Многие говорят, нас тоже будут бомбить, как в Германии. Аги в какой-то радиопередаче из-за границы слышала, что Мюнхена уже, можно сказать, нет, – но Аги очень любит англичан и верит только тому, что передают по английскому радио. Слушает она его тайно, потому что это запрещено, бабушка Рац говорит, что из-за Аги мы все попадем в тюрьму, но Аги даже Москву слушает, а этого уж совсем нельзя, но Аги считает, что русские тоже не врут, и «Голос Америки» не врет, а врет только немецкое и венгерское радио. Вчера мы как раз сидела за полдником, когда Аги позвонила из Пешта. Завтра она ложится в санаторий, но говорит, что беспокоиться не нужно, ложится она на небольшую операцию. Если бы операция была здесь, я бы каждый день могла к ней приходить, а там с ней будет только дядя Бела. И вообще она говорит, в марте они приедут сюда и останутся, пока не закончится война. Дядя Бела работать все равно не может, из-за еврейских законов. Закон относится и к аптекарям, но дедушки, слава богу, это не касается, потому что аптека городского подчинения может и у еврея быть, только заведовать аптекой еврей не имеет права. Поэтому сейчас аптекой заведует Бачкаи, а дедушка в ней работает, работает и за него, за Бачкаи, хотя тот моложе. Бабушка говорит, что из-за Бачкаи у нас доход меньше, но это ничего, только бы пережить войну, а потом дедушка опять будет заведовать аптекой. Дедушка был председателем цеха надьварадских аптекарей, но его сняли, потому что он еврей. Бабушка об этом не жалеет: ему все равно за это ничего не платили, а работать приходилось с утра до ночи, но дедушка все-таки расстроился, да и Аги плакала, когда об этом узнала. Она сказала: «Ничего, отольются волку овечьи слезы», она имела в виду, что после войны не Айтаи будет главой надьварадских аптекарей, а снова дедушка, Айтаи же повесят, потому что он нилашист. Бабушка считает, что Аги слишком много говорит о политике, за это ее тоже могут посадить, как и за то, что она слушает радио. Я думаю, дело совсем не в этом: Аги говорит, что коммунизм все равно может наступить, и тогда ни у кого ничего не будет, только то, что человек умеет. Но я все равно стану фотокорреспондентом, потому что это – такая профессия, на которую даже тогда можно будет прожить. Бабушка в таких случаях всегда говорит: ерунда это все, Аги вечно преувеличивает, но учиться все равно нужно, потому что работать должны все, и мужчины, и женщины, только дети не должны работать, это безнравственно, если детей работать заставляют. Сегодня я снесла велосипед с чердака: через две недели, может быть, можно будет кататься. Я обожаю кататься, велосипед у меня – не какой-нибудь детский, а настоящий, взрослый. Вот только бы Марта мне не вспоминалась каждый раз, когда я вижу велосипед! Милый мой Дневничок, я ведь обещала, что расскажу тебе, что случилось с Мартой, потому что ты – мой лучший друг, от тебя у меня нет тайн. Марта на два года старше, чем я, Аги говорила, что Марта – гениальная танцовщица, похожа на Джозефину Бейкер, только та – негритянка, а Марта просто брюнетка и очаровательная. Я всегда так гордилась, что эта гениальная танцовщица, да еще на два года старше меня, со мной дружит. В тот день, летом будет три года, Марта вечером была у нас, перед этим мы катались на велосипеде в Сальдобаде[11], это была первая моя настоящая прогулка на красном велосипеде, у Марты был точно такой же, только посветлее. Потом мы пришли домой, Аги попросила Марту, чтобы она станцевала под граммофон, но Марта отказалась, потому что устала после нашей прогулки. Потом мы сидели за полдником, ели шоколад со взбитыми сливками и клубнику, тоже со сливками, клубнику Марта любила больше всего на свете, даже больше, чем танцевать. Тут вдруг в дверь позвонили пять раз, это была бывшая няня Марты, которая служила у нас кухаркой, потому что Марте няня была уже не нужна, она сказала: «Мартика, ступай домой, там из полиции пришли, тебе с папой и мамой надо куда-то идти». Я до сих пор помню, как Аги побледнела, но Марта сказала, это наверняка потому, что она слишком быстро ехала на велосипеде по улице Риманоци, а папа ей сколько раз говорил, что она «за превышение скорости» в полицию попадет. Я тоже успокоилась, когда это услышала, но Аги так странно ходила по комнате туда-сюда, и все время звонила по телефону тете Пастор, бабушке Марты, но там никто не отвечал. Утром я тоже позвонила Марте, но мне тоже не ответили. Я слышала, как Аги сказала дедушке: накануне вечером в Клубе журналистов говорили, что правительство готовит какое-то большое свинство, и всех, кто родился не в Венгрии, а также евреев увезут в Польшу, и там их ждет что-то ужасное. Я тогда этого не поняла, ведь Марта родилась в Вараде, ее мама тоже, а у дедушки ее в Надьвараде была газета, бог знает с каких времен, когда еще и Аги не родилась. Кажется, ее название было «Надьварадская свежая газета». Но дедушка Марты, дядя Пастор, умер, и теперь у них оставалась только книжная лавка и рекламное бюро, но владел ими отец Марты, дядя Мюнцер. Аги сказала, дядя Мюнцер родился на Буковине, но это ничего не значит, потому что Буковина[12] тоже относилась к монархии. Я тогда не поняла, что такое монархия, и спросила у дедушки, потому что он старый и помнит все, что было давно. Когда мать Марты была еще девушкой, она училась в Вене, и дядя Мюнцер тоже. Они полюбили друг друга и поженились, и с тех пор живут здесь, в Вараде. Дядя Мюнцер хорошо говорит по-венгерски, Марта же даже немецкий не знает, только английский. В общем, у нас тогда был ужасный переполох, Аги все время плакала и звонила куда-то, но бабушка рассердилась и запретила ей звонить, сказала, об этом нельзя говорить по телефону, и Аги тогда побежала в город, к газетчикам. А те рассказали, что десять тысяч человек, таких же, как родители Марты, посадили в вагоны и увезли в Польшу, без багажа и без еды. И еще сказали, что если тетя Мюнцер с мужем сумеют быстро развестись, то она и Марта, может быть, останутся. Но разводиться они не захотели, и Марта тоже не захотела остаться здесь без папы. Аги слышала, что бабушка Марты поехала в Пешт и там все-все испробовала, что только могла; один министр, кажется, Керестеш-Фишер, даже телеграфировал на польскую границу, чтобы им разрешили слезть с поезда, но там, на границе, телеграмму почему-то не получили. Аги сказала, все это вранье, получили там телеграмму, просто все вокруг – мерзавцы, им даже министр не указ. А велосипед Марты так и остался, рядом с моим, в подворотне, не решились мы отвезти его к бабушке Марты. Аги принималась рыдать каждый раз, когда видела эти два красных велосипеда. Я даже спросила, чего она все время плачет, нас же никуда не должны увезти, потому что папа мой родился в Будапеште, дядя Бела – в Комароме, а дедушка – в Капошваре. Но она все равно плакала и говорила, еще много всего может случиться, нас тоже могут посадить в вагон и увезти в Польшу – только потому, что мы евреи, а здесь – фашизм. Я не знаю, что такое фашизм, но наверняка это значит, что евреев увозят в Польшу. Бабушка Марты говорит, что Марта и ее родители живы, только написать не могут, немцы не разрешают. К ней уже несколько раз заходили солдаты, сначала просили денег, а потом говорили, что видели Марту и ее маму в каком-то польском городе, называется вроде Каменец-Подольский. Я нашла этот город на карте и подчеркнула красным карандашом. Только вот одежды у них нет: чемодан они с собой не взяли, да и солдаты одежду у всех отбирают, чтобы не мерзнуть. Еще рассказывали, что тетя Пастор, бабушка Марты, на галерее чистила фрак дяди Мюнцера, потому что фрак дома остался, там он никому не нужен, солдаты берут только теплую одежду, потому что там очень холодно. А мама Марты, выходит, не мерзнет, значит: дедушка слышал, недавно какой-то солдат приходил за ее летней одеждой. Я и у Аги пробовала спрашивать, но она не захотела говорить, сказала, ни к чему мне знать эти ужасы, у меня и так детство не очень-то счастливое. Тут Аги права: однажды, когда они сидели на галерее и думали, что я сплю, Юсти сказала Аги, что у разведенных родителей дети никогда не бывают счастливыми. Аги на это ответила, я и сейчас помню ее слова: несчастные дети бывают и у таких родителей, которые не разведены, и что ради меня она осталась бы с папой, хотя и не любила его.

А Юсти хорошо знает, что развестись им пришлось из-за бабушки Луйзы, которая никогда Аги не любила, так что если бы папа остался все-таки с Аги, то им даже жить было бы негде, потому что дом принадлежит бабушке, и вообще, если папа посмеет сделать не то, чего хочет бабушка Луйза, то она его лишит наследства, а папа этого не хочет, поэтому он всегда бабушку слушается. Я вот слушаюсь взрослых только потому, что не хочу, чтобы меня ругали, я этого терпеть не могу, но когда я вырасту и буду зарабатывать как фотокорреспондент, то что захочу, то и буду делать. Аги говорит, это правильно, но все же я должна слушаться своего мужа, даже если стану фотокорреспондентом. Мне кажется, англичанин-ариец не будет меня ругать, потому что англичане не такие нервные, они очень хорошо воспитаны. Сейчас заканчиваю, милый мой Дневничок, потому что у меня еще много всяких дел, надо еще вызубрить три французских неправильных глагола, а потом я хочу почитать Жюль Верна, «Дети капитана Гранта».

Спокойной ночи!

17 февраля 1944 года

Сегодня после обеда я была у Анико. Больше никого не было, только я. На полдник дали кофе и хлеб с маслом. Сначала мы стали было играть, но вдвоем играть скучно. Так что мы просто сидели и разговаривали. Родители Анико тоже были дома, и Анни все время убегала, чтобы их поцеловать. Не стану врать, милый мой Дневничок, я ей немножко завидовала, мне-то чаще всего нужно долго ехать на поезде, чтобы поцеловать Аги, да и к папе надо пройти по Главной улице целых два квартала, да и то если застану его дома. Я знаю, завидовать – это очень нехорошо, но тебе, Дневничок, я признаюсь: я много раз чувствовала, что завидую – иногда даже Аги завидую. Аги не раз это замечала, она говорит, когда я вырасту, то перестану завидовать. Аги мне объясняет, что не надо смотреть на тех, с кем вместе мы ходим в лицей, вот пошла бы, говорит, ты со мной на улицу Сачваи, где находится бедный еврейский квартал и где живут бедные дети. Там, говорит, ты увидела бы, в какой нужде они живут, им даже еды не хватает, и обувь рваная, а дома у них даже зимой не топят, потому что нет денег на дрова. Подумай, говорит, о сиротах, о больных детях, тогда забудешь, что такое зависть, и будешь благодарна, что у тебя есть все, что нужно, и нет никаких обязанностей, кроме учебы. Правда, я ребенок разведенных родителей, но все-таки живу дома, у дедушки с бабушкой, и папу могу видеть хоть через день, и еще бабушку Луйзу, а Аги каждую пятую неделю приезжает сюда, в Надьварад, или, если в лицее каникулы, я еду к ней. А когда для журналистов уже не будет еврейского закона, я буду жить у дяди Белы в Пеште. Вот почему Аги говорит, что я живу у дедушки с бабушкой временно, а настоящий дом у меня будет в Пеште. Я тебе уже писала, милый мой Дневничок, иногда я и Аги завидую, но только когда бабушка заказывает ей одежду у портнихи. Аги это знает и всегда говорит, что у меня есть все, что нужно тринадцатилетней девочке, и что вот и она получает только то, без чего ей никак нельзя, потому что она все время на людях и ей нужно одеваться прилично. Это, конечно, правда, но все-таки она тоже любит красивые платья, только не любит про это говорить. Когда приходят друзья, она с ними говорит только о политике и о книгах. А с бабушкой или с какой-нибудь подругой они, если одни в комнате, вполне могут, вполголоса, разговаривать и о платьях. С тех пор как Аги заметила, что я ей немного завидую, она всегда старается устроить так, что если она что-то получает в подарок от бабушки Рац, то чтобы и мне что-нибудь дарили. Однако если я что-нибудь получаю, а она нет, это верно, она мне не завидует. И вообще Аги как-то сказала бабушке Рац: если Ева кому-нибудь завидует, то лучше этого не замечать. У всякого ребенка есть свои недостатки, Аги знает таких детей, которые все время врут и даже воруют. Я вот в самом деле вру редко, только, может быть, в школе или учительнице французского, если плохо выучила урок: я тогда говорю, что у меня голова болела или зуб. А украсть я вообще бы ничего не смогла, что бы это ни было! Когда Анико в десятый раз оставила меня одну в детской, чтобы пойти поцеловать родителей, я ей крикнула, что я лучше домой пойду, раз она все время меня бросает. Не завидуй, Ева, сказала Анико, скоро твоя мама приедет, тогда и тебе будет кого целовать. Ну и неправда, сказала я сердито, я вовсе не завидую, просто мне скучно, когда ты убегаешь. Отсюда видно, что Анни тоже знает, что я – завистливая, и наверняка думает: я, наверно, ей потому завидую, что у нее родители не разведенные, как у меня. У нас в школе есть и другие «разведенные дети», например, Клоди, которая живет у своего папы, а мама у нее – не только француженка, но еще и арийка. Клоди, значит, полукровка, то есть наполовину еврейка, как ее папа, а наполовину арийка, как мама. Клоди – самая красивая девочка у нас в классе, французский знает на отлично, но учится очень плохо. Свою мачеху Клоди ненавидит, но все равно не жалеет, что она – разведенный ребенок, потому что она, когда закончит четвертый класс, то все равно уедет к своей французской бабушке и там станет арийкой. У Эрики родители тоже развелись, Эрика тоже живет у бабушки. Но Эрика не жалеет, что ее родители развелись, потому что это было так давно, что она своего папу не помнит, да и живет он не в Европе, а где-то в Америке или в Африке, я не знаю точно, где. Среди мальчиков тоже есть такие, у кого родители развелись, но с ними я никогда об этом не говорю, потому что они хулиганы, и вообще я не люблю маленьких мальчиков, только больших, потому что они со мной разговаривают вежливо. Все-таки это был хороший день, и Анни была и будет моей самой лучшей подругой. Теперь мне нужно еще много чего выучить, милый Дневничок, потому что скоро – зимние экзамены. Храни тебя Господь.

21 февраля 1944 года

Пару дней я о тебе почти не вспоминала, милый мой Дневничок, времени не было ни минуты. Нам выдали табель за полгода, Анни Пайор и я – круглые отличницы. Юсти сегодня была у нас, она очень обрадовалась, что у меня такой табель, и подарила мне «Упрямицу», четвертый и пятый выпуски[13]. Юсти я люблю больше всего на свете, немножко даже больше, чем Аги, но Аги идет сразу после нее, потом папа, сразу после папы – дядя Бела и дедушка с бабушкой, которые Рац, потом бабушка Луйза. Правда, бабушке Рац этого нельзя говорить, потому что она сразу обижается. Говорит, она мне дает больше всех, потому и я должна ее любить больше всех. Но не могу же я себя заставить! Это правда, бабушка Рац тратит на меня много денег, но что делать, если я не могу любить ее больше, чем всех других! С бабушкой Рац надо уметь ладить, но ладить с ней никто не может, только дедушка, потому что он во всем с ней соглашается. Я уже пробовала говорить об этом с Аги, но она всегда меня останавливает. Правда, Аги никогда мне не говорит, мол, ты этого не понимаешь, она просто переходит на «детский язык»; но если я начинаю с ней говорить про бабушку Рац, она мне отвечает: очень жаль, Ева, доченька моя, но до этого ты еще не доросла. Однажды она все-таки стала говорить о ней, но я не совсем поняла, что она хочет сказать. Она говорила… ну, как в книгах пишут. Дескать, люди – не ангелы и не демоны, они и такие, и этакие, то есть и хорошие, и плохие. Но бабушка – совсем не плохая. Более того, она очень даже добрая ко всем. Она и Аги одевает, потому что Аги вообще-то – несобранная, да и денег у нее всегда мало. Бабушка и Юсти дарит прекрасные подарки, и Маришке. А если она начинает ругаться, то ей всегда потом стыдно, и она тут же что-нибудь человеку покупает. Аги говорит, бабушка очень вспыльчивая, и от этого ей самой плохо, потому что она потом сильно переживает. Аги мне объясняла, что все несчастья у бабушки – оттого, что она очень ревнивая. Когда дедушка был молодой, она ревновала его, так же было и когда Аги была маленькой: как она говорит, с ней всегда было что-нибудь не так. Тогда дедушка еще не отвечал бабушке «да» на все, о чем бы ни шла речь, и Аги прямо дрожала от страха, боялась, что они вот-вот опять поругаются. Думаю, Аги в таких случаях всегда была на стороне дедушки, но в этом она мне не признается. Бабушка по-настоящему счастлива, когда все вокруг сердятся друг на друга, а она со всеми договаривается. Аги считает, это тоже ревность, а причина тут в том, что прабабушка моя когда-то была очень-очень красивой, я даже ее помню немного, но мне она не нравилась, потому, наверно, что была уже очень старая. Бабушка Рац тоже была красивая, хотя и не такая, как прабабушка. Люди, когда видели ее, говорили: да, красивая девушка, но где ей до матери. Дедушка тоже был очень красивый, наверняка красивей, чем бабушка Рац, и наверняка это ей тоже говорили. Но я это только про себя думаю! Аги же это вот как объясняет: она, то есть бабушка, «так никогда и не избавилась от комплекса неполноценности, которым страдала в молодые годы, отсюда и ее ревность, которую она не может в себе преодолеть и переносит на все окружение». Эту фразу, милый мой Дневничок, я позаимствовала у Аги, которая в прошлом году написала мне письмо, но адресовала его Юсти, чтобы оно бабушке на глаза не попалось. Я не знаю, что такое комплекс неполноценности. Аги говорит, что я смогу это понять, может, в седьмом классе, а пока, говорит, не думай об этом, главное, всегда помни, что бабушка добрая, только нервы у нее слабые. Если дядя Бела приедет, он мне все это объяснит, потому что объяснять он здорово умеет, и вообще знает куда больше, чем все другие. Ах, милый мой Дневничок, лишь бы они уже приехали! Операция прошла очень хорошо, Аги сама звонит каждый вечер, телефон у нее рядом с постелью, и настроение очень хорошее, только место операции еще болит. Я уже не сержусь на Аги за день рождения. Мне сказали – кажется, больше никому, только мне, – что операция была небольшая, хотя опухоль была серьезная, и лежать Аги придется дольше, чем думали. Собственно говоря, по Аги я скучаю так сильно только с тех пор, как у нас нет Юсти, то есть с весны прошлого года. У нас никто не хотел, чтобы она уходила, дедушка все время хлопотал, чтобы она получила венгерское гражданство, но так ничего из этого и не вышло. А Аги считала, что ей надо выйти замуж за кого-нибудь, у кого уже есть венгерское гражданство, и тогда она тоже станет гражданкой. Дедушка даже говорил об этом с одним официантом из кафе «Рояль», но тот хотел сначала получить 1 000 пенгё, прежде чем он женится на Юсти, так что из этого тоже не вышло ничего. Если бы у Юсти было гражданство, то Донат, здешний Volksbund Ortsleiter, не мог бы указывать, где ей служить. А так – смог; правда, Юсти – австриячка, но Гитлер ведь захватил Австрию, поэтому Юсти сразу стала немецкой гражданкой. Хочет ли она ей стать, никто ее не спрашивал, просто сообщили, и все. Бедняжка Юсти просто ненавидит этого Доната и Winterhilfe[14], на которую все время нужно сдавать деньги. Аги говорит, Гитлер – это дьявол, а все, кто с ним, приспешники дьявола. Аги вправду все время говорит о политике, я даже не понимаю: она так болеет за англичан, а сама говорит, что англичане и за Гитлера в ответе, потому что Гитлер – это бешеная собака, а англичане – живодеры, и все же они позволили бешеной собаке гулять на свободе, вот она и покусала всех. А сама прямо рвется слушать английское радио, да и меня собирается выдать замуж за англичанина-арийца, причем наверняка за такого, который не в ответе за Гитлера. Сейчас я сообразила, что об этом тоже надо спросит дядю Белу, потому что я все-таки не совсем понимаю Аги. В общем, милый мой Дневничок, ты тогда уже был у меня, а значит, ты тоже знаешь, что ничего нельзя было поделать, и Юсти ушла от нас к семье Порослаи. Я тогда два дня и две ночи ревела. Даже в школу не пошла. Аги приехала и тоже плакала, и бабушка плакала, и даже дедушка. В конце концов Аги стала меня утешать, сказала: главное, чтобы мы остались живы, она все время это повторяла, и еще говорила, что тогда Юсти сразу к нам вернется, а пока нужно потерпеть. Она вот, Аги, терпит же без дяди Белы, хотя там, на Украине, куда страшнее, там офицеры мучают дядю Белу, а Юсти у Порослаи никто мучить не станет. Аги тогда все время к нам приезжала, оставалась с пятницы до воскресенья, уезжала ночью, потому что, пока дяди Белы нет, она служила в Пеште, в какой-то конторе. С тех пор я сильно скучаю по Аги. Когда война кончится, мы с Юсти поедем в Пешт, к Аги, у них тогда будет жилье, и деньги будут, потому что для газетчиков уже не будет еврейских законов. Мама Анико, тетя Бора, говорит, что после войны дядя Бела даже министром может стать, и тогда у нас вправду будет красивая квартира в Пеште, и машина будет. Правда, Аги, мне кажется, не хочет, чтобы дядя Бела стал министром, она хочет, чтобы он опять писал всякие передовые статьи и книги, Аги считает, в том, чтобы быть министром, ничего хорошего нет, потому что человеку нужна не власть, а спокойная жизнь. Но спокойная жизнь наступит, только когда умрет Гитлер, но в киножурнале я видела, он очень даже хорошо выглядит, вряд ли он умрет так скоро! Бабушка Луйза считает, что его убьют, но когда, этого она тоже не знает.

26 февраля 1944 года

Милый мой Дневничок, Аги все еще в санатории, она, наверно, все-таки очень больна, только мне этого не говорят. Правда, теперь она даже письма мне пишет! А со мной, Дневничок, случилось что-то необычное. Я едва смею тебе в этом признаться – кажется, я влюбилась. Я даже имя тебе напишу: зовут его Пишта Вадаш. Он об этом не знает, потому что он взрослый, уже два с лишним года как получил аттестат зрелости, но в университет поступить не получилось, потому что он еврей, так что он работает в текстильном заведении у своего дяди, Енё Вадаш и Ко. Бабушка обычно покупает у них ткани, потому я его и знаю. По дороге в школу я часто вижу, как он открывает лавку. Я с ним еще не разговаривала, но, например, сегодня утром он очень приветливо на меня посмотрел. И сказал: привет, Ева. А я ответила: привет, Пишта. Бабушка меня за это отругала бы, она считает, что к парням я должна обращаться на «вы», а на «ты» – только к девушкам. А для Аги – все равно, в Пеште и парни, и девушки друг к другу все на «ты» обращаются, а я после войны стану девушкой и буду жить в Пеште. До сих пор я, когда думала об этом, очень радовалась, потому что мне нравится в Пеште. Я туда часто ездила, и с Аги мы там много гуляли. Никогда не забуду, как мы с ней были в английском парке и Аги всего боялась, особенно американских горок, но все-таки тоже со мной прокатилась, потому что хотела мне угодить. А на качелях ей чуть плохо не стало, она вся побледнела; зато в зоопарке радовалась так же, как я. Ходили мы и в оперу, в детский театр, гуляли по удивительному острову Маргит. А самым огромным счастьем для меня было, когда мы бродили по Пешту втроем: я, Аги и Юсти. Аги теперь с таким восхищением говорит о Юсти: ведь та была у нее гувернанткой, когда я еще не родилась. В Пеште мы любили играть, будто Аги – моя старшая сестра, а Юсти – наша гувернантка. В то время Аги была очень веселая, а после того, как дядю Белу отправили на Украину, совсем изменилась. Иногда – правда, редко, – когда от дяди Белы приходит письмо, с оказией или пускай по полевой почте, она становится такой же, какой была раньше. Но если она сама мне пишет, то кажется, что ей очень весело, а по телефону голос у нее совсем другой. Она говорит, теперь уже и бомбардировок можно ждать, я их ужасно боюсь, а папа считает, Варад вряд ли будут бомбить: чего ради его бомбить-то! Пешт, к сожалению, будут; так что главное, чтобы Аги и дядя Бела к тому времени были уже здесь, в Вараде. Да, Дневничок, я так давно уже не видела дядю Белу. Летом будет два года. В последний раз они приезжали летом, и тогда все так хорошо начиналось. В первый же день мы с Аги пошли на пляж; правда, я очень злилась на ее подруг, потому что они все время вертелись рядом, спрашивали, как там, в Пеште, верно ли, что Каллаи[15] готовится заключить сепаратный мир. Я и теперь не знаю, что это такое, сепаратный мир, но помню, как Аги сказала: этот Каллаи такой же негодяй, как и прочие, – она все время боялась, что дяде Беле придет повестка. В Вараде еще никто не знал, что тех, кого призывают отбывать трудовую повинность, направляют на Украину; подруги даже говорили, что Аги слишком пессимистично смотрит на мир, всегда ждет чего-нибудь самого плохого. Хотя людей забирали уже и в Вараде, но тогда еще не известно было, куда их увезут. Одна Аги знала это, но ни с кем не делилась; говорила: потом сами узнают, бедненькие. Так, к сожалению, и вышло! Однажды – мы как раз вернулись домой и вошли в дверь – раздался прерывистый звонок. Междугородний телефон…

Звонили из Пешта: пришла повестка. Это – конец, сказала Аги. С той минуты она ничего не ела, даже не разговаривала, хотя она вообще-то много говорит. Только плакала на улице, когда покупала для дяди Белы рюкзак, башмаки и всякое снаряжение, как для какой-нибудь дальней экскурсии. А я в это время думала о том, что все это достанется мне, потому что дядя Бела уже пожилой, старше других, которых тоже забирают, так что его наверняка отпустят. А дядя Бела шел рядом и все успокаивал Аги: не плачь, милая, не могут меня забрать, ты же знаешь, я – инвалид. Дядя Бела еще на прошлой войне воевал, но там он был солдатом, потому что это только на нынешней войне получается так, что евреи идут на фронт, но без оружия. Однако Аги плакала и на все его слова отвечала: все равно заберут, потому что хотят от нас избавиться! Дедушку я даже спросила, почему они хотят убить дядю Белу больше, чем других? Потому что дядя Бела – левый, да к тому же беспокойный, а у власти теперь правые, ответил тогда дедушка. Я, конечно, этого не поняла, но Аги мне потом все объяснила, и теперь я в общем понимаю. То есть понимаю, что я должна сочувствовать левым, потому что тогда всем, кто честный, будет хорошо, а негодяев убьют. И, что еще для меня еще важнее, тогда никого не увезут на Украину, а Пишта Вадаш сможет поступить в университет, потому что тогда не будут смотреть, еврей ты или нет. В тот же вечер Аги и дядя Бела уехали, и можешь поверить, милый мой Дневничок, их отъезд я никогда не забуду. Аги выглядела так, словно умом тронулась. Даже не поцеловала дедушку, садясь в поезд, хотя для нее дедушка – это то же, что для меня Юсти. В тот вечер бабушка со мной была очень ласкова. Села ко мне на постель и сказала: дядя Бела наверняка скоро вернется, Аги это как-нибудь устроит, потому что, если речь идет о дяде Беле, то Аги даже Гитлер не сможет остановить. В это я, конечно, не очень-то поверила, но Аги и вправду умеет добиваться, чего захочет. Бабушка говорит, это потому, что она нравится мужчинам, а от мужчин очень многое зависит. Дедушка же сказал: к сожалению, вряд ли она чего-нибудь добьется, потому что все зависит не столько от мужчин, сколько от политики. Я тоже не очень-то понимаю, что такое политика, но речь все время идет о ней, я в самом деле не знаю, кто ее делает, но делают ее плохо. Я буду всего лишь фотокорреспондентом, больше никем, но даю тебе слово, милый мой Дневничок, что ни одного правого не стану фотографировать, потому что всех правых ненавижу и буду ненавидеть, пока живу! Дядя Бела потом еще два дня пробыл в Ваце, и Аги так ничего и не смогла сделать. Десять дней она нам даже не писала, а потом приехала и рассказала, как все ужасно: дядю Белу в Ваце остригли наголо, пришили ему на одежду желтую ленту, на голову надели солдатскую шапку, с собой разрешили взять только пару рубашек, а из теплой одежды – ничего… Аги рассказывала: тот, кто не видел в Ваце ту школу, в которую заперли евреев, и солдат со штыками, и жандармов с петушиными перьями, как они отталкивают женщин, толпившихся у ограды, тот не знает, что такое фашизм. Дядя Бела за два дня состарился на несколько лет, исхудал, но все время утешал Аги, говорил, что вернется обязательно. Бабушка и дедушка не хотели, чтобы Аги уезжала в Пешт, пускай живет здесь, пока дядя Бела не вернется. Но Аги и слышать ничего не хотела. Только твердила: если я могу что-то сделать, то только в Пеште, а сидеть сложа руки я не имею права! На это дедушка с бабушкой ничего не могли ей возразить, и Аги уехала. Выходит все-таки, Аги была права: ведь дядя Бела и вправду вернулся. Ну да, ей много пришлось потратить сил и времени: целых пятнадцать месяцев прошло, пока он оказался дома. Дедушка часто говорил, что Аги там – будто в логове диких зверей: в любой момент могут сожрать, – это он военных имел в виду. А бабушка все время боялась, как бы Аги тоже не посадили, потому что она стучится даже в такие двери, на которых написано: «Евреям вход воспрещен». Кажется, это какое-то министерство в Пеште; я думаю, в Крепости. Я, правда, была уверена, что Аги не посадят, этого только бабушка постоянно боялась. Не хватало ей слушать радио да рассуждать о политике, причитала бабушка, теперь она еще и по всяким военным кабинетам ходит. Но с Аги ничего плохого не случилось, и с тех пор, как пришла телеграмма, что дядя Бела вернулся с Украины домой, у здешних ее подруг прямо рот не закрывался, так они ей восхищались. По крайней мере человек пятьдесят к нам приходили, поздравляли дедушку с тем, какая у нас Аги. А дедушка был такой счастливый, и все время смеялся, чего раньше с ним не бывало. Я тоже чувствовала гордость, хотя и не понимала, как Аги этого добилась. Но если они теперь приедут, она наверняка мне все объяснит. Только бы они уже приехали! Милый мой Дневничок, теперь я долго не смогу ничего писать, потому что у меня дел выше головы: не могу же я допустить, чтобы закончить год не круглой отличницей, а тут вот по географии у меня дела неважные, не то что у Анни. Храни тебя Бог, милый мой Дневничок.

14 марта 1944 года

Они приехали. Давно я тебя не открывала, Дневничок, ужасно была занята, много пришлось учить, потому что Анни очень вырвалась вперед; хотя она – моя лучшая подруга, все равно я не могу этого допустить. Анни я очень люблю, да и Аги считает, что она хорошо на меня влияет, но все-таки я ей немножко завидую. Во-первых, ее родители не разошлись, а очень даже любят друг друга, так что у Анни, как говорит Юсти, детство – идеальное и безмятежное. Во-вторых, родители Анни – люди богатые, они уже готовят Анни приданое. И хотя Анни – красивая, она все-таки мальчикам почему-то не нравится. Аги считает, у Анни есть чувство юмора. Не знаю, есть ли чувство юмора у меня, и как это можно узнать, есть у кого-то юмор или нет. Юсти говорит, что Анни – неискренняя. Я это тоже заметила.

Она, например, часто говорит, что на учебу ни минуты не тратит, хотя ее мама проговорилась, я сама слышала, как она говорила Аги: Анни в пять часов утра уже сидит и зубрит. Но мальчикам я все же нравлюсь больше, это я уже заметила. Только Пиште Вадашу – нет. Да, милый мой Дневничок, я же собиралась тебе рассказать, как было здорово, когда приехали Аги и дядя Бела. Мы думали, дядя Бела выглядит больным, старым, но он, слава Богу, нисколько не изменился. Немножко похудел, но от этого только моложе кажется. Бабушка заметила, что в его взгляде все еще виден страх, который остался в нем после Украины и после тюрьмы на проспекте Маргит; я тоже заметила, что он вздрагивает на каждый звук, даже негромкий; но говорят, это пройдет. А вот Аги выглядит совсем больной. Она сразу легла в постель, потому что у нее все еще боли после операции, но вообще настроение у нее хорошее. Дедушка даже сказал: она прямо светится. Я думаю, Аги больше всего на свете любит дядю Белу, потом – меня и дедушку. Конечно, если я ее спрашиваю, она отвечает не совсем искренне, она говорит: любят же по-разному, ребенка любят не так, как мужа. Не как родителей и не как друзей. Я не очень понимаю, что там у Аги в сердце, но думаю, что я права и в ее сердце кто-то занимает первое место, а кто-то – не самое первое, только она в этом не сознается. Знаешь, милый мой Дневничок, что интересно: мы и двух минут с ней вдвоем не пробыли, а Аги будто прочитала, о чем я думаю, и спросила: ну, Ева, доченька (она всегда меня так зовет), не хочешь открыть мне какой-нибудь свой секрет? Просто не понимаю, как она догадалась, что я влюбилась в Пишту Вадаша! И знаешь, Дневничок, я тут же ей все рассказала! Даже то, что, если мне нужно идти в другую сторону, я все равно прохожу мимо лавки Вадаша, и иногда чуть ли не десять минут разглядываю их витрину. На витрине у них выставлены ткани, и я уже наизусть выучила их цвет, ширину, цену, знаю даже, что каждый понедельник Вадаш и Ко обновляет свою витрину. Пишта иногда стоит в дверях, смотрит на улицу. Когда я появляюсь, он чаще всего говорит: привет, Ева! Случается, он еще спрашивает, как у меня дела, как учеба, но ответ не особенно выслушивает, как и все взрослые. Однажды я прямо растерялась: я торчу у витрины, а Пишта выходит и говорит мне: ну, что, Ева? Ты уже так интересуешься тканями? Сколько тебе лет-то, собственно говоря? Я ужасно покраснела и соврала: четырнадцать. Но ему, видимо, даже этого показалось мало, потому что он сказал, что таким девочкам место – в парке, на детской площадке, а не на главной улице. Очень это было нетактично с его стороны! В общем, милый мой Дневничок, я думала, Аги на меня рассердится, потому что Пишта Вадаш – не англичанин и не ариец. Но Аги вовсе не рассердилась. Она сказала: Ева, доченька, до той поры, когда ты замуж соберешься, это у тебя пройдет. Когда еще тебе двадцать четыре года исполнится! Потому что, я надеюсь, раньше ты замуж все равно не выйдешь, а до тех пор, может быть, десять раз влюбишься. Аги очень ласково это сказала, но все-таки нехорошо было с ее стороны, что, когда я спросила, Пишта Вадаш ей кажется таким же красивым, как мне, она ответила, ну еще бы, такой красавец, чистый бронзовый буйвол. Это она потому сказала, что Пишта – совсем смуглый, а глаза у него – конечно, только по мнению Аги – как у буйвола. Когда она увидела, что я обиделась, тут же решила меня утешить, и сразу сказала, что вообще-то подобные вещи – дело вкуса, и никогда не стоит спорить о том, что кому-то нравится или не нравится. Мне нравится Пишта Вадаш, ей – дядя Бела! Но все-таки не стоило ей говорить про бронзового буйвола, потому что эти слова с тех пор все время мне вспоминаются, когда я думаю о Пиште. И все же я была рада, что она не сказала ничего такого, что обычно говорит бабушка: дескать, не стыдно тебе бегать за парнями, и еще, что я только о парнях и думаю. Кажется, Аги ничего не имеет против, что я бегаю за Пиштой Вадашем; может, когда я вырасту и стану фотокорреспондентом, парни будут бегать за мной. Хотя кто его знает: иногда я подслушиваю, что говорят подруги Аги, когда приходят к нам, и вижу, что за ними мужчины вовсе не бегают, скорее наоборот. Аги из-за этого очень злится на меня и говорит: ее подруги за мужчинами не бегают, а ты мелешь всякие глупости; и вообще ей не нравится, если кто-то подслушивает или ябедничает. Ябедничать я никогда не ябедничаю, а подслушивать люблю, другие девочки в школе тоже подслушивают, что говорят взрослые, даже Анни любит подслушивать, хотя она – образцовый ребенок. Знаешь, Дневничок, это так здорово, когда Аги и дядя Бела дома! Когда они дома, я даже готова терпеть, если война будет продолжаться еще долго! Ой, как мне стыдно за эти слова: ведь столько людей вокруг страдают. Я совсем не то хотела сказать, просто хотела сказать, что лучше всего, когда вся семья вместе, а у нас это так редко бывает!

16 марта 1944 года

Дядя Бела не хочет, чтобы даже подруги Аги знали, что он сейчас здесь: совсем ни к чему, если все в городе будут это знать. Он говорит, что до конца еще далеко; более того, он боится, что самое тяжелое еще впереди. Я подумала, он говорит о бомбардировках, но ничего подобного. Бомбардировок он не боится. Самое плохое – это если сюда придут немцы. Когда он увидел, как испугались, побелели Аги и бабушка, он сразу добавил, что ничего еще не известно, немцы, может, еще одумаются и не станут продолжать войну, которую все равно уже проиграли. Конечно, он не про Гитлера говорил – Гитлер, ясное дело, безумный, – он говорил про остальных, про рабочих и крестьян. Аги на это ему сказала: а, все они нацисты. Но Аги про всех думает, что они нацисты, даже про тех, кто совсем не нацист. Дядя Бела еще спросил у дедушки, все ли в порядке с аптекой, и сказал, что он будет иметь в виду тех, кто устроил такое с дедушкой, когда Хорти вошел в Варад. Я тут же все вспомнила, милый мой Дневничок, и вспомнила, как Аги говорила, что дедушка не пережил бы, если бы витязь Карой Сепешвари остался в аптеке навсегда. Эта скотина, витязь этот, все еще живет здесь, в Вараде, и даже не здоровается с дедушкой, будто это дедушка поступил с ним так подло, а не он с дедушкой. Я уже давно обещала тебе, Дневничок, что расскажу про этого витязя Сепешвари. В общем, венгры уже несколько дней были здесь, и дедушка очень был зол, потому что они выслали из города все румынские семьи, дали им двадцать четыре часа, так что им все пришлось бросить здесь. Город с тех пор сильно изменился, на улице всегда много народа, но все сплошь незнакомые. Дедушка сказал, это – «парашютисты» из матушки Венгрии, и бабушка с ним согласилась и сказала, что на улицах – сплошь люди с мордами, как у нилашистов. Тут вдруг дедушку вызвали в Ратушу, и комендант сказал, что дедушке больше не место в аптеке, потому что он на стороне румын и вообще ненадежный, потому что еврей. И что теперь хозяином аптеки «Венгерская корона» будет витязь Карой Сепешвари, потому что он надежный, да к тому же витязь. Кстати сказать, комендант города тоже был витязь, витязь Габор Райнаи, а раньше он был Райнер. Я еще радовалась, думала, еврей. Потому что это евреи обычно меняют свою фамилию. Дедушка тоже раньше был Розенберг, только потом стал д-р Режё Рац. Но оказывается, Райнаи – шваб[16], и Аги сказала, что витязи – все швабы. И вообще, Аги считает, в Венгрии почти все, кто у власти, швабы, вот и витязь Сепешвари тоже раньше был Шольц. К сожалению, против того, что потребовал витязь Райнаи, ничего нельзя было поделать, потому что тогда в Вараде еще не было гражданской администрации, или как это сказать, уж не помню. Так что, милый мой Дневничок, этот самый витязь Сепешвари целых два месяца был хозяином аптеки. Слава богу, теперь я уже только в страшных снах вспоминаю о том, что мне пришлось вытерпеть за это время – в первую очередь от бабушки. Бабушка целый день ругала дедушку. Как будто это он подарил свою аптеку витязю Сепешвари, и, дескать, она дедушке всегда говорила, чтобы он не водился с румынами, которых бабушка терпеть не может. Хотя бедный дедушка вовсе с ними не водился. Но что ему было делать, если он был главой аптекарей в Вараде, а значит, должен был заниматься всеми и каждым. Если приезжали гости из Бухареста, не мог же он их прогнать, – наоборот, нам приходилось приглашать их на обед, потому что дедушка был глава. И как тогда было хорошо, что дедушка со всеми знаком; а когда Аги училась на аптекаря, то, из уважения к дедушке, на экзамене ей всегда давали легкие вопросы. Потом, когда хозяином аптеки стал Сепешвари, самое плохое был то, что у нас совсем не было денег: Сепешвари ничего дедушке не платил, и от бабушки я знаю, что мы у всех одалживали, чтобы прожить. Аги и дядя Бела присылали денег из Пешта, но дедушка отправлял их обратно, потому что считал, Аги самой жить не на что, он лучше попросит у кого-нибудь. Бабушку тогда в самом деле трудно было выносить. Она даже еще усугубляла наши несчастья, потому что всегда со всеми ругалась, даже с Юсти и Маришкой, хотя те не получали жалованье, но все-таки оставались у нас и работали. Бабушка все время ругала Аги: почему та развелась с папой, оставила меня у нее на шее, теперь мы все будем голодать и мерзнуть. Правда, и Аги, и папа посылали нам деньги, Юсти даже говорила, что я бабушке даром обхожусь. Аги чуть не каждый вечер звонила и все время говорила дедушке: как только закончится в Вараде военное положение, он должен сразу витязя Сепешвари выставить, потому что Аги все равно этого добьется в гражданской администрации. Помочь ей в этом все обещали, даже министр, Керестеш-Фишер, который, хоть и послал на польскую границу телеграмму, чтобы Марту отпустили, но только ничего из этого не вышло! Бабушка говорила, что Керестеш-Фишер не может ничего приказать витязю Сепешвари. Точно так же, как не смог он заставить пограничные власти освободить Марту. Аги, считала она, только строит из себя человека, который со всеми знаком. Но дедушка сказал, что на Аги можно надеяться, и вообще, тот Керестеш-Фишер тоже витязь, как и Сепешвари, а витязь может приказывать другому витязю. Но бабушка в это не верила и твердила лишь, что витязь витязю глаз не выклюет. То есть витязь Керестеш-Фишер будет на стороне Сепешвари, а не на стороне надьварадского аптекаря д-ра Режё Раца, еврея. Я все это время помалкивала и даже вякнуть не отваживалась. Из своей комнаты выходила только к обеду и ужину, но бабушка и тогда все время ругалась. Очень хотелось мне уехать в Пешт, но у Аги там, из-за еврейского закона, не было нормального жилья, да и вообще мне нужно было ходить в школу. Могла бы я уехать и к папе, но у него для Юсти не нашлось бы места.

Так что я целыми днями только плакала и молилась, чтобы все уже кончилось и Аги все уладила, и чтобы бабушка не ругалась со всеми и не хлопала дверью. Дедушка за эти два месяца так похудел и постарел, что его никто не узнавал, и даже на улицу старался не выходить, стыдно ему было, что он до такого дожил, он, который всю жизнь столько работал и ко всем был так добр. Он даже заболел из-за этого Сепешвари. Получил опоясывающий лишай и так мучился, что смотреть на него было больно. Но Аги мы об этом по телефону не сообщили, потому что она еще подхватилась бы и примчалась к дедушке, а значит, некому было бы хлопотать насчет аптеки, хотя дедушка только на нее и надеялся. Я уж думала, если эта история с Сепешвари затянется, то мы все умрем.

И вот однажды вечером – было первое декабря, я это потому запомнила, что у Аги 2 декабря день рожденья, – в общем, витязь Сепешвари получил от витязя Райнаи письмо, и ему пришлось тут же убраться из дедушкиной аптеки. Витязь Райнаи писал, что произошла ошибка, что дедушка – вовсе не ненадежный еврей, никогда не был защитником румын, а наоборот, всегда был добрым венгром. Я тогда подумала, это – потому, что дедушка всю жизнь, пока здесь были румыны, состоял в Венгерской Партии и давал очень много денег этой Венгерской Партии, потому что в Вараде было много таких венгров, которые не могли или не хотели учиться румынскому языку, а значит, не могли работать. Венгерская Партия каждый месяц собирала деньги для таких людей, и дедушка всегда им давал. И вообще дедушка всем дает денег, кто просит. В городе все это знали, и когда витязь Сепешвари завладел аптекой, реформатский епископ, а с ним католический епископ и священник евангелической церкви написали письмо витязю Райнаи о том, каким добрым венгром был дедушка в те времена, когда здесь хозяйничали румыны. В ратушу, к витязю Райнаи, даже пришла делегация венгерских рабочих, просить, чтобы аптеку вернули дедушке. Я думала, поэтому дедушке и отдали аптеку. Но потом я узнала, что дедушке пришлось заплатить витязю Райнаи пять тысяч пенгё. Правда, у дедушки не было пяти тысяч пенгё, и тогда мы продали рояль. Я очень испугалась, когда пришли за роялем. Но дедушка сказал, что рояль сильно расстроен и его увозят к настройщику. Я ничего не могла понять, потому что бабушка играет на рояле очень хорошо, правда, играет она редко, а пока в аптеке сидел витязь, у нее не было настроения. Аги тоже училась играть на рояле, когда была девочкой, но она терпеть не могла всяких упражнений, так что бабушка в конце концов сказала, что не стоит ее учить. Поэтому Аги и меня не заставляет учиться: боится, что я тоже возненавижу все эти гаммы. В общем, первого декабря, в семь часов вечера, Сепешвари, весь красный от злости, удалился из аптеки. Но, уходя, пригрозил дедушке: он, витязь Сепешвари, позаботится, чтобы дедушка не в своей постели умер, а по-другому. Я думала, умереть можно только в своей постели. Но кто-то нам рассказывал, что Марта и ее родители, когда их увезли в Польшу, умерли вовсе не в своей постели: их застрелили немцы. Правда, бабушка Марты об этом не знает, она так с тех пор и чистит на галерее фрак дяди Мюнцера; соседи говорят, она при этом еще и разговаривает с фраком, – конечно, говорит только она. Если бы она знала, что они умерли, она бы, конечно, фрак не чистила. Надеюсь, витязь Сепешвари не думает, что немцы и дедушку застрелят? Но дедушку же не могут увезти в Польшу, потому что он родился в Капошваре, а прадедушка – в Табе, и все это – территория Венгрии. А второго декабря витязь Райнаи уже не был комендантом города, пришла гражданская администрация, которую мы так ждали и которую Аги устроила в Пеште, чтобы нам бесплатно вернули аптеку. Вечером 2-го декабря Аги и дядя Бела приехали из Пешта. Я думала, у нас будет веселый день рожденья, но ничего не вышло, потому что Аги все время выбегала из столовой в детскую, падала на мою постель и громко рыдала, и все повторяла: что эти звери с ним сделали! За каких-то два месяца он стал немощным стариком. Но перед дедушкой Аги старалась не плакать. Правда, он не мог не заметить, что она с трудом сдерживает слезы. Он все время гладил ее по голове и говорил: выздоровею я, дочка, вот увидишь, скоро я приду в себя, мы с тобой повеселимся еще! Как, помнишь, в Италии. Когда Аги была девушкой, они с дедушкой летом часто куда-нибудь ездили. Дедушка любил с ней путешествовать, хотя Аги не любила ложиться спать вовремя, ей хотелось всю ночь танцевать, а по утрам она так далеко заплывала в море, что бедный дедушка все время боялся, что ее загрызет акула. Из-за рояля Аги была просто в отчаянии: она считала, Райнаи знал, что 2-го декабря он уже не будет комендантом, и хотел только деньги у дедушки выманить.

Но дедушка ни о чем не жалел, его только боль мучила, и выглядел он очень усталым. Бабушка же то и дело принималась толковать дяде Беле, что от венгерского полковника она такого не ожидала– дело в том, что витязь Райнаи этот был полковник, – не ожидала, что он такой же, как румыны. Бабушка часто говорит, что румыны только и думают, как бы денег урвать, даже если им ничего не полагается. Слава Богу, милый мой Дневничок, потом все немного успокоились, хотя я эти дни не могу забыть. В столовой то место, где стоял рояль, так и осталось пустое, и мне иногда снится, что в аптеке опять сидит витязь Сепешвари, в таких случаях по утрам подушка у меня мокрая от слез; когда Юсти была еще у нас и спала вместе со мной, она меня даже будила по ночам, потому что во сне я кричала, – что именно, Юсти не могла разобрать, но точно слышала, что я выкрикиваю имя Сепешвари. Ну вот, милый мой Дневничок, теперь и ты знаешь, что это была за история, с витязем Сепешвари! Вчера я немного поперелистывала твои страницы, и так мне стало себя жалко! Потому что очень уж мало пишу я такого, чему и ты был бы рад. Хотя у меня бывают не только несчастья, но и радости. Например, сегодня я счастливая, потому что мы дома все вместе. После обеда даже папа пришел, навестить Аги и дядю Белу, и они разговаривали, словно добрые друзья. Аги все время говорит мне, что на папу она никогда не сердилась, и объясняла мне, что папу я должна любить так же, как ее, потому что, хоть они и разошлись, они все равно – мои родители. Пока, Дневничок, мне надо домашнее задание делать: с тех пор, как Аги и дядя Бела приехали, у меня вообще почти нет времени учиться. Не хватает еще каких-нибудь неприятностей в школе.

17 марта 1944 года

Сегодня у меня опять плохой день, милый мой Дневничок. Но не здесь, не дома, а у папы. После обеда я была у него, мы разговаривали о всяких вещах, я ему рассказала и про Пишту Вадаша, но папа тут же надулся. Он сразу обижается, если ему что-то не нравится. Надо сказать, Аги в таких вопросах куда умнее, она не делает козью морду. Хотя Аги, когда слышит про Пишту Вадаша, тоже не очень-то радуется, но у папы, честное слово, взгляды какие-то прямо допотопные. Аги согласна со мной, что человека нужно оценивать по тому, чего он стоит, а не копаться, кто у него родители, подходящая ли «семья». Аги говорит, родословная важна для лошадей и собак, а вовсе не для людей. Родителей мы себе не выбираем, выбираем только друзей. Это я где-то читала, не помню, где, хотя помню, что подчеркнула эти слова синим карандашом, потому что они показались мне очень правильными. А еще, Дневничок, мне стало очень грустно, когда папа сказал, что собирается жениться. Я его понимаю, ему не хочется жить одному, не такой уж он молодой, но все равно было грустно. Я знаю, он в общем-то ухаживает за женщинами, я его часто вижу в кафе «Яппорт». А они все со мной очень ласково разговаривают, и еще поздравляют папу, какая у него красивая дочка. Кое-кто из них мне даже дарил что-нибудь, в таких случаях я всегда думала: ну, точно, эта очень хочет, чтобы папа на ней женился. А я, милый мой Дневничок, всех их терпеть не могу, кроме Евы Балог. Ее я люблю. Она – пештская девушка, очень милая, и к тому же учительница физкультуры. Когда я была в Пеште, она меня один раз даже позвала с собой гулять, мы с ней были на острове Маргит, на пляже, и катались по Дунаю на лодке. Она такая умная, такая воспитанная. Не очень, правда, красивая, но, как говорит Аги, что надо. Папе бы с ней было хорошо, и мне тоже. Потому что хоть я живу не у папы, но все-таки жена папы будет мне мачехой, а бабушка говорит, что мачеха будет папу против меня настраивать, когда я вырасту. Но Ева Балог не стала бы его против меня настраивать, потому что она меня любит. Правда, папа на ней не женился. Это бабушка Луйза не разрешила ему жениться на ней, она считает, что Ева – коммунистка. Аги тогда тоже рассердилась на папу, потому что Ева как-то пришла к ней в Пеште и пожаловалась, что папа ее бросил. Я до сих пор помню: Аги рассказывала, что папа просто бросил Еву Балог, будто зонтик в гардеробе оставил. Аги считает, что коммунистка тоже может стать хорошей женой, а для папы было бы только лучше, если бы он избавился от бабушки, потому что Ева не позволила бы, чтобы бабушка Луйза всю жизнь терроризировала папу, грозя, что откажет ему в наследстве. Потому что коммунистам плевать на наследство! Я тоже не понимаю, что плохого в том, что Ева Балог – коммунистка: по ней этого не скажешь, она точно такая же, как Аги или другие молодые женщины, и говорила много умного о всяких вещах. Я даже спросила Еву Балог, что такое коммунизм, и она мне объяснила, причем так, что я поняла. Она сказала: если бы наступил коммунизм, то войны не было бы, и евреев не притесняли бы, у каждого была бы работа и еда, а на улице не было бы нищих. Аги тоже что-то похожее говорит, хотя она не коммунистка, а социалистка. Это не одно и то же, но кое в чем сходство есть. Аги сказала: о том, что Ева Балог коммунистка, никто не должен знать, потому что тогда ее посадят в тюрьму, и еще чтобы я никому не говорила, что Аги социалистка, из-за этого у нас тоже могут быть неприятности. Я, правда, не знаю точно, какие неприятности она имеет в виду, но почти уверена: если узнают, что Аги социалистка, то в наказание опять отдадут дедушкину аптеку витязю Сепешвари. Все это, милый мой Дневничок, я только тебе рассказываю, больше я вообще никому, даже Анико, не говорила, что на свете есть социалисты и коммунисты. Анико вообще-то думает, что такое может быть только в Пеште, а в Вараде есть партия Имреди[17] и партия нилашистов[18], но это совсем другое. В общем, папа женится не на Еве Балог, а на Аннуш Дойч из Темешвара. Я терпеть не могу Аннуш Дойч, и если уж папа не женится на Еве Балог, тогда пускай лучше совсем не женится! Знаешь, милый мой Дневничок, я Аги больше люблю, чем папу, а папу просто ревную. По мне так Аги пускай хоть десять раз замуж выходит, я не против, но она, конечно, не выйдет замуж, потому что она и так замужем за дядей Белой и по-настоящему любит только его. Мне было всего четыре года, милый мой Дневничок, когда Аги и папа развелись, но я помню, какие они оба были тогда расстроенные. Правда, они не ругались, я, по крайней мере, не слышала. Аги мне как-то и сама сказала, что они в самом деле никогда не ругались, потому что были равнодушны друг к другу, а ссорятся скорее только те люди, которые любят друг друга. Вообще не понимаю я, зачем нужно ссориться. Я ссориться никогда ни с кем не буду, хотя с Пиштой Вадашем мне иногда хочется, потому что он не обращает на меня внимания. Знаешь, милый мой Дневничок, я для него – маленькая девочка, и я ему не нравлюсь. Анико как-то видела его в кино с Верой Петер, ей уже семнадцать лет и она учится в восьмом классе. Аги тогда сказала, не очень-то тактично было со стороны Анико, что она мне об этом сообщила; если бы не она, я бы никогда не узнала, что Пишта ухаживает за Верой Петер. Смешная эта Аги. Хотя она и говорит, что Пишта Вадаш – красив, как бронзовый буйвол, но она все-таки сердита на Анни, что та мне про это рассказала; и еще рассказала, что в антракте они курили, а Вере курить нельзя, она гимназистка, хотя уже в восьмом классе. Анни еще рассказывала мне, что Пишта купил ей бублик. Аги считает, что Анни сплетница, но ты, сказала она, все-таки продолжай с ней дружить, вот она, Аги, дружит же с тетей Борой, мамой Анни, хотя та тоже сплетница. Бабушка говорит, Аги и сама любит слушать, кто что болтает. Как-нибудь выберу случай и тоже расскажу Анико какую-нибудь сплетню, пускай она тоже позлится. Правда, Аги, когда я ей это сообщила, посмеялась надо мной и сказала: досадить Анико лучше всего, если ты убедишь ее, что тебе вовсе неинтересно знать, с кем Пишта Вадаш ходит в кино. Тогда она перестанет рассказывать тебе всякие неприятные вещи про Пишту. А папа мне сказал: не твое дело указывать мне, на ком я должен жениться, и вообще, кто такая тебе эта Ева Балог, что ты так ее защищаешь. Я ответила, что Ева Балог – умная, милая и добрая, а Аннуш Дойч – совсем наоборот. Хотя не могу, конечно, сказать, что она ко мне плохо относится. Просто чувствую, что она – совсем не такая, какой была бы Ева Балог. Тут папа совсем рассердился: ты, говорит, девчонка сопливая, которая почему-то считает себя очень умной. И вообще дурацкое это занятие – говорить с несмышленышем о таких вещах, к которым он не имеет никакого отношения. В общем, домой я пришла в слезах, а потом все рассказала Аги и дяде Беле. Они считают, что папа в принципе прав. Не знаю, что это такое – в принципе. Забыла спросить. Но я тоже права – в том, что Ева Балог для всех нас была бы гораздо лучше, это и Аги сказала, но потом замолчала, потому что дядя Бела посмотрел на нее и что-то ей шепнул, и тогда Аги сразу добавила, что все-таки с Аннуш Дойч тоже можно подружиться, она вполне порядочная девушка. А для меня главное, что я подружилась со своим отчимом, потому что я дядю Белу правда люблю, а Аннуш Дойч эту никогда, никогда не буду любить даже вполовину так же сильно. Ну, ладно, Дневничок, в самом деле пора заканчивать, бабушка уже дважды заглядывала и говорила, что мне нужно учить уроки, и вообще уже поздно, пора выключать свет.

18 марта 1944 года

В Пеште то и дело воздушная тревога. Знаешь, Дневничок, я ужасно боюсь, что и здесь начнется. Даже писать не могу, потому что все время думаю о том, что будет, если станут бомбить Варад. Я хочу жить, любой ценой.

19 марта 1944 года

Здравствуй, Дневничок мой, ты у нас счастливчик, потому что ты не можешь ничего чувствовать, ты не знаешь, какое страшное несчастье у нас произошло. Немцы пришли! Случилось то, чего до сих пор боялся один только дядя Бела. Мы сегодня проснулись, день – почти весенний, мы с дедушкой пошли в епископский сад. Я очень люблю гулять в епископском саду. Когда Аги была маленькой, у нее это тоже было любимое место для прогулок. Епископский дворец – такой красивый! Дедушка говорит, его построили при Марии Терезии[19], и в нем 365 окон, столько, сколько дней в году. Мы гуляли с дедушкой в саду, и он рассказывал: когда Аги была девочкой, даже гораздо меньше, чем я, ходила только во второй класс, в Вараде был коммунизм. Тогда у дедушки первый раз отобрали аптеку, но не так, как витязь Сепешвари, дедушка все-таки остался заведующим, бабушка тоже работала в аптеке, как и до того, и они получали такое жалованье, что хватало на все. Но, конечно, ни дедушка, ни бабушка не были в восторге от того, что у них забрали аптеку. Как я уже написала, Дневничок, Аги тогда училась в начальной школе, и учительница там стала объяснять детям, что такое коммунизм. Аги тут же вызвалась отвечать и сказала: она поняла все, что говорит учительница, и не жалеет, что у дедушки отобрали аптеку, и она рада, что теперь весь епископский сад будет открыт для детей, и можно будет входить не только в сад, но и во дворец даже. В первое же воскресенье Аги стала упрашивать Юсти, чтобы та повела ее в епископский сад, и они в самом деле вошли во дворец, и Аги весь дворец обежала, видела там даже кровать епископа. Не знаю, почему, но она думала, что епископ спит на золотой кровати, и очень удивилась, когда увидела, что кровать у епископа – такая же, как, скажем, у дедушки, только немного наряднее. Еще Аги во что бы то ни стало хотела выглянуть из каждого окна, которых там 365, но этого ей даже при коммунизме не разрешили, и все равно она пришла домой счастливая, что видела кровать епископа Сечени, а после этого дома заявила, что коммунизм – это все-таки хорошо.

Аги сегодня в первый раз встала с постели к обеду; правда, дедушка сказал, что она – вялая, как осенняя муха, но все-таки она обедала с нами. На десерт был очень вкусный пуншевый торт, было вино и черный кофе. Радио целый день никто не включал. В полдень дядя Бела собрался было послушать новости, но Аги взмолилась: давай сегодня обойдемся без политики, будем жить своей жизнью. Я думаю, Аги имела в виду, чтобы дядя Бела занимался только ею и целый день слушал, что она ему рассказывает. Аги вообще любит болтать, а теперь, после того, как дядя Бела пятнадцать месяцев провел на Украине и четыре месяца – в тюрьме на проспекте Маргит, Аги с утра до вечера и с вечера до утра хочет быть с дядей Белой, чтобы все время с ним разговаривать. В городе все-таки как-то узнали, что Аги и дядя Бела здесь, так что к вечеру к нам пришли подруги Аги. А к дяде Беле пришел его лучший надьварадский друг, дядя Шандор Фридлендер. Так что собралась целая большая компания, а потом дядя Бела и Шандор Фридлендер пошли в кафе. Аги не хотела, чтобы они уходили, она все время боится, что дядю Белу опять заберут и увезут на Украину или посадят, но над ней все смеялись, и даже дедушка сказал: «Ничего не бойся, дочка, давай жить и веселиться, теперь пускай они будут рады, если им повезет и они уцелеют, после того, что они тут натворили». Аги это так объясняет: Каллаи, который сейчас премьер-министр, уже понимает, что немцы войну проиграли, и улыбается им только для того, чтобы они нас не трогали, а сам у них за спиной англичанам подмигивает, чтобы те, когда война кончится и они придут в Венгрию, нас тоже не обижали. Этот Каллаи и американцам посылает тайные посланеия, чтобы они нас не бомбили. Я, конечно, не знаю, кого Каллаи любит на самом деле, но это и неважно, теперь, к сожалению, вообще ничего не важно, важно только, что псы Гитлера все еще здесь.

И десяти минут не прошло, как дядя Бела и дядя Шандор Фридлендер вернулись, оба белые, как стена. Я все еще слышу голос дяди Шандора: теперь нам всем конец, сегодня утром немцы вошли в Пешт. Подруги Аги тут же убежали домой, остались только Шандор Фридлендер и тетя Аги (это его жена, она – лучшая варадская подруга моей Аги). Бабушка включила радио, но там никто ничего не говорил, только марши играли. Как я ненавижу эти марши, в жизни бы их не слышала! Аги сказала, что дяде Беле и дяде Шандору Фридлендер лучше всего сегодня же ночью бежать в Румынию, потому что им здесь оставаться очень опасно, куда опаснее, чем всем нам. Про дядю Белу все знают, что он левый и журналист, а дядя Шандор всегда был социалистом, это тоже многим известно. Потому что, когда Хорти нанес поражение королю[20] и стал в Венгрии наместником, дядя Шандор бежал в Вену и долго не мог оттуда вернуться. Недаром Аги говорит, что порядочным людям всегда приходится бежать из этой страны, иначе их посадят или убьют. А тех, кто бежит за границу, зовут эмигрантами. Эмигрантом быть тоже очень плохо, все они мучаются тоской по родине, а в эмиграции они всегда остаются чужими. Аги и дядя Бела тоже были в эмиграции в Париже, когда здесь началась война, но возвратились: Аги боялась, что много лет меня не увидит, мы даже письма не могли друг другу писать. Конечно, после того как дядю Белу отправили на Украину, Аги очень пожалела, что они вернулись, – но в Париже она так плакала, что дядя Бела уже не мог этого вынести. Если бы Аги так сильно по мне не тосковала и не чувствовала себя в Париже такой несчастной, то дядя Бела не попал бы на Украину, а потом в тюрьму. Но кто знает, тогда, может, с ними еще что-нибудь нехорошее случилось бы: ведь потом немцы и Париж заняли. Ты знаешь, милый мой Дневничок, это я тоже помню. Аги и дядя Бела в то время как раз были дома, в Вараде. И вообще, как только они оказываются дома, Гитлер сразу оккупирует какую-нибудь страну, – так иногда шутит дядя Бела. В те дни они тоже все время слушали радио. Бабушка даже сказала, что эта Аги прямо совсем умом тронулась: среди ночи разбудила родителей и дядю Белу, дескать, она не хочет больше жить, потому что завтра Гитлер войдет в Париж и там возложит венок к могиле неизвестного солдата, а она этого не переживет. Тогда даже я не могла понять Аги, я не знала, что это за могила «неизвестного солдата», и подумала, «неизвестный солдат» – какой-нибудь хороший знакомый Аги, которого похоронили в Париже. Но потом дядя Бела мне объяснил, что символизирует эта «могила неизвестного солдата» в Париже. В общем, бабушка, которая сегодня за полдня ни слова не вымолвила, вдруг вскочила и принялась кричать на Аги, и глаза у нее так дико горели, и она сказала: вы только Аги не вздумайте слушать, Аги на всех беду навлечет, уж она-то, бабушка, заранее знает, Аги как-нибудь сбежит в последний момент, и тогда полиция, ну, и немцы тоже, за ними придут, за дедушкой и бабушкой, а она, бабушка, совсем не хочет, чтобы ее вместо Аги мучили. Еще она кричала на Аги: кто тебя за язык тянул рассказывать, что делают немцы с евреями и с теми, кто им сопротивляется, как они их пытают и истребляют, теперь все это у нее из головы не выходит, она же все равно, все равно не может никому помочь. Все стояли и смотрели на нее испуганно, а Фридлендеры вскочили и ушли домой. Аги попробовала успокоить бабушку Рац, стала ей говорить: в городе ведь не знают, что мы с Белой здесь, только несколько хороших друзей знают, которые были здесь вчера вечером, но они никому не скажут. Но бабушка никак не могла остановиться, все плакала и кричала; в конце концов дедушка заставил ее выпить снотворное, и стало тихо. Но я долго не могла заснуть и слышала, что дядя Бела и Аги тоже не спят. Знаешь милый мой Дневничок, самое ужасное было вот что: когда бабушка уснула, дедушка вышел из спальни, и Аги сказала ему, она всерьез опасается, что бедная бабушка совсем тронется умом, и что тогда будет? Не знаю, что ей ответил дедушка, потому что я как-то незаметно заснула.

21 марта 1944 года

У бабушки Рац и у папы сегодня день рожденья: они родились в один день. Еще вчера в обед мы думали, что папа будет ужинать у нас, потому что Аги его пригласила вместе отпраздновать день их рожденья. Но сегодня все перевернулось, никто уже не думает о том, как отметить эти два дня рожденья, и никто не замечает, что сегодня – первый чудесный весенний день. Хотя погода в самом деле великолепная; если бы не немцы в Пеште, я бы сегодня каталась на велосипеде, а так я даже в школу не пошла. У Аги опять разболелся шов на месте операции, и она не встает с постели. Подруги Аги целый день сидят у нас, знакомые дяди Белы в городе уже знают, что они с Аги приехали, и все хотят попросить у них совета. Дядя Бела всем говорит, что надо добывать фальшивые документы и стараться как-нибудь перебраться в Румынию. Но бабушка, стоит ей услышать про побег, тут же начинает закатывать глаза, хотя и без того ясно, что с Аги нам сейчас никуда не убежать, потому что она еще не оправилась после операции. По радио опять играют марши, дедушка говорит, что в Венгрии сейчас нет правительства, потому что Каллаи ушел в отставку, а Хорти – у Гитлера в Берлине [21]. Вообще-то в Вараде нет пока ни одного немецкого солдата; сегодня кто-то сказал, что немцы пройдут только до Тисы и вмешиваться ни во что не будут. В Венгрию они вроде пришли только потому, что русские очень уж быстро продвигаются вперед. Аги отнесла радио в ванную комнату и там всю ночь слушает новости. Я думаю, с бабушкой в самом деле что-то неладно, она все время говорит, на какие жертвы она пошла ради Аги и ради меня, ну, и еще ради дедушки, а где благодарность за это? Но ведь ни Аги, ни дедушка не виноваты, что немцы вошли в Венгрию, и теперь всем одинаково плохо, только Маришке хорошо, потому что Маришка – арийка.

25 марта 1944 года

Пока – никаких изменений. Я уже и в школе была, но учебный год закончился, больше ходить не надо. Я как раз возвращалась из школы, когда на улицах появились немецкие солдаты с пушками и танками, такие я видела в киножурнале. В Пеште все время – воздушная тревога, радио целый день объявляет о налетах, начинается каждый раз так: Бачка, Байя, берегитесь! – и мы сразу выключаем радио, потому что мне страшно. И вообще, если бы налет был на Варад, то сирены вопили бы тут. Бабушка говорит, на улице арийцы если и здороваются с ней, то с высокомерным выражением на лице, или вообще отворачиваются. Уже есть новое правительство, премьер-министр – Стояи[22]. Больше я ничего не знаю, но Аги говорит: теперь все, не дожить нам до конца войны. Но я очень хочу дожить, хочу где-нибудь спрятаться, лучше всего бы – у Юсти, потому что семью Порослаи не тронут, они арийцы. Бабушке постоянно приходится давать лекарство, в такое время она ни с кем не разговаривает, лишь часами сидит в кресле и смотрит куда-то перед собой. Аги каждый вечер разговаривает по телефону с Пештом. Тамошние ее друзья говорят, что в Пеште все гораздо хуже, так что это очень хорошо, что они сейчас здесь, в Вараде, потому что за дядей Белой там уже приходили из полиции, и даже немецкие полицейские его искали, их зовут: Гестапо. Милый мой Дневничок, я такая несчастная, и зачем только этим гадким немцам надо было сюда приходить! Дядя Бела говорит, русские уже в Румынии, а высадка англичан и американцев – вопрос нескольких дней. Только я думаю, англичанам и американцам давно надо было бы высадиться, а как они это теперь сделают, я не понимаю. Сколько об этом ни думаю, представить никак не могу! Бабушка тоже все время твердит, что все равно не удастся им высадиться, потому что немцы еще очень сильны. Я все-таки думаю, что русские – гораздо сильнее, потому что они уже в Румынии, а это ближе, чем любое море, где можно высадиться на берег.

26 марта 1944 года

Радио все время объявляет воздушную тревогу, или ругает евреев, причем так, как до сих пор еще не было. Я уже и бомбардировок не боюсь, потому что даже воздушная тревога – лучше, чем то, что говорят про евреев по радио. А потом читают всякие указы насчет евреев, о том, что им запрещается делать. Аги сегодня снова говорила с Пештом, рассказывает, там всех их друзей уже забрали немцы, и немцы убивают всех, даже детей. Дневничок, до сих пор я не хотела писать об этом, прогоняла от себя такие мысли, но с тех пор, как немцы здесь, я думаю только о Марте. Она тоже еще ребенок, и все-таки немцы ее убили. Но я не хочу, чтобы меня убили! Я хочу стать фотокорреспондентом, а когда мне будет двадцать четыре года, выйду замуж за какого-нибудь англичанина, арийца, а может, за Пишту Вадаша. Пишту я с тех пор, как пришли немцы, не видела, но я о нем и не думала, потому что вся эта жизнь с 19-го марта – такая ужасная. Хотя мне бы лучше думать про Пишту, чем про Марту, теперь мне уже правда все равно, покупает он в кино Еве Петер бублик или не покупает.

27 марта 1944 года

Сегодня к нам заходила Юсти. Она горько плакала и сказала, что тетя Порослаи разрешила бы мне спрятаться у них на хуторе, но дядя Порослаи сказал, об этом и речи не может быть. Хотя я согласилась бы жить в свинарнике или в коровьем хлеву, делала бы что угодно, могла бы ухаживать за овцами, только бы немцы не застрелили меня, как Марту. Дедушка пытается что-нибудь предпринять. Например, раздобыть фальшивые документы хотя бы для дяди Белы, но ничего не получается. Пока дедушка еще ходит в аптеку, но говорит, это ненадолго, теперь уже не отделаешься пятью тысячами, как тогда, с витязем Райнаи. Юсти мы отдали бабушкины украшения, и еще решили, что больше ничего не будем прятать, потому что, если спрячем, то нас за это могут убить, – так говорит Аги. Вообще теперь все и по всякому поводу говорят: убьют. Будто это не самое ужасное, что только можно представить. А как ужасно, что Аги на каждый звонок кричит: пришли, пришли Белу забирать. Сейчас видно, как сильно она любит дядю Белу: ей и в голову не приходит, что могут забрать и других, не только его.

28 марта 1944 года

Сейчас у нас – тетя Аги Фридлендер. Рано утром немцы и венгерские полицейские забрали дядю Шандора и всех, о ком было известно, что они социалисты или коммунисты. Всю их квартиру обыскали, и с тех пор она не знает, что с дядей Шандором. У нас сегодня топятся три печки. Аги сжигает все книги подряд, ну и письма дяди Белы, которые он писал ей, когда она еще не была его женой. В квартире ужасно воняет гарью! И вообще мы сегодня вечером слышали по радио, что все книги дяди Белы в Пеште сносят в какую-то книгомолку, потому что его книги больше никто не читает, они вредны людям. Вредны не только книги дяди Белы, но и других писателей. Например, Ференца Мольнара, чью книгу, «Мальчишки с улицы Пала»[23] я тоже читала. Что там вредного для людей, честное слово, не знаю. Я так плакала, когда умирает маленький Немечек! Я вообще всегда плачу, когда читаю, что кто-то умирает. Я не хочу умирать, потому что почти еще не жила!

29 марта 1944 года

Сегодня к нам пришли из еврейской общины, забрали почти все постельное белье: немцы каждый день требуют у евреев что-нибудь, то пишущие машинки, то ковры, сейчас вот – белье. Бабушка принялась было торговаться, но потом сказала: а, все равно, пускай уносят. Даже не стала ничего выбирать, а отдала совершенно чужим людям ключ от бельевого шкафа, который прежде даже Юсти и Аги доверяла скрепя сердце. Юсти сегодня опять была у нас. Глаза у нее красные, заплаканные, словно она тоже еврейка; говорит, что не вынесет, если не сможет меня, которую больше всего любит на свете, спасти от того, что, возможно, мне предстоит. Юсти говорит, беда в том, что она – не сама по себе, а прислуга у Порослаи. Какое ужасное это слово, «прислуга», когда речь идет о Юсти. У нас она была никакая не прислуга, она была самой лучшей из нас, это мне Аги сказала, и это так и есть. Когда Аги была девочкой, она тоже любила Юсти больше всех, даже, может быть, больше, чем дедушку! Мы с Аги часто говорим о Юсти, и она как-то сказала, что у каждого человека есть личная жизнь, есть друзья, или он ходит в кино, в театр. А Юсти приходилось уговаривать, чтобы она пошла куда-нибудь; пока Аги жила в Вараде, они вместе ходили в кино, в кондитерскую. А теперь, когда Аги живет в Пеште, Юсти только со мной куда-нибудь ходит, или с бабушкой. Юсти и замуж не вышла, как другие женщины, а от Аги я знаю, что когда Юсти стала ее гувернанткой, она была очень привлекательной девушкой; она не только Аги воспитывала, но и во всем нам помогала, и все время трудилась. Эта Юсти – чистая пчелка, часто говаривала Аги, и добавляла, что без Юсти она просто не может представить нашу жизнь. А теперь Юсти стоит перед нами и ломает руки. Никогда я еще не видела ее в таком отчаянии, потому что раньше, если у нее были какие-то неприятность, я только утром замечала, что у нее заплаканные глаза, а днем она ходила еще более бледная, чем всегда. Аги сказала, что ни она, ни я, ни бабушка – никто из нас не сможет по-настоящему отблагодарить Юсти за то добро, с каким она к нам относилась. Конечно, когда она станет старой и больной, мы будем за ней ухаживать, пускай чувствует, что наш дом – это и ее дом. И это еще самое малое, что мы можем для нее сделать. У нас-то дом пока есть, а ей все же пришлось уйти от нас, потому что Гитлер теперь хозяйничает в мире! Господи Боже, милый Боженька, сделай так, чтобы мы не умерли и чтобы Юсти вернулась к нам! Я хочу жить! Господи, правда же, Ты лишь случайно смотрел в другую сторону, когда убивали Марту, но теперь-то Ты ведь будешь о нас заботиться!

30 марта 1944 года

Начинается какой-то невероятный кошмар. Сегодня в полдень дедушка пришел домой и сказал, что немцы выкидывают евреев из домов, которые получше, выгоняют прямо в том, что на тебе надето, и никто даже не спросит, где они будут спать. Соседи рады бы пустить их к себе, но дедушка говорит, бывает, что соседей, которые дали им приют, спустя какой-нибудь час тоже выгоняют из дома, так что все больше семей оказывается на улице. Бедной бабушке только этого не хватало, до сих пор одна лишь Аги вскрикивала от страха, когда в дверь звонили, и прижимала к себе дядю Белу так, словно собиралась его задушить. А теперь уже и бабушка на каждый звонок вздрагивает и начинает рыдать, и говорит: вот и до нас дошло, и мы теперь остаемся бездомными. Людей выгоняют уже по соседству с нами, после эээ обеда я видела из окна детской, как дядя Вальдманн с семьей выбегали из дверей с одной маленькой сумкой и с каким-то узлом, а трое немецких офицеров стояли в воротах, один из них еще и пнул дядю Вальдманна, когда тот уходил, чтобы отдать свой уютный домик проклятым немцам. Я никому не стала об этом рассказывать, даже Аги и дяде Беле. Из всей семьи один дядя Бела пока держится спокойно, ну, еще дедушка. Дедушка сказал Аги: «Дочка, мне уже в общем все равно, мне шестьдесят один год, я так устал, так много трудился в своей жизни, у меня было так мало радости, – да ты лучше всех это знаешь!» Только этого Аги и не хватало еще, чтобы зарыдать еще отчаяннее! Она стала так утешать дедушку, что даже я расплакалась, когда она сказала ему: «Папочка, я так хочу, чтобы мы жили долго, чтобы у тебя была хорошая, спокойная старость, ты увидишь, все будет хорошо, только вот это надо выдержать!» Такие вот слова говорила Аги дедушке, и целовала ему руки, голову, как придется. А дядя Бела сказал, чтобы каждый из нас собрал самое необходимое и сложил все в небольшую сумку, потому что нас тоже могут выгнать на улицу в любую минуту, как дядю Вальдманна с его семьей. Туг пришла тетя Аги Фридлендер и рассказала, что дядя Шандор сейчас в подвале ратуши, там что-то вроде тюрьмы для политических. То есть кто социалист или коммунист, все они – политические заключенные. Я спросила у дяди Белы, могут ли нашу Аги тоже в подвале ратуши запереть, она ведь социалистка. Но дядя Бела ответил, чтобы я об этом не думала, потому что дядя Шандор – он был активный социалист, Аги же социалистам только сочувствует. С тех пор как сюда пришли немцы, я на улицу стараюсь не выходить, так что папа обычно сам к нам приходит. Ах, как мне хочется встретиться с подругами, вдруг тогда удастся забыть, пускай хоть ненадолго, что здесь у нас немцы. Папа держится относительно спокойно. Сегодня он спросил у Аги, может, мне тоже перейти в католичество, он-то, собственно, уже давно католик. Аги не против, она на все согласна, лишь бы как-нибудь мне помочь, но сейчас, к сожалению, действуют расовые законы, так что неважно, какая у тебя религия, все равно это не поможет. Сначала я не поняла, что такое расовые законы, но потом вспомнила: это, конечно, тоже придумал Гитлер, и называется это – Нюрнбергские законы[24], я очень много слышала и читала о них. Суть там в том, что нужно быть арийцем, а не реформатом или католиком. В общем, милый мой Дневничок, нет мне смысла переходить в христианство, хотя дядя Бела слышал, что очень многие собираются это сделать. К тому же христианские священники в Вараде настаивают, чтобы каждый сначала учился шесть месяцев, а только после этого можно принимать крещение. Дядя Бела еще добавил, что церковь нынче основательно дискредитировала себя! Я-то всегда думала, священники – святые люди, они помогают всем, кто в беде. Но оказывается, они тоже помогают только попавшим в беду арийцам, а евреям – нет. Кто же нам-то поможет?

31 марта 1944 года

Сегодня вышло распоряжение: евреи теперь должны носить желтую звезду. Написано, какого размера должна быть звезда, и приказано нашивать ее на любую одежду и на пальто. Когда бабушка это услышала, она так разволновалась опять, что мы вызвали врача. Ей сделали укол, сейчас она спит. Бабушка еще не знает, что у нас уже и телефон отключили. Аги хотела позвонить врачу, но ничего не вышло. Тогда дедушка сказал, что у евреев уже ни у кого не работают телефоны, так что за врачом он сам сходит. До сих пор Аги каждый вечер звонила в Пешт, теперь этому конец, я тоже не могу поговорить ни с Анико, ни с Марицей. У евреев и лавки отберут, Пишта Вадаш тоже будет сидеть дома. Только не знаю, кто будет кормить детей, если взрослые не смогут работать. Неужели немцы хотят, чтобы мы все умерли от голода? Хотя Аги считает, такое вполне возможно. Аги сама-то вообще худеет с каждым днем, и шов у нее все болит, и жар мучает. Она с трудом взяла себя в руки, чтобы начать собирать чемоданы, стала складывать туда всякие не очень нужные вещи, так что в конце концов Маришка с дедушкой взялись за дело и собрали чемоданы для всех нас. Аги вообще очень неловкая, поэтому она всегда радуется, что я – такая проворная и умелая. Но теперь она вообще ничему не радуется, только за дядю Белу переживает. Дядя Бела сейчас по-настоящему показал, какой он сильный: целый день нас утешает, а когда у бабушки приступ, только он может ее хоть немного успокоить. А ведь дядю Белу, бедняжку, притесняют не только потому, что он еврей, но и за то, что он левый. эээ

1 апреля 1944 года

Из всех, кого я знаю, кажется, мы одни пока еще живем у себя дома. Скоро наступит день, когда нельзя будет выходить на улицу без желтой звезды, а до этого я переселюсь к Анико: у бабушки приступы теперь случаются очень часто, я в таких случаях вся дрожу, и Аги не хочет, чтобы я смотрела на все это. Сегодня у нас была тетя Бора, она и попросила Аги отпустить меня к Анни: Анни сейчас такая грустная, на нее смотреть больно. Боже мой, сегодня первое апреля, в прошлом году в этот день я тоже была у Анико, и мы весь день придумывали, кому бы устроить розыгрыш. А сейчас – кому придет в голову заниматься такими вещами? Милый мой Дневничок, сейчас я пойду к Анико, Маришка приготовила мне чемоданчик, и еще я возьму с собой клетку с канарейкой. Боюсь, если меня не будет дома, Манди затоскует и умрет, потому что сейчас все думают о чем-нибудь другом, и я поэтому очень беспокоюсь за свою птичку. Манди – такая прелесть, она меня узнает, когда я подхожу к клетке, и сразу принимается петь. К Анни меня проводит Маришка, она – арийка, с ней на улице я чувствую себя в безопасности. Эта Маришка – такая добрая: когда слышит, что у бабушки приступ, тут же бежит за мной и уводит к себе на кухню. В такие минуты я зажимаю себе уши ладонями, чтобы не слышать, как бабушка кричит. И еще я, пока сижу у Маришки, читаю ей вслух «Сыновья человека с каменным сердцем» Мора Йокаи, эта книга лежит у нее в комнате. Но чаще всего я просто плачу, очень мне жалко бабушку, хоть я и боюсь ее, когда у нее приступ. Тебя, Дневничок, я возьму с собой, будь спокоен, один ты не останешься, ты – мой самый-самый верный друг.

5 апреля 1944 года

Сегодня Маришка пришла за мной к Анни и пришила мне на бежевое весеннее пальто желтую звезду, пришила старательно, точно в том месте, где сердце. У Анни я жила пять дней, там было намного лучше, чем дома. Анни вовсе не была такая уж грустная, разговаривали мы мало, больше играли. Только в последний день все испортилось, потому что дяде Пали пришла повестка. Дядя Пали – это папа Анни, я тоже его очень люблю. Всю ночь мы не спали, потому что дядя Пали должен был уходить на рассвете, а ночью они собирали для него чемодан и он прощался с Анни и тетей Борой. Обе они рыдали, как рыдает Аги, если с дядей Белой или с дедушкой случается что-нибудь нехорошее. А я всю ночь думала, что лучше бы это меня выгнали на улицу и пускай бы меня пнул сзади какой-нибудь немец, только пусть никто не забирает дядю Белу у Аги. Но дядя Пали сказал: ты об этом не волнуйся, дядя Бела повестку может получить только из Пешта, а там военные власти не знают, где он сейчас. После этого я немного успокоилась, а дома только дедушке рассказала, что дядю Пали забрали. Но дедушка считает, что это теперь еще не самое скверное, человека забирают все-таки служить, хоть и в трудовых батальонах, а здесь, в городе, немцы теперь всех свозят в школу на улице Кёрёш, да еще и целые семьи выгоняют на улицу. Бабушка сейчас чуть-чуть успокоилась, она целый день занимается уборкой. Правда, Маришка и так все делает, но бабушка говорит, для нее лучше, если она сама моет и подметает. Папу я уже давно не видела, и Маришка после обеда отвела меня к нему. Когда мы сегодня утром шли с Маришкой от Анико, на улице я не очень смотрела вокруг, а может, было еще совсем рано, и поэтому я не видела никого с желтой звездой. Но после обеда, по дороге к бабушке Луйзе, желтые звезды уже попадались. Люди шли по улице такие подавленные, опустив голову. Маришка держала меня за руку, будто маленькую, и мы старались идти побыстрее. Но я все-таки увидела Пишту Вадаша; он меня не заметил, так что я сама с ним поздоровалась. Знаю, это не очень прилично, когда девушка первая здоровается с молодым человеком, но какое имеет значение, прилично ли ведет себя девочка с желтой звездой! Привет, Ева, ответил он, не сердись, я тебя не заметил. Звезда у тебя больше, чем ты сама, сказал он, но не улыбнулся при этом, только посмотрел грустно. У бабушки Луйзы мы встретились с папой. Бабушка мне очень обрадовалась, она выглядела совсем спокойной. Сказала, ей все равно, даже если придется умереть. Ну да, ведь ей семьдесят два года, а мне всего тринадцать. Теперь, когда Пишта Вадаш так приветливо со мной поговорил, я вовсе не хочу умирать! Бабушка Луйза только за папу боится, а еще за тетю Лили, свою сестру, и за меня; она говорит, главное, чтобы мы были здоровыми, потому что тогда все можно выдержать. Пока я там была, прибежала одна соседка и сказала: арестован Эмиль Вейслович, его увели в школу на улице Кёрёш. В его гостинице взломали двери во всех комнатах, и немцы вместе с венграми унесли все, что только можно было. Бабушка, правда, с Эмилем Вейсловичем в ссоре, и все-таки она пришла в ужас. Она считала, что Эмиля Вейсловича трогать не станут, ведь его и так румыны избили, потому что он только венгров любил. Бабушка Луйза даже сказала: вот, оно надо было Эмилю – строить из себя венгра? Теперь вот венгры помогали немцам грабить гостиницу, вместо того чтобы защитить его от них. Потом пришла Маришка, отвести меня домой, и на улице было полным-полно желтых звезд. Маришка даже заметила, ей стыдно, что с нами такое творят. Да, все-таки дядя Бела прав, когда говорит, что арийцы бедняки – лучше, чем арийцы богачи, потому что богачи смеются над нами на улице, а не стыдятся, как Маришка.

7 апреля 1944 года

Сегодня забрали мой велосипед. Я чуть не устроила большой скандал. Знаешь, милый мой Дневничок, уже в ту минуту, когда полицейские вошли в дом, я ужасно испугалась. Я же знаю, что от полицейских, куда бы они ни приходили, сейчас ждать можно только беды. У моего велосипеда и номер был, дедушка платил за него налог. Потому полицейские его и нашли: в ратуше было зазарегистрировано, что у меня есть велосипед. Потом мне было очень стыдно, что я так вела себя перед полицейскими. В общем, милый мой Дневничок, я бросилась на пол и ухватилась за заднее колесо велосипеда, да еще орала полицейским: «Не стыдно вам отбирать велосипед у ребенка! Это ведь воровство!» Мы полтора года собирали на него деньги, продали старый мой трехколесный велик, пеленальный столик, старое дедушкино зимнее пальто, сложили эти деньги, и все равно не хватило. Дедушка с бабушкой, Юсти, Аги с дядей Белой, бабушка Луйза, папа – все дали сколько-то. Сумма все еще не была собрана, а дядя Хофманн уже не продавал велосипед никому, он даже сказал мне: слушай, забирай-ка этот велосипед, папа или дедушка потом расплатятся. Но я не стала его брать, пока не собраны все деньги. А до этого, когда только могла, заходила к дяде Хофманну в лавку посмотреть, на месте ли еще красный велосипед. Как смеялась Аги, когда я рассказала, что как только деньги были собраны, я побежала в лавку и забрала свой велосипед! Но садиться на него не стала, а привела домой. Будто какую-то большую собаку. С первой же минуты я его обожала, и даже имя ему дала – Пятница. Имя это я взяла у Робинзона Крузо, но велосипеду оно очень подходит. Потому что, во-первых, я привезла его домой в пятницу, а во-вторых, Пятница – символ преданности: ведь Пятница был так предан Робинзону. Я надеялась, что велосипед-Пятница станет Робинзону-Еве верным другом, и так все и вышло. За три года он не доставил мне ни одной неприятности, ни разу не сломался, мне ни разу не пришлось за него платить. Марица и Анни тоже дали своим велосипедам имена. У Марицы велосипед зовут Хорси, по-английски horse значит «конь», а у Анни – Берци, просто потому, что это такое забавное имя. Один из полицейских очень на меня разозлился. Сказал: еще не хватает, чтобы всякие маленькие еврейки устраивали спектакль, когда у них забирают велосипед. Еврейским детям велосипеды теперь не полагаются, им даже хлеб не полагается, потому что евреи съедают хлеб, который нужен солдатам. Можешь представить, Дневничок, что чувствует человек, когда такое ему в лицо говорят. Такое я только по радио слышала да в немецких газетах читала. Все-таки это разные вещи, когда ты что-то читаешь или когда тебе говорят в глаза. Да к тому же при этом забирают твой велосипед. Собственно, этот злобный дурак, полицейский этот, что думает: мы украли, что ли, этот велосипед? Мы его купили у дяди Хофманна за деньги, а деньги заработал дедушка, заработали все, кто добавил мне что-то, чтобы его купить. Но ты знаешь, милый мой Дневничок, второму полицейскому, видно, все-таки стало меня жалко. Как вам не стыдно, коллега, говорит он. Неужели у вас сердце каменное? Как вы можете так разговаривать с такой чудесной девчушкой! Потом погладил меня по голове и пообещал, что будет заботиться о велосипеде, написал какую-то бумагу и сказал: не плачь, когда война кончится, получишь свой велосипед обратно. Разве что, может, нужно будет его потом привести в порядок у Хофманна. Когда они ушли, Аги сказала, на сей раз нам повезло, но в другой раз, если что-нибудь заберут, что угодно, мы должны помалкивать. Раз все равно сделать ничего нельзя, то хотя бы пускай эти мерзавцы не увидят, как мы страдаем. Все-таки не понимаю я Аги. Какая разница, видят они или не видят, как мы страдаем! В общем не так трудно догадаться: если у людей забирают все, если у них даже крошки хлеба не остается, тогда все они страдают. Тут действительно все равно, и пускай Аги не хватается за колесо велосипеда и не ревет, на нее кто ни посмотрит – все равно увидит, что она не просто страдает, а весь день и всю ночь ужасно боится за дядю Белу.

9 апреля 1944 года

Сегодня забрали папу. За ним пришли ночью, квартиру его опечатали. Я уже несколько дней знаю, что в школе на улице Кёрёш собраны сотни людей, но до сих пор там находились только богатые, а мой папа – вовсе не богатый, богатая только бабушка Луйза, но теперь и она не богатая, потому что у нее отняли кинотеатр, в лавках опущены ставни на витринах. Арийцы проводят там инвентаризацию, а евреям, хотя и надо вносить арендную плату, но не бабушке Луйзе, а куда-то в другое место. Бабушка же по-прежнему должна платить налоги! О том, что папа находится на улице Кёрёш, я узнала от тети Лили, папиной сестры. Тетя Лили была просто в панике, бабушка Луйза послала ее к нам: она слышала, что папе можно передавать еду, и они хотят, чтобы еду носила я, потому что, если принесет взрослый, полицейские его не пустят внутрь, или сделают как-нибудь так, будто случайно опрокинули посуду, и тогда заключенный пускай хоть от голода умирает! Бабушка Рац начала было кричать, что не разрешит мне туда ходить, ведь если меня увидят на улице, то вспомнят, что дядя Бела – мой отчим, и тогда его тоже заберут. Но Аги сказала, я обязательно должна пойти: по крайней мере, я тогда повидаюсь с папой, да и он наверняка будет рад, если обед ему принесу я, а не кто-то другой. Мы договорились, что если на улице кто-нибудь спросит меня про Аги и дядю Белу, я скажу, что они в Пеште, – они все равно на улицу еще не выходили, и только близкие друзья знают, что они здесь, в Вараде. К двенадцати часам обед был готов: картофельный суп, котлеты с гарниром из тыквы и печенье линцер, – все это я понесла на улицу Кёрёш. По дороге меня многие останавливали, спрашивали, не дедушка ли арестован, не ему ли я несу обед. Я говорила: нет, папе несу. Но сердце у меня при этом сжималось: когда меня спрашивали, я понимала, что точно так же могут арестовать дедушку, и тогда я просто не представляю, что с нами будет и что я буду делать с бабушкой Рац и с Аги.

Еще с моста я увидела, какая толпа собралась перед школой. А когда подошла, увидела, что почти всех тут я знаю. И, видимо, права была бабушка Луйза: лучше, чтобы передачу приносил ребенок. Перед школой стояло очень много мальчиков и девочек, все с судками в руках. Пока я ждала своей очереди, я узнала, что папа – заложник. Увидела я там и тетю Аги Фридлендер, и постаралась как-нибудь протолкаться к ней. Она тоже принесла обед дяде, его из подвала ратуши перевели сюда, в школу. Этому я обрадовалась, потому что школа все-таки лучше, чем подвал. Пока мы стояли, тетя Аги объяснила мне: заложник – это значит, что человека как бы держат в залоге. В общем, мой папа сейчас в залоге, только я не понимаю, как может человек быть залогом? Наконец меня пропустили к папе; большинство заложников сидело во дворе, прямо на земле. Больные же лежали в классах, на голом полу. Папа сказал, все не так уж и ужасно, только скучно и неудобно, некуда сесть, и у него нет охоты разговаривать с остальными, так что он целый день ходит по школьному двору туда-сюда. Когда я уходила, мне вспомнилось: когда я училась в начальной школе, то мы, дети, были внутри, а родители ждали за воротами, чтобы отвести нас домой. А теперь внутри – взрослые, даже пожилые люди, а мы, дети – снаружи. Да, видно, мир перевернулся вверх ногами!

10 апреля 1944 года

Только сейчас, Дневничок, я узнала, что 15 апреля Маришка должна будет уйти от нас. Евреи не могут держать в доме христианскую прислугу. Мне ужасно жаль, что Маришка уходит. Она так добра ко мне, особенно когда у бабушки случается приступ. Конечно, теперь нам придется много работать; беда только в том, что бабушка, хоть и трудится целый день, но все время делает одно и то же. Например, эээ пятнадцать раз в день протирает каменный пол на террасе, или три раза моет одно и то же окно, а в то же время вытереть пыль в столовой ей и в голову не приходит. На Аги рассчитывать не приходится, она едва на ногах стоит, а если чувствует себя хорошо, то оказывается ужасно неловкой. Аги, можно сказать, совершенно не приспособлена к домашнему хозяйству. Дядя Бела говорит, она умеет экономить деньги, а это уже кое-что. Я вот – все делаю как надо. Ты, Дневничок, знаешь, я очень люблю работать руками. Я согласилась бы хоть десять лет заниматься домашним хозяйством, только бы не надо было уходить из этой квартиры, и еще бабушка выздоровела бы, и не забрали бы у нас дядю Белу и дедушку! Для тринадцатилетней девочки уже большое горе, что забрали папу и велосипед. Я еще не написала, Дневничок, что было, когда пришли за папой. Его увели рано утром, квартиру опечатали, а Юнона, папина такса, как-то ухитрилась остаться в квартире. Бедная собака так выла, что соседи чуть с ума не сошли, а сделать ничего не могли, потому что квартира опечатана, открыть ее никто не может, кроме полицейских. Тетя Лили, папина сестра, написала заявление насчет собаки, пошла с ним в полицию, так что сегодня квартиру открыли наконец на минутку, – и, чудо из чудес, Юнона еще была жива. Скорее всего, она как-то сумела добраться до сала, которое лежало в кладовке, мы этого не знаем, потому что войти в квартиру имели право только полицейские, они и выпустили собаку. Юнона теперь живет у бабушки Луйзы, но стала такая грустная, что почти ничего не ест. Насколько же собака преданное существо, куда более преданное, чем многие люди, говорит Аги.

13 апреля 1944 года

Нет у меня сейчас настроения, милый мой Дневничок, что-то писать, столько ужасного происходит вокруг; сегодня, например, увезли дядю Шандора и других политических заключенных. Куда, никто не знает. Тетя Аги пришла к нам вся в слезах и сказала: «Вот, Ева, больше мы не встретимся с тобой на улице Кёрёш, некому больше носить еду, увезли ночью политических». Дядя Бела попробовал утешать тетю Аги, дескать, у политических, хотя ничего хорошего их не ждет, все-таки больше шансов остаться в живых, чем если бы они были просто евреями, потому что есть ведь и политические заключенные арийцы, а с ними не посмеют обойтись так, как с евреями. Интересно: дядя Бела мне объяснил, что социалисты и коммунисты – это не только евреи, есть и очень много арийцев. Все-таки это очень хорошо, теперь я по крайней мере знаю, что Аги всех арийцев поголовно ругает только от отчаяния, ведь вот Юсти – тоже арийка, и Маришка арийка. И я еще чуть не пропустила дядю Золтана Надани. Золтан Надани – очень хороший человек в комитатской управе, он – главный архивист комитата Бихар[25]. Но Аги говорит, у дяди Золтана главное не то, что он архивист, а то, что он пишет замечательные стихи. Я их тоже читала, потому что одна его книга долго лежала на ночном столике у Аги, стихи сплошь про любовь, и я, когда читаю стихи, всегда думаю про Пишту Вадаша. Еще я забыла написать, милый мой Дневничок, что арийцам теперь нельзя ходить к евреям. Но дядя Золтан Надани каждый вечер приходит к Аги и дяде Беле. Беда только в том, что он не может добыть для нас фальшивые документы, хотя он и главный архивист. В архиве, к сожалению, можно было бы найти только фальшивых прабабушку и прадедушку, а дядя Беле нужен еще и фальшивый военный билет, фальшивая прописка и не знаю даже, какие еще бумаги, а в архиве у дяди Золтана такого нет. И вообще дядя Золтан сейчас – грустный-грустный, будто он еврей, хотя уж он-то – настоящий ариец!

18 апреля 1944 года

Маришка ушла от нас, но каждый вечер, когда становится темно, она прокрадывается к нам, так же, как Золтан Надани. Приходит и очень много тут делает, чтобы днем у нас было поменьше работы. А все-таки я, милый Дневничок, ох как устаю! Хотя даже Аги нам помогает, правда, пользы от нее мало. Бабушка все время Аги ругает, да и себя тоже: вырастила я тебя принцессой, знать бы только, зачем? Дело в том, что Аги, когда была девушкой, все время училась; я видела ее табели, она была очень хорошей ученицей, и французский знает прекрасно, она даже в университете училась. Там, правда, по протекции, благодаря дедушке. Врач нам сказал, бабушке сейчас ни в чем нельзя перечить, иначе у нее сразу начинается приступ, и Аги этого боится почти так же, как я. Знаешь, Дневничок, мой папа все еще находится в школе на улице Кёрёш, и я все еще ношу ему обед, а народу там с каждым днем все больше. Иногда приходится часами ждать, пока разрешат передать ему судки, и не каждый раз удается с ним поговорить. Если я долго не возвращаюсь, Аги уже сидит у дверей, ждет, когда на улице послышатся мои шаги; она боится, что меня тоже возьмут в заложники, как папу. До чего же тяжелая у нас жизнь, милый мой Дневничок! Спокойной ночи. эээ

16 апреля 1944 года

Сегодня из Пешта приехал двоюродный брат Аги, он – христианин и служит в гостинице «Паннония». Зовут его Шандор Кауфман. Он привез Аги и дяде Беле фальшивые документы, которые добыл в гостинице. Он считает, что им обязательно нужно бежать, ближайшей же ночью, в Пешт – например, через Бекешчабу[26]. Ах, милый мой Дневничок, кошмарный сегодня был день: бабушка, как только услышала, о чем он говорит, упала на пол и принялась дико кричать. Что Аги – убийца, потому что, если Аги и дядя Бела сбегут, ее убьют вместо них. И еще всякие ужасные вещи. Дескать, Аги, в конце концов, честное слово дала, что никто не сбежит, и пусть будет, что будет! Дядя Шандор сказал, что в Пеште «ужас что творится», но это все-таки большой город, там найдутся какие-нибудь социалисты или коммунисты, арийцы, которые спрячут Аги и дядю Белу. Он еще всякие страшные вещи рассказывал о том, что делают с политическими активистами и с евреями в Пеште, так что Аги даже прогнала меня из комнаты, а дедушка отвел к Маришке, чтобы я не наслушалась лишнего. К бабушке опять пришлось вызывать врача. Когда я вернулась домой от Марицы, был уже вечер. Аги горько рыдала и говорила, что вот, упустили они последнюю возможность, теперь все мы подохнем в Польше. Первый раз я услышала от Аги такое. Стало быть, это все-таки правда, увезут нас в Польшу. Так же, как Марту. Наверно, меня туда отвезут потому, что у меня был красный велосипед, как у Марты. Знаю, это глупость, то, что я сейчас написала, но, милый мой Дневничок, поверь, я уже начинаю бояться, что тоже тронусь умом, как бабушка. Потому что я слышала, как врач сказал Аги: к сожалению, бабушка умом тронулась. Но если все снова будет в порядке, она наверняка выздоровеет, потому что она все-таки не сумасшедшая. Дядя Шандор и для меня привез документы, но мне их даже не показали: бабушка так всех напугала, что Шандор в тот же вечер уехал обратно в Пешт.

19 апреля 1944 года

Есть тут, милый мой Дневничок, одна портниха, по фамилии Якоби, которая каждый год шила мне такие чудесные платьица. Она очень любит и меня, и Аги, и она – арийка. Эта портниха не знала, что бедная бабушка Рац больна, и она тоже тайком пришла к нам вечером, как Маришка и дядя Золтан. Пришла и вызвала бабушку в кухню, чтобы никто не знал, о чем они говорят. Аги, чувствуя, что что-то тут не то, пошла следом за ними, но вмешаться не успела: бабушка уже вопила во все горло, как в тот день, когда из Пешта приехал дядя Шандор с фальшивыми бумагами. Выяснилось, что Якоби хотела забрать меня к себе, причем той же ночью, чтобы никто не знал, что я прячусь у нее. Она и платья мои могла бы с собой захватить, это никому бы бросилось в глаза, раз она портниха. А бабушка набросилась на нее, дескать, она этого не допустит, потому что Якоби – плохая женщина, она бы меня продавала мужчинам, и тогда бы я тоже стала плохой женщиной. Якоби так обиделась на бабушку, что Аги после этого отвела ее в детскую и там объяснила ей, что бабушка совсем свихнулась и что Господь Бог отблагодарит Якоби за то, что она пожалела несчастного ребенка, то есть меня. Аги даже тете Аги Фридендер, хотя та – ее лучшая подруга в Вараде, не говорила, что творится с бабушкой, только сказала как-то, что нервы у бабушки совсем никуда. Видимо, Аги стыдно, что бабушка свихнулась, хотя никто в этом не виноват, виноват только проклятый Гитлер.

А эта Якоби вовсе и не плохая женщина, как бабушка говорит, а очень даже хорошая, и я не понимаю, с какой стати бабушка решила, что тетя Якоби продавала бы меня мужчинам. Нынче никто не захочет купить девочку еврейку, и Аги тоже сказала, что бабушка потому говорит такие вещи, что больна. Знаешь, милый мой Дневничок, как бы ни было тяжело долго не видеть Аги и других, я все же пошла бы к тете Якоби, или с дядей Шандором поехала бы куда угодно, где обо мне не знают, что я еврейка, и не отправят меня в Польшу, как Марту.

20 апреля 1944 года

Каждый день, милый мой Дневничок, появляется куча новых законов против евреев. Сегодня, например, у нас забрали все машины и аппараты. Забрали швейную машинку, радио, телефонный аппарат, пылесос, электрический тостер, мой фотоаппарат, дедушкин электрокамин. О фотоаппарате я уж не жалею, хотя мне даже расписку не дали за него, так же, как и за велосипед. Унесли и пишущую машинку дяди Белы, но он тоже об этом не жалел. Когда кончится война, у нас и так все будет. Аги сказала, радоваться надо, что забирают пока вещи, а не людей. Тут она права, после войны у меня, может, даже Цейс Икон будет, с ним я буду работать фотокорреспондентом, а вот мамы или дедушки у меня никогда больше не будет. Бедный дедушка теперь и в аптеку не может пойти, потому что евреям можно появляться на улице только утром, с 9 до 10 часов. Дедушке, бедняжке, до сих пор было лучше всех, он целый день работал в аптеке и не видел, что творится дома. Бабушке сейчас немного лучше, ей дают лекарство и делают уколы, от них она много спит. Знаешь, Дневничок, спустя долгое время у меня, наконец, какая-то радость. Папу сегодня отпустили с улицы Кёрёш домой, но печать с его квартиры не сняли, так что он живет у бабушки Луйзы. Дядя Бела и дедушка дали ему пару рубашек и пижаму, потому что, когда он был заложником на улице Кёрёш, ему разрешили взять с собой только смену белья. Интересно, милый мой Дневничок, папа вроде бы и не радуется тому, что его выпустили. Он сказал, ему кажется, это еще не конец, а начало чего-то. Что может быть такого, что даже хуже этого? Знаю, только Польша. Хотя, как считает папа, это исключено, потому что русские уже почти подошли к Яссам, да и должны же когда-нибудь американцы все-таки высадиться на берег. Говорят, страшные бомбежки в Пеште тоже показывают, что англичане, американцы и русские готовятся к какому-то большому наступлению и что это будет последний удар по Германии. А папа даже сказал, что у них и вагонов не хватит, чтобы вывезти в Польшу такую массу людей: ведь в Венгрии живет почти миллион евреев. Англичане все время бомбят железные дороги. Сейчас, когда у нас нет радио, мы ничего не знаем. В газетах все время пишут, что немцы и венгры одерживают победы. Это, конечно, вранье, как и все, что можно прочитать нынче в газетах. Аги говорит, там работают сплошь такие журналисты, которых в нормальном мире просто повесили бы. Бабушка целый день или убирается, или спит. Принялась вот паркет натирать, будто это сейчас важно. А перед этим чистила серебро, только сегодня все серебряные приборы у нас забрали. Я тебе, милый мой Дневничок, не успеваю писать, что у нас забирают и в какой день. Потому что и так все унесут. Как хорошо было у нас дома еще в марте, когда Аги и дядя Бела только приехали. Дядя Бела смотрел и все восхищался, говорил, что много лет уже не бывал в таком уютном доме. В России они жили даже в хлевах, и это было еще хорошо, а чаще всего эти бедняги, которые служили в трудовых батальонах, спали вообще под открытым небом. Теперь наша квартира уже вовсе не кажется уютной: все, что в ней было хорошего, унесли. Серебро, ковры, картины, венецианское зеркало. За ковры, правда, дали бумагу, но дедушка говорит, мы их никогда не получим обратно. Дедушка с тех пор, как не может работать в аптеке, очень грустный. Взгляд у него такой странный, печальный, и он все время гладит Аги, словно прощается с ней. Аги даже сказала: не надо со мной так, папочка, у меня сердце разрывается. Аги хочет, чтобы папа у нее был всегда! И я это понимаю, я ведь тоже хочу, чтобы все мы были живы. Марта вот не захотела оставаться здесь без отца – и уехала с ним в Польшу, чтобы умереть. Правда, она не могла знать наперед, что ее увозят умирать. Я, милый мой Дневничок, уже много раз, с тех пор, как пришли немцы, думала: знай Марта здесь, в Вараде, какая ужасная смерть ждет ее, если она уедет с папой, – поехала бы она тогда? Я, Дневничок, признаюсь тебе: если бы меня поставили перед выбором, как Марту, то я бы и без папы, и без Аги, и безо всех других осталась бы, потому что я хочу остаться живой!

1 мая 1944 года

Утром прибежала Маришка, спрашивает: видели плакаты? Нет, отвечаем мы, откуда? Нам с этого дня выходить на улицу можно только с 9 до 10 утра! В общем, оказалось: нам потому можно выходить только с 9 до 10, что нас переселяют в гетто. Маришка стала собирать вещи, а бабушка, словно не слышала, о чем идет речь, продолжала гладить на террасе мужские рубашки. На плакате Маришка прочитала: с собой разрешено брать только смену белья и только ту одежду, ту обувь, которая на тебе, но бабушка все гладила и гладила. Еще и напевала что-то себе под нос, хотя я в жизни не слышала, чтобы она пела. Перед ней уже была целая горка белых и пестрых мужских рубашек и пижам. Потом она вдруг перестала гладить и принялась наводить порядок в кладовке. С прошлого года там оставалось много вкусных компотов, мы старались его не есть, все время говорили, угостим дядю Белу, когда он вернется с Украины. А теперь – сколько всего останется в кладовке! Кто это все будет есть? Полицейские? Или немцы? Тут часы пробили девять. Дедушка побежал в аптеку. А Аги, впервые с тех пор, как они приехали, надела свое весеннее пальто с желтой звездой и пошла посмотреть на плакат. Мне все время казалось, что это – просто дурной сон, и скоро я проснусь, как в тех случаях, когда мне снилось, что в дедушкиной аптеке снова сидит витязь Карой Сепешвари. Аги вернулась вместе с врачом, он тоже теперь может приходить к бабушке только с 9 до 10 утра. К сожалению, насчет плаката все верно; Аги словно как-то догадалась, что я надеялась, будто все это – лишь дурной сон. Она сразу сказала: нет, Ева, детка моя, никакой это не сон, к сожалению. Место, которое отвели для гетто, находится в еврейском квартале, там, где гетто было раньше. Но это было так давно, что известно об этом только из книжек. Так что, милый мой Дневничок, с этой минуты все, что происходит, в самом деле кажется мне сном. Мы стали собирать вещи, брали только то и столько, что и сколько указано на плакате. Я понимаю, что я не сплю, но поверить в это все равно не могу. С собой можно взять и постельное белье, но мы не знаем, когда за нами придут, так что постельное белье пока не упаковываем. Аги целый день варит дяде Беле кофе, а бабушка пьет коньяк. Никто не говорит ни слова. Милый мой Дневничок, никогда еще мне не было так страшно!

5 мая 1944 года

Вот, Дневничок, теперь мы с тобой уже не на улице Иштвана Дёньдёши, номер 3, где был наш дом, ни у Анико, ни в Тушнаде[27], ни у Балатона, ни в Пеште (во всех этих местах уже бывал вместе со мной), а в гетто. Три дня мы ждали, пока за нами придут. Сидели дома, прислушивались, не идут ли полицейские. Аги и дедушка по утрам, с 9 до 10, выходили на улицу узнать новости. Город разделен на участки; то к одному, то к другому дому подъезжает немецкий грузовик, двое полицейских ходят по квартирам и выводят людей. На плакате перечислено, что можно взять с собой. Дневничок! Я все-таки еще не такая взрослая, чтобы описать, что я чувствовала, пока мы ждали, когда нас отвезут в гетто. Аги время от времени начинала рыдать и говорила, что мы заслужили свою судьбу, потому что ведем себя, как бараны, которые терпеливо ждут, пока их поведут на бойню. Но каждый раз, как Аги принималась плакать и возмущаться, с бабушкой случался приступ, и Аги приходилось брать себя в руки. И тогда такая стояла у нас тишина, милый мой Дневничок! Даже канарейка Манди не пела. Но это была не та тишина, какая бывает ночью, – такую тишину я до сих пор не могла себе даже представить. Каждый раз, когда раздавался звонок, я чувствовала себя почти счастливой. Хотя я знала, что нас отвезут в гетто, но мне уже казалось, что если тишина эта продлится еще сколько-то, мы все сойдем с ума. Потом все завертелось, будто в каком-то фильме. Двое полицейских, которые пришли за нами, держались вовсе не враждебно. Они только потребовали у взрослых обручальные кольца. Аги так дрожала, что даже не могла снять кольцо с пальца. В конце концов дедушка помог ей. Потом полицейские проверили, что у нас в чемоданах; дедушкин чемодан не разрешили взять, потому что он – из настоящей свиной кожи. Вообще нельзя было брать с собой ничего кожаного: они сказали, идет война, кожа нужна солдатам. Мне тоже не позволили взять с собой мою красную сумочку, так что нам пришлось брать пляжные сумки, ну, и бабушкин тканевый ридикюль. Один из полицейских увидел у меня на шее золотую цепочку, которую мне подарили на день рожденья и на которой я ношу ключик от тебя, милый мой Дневничок. Вы что, еще не слышали, сказал он, что нельзя держать у себя золотые вещи! Теперь это больше не еврейская частная собственность, а национальное достояние. Что бы ни отнимали у нас, Аги делала вид, будто ей все равно: у нее – мания, что полицейские не должны думать, будто ей невероятно жалко то, что у нас забирают, однако теперь она стала умолять полицейского, чтобы он оставил мне эту цепочку. Она рыдала и говорила: господин офицер, спросите у коллег, я ни о чем до сих пор не просила, но оставьте ребенку эту цепочку. Вы видите, она на ней носит ключик от своего дневника. Никак невозможно, ответил полицейский, в гетто вас снова обыщут, а мне, бог свидетель, эта цепочка не нужна, мне ничего не нужно, что у вас отнимают. Но у меня будут неприятности, я человек семейный, жена сейчас ждет ребенка. В общем, отдала я ему цепочку, а в тумбочке у бабушки нашла бархатную ленточку. И спросила у полицейского: господин офицер, вот эту ленточку я могу взять с собой? Ленточку он разрешил, так что твой ключик, милый мой Дневничок, теперь висит на бархатной ленточке. Маришка как-то выскользнула из дома, когда пришли полицейские, потому что я ее нигде не видела. Правда, от сильного волнения я про Маришку забыла. Канарейку она унесла вчера. Насчет канарейки я спокойна, Маришка присмотрит за ней, она Манди тоже любит. Постельное белье мы связали в узлы, дедушка и дядя Бела взвалили их на плечи и понесли к грузовику, который стоял на улице. Шофер был немецкий солдат, кажется, эсэсовец, потому что на нем была черная униформа. Знаешь, Дневничок, что было самое ужасное, когда мы вышли на улицу? Я первый раз в жизни увидела, как плачет дедушка. Из подворотни видно было сад, он, кажется, никогда еще не был таким красивым, хотя уже столько времени за ним никто не ухаживает. Никогда не забуду, как дедушка смотрел на сад и его сотрясали рыдания. У дяди Белы тоже были слезы на глазах, а когда я посмотрела на бабушку, я только теперь увидела, какая она стала старая, почти такая же, как бабушка Луйза, хотя этой бабушке, Рац, всего пятьдесят четыре года. Из дверей бабушка вышла, будто пьяная или в полусне. Назад она даже не оглянулась, и ни слезинки не появилось у нее на глазах. Аги поддерживала узел с бельем, который дедушка нес на спине, чтобы ему не было так тяжело.

Я еще услышала, как Аги, показывая на дедушку, сказала полицейскому: «Вот этого вам было надо? Впереди Натан идет, узел на спине несет[28]…» Мы подождали, пока опечатают входную дверь, потом дедушка первым влез в кузов. Сидеть было не на чем, и мы все стояли. Так, стоя, и ехали по главной улице Варада. Когда проезжали мимо аптеки, бабушка и Аги отвернулись. Дядя Бела все время придерживал Аги, а я прижалась к бабушке, чтобы не видеть арийцев, которые спокойно прогуливались по улице, словно в том, что мы теперь будем жить в гетто, не было совершенно ничего необычного. Переехав мост, мы оказались на площади перед церковью и увидели, как плотники сколачивают ограду вокруг гетто. Там, где ограда уже была готова, стояли жандармы со штыками, в шляпах с петушиными перьями[29]. Аги, увидев жандармов, съежилась, словно ее ужалила змея, и сказала дяде Беле: «Стало быть, жандармы будут провожать нас на смерть!» Я знаю, Аги, с тех пор как она ездила в Вац, перед тем, как дядю Белу увезли на Украину, боится жандармов больше, чем диких зверей. В середине площади стоял длинный стол, за ним сидели какие-то люди. Дедушка тихо сказал дяде Беле, что знает их, это – «господа из ратуши»; те сделали вид, будто дедушку никогда раньше не видели, хотя прежде часто заходили к нему в аптеку и наверняка были с ним на «ты». Нам выделили место, где мы будем жить: улица Сачваи, 20. Дальше грузовик не пошел, и нам самим пришлось нести всю свою поклажу до улицы Сачваи. Дядя Бела не хотел, чтобы Аги что-то несла, из-за недавней операции, но без этого все же не обошлось. Когда мы подошли к дому 20 на улице Сачваи, я сообразила, что отдельной квартиры у нас не будет; собственно, комиссия за столом сообщила, что на улице Сачваи, 20, нам отводится место нахождения, а это большая разница, милый мой Дневничок: жилье – это у человека, а место нахождения – у домашних животных. Честное слово, права была Аги: для арийцев мы теперь – что-то вроде домашних животных.

И что ты думаешь, Дневничок, кто стоял у подъезда дома № 20 по улице Сачваи, когда мы туда подошли? Пишта Вадаш! Уж ты-то знаешь, милый мой Дневничок, как я влюблена в Пишту Вадаша. Но теперь мне было все равно, он это или нет. Правда, он сразу взял поклажу у Аги и у бабушки и понес ее в дом. Вообще-то Пишту Вадаша мы встретили здесь потому, что его старшая сестра, тетя Нуши – жена Вайды, который – главный раввин. Они и раньше здесь жили, это – их дом. Прежде мы часто здесь бывали, потому что раньше главным раввином в Вараде был мой дядя, д-р Липот Кечкемети, дедушка Марицы; но несколько лет назад он умер, а на его место пришел Вайда. Мы хорошо знали и этот дом, и сад, Дедушка с бабушкой даже сказали: ничего себе встреча с домом раввина! Когда мы прибыли, дом уже был переполнен, даже всю мебель вынесли во двор. Мы попытались как-то устроиться. Полицейские разрешили взять из дома съестные припасы, а комиссия на площади сказала, что готовить еду, стирать и убирать будут женщины, других дел у них все равно не будет. Подвал в доме Вайды до потолка был заполнен дровами, и Аги сказала, что мы хотя бы воду сможем греть, так что дети будут купаться в теплой воде. Мне никак не удавалось сосчитать, сколько же нас всего в доме: люди сидели и лежали на матрасах даже в прихожей и на лестницах, так что едва можно было ходить, ты все время спотыкался о чьи-то ноги. Немного позже пошел дождь, прекрасная мебель тети Нуши мокла в саду. Но тетя Нуши сказала: пускай все сгниет, ей не жалко. Все равно это, если будет принадлежать, то кому-то чужому! Пишта Вадаш усадил меня на подоконник, только там и нашлось место. Я посмотрела на Аги: интересно, что она скажет: но она не обращала на меня внимания, она думала только о том, где будут спать дедушка с бабушкой и дядя Бела. А Вайда, главный раввин, первым делом сказал, что женщины и дети должны быть отдельно, мужчины – тоже отдельно. Но никто из женщин не захотел расставаться со своим мужем, женщины говорили, они будут раздеваться в темноте, и нужно стараться, чтобы каждая семья по возможности была в одном месте. Мы попали в комнату, где раньше была канцелярия. Книжные полки здесь встроены в стену, так что их невозможно было вынести во двор. Полки до отказа заполнены книгами, дядя Бела даже заметил, хорошо бы их все прочитать, пока война не закончилась. Вечером мы хотел было включить электричество, но выяснилось, что в городе решили: евреям электричество не положено. Каждый кое-как все же нашел для себя местечко; правда, ужина у нас совсем не было, потому что мы, конечно, не подумали, что останемся в темноте. В нашей комнате спят Аги и дядя Бела, Марица и ее родители, мои дедушка, бабушка, а еще дядя доктор Шаму Меер, который уже очень старый, он – дедушкин давний добрый друг, и тут же, с нами – дочь дяди Шаму Меера, тетя Лили, и ее муж, Пишта Мартон, он журналист. Потом – дядя Эрнё Маркович, тоже журналист и тоже совсем не молодой. Он, бедняга, в гетто оказался один: его жена осталась дома, потому что она – арийка, а дядя Маркович – еврей, и его привезли сюда. Здесь спят еще дядя Люстиг и его жена, они совсем старые, детей у них нет. В распоряжении, которое мы читали на плакате, говорилось, что в каждой комнате должны жить по шестнадцать человек, но наша комната – совсем крохотная, в ней и так не пошевелиться. Хотя нас всего четырнадцать. Когда стемнело, мы улеглись на матрасы. Мы с Марицей прижались друг к другу и обе, поверишь ли, милый мой Дневничок, были почти счастливы. Как это ни странно такое писать. Ведь мы были вместе с теми, кого мы любим; конечно, мне не хватало папы, но я решила, что утром его разыщу. Старшей по комнате выбрали маму Марицы, тетю Клари Кечкемети. Каждый должен был ее слушаться. В темноте она произнесла нам что-то вроде напутствия, и хотя мне очень хотелось спать, я уловила, что мы должны заботиться о гигиене, потому что теперь это самое важное, и что надо жить в согласии, ведь тут все – родственники и добрые друзья. Мы с Марицей поцеловали друг друга, и потом обе уснули. Мне приснилось, что за рулем грузовика сидел Пишта Вадаш, и я ужасно злилась, как это так: Пишта Вадаш стал эсэсовцем.

10 мая 1944 года

Ну вот, Дневничок, мы здесь уже пять дней, но честное слово, мне кажется, прошло пять лет. Даже не знаю, с чего начать, столько случилось кошмарного с тех пор, как я писала последний раз. Во-первых, ограда уже стоит, так что никто не может ни войти сюда, ни выйти отсюда. Арийцы, которые жили до этого на территории гетто, за эти несколько дней все переселились и уступили свое место евреям. С сегодняшнего дня мы, милый мой Дневничок, находимся даже не в гетто, а в лагере: на каждом доме висит плакат, на нем написано, что нам запрещено делать, и стоит подпись: подполковник жандармерии Петерфи, комендант. Собственно говоря, запрещается почти все, но самое страшное – то, что наказание за любой проступок – смерть. О чем бы ни шла речь, тебя не поставят в угол, не побьют, не лишат еды, не заставят сто раз писать неправильные глаголы, как когда-то в школе, ничего, ничего такого; самое малое и самое большое наказание – смерть. Насчет того, относится ли это к детям, не написано, но я думаю, относится.

Жандармы пришли и забрали из кладовки все съестное, что мы сюда с собой принесли, а там было очень много всего, даже все не поместилось в кладовку, часть пришлось сложить на чердаке и в подвале. Теперь женщинам нельзя готовить, раз в день мы будем получать еду от жандармов. Из подвала вывезли дрова, забрали сигареты, которые нашли, и все деньги, – полиция разрешила нам брать с собой в гетто по тридцать пенгё. С этого дня выходить из дома может только тот, у кого есть письменное разрешение: например, дедушка и Аги, потому что они – аптекари, или дядя Банди Кечкемети и дядя Шаму Меер, они – врачи. И больше – никто! Снаружи на двери висит список, кто и сколько человек живут в доме. Я наконец узнала, что нас на семь комнат – восемьдесят четыре человека, но в прихожей и в коридоре – тоже сплошь матрасы. Так что, Дневничок, больше я не смогу ходить ни к папе, хотя он с бабушкой Луйзой и тетей Лили живет на другой стороне улицы, ни к Анико, которая живет там же, где папа. До сих пор Маришка каждый день приходила к нам – ограда еще не была закончена – и приносила свежего хлеба, масла, мяса, фруктов и молока. Так что питались мы почти так же, как дома. Что будет теперь, не знаю, хорошей еды жандармы наверняка нам не будут давать. Когда у нас был обыск, жандармы забрали все сигареты у дяди Белы, Аги ревела даже сильнее, чем я, когда у меня забирали велосипед. Жандармы только хохотали над ней и устроили такой беспорядок, что никто не мог там уже ничего отыскать. Правда, для тех немногих вещей, которые мы принесли с собой, все равно не хватает места. Аги же лишь сидела на своем матрасе и плакала из-за сигарет. Жандармы ходили мимо, толкали ее, но она не шевелилась. Представляешь, милый мой Дневничок, Аги с такой мольбой смотрела на того косоглазого жандарма, будто он был по крайней мере Господь Бог. А он только ухмылялся и говорил Аги: что, шлюха, готова подохнуть из-за курева! (Шлюха означает – плохая женщина, сказал Пишта Мартон.) Я-то знаю, Аги жалела сигареты только из-за дяди Белы; да, она тоже любит курить, но дядя Бела курит одну за другой, Аги говорит, это его страсть. И она ему важнее, чем жизнь. Я вот никогда не хотела курить, чтобы, не дай Бог, у меня ы это тоже не стало страстью.

Но эта Аги, бедняжка, умеет смотреть с таким грустным видом! В общем, мы своим глазам не поверили: жандармы уже забрали все, что хотели и что им попало под руку, к сожалению, даже самые важные для нас продукты, например, жир, муку и сахар, – в общем, все погрузили на грузовик, стоявший перед домом, и собрались ехать. Они уже вышли из дома, когда тот, косоглазый, вдруг вернулся и бросил на колени Аги несколько пачек сигарет, наверное, штук тысячу, да еще и ущипнул ее за щеку. Вот, держи, не сиди такая пришибленная, сказал он и убежал. Давно я не видела, как Аги смеется. Я вижу, Аги не обижается, когда жандарм называет ее шлюхой и жидовкой и обращается к ней на «ты», как к ребеноку, лишь бы были сигареты. Я даже спросила дядю Белу, почему Аги так непонятно себя ведет, а дядя Бела ответил: «Аги не считает жандарма за человека, ее не интересует, как он с ней говорит и что о ней думает, она только боится его, и в этом она права. Но мне было очень обидно, что какой-то мерзкий, косоглазый жандарм мог сказать такое моей Аги. Когда война кончится, жандармов все равно не будет на свете, сказал Пишта Мартон, а уж он-то знает, потому что он – журналист! В 9 вечера мы должны ложиться спать, а вставать с этого дня, Дневничок, мы должны в 5 утра, так приказали жандармы, которые все у нас забрали. Понятия не имею, что теперь будет; я каждый раз думаю, что вот теперь – хуже всего, а потом сама же понимаю, что потом может стать еще хуже, даже гораздо хуже. До сих пор у нас была еда, теперь не будет. И мы, по крайней мере на территории гетто, могли друг к другу ходить, а больше не сможем выйти из дома. Каждый ребенок мог искупаться в ванне, в теплой воде, теперь дрова из подвала увезли и мы больше не сможем нагревать воду. Даже взрослым до сих пор теплой воды хватало, ванной комнатой пользовались по очереди. Правда, до Аги и дяди Белы очередь только к вечеру доходила, но это все равно лучше, чем когда вообще нет теплой воды. До сих пор и Маришка могла приходить к нам, и у нас всегда было, что поесть, а теперь я даже не знаю, что мы будем есть. Аги ни о чем не жалеет, лишь бы нас оставили в живых, повторяет она все время. Если будем живы, тогда все еще можно будет поправить. Аги сегодня даже с Пиштой Вадашем разговаривала, я так радовалась, что у нее еще хватало настроения шутить. Я услышала, когда она сказала тете Кларе Кечкемети и жене Пишты Мартона: смотрите, как я стараюсь угодить своему зятю. Я знаю, она всего лишь шутила, потому что все равно у нее из головы не выбить планы насчет англичанина-арийца, за которого она хочет меня выдать, но это неважно. Она сказала мне: знаешь, Ева, малышка, этот Пишта Вадаш довольно милый парень. Так что ладно, бегай за ним, по крайней мере он забудет, что за нами следят жандармы и что мы заперты в клетке, как в Пеште – обезьяны в зоопарке. Ночью, милый мой Дневничок, мне снилась Юсти, утром я проснулась в слезах.

14 мая 1944 года

Знаешь Дневничок, дяди Белы уже нет с нами, он в больнице. Случилось вот что: ночью к нам внезапно пришли жандармы, и всем нам нужно было встать и стоять по стойке смирно, прямо в ночных рубашках. Счастье еще, что было совсем темно. Они объявили, что всех мужчин, шестнадцати до шестидесяти лет, берут на работы. У кого в гетто есть какие-то обязанности, тому идти не нужно, а остальные в 8 утра должны построиться, по пять человек в ряд, перед домом. Я уже писала, милый мой Дневничок, что Аги и дедушке можно выходить на улицу, у них есть разрешение. Дяде Беле они где-то достали палку, будто он вдруг захромал, и Аги с дедушкой отвели его в лазарет. Лазарет этот, конечно, не настоящий лазарет, а всего лишь какая-то недостроенная церковь, но мужчинам оттуда не нужно ходить на работу. Аги вернулась домой только в полдень и сказала, что в аду, наверно, не намного хуже, чем в этом лазарете. Дядю Белу врачи туда приняли, хотя там, прямо на полу, лежит огромное множество настоящих больных и стариков; Аги говорит, вонь там стоит ужасная. В шкафу, где должны лежать всякие священные реликвии, сложены ночные горшки, судна, тазы, а у входа находится аптека, то есть то, что называют аптекой. Ее наскоро сколотили из каких-то ящиков и коробок, из города привезли пару посудин и какие-то лекарства. Дедушка у нас главный аптекарь, он занес Аги в список, чтобы она могла каждый день навещать дядю Белу. Еще Аги рассказала, что там же находится отделение для заразных больных и сумасшедший дом, сюда привезли евреев, которые сошли с ума, и евреев, страдающих заразными болезнями. Дяде Беле тоже пришлось лечь, чтобы поверили, что он болен. Бедняжка лежит на полу у самой двери, и все, кто входит, о него спотыкаются. Но главное, что ему не надо ходить работать на жандармов, потому что, когда утром мужчин увели на работы, до вечера никто не знал, где они и что с ними. Вечером все вернулись, конечно, и те, которые уходили от нас. Признаюсь тебе, милый Дневничок, целый день я ужасно волновалась, потому что Пишту Вадаша тоже увели на работу. Выяснилось, что они все вместе ходят по городу, открывают опечатанные еврейские квартиры, выносят мебель, складывают ее на подводы, а подводы увозят мебель к поезду. Там их грузят в вагоны, снаружи на вагонах написано: «Дар венгерского народа немцам, пострадавшим от бомбежек». Лучше бы написали: дар евреев, потому что ариец ни за что не отдаст мебель из своей столовой, это я точно знаю.

Бабушка сейчас – такая, как была раньше. Приступов у нее нет, а работает она за всех. Когда она все нам постирала, потому что стирать тут нужно постоянно, ведь одежды у нас очень мало, – она предлагает чужим, мол, она и для них поработает. Днем нас в доме теперь гораздо меньше, потому что мужчины с утра до вечера на работе. Но пока что все приходят обратно каждый вечер. Пишта сегодня рассказывал, что они были на работе в нашем доме, но мебель не смогли оттуда вынести, потому что в нашей квартире живет семья какого-то жандарма. Я никому об этом не стану рассказывать, зачем дедушке зря расстраиваться, я только Марице рассказала, и ревела при этом. Аги как-то смогла раздобыть в лазарете консервы, теперь нам с Марицей дают понемногу утром и вечером, остальные едят то, что в полдень приносят с общей кухни. Каждый получает миску фасоли, это – паек на весь день, и еще двести граммов хлеба. Аги рассказывает, что в лазарет иногда приходят люди из города, всегда по какому-нибудь официальному делу. Мы оставили Маришке много денег, и она, правда, очень дорого, но все же ухитряется добыть для нас какую-нибудь еду и сигареты. Бабушке и Аги фасоли хватает, они и вечером едят фасоль, хотя и холодную, но детям и мужчинам нужно питаться хорошо. По утрам Аги с дедушкой уходят в больницу, в полдень она приходит домой. И всегда что-нибудь приносит; даже бабушка говорит, что Аги очень оборотистая. Ограда гетто, ты ведь знаешь, Дневничок, проходит рядом со стеной нашего дома, и пока можно было смотреть из окон наружу, пока за это не полагалось наказание, то есть смерть, мы могли видеть, что происходит в Вараде. Как странно, что я пишу: в Вараде, как будто это где-то совсем в другом месте, хотя я ведь и сама нахожусь в Вараде. Но нет, Дневничок, гетто – это все-таки не Варад! Сегодня вечером мы с Марицей слышали, как по улице, за оградой, проезжает мороженщик и звонит в свой звонок. Ты уже знаешь, в окошко мы не имеем права смотреть, за это тоже могут убить, но слушать-то можем, так что мы с Марицей слышали, как мороженщик едет по улице и звонит в свой звонок. Я обожаю мороженое.

И вот еще что интересно: мороженое в вафельном рожке, которое продают на улице, я люблю намного больше, чем то, которое продают в кондитерской. Хотя в кондитерской оно гораздо дороже! Раньше, когда я дома слышала звонок мороженщика, я мчалась к входной двери. Чаще всего я просила двойную порцию лимонного мороженого в вафельном рожке, но если я почему-нибудь не слышала звонок, тогда или Аги, или бабушка, или Юсти, или Маришка уже бежали и приносили мне рожок с лимонным мороженым. Аги всегда говорила, что перед нашим домом мороженщик проезжает не впустую, тут он наверняка продаст хотя бы один рожок. Как-то бедняжка мороженщик был очень грустным, потому что у него заболел ребенок. Тогда я пошла с ним к дедушке в аптеку, и дедушка бесплатно дал ему лекарство. Помню, после этого его долго не было, а потом он принес мне в рожке огромную порцию лимонного мороженого и ни за что не хотел брать деньги. Не знаю, мне ведь, конечно, не видно было, тот ли мороженщик звонил в этот раз за оградой, который раньше приезжал к нам, но во всем Вараде было всего два мороженщика, которые ездили по улицам. Может, это все-таки был он, и теперь он грустит, потому что его покупатели закрыты за высокой оградой. Я думаю, меня он точно помнит, ведь тогда я ходила с ним к дедушке за лекарством для его ребенка. Мы с Марицей поговорили и согласились насчет того, насколько сейчас ребенку мороженщика лучше, чем нам, и вообще всем людям на свете лучше, чем нам, потому что все ходят свободно, куда хотят, и только мы сидим в гетто. Аги с дедушкой после обеда снова уходят, Аги и для папы добыла разрешение, потому что я уже очень по нему соскучилась. Папа тоже ходил на работу с жандармами, но там ему придавило ногу каким-то огромным диваном, и теперь он пока на работу не ходит. Спать мы ложимся рано, постели готовим еще при свете, потому что электричества, конечно, по-прежнему нет. Дедушка сказал, что жандармы и воду собирались отключить, но тогда в гетто наверняка началась бы эпидемия тифа, а заразу никакая ограда не удержит, так что арийцы тоже бы заболели. Вот почему у нас есть вода! Не знаю, чем это объяснить, но теперь я вспоминаю Марту не так часто, как раньше. Конечно, не могу сказать, что совсем не думаю про нее, но все-таки реже. Интересно еще то, что теперь, когда мы живем в гетто, мне всегда снятся сны. Дома как было: опускаешь голову на подушку – и сразу спишь, – за исключением того времени, когда аптека была у витязя Сепешвари, но дома мне никогда ничего не снилось. В общем, милый мой Дневничок, я теперь про Марту меньше думаю, но все-таки ночью часто вижу ее во сне. Вчера, например, мне снилось, будто Марта – это я, и будто стою я на каком-то большом лугу, такого большого луга я еще в жизни не видела, и тут я понимаю, что этот луг – Польша. Вокруг – никого, ни человека, ни птицы, ни других животных, а тишина – такая, как в тот день, когда мы сидели дома и ждали, чтобы нас отвезли в гетто. Очень я испугалась во сне этой тишины, испугалась и бросилась бежать. И тут вдруг тот косоглазый жандарм, который отдал Аги сигареты, схватил меня сзади за шею и приставил к затылку револьвер. Я почувствовала, что револьвер очень холодный, хотела закричать, но не смогла выдавить ни звука. Я проснулась, разбудила Марицу и рассказала ей, какой ужасный сон видела. Мне вдруг пришло в голову, что то же самое, наверно, чувствовала бедняжка Марта в тот момент, когда ее застрелили немцы! Марица меня попросила, чтобы, если мне приснится что-то такое, я ей не рассказывала. Она вот тоже не стала мне рассказывать, о чем говорили взрослые однажды ночью, когда думали, что мы спим. Я-то и вправду спала, а Марица – нет.

17 мая 1944 года

Правда ведь, милый мой Дневничок, в прошлый раз я писала, что все плохое может стать еще хуже. Видишь, я была права. В пивоварне «Дреер» начались допросы. Знаешь, Дневничок, жандармы не верят, что у евреев уже ничего нет. Они говорят, наверняка мы что-нибудь спрятали, или зарыли, или отдали арийцам, чтобы те это сохранили. Например, мы тоже отдали Юсти бабушкины драгоценности, это верно. Теперь жандармы ходят в гетто по домам, выбирают людей, почти одних богатых, и уводят их в пивоварню «Дреер». И там бьют их до тех пор, пока те не скажут, куда спрятали свои богатства. Я знаю, что бьют их жестоко: Аги сказала, крики доносятся до лазарета. Теперь все у нас дрожат, ожидая, когда их уведут в «Дреер».

18 мая 1944 года

Вчера, Дневничок, со мной случилось то же, что раньше с Марицей. Я не могла заснуть и слышала все, что говорили взрослые. Сначала я слышала голос Аги, и еще – дяди Банди Кечкемети: они в лазарете много всего узнают. Оба говорили, что в пивоварне людей не просто бьют, а еще и пытают электричеством. Аги рассказывала об этом таким плачущим голосом; если бы это говорила не она, я бы подумала, что все это – какие-то ужасные выдумки. Аги говорит, из пивоварни людей приводят в лазарет, у них кровь течет из носа и изо рта, кому-то еще и зубы выбивают, а ступни ног – такие распухшие, что они стоять не могут. Знаешь, Дневничок, Аги еще рассказывала про то, что жандармы делают с женщинами – потому что женщин туда тоже приводят, – в общем, такое, о чем я не буду писать. Просто не могу это написать, хотя, Дневничок, ты знаешь, раньше у меня не было от тебя тайн. Еще я слышала, это уже дедушка сказал в темноте, что здесь, в гетто, очень многие кончают с собой. В аптеке, которая в гетто, достаточно яда, и дедушка дает его пожилым людям, если они попросят. Дедушка даже сказал, он бы и сам с радостью принял циан, да и бабушке дал бы. Тут Аги принялась плакать, я слышала, как она подползла в темноте к тому месту, где лежал дедушка, и сквозь слезы сказала ему: папочка, потерпи, не может это уже долго продолжаться! И даже бабушка сказала: я-то точно не хочу умирать, вдруг я еще доживу, пока придет лучшее время и всех накажут, тех, кто сейчас такой бесчеловечный и жестокий. Самое ужасное было услышать дядю Шаму Меера, который уже очень стар и почти ничего не говорит. Вдруг в темноте слышится его голос: Лилике, доченька, в тысячный раз тебя прошу, не мешай мне сделать себе укол, не могу я больше. Тут тетя Лили, его дочь, тоже зарыдала и быстро подползла к отцу, так же, как перед этим Аги. Неужели ты меня бросишь здесь одну, папочка? Что со мной будет без тебя? Потерпи, дорогой мой, как-нибудь выдержим, рыдала Лили.

Я уже говорила тебе, милый мой Дневничок, что в комнате с нами живут дядя Люстиг и его жена. Дядю Люстига этого никто в доме не любит, только Аги. Маленький такой, угрюмый, некрасивый старикашка, сорок лет он работал на каком-то здешнем заводе, от дедушки я что-то такое слышала, что его и там терпеть не могли, потому что он вроде бы всем говорил то, что думал, и ни с кем не вел себя дружелюбно. Здесь, в этом доме, он разговаривает только с Аги, и Аги как-то сказала: да, мол, в самом деле, не слишком-то располагает к себе этот дядя Люстиг, хотя он очень умный. И в темноте я вдруг слышу, как он заговорил, хотя я думала, он давно спит, – в общем, он сказал Аги, чтобы она дала яд ему и его жене, только не сейчас, а когда он попросит. Потому что пивоварня «Дреер» – это еще не последнее действие, сказал дядя Люстиг, и это прозвучало ужасно загадочно, как будто он почувствовал впереди что-то очень-очень скверное. Не думаете же вы всерьез, говорит дядя Люстиг, что нас до конца войны будут держать в этом кошмаре, который называется гетто, а потом спокойно выпустят за ограду: дескать, дамы и господа, будьте добры, выбросьте эти желтые звезды и возвращайтесь себе по домам, мы все вам вернем, и просим прощения, что причинили вам это маленькое неудобство! Нет уж, продолжал старик Лустиг, давайте наконец говорить честно. Знаете вы, где находятся австрийские, немецкие, голландские, чешские, французские евреи, – и я даже не знаю, какие еще страны перечислял дядя Люстиг. Так вот, если вы этого не знаете, то я вам скажу: в Польше. Во всяком случае, именно туда их везли в скотских вагонах, по семьдесят человек в вагоне. Что с ними стало, я не знаю, но могу себе представить. В общем, вы в самом деле думаете, что после всего, что они здесь, в Вараде, делали с женщинами, чтобы не говорить о всем прочем, неужели они допустят, чтобы остался в живых хотя бы один свидетель? Не допустят они этого, это я вам говорю, Шома Люстиг, которого все считают старым, злобным пессимистом, хотя я всего лишь старый и я не хочу прятать голову в песок, как вы. Наступила полная тишина, и тут я вдруг услышала голос Аги. Видите ли, господин Люстиг, поверьте, все мы тоже боимся этого. Если бы было не так, не был бы морг переполнен телами самоубийц, вон уже и ноги их высовываются наружу, потому что у того чертова дровяного сарая, который сейчас в лазарете используют как морг, даже дверей нет, так что все, кто проходит мимо, может видеть эти желтые ноги. Но ведь, видит Бог, сейчас май 1944 года, каждый ребенок уже знает, что война проиграна, немцы уже не продвигаются дальше, не захватывают страны одну за другой, а наоборот, бегут. Причем бегут назад, после Сталинграда все время бегут. Дай-то Бог, чтобы прав был не ты, а эта дамочка, сказала жена дяди Люстига. А дядя Люстиг молчал. Видишь, Дневничок, в школе я никогда не смогла бы так же подробно записать все, что объясняют учителя. Аги мне часто говорила, мол, если ты будешь слушать внимательнее и записывать, что рассказывают учителя, дома тебе меньше надо будет учиться. Сейчас, мне кажется, я слово в слово записала то, что слышала ночью, хотя стоит такой гвалт, дети вокруг так вопят! Милый мой Дневничок, я очень боюсь: вдруг то, что говорил дядя Люстиг, окажется правдой. Пиште Вадашу я рассказала сегодня, что слышала ночью. Он ответил: не прислушивайся ты, Ева, малышка, к тому, что мелет этот старый филин, этот Люстиг, и правильно говорит твоя мама, все будет в порядке, так что выше голову, девочка! Пишта слышал, как Аги зовет меня малышкой, и вот теперь я вижу: если и он меня малышкой зовет, то я все же, наверно, нравлюсь ему. Я даже спросила его: а что сейчас делает Вера Петер? Не все ли равно, что она делает, сказал он раздраженно, я рад, что сам я живой. Какое мне дело до Веры Петер! Знаешь, милый мой Дневничок, мне кажется, он уже не влюблен в Веру Петер, и этому я даже здесь, в гетто, очень рада. эээ

22 мая 1945 года

Ну вот, теперь «Дреер» грозит всем нам. Сегодня объявили, что от каждой семьи туда заберут старшего, так что и дедушке придется там побывать. Оттуда, из пивоварни, доносятся дикие вопли… а электрический граммофон все время играет: «Лишь одна девчонка есть на целом свете…» Днем и ночью в гетто гремит эта песня; когда она на минутку замолкает, вопли долетают даже до нас. Потому что «Дреер» близко отсюда. Тех, кто в городе еще оставался из людей, служивших в трудовых батальонах, подполковник Петерфи, комендант, тоже приказал поместить в гетто. К нам в дом подселили еще нескольких человек. Так что и ванная комната уже переполнена. Теперь уже не только дядя Люстиг, но и эти, вновь прибывшие, уцелевшие после трудовых батальонов, говорят, что отсюда нас увезут. Но Аги все время обнадеживает: русские так хорошо воюют, что совершенно исключено, будто нас могут увезти в Польшу, потому что, пока нас туда довезут, мы прямо и попадем в руки русским. Аги считает, нас повезут куда-нибудь в Венгрию, в Альфельд, и мы там будем работать в поле. Ведь не так уж далеко жатва, а крестьян всех забрали в солдаты. Ах, если бы так и было, если бы Аги оказалась права, я бы с удовольствием занялась жатвой! Правда, я еще никогда в жатве не участвовала, но я сильная, я бы прекрасно убирала урожай. Сегодня дядя Банди Кечкемети даже заметил, что ни Марица, ни я, слава Богу, в гетто не похудели. Дядя Банди – детский врач, он это может определить даже без весов. До сих пор мы, Марица и я, питались консервами, которые Аги доставала в лазарете, то есть на бирже, как она говорит; она даже несколько раз приносила клубнику. Правда, я немного клубники отдала потихоньку Пиште Вадашу, Аги, конечно, этого не знает, только Марица, а Марица ябедничать не станет. Знаешь, Дневничок, список на подъезде теперь такой длинный! Еще бы: к нам подселилось столько новых людей, которые служили в трудовых батальонах, что все уже не помещаются в доме, спят снаружи, в саду. Вчера вечером мы с Марицей спрятались в углу сада и потихоньку съели то, что Аги принесла из лазарета, хотя она сказала, что это не только для нас, надо и мужчинам что-то дать. Но мы с Марицей не могли удержаться, все эти вкусности съели, не оставили ничего ни дедушке, ни дяде Беле с дядей Банди. Ты, Дневничок, меня хорошо знаешь, дома я никогда бы так не поступила. Но мы были такие голодные! А когда мы там все это лопали, то заметили, что за кустом спит Пишта Вадаш. Но он не спал, просто лежал там, и, конечно, услышал шуршание бумаги, в которую была завернута еда. Я думаю, Пишта Вадаш теперь меня презирает, так что потом он вернется к Вере Петер, конечно. Вера Петер наверняка не съела бы все сама, ничего не оставив мужчинам. Я совсем забыла написать, Дневничок, что у дяди Белы и Аги фамилия теперь не Жолт, а Штайнер, потому что фамилию Жолт могут знать жандармы, и тогда дядю Белу сразу убьют. Те, кто вернулся из трудовых батальонов, говорили, что дядю Белу разыскивают по всей стране, это значит, на него злятся сильнее, чем на других евреев, потому что не каждого еврея разыскивают особо. В общем, Дневничок, в любой момент дедушку или папу могут вызвать в «Дреер», чтобы там мучить! Бабушка этого не знает, потому что не слышала, когда об этом объявляли, она как раз белье развешивала на чердаке.

27 мая 1944 года

Опять мы со страхом ждали, когда дойдет до нашего дома очередь и кого-нибудь уведут в «Дреер», боялись почти так же, как в те дни, когда ждали, чтобы нас увезли в гетто. И вот сегодня туда отправили весь дом, то есть мужчин и тех женщин, у которых нет мужей или мужья не здесь. Аги тоже ушла, вместе с дедушкой, дядей Банди Кечкемети и старым Люстигом. Утром она пыталась объяснить жандарму, который пришел за ними, что ее муж в лазарете, и вообще он не из Варада, но ничего не помогло. Заткнись, заорал на нее жандарм, если мужа нет, ты пойдешь, таков приказ, марш. Они ушли рано утром; мне казалось, каждая минута тянется целый год. Марица, тетя Клари и тетя Лили Мартон целый день утешали меня: вот увидишь, Аги они бить не станут, говорили они, потому что Аги не из Варада, а дедушка просто скажет им, что драгоценности находятся у Юсти, и тогда они Юсти позовут в гетто, чтобы она сказала им всю правду. Так они уже и с другими поступали; или жандармы поедут на хутор и заберут у Юсти драгоценности. Да что мне эти драгоценности, отвечала я им! Главное, что Аги, бедняжка, еще такая слабая после операции, да и дедушка ослабел, потому что все время голодный, не хватает нам теперь фасоли на всех, а чего-то другого, что могла добыть Аги, все меньше, и теперь я ужасно жалею, что мы с Марицей так по-свински поступили, когда в углу сада съели то, что полагалось дедушке. К вечеру жандармы пришли из «Дреера» за одеялами, сказали, что все останутся там на ночь, потому что «не желают раскалываться, сволочи», как объяснил один жандарм с мерзкой рожей, пускай ночью подумают! Тетя Клари и Марица тоже очень испугались: ведь дядя Банди тоже сейчас там, значит, он тоже не «раскололся». Выходит, Дневничок, они не хотят признаваться, куда дели свои ценные вещи. Вот и вечер кончается, сегодня я даже голода не чувствую, хотя Аги, бедняжка, не смогла ничего принести из лазарета. Правда, я сейчас все равно не могла бы есть. Вот папа идет, не могу писать дальше.

29 мая 1944 года

Ну вот, Дневничок, кажется, всему конец! Гетто разделили на несколько секторов, и всех куда-то увозят. Аги и дедушка все-таки не остались на ночь в «Дреере», какой-то жандарм в штатском пожалел Аги, но я не знаю, что там было. Аги как раз начала рассказывать, и тут мы узнали, что всех нас собираются увозить. Аги побежала в лазарет за дядей Белой, чтобы привести его к нам, потому что она хочет, чтобы мы все были вместе.

30 мая 1944 года

Первый сектор увезли вчера. После обеда все должны оставаться на месте; мы, правда, и так заперты в доме, но теперь даже тем нельзя выходить, у кого раньше было разрешение. Нам сообщили, что с собой можно взять по одному рюкзаку на двоих. В рюкзаке не должно быть ничего, кроме смены белья, и даже постельное белье нельзя брать с собой. Еду вроде бы можно, но у кого теперь есть еда? Ведь жандармы отобрали запасы съестного везде, в тот же день, что и у нас. Тишина стоит такая, что слышно, как муха пролетит. Никто уже не плачет. Нас даже не беспокоит то, что рюкзак могут взять с собой только дедушка и дядя Бела. Знаешь, Дневничок, все говорят, что мы останемся в Венгрии, евреев со всей страны собирают где-то в окрестностях Балатона, там мы вроде бы будем работать, но я в это не верю. Ужасно, должно быть, ехать в том вагоне; теперь уже никто не говорит, что – увозят, а говорят: депортируют. Этого слова я до сих пор не слышала, а теперь и Аги говорит дяде Беле: Белушка, ты не понимаешь, что ли? Нас депортируют! Перед домом ходит туда-сюда жандарм. Вчера такое было в саду Редеи, потому что евреев отправляют оттуда. Почему оттуда, а не с вокзала? Чтобы город не видел, говорит дедушка. Очень ему это нужно, городу. Если бы арийцы этого не хотели, они бы не позволили, чтобы нас собрали в гетто, но они этому скорее радовались. Им и теперь все равно, что с нами будет! А тот жандарм, что дежурит перед домом – дядя Бела называет его дружелюбным жандармом, потому что он никогда не орет на нас, и женщинам не говорит «ты», – в общем, он заглянул сюда, в сад, и сказал нам, что он уходит из жандармов, потому что это уже не по-человечески, все то, чего он насмотрелся в саду Редеи. По восемьдесят человек заталкивали в вагоны и на всех давали всего одно ведро питьевой воды. Но еще ужаснее то, что вагон заперли на замок. Ведь они задохнутся в этой кошмарной жаре! Еще жандарм сказал, что не понимает он этих евреев. Даже дети не плакали, все были, как лунатики, будто и не живые люди. Без единого слова, не глядя по сторонам, садились в вагон. Этот дружелюбный жандарм всю ночь не спал, хотя вообще-то, только положит голову на подушку, уже спит, сказал он. Так ужасно было на все это смотреть, рассказывал он, что даже он не смог после этого спать. Хотя он все-таки жандарм! Аги и дядя Бела сейчас шепчутся друг с другом, кажется, говорят, что нам надо бы попасть в какой-нибудь тифозный лазарет, надо сказать, что у дяди Белы сыпной тиф. Такое вполне может быть, потому что тиф у него на Украине уже был. А вообще откуда мне знать, я уже ни на что не надеюсь, только думаю про Марту, и мне страшно, что с нами случится то же самое, что с ней, и пускай все говорят, что мы отправляемся не в Польшу, а всего лишь к Балатону. Я, милый мой Дневничок, не хочу умирать, я хочу жить, даже если из всего сектора останусь я одна. Я бы в каком-нибудь погребе, или на чердаке, или в любой норе дождалась бы конца войны, я, милый мой Дневничок, даже тому косоглазому жандарму, который забрал у нас всю муку, даже ему бы дала себя поцеловать, только бы меня не убили, только бы оставили жить!

Сейчас я вижу: тот дружелюбный жандарм пропустил к нам Маришку, не могу писать дальше, милый Дневничок, слезы текут, бегу к Маришке….

Конец дневника

Надьварад, 8 сентября 1945 года

Дорогая Вельможная Барыня!

Вернулась из депортации вельможная мадам Фридлендер, она сказала, что слава Богу, они с господином редактором остались живы. Когда депортированные, бедняжки, весной начали понемногу возвращаться домой, я всех спрашивала, видели ли они кого-нибудь из семьи, но они или ничего не могли сказать, или только махали рукой. Один раз кто-то сказал, что господин д-р Рац и его супруга, как только прибыли в Аушвиц, сразу «вылетели в трубу». Я, ей-богу, не поняла, что мне думать, что это значит, но чувствую, что это должно быть что-то очень плохое.

Потом мадам Фридлендер все рассказала, объяснила и то, что значит «вылететь в трубу». Теперь я знаю, что милый наш, добрый господин аптекарь, как и его вельможная супруга, были живыми, когда их затолкали в газовую камеру, чтобы они там задохнулись, а тела их сожгли.

Вы ведь знаете, что в последний день, когда я пришла в гетто, Евочка отдала мне свой дневник и сказала: «Берегите его, Маришка, так же, как Манди. И не плачьте, Маришка, я еще вернусь, я выдержу, ведь вы, Маришка, знаете, какая я сильная». Конечно, я очень плакала, а эта чудесная девочка меня же еще и утешала: «Не грустите, вернетесь вы к нам, вот увидите, и я опять буду вам читать «”Сыновья человека с каменным сердцем”».

Мадам Фридлендер не знает, что стало с Евочкой, а я каждый день молилась Богу всемилостивому, чтобы он привел девочку домой. И каждый день хожу в бюро депортированных, вдруг будут какие-нибудь вести о ней.

Слыхала я, вы собираетесь в Варад. В самом деле, приезжайте, ведь просто ужасно, что тут делается. Каждый раз, как прохожу мимо аптеки и вижу там чужих людей, прямо хочется их придушить. Есть тут один старый аптекарь, точно такой же седой, как господин Рац, – так вот, когда увидела я эти седые волосы и белый халат, стала в двери и говорю себе: Маришка, или тебе снится, или ты с ума сошла, ведь это – господин аптекарь Рац, с аптечными весами в руке, и госпожа Рац тоже там, пилюли раскладывает по коробочкам в задней комнате. Потом вдруг этот старик аптекарь идет к двери, и я вижу, что не сон это, к сожалению, и я вовсе не сошла с ума, хотя такое не было бы чудом!

А в доме вашем живет семья того жандарма, вы ведь знаете, они еще тогда вселились, когда вас увезли в гетто, конечно, потом они куда-то исчезли. Слыхала я, что они всю мебель и вообще все, что там было, погрузили на подводу и увезли в Пешт.

Дом потом долго стоял пустой, я какое-то время не ходила туда, потому что болела, пару недель лежала. Когда выздоровела, первым делом пошла к вашему дому – и вижу, двери открыты настежь. Вошла я, и вижу, вельможная барыня, что паркет снят, ручки на дверях оторваны, в ванной комнате ни ванны, ни умывальника нет, дальше и перечислять не хочу. Ничего во всем доме не осталось, только в кухне, на полу, валяются какие-то фотокарточки, да и те разорваны в клочья.

Знаю, очень вы огорчитесь, вельможная барыня, когда приедете, потому что некуда вам будет податься. Я все-таки вам написала, хотя бы затем, чтобы сказать: приходите, пожалуйста, жить ко мне, на улице Кёрёш, номер 7, у меня нормальная квартира, комната с кухней. Если вы будете здесь, я буду спать в кухне, комната же – хорошая, чистая, там вам будет нормально. А дневник Евы и те несколько фотокарточек – все это у меня, ну, и клетка, потому что Манди, бедняжечка, еще в прошлом году померла.

Сама я живу более-менее, служу кухаркой в одной семье, с 8 утра до 7 вечера. Сын моей сестры, вы ведь его помните, Йошка, на Дону пропал без вести, а муж ее в Пеште попал под бомбежку. Бёжике, дочь моей младшей сестры, тоже теперь вдова. В общем, с семьей у нас так дела обстоят. Я постарела, волосы сплошь седые, точно, как были у господина аптекаря, бедняжки.

Очень жду вас, вельможная барыня. Господину редактору передайте привет. Надеюсь, он в добром здравии, не так, как эти несчастные депортированные, которые сюда вернулись.

Мадам Фридлендер говорит, вы, вельможная барыня, изменились не сильно, слава Богу!

Целую ручки,

Маришка

Книттельфельд, 21 ноября 1945 года

Дорогая Агика!

Получила я от тебя, через Америку, весточку и посылку. Голодаем мы ужасно. Твоя посылка прямо от голодной смерти спасла нас, меня и мою старую мать, потому что мы обе совсем ослабели. Матери моей, ты ведь знаешь, вот-вот будет восемьдесят, из восьмерых детей рядом с ней одна только я. Война и нашу семью разбросала, братья и сестры мои, не по своей воле, а принужденные обстоятельствами, оставили нашу бедную старую мать одну. Проклятая война эта, которую обрушил на нас бесноватый Гитлер, сильнее всего подкосила нас, беспомощных пожилых женщин. Мы не только голодаем, но еще и мерзнем. Материной пенсии ни на что не хватает, а я, если и удается найти работу, не могу заработать столько, чтобы обеспечить нас хотя бы питанием. Только спекулянты жируют, у них-то на все хватает. Ты только не думай, что меня это сейчас волнует, просто не могу смотреть, как страдает моя мать, а если человек не ест досыта, он быстро превращается в животное. Может быть, и я животным уже становлюсь? Да что «может быть», так и есть, потому что Ева умерла, а я стою в очереди за хлебом! Что же это, если не животное существование? Какое еще горе может меня постичь, если я пережила такое! Как выясняется из твоего письма, с 17 октября прошлого года Евы нет в живых. А если еще представить, какой смертью она умерла! Я ведь все время дрожала от страха за вас, с тех самых пор, как немцы в 1944 году пришли сюда. Когда твой муж был на фронте, ты часто вспоминала слова Гете: «Между отчаяньем и надеждой», – вот и я металась между отчаянием и надеждой. И лишь сейчас я до конца осознала ужасную правду! Что тебе написать? Ты знаешь, с 1913 года вы – моя настоящая семья, за долгие-долгие годы я разве что несколько недель провела со своей родней. Чем была для меня семья Рац, кем была для меня ты, ты и так знаешь. Как знаешь и то – ведь ты сама пишешь об этом, – что Ева была мне как родная. И это, Агика, чистая правда!

Ева очень тебя любила, только по-другому, так, как вообще дети любят свою мать. Ты была для нее идеалом, она считала тебя красивой и умной, хотела во что бы то ни стало походить на тебя. Ты лучше всех умела ее развлекать. Ведь в доме дедушки и бабушки Ева чувствовала себя несчастной. Она никогда об этом не говорила, но я чувствовала: она не может тебе простить, что вы развелись и ты уехала без нее в Пешт. Ты знаешь, какая она была умненькая, сколько в ней было здорового самолюбия, воли к жизни, как она умела наслаждаться жизнью, да, осознанно наслаждаться. Она понимала, что у дедушки с бабушкой ей лучше, комфортнее, понимала, что в Вараде ей многое достается легче, чем в Пеште, потому что тут все дешевле, потому что тут нет больших расстояний, потому что в Вараде ничто не мешает ей заниматься спортом и приобщаться ко всем доступным развлечениям.

Она и мужа твоего любила, даже очень любила, хотя, конечно же, понимала, что это из-за него вы не можете жить вместе. С невероятной проницательностью она почувствовала, что Бела – хороший человек и что тому, чтобы он жил с вами, мешают такие политические и экономические силы, с которыми Бела ничего не может поделать. Так что если и была в ней какая-то обида, то это ни в коем случае не обида на Белу, а только на тебя. Не думай, что она когда-нибудь говорила мне об этом; но для того, кто так знает все движения души ребенка, все его тайные мысли, как знала я мысли Евы, это не так уж трудно было угадать. Сейчас, когда ты пишешь мне, что случилось с твоей матерью, бедняжкой, когда пришли немцы, тут я должна тебе сказать: я, к сожалению, совсем не удивлена. Удивляюсь я лишь тому, что сама ты никогда ничего не замечала. Я не хочу этим сказать, будто считала твою бедную мать душевнобольной, но то, что у нее была такая душевная предрасположенность, при которой даже небольшое потрясение вызывает самые странные реакции, – факт несомненный. Да ей особых потрясений и не требовалось, достаточно было чего-то неожиданного, выпадающего из повседневности – например, появления какого-нибудь нежданного гостя, – чтобы вокруг нее возникала такая атмосфера, что всем нужно было спасаться. Вспомни хотя бы время, когда в Варад вошли венгры и Сепешвари отобрал у твоего отца аптеку. Я никогда не собиралась подробно рассказывать тебе о тех двух месяцах, я знала, что твоя жизнь тоже совсем не безоблачная, но то, что за эти два месяца творила со своим окружением твоя мать и что пришлось вынести из-за нее несчастному ребенку, убедило меня в том, что с ней происходит что-то очень серьезное. При этом ты знаешь, как я любила ее, да и я знаю, что бедняжка была очень добрым человеком, полна была любви, у нее была едва ли не потребность помогать другим. Если сейчас я все это пишу, то думаю, этим я не оскорбляю ее память. И если я в чем-то тебя упрекаю, то вовсе не в том, что ты осталась жить, а девочка умерла – ведь могло бы произойти и наоборот, – упрекаю я тебя лишь в том, что ты усыпляла себя обстоятельствами, которые казались тебе реальными, всем тем, о чем я писала выше, и не добилась, чтобы Ева, пускай в гораздо более скромных материальных условиях, но жила с тобой и у тебя. Ты, находившая в себе силы так бороться за своего мужа, когда все вокруг говорили, что борьба эта безнадежна, ты, в конце концов и сейчас сумевшая спасти его из того ужаса, в каком вы оказались в Вараде, наконец, ты, которая так понимала людей, потому что в тебе есть какая-то особая чуткость, ты, Агика, лишь с этим вопросом не сумела справиться достойно! Наверное, я сейчас жестока к тебе: ведь ты – единственный человек, который протянул мне руку помощи, благодаря тебе мне достался первый хороший кусок, ты всегда была добра и ласкова со мной, так что, возможно, у меня вовсе нет права так прямо говорить тебе все это. Но ты ведь знаешь, что я, даже в своих интересах, не умею быть неискренней. Письмо твое переполнено жуткими самообвинениями, но ответственна ты не в том, в чем себя обвиняешь. Конечно, я знаю, ты не была такой уж безответственной или легкомысленной по отношению к Еве, знаю, что ты со многими обсуждала ситуацию, в которую попала Ева, знаю, что все без исключения уговаривали тебя принять реальное решение, все, и прежде всего – отец девочки. Каждый говорил, что выходящая окнами в сад, расположенная на южной стороне дома, белоснежная детская комната, хорошая, удобная квартира, то, как старательно и педантично поддерживала порядок в доме бабушка, одним словом, упорядоченные, буржуазные обстоятельства жизни не могут идти в сравнение с тогдашним твоим неустроенным, беспокойным существованием. Это – тоже правда, но, к сожалению, не вся. Ты привыкла слышать от меня только правду, даже если это больно. Из твоего письма я чувствую, что тебе это необходимо, что ты не хочешь, да и не можешь говорить о чем-либо постороннем, – так попробуй посмотреть в глаза правде и примириться с ней, потому что, к сожалению, изменить положение дел мы уже все равно не можем.

Не думай, что я не терзаю себя долгими ночами за то, что не пошла и не застрелила этого Порослаи, когда он не позволил мне привести Еву и спрятать у себя. Но что я могла тогда сделать? Сейчас, когда уже поздно, сейчас-то я знаю, что да, много чего могла бы! До последнего мгновения я не могла избавиться от того тупого, буржуазного, слепого убеждения, что нахожусь на службе, а значит, должна подчиняться. Вместо того, чтобы все бросить и уйти с Евой куда угодно, где нас не знают, чтобы все свои деньги, которые до тех пор собрала, истратить на фальшивые документы для нее. Ты знаешь, что дело было не в деньгах, а в моей инертности. Дело было в том, что маленький, серый человечек, каким являюсь и я, меряет себя только повседневностью. И вот здесь я, дорогая моя Агика, здесь я потерпела провал. И провал этот – даже более страшный, чем твой! А следовательно, и более роковой, потому что я не осознала все возможности той ситуации, которые давала мне моя принадлежность к «арийцам». Да, это так, потому что я была старая безмозглая кляча, мелкая церковная крыса, я считала, что если я – порядочный человек, то не могу заключить фиктивный брак с официантом, которого нашел твой отец, или, если не хватало денег на хозяйство, добавить из своих. Короче говоря, дело в том, что я всю свою жизнь слишком всерьез воспринимала Десять заповедей. А ведь ты-то знаешь, что немногие умеют чувствовать так, как я. Ты знаешь, что наши с тобой отношения совсем не были похожи на обычные отношения гувернантки и ученицы, но ты знаешь также, что Еву я любила больше, чем кого-либо на этой земле. Видишь, вот за это я себя виню! Чувствовать и любить я умею так, как, может быть, никто другой, а вот действовать – не смогла. Я так же, как все другие, лишь смотрела беспомощно, что происходит, что происходит с вами и с Евой, и ни разумом, ни силой не помешала этому. Конечно, поняла я это слишком поздно, когда уже ничего нельзя было сделать, когда, после ужасных хождений по мукам, добралась домой, к матери. И уже совершенно не имеет значения, по сравнению с этим ужасом, что я с семьей Порослаи бежала от русских, хотя должна была бы целовать землю, следы сапог первого же русского, который освободит нас от Гитлера. Две недели мы добирались на подводах до Пешта. В Пеште я стала искать старых знакомых, но никого не нашла. Я даже не спрашивала, что с ними стало, – наверняка то же самое, что со всеми, кого я любила. Позже, когда власть перешла в руки Салаши, Порослаи бежали за Дунай, но я уже не могла оставаться с ними. Я попросилась на машину какого-то эээ венгерского офицера, который довез меня до Вены. Все, что я скопила за свою жизнь, а ты знаешь, это было не ахти что, всего лишь плоды работы целой жизни, – забрали у меня эсэсовцы. В том числе и драгоценности твоей матери. Теперь у меня ничего нет. Одета я в Бог знает во что, и уже несколько раз готова была пойти на улицу, просить милостыню для матери. Но этого я все-таки не сделаю, потому что боюсь замерзнуть, а в комнате у нас тоже холодно. Обычно я хожу к реке, вылавливаю какие-нибудь куски древесины, мы их сушим и варим обед. Вот, Агика, это все, что я могу написать о себе. О эээ будущем я не думаю; мечтаю, может быть, лишь о том, чтобы однажды вместе выплакаться на груди друг у друга. Других желаний, других планов у меня нет. Буду держаться, пока жива мать, и это примерно все, что я могу для нее сделать.

Очень хотела бы, чтобы ты наша свое место в жизни. У тебя есть цель, у тебя есть муж. Ты молода, и у тебя есть способности. Попытайся работать, я знаю, это очень трудно, но все же думаю, работа – для тебя единственное, что может сделать жизнь сносной.

Надеюсь, вы оба здоровы. Много думаю о том, что все, через что вы прошли, наверняка не останется бесследным. Особенно это касается твоего мужа, который так много страдал!

Не буду тебе говорить, знаю, ты и так это сделаешь: попробуй через своих заграничных друзей помочь нам. Сожалею, что еще и этим обременяю тебя, но прошу я об этом только ради матери. Да хранит тебя Господь, обнимаю тебя и твоего мужа с прежней любовью.

Твоя Юсти

Эта книга должна восполнить одно из самых больших упущений венгерского книгоиздательства. Во многих странах мира ее считают одним их самых значительных шедевров литературы, посвященной Холокосту. Бела Жолт, писатель и журналист, живший в Надьвараде, после принятия антиеврейских законов не смог продолжать свою деятельность. Его забрали в трудовые батальоны, он попал на Украину, оттуда – домой, затем в варадское гетто, позже – в Берген-Бельзен, где и застало его освобождение. Роман, написанный Белой Жолтом, это не художественные мемуары. Роман этот – жестокие, порой почти невыносимые, искренние воспоминания, которые невозможно читать спокойно. Порой речь в нем идет о людях, которые радуются мучениям друг друга. О жандармах, беспощадных, до садизма, и при этом страшащихся возмездия. О предательстве, об отчаянии, о вновь и вновь поднимающей голову призрачной надежде. И о причине и цели всего этого, которые можно обозначить двумя словами: ограбление евреев.

Тот, кто прочитает книгу «Девять чемоданов», поймет, почему с тех самых пор не могут прийти в себя от кошмарного сна многие европейские страны.

Вся родные жены Белы Жолта погибли; и среди них – Ева Хейман, чей дневник, написанный в гетто, вышел уже на многих языках, по-венгерски – под названием «Ева, доченька».

Перевод Ю. Гусева

1

Надьварад (часто – Варад) – венгерское название города Орадя в Трансильвании. До 1919 г., как и вся Трансильвания, относился к Венгрии, В 1940 г., по решению Венского арбитража, Северная Трансильвания, в том числе Надьварад, была возвращена Венгрии, туда вошли венгерские войска. Но в 1945 г. Северная Трансильвания опять отошла к Румынии. В начале XX века венгры составляли около 90 % населения города, в конце столетия – около трети.

2

Аушвиц – немецкое название Освенцима.

3

Вероятно, автор имеет в виду лагерь Освенцим III (Аушвиц 3).

4

Миклош Хорти – правитель (регент) Венгрии в 1920–1944 гг., вице-адмирал. Въехал в Будапешт на белом коне в 1919 г., когда оттуда ушли румынские войска, помогавшие в разгроме Венгерской Советской республики 1919 года. Повторилась ли эта сцена в Надьвараде, в те дни, когда Северную Трансильванию заняли венгерские войска, установить не удалось.

5

В 1919 г. Хорти командовал силами, которые противостояли венгерской Красной армии; с его именем связан белый террор, бушевавший в Венгрии в 1919–1920 гг.

6

Витязь – наследственный дворянский титул (vitéz – буквальное значение «рыцарь»), учрежденный Миклошем Хорти в 1920 г. Сам Хорти также был обладателем этого титула.

7

Будапешт венгры часто называют Пешт.

8

«Сигнал» («Signal») – глянцевый пропагандистский журнал, издававшийся в Германии на многих европейских языках в 1940–1945 гг.

9

Коложвар – венгерское название города Клуж-Напока в Трансильвании (Румыния).

10

Сере́дина-Буда – город на севере Украины, на границе с Россией. Во время Второй мировой войны, в годы немецкой оккупации, в городе был устроен концентрационный лагерь. Не очень понятно, что это был за репортаж, о котором написано в дневнике Евы, и при чем тут партизаны. Возможно, Агнес Жолт, обрабатывая дневник дочери, что-то перепутала.

11

Местность в окрестностях Надьварада.

12

В XVIII–XIX вв. Буковина входила в состав Австрии, затем – Австро-Венгерской Монархии, с 1918 г. стала частью Румынии. В настоящее время ее северная часть является частью Украины (Черновицкая область), а южная – Румынии.

13

«Упрямица» – очень популярный в XIX в. детский бестселлер немецкой писательницы Эмми фон Роден.

14

Winterhilfe (буквально: «зимняя помощь»; нем.) – ежегодная кампания в нацистской Германии по сбору средств на топливо для бедных.

15

Миклош Каллаи (1887–1967) был премьер-министром в правительстве Хорти с марта 1942 г. по март 1944 г. Когда поражение гитлеровской Германии становилось все более очевидным, Каллаи (с согласия Хорти) предпринял осторожные попытки пойти на переговоры с участниками антигитлеровской коалиции, чтобы вывести Венгрию из войны и тем самым помочь ей сберечь территориальные приобретения. Третий рейх пресек эти попытки: 19 марта 1944 г. Германия оккупировала Венгрию. Каллаи вынужден был бежать, но вскоре был схвачен и отправлен в концлагерь; уцелеть ему удалось лишь чудом.

16

Швабы – этническая группа немцев. Венгры часто называют швабами немцев, живущих в Венгрии и соседних странах.

17

Имреди, Бела – в 1938–1939 гг. премьер-министр Венгрии; в 1940 г. создал профашистскую Партию венгерского возрождения. В 1946 г. казнен как военный преступник.

18

Нилашисты, или Партия скрещенных стрел – национал-социалистическая партия, созданная в Венгрии в 1937 г. Ее лидер, Ференц Салаши, в 1946 г. был повешен.

19

Мария Терезия (1717–1780) – эрц-герцогиня Австрии, императрица Священной Римской империи, королева Венгрии и т. д. в 1740–1780 гг.

20

Речь идет о короле Карле IV, племяннике умершего в 1916 г. императора Франца Иосифа I. Унаследовав трон Австро-Венгрии, Карл в декабре 1916 г. короновался как король Венгрии. Но империя стремительно разваливалась; после падения Венгерской Советской республики Карл договорился с Хорти о продолжении своих монархических полномочий – отсюда у Хорти титул регента. Но позже Хорти изменил свою позицию. Когда Карл, в октябре 1921 г., попытался с небольшим войском войти в Будапешт, Хорти удалось мобилизовать армейские части и прогнать короля восвояси. В 1922 г. Карл умер.

21

Неточность: Хорти, после переговоров с Гитлером, на которых он фактически капитулировал, в описываемый момент был в Будапеште, но бездействовал.

22

Стояи, Дёме – премьер-министр Венгрии с марта по октябрь 1944 г.; проводил откровенно прогерманскую политику.

23

Роман для юношества «Мальчишки с улицы Пала» («A Pál utcai fiúk», 1906) венгерского писателя Ференца Мольнара – одна из любимейших детских книг в Венгрии. На русский язык переведена в 1958 г.

24

Нюрнбергские законы («Закон о гражданине Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести») были провозглашены по инициативе Гитлера в сентябре 1935 года на съезде Национал-социалистической партии в Нюрнберге и затем единогласно приняты Рейхстагом.

25

Комитат (медье) Бихар – область на востоке Венгрии, на границе с Румынией; После Второй мировой войны существует комитат (медье) Хайду-Бихар, в котором объединены комитату (медье) Хайду и Бихар.

26

Бекешчаба – город на юго-востоке Венгрии, вблизи румынской границы.

27

Тушнад – венгерское название курортного городка Бэйле-Тушнад в Трансильвании (Румыния).

28

Отсылка к (видимо, широко известной в те времена) песенке-дразнилке, перевести которую можно примерно так: «Сто евреев вереницей отправлялись за границу. Впереди Натан идет, узел на спине несет. Люгер-папа, будем драпать». Песенка связана с именем Карла Люгера, в 1897–1910 гг. бургомистром Вены, известном, среди прочего, своими антисемитскими взглядами; по некоторым сведениям, Люгер был кумиром Адольфа Гитлера, родившегося и выросшего в Австрии, а юность проведшего в Вене. Дразнилка переделана из детской песенки про гусят, вереницей ковыляющих на пруд.

29

Шляпа с петушиным пером – деталь униформы венгерских жандармов.

Content

Агнес Жолт
Дневник Евы Хейман

Ева, доченька

13 февраля 1944 года

14 февраля 1944 года

17 февраля 1944 года

21 февраля 1944 года

26 февраля 1944 года

14 марта 1944 года

16 марта 1944 года

17 марта 1944 года

18 марта 1944 года

19 марта 1944 года

21 марта 1944 года

25 марта 1944 года

26 марта 1944 года

27 марта 1944 года

28 марта 1944 года

29 марта 1944 года

30 марта 1944 года

31 марта 1944 года

1 апреля 1944 года

5 апреля 1944 года

7 апреля 1944 года

9 апреля 1944 года

10 апреля 1944 года

13 апреля 1944 года

18 апреля 1944 года

16 апреля 1944 года

19 апреля 1944 года

20 апреля 1944 года

1 мая 1944 года

5 мая 1944 года

10 мая 1944 года

14 мая 1944 года

17 мая 1944 года

18 мая 1944 года

22 мая 1945 года

27 мая 1944 года

29 мая 1944 года

30 мая 1944 года

Надьварад, 8 сентября 1945 года

Книттельфельд, 21 ноября 1945 года

1