ЧЁРНЫЙ КОФЕ

Автор – ЧАРЛЬЗ ОСБОРН

(по мотивам одноименной пьесы Агаты Кристи)

ГЛАВА 1

Эркюль Пуаро сидел в своей маленькой уютной квартирке в доме с названием «Уайтхолл» и с удовольствием завтракал. Стоял май 1934 года, утро выдалось солнечное и прекрасное, и, наверное, от этого горячий шоколад со свежайшей бриошью показались вкуснее обычного. Пуаро, обычно не отступавший от правил, на этот раз попросил еще чашечку и еще бриошь. Сам же, в ожидании Джорджа, взялся за утреннюю почту, которая лежала перед ним на том же столе.

Пуаро любил аккуратность. Почта была заранее подготовлена. Конверты лежали стопками, ровно вскрытые специальным, походившим на крохотный меч ножиком, когда-то, давным-давно, подаренным ко дню рождения Гастингсом. В первой стопке лежало ненужное – по большей части конверты с рекламными предложениями. В другой – письма, на которые нужно было отвечать. Разбирать их Пуаро решил после завтрака и уж никак не раньше десяти. Он всегда говорил, что ни один уважающий себя профессионал не принимается за работу раньше десяти утра. Другое дело, конечно, когда ведешь расследование. Как-то раз они с Гастингсом, помнится, выехали из дома затемно, и только ради того, чтобы...

Однако Пуаро не собирался предаваться воспоминаниям о счастливом прошлом. Их последнее с Гастингсом дело давно было закрыто, международная преступная организация под названием «Большая четверка» прекратила свое существование, а Гастингс, старый добрый друг Гастингс, уехал с женой в Аргентину и с тех пор жил там на ранчо. Правда, как раз сейчас, несколько дней назад, он вернулся в Лондон, но по делам и ненадолго, а уж поработать им снова вместе вряд ли еще доведется. Настроение у Пуаро, несмотря на бриошь и солнце в окнах, упало. Конечно, выйдя в отставку, он мог теперь себе позволить браться только за те дела, какие были ему интересны. Но без Гастингса он скучал, без Гастингса пропадал элемент игры, не было зрителя, лучше всех умевшего оценить выдающийся ум Пуаро. Кроме того, интересные дела в последнее время напрочь исчезли. То ли у преступников иссякло воображение, то ли в мире вообще не осталось больше ни загадок, ни тайн, одни только негодяи, которыми движет единственно жажда насилия или наживы, но на них тратить время он, Эркюль Пуаро, считал ниже своего достоинства.

Тут мысли его прервал Джордж, который вошел безмолвно, с чашкой вожделенного шоколада на подносе. Вожделенного даже не потому, что Пуаро хотелось еще раз насладиться сладким густым вкусом, а потому, что ему невольно захотелось продлить, пусть на несколько минут, солнечное весеннее утро, отодвинув тем самым наступление унылого дня, не сулившего ничего хорошего, кроме прогулки в парке и похода в Сохо, в любимый ресторанчик, где он снова пообедает в одиночестве, а на обед выберет для начала – «что у нас там сегодня?» – возможно, pâté[1], потом морской язык, потом...

Тут Пуаро наконец заметил, что Джордж, поставив перед ним чашку, не удалился, как у них было заведено, в кухню, а остался стоять рядом и что-то ему говорит. Безупречный, невозмутимый Джордж, британец до мозга костей, лучший в мире слуга – Пуаро, прожив с ним под одной крышей не один год, ценил Джорджа больше всех на свете. Молчаливый и не любопытный, Джордж знал все о том, что происходит в семействах высшего света Лондона, а в аккуратности и педантичности уступал разве что самому детективу. Пуаро не раз говорил ему: «Вы, Джордж, великолепно гладите брюки, но с воображением у вас... Воображения у вас нет». Впрочем, воображения Эркюлю Пуаро хватило бы на двоих, так что умение выгладить брюки он считал даром куда более ценным. Да, с Джорджем ему в высшей степени повезло.

– ...и я взял на себя смелость, сэр, пообещать, что вы перезвоните ему сегодня утром, – продолжал Джордж.

– Прошу прощения, дорогой Жорж, – отозвался Пуаро. – Я немного отвлекся. Кажется, вы сказали, вчера мне кто-то звонил?

– Да, сэр. Когда вы с миссис Оливер ушли в театр, сэр. Записки я вам не оставил, потому что спектакль был поздний.

– Кто же меня спрашивал?

– Джентльмен по имени сэр Клод Эмори, сэр. Номер телефона я записал – это, кажется, где-то в Суррее. Он сказал, что дело весьма деликатное, и просил, если вам сначала ответит не он, то чтобы вы не называли своего имени и о деле разговаривали только с ним.

– Благодарю, Жорж. Положите номер около аппарата, – сказал Пуаро. – Я сначала полистаю «Таймс». Сейчас еще рано звонить, даже по деликатному делу.

Джордж, кивнув головой, удалился, а Пуаро медленно допил шоколад и со свежей газетой в руках вышел на балкон.

Пробежав глазами колонки, он отложил ее в сторону. Новости в международном разделе были, как всегда, ужасны. В Германии Гитлер принял чудовищный закон, подчинявший суды его партии, в Болгарии и, что еще печальнее, в его родной Бельгии к власти пришли фашисты; а на шахте близ Монса, судя по предварительным сведениям, в результате взрыва погибли сорок два человека. Новости местные оказались пусть немного, но лучше. Например, теннисисткам наконец удалось сломить упрямство властей и добиться для себя разрешения выступать на Уимблдоне в шортах. Некрологи Пуаро читать не стал – умершие в тот день были либо его ровесниками, либо – что еще хуже – моложе.

Отложив газету, Пуаро пристроил поудобнее ноги на скамеечке и качнулся в плетеной качалке. «Сэр Клод Эмори», – повторил про себя Пуаро. Имя показалось ему знакомым. Он явно его где-то слышал, но где? Кто такой этот сэр Клод? Политик? Адвокат? Чиновник? Сэр Клод Эмори. Эмори.

Пуаро решил было вернуться в комнату, но передумал. Так приятно было немного погреться на ласковом утреннем солнце. Днем, когда начнет припекать, на балконе не посидишь.

– Вот станет жарко, – пробормотал Пуаро себе под нос, – тогда и пойду загляну в «Кто есть кто?». Чудесная книга – в ней есть все, кто хоть сколько-нибудь заметен в обществе, значит, должен быть и сэр Клод. А если его там нет? – На это маленький детектив лишь выразительно пожал плечами. Он был сноб и титулы уважал. Если же в книге, удостоившей своим вниманием скромную персону самого Пуаро, сэр Клод Эмори помянут не только из-за титула, то в таком случае он явно заслуживает, чтобы великий сыщик занялся его делом.

Внезапно дунул сквозняк, и его дуновение, а также разгоревшееся любопытство все-таки прогнали Пуаро с балкона. Он прошел в библиотеку, открыл шкаф со справочниками и достал толстый том в красном переплете с золотыми тиснеными буквами: «Кто есть кто?». Полистав страницы, Пуаро быстро нашел, что искал, и вслух прочел:

«ЭМОРИ, сэр Клод (Герберт) – рыцарь, посв. 1927; род. 24 ноября 1878. Мать Хелен Грэм (ум. 1929); Образование: Веймутская грам. школа; Королевский колл., Лондон. Физические исследовательские лаборатории «Дженерал электрик», 1905; КВС Фарнборо (радиоволны), 1916; научно-исследовательский институт Министерства авиации, Свонедж, 1921; обнаружил новый принцип ускорения частиц в линейных ускорителях, 1924. «Медаль Монро» за заслуги в области физики. Публикации: в различных научных журналах. Адрес: «Эббот-Клив» близ Маркет-Клив, Суррей. Телефон: Маркет-Клив 314. Клуб: «Атеней».

– Ну конечно, – промурлыкал себе под нос Пуаро, – известный ученый.

Теперь он вспомнил, где слышал это имя. Несколько месяцев назад, когда Пуаро удалось разыскать кое-какие документы, пропажа которых грозила скомпрометировать само Правительство Ее Величества, он беседовал с одним из членов Кабинета. Разговор зашел и о том, что правила, принятые в нынешних министерствах, никоим образом не обеспечивают безопасности важных бумаг.

– Вот, например, – сказал тогда член правительства, – сэр Клод Эмори занимается разработкой научной идеи, невероятно важной для страны, особенно в случае войны. Но он и слышать не желает о том, чтобы работать в лаборатории, где и сам он, и его изобретение находились бы под соответствующей охраной. Работает у себя, в своем загородном доме. О какой безопасности тут может идти речь! Просто ужас!

– Странно, – пробормотал Пуаро, возвращая книгу на место, – неужели сэр Клод решил нанять меня для охраны? Эркюля Пуаро не интересуют ни военные тайны, ни секретное оружие. Но если сэр Клод...

В соседней комнате зазвонил телефон, и Пуаро услышал голос Джорджа. Минуту спустя Джордж появился в библиотеке.

– Звонит сэр Клод Эмори, сэр, – сказал он.

Пуаро подошел к аппарату.

– Алло. Эркюль Пуаро слушает, – произнес он в трубку.

– Пуаро? Мы с вами не встречались, хотя общие знакомые у нас есть наверняка. Меня зовут Эмори, Клод Эмори...

– Разумеется, мне приходилось о вас слышать, сэр Клод, – ответил Пуаро.

– Послушайте, Пуаро. У меня возникла чертовски сложная ситуация. Или, правильнее будет сказать, кажется, возникла. Не знаю, не уверен. Дело в том, что я занимался расчетами ускорения элементарных частиц. Не буду входить в детали, но в Министерстве обороны эту работу считают делом чрезвычайной важности. Теперь работа закончена, я вывел формулу, благодаря которой можно получить новое чертовски мощное взрывчатое вещество. Но в последнее время у меня появились основания подозревать, будто мою формулу пытается похитить кто-то из моих же домашних. Большего сказать не могу, но был бы очень признателен, если бы вы согласились приехать ко мне в качестве гостя на выходные в «Эббот-Клив». Я хотел бы вас попросить взять мои бумаги, отвезти в Лондон и передать одному человеку из Министерства. По ряду причин я не могу вызвать курьера. Мне нужен человек совершенно незаметный, не имеющий отношения к науке, но при этом достаточно умный...

Пуаро перестал на минуту слушать и посмотрелся в зеркало, оглядев свою лысую, похожую на яйцо голову, тщательно напомаженные закрученные усы, и подумал, что до сих пор еще никто не догадался назвать Эркюля Пуаро незаметным. Однако мысль о встрече с известным ученым, а заодно возможность прокатиться на день-другой по хорошей погоде за город и еще раз снискать благодарность правительства, всего лишь доставив из Суррея в Уайтхолл бумаги, конечно, важные, но мало кому интересные, показалась ему заманчивой.

– Дорогой сэр Клод, буду рад вам помочь, – перебил он собеседника. – Если вы не против, я мог бы приехать утром в субботу и уехать с бумагами в понедельник в любое удобное для вас время. Очень рад с вами познакомиться.

«Странно», – подумал Пуаро, положив трубку. Было понятно, если бы такими расчетами заинтересовалась иностранная разведка, но чтобы члены семьи... Впрочем, за два дня он там на месте во всем разберется.

– Жорж, – позвал Пуаро, – отнесите, пожалуйста, в чистку мое теплое твидовое пальто и обеденный костюм. Они мне будут нужны в пятницу, в субботу я на два дня уезжаю за город.

Он сказал это так, словно собрался навсегда уехать в степи Центральной Азии.

Потом повернулся к телефону и набрал другой номер.

– Дорогой Гастингс, – сказал он, – не хотели ли бы вы ненадолго забыть про Лондон и про дела? Весной в Суррее...

ГЛАВА 2

I

Дом сэра Клода Эмори с названием «Эббот-Клив» располагался в двадцати пяти милях юго-восточнее Лондона, неподалеку от маленького городка, точнее, непомерно разросшейся деревни Маркет-Клив, в крохотном, насчитывавшем всего несколько акров, поместье Эмори. Это был большой, красивый, хотя и не вошедший в реестр исторических зданий, особняк времен королевы Виктории. Он стоял в низине среди холмов, местами поросших лесом. К парадным дверям дома, петляя среди деревьев и частого кустарника, подходила посыпанная гравием подъездная дорога. С другой стороны был сад, немного запущенный, дальше – травянистая лужайка и поднимавшийся вверх уступами склон.

В пятницу, спустя два дня после телефонного разговора с Эркюлем Пуаро, сэр Клод Эмори сидел в своем небольшом, но отлично оборудованном кабинете, который располагался в восточном крыле на первом этаже дома. Начинало смеркаться. Прошло уже несколько минут с тех пор, как стихли звуки гонга, в который ударил к обеду Тредвелл, дворецкий Эмори, человек с безупречными манерами и непроницаемым лицом. Столовая в доме находилась в противоположном конце здания.

При звуках гонга сэр Клод не поднялся с места, а продолжал сидеть, барабаня пальцами по столу, что у него служило признаком крайнего волнения. Ему было за пятьдесят, и в прямых волосах его, зачесанных назад, так что открывался высокий лоб, давно появилась седина. Обычно холодный, взгляд его проницательных голубых глаз сейчас был полон тревоги и недоумения.

В дверь негромко постучали, и в кабинет вошел Тредвелл.

– Прошу прощения, сэр Клод. Я лишь хотел узнать, слышали ли вы гонг...

– Да, да, Тредвелл, не извиняйтесь. Будьте любезны, скажите всем, что я сейчас приду. Скажите, что я разговариваю по телефону. Мне в самом деле нужно позвонить. Начинайте без меня.

Тредвелл молча удалился, а сэр Клод, глубоко вздохнув, придвинул к себе аппарат. Он достал из ящика письменного стола записную книжку, быстро нашел нужную страницу и поднял трубку. Услышав голос телефонистки, он сказал:

– Говорят из Маркет-Клив три-один-четыре. Соедините меня с Лондоном...

Сэр Клод назвал номер и в ожидании звонка откинулся на спинку кресла. Пальцы нервно барабанили по столу.

II

Через несколько минут сэр Клод Эмори сел на свое место во главе стола, за которым уже сидели шесть человек. Справа от сэра Клода сидели его племянница Барбара и единственный сын Ричард Эмори. Дальше, за Ричардом – гостивший в доме итальянец доктор Карелли. Напротив сэра Клода – его сестра Кэролайн, незамужняя пожилая леди, которая вот уже несколько лет, с тех пор, как умерла леди Эмори, вела в доме хозяйство. Слева – его секретарь Эдвард Рейнор и невестка, жена Ричарда, Люсия.

Разговор не клеился. Кэролайн хотела было по долгу хозяйки занять гостя светской болтовней, но доктор Карелли вежливо дал понять, что это отнюдь не обязательно. Кэролайн повернулась к Эдварду, но этот обычно милый, прекрасно воспитанный молодой человек в ответ на какое-то ее пустячное замечание резко вскинулся и ответил что-то совсем не к месту. Сэр Клод также не внес оживления и сидел молча, глядя на всех холодно и отчужденно. Мрачный Ричард Эмори не отрывал глаз от тарелки. Один раз он взглянул на жену, но взгляд его был полон тревоги и беспокойства. В хорошем расположении духа пребывала только Барбара, которая и поддержала тетку легко и непринужденно.

Тредвелл стал уже подавать десерт, и тут неожиданно для всех сэр Клод сказал, обращаясь к дворецкому, но так, чтобы его было хорошо слышно:

– Тредвелл, будьте любезны, позвоните в гараж в Маркет-Клив и попросите их выслать к восьми пятнадцати на станцию машину с шофером, пусть он встретит лондонский поезд. С этим поездом приедет человек, которого я жду.

– Разумеется, сэр Клод, – ответил Тредвелл и вышел.

Он уже подошел к дверям, когда Люсия, вдруг невнятно пробормотав какие-то извинения, вскочила и выбежала из комнаты, едва не сбив при этом с ног дворецкого.

Стремглав выскочив в холл, она побежала по коридору в большую комнату в задней части дома. Комната эта, скорее удобная, чем элегантная, служила в доме одновременно гостиной и библиотекой[2]. Два французских окна выходили из нее на зеленый склон к террасам, еще одна дверь вела в смежный с ней кабинет сэра Клода. С одной стороны был камин, где на полке стояли старинные часы, несколько пустячных украшений и ваза, в которой лежали бумажки для растопки.

Из мебели здесь был большой книжный шкаф, несколько стульев, кресло, письменный стол, на котором стоял телефонный аппарат, кофейный столик, диван, еще один стол, с граммофоном и граммофонными пластинками, стол с книгами и еще один, круглый, на котором красовался в сверкающем медном горшке большой цветок. Вся мебель была не новая, но и не настолько старая, чтобы считаться антиквариатом.

Люсия – двадцатипятилетняя красавица с темными, густыми, доходившими до плеч волосами, с карими глазами, искренняя и непосредственная – встала с несчастным видом посреди комнаты. Потом, не зная, куда деваться, рассеянно двинулась к окну, приоткрыла штору и стала смотреть в сгущавшиеся сумерки. Она тихонько вздохнула, прижалась лбом к стеклу и так и осталась стоять, о чем-то задумавшись.

Из холла послышался громкий голос мисс Эмори, разлетевшийся по всему дому.

– Люсия, Люсия, где ты? – звала она.

Не прошло и минуты, как мисс Эмори – немного суетливая пожилая дама на несколько лет старше брата – появилась в дверях. Она подошла, подхватила Люсию под руку и увлекла ее на диван.

– Успокойся, дорогая. Давай-ка сядем, – сказала она. – Сейчас ты возьмешь себя в руки, и все будет в порядке.

Люсия села и в ответ слабо улыбнулась благодарной улыбкой.

– Да, конечно, – сказала она. – Я уже почти успокоилась.

Произношение у нее было безупречное – может быть, чересчур безупречное, – но едва заметные непривычные интонации выдавали в ней иностранку.

– Мне стало нехорошо, и я испугалась, что вот-вот потеряю сознание, – продолжала Люсия. – Как глупо. Никогда еще со мной такого не было. Сама не понимаю, в чем дело. Пожалуйста, вернитесь в столовую, тетя Кэролайн. Я сейчас приду, только приведу себя в порядок. – Наткнувшись на задумчивый взгляд мисс Эмори, Люсия открыла сумочку и достала носовой платок. – Сейчас, – сказала она. – Вот я уже и в порядке.

Кэролайн недоверчиво посмотрела на нее.

– Дорогая, у тебя весь вечер неважный вид, – произнесла она, с тревогой вглядываясь в лицо Люсии.

– Неужели?

– Да, – ответила мисс Эмори и придвинулась ближе. – Уж не простудилась ли ты, милая? – с тревогой произнесла она. – В Англии тепло коварное. Это тебе не Италия. Италия прекрасная страна, я сама о ней часто вспоминаю.

– Ах, Италия, – задумчиво повторила Люсия и рассеянно положила сумочку на диван. – Италия...

– Понимаю, деточка, понимаю. Ты, должно быть, страшно скучаешь по дому. Здесь у нас все другое – и нравы, и погода. К тому же тебе наверняка все время холодно. Итальянцы...

– Нет. Нисколько я не скучаю! – воскликнула Люсия с горячностью, удивившей мисс Эмори. – Нет!

– Не волнуйся так, деточка, нет ничего дурного в том, что порой человек скучает по дому...

– Нет, – повторила Люсия. – Я ненавижу Италию. И всегда ненавидела. Я счастлива быть здесь с вами. Совершенно счастлива!

– Это очень мило с твоей стороны, дорогая, – сказала Кэролайн, – хотя, по-моему, ты говоришь так исключительно из вежливости. Правда, мы все делали всё возможное, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома, и тем не менее скучать по своим так естественно. А без матери...

– Прошу вас, пожалуйста, – перебила ее Люсия, – не нужно о матери.

– Хорошо, конечно, дорогая, если тебе не хочется, я не буду. Я не хотела тебя огорчить. Может быть, тебе принести нюхательной соли? Она у меня есть в комнате.

– Нет, спасибо, – ответила Люсия. – Мне уже лучше. Не беспокойтесь.

– Никакого беспокойства, – твердо сказала Кэролайн. – У меня прекрасная соль, очень милого розового оттенка в очень милом флакончике. И очень резкая. Соль аммония. Или аммиака? Никак не могу запомнить. Но аммиака она или аммония, это тебе не соль для ванны.

Люсия ласково ей улыбнулась в ответ и ничего не ответила. Мисс Эмори поднялась и так и стояла, раздумывая, идти ей за «милым флакончиком» или нет. Машинально она поправила подушки.

– Да, наверное, ты простыла, – решила Кэролайн. – Утром ты выглядела совершенно здоровой. Впрочем, наверное, все оттого, что ты переволновалась, когда приехал твой друг. Этот твой соотечественник, доктор Карелли. Он появился так неожиданно, правда? Наверное, это произвело на тебя слишком сильное впечатление.

За разговором она не заметила, как в комнату вошел Ричард, и не поняла, отчего вдруг Люсия снова сникла, оперлась на подушки и зябко повела плечами.

– Дорогая моя, в чем дело? – воскликнула мисс Эмори. – Опять обморок?

Ричард прикрыл за собой дверь и подошел к дивану. Это был красивый тридцатилетний молодой человек, светловолосый, среднего роста и довольно крепкого сложения.

– Тетя Кэролайн, прошу вас, вы не дообедали, – сказал он, обращаясь к мисс Эмори. – Люсии сейчас станет лучше. Я побуду с ней.

– Ах, это ты, Ричард. Что ж, вероятно, тогда мне в самом деле лучше вернуться, – сказала Кэролайн, нерешительно направилась к двери, но, сделав два шага, остановилась. – Ты ведь знаешь отца, – сказала она Ричарду, – и знаешь, до чего он не любит неожиданных гостей. Особенно посторонних. А уж этого-то никак не назовешь другом семьи.

Она снова повернулась к Люсии.

– Я лишь хотела сказать – мы ведь об этом и говорили, не так ли, дорогая? – я не поняла, каким образом доктор Карелли оказался в Маркет-Клив, если не знал даже, что ты в Англии. Но конечно, тебе, когда вы с ним случайно встретились в деревне, уже ничего не оставалось, кроме как его пригласить. Ты ведь этого не ожидала, не так ли?

– Конечно, не ожидала, – сказала Люсия.

– Мир в самом деле очень тесен. Я всю жизнь это говорю, – продолжала мисс Эмори. – Но у твоего друга лицо довольно приятное.

– Вы так думаете?

– Конечно. Сразу видно, что он иностранец, – сказала мисс Эмори, – и тем не менее лицо приятное. К тому же он хорошо говорит по-английски.

– Да, очень хорошо.

Мисс Эмори явно хотелось что-то понять.

– Ты и впрямь не знала, – спросила она, – о том, что он в Англии?

– Даже не догадывалась! – горячо сказала Люсия.

Ричард не сводил с жены пристальных глаз.

– Приятный для тебя сюрприз, – сказал он жене.

Она бросила на него быстрый взгляд и ничего не ответила.

Мисс Эмори просияла.

– Наверняка, – сказала она. – Вы давно знакомы с ним, дорогая? Должно быть, дома вы с ним дружили? Ну, разумеется, должны были дружить.

– Никогда, мы никогда не дружили, – ответила Люсия, и слова ее прозвучали неожиданно горько.

– Ах, вот как. Значит, просто знакомый. И тем не менее остался обедать. Я всю жизнь говорю, что все иностранцы несколько бесцеремонны. О-о, разумеется, я не имею в виду тебя, дорогая, – покраснев, перебила себя Кэролайн. – Я хотела сказать... Ведь ты у нас наполовину англичанка. – Она вопросительно взглянула на племянника и добавила: – Теперь можно даже сказать, она совсем англичанка, не правда ли, дорогой?

Ричард ничего не ответил и молча пошел открывать дверь, еще раз давая понять, что Кэролайн пора вернуться к обеденному столу.

– Хорошо, – сказала мисс Эмори и снова нерешительно двинулась к выходу. – Если, по-вашему, я больше ничем не могу быть полезна...

– Да, вот именно, ничем, – сказал Ричард, даже не попытавшись смягчить резкость, и решительно распахнул перед ней дверь.

Мисс Эмори обреченно махнула рукой, робко улыбнулась Люсии и вышла.

Ричард же, с облегчением вздохнув, плотно закрыл дверь и вернулся к жене.

– Какая болтушка, – жалобно произнес он. – Я уже думал, она никогда не уйдет.

– Она хотела мне помочь, Ричард.

– Разумеется. И опять перестаралась.

– По-моему, она меня полюбила, – почти шепотом сказала Люсия.

– Что? Да, конечно, – рассеянно произнес Ричард.

Он не сводил с жены пристальных глаз. Некоторое время оба молчали. Потом, наклонившись к ней, Ричард спросил:

– Ты уверена, что и моя помощь тебе не нужна?

С вымученной улыбкой Люсия ответила:

– Мне не нужна ничья помощь, спасибо, Ричард. Возвращайся в столовую. Мне уже лучше.

– Нет, – ответил он. – Я останусь с тобой.

– Мне хочется побыть одной.

Ричард обошел диван сзади.

– Удобно ли тебе? Хочешь, подложу подушку под голову?

– Мне и так удобно. Только... душно. Не мог бы ты открыть окно?

Ричард подошел к окну и загремел задвижкой.

– Черт! – воскликнул он. – Старик поставил здесь на окно замок. Без ключа теперь не открыть.

Люсия зябко поежилась.

– Пусть, – сказала она. – Ничего страшного.

Ричард оставил задвижку в покое и сел за стол, подперев голову руками.

– Замечательный человек наш старик. Все изобретает и изобретает, – сменил он тему.

– Да, – откликнулась Люсия. – И наверняка заработал немало денег.

– Наверное, – мрачно сказал Ричард. – Только он как раз работает не ради денег. Ученые все на один манер. Им интересны идеи, на остальное плевать. Ускорение частиц, черт побери!

– Твой отец великий человек.

– Вряд ли в Англии найдется еще один физик такого уровня, – мрачно согласился Ричард. – Но было бы очень мило, если бы он хоть иногда вспоминал, что в доме, кроме него, есть и другие люди. – Ричард все больше раздражался. – Меня он ни в грош не ставит.

– Знаю, – кивнула Люсия. – Он держит тебя при себе, ты дома как пленник. Зачем он заставил тебя уйти из армии?

– Наверное, – сказал Ричард, – хотел, чтобы в конце концов я пошел по его стопам. Он никак не может понять, что толку из этого все равно не выйдет. У меня нет и не было таких способностей, как у него. – Вместе со стулом Ричард придвинулся ближе к дивану и снова подпер голову. – Господи, Люсия, иногда я просто прихожу в отчаяние. Денег у него много, конечно, но ведь он все до последнего пенса тратит на эксперименты. Ты-то думала, что он нам даст что-нибудь в счет моего наследства и отпустит.

Люсия резко выпрямилась.

– Опять деньги! – горько воскликнула она. – Все только вокруг них и вертится. Деньги!

– Но без них я ничего не могу! – воскликнул Ричард. – Я как муха в паутине! Муха!

Люсия сочувственно взглянула на мужа.

– Ричард! – проговорила она. – Я тоже...

Ричард бросил на нее тревожный взгляд и хотел было что-то сказать, но Люсия не дала себя перебить.

– Я тоже ничего не могу. Но мы должны что-то придумать.

Неожиданно она поднялась, подошла к мужу, положила ладони ему на плечи и взмолилась:

– Ради всего святого, Ричард, увези меня, пока не поздно!

– Увезти? – спросил он глухо. – Куда?

– Куда хочешь, – пылко ответила Люсия. – Куда угодно! Только подальше от этого дома. Главное быть подальше от этого дома! Я боюсь, Ричард. Я боюсь. Здесь слишком много теней... – Она оглянулась с таким страхом, словно действительно боялась увидеть тень. – Слишком много...

Ричард остался сидеть.

– Куда уедешь без денег? – с трудом проговорил Ричард. И, глядя в лицо жене, горько добавил: – Не очень приятно оказаться замужем за человеком, у которого нет ни гроша, правда, Люсия?

Люсия отшатнулась.

– О чем ты говоришь? – воскликнула она. – Что ты хочешь этим сказать?

Ричард молча смотрел на нее, и лицо его было холодно и бесстрастно.

– Что с тобой сегодня происходит, Ричард? – спросила Люсия. – Ты сам на себя не похож...

Ричард резко поднялся.

– Я?!

– Да. Что происходит?

– То, что... – Он проглотил комок. – Ничего. Все в порядке.

Он повернулся к двери, но Люсия не дала ему уйти.

– Ричард, дорогой... – сказала она. Он убрал от себя ее руки. – Ричард! – повторила Люсия.

Муж смотрел на нее сверху вниз, заложив руки за спину.

– Думаешь, я окончательный идиот? – спросил он. – Думаешь, я не заметил, как этот твой старый друг сунул тебе записку?

– Ты хочешь сказать... ты подумал, будто...

Он резко ее перебил:

– Почему ты выбежала из-за стола? Ничего тебе не было плохо. Ты просто придумала предлог. Ты хотела остаться одна, чтобы прочесть эту свою драгоценную записочку. Не могла дождаться конца обеда. Тебе не терпелось, потому ты и стараешься от всех избавиться. Сначала от тети Кэролайн, теперь от меня.

Глаза его, полные боли и гнева, оставались холодны.

– Ричард, – ахнула Люсия, – ты сошел с ума. Что за глупости! Ты не можешь думать, будто у меня с Карелли что-то есть! Ведь не можешь? Не можешь, правда? Дорогой мой, Ричард, дорогой, для меня есть только ты. Никого, кроме тебя. Ты не можешь этого не понимать.

Ричард не сводил с нее глаз.

– Что было в этой записке? – спокойно спросил он.

– Ничего... ничего.

– Тогда покажи.

– Я... не могу, – сказала Люсия. – Я ее порвала.

Ричард холодно улыбнулся.

– Нет, не порвала. Покажи, – потребовал он.

Люсия ответила не сразу, глядя мужу в глаза.

– Ричард, – сказала она, – неужели ты мне не веришь?

– Я отберу ее у тебя силой, – процедил он, стиснув зубы, и сделал шаг вперед. – Я, я не знаю, что я сделаю...

Он протянул к ней руку, и Люсия от неожиданности отшатнулась, глядя так, словно взглядом хотела его остановить. Неожиданно он отвернулся.

– Нет, – сказал он, словно обращаясь к себе самому, – есть вещи, которых делать нельзя.

Он не отводил глаз от ее лица.

– Но, клянусь богом, если так, то я все узнаю сам от Карелли.

Люсия схватила его за руку.

– Ричард, не делай этого. Не нужно. Не нужно, прошу тебя. Нет!

– Испугалась за своего возлюбленного, не так ли? – осклабился Ричард.

– Он мне не возлюбленный, – с горечью проговорила Люсия.

Ричард взял жену за плечи.

– Может быть, и нет... Пока, – сказал он. – Вероятно, Карелли...

Тут в холле раздались голоса, он замолчал и, сделав над собой явное усилие, отошел к камину, где достал портсигар, зажигалку и закурил. Дверь в библиотеку открылась, голоса стали громче. Люсия, бледная, стиснув руки, без сил опустилась на стул, где прежде сидел муж.

В библиотеку вошли вместе мисс Эмори и Барбара, в высшей степени современная особа двадцати одного года от роду. Швырнув походя сумочку на диван, Барбара подошла к Люсии.

– Приветик, ты в порядке? – спросила она.

ГЛАВА 3

Люсия с трудом заставила себя улыбнуться.

– Да, дорогая, спасибо, – ответила она. – Я в полном порядке. В полном порядке.

Барбара с улыбкой взглянула на свою прекрасную черноволосую свояченицу.

– Уже порадовала Ричарда? Он потрясен? – спросила она. – Ведь все дело в этом, правда?

– Порадовала? Потрясен? Не понимаю, о чем ты, – пробормотала Люсия.

Барбара сложила руки, словно баюкая младенца. В ответ Люсия только печально улыбнулась и отрицательно покачала головой, а мисс Эмори в ужасе всплеснула руками.

– Барбара, что ты себе позволяешь! – возмущенно воскликнула она.

– Что такого особенного, – сказала Барбара. – Дети у всех могут родиться.

Тетушка взглянула на нее сердито.

– Что теперь себе позволяют девушки! Бог знает что такое, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – В твои годы я в жизни не говорила о материнстве с такой бесцеремонностью, да мне тогда никто бы и не позволил.

Тут хлопнула дверь, и она, оглянувшись, увидела, что Ричард вышел.

– Видишь, Ричард смущен, – сказала она племяннице, – а виновата ты.

– Знаешь, тетя Кэролайн, – отозвалась та, – я, конечно, все понимаю, ты викторианка, тебе пришлось прожить при ней лет двадцать, не меньше. Что ж, ты у нас человек своего времени. Но я-то, позволю тебе напомнить, я-то человек своего!

– Может быть, я и викторианка, но есть вещи... – начала было Кэролайн, но Барбара фыркнула и перебила:

– Обожаю викторианцев. Разумеется, детей находят в капусте. Подумать только. Какая прелесть!

Барбара порылась в сумочке, нашла сигареты, зажигалку и закурила. Потом хотела было что-то добавить, но мисс Эмори остановила ее жестом:

– Перестань, пожалуйста. Я тревожусь за бедную девочку, а ты пытаешься выставить меня на посмешище.

Неожиданно Люсия закрыла лицо руками и заплакала. Прижав к глазам платок, она едва сквозь рыдания проговорила:

– Вы все ко мне так добры. Ко мне никто никогда так не относился, как вы. Я так рада, что я здесь с вами, я так благодарна, я не могу...

– Успокойся, детка, успокойся, – мисс Эмори бросилась к ней, обняла и погладила по плечу. – Успокойся, моя дорогая. Я понимаю, о чем ты – всю жизнь прожить за границей, это нелегко, даже подумать страшно. Совсем другое воспитание... Континентальные взгляды на этот счет весьма своеобразны. Но не нужно, не нужно...

Люсия встала, нерешительно посмотрела на мисс Эмори. Та подвела ее к дивану, усадила, устроила поудобнее среди подушек и опустилась рядом.

– Разумеется, тебе трудно, дорогая. Но возьми себя в руки и попытайся привыкнуть. Конечно, весной в Италии хорошо, особенно на озерах. Я всю жизнь это говорю. Конечно, и лето там провести неплохо. Но жить!.. Не нужно, не нужно плакать, детка.

– Вот что ей, по-моему, действительно нужно, так это выпить чего-нибудь покрепче, – предложила Барбара, садясь на кофейный столик и придирчиво, но дружелюбно рассматривая Люсию. – Что за дом у нас, тетя Кэролайн. Мы отстали от жизни лет на сто. Коктейль не из чего сочинить! До обеда виски и шерри и после обеда бренди. Бедный Ричард не может даже сделать себе «Манхэттен». А Люсии сейчас очень бы не помешал «Бокал сатаны».

Мисс Эмори пришла в ужас:

– «Бокал сатаны»?! Это еще что такое?

– Такой коктейль. И, если в доме есть все, что нужно, делается очень просто, – ответила Барбара. – Наливаешь бренди пополам с ментоловым ликером и добавляешь немного красного перца. Без перца не то. Потом смешиваешь. Совершенно бесподобно, эффект гарантирован.

– Барбара, разве ты не знаешь, я неодобрительно отношусь к алкоголю, – сказала мисс Эмори, пожав плечами. – Мой отец говорил...

– Уж не знаю, что он там говорил, – перебила Барбара, – но выпивал наш дражайший дед в день бутылки по три, не меньше. Кто об этом не знает?

На мгновение Кэролайн вспыхнула и едва удержалась от резкости, но сдержалась и с улыбкой ответила:

– Джентльмены – это совсем другое дело.

Однако юная Барбара и на этот счет придерживалась иных взглядов.

– Ничего не другое дело, – сказала она. – Во всяком случае, лично я не понимаю, с какой стати позволять им быть другим делом. Они всю жизнь этим пользовались. – Барбара извлекла из сумочки зеркальце, пудреницу и губную помаду. – Ну-ка посмотрим, как мы выглядим, – сказала она себе.

Что-то там привело ее в ужас.

– О боже! – сказала она и принялась яростно красить губы.

– Прошу тебя, Барбара, – сказала тетка, – зачем так намазывать губы, да еще ярко-красной помадой? Она такая вызывающая...

– Надеюсь, – сказала Барбара. – Зря она, что ли, стоит семь шиллингов и шесть пенсов.

– Семь шиллингов и шесть пенсов! Что за безумие, столько денег на...

– На «Стойкий поцелуй», тетя Кэролайн.

– Как ты сказала?

– На помаду. Помада называется «Стойкий поцелуй».

Тетка сердито шмыгнула носом.

– Я еще понимаю, намазать губы, когда холодно или ветер, чтобы не потрескались. Чем-нибудь жирным, например ланолином. Ланолин у меня есть. А помада...

– Дорогая тетя Кэролайн, если хочешь, могу подарить эту помаду тебе. В конце концов, лучше уж подарить, чем потерять где-нибудь в такси. – С этими словами она убрала помаду в сумочку.

Мисс Эмори взглянула на племянницу с недоумением.

– Что ты хочешь этим сказать, в каком такси? Не понимаю, – она пожала плечами.

Барбара поднялась с места, подошла к диванчику и встала у Люсии за спиной, облокотившись на спинку.

– Ничего страшного, зато Люсия меня поняла, правда, солнышко? – сказала она, слегка пощекотав ей шейку.

Люсия Эмори рассеянно перевела на нее взгляд.

– Прости, я не слушала, – отозвалась она. – Что ты сказала?

Кэролайн вспомнила наконец, чего ради пришла.

– Знаешь ли, дорогая, – сказала она Люсии, – меня всерьез беспокоит твое самочувствие. – Кэролайн перевела взгляд на Барбару. – Ей нужно принять что-нибудь профилактическое. Что у нас есть? Лучше всего, конечно, соль. Но, к сожалению, оказалось, что утром Эллен, когда вытирала пыль, разбила мой флакон.

Барбара, поджав губы, поразмышляла.

– Знаю! – наконец воскликнула она. – Ты забыла? Больничный склад!

– Какой еще больничный склад? Что ты сегодня болтаешь? Какой склад!

Барбара села на стул рядом с теткой.

– Помнишь ящик, который оставила Эдна?

Мисс Эмори просветлела.

– Ах да, конечно! – И, повернувшись к Люсии, добавила: – Жаль, ты не успела познакомиться с Эдной. Это моя старшая племянница, сестра Барбары. Они с мужем уехали в Индию месяца за три до твоего появления. Эдна очень способная девочка...

– Очень, – согласилась Барбара. – Только что родила двойню. А так как капуста в Индии, кажется, не растет, то, наверное, она нашла их под каким-нибудь развесистым манговым деревом.

Мисс Эмори позволила себе улыбнуться.

– Ну, хватит, Барбара. Я хотела сказать, что Эдна во время войны выучилась на фармацевта. И работала в госпитале, в войну он у нас размещался в городской ратуше. А потом, после войны и до самого замужества, она продолжала работать, но уже в больнице графства. Про микстуры и пилюли она знает все. В Индии ей это пригодится. Но о чем бишь я? Ах да! Перед отъездом она оставила целый ящик лекарств. А что нам было делать со всеми этими ее бутылочками?

– Я прекрасно помню, что она нам сказала с ними делать, – отозвалась Барбара. – Она, перед тем как переехать к мужу, упаковала все лекарства в ящик. И сказала нам их рассортировать и отправить в больницы, а мы забыли или, по крайней мере, сделали вид, что забыли. Ящик убрали на шкаф. Даже Эдна заглянула в него только раз, уже когда собиралась в Индию. Так что там он и стоит, – Барбара махнула рукой в сторону шкафа. – Так никто ничего и не рассортировал.

Барбара придвинула стул к книжному шкафу, взобралась и сняла сверху большой черный ящик из жести.

– Пожалуйста, дорогая, не беспокойся, – пролепетала Люсия.

Барбара не обратила на нее никакого внимания, сняла ящик и поставила на стол.

– Ну, – сказала она, – по крайней мере, я его хоть сняла.

Она заглянула внутрь.

– Господи, да тут целая аптека, – ахнула она и принялась вынимать одну бутылочку за другой. – Йод, бальзам Фрайра, что-то непонятное: «Микст.Кард.Ко», касторовое масло, – она скривилась. – А вот что-то интересненькое!

Барбара достала несколько запечатанных склянок из темного стекла.

– Атропин, морфин, стрихнин, – прочла она на этикетках. – Берегитесь, тетушка Кэролайн, теперь, если вы меня рассердите, я подсыплю вам в кофе стрихнину, и вы умрете в страшных мучениях.

Барбара устрашающе потрясла склянкой, а Кэролайн отмахнулась от нее со смехом.

– Да, но для Люсии ничего нет, – проговорила Барбара, складывая бутылки и склянки обратно. Она еще держала в руке склянку с морфином, когда Тредвелл открыл дверь и в библиотеку один за другим вошли Эдвард Рейнор, доктор Карелли и сэр Клод Эмори. Первым вошел секретарь, молодой человек неприметного вида лет двадцати восьми – двадцати девяти. Он подошел к Барбаре и с любопытством взглянул на ящик.

– Что, мистер Рейнор, интересуетесь ядами? – спросила она, не прекращая своего занятия.

Следом за ним к столу подошел и доктор Карелли, очень смуглый темноволосый человек лет около сорока. Одетый в прекрасно сшитый костюм, ухоженный, обходительный, он прекрасно говорил по-английски, с едва заметным акцентом.

– Что это у вас здесь такое, мисс Эмори? – спросил он.

Сэр Клод, который о чем-то беседовал с Тредвеллом, задержался у двери.

– Вы все поняли? – громко спросил он.

– Безусловно, сэр.

Тредвелл вышел, а сэр Клод приблизился к остальным. Не обратив никакого внимания на предмет общего интереса, он сказал:

– Надеюсь, доктор Карелли, вы меня извините, если я уйду к себе? Мне необходимо написать еще несколько писем. Рейнор, не могли бы вы пойти со мной?

Сэр Клод вошел в кабинет, и Эдвард Рейнор направился следом. Когда дверь захлопнулась, Барбара вдруг выронила из рук склянку.

ГЛАВА 4

Доктор Карелли быстро нагнулся, поднял ее и хотел было вернуть. Но взгляд его упал на этикетку, и невольно доктор воскликнул:

– Ого, что это! Морфин! – Потом взял другую, которая все еще лежала неубранная на столе: – Стрихнин! Позвольте узнать, дорогие леди, откуда у вас такие смертельно опасные штучки? – И Карелли с интересом заглянул в ящик.

Барбара взглянула на холеного итальянца с неприязнью.

– Наследие войны, – коротко бросила она с ехидной усмешкой.

Кэролайн заволновалась и подошла к доктору.

– Не хотите ли вы сказать, доктор, будто здесь и впрямь яды? Яды опасны для жизни. А этот ящик стоит на шкафу уже несколько лет, и ничего. Нет-нет, здесь у нас безвредные препараты, иначе быть не может.

– Прошу прощения, – сухо отозвался доктор Карелли, – половины содержимого этих склянок хватило бы отправить на тот свет человек двенадцать. И вы называете это безвредными препаратами? Тогда я не понимаю, что такое вредное.

– О господи! – в ужасе выдохнула Кэролайн и тяжело опустилась на стул.

– Вот, например, – продолжал Карелли, обращаясь ко всем троим одновременно. Он взял в руки еще одну склянку и медленно прочел: – «Стрихнина гидрохлорид». Семь-восемь этих крошечных таблеток, и смерть обеспечена. Довольно неприятная смерть, между прочим. Даже в высшей степени неприятная. – Он достал из ящика еще одну. – «Атропина сульфат». Отравление атропином напоминает отравление трупным ядом. Тоже довольно мучительная смерть.

Отложив атропин, он достал третью.

– Так, а это что такое? – сказал он, тщательнее, чем прежде, выговаривая слова. – «Гиосцина гидробромид». Звучит безобидно, не так ли? Но должен вас огорчить, милая мисс Эмори, половины этих крошечных белых таблеток хватит, чтобы... – Он сделал выразительный жест. – Никаких мучений. Человек просто быстро уснет. Скорый сон без сновидений. Вечный сон.

Он подошел к Люсии, держа склянку в вытянутой руке так, словно предлагал ей проверить на себе справедливость этих слов. Губы его улыбались, но взгляд оставался холодным.

Люсия завороженно смотрела на склянку. Она потянулась к ней, повторила, словно под гипнозом:

– Скорый сон без сновидений... – прошептала она.

Доктор Карелли с любопытством взглянул на Кэролайн. Потрясенная, она молчала. Пожав плечами, со склянкой в руке Карелли отошел.

Дверь открылась, и появился Ричард. Ни слова не говоря, он сел за письменный стол. Следом за ним вошел Тредвелл с подносом, на котором стояли кофейник и чашки. Тредвелл поставил поднос на столик, а Люсия принялась разливать кофе.

Барбара взяла две чашки, одну отнесла Ричарду, села и отхлебнула кофе, пока он не остыл. Доктор Карелли тем временем складывал склянки в ящик.

– Знаете, доктор, – сказала Кэролайн, – своими разговорами про все эти сны без сновидений и страшные смерти вы меня до полусмерти напугали. Полагаю, вы так хорошо знаете яды, потому что вы итальянец?

– Дорогая леди, – рассмеялся Карелли, – вы несправедливы к итальянцам. Разве ваши слова не non sequitur?[3] Почему итальянец должен разбираться в ядах лучше, чем англичанин? Насколько я знаю, яды, как говорится, оружие женщин, а не мужчин. Или, быть может, вы вспомнили об итальянке? Быть может, вам даже пришло на ум имя Борджиа? Не так ли, а?

Он отнес чашку Кэролайн, вернулся к столику и взял себе.

– Лукреция Борджиа, это чудовище! Да, если говорить честно, я вспомнила именно о ней, – призналась тетушка Кэролайн. – В детстве она мне снилась в кошмарах. Я представляла ее себе очень бледной и, как наша дорогая Люсия, высокой и черноволосой.

Доктор Карелли протянул Кэролайн сахарницу. Она отрицательно покачала головой, взяла у него из рук сахарницу и сама поставила на поднос. Ричард отодвинул чашку, взял со стола журнал и принялся его перелистывать. Кэролайн продолжала:

– Да, тогда мне снились кошмары. Как будто я в комнате, где сидят только взрослые и ребенок только я одна, все что-то пьют из прекрасных кубков. Потом входит красивая женщина – как ни странно, действительно похожая на тебя, Люсия, – и протягивает кубок мне. По ее улыбке я понимаю, что пить нельзя, но почему-то не могу отказаться. Она будто гипнотизирует взглядом, я пью, в горле начинает жечь, я задыхаюсь. Потом, конечно, я просыпалась.

Доктор Карелли подошел к дивану, шутливо поклонился Люсии и сказал:

– Дорогая Лукреция, пощадите нас, бедных.

Люсия на шутку не отозвалась. Она не слушала. Повисло молчание. Доктор, чему-то улыбнувшись, отошел, допил кофе, поставил чашку. Барбара оглядела собравшихся, залпом проглотила свой кофе. Всеобщая мрачность ей надоела.

– Как насчет музыки? – предложила она и направилась к граммофону. – Ну-ка, что тут у нас? А-а, это замечательная пластинка, сама купила позавчера. – Пританцовывая, Барбара принялась напевать. – «Айки... у-у-у, это еще что, ну и ну». А это?

– Ах, Барбара, дорогая, что за вульгарные песенки! – Мисс Эмори даже поднялась и сама заглянула в пластинки. – Здесь же есть куда более приятные вещи. Хочешь легонького, пожалуйста, вот тебе МакКормак. «Священный город» – замечательное сопрано, не помню, правда, кто поет. Или вот это... «Мельба» обычно выпускает приличные вещи... А-а... О-о! Да! Гендель, «Ларго».

– Прошу тебя, тетя! Не хватало сейчас только Генделя, – возмутилась Барбара. – Нет уж, если тебе непременно нужно что-нибудь тяжеленькое, то вот тебе итальянские оперы. Вот в них вы должны разбираться, доктор. Идите-ка помогите.

Карелли подошел к столу, и они втроем склонились над пластинками. Ричард все еще листал журнал.

Люсия встала и медленно, будто бы бесцельно, приблизилась к жестяному ящику. Убедившись, что никто на нее не смотрит, она достала склянку с наклейкой «Гиосцина гидробромид» и высыпала в ладонь почти все ее содержимое. В этот момент открылась дверь кабинета, на пороге появился Эдвард Рейнор. Незамеченный Люсией, он смотрел, как она положила склянку обратно и отошла к кофейному столику.

Из кабинета донесся голос сэра Клода. Что именно он сказал, никто в столовой не разобрал, кроме секретаря, который повернулся и ответил:

– Да, конечно, сэр Клод. Сейчас я принесу кофе.

Он шагнул было к столику, но остановился, услышав новый вопрос:

– А где письмо Маршаллу?

– Ушло с дневной почтой, сэр Клод.

– Рейнор, я ведь предупредил!.. Пожалуйста, идите сюда, – загремел ученый.

– Прошу прощения, сэр, – сказал секретарь, вернулся в кабинет, и дверь снова закрылась.

Люсия, оглянувшаяся на голос, не поняла, что Рейнор заметил, чем она занималась. Стоя спиной к мужу, она высыпала все таблетки себе в чашку и присела на край дивана.

Неожиданно граммофон ожил и заиграл фокстрот. Ричард отложил журнал, одним глотком допил кофе и сел рядом с женой.

– Ловлю тебя на слове. Я решился. Мы уедем.

Люсия с удивлением взглянула на мужа.

– Ричард, – тихо сказала она, – ты это серьезно? Уедем? Но мне показалось, ты говорил... А как же?.. Откуда ты возьмешь деньги?

– Есть много способов добыть денег, – хмуро ответил Ричард.

– Что ты хочешь этим сказать? – с тревогой спросила Люсия.

– Я хочу сказать, что если человек любит свою жену так, как я тебя, он что-нибудь непременно придумает. Непременно.

– Мне больно тебя слушать, Ричард, – сказала Люсия. – Значит, ты мне так и не поверил, ты решил купить мою любовь за...

Она замолчала, и тут дверь кабинета снова открылась и снова появился Эдвард Рейнор. Он подошел к столику, взял в руки чашку, Люсия при этом отодвинулась в угол, а Ричард задумчиво встал у камина и загляделся в огонь.

Барбара, пританцовывая под музыку, хотела было пригласить кузена на танец. Но вид у него был до того мрачный, что она отвернулась к Рейнору.

– Не хотите ли потанцевать, мистер Рейнор? – спросила она.

– С удовольствием, мисс Эмори, – отозвался секретарь. – Но сначала я отнесу кофе сэру Клоду.

Неожиданно Люсия поднялась.

– Мистер Рейнор, – торопливо сказала она, – вы взяли не ту чашку. Это мой кофе.

– Неужели? – сказал Рейнор. – Прошу прощения.

Люсия взяла со стола другую чашку и забрала свою из рук Эдварда.

– Пожалуйста.

Она загадочно улыбнулась сама себе, поставила свою чашку на стол и снова села.

Секретарь, повернувшись ко всем спиной, достал из кармана несколько таблеток и бросил их в чашку. Не успел он сделать и двух шагов, как его снова остановила Барбара:

– Ну пожалуйста, потанцуйте со мной, мистер Рейнор. Я пригласила бы доктора Карелли, но он просто умирает от желания потанцевать с Люсией.

Рейнор собрался было что-то сказать, когда его опередил Ричард.

– Не спорьте с ней, Рейнор, – посоветовал он, – спорить с ней себе дороже. Отдайте-ка чашку. Я вполне способен вас в этом заменить.

Рейнор неохотно отдал чашку. Ричард помедлил мгновение и шагнул в кабинет. Барбара с Рейнором перевернули пластинку и закружились в вальсе. Доктор Карелли улыбнулся и подошел к Люсии, которая с удрученным видом все еще так и сидела в углу дивана.

– Мисс Эмори пригласила меня провести у вас все выходные, – сказал он. – Очень мило с ее стороны.

Люсия подняла на него глаза и не сразу ответила:

– Она очень добрый человек.

– Здесь вообще очень милый дом, – продолжал Карелли, подходя ближе. – Как-нибудь покажите его мне. Меня очень интересует архитектура этого периода.

Тем временем Ричард вышел из кабинета. Не взглянув на доктора и жену, он подошел к ящику и принялся просматривать содержимое.

– Мисс Эмори расскажет вам о нем лучше меня, – ответила Люсия. – Я не успела еще его изучить.

Оглянувшись и увидев, что Ричард занят лекарствами, Барбара танцует с Рейнором, а мисс Эмори дремлет и никто на них не смотрит, Карелли опустился на диван рядом с Люсией и тихо, но твердо сказал:

– Вы уже сделали то, о чем я просил?

– Пожалейте меня, – c отчаянием прошептала Люсия.

– Вы сделали то, о чем я сказал? – еще тверже повторил вопрос Карелли.

– Я... я... – Люсия замялась, поднялась, пошатнулась, резко повернулась и быстро пошла прочь. Взявшись за ручку двери, которая вела в коридор, она попыталась ее открыть, но дверь не поддалась.

– Что-то случилось с защелкой! – воскликнула она, оглянувшись. – Я не могу открыть.

– Что-что? – удивилась Барбара, продолжая танцевать.

– Я не могу открыть дверь, – повторила Люсия.

Барбара и Рейнор прекратили танцевать и подошли к двери. Ричард снял иглу и тоже к ним присоединился. Все пытались открыть дверь по очереди, но все безуспешно. Карелли и проснувшаяся мисс Эмори наблюдали за ними с нескрываемым изумлением.

Из кабинета, никем не замеченный, появился сэр Клод с кофейной чашкой в руках.

– Странно! – воскликнул Рейнор, оставив попытки справиться с ручкой. – Похоже, ее заклинило.

– Нет, не заклинило. Она заперта. Заперта снаружи, – громко сказал сэр Клод, и все вздрогнули от неожиданности.

Мисс Эмори поднялась со своего места, подошла к брату и что-то хотела сказать, но сэр Клод опередил ее вопрос.

– Это я велел ее запереть, – сказал он.

Под изумленными взглядами сэр Клод подошел к столику и положил в кофе сахар.

– Я должен вам кое-что сказать. Ричард, будь любезен, позвони Тредвеллу.

Ричард раскрыл было рот, но заколебался, промолчал, подошел и нажал кнопку возле камина.

– Прошу вас, все сядьте, – сказал сэр Клод, указывая на диван и стулья.

Доктор Карелли, вскинув брови, первый подошел к стулу. Его примеру последовали Люсия и Рейнор, Ричард же, покачав головой, снова отошел к камину. Мисс Эмори вместе с племянницей расположились на диване.

Когда все устроились, сэр Клод развернул кресло так, чтобы ему было всех видно, и тоже сел.

Дверь открылась, и вошел Тредвелл.

– Вы звонили, сэр Клод?

– Да, Тредвелл. Вы позвонили по тому номеру, который я вам дал?

– Да, сэр.

– Ответ был положительный?

– Конечно, положительный, сэр.

– Значит, машина уже выехала на станцию?

– Да, сэр. Шофер успеет.

– Очень хорошо, Тредвелл, – сказал сэр Клод. – Заприте нас.

– Хорошо, сэр, – ответил Тредвелл и удалился.

И все услышали, как в замке снова поворачивается ключ.

– Клод, – воскликнула мисс Эмори, – ради всего святого, что Тредвелл...

– Тредвелл выполняет мое указание, Кэролайн, – сурово сказал сэр Клод.

– Не мог бы ты объяснить, что происходит? – холодно спросил отца Ричард.

– Именно это я и собираюсь сделать, – ответил сэр Клод. – Пожалуйста, выслушайте меня спокойно. Вы уже убедились, что обе двери, – он показал на двери, которые вели в коридор и холл, – заперты на замок. Из кабинета есть только один выход, через эту комнату. Окна тоже заперты. – Развернувшись вместе с креслом в сторону Карелли, он как бы между прочим добавил: – Замки новые, патентованные, никто в доме, кроме меня, не умеет с ними обращаться. – И вновь обратился ко всем: – Таким образом, комната превратилась в мышеловку. – Он взглянул на часы. – Сейчас без десяти девять. Минут в пять десятого появится крысолов.

– Крысолов? – в полном недоумении переспросил Ричард. – Какой крысолов, отец?

– Детектив, – сухо ответил ученый и сделал глоток из чашки.

ГЛАВА 5

Все оцепенели.

Люсия негромко вскрикнула, муж внимательно на нее посмотрел. Мисс Эмори ахнула, Барбара воскликнула «черт возьми!», а Эдвард Рейнор пробормотал нечто нечленораздельное, что-то вроде «но послушайте, сэр Клод». И только доктор Карелли остался спокоен.

Сэр Клод поудобнее устроился в своем кресле, держа чашку в правой, блюдце в левой руке.

– Кажется, мне удалось произвести на вас впечатление, – довольно отметил он, глядя на выражения их лиц. Он допил кофе и, скривившись, поставил чашку на столик. – Что-то и кофе у нас сегодня какой-то горький.

Мисс Эмори оскорбилась и собралась ответить, но ее опередил Ричард, которому явно было не до защиты достоинств кофе и чести хозяйки дома.

– Какой детектив? – спросил он отца.

– Его зовут Эркюль Пуаро. Он бельгиец, – ответил сэр Клод.

– Но зачем? – настойчиво спросил Ричард. – Зачем ты его пригласил?

– Хороший вопрос, – с неприязненной улыбкой ответил сэр Клод. – Тут мы подходим к главному. Как вам почти всем известно, несколько лет назад я занялся исследованиями в области ядерной физики. Я открыл новое взрывчатое вещество. Сила его такова, что все известные до сих пор виды взрывчатки по сравнению с ним просто детские игрушки. Это вам известно...

Карелли вскочил.

– Я не знал! – взволнованно воскликнул он. – Очень интересно!

– Вот как, доктор Карелли? – Сэр Клод произнес эти обычные слова так многозначительно, что Карелли растерянно опустился на место.

– Как я уже сказал, – продолжал сэр Клод, – сила «аморита» – так я назвал новое вещество – такова, что одна бомба, начиненная им, способна уничтожить сотни тысяч человек.

– Какой ужас! – Люсия содрогнулась.

– Дорогая Люсия, – улыбнулся ей свекор, – истина не может быть ужасна, она может быть только интересной.

– Но почему, – спросил Ричард, – ты заговорил об этом сейчас?

– В последнее время у меня несколько раз был повод убедиться в том, что кто-то слишком заинтересовался моими расчетами. И несколько дней назад я попросил мосье Пуаро оказать мне услугу: приехать сюда в субботу, провести с нами два дня и в понедельник лично отвезти бумаги в Лондон.

– Но, Клод, это нелепо! – возмутилась тетушка Кэролайн. – Это в высшей степени оскорбительно для всех нас. Ведь не мог же ты всерьез подумать, будто...

– Я еще не закончил, Кэролайн, – перебил ее брат. – Уверяю вас, в моих словах ничего нелепого, к сожалению, нет. Повторяю, несколько дней назад я просил мосье Пуаро приехать в субботу, но мне пришлось переменить свои планы и вызвать его сегодня. Я решил сделать это потому... – Сэр Клод умолк. Он обвел глазами лица собравшихся и сказал медленно, осторожно подбирая слова: – Потому что сегодня, – он еще раз окинул всех взглядом, – выведенная мной формула, записанная на обычном листке из блокнота, исчезла из сейфа в кабинете почти перед самым обедом. Ее украл кто-то из вас!

Все ахнули, потом заговорили разом.

– Исчезла! – первая воскликнула Кэролайн.

– Как! Из сейфа? Это невозможно! – воскликнул Рейнор.

Удивился даже доктор Карелли, который слушал хозяина дома крайне внимательно. Сэр Клод повысил голос, и все стихли.

– Я привык верить фактам, – сказал он. – Я положил листок в сейф в двадцать минут восьмого и вышел. После меня в кабинет вошел Рейнор.

Секретарь вспыхнул то ли от гнева, то ли от смущения.

– Сэр Клод, я протестую... – начал было он.

Сэр Клод успокаивающе поднял руку.

– Рейнор недолго пробыл в кабинете, где что-то писал, почти сразу следом за ним вошел доктор Карелли. Рейнор поздоровался с ним и вышел, а доктор Карелли остался.

– Я протестую, я... – теперь вспыхнул Карелли, но ученый вновь поднял руку, призывая к тишине.

– Рейнор сидел за столиком возле двери, его видели моя сестра Кэролайн и Барбара, которые как раз проходили мимо и заглянули в дверь, а доктор Карелли даже не вошел, а просто постоял в дверях и ушел вместе с дамами, дамы же в кабинет не входили.

Барбара взглянула на тетку и сказала:

– Боюсь, дядя Клод, у вас не совсем точные сведения. Я тоже в числе подозреваемых. Помнишь, тетя Кэролайн? Ты попросила меня посмотреть, не забыла ли ты в кабинете спицы. Ты не могла вспомнить, где их оставила.

Сэр Клод продолжал, словно не заметив слов племянницы:

– Следующим, кто вошел в кабинет, был Ричард. Он вошел один и оставался в комнате несколько минут.

– Боже мой! – ахнул Ричард. – Отец, не мог же ты подумать, будто твою чертову формулу стащил я? Быть не может!

Глядя сыну в лицо, сэр Клод задумчиво сказал:

– Этот листок бумаги стоит дорого.

– Вот оно что, – спокойно произнес сын. – У меня долги. Ты подумал о моих долгах, не так ли?

Сэр Клод ничего не ответил, изучая взглядом собравшихся.

– Как я уже сказал, Ричард находился в кабинете несколько минут. Второй раз он зашел, столкнувшись с Люсией, которая только-только вошла. Еще через несколько минут прозвучал гонг, но Люсия опоздала к обеду. Я застал ее здесь одну около сейфа.

– Отец! – воскликнул Ричард, протягивая руку к жене, словно пытаясь ее защитить.

– Повторяю, около сейфа. Она была очень взволнована, а когда я спросил, что случилось, она ответила, будто ей стало нехорошо. Я предложил стакан вина, но она отказалась, сказав, что ей уже лучше, и ушла в столовую. Я хотел было последовать за ней, но не знаю почему, повинуясь какому-то внутреннему порыву, подошел и заглянул в сейф. Конверт, в котором лежал листок, исчез.

Наступила тишина. Никто не произнес ни слова. Теперь серьезность происшествия, кажется, поняли все.

Потом Ричард спросил:

– Как тебе удалось узнать о том, кто где и когда был?

– Думал, спрашивал, рассуждал. Что-то я видел сам, что-то узнал от Тредвелла.

– Насколько я понимаю, Тредвеллу и прочим слугам ты веришь, Клод, – горько произнесла мисс Эмори. – И подозреваешь только членов семьи.

– Гостя тоже, – уточнил сэр Клод. – Да, Кэролайн, дело обстоит именно так. С тех пор, как я положил в сейф конверт, и до того, как я обнаружил пропажу, никто из слуг сюда не входил. – Он оглядел всех по очереди и добавил: – Надеюсь, теперь всем все ясно. Сейчас конверт находится у того, кто его украл. После обеда столовую обыскали самым тщательным образом. Тредвелл ничего не нашел, и потому я, разумеется, предпринял меры, чтобы никто отсюда не вышел.

Повисла напряженная тишина, которую прервал вопрос доктора Карелли:

– Вы хотите, сэр Клод, чтобы мы позволили себя обыскать?

– Я этого не сказал, – отозвался сэр Клод и посмотрел на часы. – Без двух минут девять. Эркюль Пуаро уже прибыл в Маркет-Клив, где сейчас его и встречают. Ровно в девять Тредвелл выключит основной рубильник. На одну минуту мы останемся в темноте. Если свет снова зажжется и листок останется у вора, я передам дело в чужие руки. Тогда им займется Пуаро. Но если через минуту листок будет здесь, – сэр Клод хлопнул ладонью по столу, – я откажусь от услуг детектива и скажу, что просто ошибся.

– Это невозможно, – сказал Ричард. Он обвел глазами всех в комнате. – Я считаю, что нас нужно обыскать, всех. Думаю, так будет лучше.

– Я тоже, – немедленно поддержал его Рейнор.

Ричард Эмори вопросительно посмотрел на доктора Карелли. Итальянец с улыбкой пожал плечами.

– Что ж, я тоже, – согласился он.

– Люсия? – Ричард повернулся к жене.

– Нет, Ричард, нет, – тихо сказала она. – Твой отец знает, что делает.

Ричард онемел.

– Так как, Ричард? – сказал сэр Клод.

Ричард только тяжело вздохнул.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – наконец сказал он и посмотрел на Барбару, которая тоже кивнула в знак согласия.

Сэр Клод устало откинулся в кресле.

– Что-то у меня до сих пор привкус во рту от этого кофе, – вяло сказал он и зевнул.

Наступила полная тишина, начали бить часы. Сэр Клод медленно повернулся к сыну. С последним ударом погас свет, и комната погрузилась в полную темноту.

Кто-то вздохнул, кто-то из женщин тихо вскрикнул, потом послышался голос мисс Эмори, которая сказала:

– Все это мне не нравится...

– Помолчи, Кэролайн, – перебила ее Барбара, – не мешай слушать.

Несколько секунд стояла напряженная тишина, в которой послышался только чей-то вздох и шелестение бумаги. Потом снова наступила тишина, потом звякнул какой-то металлический предмет, раздался грохот, словно упал стул, потом вскрик Люсии:

– Сэр Клод! Пожалуйста, сэр Клод! Это невыносимо!

В комнате по-прежнему было темно. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то постучал в дверь.

– Пожалуйста! – снова простонала Люсия.

И словно в ответ на ее слова свет наконец загорелся.

Ричард машинально отозвался на стук и пытался открыть дверь. Эдвард Рейнор стоял возле опрокинутого стула. Люсия полулежала в кресле, близкая к обмороку.

Сэр Клод с закрытыми глазами сидел, откинувшись на спинку.

Рейнор вдруг показал на стол.

– Смотрите! – крикнул он. – Конверт!

На столе перед сэром Клодом лежал длинный конверт.

– Слава тебе, господи! – воскликнула Люсия. – Слава тебе, господи!

В дверь снова постучали, и она медленно распахнулась. Все повернули головы. На пороге появился Тредвелл, который объявил о прибытии нового гостя.

Все глаза теперь были обращены к нему. Это был маленький человечек едва пяти футов ростом, однако явно исполненный чувства собственного достоинства. Голову, похожую на яйцо, он держал набок, словно принюхивающийся терьер. Большие усы были напомажены и закручены, как у военного. Одет он был в высшей степени аккуратно.

– Эркюль Пуаро к вашим услугам, – сказал незнакомец и поклонился.

Ричард Эмори протянул ему руку.

– Очень рад, мосье Пуаро, – сказал он.

– Сэр Клод? – задал вопрос Пуаро. – Впрочем, нет, вы, конечно, еще слишком молоды. Тогда вы, наверное, сын? – Он пожал Ричарду руку и прошел в комнату. Следом за ним на пороге появился еще один прибывший, высокий, с военной выправкой человек средних лет. Пуаро представил и его:

– Познакомьтесь, мой коллега, капитан Гастингс.

– Какая милая комната, – сказал Гастингс, тоже пожимая Ричарду руку.

Ричард повернулся к Пуаро.

– Прошу прощения, мосье Пуаро, – сказал он, – но боюсь, вы приехали напрасно. Никакой необходимости в ваших услугах больше нет.

– Вот как? – удивился Пуаро.

– Именно так. Очень жаль, что вам пришлось тащиться из Лондона. Но конечно, расходы, я имею в виду... э-э... это все мы уладим...

– Понимаю, – сказал Пуаро, – однако на данный момент меня интересует отнюдь не оплата расходов.

– Нет? Но тогда... э-э...

– Тогда что, хотели вы сказать? Я отвечу. Одна мелочь и, разумеется, совершенно несущественная. Меня пригласил ваш отец. И хотелось бы знать, почему он не может сказать мне об этом сам?

– А-а... да. Прошу прощения. – Ричард повернулся к отцу. – Отец, пожалуйста, скажи мосье Пуаро, что надобность в его услугах отпала.

Сэр Клод не отозвался.

– Отец! – воскликнул Ричард, торопливо подходя к креслу. Наклонился и отпрянул. – Доктор Карелли! – позвал он, глядя на итальянца широко раскрытыми глазами.

Побледнев, мисс Эмори поднялась со стула. Карелли быстро подошел к креслу и пощупал пульс. Нахмурился, приложил руку к сердцу, покачал головой.

Медленно подошел Пуаро и внимательно посмотрел на неподвижное тело.

– Н-да-а, боюсь, – проговорил он, – очень боюсь...

– Чего вы боитесь? – резко спросила Барбара, тоже вставая.

– Боюсь, сэр Клод пригласил меня слишком поздно, мадемуазель, – ответил он, глядя ей прямо в лицо.

ГЛАВА 6

Услышав слова Пуаро, все остолбенели. Доктор Карелли еще раз осмотрел тело и выпрямился.

– Кажется, ваш отец мертв, – подтвердил он.

Ричард недоверчиво уставился на Карелли.

– Господи, да что же это? – наконец проговорил он. – Сердце?

– М-м... может быть, и сердце, – неуверенно ответил тот.

Кэролайн едва не упала в обморок, Барбара нежно положила руку ей на плечо. К ним подошел Эдвард Рейнор.

– Надеюсь, этот человек действительно врач? – спросил он.

– Да. Но он итальянец, – сдавленно произнесла Барбара, усаживая тетку.

Пуаро энергично тряхнул головой, коснулся своих роскошных усов и улыбнулся ей с легким упреком:

– К вашим услугам, мадемуазель, – детектив, но бельгиец. Впрочем, иногда и мы, иностранцы, оказываемся в состоянии отвечать за свои слова.

Барбара смутилась. Несколько минут в комнате все молчали, и только Барбара о чем-то шепталась с Рейнором. Неожиданно Люсия подошла к Пуаро, взяла его под руку и отвела в сторону.

– Мосье Пуаро, – еле слышно прошептала она. – Прошу вас, останьтесь! Не позволяйте им себя отослать!

Пуаро пристально посмотрел ей в лицо.

– Следует ли понимать, что это ваше личное приглашение, мадам?

– Да, – сказала Люсия, оглянувшись на тело сэра Клода. – Здесь что-то не так. У моего свекра было здоровое сердце. Совершенно здоровое, уверяю вас. Пожалуйста, мосье Пуаро, вы должны выяснить, что произошло.

Доктор Карелли и Ричард стояли не шелохнувшись. Ричард еще не успел прийти в себя.

– Мистер Эмори, – заговорил итальянец, – нужно послать за вашим врачом. Полагаю, у вас есть свой врач?

Ричард наконец очнулся.

– Что?.. А-а, да! Конечно, у нас есть врач. Доктор Грэм. Молодой Кеннет Грэм. В деревне. Поклонник Барбары. Прошу прощения, это не к месту, не так ли? – Он взглянул на Барбару. – Ты не помнишь номера телефона?

– Маркет-Клив, пять, – машинально отозвалась та.

Ричард подошел к телефону, поднял трубку и назвал номер. Он стоял и ждал, пока соединят, а Рейнор тем временем вспомнил о том, что он секретарь.

– Должен ли я заказать машину для мосье Пуаро? – спросил он.

Пуаро извиняющимся жестом поднял было обе руки, но его опередила Люсия.

– Мосье Пуаро остается... по моей просьбе, – сказала она, обращаясь ко всем сразу.

С трубкой в руках Ричард с изумлением уставился на жену.

– Что это значит? – резко спросил он.

– Он должен остаться, – чуть не плача повторила Люсия.

Мисс Эмори пришла в смятение, Барбара обменялась тревожными взглядами с Рейнором, доктор Карелли задумчиво посмотрел на неподвижное тело знаменитого ученого, и Гастингс, который до этого рассеянно разглядывал переплеты в книжном шкафу, быстро повернулся, чтобы видеть реакцию каждого.

Ричард хотел было что-то сказать, но тут его наконец соединили.

– А-а... что? Доктор Грэм? Кеннет, говорит Ричард Эмори. У отца что-то случилось с сердцем. Ты не мог бы приехать? Немедленно... Боюсь, сделать ничего нельзя... Да, умер... Нет... Да, боюсь, это так... Спасибо.

Он положил трубку на место, подошел к жене и тихо произнес:

– Ты сошла с ума? Что ты наделала? Ты что, не понимаешь, что от сыщика нужно избавиться?

Люсия, потрясенная, поднялась с места.

– Что ты хочешь этим сказать? – прошептала она.

Говорили они так тихо, что никто ничего не разобрал.

– Разве ты не слышала, что сказал отец? Кофе был горький.

Люсия не сразу поняла смысл слов.

– Кофе был горький, – повторила она.

Она непонимающе посмотрела на Ричарда, вскрикнула от ужаса и зажала себе рот.

– Поняла? Ну что? – сказал Ричард. И шепотом добавил: – Его отравили. Кто-то из нас. Тебе нужен чудовищный скандал?

– О господи, – пробормотала Люсия, глядя перед собой невидящим взглядом. – Боже всемогущий!

Ричард повернулся к Пуаро.

– Мосье Пуаро... – неуверенно начал он и замолчал.

– Да, мосье? – Пуаро поднял брови.

Ричард решился:

– Мосье Пуаро, боюсь, я не совсем понимаю, для чего моя жена попросила вас задержаться. Никакое расследование уже не нужно.

Пуаро помолчал, затем с приятной улыбкой сказал:

– Верно ли я понял, что вы не хотите искать вора, укравшего документ? Мне уже соизволила сообщить об этом мадемуазель, – он показал на Барбару.

С упреком взглянув на сестру, Ричард ответил:

– Но документ вернули.

– Неужели? – спросил Пуаро, и улыбка его стала светлее и приятнее.

Маленький человечек двинулся к столу, несколько пар глаз завороженно следили за каждым его движением. Он взял в руки конверт, о котором из-за смерти хозяина дома успели забыть.

– Что значит «неужели»? – сказал Ричард.

Пуаро лихо подкрутил усы и стряхнул с рукава несуществующую пылинку.

– Ничего особенного. Просто мне в голову пришла одна из моих нелепых идей, – не сразу ответил он. – Видите ли, когда-то я слышал забавнейшую историю. Про пустую бутылку, где не было ничего...

– Простите, но это странно... – сказал Ричард.

Пуаро взял со стола конверт и произнес:

– Мне только захотелось взглянуть... – Он внимательно посмотрел на Ричарда, который забрал у него конверт и открыл.

– Здесь ничего нет! – воскликнул Ричард.

Одним жестом он скомкал конверт и швырнул на стол, повернулся к жене, которая отошла в сторону, потом нерешительно проговорил:

– Что ж, если так, то, пожалуй, всех нас следует обыскать... мы...

Он медленно обвел глазами всех, поочередно остановившись на растерянных лицах тетки и Барбары. Эдвард Рейнор кипел негодованием, доктор Карелли стоял спокойно. И только Люсия снова отвела взгляд в сторону.

– Мосье, лучше послушайте моего совета, – предложил Пуаро. – Ничего не делайте до тех пор, пока не приедет врач. Но скажите, – он указал в сторону кабинета, – куда ведет эта дверь?

– Там кабинет отца, – ответил Ричард.

Пуаро подошел, заглянул и довольный вернулся обратно.

– Понятно, – пробормотал он и добавил, обращаясь к одному только Ричарду: – Eh bien[4], мосье. Понятно. Теперь, если кому-то захочется отсюда уйти, задерживать их нет никакого смысла.

Все вдруг ожили и зашевелись. Первым двинулся с места Карелли.

– Однако надеюсь, вам всем понятно, что уезжать из дома не следует, – продолжал Пуаро, глядя только на итальянца.

– За этим я прослежу, обещаю, – сказал Ричард.

Барбара с Рейнором вышли вместе, следом за ними Карелли, а мисс Эмори подошла и склонилась над телом брата.

– Бедный милый Клод, – прошептала она. – Бедный милый Клод.

Глаза ее наполнились слезами.

– Я так рада, что догадалась приготовить сегодня морской язык. Это было его любимое блюдо.

– Надеюсь, вы найдете в этом утешение, – сказал Пуаро, стараясь при этих словах сохранять торжественность и серьезность.

Он помог ей дойти до дверей. Поколебавшись, следом вышел Ричард, потом его жена. Пуаро и Гастингс остались в библиотеке одни вместе с телом сэра Клода Эмори.

ГЛАВА 7

Едва комната опустела, Гастингс заинтересованно спросил:

– Ну, и что вы на это скажете?

В ответ Пуаро сказал только:

– Закройте, пожалуйста, дверь, Гастингс.

Гастингс прикрыл дверь, а Пуаро задумчиво покачал головой и еще раз обследовал комнату. Осмотрел кресло, столы, обежал глазами пол. Вдруг он наклонился возле упавшего стула, где сидел Эдвард Рейнор, и поднял небольшой предмет.

– Вы что-то нашли? – спросил Гастингс.

– Ключ, – отвечал Пуаро. – Похоже на ключ от сейфа. Он в кабинете. Будьте любезны, Гастингс, проверьте, не подойдет ли.

Гастингс взял у Пуаро ключ и отправился в кабинет. А Пуаро еще раз наклонился над телом, ощупал карманы брюк, достал связку ключей и внимательно осмотрел каждый.

– Ключ подходит, – сказал вернувшийся Гастингс. – Кажется, я догадываюсь, что произошло. Наверное, сэр Клод обронил ключ и...

Он умолк, не окончив фразы. Пуаро с сомнением покачал головой.

– Нет-нет, mon ami[5], вряд ли. Дайте-ка его сюда, пожалуйста.

Он взял из рук Гастингса ключ и, озадаченно хмурясь, сравнил с ключами, вынутыми из кармана.

– Дубликат, – сказал он, возвратив связку на место и повернувшись к Гастингсу. – Сделан довольно грубо, но тем не менее задачу свою выполнил.

– Но ведь это означает, что!.. – взволнованно воскликнул Гастингс.

Пуаро жестом его остановил.

В замке повернулся ключ, дверь в коридор медленно открылась, и на пороге появился Тредвелл.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Тредвелл, прикрывая за собой дверь. – Хозяин велел не отпирать эту дверь до вашего приезда. Хозяин...

Он увидел тело сэра Клода и оторопел.

– Боюсь, он мертв, – сказал Пуаро. – Позвольте узнать ваше имя.

– Тредвелл, сэр, – дворецкий подошел к креслу. – Бедный сэр Клод, бедный сэр Клод, – прошептал он. Потом повернулся к Пуаро: – Простите, сэр, но он умер слишком внезапно. Могу ли я спросить, что произошло? Он... его убили?

– Почему вы так подумали? – спросил Пуаро.

Дворецкий понизил голос:

– Сегодня здесь творились странные вещи, сэр.

– Вот как, – сказал Пуаро и переглянулся с Гастингсом. – Сделайте одолжение, расскажите о них нам.

– Даже не знаю, с чего начать. Я... В первый раз мне показалось, будто что-то не так, перед самым чаем, когда появился этот итальянец.

– Итальянец?

– Доктор Карелли, сэр.

– Он появился неожиданно?

– Да, сэр. Он друг миссис Эмори, и мисс Эмори пригласила его остаться на обед. Но если хотите знать мое мнение, сэр...

– Разумеется, продолжайте, пожалуйста, – подбодрил его Пуаро, потому что дворецкий неожиданно замолчал.

– Надеюсь, вы понимаете, сэр, не в моих правилах сплетничать о том, что происходит в доме, но сейчас, когда сэр Клод...

Он снова умолк.

– Я вас понимаю, – сочувственно произнес Пуаро. – Вы наверняка были к нему привязаны. – Тредвелл согласно кивнул. – Сэр Клод пригласил меня, чтобы сообщить нечто важное. И теперь вы должны рассказать все, что вам известно, потому что он мертв.

– Видимо, так... – вздохнул Тредвелл и заговорил: – Когда мисс Эмори пригласила итальянца к обеду, мне показалось, будто миссис Эмори это неприятно. Я видел, какое у нее стало лицо.

– А вам доктор Карелли понравился или нет?

– Доктор Карелли, сэр, не принадлежит к нашему кругу, – несколько заносчиво отозвался дворецкий.

Пуаро не совсем понял, что он имеет в виду, и вопросительно взглянул на Гастингса, но тот только улыбнулся и отвел глаза. Дворецкий остался совершенно серьезен.

– Иными словами, в появлении доктора Карелли вы усмотрели нечто странное?

– Безусловно, сэр. В его появлении все было странно. Потом, почти сразу, что-то произошло, хозяин велел запереть двери и выслать за вами машину. Миссис Эмори за этот вечер просто вся извелась. Она даже ушла из-за стола. Мистер Ричард очень расстроился.

– Вот как! Ушла из-за стола? Не сюда ли она ушла?

– Именно сюда, сэр, – ответил Тредвелл.

Пуаро снова осмотрел комнату. Взгляд его остановился на сумочке, забытой Люсией.

– Кто-то из дам оставил сумочку, – сказал он, взяв ее в руки.

Тредвелл подошел поближе.

– Это сумочка миссис Эмори, – твердо сказал он.

– Да, – кивнул и Гастингс. – Я видел, как она положила ее на стол, а потом вышла из комнаты.

– Положила, а потом вышла, – задумчиво повторил Пуаро. – Забавно.

Он положил сумочку на диван и нахмурился.

– Что касается запертых дверей, сэр, – продолжил Тредвелл, решив, что пауза затянулась. – Хозяин сказал...

– Да, да, да. Вы непременно об этом расскажете, – перебил его Пуаро. – Но сначала пройдемте сюда, – сказал он, показывая на дверь, которая вела в переднюю часть дома.

Тредвелл направился к двери, Пуаро следом, а Гастингс с важностью в голосе громко сказал:

– Мне, наверное, лучше остаться здесь.

Пуаро мгновенно оглянулся:

– Нет-нет, пожалуйста, Гастингс, идемте с нами.

– Разве не лучше будет, если...

– Мне нужна ваша помощь, друг мой, – торжественно и серьезно произнес Пуаро.

– О, если так, то конечно...

Все трое вышли. Не прошло и нескольких секунд, как дверь в коридор осторожно приоткрылась, и появилась Люсия. С порога она оглядела комнату – осторожно, будто ожидала кого-то увидеть, потом быстро подошла к круглому столу и взяла чашку с кофе, который так и стоял перед сэром Клодом. Лицо у нее помрачнело и стало словно на несколько лет старше. Люсия застыла, не зная, что делать. Вдруг из кабинета тихо вернулся Пуаро.

– Позвольте, мадам, – сказал он.

Люсия вздрогнула от неожиданности.

Пуаро подошел и спокойно, словно только из вежливости, взял у нее из рук чашку.

– Я... я... зашла за сумочкой, – выдохнула Люсия.

– А-а, ну конечно. Где-то я ее только что видел. Ах да, вот она.

Пуаро подошел к дивану, взял сумочку и протянул Люсии.

– Благодарю вас, – рассеянно произнесла она.

– Не за что, мадам.

Люсия неуверенно улыбнулась и ушла. Пуаро постоял, подумал, снова взял чашку, осмотрел, обнюхал и достал из кармана пузырек. Отлив немного кофе, он завернул крышку, убрал в карман и принялся пересчитывать чашки:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть.

Лоб его пересекла недоуменная складка, но тут же глаза загорелись тем самым светом, который всегда загорался в его глазах в минуты крайнего возбуждения. Пуаро быстро подошел к кабинету, хлопнул дверью, а сам шмыгнул к окну и спрятался за занавеской. Вскоре дверь в коридор снова открылась, и снова в библиотеке появилась Люсия. Она вошла осторожнее, чем в прошлый раз, тревожно огляделась. Подошла к столу, взяла чашку, обвела взглядом комнату.

Взгляд ее остановился на цветке. Люсия подошла и быстро спрятала чашку в цветочный горшок. Все это время она старалась не выпускать из виду обе двери. Потом взяла другую чашку, поставила перед сэром Клодом и быстро направилась к выходу, но дверь вдруг открылась, и на пороге появился Ричард в сопровождении высокого светловолосого человека лет около тридцати с приятным, но, пожалуй, чересчур надменным лицом. В руках у него была медицинская сумка.

– Люсия! – вздрогнув от неожиданности, воскликнул Ричард. – Что ты тут делаешь?

– Я... я забыла сумочку, – ответила она. – Здравствуйте, доктор Грэм. Прошу прощения, – пролепетала Люсия и выскользнула из комнаты.

Пока Ричард изумленно смотрел жене вслед, Пуаро незаметно покинул свое укрытие, сделав вид, будто только что появился из кабинета.

– А-а, мосье Пуаро. Позвольте вам представить. Пуаро, доктор Грэм. Кеннет Грэм.

Отвесив церемонный поклон, доктор направился к неподвижному телу сэра Эмори и склонился над ним под пристальным взглядом Ричарда. Эркюль Пуаро, на которого перестали обращать внимание, двинулся по комнате, снова пересчитывая чашки:

– Раз, два, три, четыре, пять, – бормотал он себе под нос. – Пять!

Глаза его загорелись живым блеском, на губах заиграла одна из самых обаятельных улыбок. Пуаро достал из кармана пузырек, посмотрел на свет и медленно покачал головой.

Доктор Грэм закончил тем временем осмотр.

– Боюсь, – сказал он, – я не могу подписать свидетельство о смерти. Насколько мне известно, в последнее время сэр Клод чувствовал себя прекрасно. Маловероятно, чтобы у него вдруг случился сердечный приступ. Нет-нет, для начала нужно проверить, что он сегодня ел и пил.

– Бог мой, ты что? Что ты такое говоришь? – сказал Ричард, и в голосе его зазвенела тревога. – Он ел и пил то же, что остальные. Предполагать, будто...

– Ничего я не предполагаю, – твердо сказал доктор Грэм. – Я лишь хочу напомнить, что при неожиданной смерти по закону положено проводить дознание. На дознании же коронер непременно поинтересуется причиной смерти. А я не в состоянии ответить на этот вопрос, я не понимаю, отчего он умер. Могу помочь только тем, что договорюсь, чтобы вскрытие провели утром в срочном порядке. Завтра я вернусь и буду все знать.

Доктор быстро направился прочь, Ричард, пытавшийся что-то возразить, последовал за ним. Пуаро склонился над телом человека, чей встревоженный голос он слышал еще несколько часов назад.

– Что же вы хотели сказать мне, друг мой? Я должен это узнать. Что вас насторожило? – бормотал он себе под нос, задумчиво глядя в лицо сэра Клода. – Может быть, вы поняли, кто вор, или что ваша жизнь в опасности? Но так или иначе, вы обратились за помощью к Пуаро. И пусть теперь слишком поздно, я доведу дело до конца.

Задумчиво покачав головой, Пуаро хотел было уйти, но тут появился Тредвелл.

– Капитан Гастингс в своей комнате. Если позволите, я провожу вас в вашу. Они обе рядом, наверху. А еще, поскольку вы с дороги, осмелюсь предложить легкий ужин. Где столовая, я покажу.

Пуаро благодарно кивнул.

– Благодарю вас, Тредвелл, – сказал он. – К сожалению, сначала я вынужден поговорить с мистером Эмори. До тех пор, пока мы не узнаем результатов вскрытия, библиотеку нужно держать на замке. Не могли бы вы проводить меня к нему?

– Разумеется, сэр, – ответил Тредвелл, и они вместе вышли из библиотеки.

ГЛАВА 8

I

На следующее утро, когда Гастингс, хорошо выспавшийся и отдохнувший, спустился к завтраку, в столовой не оказалось ни души. Беспечно расположившись перед накрытым столом, он спросил Тредвелла, где все. Невозмутимый, как всегда, Тредвелл дал полный отчет. Мистер Рейнор спустился рано, а потом пошел разбираться с бумагами сэра Клода, мистер и миссис Эмори позавтракали у себя, мисс Барбара Эмори только выпила чашку кофе и отправилась загорать в сад, где находится и сейчас, а мисс Кэролайн Эмори, сославшись на легкую головную боль, тоже завтракала в спальне, и потому Тредвелл с ней тоже еще не встречался.

– А не попадался ли вам на глаза мосье Пуаро, Тредвелл? – спросил Гастингс и в ответ услышал, что Пуаро поднялся раньше всех и отправился в деревню.

– Насколько я понял мосье, у него там срочное дело.

После обильного завтрака из яичницы с беконом, тостов с колбасой и чашки кофе Гастингс вернулся к себе в свою уютную комнату на втором этаже, откуда открывался прекрасный вид на сад и на загоравшую в шезлонге Барбару Эмори. Зрелище было настолько приятное, что Гастингс им залюбовался и любовался до тех пор, пока Барбара не ушла в дом. Тогда он взялся за «Таймс», просмотрев на всякий случай страницу некрологов, но сообщения о смерти сэра Клода Эмори там еще не успели напечатать.

Бесцельно полистав странички, Гастингс принялся за чтение колонки редактора. Через полчаса его разбудил Пуаро.

– Ах, mon cher[6], так-то вы заняты нашим делом, – хохотнул он.

– Между прочим, Пуаро, я действительно думал о деле, но потом, кажется, задремал.

– Что же в этом плохого, друг мой? – примирительно сказал Пуаро. – Ведь и я, я тоже думал. Но я успел кое-что предпринять и жду с минуты на минуту телефонного звонка, который либо подтвердит мои подозрения, либо нет.

– И что же... вернее, кого вы подозреваете, Пуаро? – заинтересовался Гастингс.

Пуаро выглянул в окно, помолчал и печально сказал:

– Нет, дорогой друг, сейчас я не готов отвечать на такой вопрос, игра только начинается. Скажу лишь, что тут, как на сеансе иллюзиониста, зрителей обманула быстрота рук.

– Ах, Пуаро, – воскликнул Гастингс, – иногда ваша страсть к загадкам попросту раздражает! На мой взгляд, вы просто обязаны сказать мне хотя бы, кого вы подозреваете в краже. В конце концов, тогда и от меня было бы больше пользы...

Легким движением руки Пуаро остановил этот поток возмущений. Его лицо приобрело совершенно невинное выражение, и он задумчиво посмотрел в окно.

– Вы сердитесь лишь потому, что вы в замешательстве, Гастингс. И не понимаете, почему, если у меня уже есть подозреваемый, я не берусь за дело всерьез, так?

– Э-э... да, примерно так, – сознался Гастингс.

– Догадываюсь, как бы вы поступили на моем месте, – самодовольно заявил Пуаро. – Догадываюсь. Но я не люблю двигаться на ощупь, не люблю – как говорите вы, англичане – искать иголку в стоге сена. Я предпочитаю выждать. А вот почему на сей раз я предпочитаю выждать... eh bien, Эркюль Пуаро достаточно умен, чтобы понять, что тут вчера произошло. Достаточно.

– Послушайте, Пуаро! – воскликнул Гастингс. – Знаете, я, кажется, готов заплатить, чтобы хоть раз в жизни увидеть, как вы сядете в лужу. Самомнения у вас на десятерых!

– Не злитесь, дорогой Гастингс, не злитесь, – примирительно сказал Пуаро. – Иногда вы разговариваете со мной так, будто мы злейшие враги. Самомнение – увы! – это оборотная сторона таланта!

При этих словах маленький сыщик вздохнул, до того смешно надув щеки, что Гастингс не выдержал и расхохотался.

– В жизни не встречал такого хвастуна, как вы, Пуаро, – проговорил он.

– А много ли вы встречали гениев? Талант не скроешь, и в первую очередь от себя. Но ближе к делу, друг мой. Должен признаться, я попросил мистера Ричарда Эмори встретиться с нами в двенадцать в библиотеке. Говорю «с нами», ибо рассчитываю на вашу помощь, Гастингс, вы мне очень понадобитесь.

– Всегда рад быть вам полезен, Пуаро, – ответил его преданный друг.

II

В двенадцать часов в библиотеке, откуда еще ночью тело сэра Клода Эмори увезли в морг, Пуаро вместе с Гастингсом беседовали с Ричардом Эмори. Вернее, Гастингс слушал и наблюдал, удобно устроившись на диване, а Пуаро задавал один за одним вопросы, стараясь как можно точнее воспроизвести все события предыдущего вечера. Наконец Ричард, который сидел за столом на месте отца, сказал:

– Кажется, больше мне нечего добавить. Надеюсь, я ответил достаточно подробно?

– Безусловно, мосье Эмори, безусловно, – ответил Пуаро, облокачиваясь на подлокотник кресла. – Теперь у меня есть ясная tableau[7].

Он прикрыл глаза, словно пытаясь лучше представить себе происшедшее.

– Во главе стола сидит ваш отец, сэр Клод. Свет гаснет, раздается стук в дверь... Да, очень драматичная сцена.

– Хорошо, – произнес Ричард, сделав движение встать, – если это все...

– Остался сущий пустяк, – перебил его Пуаро, протягивая руку, словно пытаясь удержать.

Неохотно Ричард снова опустился на стул.

– Что еще?

– Вы еще не рассказали о том, что произошло до того, мосье Эмори.

– До?

– Да, сразу после обеда.

– Ах, сразу!.. Ничего не произошло. Мы вышли из столовой. Отец вместе с секретарем, секретарь – это Эдвард Рейнор, прошли в кабинет. Остальные остались здесь.

Пуаро улыбнулся Ричарду сияющей улыбкой.

– И чем же вы тут занимались?

– О, да просто болтали. И почти все время слушали граммофон.

Пуаро задумчиво помолчал.

– И не произошло ничего особенного?

– Абсолютно ничего, – поспешно ответил Ричард.

Пристально глядя в лицо собеседнику, Пуаро спросил:

– Когда принесли кофе?

– После обеда.

Пуаро покрутил пальцами в воздухе.

– Как его подали? Кто разливал? Раздал ли дворецкий чашки или поставил на стол?

– Не помню точно, – сказал Ричард.

Пуаро тихо вздохнул и снова задумался.

– Кофе пили все? – спросил он.

– Да, думаю, да. Кроме Рейнора. Он кофе не пьет.

– А сэру Клоду кофе отнесли в кабинет?

– Кажется, да, – раздраженно ответил Ричард. – Это что, действительно так важно?

Пуаро поднял обе руки в извиняющемся жесте.

– Прошу прощения. Я просто пытаюсь восстановить картину. В конце концов, мы ведь все заинтересованы в том, чтобы вернуть пропавший листок, не так ли?

– Наверное, – угрюмо проговорил Ричард, но, взглянув на Пуаро, у которого брови при этих словах взлетели вверх, поспешно произнес: – Разумеется, разумеется, заинтересованы!

Пуаро отвел глаза в сторону.

– Хорошо. А теперь скажите мне, когда именно сэр Клод вышел из кабинета?

– Когда они обнаружили, что дверь заперта.

– Они?

– Да. Рейнор и кто-то еще.

– Могу ли я узнать, кто первый захотел уйти?

– Моя жена. Она весь вечер себя неважно чувствовала, – сказал Ричард.

– Бедняжка, – голос Пуаро был полон искреннего сочувствия. – Надеюсь, сегодня ей лучше? Попозже я непременно задам несколько вопросов и ей.

– Боюсь, это невозможно, – сказал Ричард. – Моя жена не в состоянии встретиться с вами, а тем более отвечать на вопросы. В конце концов, она рассказала бы вам то же самое, что и я.

– Возможно, возможно, – закивал Пуаро. – Однако женщины, мосье Эмори, зачастую намного наблюдательнее мужчин. Возможно, в таком случае я могу поговорить с мисс Эмори?

– Мисс Эмори слегла, – поспешно сказал Ричард. – Смерть отца оказалась для нее слишком тяжелым ударом.

– Понимаю, – задумчиво отозвался Пуаро.

Наступило молчание. Ричард явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он резко поднялся и подошел к окну.

– Пора проветрить, – сказал он. – Здесь очень жарко.

– Англичане все одинаковы, – Пуаро улыбнулся. – Вам всегда хочется все проветрить, будто мало ветра на улице. Непременно нужно, чтобы он гулял еще и по дому.

– Надеюсь, это не означает, что вы возражаете?

– Я? Нет, что вы, конечно нет. Я уже приспособился к здешним привычкам. Меня давно самого принимают за англичанина. – Сидевший в стороне на диване Гастингс при этом не удержался от улыбки. – Кстати, прошу прощения, разве окно не заперто?

– Заперто, – отозвался Ричард. – Но отцовские ключи у меня.

С этими словами он достал из кармана связку ключей, отомкнул замок и широко распахнул окно.

Пуаро пересел на табурет подальше от свежего воздуха и зябко повел плечами, а Ричард встал возле окна, набрав полную грудь свежего воздуха, глядя в сад. Потом, очевидно приняв для себя какое-то решение, подошел к Пуаро.

– Мосье Пуаро, – проговорил он. – Не буду ходить вокруг да около. Мне известно, что моя жена попросила вас остаться, но вчера был тяжелый день, у нее была истерика, и она не понимала, что делает. За то, что здесь происходит, отвечаю я, а я честно вам скажу: мне наплевать, кто взял этот листок. Отец был человек не бедный. Последнее его открытие стоит, конечно, немало, но мне хватит и того, что есть, и я не стану притворяться, будто я очень заинтересован в поимке вора. В мире хватает взрывчатки и без этого открытия.

– Понятно, – задумчиво пробормотал себе под нос Пуаро.

– Иными словами, я думаю, – продолжал Ричард, – что лучше оставить все как есть.

Брови Пуаро взлетели вверх, изобразив крайнее изумление.

– Вы хотите, чтобы я уехал? – спросил он. – Чтобы я прекратил расследование?

– Да, вот именно. – Ричард Эмори старался не смотреть в лицо Пуаро.

– Но, – настойчиво сказал детектив, – кто бы ни украл этот листок, ведь он наверняка сделал это не для того, чтобы его выбросить, не так ли?

– Конечно, – согласился Ричард и отвернулся от Пуаро. – Тем не менее...

Медленно и серьезно Пуаро произнес:

– Вы не можете не понимать, что... как бы это сказать... на вашу семью ляжет позорное пятно.

– Позорное пятно? – вскинулся Ричард.

– Пятеро, – сказал Пуаро, – всего пятеро человек имели возможность выкрасть конверт. И до тех пор, пока не станет известно, кто вор, подозрение будет лежать на всех.

При этих словах в библиотеку вошел Тредвелл.

– Я... Но я... – выдавил из себя Ричард и замолчал.

– Прошу прощения, сэр, – сказал дворецкий, обращаясь к Эмори. – Прибыл доктор Грэм, и он хочет вас видеть.

– Сейчас иду, – отозвался Ричард и, обрадовавшись возможности прервать неприятный разговор, быстро направился к двери. Однако в дверях повернулся и сухо попрощался: – Прошу прощения, мосье Пуаро.

Когда дверь за ними закрылась, Гастингс взволнованно вскочил с дивана.

– Послушайте, Пуаро! – воскликнул он. – Неужели вы не понимаете, его отравили!

– Что, дорогой мой, как вы сказали?

– Конечно! Отравили! – торжествующе повторил Гастингс и энергично затряс головой.

ГЛАВА 9

Пуаро прищурился.

– Потрясающе, как вы догадались, дорогой Гастингс? Какой острый блестящий ум! Какой стремительный вывод!

– Послушайте, Пуаро, – обиделся Гастингс, – что это за тон? Не хотите же вы сказать, что старик умер от сердечного приступа? Мысль об убийстве напрашивается сама собой. Правда, Ричард Эмори так этого и не понял – вот у кого весьма средние умственные способности. Он до сих пор ничего не понял.

– Вы так думаете, друг мой?

– Конечно. Я наблюдал за ним вчера, когда доктор Грэм отказался выдать свидетельство о смерти и настаивал на вскрытии.

Пуаро тихонько вздохнул.

– Да, да, – примирительно сказал он. – Но сейчас доктор Грэм приехал как раз с тем, чтобы сообщить результаты. И через несколько минут мы узнаем, кто прав.

Он хотел было добавить что-то еще, но замолчал, отошел к камину и поправил вазу с бумажками. Гастингс снисходительно улыбнулся.

– Послушайте, Пуаро, аккуратность у вас стала просто маниакальной.

– Вас это раздражает? – спросил Пуаро, критически оглядывая результат.

Гастингс хмыкнул.

– Разумеется, нет.

Пуаро поднял палец.

– Гастингс! – сказал он, качая им в такт словам. – Запомните, симметрия должна быть во всем. А также порядок и аккуратность, и особенно в этом нуждаются маленькие серые клеточки.

– Вы опять! Ну нет, только не про маленькие серые клеточки! – взмолился Гастингс. – Скажите лучше сразу, к какому выводу они вас привели на этот раз.

Пуаро удобно устроился на диване и, по-кошачьи прищурив свои зеленые глаза, посмотрел на приятеля.

– Если бы вы наконец последовали моему примеру и попытались привести в порядок, а также в действие те, что есть у вас, то, возможно, и вам все давно стало было бы понятно. Как мне, – самодовольно добавил он. – Но если хотите, – великодушно предложил Пуаро, – в ожидании доктора я готов послушать, к каким выводам пришли вы, друг мой.

– Во-первых, – охотно откликнулся Гастингс, – ключ, который вы нашли под стулом секретаря, с самого начала показался мне очень подозрительным.

– Неужели?

– Безусловно, – кивнул Гастингс. – Даже в высшей степени подозрительным. Но в целом я склоняюсь к мысли, что преступление совершил итальянец.

– Ах вот как! – пробормотал Пуаро. – Загадочный доктор Карелли.

– Вот именно, загадочный, – подтвердил Гастингс. – Это слово подходит к нему как нельзя более. Что ему здесь понадобилось, в глухой английской деревне? Я вам отвечу. Он охотился за расчетами сэра Клода. Он наверняка работает на иностранную разведку. Вы понимаете, что это означает.

– Конечно, дорогой мой, – улыбнулся в ответ Пуаро. – В конце концов, я тоже иногда посещаю кинематограф.

– Если вскрытие подтвердит, что сэр Клод действительно был отравлен, Карелли становится подозреваемым номер один. Вспомните Борджиа. Яд вполне в духе итальянцев. Как бы он не сбежал!

– Никуда он не побежит, мой друг, – покачал головой Пуаро.

– Откуда, господи боже, у вас такая уверенность? – изумился Гастингс.

Пуаро откинулся в кресле и знакомым жестом сложил кончики пальцев.

– Разумеется, я не могу все знать, – сказал он. – И не могу быть уверенным. Но я так думаю.

– Почему?

– Как вы считаете, дорогой коллега, где сейчас находится украденный листок? – ответил вопросом на вопрос Пуаро.

– Откуда же мне знать?

Пуаро помолчал, словно предоставляя Гастингсу возможность самому найти ответ, и, не вытерпев, великодушно предложил:

– Подумайте, друг мой. Соберитесь с мыслями. Разложите по полочкам. Наведите порядок. В порядке секрет успеха.

В ответ Гастингс озадаченно потряс головой.

– В доме есть только одно место, где он может быть, – подсказал детектив.

– Да ради всего святого, где же оно? – вопросил Гастингс, и в голосе его послышалось явное страдание.

– Разумеется, в этой комнате, – торжествующе заявил Пуаро, улыбнувшись, будто Чеширский кот.

– Бог мой, что вы хотите этим сказать?

– Давайте, Гастингс, вернемся к фактам. Со слов доброго старого Тредвелла мы знаем, что сэр Клод предпринял все меры предосторожности, чтобы листок нельзя было вынести отсюда. Следовательно, когда он сообщил гостям о своем небольшом сюрпризе, то есть о том, что их ждет, листок еще оставался у вора. Что, по-вашему, вор должен был сделать в такой ситуации? Узнав о нашем приезде, он вряд ли рискнул бы оставить его у себя. Оставались два выхода. Либо вернуть его так, как предложил сэр Клод, либо под покровом темноты попытаться спрятать его за одну минуту. Коли он не сделал первого, то, значит, сделал второе. Voilà![8] Видите, Гастингс, все просто.

– Господи, Пуаро, – Гастингс пришел в необыкновенное волнение. – Наверное, вы правы.

Он вскочил и подошел к письменному столу.

– Вижу, что моя мысль вам пришлась по душе. Но в доме есть человек, которому найти здесь украденный листок гораздо легче, чем нам.

– Кто это?

Пуаро энергично подкрутил усы.

– Да тот, кто спрятал его, parbleu![9] – воскликнул он, сопроводив свои слова жестом фокусника, который вынул из шляпы кролика.

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, – терпеливо пояснил Пуаро, – что рано или поздно вор попытается забрать добычу. И потому один из нас должен все время находиться здесь.

В это мгновение кто-то тихо и осторожно взялся за ручку двери. Пуаро замолчал и, махнув рукой Гастингсу, вместе с ним укрылся за граммофоном.

ГЛАВА 10

Дверь открылась, и в комнату крадучись вошла Барбара Эмори. Она взяла стул у стены, подставила к шкафу и достала ящик с лекарствами. Неожиданно Гастингс чихнул. Барбара вздрогнула и уронила ящик.

– О, – Барбара явно пришла в смятение, – я не заметила, что здесь кто-то есть.

Гастингс ринулся вперед, поднял ящик и передал Пуаро.

– Позвольте мне, мадемуазель, – сказал маленький сыщик. – Этот ящик слишком тяжелый для ваших ручек.

Он поставил ящик на стол.

– Вы храните здесь какую-то свою коллекцию, мадемуазель? Птичьи яйца? Или, быть может, ракушки?

– Не хочется вас разочаровывать, мосье Пуаро, – с нервным смешком отвечала Барбара, – но здесь вещи куда более прозаичные. Порошки и пилюли.

– У вас такой здоровый вид, мадемуазель, что вам вряд ли нужна вся эта чепуха.

– Мне не нужна, – согласилась Барбара. – А Люсии нужна. У нее с утра ужасно болит голова.

– La pauvre dame[10], – посочувствовал Пуаро, и в голосе у него было искреннее сочувствие. – Так это она попросила вас принести лекарства?

– Да, – сказала Барбара. – Я уже дала ей аспирин, но аспирин не помог, и она попросила что-нибудь посильнее. Я решила отнести ей весь ящик... И уже отнесла бы, если бы не вы.

– Если бы не мы... – задумчиво повторил Пуаро, опершись о ящик. – А что изменилось здесь из-за нашего присутствия, мадемуазель?

– Вы и сами видите. Во-первых, этот ящик еще здесь, – фыркнула Барбара. – И наша тетушка, например, раскудахталась, как старая курица! А Ричард! Чертов зануда! Толку от него! Когда женщина больна, толку от мужчин вообще не дождешься.

Пуаро понимающе кивнул.

– Конечно, конечно. – Он еще раз кивнул в знак согласия, провел пальцем по жестяной крышке и бегло взглянул себе на руки. – Должен сказать, мадемуазель, вам очень повезло со слугами, – прокашлявшись, вдруг сказал он без всякого перехода.

– Со слугами? – удивилась Барбара.

Пуаро показал на крышку:

– Смотрите. Ни пылинки. Каждый раз забираться на стул, чтобы вытереть пыль там, где никто не видит... Не в каждом доме такие старательные слуги.

– Действительно, – согласилась Барбара. – Вчера и я этому удивилась.

– Так вы снимали ящик вчера?

– Да, после обеда. Здесь лекарства, которые когда-то сложила для отправки в больницу моя сестра.

– Что ж, давайте-ка и мы на них посмотрим, – сказал Пуаро и начал вынимать из ящика пузырьки и склянки, прочитывая этикетки, а брови его удивленно взлетали вверх. – Стрихнин... атропин... Прелестная коллекция, мадемуазель, прелестная. Ого! Гиосцин, и эта склянка почти пустая!

– Что? – ахнула Барбара. – Как пустая? Вчера всё тут было полное, все скляночки. Я точно помню.

– Voilà! – Пуаро поднял склянку и снова положил на место. – Любопытно. Очень любопытно. Рассказывайте, рассказывайте... Как вы их назвали? Скляночки?.. Скляночки вчера были полные? А где именно они были и кто их видел, мадемуазель?

– Ну-у, когда я сняла ящик, я поставила его на стол... Потом пришел доктор Карелли. Он тоже заглянул в ящик и объяснил, что это за лекарства, потом...

Барбара замолчала, потому что открылась дверь и вошла Люсия. При свете дня ее бледное, гордое лицо казалось измученным, в уголках рта залегли горькие складки. Барбара кинулась к ней.

– Дорогая моя, тебе не нужно было вставать. Я сейчас бы принесла лекарство.

– Мне уже лучше, голова почти не болит, – сказала Люсия, не сводя глаз с лица Пуаро. – Я спустилась, потому что мне нужно поговорить с вами, мосье.

– Но, милая моя, тебе, наверное, лучше...

– Барбара, пожалуйста...

– Как хочешь, тебе виднее

Барбара направилась прочь из комнаты, а Гастингс ринулся вперед, чтобы распахнуть перед ней дверь. Люсия опустилась на стул.

– Мосье Пуаро... – неуверенно начала она и замолчала.

– Я весь к вашим услугам, мадам, – вежливо отозвался сыщик.

– Мосье Пуаро, – снова сказала Люсия, и голос у нее задрожал, – вчера вечером я обратилась к вам с просьбой. Я просила вас остаться в доме... Я просила. Но сегодня я поняла, что ошиблась.

– Вы уверены, мадам? – спокойно спросил Пуаро.

– Вполне. Вчера я переволновалась, перенервничала. Я благодарна вам за то, что вы взялись за дело, но теперь я прошу вас уехать.

– Да? C'est comme ça![11] – себе под нос пробормотал Пуаро. Вслух же сказал только: – Понимаю, мадам.

– Значит, мы договорились? – Люсия поднялась.

– Не совсем, мадам, – Пуаро подошел ближе. – Если вы помните, вчера вы выразили сомнение в том, что ваш свекор умер естественной смертью.

– Я была вне себя, – сказала Люсия. – И не отдавала себе отчета в том, что говорю.

– Значит, теперь у вас нет таких подозрений?

– Ни малейших, – твердо ответила она.

Пуаро приподнял брови и молча смотрел на Люсию.

– Почему вы так смотрите на меня, мосье Пуаро? – с тревогой спросила молодая женщина.

– Потому, мадам, что иногда трудно заставить пса взять след. Но если он его взял, то уж пойдет по следу во что бы то ни стало. Если он хороший пес. А я, мадам, не просто хороший, лучше меня не бывает.

Люсия пришла в страшное волнение:

– Нет! Вы должны уехать! Умоляю вас, ведь это я ваша нанимательница. Вы не понимаете, сколько горя вы можете принести, если останетесь!

– Горя? – переспросил Пуаро. – Лично вам, мадам?

– Всем нам, мосье Пуаро. Я больше ничего не могу сказать, только прошу поверить мне на слово. Я ведь поверила вам сразу, едва вас увидела. Пожалуйста...

Она замолчала, потому что открылась дверь и вошли Ричард и доктор Грэм. Вид у Ричарда был встревоженный.

– Люсия! – воскликнул он от неожиданности, увидев жену.

– Что случилось, Ричард? – Она взволнованно бросилась к мужу. – Что произошло? Я ведь вижу: что-то произошло? Что?

– Ничего страшного, дорогая, – попытался он успокоить жену. – Пожалуйста, оставь нас на минутку одних.

Люсия не сводила с него испуганных глаз.

– Но я...

Она не закончила фразы, потому что Ричард твердо подвел ее к выходу и открыл дверь.

– Пожалуйста, – настойчиво повторил он.

Повернувшись в последний раз, Люсия бросила на него взгляд, и в глазах ее был страх.

ГЛАВА 11

Доктор Грэм положил на кофейный столик свою сумку и сел на диван.

– Боюсь, мосье Пуаро, дела наши плохи.

– Плохи? Значит ли это, что вам удалось установить истинную причину смерти сэра Клода?

– Удалось. Сэр Клод умер от отравления каким-то сильным ядом растительного происхождения, – сказал доктор Грэм.

– Например, гиосцином? – позволил себе предположить Пуаро, поднимая ящик с лекарствами.

– Не «например, гиосцином», а именно гиосцином, – произнес доктор Грэм, несколько изумленный проницательностью детектива.

Пуаро отошел в сторонку, поставил ящик на стол возле граммофона и склонился над ним. Любопытствуя, Гастингс подошел поближе, а Ричард Эмори присел на диван рядом с доктором.

– Что все это значит? – спросил он.

– Во-первых, это значит, что нужно вызвать полицию, – ответил доктор Грэм.

– Боже мой! – ужаснулся Ричард. – Это невозможно. Постарайся как-нибудь это замять.

Доктор Грэм внимательно посмотрел на приятеля и заговорил, медленно и осторожно подбирая слова.

– Дорогой Ричард, – сказал он. – Поверь, мне и самому очень тяжело, и я, как никто, сочувствую твоему горю. Все это ужасно, и особенно потому, что при сложившихся обстоятельствах самоубийство исключено.

Ричард ответил не сразу.

– Ты хочешь сказать, отца убили? – дрогнувшим голосом спросил он.

Доктор Грэм не ответил и лишь молча кивнул головой.

– Убийство! – воскликнул Ричард. – Ради всего святого, что же теперь будет?

Доктор Грэм торопливо, стараясь говорить исключительно деловым тоном, сказал:

– Мне придется известить коронера. Дознание назначат, скорее всего, на завтра.

– Ты... Ты хочешь сказать, делом займется полиция? Неужели ничего нельзя сделать?

– Нет. И ты должен меня понять, Ричард.

– Но почему, почему ты не предупредил...

Ричард был в отчаянии.

– Ричард, послушай. Возьми себя в руки. Ты не можешь не понимать: то, что я сделал, – мой долг, – перебил его доктор Грэм. – В конце концов, чем быстрее полиция возьмется за расследование, тем лучше.

– Боже мой! – воскликнул Ричард.

– Ричард, я все понимаю. Поверь, понимаю. Для тебя это ужасный удар. Но мне нужно еще кое о чем тебя спросить. Ты сейчас способен отвечать?

Доктор Грэм старался теперь говорить как можно мягче и спокойнее.

Ричард сделал над собой усилие.

– Что ты хочешь узнать?

– Во-первых, – сказал доктор Грэм, – я хочу знать, что твой отец вчера ел и пил?

– Дай подумать. То же, что и все. Суп, жареную камбалу, котлеты, фруктовый салат.

– Что он пил?

На мгновение Ричард задумался.

– Они с теткой пили бургундское. Рейнор, кажется, тоже. Я виски с содовой. Доктор Карелли... да, доктор пил белое вино.

– А-а, этот загадочный доктор Карелли, – пробормотал Грэм. – Прости, Ричард, но ты хорошо знаешь этого человека?

Гастингс, чтобы лучше услышать ответ, подошел поближе.

Ричард сказал:

– Ничего я о нем не знаю. До вчерашнего дня я вообще не знал о его существовании.

– Но ведь он друг твоей жены, – сказал доктор.

– Возможно.

– Но она-то его знает?

– Послушай, они просто когда-то были знакомы.

Грэм прищелкнул языком и покачал головой.

– Надеюсь, ты попросил его пока не уезжать? – спросил он.

– Разумеется, – Ричард пожал плечами. – Я предупредил, что ему лучше остаться здесь до тех пор, пока не выяснится, куда подевался листок из сейфа. Я даже послал за его вещами в гостиницу.

– Он не спорил?

– Нет, он сразу согласился.

– Гм, – только и сказал доктор Грэм и обежал взглядом комнату. – А комната?.. – спросил он.

Ему ответил Пуаро:

– Комната была заперта. Тредвелл сам запер обе двери и отдал ключи мне. Здесь все как было вчера, только стулья сдвинуты.

Взгляд доктора Грэма упал на кофейный столик.

– Это та самая чашка? – спросил он, показывая рукой на чашку, которая стояла перед местом, где сидел сэр Клод.

Он поднял ее и понюхал.

– Ричард, – повторил он вопрос, – твой отец пил из этой чашки? Я должен ее забрать. Нужно проверить на яд.

И он открыл свою сумку.

Ричард вскочил.

– Не думаешь же ты... – начал было он и умолк.

– Маловероятно, – сказал доктор Грэм, – что сэра Клода кто-то мог отравить во время обеда. И очень даже вероятно, что яд подлили в кофе.

Ричард вскочил и шагнул к доктору.

– Я... я... – попытался было сказать он, но замолчал, в отчаянии махнул рукой и шагнул в сад прямо через французское окно.

Доктор Грэм достал из сумки небольшую коробку и тщательно упаковал чашку.

– Отвратительное дело, – сказал он. – На месте Ричарда я тоже пришел бы в ужас. Газеты непременно раздуют историю из знакомства леди Эмори с этим итальянцем. А грязь прилипает, мосье Пуаро. Грязь прилипает. Бедняжка Люсия. Она наверняка ни при чем. Скорее всего, он действительно просто случайный знакомый и вел себя прилично. Иностранцы, когда им что-нибудь нужно, бывают чертовски сообразительны. Разумеется, мне не следует высказывать вслух предположения, но ведь ничего другого и быть не могло.

– Вина итальянца кажется вам очевидной, не так ли? – спросил Пуаро, обменявшись взглядами с Гастингсом.

Доктор Грэм пожал плечами:

– Что тут думать? Сэр Клод сделал важное открытие. В его доме вдруг появился человек, которого толком никто не знает. Иностранец. Итальянец. Яд...

– Да! Новый Борджиа, – воскликнул Пуаро.

– Простите?

– Ничего, ничего.

Доктор Грэм закрыл сумку и собрался уходить.

– Пожалуй, мне пора.

– До свидания, мосье доктор, – сказал Пуаро и пожал протянутую руку.

В дверях доктор Грэм задержался и обернулся.

– До свидания, мосье Пуаро. Надеюсь, вы возьмете на себя труд проследить, чтобы до приезда полиции никто ничего здесь не трогал? Это очень важно.

– Не беспокойтесь. Все понимаю и прослежу.

Когда дверь за ним закрылась, Гастингс сухо сказал:

– Не хотелось бы мне здесь заболеть, Пуаро. Во-первых, по дому гуляет отравитель, а во-вторых, что-то я не очень доверяю этому молодому человеку.

Пуаро насмешливо взглянул на друга, который с мрачным видом уставился на кофейный столик.

– Надеюсь, у нас будет возможность попасть домой раньше, чем кто-то здесь успеет подхватить простуду.

Он подошел к камину и нажал на кнопку звонка.

– А теперь, дорогой Гастингс, за работу.

– Что вы собираетесь делать? – спросил тот.

– Мы, я имею в виду нас с вами, собираемся побеседовать с Чезаре Борджиа.

И лукаво подмигнул капитану.

Вошел Тредвелл.

– Вы звонили, сэр?

– Да, Тредвелл. Не будете ли вы любезны попросить доктора Карелли спуститься к нам?

– Разумеется, сэр.

Тредвелл ушел, а Пуаро подошел к столу, где стояли лекарства.

– Думаю, будет лучше, если мы вернем ящик на место. Главное – порядок и аккуратность.

Пуаро вручил ящик Гастингсу, а сам взобрался на стул.

– Вечная страсть к симметрии и порядку. Но ей-богу же, Пуаро, на этот раз, чтобы убрать ящик, у вас есть еще кое-какие причины, – проворчал Гастингс.

– Что вы имеете в виду, друг мой? – спросил Пуаро.

– Я-то все понял. Вы просто не хотите заранее пугать этого Карелли. В конце концов, кто вчера заглядывал в ящик? Разумеется, не он один, но и он тоже. Так что если Карелли увидит снятый ящик, он может насторожиться, ведь так, Пуаро?

Пуаро потрепал Гастингса по макушке.

– До чего вы проницательны, друг мой Гастингс, – сказал он и водрузил ящик на место.

– Я слишком хорошо вас знаю. И нечего передо мной притворяться.

Пуаро провел пальцем по краю шкафа, и в лицо Гастингсу полетела пыль.

– А вот это мне и было нужно! – брезгливо поморщившись, весело воскликнул Пуаро. – Кажется, я поторопился хвалить прислугу. Сколько пыли! Надо бы протереть тут всё мокрой тряпкой.

– Вы же не горничная, Пуаро, – рассмеялся Гастингс.

– К сожалению, нет, – печально промолвил Пуаро. – Я всего-навсего сыщик.

– Ну, на шкафу-то искать как раз нечего, так что спускайтесь.

– Раз вы говорите – нечего...

Пуаро не договорил и вдруг словно окаменел.

– Что такое? – нетерпеливо вопросил Гастингс. – Спускайтесь же, Пуаро. Доктор Карелли может войти в любую минуту. Вы же не хотите, чтобы он застал вас на стуле?

– Вы правы, мой друг, – согласился Пуаро и медленно спустился на пол. Вид у него при этом был чрезвычайно торжественный.

– Что, черт возьми, произошло? – взорвался Гастингс.

– Мне пришла в голову одна мысль, – ответил маленький детектив, рассеянно глядя в пространство.

– Какая мысль?

– Пыль, Гастингс. Пыль, – сказал Пуаро, и голос его прозвучал очень странно.

Открылась дверь, и в библиотеку вошел доктор Карелли. Церемонно раскланявшись с Пуаро, он заговорил по-французски:

– Ah, Monsieur Poirot, vous voulez me questionner?[12]

Вежливый Пуаро ответил по-итальянски:

– Si, signor dottore, si lei permette[13].

– Ah, lei parla Italiano?[14]

– Si, ma preffero parlare in Francese[15].

– Alors, qu'est-ce que vous voulez me demander?[16]

– Послушайте, – раздраженно перебил их Гастингс. – О чем, черт возьми, вы говорите?

– Наш бедный Гастингс не владеет иностранными языками, – улыбнулся Пуаро. – Я и забыл. Что ж, давайте перейдем на английский.

– Прошу прощения. Разумеется, – дружелюбно согласился Карелли. – Очень рад, что вы пригласили меня, мосье Пуаро. Я уже и сам хотел просить о беседе.

– В самом деле? – Пуаро жестом пригласил доктора сесть.

Карелли сел на стул, сам маленький детектив удобно устроился в кресле, Гастингс развалился на диване.

– Да, – продолжал доктор. – Дело в том, что в Лондоне у меня остались весьма срочные дела.

– Вот как, – сказал Пуаро.

– Да, именно. Вчера я оказался в безвыходном положении. Исчез очень важный документ. Я был единственный посторонний в доме. Разумеется, я не только решил остаться и позволить себя обыскать, я настаивал, чтобы меня обыскали. Как человек чести, я просто не мог поступить иначе.

– Понимаю, – согласно кивнул Пуаро. – Что же изменилось сегодня?

– Сегодня другое дело, – ответил Карелли. – Как я уже сказал, в Лондоне у меня срочные дела.

– И вы хотели бы уехать?

– Именно.

– Что ж, звучит вполне разумно, – произнес Пуаро. – Согласны, Гастингс?

Гастингс ничего не сказал, но всем видом своим дал понять, что не видит в этой просьбе ничего разумного.

– Надеюсь, одного вашего слова будет достаточно, чтобы Ричард Эмори позволил мне покинуть дом, – продолжал Карелли. – Я не хотел бы никаких неприятностей.

– Всегда к вашим услугам, мосье доктор, – кивнул Пуаро. – Но не могли бы вы сначала помочь мне прояснить некоторые детали?

– Буду счастлив, – ответил Карелли.

Пуаро на минуту задумался.

– Скажите, вы давно дружны с мадам Эмори? – спросил он.

– Мы очень старые друзья, – сказал Карелли и вздохнул. – Я очень обрадовался, когда неожиданно встретил ее здесь, в этой глухой деревне.

– Неожиданно? – переспросил Пуаро.

– Совершенно неожиданно, – ответил Карелли, метнув на него быстрый взгляд.

– Совершенно неожиданно, – повторил Пуаро. – Как странно!

Повисло несколько натянутое молчание, доктор пристально посмотрел на Пуаро, но промолчал.

– Скажите, а вы никогда не интересовались последними научными достижениями? – продолжал задавать вопросы Пуаро.

– Разумеется, интересовался. Всегда. Я врач.

– Конечно. Но врачи, как правило, интересуются только открытиями в своей области. Новыми вакцинами, микробами, излучениями и так далее, это понятно. Но, скажем, взрывчатые вещества врачу ни к чему, не так ли?

– В науке интересно все, – не согласился доктор Карелли. – Любое открытие означает еще одну победу человеческого разума над природой. Как бы она ни сопротивлялась, человек все равно раскрывает ее тайны.

В знак согласия Пуаро кивнул.

– Говорите вы замечательно. Очень романтично. Но вот мой друг Гастингс указал мне недавно на то, что я всего лишь навсего скромный сыщик и все оцениваю исключительно с практической точки зрения. Меня интересует другое: открытие сэра Клода наверняка стоит немалых денег, не так ли?

– Возможно, – высокомерно пожал плечами Карелли. – Об этом я не задумывался.

– По-видимому, вы человек высоких идеалов. И кроме того, состоятельный. Путешествия – дорогое удовольствие.

– Хочется лучше знать мир, в котором живешь, – сухо сказал доктор.

– Конечно, – согласился Пуаро. – И людей, которые его населяют. Люди – странные существа, а некоторые люди – особенно. Взять, к примеру, нашего вора, до чего он странный.

– Согласен, – кивнул Карелли – в высшей степени странный.

– Он у нас не только вор, но и шантажист.

– Что значит шантажист? – насторожился Карелли.

– Шантажист – это человек, который занимается шантажом, – пожал плечами Пуаро.

Возникла неловкая пауза.

– Но мы удалились от главной темы, – вновь заговорил Пуаро, – от смерти сэра Клода Эмори.

– От смерти сэра Клода? Почему это у нас стало главной темой?

– Ах, ну да, – спохватился Пуаро. – Вы ведь еще не знаете. Мне очень жаль, но сэр Клод умер отнюдь не от сердечного приступа. Он умер от яда.

Говоря это, он не спускал пристального взгляда с итальянца, стараясь не упустить ни одного самого незаметного движения.

– Понятно, – только и сказал Карелли, одобрительно кивнув головой.

– Вы нисколько не удивлены? – спросил Пуаро.

– Честно говоря, нет. Я и сам заподозрил это еще вчера.

– Что ж, в таком случае дело приобретает более серьезный оборот. Боюсь, – сказал Пуаро, и голос его приобрел твердость, – вам лучше пока не уезжать, доктор Карелли.

Карелли подался вперед.

– Вы что же, связываете смерть сэра Клода с пропажей бумаги?

– Безусловно, – отвечал Пуаро. – А вы разве нет?

– Вы хотите сказать, что никто в доме, никто, кроме вора, не был заинтересован в смерти главы семьи? Но что означает его смерть почти для всех? Я отвечу, мосье Пуаро. Она означает для них свободу. Свободу и то, о чем вы и сами сейчас упомянули – деньги. Старый Эмори был тиран и во всем том, что не касалось работы, человек ничтожный.

– Вы узнали об этом вчера, мосье доктор? – как бы между прочим спросил Пуаро.

– А что, если так? – отозвался Карелли. – У меня есть глаза. Я смотрю и вижу. Как минимум трое из домашних вполне могли хотеть его смерти. – Карелли поднялся и взглянул на каминные часы. – Впрочем, ко мне это не имеет ни малейшего отношения.

Гастингс заинтересованно подался вперед.

– Очень жаль, я надеялся на вашу помощь, мосье Пуаро.

– Очень жаль, мосье доктор, – сказал Пуаро, – но ничем не могу помочь.

– Я вам еще нужен? – спросил Карелли.

– На данный момент нет.

Доктор Карелли направился к двери.

– Могу еще кое-что вам сказать, мосье Пуаро, – сказал он, глядя прямо в глаза детективу. – Женщина, если ее загоняют в угол, может стать очень опасной.

Пуаро вежливо поклонился. Карелли насмешливо отвесил поклон и вышел.

ГЛАВА 12

Дверь за Карелли закрылась, а Гастингс, потеряв дар речи, продолжал смотреть ему вслед.

– Послушайте, Пуаро, – наконец проговорил он. – Как вы думаете, что он хотел этим сказать?

Пуаро пожал плечами.

– Ничего особенного, пустые слова.

– Нет, Пуаро, – не согласился Гастингс. – По-моему, он на что-то намекал.

– Позвоните, пожалуйста, Тредвеллу, Гастингс, – вместо ответа попросил маленький детектив.

Гастингс нажал на кнопку.

– Что вы собираетесь делать? – не успокоившись, спросил он.

Пуаро, как всегда, слукавил.

– Увидите сами, дорогой друг. Терпение – высшая добродетель.

Тредвелл вошел с привычным вопросом:

– Вы звонили, сэр?

Пуаро улыбнулся своей сияющей улыбкой.

– А-а, Тредвелл! Не соизволите ли вы передать мой нижайший поклон мисс Кэролайн Эмори и попросить уделить мне несколько минут?

– Разумеется, сэр.

– Благодарю вас.

Едва дождавшись, когда дворецкий закроет за собой дверь, Гастингс воскликнул:

– Но, Пуаро, бедная старушка слегла. Ей плохо, зачем ее-то тревожить?

– Мой дорогой Гастингс знает все на свете! Вы уверены в том, что она слегла?

– А-а... разве нет?

Пуаро дружески потрепал его по плечу.

– Именно это я и хочу выяснить.

– Понимаю, конечно... – в растерянности произнес Гастингс. – Но вы разве забыли? Ричард Эмори сказал, что она слегла.

Детектив спокойно посмотрел другу в лицо.

– Гастингс, – проговорил он, – в доме произошло убийство. И как же ведут себя близкие убитого? Лгут! Лгут и лгут. Почему вдруг мадам Эмори ни с того ни с сего решила от меня избавиться? Почему и мосье Эмори тоже решил от меня избавиться? Почему он не захотел, чтобы я встретился с мадемуазель Эмори? Что она может сказать такого, чего я, на его взгляд, не должен узнать? Послушайте, Гастингс, здесь что-то происходит. Не только банальное, подлое убийство. Здесь происходит еще одна драма.

Он говорил бы дальше, но тут появилась мисс Эмори.

– Мосье Пуаро, – начала она, прикрывая за собой дверь, – Тредвелл сказал, вы хотели меня видеть.

– Да, мадемуазель, – с поклоном ответил Пуаро. – Я хотел бы задать вам всего несколько вопросов. Не будете ли вы любезны сесть? – Он помог ей опуститься в кресло. Кэролайн с тревогой посмотрела на сыщика. – Безусловно, я понимаю, что вы выбиты из колеи, и вам нехорошо.

Устроившись за столом напротив мисс Эмори, Пуаро изобразил на лице искреннее сочувствие.

– Не буду скрывать, для меня это был удар, – вздохнула Кэролайн. – Ужасный удар. Но я всегда говорила, что нельзя терять голову ни при каких обстоятельствах. За слугами, знаете ли, нужен глаз. Вы же знаете, что такое слуги, мосье Пуаро, – затараторила она. – Похороны для них развлечение. По-моему, они вообще все больше любят похороны, чем свадьбы. А наш дорогой доктор Грэм... Он такой умный, так умеет помочь. Очень хороший врач и без ума от Барбары. На мой взгляд, Ричард напрасно относится к нему без должного внимания, но... О чем это я? Ах да, о докторе Грэме. Он молод. Но год назад у меня случился неврит, и он с ним быстро справился. Я нечасто болею. Нынешняя молодежь куда болезненней нас. Люсия вчера едва не упала в обморок за обедом, ей пришлось даже выйти из-за стола. Нервы у бедняжки неважные. Но что ожидать от женщины, если у нее в жилах итальянская кровь. Хотя, насколько я помню, когда украли бриллиантовое колье, она отнеслась к этому довольно спокойно...

Мисс Эмори замолчала, переводя дух, и Пуаро, который тем временем достал портсигар и собрался закурить, не преминул воспользоваться паузой:

– У мадам Эмори украли бриллиантовое колье? Когда же это произошло, мадемуазель?

На минуту Кэролайн задумалась.

– Дайте вспомнить. Кажется... Да, конечно! Два месяца назад, как раз примерно в то время, когда Ричард и Клод поссорились.

Пуаро взглянул на свою сигарету.

– Вы позволите мне закурить, мадемуазель? – спросил он и, получив в ответ очаровательную улыбку, полез в карман за спичками. Прикурив сигарету, он вопросительно взглянул на мисс Эмори, но пожилая леди молчала, и Пуаро подсказал: – Кажется, вы заговорили о ссоре.

– Пустяки, – отмахнулась Кэролайн. – Просто Ричард наделал долгов. Но кто, скажите, в молодости не делал долгов? Впрочем, нет, Клод не делал. Клод всегда был очень положительный, даже студентом. Потом, разумеется, он стал тратить очень много, но все на эксперименты. Я ему, знаете ли, даже говорила, что он слишком мало дает Ричарду. Ну и, да, примерно два месяца назад они страшно из-за этого поссорились, к тому же пропало колье, а Люсия еще и отказалась вызывать полицию, и все это было очень некстати. Все было так глупо! А все нервы, нервы!

– Вам действительно не мешает дым, мадемуазель? – спросил Пуаро, показывая на сигарету.

– Ах нет, нисколько, – сказала Кэролайн и с нажимом добавила: – На мой взгляд, джентльмену положено курить.

Сигарета погасла, и Пуаро снова потянулся за спичками, которые лежали на столе.

– А не кажется ли вам, что это несколько необычно? – спросил он как бы между прочим. – Молодые красивые женщины редко спокойно относятся к пропаже украшений.

Он снова прикурил и убрал две обгоревшие спички в коробок, а коробок в карман.

– Да, конечно. Я тогда именно так и подумала, – согласилась мисс Эмори. – Очень необычно. Но Люсия мало интересуется украшениями... Ах, боже мой, что же я все время болтаю о том, что вам-то совершенно не интересно, мосье Пуаро!

– Не скажите, мадемуазель, – успокоил ее маленький сыщик. – Вы рассказываете чрезвычайно интересные вещи. Но ответьте мне вот на какой вопрос: вчера вечером, когда мадам Эмори стало плохо, она поднялась к себе наверх?

– Нет, – ответила Кэролайн. – Она пришла прямо сюда, в эту комнату. Я усадила ее на диван, потом пришел Ричард, и я вернулась в столовую. Эти, знаете ли, молодые люди, мосье Пуаро! Конечно, теперь мужчины не так романтичны, как в мое время. О боже, помню, я была знакома с одним молодым человеком по имени Алоизий Джонс. Мы с ним часто играли в крокет. Бедный глупенький... бедный! Ах, я опять отвлеклась от темы. Я говорила про Ричарда и Люсию. Очень милая пара, вам не кажется, мосье Пуаро? Они познакомились в Италии – на озерах, на прекрасных озерах Италии – в ноябре прошлого года. Они полюбили друг друга с первого взгляда. И через неделю поженились. Она сирота и жила одна-одинешенька. Печально, хотя иногда мне кажется, что для нас это просто счастье. Если бы у нас вдруг оказалась куча родственников-итальянцев, это было бы несколько утомительно, не так ли? В конце концов, вы же знаете, что такое иностранцы! Они... О! – Мисс Эмори смутилась и замолчала. – Прошу прощения, мосье Пуаро, прошу прощения!

– Ничего, ничего, – проворчал Пуаро, искоса взглянув на Гастингса.

– Какая бестактность с моей стороны, – суетливо добавила мисс Эмори. – Я не хотела... Разумеется, вы совсем другое дело. Во время войны про ваших соотечественников говорили «Les braves Belges»[17].

– Пожалуйста, не корите себя, мадемуазель, – поспешил утешить ее Пуаро.

Он помолчал, словно упоминание о войне подсказало ему нечто важное.

– Насколько я понимаю, – сказал он наконец, – да, вот именно... Насколько я понимаю, ящик с лекарствами стоит у вас здесь с войны. И вчера вы его в первый раз открыли, не так ли?

– Да, так. Конечно.

– А как именно это произошло?

Мисс Эмори помолчала.

– Как это произошло? Ах, ну да, конечно. Вспомнила! Я сказала, что мне нужна нюхательная соль, а Барбара сняла ящик, а потом вошли джентльмены, и доктор Карелли испугал меня своими рассказами до полусмерти.

Гастингс наконец заинтересовался разговором.

– Вы хотите сказать, что об этих лекарствах рассказал вам доктор Карелли? Значит ли это, что он их рассматривал?

– Конечно, – кивнула мисс Эмори. – Он достал какую-то пробирочку с самым невинным названием... кажется, бромид – я его принимала от морской болезни – и сказал, что ее содержимого достаточно, чтобы отправить на тот свет двенадцать человек!

– Гиосцина гидробромид? – уточнил Пуаро.

– Простите?

– Доктор Карелли сказал это про препарат, который называется гиосцина гидробромид?

– Да, вот именно, – обрадовалась мисс Эмори. – До чего вы умны! Потом ее взяла Люсия и еще повторила за доктором что-то про сон без сновидений. Знаете, не люблю я современную поэзию. Сплошное уныние. Я всегда говорила, с тех пор, как умер лорд Теннисон, ни одно стихотворение...

– О боже, – вырвалось у Пуаро.

– Прошу прощения?

– Ничего, ничего, я просто вспомнил лорда Теннисона. Но, прошу вас, продолжайте. Что же было дальше?

– Дальше?

– Вы рассказывали про вчерашний вечер. Вы были здесь, в этой комнате...

– Ах да. Да! Барбара решила поставить невероятно вульгарную песенку. То есть, я хотела сказать, поставить пластинку. К счастью, я успела ее остановить.

– Разумеется, – пробормотал Пуаро. – А пробирочка, которую брал в руки доктор, была ли она полная?

– Да, – без колебаний ответила Кэролайн. – Я хорошо это запомнила, потому что, когда он прочел нам эту цитату про сон без сновидений, он поднял ее и сказал, что половины было бы достаточно.

Мисс Эмори поднялась и в волнении заходила по комнате. Пуаро пришлось тоже встать.

– Знаете, мосье Пуаро, мне все же не нравится этот человек. Этот доктор Карелли. Что-то есть в нем такое... какая-то неискренность... какой-то он скользкий. Я, конечно, никогда бы не призналась в этом Люсии, все говорят, он ее друг, но мне он не нравится. Видите ли, Люсия очень доверчивая. По-моему, этот доктор подружился с ней, только чтобы попасть к нам в дом и выкрасть бумагу Клода.

Пуаро взглянул на нее с улыбкой.

– Значит, вы уверены, что ее украл доктор Карелли?

Мисс Эмори с изумлением воззрилась на Пуаро.

– Дорогой мосье Пуаро! Кто же еще мог это сделать? Он здесь единственный посторонний. По вполне понятным причинам мой брат не захотел публично выводить на чистую воду гостя и потому дал ему возможность незаметно вернуть бумагу на место. Думаю, он поступил в высшей степени деликатно. В высшей степени!

– Безусловно, – тактично кивнул Пуаро.

Он дружески положил руку ей на плечо, что мисс Эмори явно пришлось не по душе.

– А теперь, мадемуазель, – сказал он, убирая руку, – мне хотелось бы провести с вашей помощью один небольшой эксперимент. Где вы вчера сидели, когда погас свет?

– Здесь! – Кэролайн показала на диван.

– Тогда не будете ли вы любезны сесть туда еще раз?

Кэролайн подошла к дивану и села.

– А теперь, мадемуазель, попытайтесь напрячь воображение. Прошу вас, закройте глаза.

Мисс Эмори послушно закрыла глаза.

– Благодарю вас. Теперь попытайтесь представить, будто сейчас вчерашний вечер. Гасят свет. Вы ничего не видите, но все слышите. Итак, сосредоточьтесь и устремитесь назад.

Последнюю фразу мисс Эмори восприняла, вероятно, буквально. Она так стремительно откинулась к спинке дивана, что Пуаро вздрогнул.

– Нет, нет, мадемуазель, я имел в виду мысленно. Мысленно устремитесь назад, во вчерашний день. Что вы услышали? Что вы слышали, когда погас свет?

Пуаро говорил так настойчиво и серьезно, что мисс Эмори действительно попыталась сосредоточиться. Она крепко зажмурилась, помолчала и неуверенно произнесла:

– Вздохи. Короткие вздохи. Потом... упал стул, потом что-то звякнуло, что-то, видимо, металлическое...

– Вот такой звук? – спросил Пуаро. Он достал из кармана ключ и бросил на пол.

Ключ упал беззвучно. Мисс Эмори подождала и сказала:

– Ничего не слышу.

– Тогда, может быть, такой?

Пуаро поднял ключ и швырнул его на кофейный столик.

– Да, точь-в-точь такой же звук! Как вчера. Даже странно!

– Прошу вас, мадемуазель, продолжайте!

– Потом голос Люсии, она просила Клода прекратить это. Потом раздался стук в дверь.

– И все? Вы уверены, что это все?

– Да, думаю, да... Хотя погодите! В самом начале был еще один странный звук, словно рвался шелк. Наверное, кто-то зацепился в темноте за что-то платьем, и ткань треснула.

– И как вы думаете, кто же?

– Скорее всего, Люсия. Барбара сидела рядом со мной, так что она вряд ли.

– Любопытно, – сказал Пуаро.

– Теперь действительно все, – заявила мисс Эмори. – Можно мне открыть глаза?

– О да, конечно, мадемуазель... А кто налил сэру Клоду кофе? Вы?

– Нет, кофе налила Люсия.

– Вы не помните, в какой момент это произошло?

– Кажется, сразу после того, как доктор закончил рассказывать о лекарствах.

– Миссис Эмори сама отнесла кофе в кабинет?

Кэролайн задумалась.

– Нет, – наконец решила она.

– Нет? Тогда кто же?

– Не знаю. Не помню... Дайте подумать. Ах да, конечно! Люсия налила кофе для Клода и поставила чашку рядом со своей. Точно! Мистер Рейнор взял ее чашку и понес, а Люсия вернула его уже от двери и сказала, что чашка не та, что было очень глупо, потому что кофе в них был одинаковый, черный, без сахара.

– Значит, это мосье Рейнор отнес кофе в кабинет?

– Да... По крайней мере... О нет, кофе отнес Ричард. Он взял чашку у мистера Рейнора, потому что Барбаре захотелось потанцевать.

– Вот как! Значит, кофе в кабинет отнес мосье Эмори.

– Да, именно так, – подтвердила Кэролайн.

– Ага! – воскликнул Пуаро. – А скажите мне, что до этого момента делал мосье Эмори? Тоже танцевал?

– Нет! Он упаковывал лекарства. Аккуратно складывал обратно в ящик.

– Понятно, понятно. Значит, сэр Клод выпил свой кофе в кабинете?

– Может быть, пригубил. Из кабинета он вышел с чашкой в руках. – Кэролайн задумалась, вспоминая. – Он еще пожаловался на вкус. Сказал, что кофе горький. Но уверяю вас, мосье Пуаро, это был прекрасный кофе. Смесь нескольких хороших сортов. Я всегда заказываю ее в Лондоне, в Военно-морском универмаге. У них, знаете ли, есть хороший отдел на улице Виктории. Недалеко от вокзала. Очень удобно. И я...

Она замолчала, потому что в дверь заглянул Эдвард Рейнор.

– Я помешал? – поинтересовался он. – Прошу прощения. Я хотел поговорить с мосье Пуаро, но могу зайти и попозже.

– Нет, не уходите. Мы с мисс Эмори уже закончили. Боюсь, я вас утомил.

Мисс Эмори поднялась.

– Очень жаль, я не смогла сказать ничего полезного, – извиняющимся тоном произнесла она и направилась к двери.

Поднялся и Пуаро.

– Вы сказали очень много, мадемуазель. Вы даже не представляете себе, до чего много.

И он распахнул перед ней дверь.

ГЛАВА 13

Выпроводив мисс Эмори, Пуаро повернулся к секретарю.

– Итак, мосье Рейнор. Послушаем, с чем вы пришли.

Он жестом пригласил секретаря сесть.

Рейнор сел на стул и честно сказал:

– Мистер Эмори сообщил мне последние новости. О причине смерти сэра Клода. Просто невероятно, мосье.

– Для вас это неожиданность?

– Разумеется. Мне и в голову не пришло бы ждать чего-то подобного.

Пуаро подошел и протянул ключ.

– Вы когда-нибудь уже видели этот ключ, мосье Рейнор?

Секретарь взял ключ, повертел в руках, а Пуаро тем временем внимательно следил за его лицом.

– Очень похоже на ключ от сейфа в кабинете, – с недоумением заключил Рейнор. – Но, насколько я понял со слов мистера Эмори, ключ от сейфа был в той же связке, что остальные ключи.

Он вернул ключ обратно.

– Вы правы, ключ от сейфа, который принадлежал сэру Клоду, лежал у него в кармане. Вы видите дубликат, – сказал Пуаро и добавил медленно и выразительно: – Вчера этот дубликат оказался под стулом, на котором сидели вы.

Рейнор спокойно встретил его взгляд.

– Если вы полагаете, будто его уронил я, вы ошибаетесь.

Пуаро молча разглядывал его лицо. Потом, словно придя к какому-то выводу, удовлетворенно кивнул.

– Я вам верю, – сказал он.

Пуаро быстро заходил по комнате, потирая руки.

– Давайте же перейдем к делу. Вы, мосье Рейнор, были личным секретарем сэра Клода, не так ли?

– Совершенно верно.

– В таком случае вам наверняка многое известно о его работе?

– Конечно. У меня неплохое образование, и я не раз принимал участие в его экспериментах.

– Тогда, может быть, вам известен какой-либо факт, который мог бы пролить свет на это дело?

Рейнор вынул из кармана конверт.

– Разве что это. – Он поднялся и протянул конверт Пуаро. – Кроме всего прочего, в мои обязанности секретаря входило просматривать почту. Это письмо пришло два дня назад.

Пуаро прочел вслух:

– «Вы пригрели змею на груди». На груди? – удивился он и повернулся к Гастингсу. – «Опасайтесь Сельмы Готц и ее семейки. Ваша тайна раскрыта. Будьте настороже». Подписано: «Внимательный». Гм, романтично и красочно. Вам должно нравиться, Гастингс, вы любите такой стиль, – и Пуаро протянул листок другу.

– Хотел бы я знать, – сказал Эдвард Рейнор, – кто такая эта Сельма Готц.

Пуаро откинулся на спинку кресла и сложил горсткой кончики пальцев.

– Могу удовлетворить ваше любопытство, мосье. Сельма Готц была одна из самых известных и ловких шпионок в мире. Кроме того, она была редкая красавица. За свою жизнь она успела поработать на Италию, Францию, Германию и даже, кажется, на Россию. Она была удивительная женщина.

В изумлении Рейнор отступил назад и резко спросил:

– Вы сказали «была»?

– Да, была, – подтвердил Пуаро. – Она умерла в ноябре прошлого года в Генуе.

Гастингс прочел письмо и, недоуменно покачав головой, отдал Пуаро.

– Тогда это письмо фальшивка! – воскликнул секретарь.

– Любопытно, – пробормотал Пуаро, еще раз заглянув в листок. – «Опасайтесь Сельмы Готц и ее семейки». Дело в том, что у Сельмы Готц осталась дочь. Тоже красавица, мосье. После смерти матери она исчезла.

Он свернул письмо и положил в карман.

– Но не может же это быть... – начал было Рейнор и умолк.

– Кто? Что же вы замолчали, мосье?

Рейнор повернулся к маленькому детективу.

– Я подумал про горничную миссис Эмори. Они приехали вместе. Очень симпатичная девушка. Виттория Муцио. Может быть, это она дочь Сельмы Готц?

– Хорошая мысль, – похвалил Пуаро.

– Если хотите, я пришлю ее к вам, – предложил Рейнор и повернулся, чтобы уйти.

Пуаро поднялся.

– Нет, нет, погодите. Не нужно пока ее тревожить. Сначала мне хотелось бы поговорить с мадам Эмори. Возможно, она что-то знает об этой девушке.

– Наверное, вы правы, – согласился секретарь. – Я немедленно иду к ней.

Секретарь удалился с видом человека, который решил все вопросы.

Гастингс взволнованно воскликнул:

– Так вот в чем дело, Пуаро! Карелли и эта итальянка работали вместе. Наверное, они работали на итальянскую разведку. Согласны?

Пуаро даже не обратил внимания на этот возглас. Он глубоко ушел в свои мысли.

– Пуаро? Что скажете? Я сказал, наверняка этот Карелли работал на пару с горничной.

– Что же еще вы могли сказать, друг мой?

Гастингс оскорбился.

– Вот как! Хорошо, а что думаете вы? – обиженно спросил он.

– Для начала мне нужно узнать ответы на некоторые вопросы, дорогой Гастингс. Почему два месяца назад у мадам Эмори пропало ожерелье? Почему она не захотела обратиться в полицию? Почему?..

Он замолчал, потому что в библиотеку вошла Люсия Эмори. В руках у нее была сумка.

– Мне сказали, мосье Пуаро, что вы хотите меня видеть. Я не ошиблась?

– Нет, мадам. Мне хотелось бы задать вам несколько несложных вопросов. Не хотите ли вы присесть? – Он показал на стул.

Люсия подошла к столу, а Пуаро повернулся к Гастингсу.

– Друг мой, здесь замечательный сад. Взгляните, – и он повлек капитана к французскому окну. Гастингс явно не желал никуда уходить, но, несмотря на любезный тон, маленький детектив был тверд. – Прогуляйтесь, мой друг. Полюбуйтесь красотами природы. Никогда не теряйте возможности полюбоваться природой. – И с этими словами он вытолкнул Гастингса в окно.

Гастингс неохотно перешагнул через подоконник. Однако день был хороший и солнечный, капитан быстро перестал обижаться и решил с пользой провести время, то есть подышать свежим воздухом. Спустившись вниз по газону, он направился к зеленой изгороди, за которой открывались деревья.

Он шел вдоль кустов и вдруг услышал чей-то разговор. Гастингс узнал голоса Барбары Эмори и доктора Грэма, которые сидели на скамье рядом с ним по другую сторону изгороди. В надежде узнать что-нибудь полезное для Пуаро, что имело бы отношение к исчезновению бумаги или смерти сэра Клода, Гастингс решился подслушать.

– ...совершенно понятно. Он считает, что деревенский врач не самая лучшая партия для его красавицы кузины. Это и есть основная причина, по которой нам обоим не слишком хочется встречаться, – произнес доктор Грэм.

– Ах, знаю, Ричард иногда такой упрямый и ведет себя, будто ему не тридцать, а шестьдесят, – отозвалась Барбара. – Но не нужно обижаться, Кенни. Я вообще стараюсь не обращать на него внимания.

– Хорошо, я попытаюсь, – сказал доктор Грэм. – Но послушай, Барбара, я хотел встретиться здесь так, чтобы никто нас не видел и не слышал, по другой причине. Во-первых, мне нужно тебе сказать, что твоего дядю вчера отравили. Сомнений тут быть не может.

– Неужели? – довольно вяло поинтересовалась Барбара.

– Тебя это не удивляет?

– Предположим, удивляет. В конце концов, людей травят не каждый день и не в каждом доме, не так ли? Но, если честно, я ничуточки не огорчилась. Наоборот, я почти обрадовалась.

– Барбара!

– Знаешь, только не притворяйся, будто ты не ожидал этого от меня услышать, Кенни. Мы с тобой о нем разговаривали не раз, правда? Ему ни до кого не было дела. Его интересовали только его дурацкие опыты. Как он обращался с Ричардом! Как холодно встретил Люсию! А ведь она такая милая и такая прекрасная пара для Ричарда.

– Барбара, дорогая, мне необходимо задать тебе один вопрос. Обещаю, все, что бы ты ни сказала, не пойдет дальше меня. И, если понадобится, я сумею тебя защитить. Только скажи мне, известно ли тебе что-нибудь такое – неважно что, – что имеет отношение к смерти твоего дяди? Нет ли у тебя причин подозревать, например, будто Ричард запутался в долгах и потому решился на убийство?

– Не желаю продолжать этот разговор, Кенни. Я-то думала, тебе хочется понежничать со мной, мне и в голову не пришло, что ты вдруг станешь обвинять моего кузена в убийстве!..

– Дорогая, я его и не обвиняю. Но согласись, что-то здесь не так. Ричард не хотел звать полицию! Мысль о том, что убийцу могут найти, его чуть ли не испугала. Расследования, разумеется, не избежать, он это понимает и злится на меня, ведь я все-таки известил полицию. Но в конце концов, я только исполнил свой долг. С какой стати я должен был написать, будто причина смерти сердечный приступ? Господи боже, да сэр Клод был совершенно здоров, он же был у меня на осмотре всего недели две назад.

– Кенни, я больше ничего не хочу слушать. Я иду в дом. Возвращайся через сад, хорошо? Поговорим в другой раз.

– Барбара, я только хотел...

Но Барбара уже шла к дому, и доктору Грэму оставалось лишь испустить глубокий тоскливый вздох, похожий на стон. Гастингс, не желая, чтобы его заметили, припустил за кустами обратно.

ГЛАВА 14

А в это время в библиотеке маленький детектив, выпроводив Гастингса, плотно прикрыл окно и повернулся к Люсии Эмори.

Люсия с тревогой посмотрела на Пуаро.

– Насколько я поняла, мосье Пуаро, вы хотели расспросить меня о горничной? Она очень славная девушка. Я уверена, за ней нет ничего плохого.

– Мадам, – сказал Пуаро, – я хотел поговорить с вами вовсе не о горничной, а о вас.

Люсия встревожилась еще больше.

– Но мистер Рейнор сказал...

– Должен признаться, я намеренно ввел мистера Рейнора в заблуждение, и у меня есть на то причины, – перебил Пуаро.

– Что же это за причины? – настороженно спросила она.

– Мадам, – начал разговор Пуаро, – вчера вы сделали мне огромный комплимент. Вы сказали, что доверились мне, едва только увидели.

– И что же?

– И я прошу вас довериться мне и сейчас.

– Что вы имеете в виду?

Пуаро взглянул на собеседницу с самым серьезным видом.

– Мадам, у вас есть все, что только может пожелать женщина, – у вас есть молодость, красота, семья, любовь. У вас нет только исповедника. Позвольте же старому Пуаро предложить на эту роль себя.

Люсия хотела было что-то ответить, но Пуаро не дал ей сказать.

– Хорошенько подумайте, прежде чем отказываться, мадам. Я остался здесь ради вас. Остался, чтобы защитить ваши интересы. Чем я сейчас и занимаюсь.

– Самое лучшее, что вы могли бы сделать в моих интересах, это уехать, мосье! – с неожиданной горячностью воскликнула Люсия.

– Знает ли уже мадам о том, что скоро здесь будет полиция? – невозмутимо спросил Пуаро.

– Полиция?

– Да.

– Но зачем? Почему полиция?

– Потому что врачи установили причину смерти сэра Клода. Сэр Клод был вчера отравлен.

Люсия скорее испугалась, чем удивилась.

– О нет! Нет! Только не это!

– Да, мадам, именно это. Так что, как видите, у вас почти не осталось времени на раздумья. Сейчас я защищаю ваши интересы. Но вскоре, возможно, я буду защищать только интересы правосудия.

Люсия посмотрела на Пуаро так, словно решала, насколько можно поверить этому странному маленькому человечку. Наконец она собралась с духом.

– Что же, по-вашему, я должна сделать? – спросила она дрогнувшим голосом.

Пуаро сел и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Вопрос в том, что вы захотите сделать, – пробормотал он себе под нос, а вслух мягко сказал: – Вам всего лишь нужно рассказать мне правду, мадам.

– Я... Но я... – не сразу откликнулась молодая женщина, невольно протянув к Пуаро руки, словно ища защиты. Потом губы ее твердо сжались. – Мосье Пуаро, я не понимаю, что вы имеете в виду.

Взгляд Пуаро стал пронзительным.

– Вот как! Вы предпочитаете беседовать в таком тоне? Тогда приношу свои извинения.

Сделав над собой усилие, Люсия взяла себя в руки, хотя больше всего на свете ей захотелось вскочить и убежать.

– Скажите, что именно вас интересует, и я отвечу на любой вопрос, – холодно сказала она.

– Прекрасно! – воскликнул маленький детектив. – Вы решили посостязаться в уме с Эркюлем Пуаро? Хорошо же. Но запомните, мадам, – он хлопнул ладонью по столу, – правда все равно выйдет наружу. И, возможно, при куда менее приятных для вас обстоятельствах.

– Мне скрывать нечего, – с вызовом сказала Люсия.

Пуаро достал из кармана письмо, которое принес Эдвард Рейнор, и протянул Люсии.

– Несколько дней тому назад сэр Клод получил это письмо, – сказал он.

Люсия пробежала его глазами.

– Ну и что же? – почти спокойно спросила она, возвращая письмо обратно.

– Вам когда-нибудь приходилось слышать имя Сельмы Готц?

– Никогда в жизни! Кто это?

– Это женщина, которая умерла в ноябре прошлого года в Генуе.

– Вот как?

– Возможно, вы там с нею встречались, – как бы невзначай бросил Пуаро, убирая письмо в карман. – Я даже уверен в том, что вы встречались.

– Никогда в жизни не была в Генуе.

– А если бы кто-то сказал, что видел вас там?

– Тогда... тогда я сказала бы, что этот человек ошибся.

– Но, насколько мне известно, вы познакомились с мужем именно в Генуе, – не отступал Пуаро.

– Это Ричард вам сказал? Какая нелепость! Мы познакомились в Милане.

– Женщина, с которой вы были в Генуе...

Люсия сердито перебила:

– Мосье Пуаро, я не была в Генуе!

– Ах, пардон! Да, вы так и сказали. Но согласитесь, мадам, это очень странно.

– Что же здесь странного?

Прикрыв глаза, Пуаро откинулся в кресле.

– Расскажу вам одну небольшую историю, – промурлыкал он в ответ и достал из кармана записную книжку. – У меня есть один знакомый, который занимается тем, что делает фотопортреты для некоторых лондонских журналов. Портреты – как бы это сказать? – разных титулованных особ, например, на пляже в Лидо. Он, как вы уже поняли, фотограф. – Пуаро полистал записную книжку. – В прошлом году в ноябре этот мой знакомый оказался в Генуе, где узнал одну даму с репутацией в высшей степени скандальной. В тот раз она называла себя баронесса де Гирс и везде появлялась с очень известным французским дипломатом. О них ходили разные слухи, но дама этим мало смущалась, ее интересовал только дипломат. Это умный, но увлекающийся и неосмотрительный человек. – Пуаро умолк и как бы между прочим спросил: – Я еще вас не утомил, мадам?

– Нисколько, но я не понимаю, к чему вы клоните?

Пуаро снова заглянул в книжку.

– Обещаю, сейчас мы подойдем к сути дела. Вернувшись из Генуи, мой знакомый показал мне один снимок. Фотографию баронессы де Гирс. Я совершенно согласен: баронесса была une très belle femme[18], и понять увлечение дипломата очень легко.

– Это все?

– Нет, мадам. Видите ли, дело в том, что на фотографии баронесса была не одна. Мой знакомый снял ее в тот момент, когда она прогуливалась по набережной вместе с дочерью, а дочь ее оказалась так хороша, мадам, что, увидев это лицо, вряд ли его кто-то забудет. – Пуаро поклонился самым галантным образом. – Конечно же, я узнал вас, едва переступил порог.

Люсия затаила дыхание.

– О! – выдохнула она, но сумела с собой справиться и рассмеялась. – Дорогой мосье Пуаро, здесь просто досадная ошибка. Я прекрасно помню баронессу и ее дочь. Теперь я поняла, в чем дело. Дочь как раз малоинтересная особа, а мать была женщина блистательная. Я почти влюбилась в нее, и несколько раз мы действительно гуляли вместе. Ей, похоже, льстила моя восторженность. Вот вам и объяснение. Ваш знакомый ошибся, приняв меня за ее дочь.

Люсия почти в изнеможении откинулась на спинку стула. Пуаро медленно кивнул головой, будто бы соглашаясь, и она вздохнула с облегчением.

Вдруг, резко вскинувшись, Пуаро сказал:

– Но мне показалось, вы сказали, что никогда не были в Генуе.

От неожиданности Люсия задохнулась, на лице ее был ужас, она молча следила за тем, как он убирает записную книжку во внутренний карман пиджака.

– Но ведь фотографии у вас нет, – наконец полувопросительно проговорила она.

– Нет, – признался Пуаро. – Фотографии у меня нет. Мне было известно лишь, под каким именем Сельма Готц жила в Генуе. Остальное – и знакомый, и фотография – всего-навсего моя невинная выдумка.

Люсия вскочила, и в глазах ее полыхнул гнев.

– Вы подстроили мне ловушку! – крикнула она.

Пуаро только пожал плечами.

– Да, мадам, – согласился он. – Но боюсь, вы сами не оставили мне иного выбора.

Люсия заходила по комнате.

– Какое это имеет отношение к смерти сэра Клода? – негромко произнесла она, словно обращаясь к себе самой.

Пуаро сделал вид, будто не расслышал, и равнодушно стряхнул с пиджака пылинку. Вместо ответа он спросил сам:

– А правда ли, мадам, что недавно у вас пропало дорогое бриллиантовое ожерелье?

Люсия замерла.

– Я спрашиваю, – процедила она, стиснув зубы, – какое это имеет отношение к смерти сэра Клода?

Пуаро охотно объяснил:

– Украденное ожерелье, украденная формула. И то, и другое, мадам, дорого стоит.

Люсия задохнулась от негодования.

– К чему вы клоните?

– Я клоню, мадам, к тому, что хотел бы услышать от вас правду. Сколько от вас потребовал доктор Карелли... в прошлый раз?

Люсия отвернулась.

– Я... Я больше не желаю отвечать на ваши вопросы, – сказала она почти шепотом.

– Вы боитесь?

Пуаро поднялся и подошел к ней, но Люсия вновь отвернулась, отрицательно качнув головой.

– Нет, – сказала она. – Я ничего не боюсь. Я просто не понимаю, о чем вы. С какой стати я должна была что-то платить доктору Карелли?

– Чтобы купить его молчание, – отвечал Пуаро. – Эмори семья известная, и вряд ли вы им признались в том, кто ваша мать.

Люсия молча смотрела на Пуаро. Потом села и в отчаянии закрыла лицо руками

– Ричард знает? – наконец еле слышно выдохнула она.

– Пока нет, мадам, – медленно отозвался Пуаро.

– Не говорите! Пожалуйста, не говорите ему, мосье Пуаро! – взмолилась молодая женщина. – Он так гордится своей семьей, так гордится семейной честью! Я не должна была выходить за него замуж! Но я была так несчастна. Я ненавидела свою жизнь, которую вынуждена была вести из-за матери. Все было унизительно! Но что я могла поделать? А когда она умерла, я наконец оказалась свободна. Свободна от лжи, от всех этих интриг. Я встретилась с Ричардом. Никогда со мной такого не случалось. Ричард вошел в мою жизнь, я полюбила его, и он захотел на мне жениться. Как я могла сказать ему, чья я дочь? Почему я должна была это говорить?

– А потом, – тихо подхватил Пуаро, – вы случайно где-то столкнулись с Карелли и он принялся вас шантажировать?

– Да, но у меня нет своих сбережений. Я продала ожерелье, чтобы дать ему денег. Я думала, на этом закончится. Но вчера он снова приехал. Он все знал про исследования и знал, что сэр Клод их закончил.

– И он велел вам выкрасть расчеты?

Люсия кивнула:

– Да.

– Вы сделали это? – Пуаро подошел ближе.

– Вы не поверите... теперь вы мне не поверите, – сокрушенно покачала головой Люсия.

Пуаро посмотрел на нее с жалостью.

– Не волнуйтесь, дитя мое. Я вам верю. Не бойтесь старого Пуаро, договорились? Наберитесь мужества и расскажите все до конца. Это вы взяли бумагу?

– Нет. Не я. Не я! – горячо воскликнула она. – Но я хотела. Я сняла отпечаток с ключа от сейфа, и Карелли сделал дубликат.

Пуаро достал из кармана ключ.

– Этот?

– Да, все оказалось очень просто. Карелли принес дубликат. Я вошла в кабинет, но никак не могла решиться открыть сейф. Тут появился сэр Клод. Вот и все, это правда, клянусь!

– Я вам верю, мадам, – сказал Пуаро.

Он сунул ключ обратно в карман, сел в кресло, сложил кончики пальцев и на минуту задумался.

– Но все же вы не отказались от предложения сэра Клода выключить свет.

– Я не могла допустить, чтобы меня обыскали, – пояснила Люсия. – В сумочке лежали ключ и записка от Карелли.

– Что же вы с ними сделали?

– Когда погас свет, я забросила ключ как можно дальше. В ту сторону, – и она показала в сторону стула, на котором в тот вечер сидел Эдвард Рейнор.

– А с запиской?

– С запиской я не знала, что делать, а потом сунула в книгу. – Люсия поднялась, подошла к столу, взяла в руки книгу и пролистала страницы. – Да, вот она. Хотите прочесть?

Она протянула ему небольшой листок бумаги.

– Нет, мадам, она ваша.

Люсия разорвала послание Карелли на мелкие клочья и ссыпала в сумку. Глядя на нее, Пуаро вдруг спросил:

– Еще один вопрос, мадам. Вы случайно вчера в темноте ни за что не зацепились платьем?

– Платьем? Нет, – удивилась Люсия.

– Но может быть, вы услышали похожий звук?

Люсия задумалась.

– Знаете, теперь, когда вы сказали, – проговорила она после некоторого молчания, – мне кажется, да. Но это была не я. Или мисс Эмори, или Барбара.

– Что ж, оставим это, – не стал настаивать Пуаро. – А теперь я хотел бы выяснить вот что. Кто налил кофе сэру Клоду?

– Я.

– И это вы поставили его чашку на стол рядом со своей?

– Да.

Пуаро поднялся и, опершись руками о стол, наклонился к Люсии. Потом спросил в упор:

– В которую из них вы насыпали гиосцин?

Люсия вскинула голову.

– Как вы узнали? – растерянно спросила она.

– Узнавать подобные вещи моя работа, мадам. Так в какую же?

– В свою, – еле слышно произнесла она.

– Зачем?

– Затем... Затем, что я хотела умереть. Ричард заподозрил, будто у меня связь... связь с доктором Карелли. Он даже не представляет себе, насколько он близок к истине. Я ненавижу Карелли. Я не сумела раздобыть ему бумаги и думала, теперь он все расскажет. У меня оставался только один выход... я хотела умереть. Погрузиться в сон без сновидений и никогда не проснуться... так он и сказал.

– Кто сказал?

– Карелли.

– Н-да-а, я начинаю понимать... – медленно проговорил Пуаро.

Он показал рукой на чашку, которая стояла на столе.

– В таком случае вот эта чашка ваша, не так ли? Вы из нее не пили?

– Нет.

– Почему же вы передумали?

– Ричард пообещал увезти меня... далеко, за границу, сказал, что достанет денег. Он вернул меня к жизни, дал мне надежду...

– Понятно. Послушайте меня внимательно, мадам, – строго произнес Пуаро. – Сегодня утром доктор Грэм взял чашку, которая вчера стояла перед сэром Клодом, и отвез ее на анализ.

– Да, и?

– В ней ничего не обнаружено, кроме кофе... – Пуаро умолк, не договорив.

Люсия отвела взгляд.

– Да-а... естественно.

– Так это ваша чашка? – еще раз настойчиво повторил Пуаро.

Люсия молча смотрела прямо перед собой. Потом, мельком взглянув на маленького детектива, воскликнула:

– Почему вы так смотрите на меня? Вы хотите меня испугать?

– Повторяю, – произнес Пуаро – утром чашку, которая стояла вчера перед сэром Клодом, увезли на анализ. Предположим, это действительно была та самая. – Он поднялся, отошел и достал из цветочного горшка спрятанную там чашку. – Но тогда это чья? Что, если бы они забрали эту?

Люсия встала, закрыв руками лицо.

– Вы все знаете! – воскликнула она.

Пуаро подошел.

– Мадам, – сказал он, и голос у него стал еще строже. – Если бы они ее увезли, они и тогда не нашли бы ничего, кроме кофе. Но я вчера вечером отлил несколько капель из той чашки, которая действительно стояла перед сэром Клодом. И там-то и был обнаружен гиосцин. Что скажете?

Люсия покачнулась, но все же взяла себя в руки. Ответила она не сразу.

– Вы правы, – наконец произнесла она. – Совершенно правы. Я убила его. – Голос ее зазвенел. – Я убила его! Я подсыпала таблетки ему. – Она подняла чашку, которая стояла на столе. – Здесь ничего нет, это просто кофе!

Она подняла чашку, намереваясь выпить, но метнувшийся к ней Пуаро успел остановить ее руку у самых губ. Они молча смотрели друг на друга, и вдруг Люсия разрыдалась. Пуаро с трудом забрал чашку из ее побелевших пальцев.

– Мадам!

– Зачем вы меня остановили? – прорыдала Люсия.

– Мадам, жизнь так прекрасна, – сказал он. – Зачем спешить с ней расстаться?

– Я... я...

Горько рыдая, Люсия упала на диван.

– Вы сказали правду, – тихо и ласково заговорил Пуаро. – Вы подсыпали яд себе. Тут я вам верю. Но гиосцин оказался не только у вас. Говорите правду. Кто бросил таблетки в кофе сэра Клода?

Люсия в ужасе подняла глаза.

– Нет, нет, вы ошибаетесь. Он этого не делал. Я убила его, я! – крикнула она.

– Кто не делал? Кого вы прикрываете, мадам? Скажите!

– Говорят же вам, он этого не делал!

В дверь постучали.

– Наверное, полиция, – сказал Пуаро. – У нас мало времени. Обещаю, мадам, я спасу вас...

– Но это я убила его, – голос ее сорвался.

– ...и спасу его, – будто не слыша продолжил Пуаро. – Спасу вашего мужа!

– Боже мой, – растерянно прошептала Люсия.

В комнату вошел дворецкий.

– Инспектор Джепп из Скотленд-Ярда, – произнес он, обращаясь к Пуаро.

ГЛАВА 15

Минут пятнадцать спустя инспектор Скотленд-Ярда Джепп и его помощник, молодой констебль по имени Джонсон, закончили предварительный осмотр библиотеки. Джепп, плотный, румяный, грубоватый и добродушный человек средних лет, тихо болтал с Пуаро и Гастингсом, который успел вернуться из своей ссылки на лоно природы.

– Вот, – Джепп повернулся к подошедшему констеблю, – это и есть мистер Пуаро. Сколько я тебе про него рассказывал! Мы с ним не раз хорошо поработали. Встретились мы давно, когда мистер Пуаро еще служил в бельгийской полиции. Тогда мы вели дело о подложных документах в Эберкромби, так, Пуаро? Начали в Эберкромби, закончили в Брюсселе. Славные были денечки! А помните Барона? Ну был жулик! Провел всю полицию всей Европы. Но в Антверпене-то мы его накрыли, и тоже благодаря мистеру Пуаро!

Джепп повернулся к Пуаро.

– Потом мы снова встретились в Лондоне, так, Пуаро? Вы уже вышли в отставку. Но дело о том загадочном происшествии в Стайлз раскрыли, помните? В последний раз мы виделись года два назад, так? Когда вывели на чистую воду этого итальянца. Неожиданный сюрприз, Пуаро, неожиданный. Но я так обрадовался, когда увидел тут вашу черепушку, чтоб мне провалиться!

– Черепушку? – недоуменно переспросил Пуаро, так и не выучивший лондонские словечки.

– Голову, я хотел сказать, вашу лысую голову, старик, – ухмыльнулся Джепп. – Что ж, поработаем еще разок, а?

– Но, дорогой мой Джепп, не забудьте про маленькие слабости, – улыбнулся в ответ Пуаро.

– Лукавый старый бродяга, вот вы кто! – И Джепп хлопнул Пуаро по плечу. – Послушайте, а эта миссис Эмори, с которой вы тут болтали, когда я вошел, а она ведь прехорошенькая. Жена Ричарда Эмори, так? Спорим, вы отвели с ней душу, старый пес!

Инспектор громко хохотнул и уселся за стол.

– Так или иначе, – продолжал он, развалившись в кресле, – это дельце как раз для вас. Ваш изощренный ум только такие и любит. А я терпеть не могу отравления. Не за что ухватиться. Ходи да выясняй, что он там ел, что пил, кто подал, кто подышал на то, что кто-то подал, и так далее. Впрочем, как раз это доктор Грэм уже выяснил. Яд подсыпали в кофе. И доза была такая, что сэр Клод должен был умереть почти сразу. Это мы еще все прочтем в экспертизе, но дело-то надо раскрыть.

Джепп поднялся.

– Ладно, с этой комнатой мы закончили. Нужно поговорить с мистером Ричардом Эмори, потом с доктором Карелли. Похож он на одного нашего клиента. Всякое может быть, всякое может быть.

Он направился к двери:

– Вы с нами, Пуаро?

– Разумеется, – сказал Пуаро и поднялся.

– Ну и капитан Гастингс, конечно, тоже, – хмыкнул Джепп. – Он у вас будто тень, а, Пуаро?

Пуаро многозначительно взглянул на друга.

– По-моему, Гастингсу больше хочется остаться здесь, – ответил он.

– Да, пожалуй, я лучше останусь, – понял его мысль Гастингс.

– Как хотите, – Джепп явно удивился.

Втроем – Пуаро, Джепп и констебль – они удалились из комнаты. И тут же через французское окно из сада вошла Барбара. Она была в розовой блузке и светлых брюках.

– Ах, вот вы где, дорогой мой. Послушайте, а кто это свалился нам на голову? – спросила она, устраиваясь на диване. – Неужели полицейские?

– Да, – ответил Гастингс, присаживаясь рядом. – Инспектор Скотленд-Ярда Джепп. Пошел поговорить с вашим кузеном, задать ему несколько вопросов.

– Наверное, он и меня захочет о чем-нибудь спросить, как вы думаете?

– Представления не имею. Но вам в любом случае не о чем беспокоиться, – успокоил Гастингс.

– О, я и не думала беспокоиться, – удивилась Барбара. – Наоборот, мне очень даже интересно! Так и тянет немножко поморочить им головы. Просто так, чтобы пощекотать нервы. Обожаю щекотать нервы, а вы?

Гастингс недоуменно вскинул брови.

– Я... Понятия не имею. Впрочем, по-моему, нет.

Барбара насмешливо улыбнулась.

– Знаете, вы для меня загадка. Вы откуда?

– Э-э, несколько лет я прожил в Южной Америке.

– Я так и знала! – воскликнула она. И приложила ладонь козырьком к глазам. – На широких просторах Южной Америки! Так вот почему вы так восхитительно старомодны.

Гастингс обиделся.

– Прошу прощения, – сухо проговорил он.

– Ах, но мне это так нравится, – торопливо добавила Барбара. – Вы здесь дорогой гость, самый дорогой гость.

– Что вы называете старомодным?

– А-а, это когда... – Барбара на секунду задумалась. – Вот скажите, вы верите во всю эту чепуху: во все эти приличия, честность, в ложь во благо, ну и так далее?

– Разумеется, – удивился Гастингс. – А вы разве нет?

– Я? Значит, вы думали, что я, как все, буду говорить, будто смерть бедного дядюшки Клода большое несчастье?

– А разве нет? – Гастингс был шокирован.

– Господи! – воскликнула Барбара. Она вскочила с дивана и присела на краешек кофейного столика. – Да насколько мне известно, в этом доме в жизни не происходило более счастливого события. Вы не представляете себе, что это был за отвратительный скряга. Не представляете себе, как он нами помыкал!

Она замолчала, чтобы немного успокоиться.

– Я... я... я думаю, вы... – смущенно пробормотал Гастингс, но Барбара не дала ему договорить.

– Нет, вам не нравится честность. Хотя вы, кажется, только что сказали, что нравится. Значит, вам больше понравилось бы, если бы я оделась в черное, а не вот в это, и ходила и причитала: «Бедный дядюшка Клод! Он нас так любил!»?

– Разумеется! – воскликнул Гастингс.

– Зачем же притворяться? Могу себе представить, какой вы, если с вами познакомиться поближе. Но я-то хочу сказать только одно: жизнь слишком коротка, чтобы терять время еще и на ложь и притворство. Я знаю, в глубине души все у нас радуются его смерти. Никто меня в этом не разубедит. Даже тетушка Кэролайн. Она, бедняжка, терпела его дольше всех нас.

Неожиданно Барбара успокоилась.

– Знаете, что мне пришло в голову, – уже тише сказала она. – Если подойти к делу с научной точки зрения, то отравить его должна была именно тетушка Кэролайн. Никакой это был не сердечный приступ. Ничего похожего. Так вот, логическая цепочка выстраивается сама собой: тетя Кэролайн столько лет сдерживала все свои обиды, в ней развился тяжелейший комплекс...

– Что ж, теоретически вполне возможно, – осторожно поддакнул Гастингс.

– Но кто же тогда стянул листок? – не обращая внимания, перебила себя Барбара. – Все говорят, итальянец. Но лично я подозреваю Тредвелла.

– Дворецкого? Бог ты мой! Почему?

– Потому что он не входил в кабинет!

На лице Гастингса отразилось откровенное недоумение.

– Я иду от обратного, – пояснила Барбара. – Я выбираю того, на кого меньше всего можно подумать. Он, скорее всего, и есть убийца. В самых хороших книжках именно так и бывает. А на Тредвелла-то уж точно никто не подумает.

– Никто, кроме вас, – с улыбкой уточнил Гастингс.

– Да, кроме меня.

Барбара поднялась и как-то нерешительно улыбнулась.

– Как странно... – вдруг пробормотала она себе под нос.

– Что именно?

Гастингс тоже поднялся.

– Да так, вспомнила кое о чем. Пойдемте-ка лучше в сад. Мне здесь не нравится.

И она шагнула к открытому окну.

– Боюсь, я не смогу составить вам компанию, – сказал Гастингс.

– Почему?

– Я должен остаться здесь.

– Знаете, эта комната явно вызывает в вас какие-то особенные чувства. Помните, вчера? Все сидят потрясенные, только что узнав про кражу, и вот входите вы и говорите: «Какая милая комната, мистер Эмори», и у всех сразу отлегло. Вы оба такие забавные, на вас так было интересно смотреть. Этот удивительный маленький человечек – пять футов четыре дюйма, не больше, но какое чувство собственного достоинства! И вы, такой милый.

– Что ж, на первый взгляд Пуаро действительно может показаться даже смешным, – согласился Гастингс. – А сколько у него всяких маленьких странностей. Например, он совершенно не выносит беспорядка. Если что-то не так стоит, если где-то лежит пылинка, если у кого-то сбился галстук, тогда он невыносимо страдает.

– Как вы не похожи, – засмеялась Барбара.

– У него, знаете ли, даже метод основан на аккуратности, – продолжал Гастингс. – Порядок и метод – два его идола. Он довольно скептически относится к явным уликам, вроде следов под окном или остатков пепла. Сами по себе, сказал бы он вам, эти улики никогда не дадут ключ к решению, истинная работа свершается изнутри. А потом постучал бы себя по лысине и с ужасным самодовольством добавил: «Серые клеточки... знаете ли, маленькие серые клеточки. Никогда не забывайте о них, mon ami!»

– Ах, какой он прелесть! – воскликнула Барбара. – Но вы еще больше, с этой вашей «милой комнатой»!

– Но это действительно милая комната, – несколько раздраженно возразил Гастингс.

– Лично мне она такой не кажется, – сказала Барбара.

Она взяла Гастингса за руку и потащила к окну.

– Хватит с вас здесь торчать, хватит. Идемте!

– Вы не понимаете, – заупирался Гастингс, отнимая руку. – Я пообещал Пуаро.

– Вы пообещали мосье Пуаро, что не уйдете из этой комнаты? – удивилась Барбара. – Но с какой стати?

– Этого я не могу вам сказать.

– О! – Барбара помолчала, потом обошла Гастингса сзади. – «Мальчик был на пылающем корабле...» – сменила она тон.

– Что вы сказали? – изумился Гастингс.

– «Хотя все уже бодро плыли к земле», – с завываниями продолжала декламировать она. – Ну что, идете вы или нет?

– Я просто вас не понимаю, – сердито отозвался Гастингс.

– Ну зачем вам меня понимать? Нет, вы и в самом деле прелесть! – Барбара взяла его под руку. – Идемте, и я вас соблазню. Вы самый, самый замечательный.

– Не тяните меня за штанину.

– Буду, – не отступила Барбара. – Я от вас без ума. Вы положительный и старомодный.

Она снова потянула его к окну, и на этот раз Гастингс сдался.

– А вы удивительная, – сказал он. – Вы не похожи ни на одну девушку, которых я знал.

– Очень рада слышать. Добрый знак, – сказала Барбара, останавливаясь в оконном проеме и глядя Гастингсу прямо в глаза.

– Добрый знак?

– Да, вы мне дали повод надеяться.

Гастингс покраснел, а Барбара весело рассмеялась и вытолкнула его в сад.

ГЛАВА 16

Библиотека оставалась пустой недолго. После ухода Барбары с Гастингсом не прошло и минуты, как дверь распахнулась и вошла мисс Эмори с рабочей сумкой в руках. Она подошла к дивану, положила сумку и, встав на колени, принялась шарить в щели между сиденьем и спинкой. В этот момент на пороге появился доктор Карелли – в шляпе и с небольшим чемоданом. При виде мисс Эмори он остановился и забормотал извинения.

Смутившись, мисс Эмори поднялась.

– Я искала спицу, – зачем-то объяснила она, наконец нащупав ее в щели и взмахнув находкой. – Завалилась.

Тут она заметила чемодан.

– Вы собираетесь нас покинуть, доктор Карелли?

Карелли положил чемодан и шляпу на стул.

– Не смею больше злоупотреблять вашим гостеприимством, – ответил он.

Мисс Эмори явно обрадовалась.

– Что ж, если вы так считаете, – начала было она, но тут же, вспомнив обо всех печальных и сложных обстоятельствах, прибавила: – Впрочем, пожалуй, едва ли это теперь можно сделать, избежав утомительных формальностей...

Мисс Эмори нерешительно замолчала.

– Формальности я уже уладил, – бодро произнес Карелли.

– В таком случае, если вы считаете, что вам пора...

– Пора, пора.

– Тогда я вызову машину, – твердо заявила мисс Эмори и направилась было к кнопке звонка.

– Нет, нет, – не менее твердо остановил ее доктор. – Это я тоже уже уладил.

– Но ведь вам пришлось самому снести чемодан, – ужаснулась мисс. – Что за слуги у нас! У них, видите ли, после смерти Клода руки опустились! – Мисс Эмори села и достала вязанье. – Руки опустились, мысли разбежались. Никто не умеет держаться. Странно, не так ли, доктор?

Карелли явно занервничал.

– Очень странно, – рассеянно отозвался он, поглядывая в сторону телефона.

Мисс Эмори, продолжая болтать, взялась за вязание.

– Надеюсь, вы успеете к поезду на двенадцать пятнадцать. Можете даже особенно не торопиться. Излишняя спешка только мешает. Я всегда говорила, кто суетится...

– Вы правы, – не дослушал Карелли, – времени у меня, думаю, вполне достаточно. Но... нельзя ли воспользоваться телефоном?

Кэролайн вскинула голову.

– О да, конечно, – сказала она и снова склонилась над вязаньем. Ей и в голову не пришло, что Карелли желает поговорить без свидетелей.

– Благодарю вас, – процедил Карелли, направляясь к столу, где принялся листать справочник, будто отыскивая номер. Потом бросил нетерпеливый взгляд в сторону Кэролайн. – Мне показалось, вас позвала племянница, – сказал он.

Но мисс Эмори лишь перенесла на племянницу разговор, а занятия своего не прекратила.

– Ах, Барбара! – воскликнула она. – Такая славная девочка. Ей, знаете ли, приходится вести здесь довольно печальную жизнь. Впрочем, осмелюсь предположить, теперь ее жизнь наверняка изменится. – Кэролайн мечтательно подняла глаза. – Конечно, я делала все, что в моих силах. Но девушкам нужно развлекаться хоть иногда. И никакой «Пчелиный воск» этого не заменит.

На лице доктора Карелли к раздражению добавилось замешательство.

– Пчелиный воск? – переспросил он.

– Да!.. Или «Мед»? Ах, это какие-то витамины. По крайней мере, на банке написано «витамины»: A, B, C и D. Короче говоря, все, кроме одного, который принимают для профилактики бéри-бéри. Но, по-моему, если живешь в Англии, это уже лишнее. Такого здесь, слава богу, нет. Кажется, бéри-бéри – болезнь, которой болеют шлифовальщики риса, и это где-то в колониях. Очень интересно. Я и мистера Рейнора заставила их пить каждое утро, я имею в виду «Пчелиный воск» – каждое утро после завтрака. Он такой бледный, бедняжка. Я хотела, чтобы и Люсия пила, но она отказалась. – Мисс Эмори неодобрительно покачала головой. – Подумать только, когда я была молоденькой девушкой, мне строго-настрого запрещали есть карамельки из-за этого «Воска», то есть «Меда». Времена меняются. Да, времена меняются.

Доктор Карелли прикладывал все усилия, чтобы не выйти из себя.

– Да, да, мисс Эмори, – сказал он как можно вежливее.

Он нервно походил по комнате и наконец решился действовать напрямую.

– По-моему, вас зовет племянница.

– Зовет племянница?

– Да. Вы разве не слышите?

Мисс Эмори честно прислушалась.

– Н-нет, нет, – призналась она. – Как странно. – Она свернула вязанье. – У вас, должно быть, очень тонкий слух. Не то чтобы я плохо слышала. Мне, знаете ли, говорили, что...

Она уронила клубок. Карелли нагнулся и поднял.

– Благодарю вас, – сказала она. – У всех Эмори, знаете ли, очень хороший слух. – Она поднялась с дивана. – Мой отец сохранил и слух, и зрение до глубокой старости. В восемьдесят лет он читал без очков.

Она снова уронила клубок, и снова Карелли нагнулся и протянул его ей.

– Ах, большое спасибо. Он был удивительный человек, доктор. Я имею в виду отца. Совершенно удивительный. Спал на перине под балдахином, спальня у него никогда не проветривалась. Ночной воздух, говорил он, вреден для здоровья. К несчастью, потом у него случился приступ подагры, а в то время при нем была одна молоденькая сиделка, так вот она настояла, чтобы открыли форточку, и вот от этого мой бедный отец и умер.

Она в третий раз уронила клубок. На этот раз Карелли вложил ей клубок в руку и решительно повел к двери. Мисс Эмори продолжала болтать и на ходу:

– Не люблю я больничных сиделок, доктор. Обо всех сплетничают, все время пьют чай и только и делают, что раздражают слуг.

– Очень справедливое наблюдение, очень справедливое, – поспешно согласился с ней доктор и распахнул дверь.

– Благодарю вас, – произнесла мисс Эмори, подталкиваемая в спину твердой рукой.

Карелли захлопнул дверь и бросился к телефону.

– Говорят из Маркет-Клив, три-один-четыре. Соедините меня с Лондоном... Сохо, восемь-восемь-пять-три... нет, пять-три, да... Что?.. Перезвоните?.. Хорошо.

Он положил трубку, постоял, нетерпеливо покусывая ногти. Потом прошел в кабинет. В эту минуту в библиотеке появился Рейнор. Оглядевшись, он как бы бесцельно подошел к камину, постоял, потрогал вазу с бумажками. В этот момент, хлопнув дверью, вернулся Карелли, и Рейнор оглянулся.

– Не знал, что вы там, – удивился секретарь.

– Я жду звонка – объяснил Карелли.

– Ах, вот оно что!

Помолчав, Карелли спросил:

– Вы не знаете, когда приехали полицейские?

– По-моему, минут двадцать назад. Вы уже видели их?

– Только издалека.

– Приехал инспектор из Скотленд-Ярда, – сказал Рейнор. – Он, кажется, был где-то здесь неподалеку по другому делу, потому его и попросили заглянуть сюда, помочь местной полиции.

– Повезло, – заключил Карелли.

– Конечно.

В этот момент зазвонил телефон. Рейнор машинально шагнул к аппарату, но Карелли ринулся наперерез.

– Прошу прощения, думаю, это звонят мне. – Он поднял на Рейнора вопросительный взгляд. – Не могли бы вы...

– Разумеется, дорогой доктор, – мгновенно сообразил секретарь. – Конечно, я выйду.

Рейнор вышел, а Карелли схватился за трубку.

– Алло, – ровным голосом произнес он. – Мигель?.. Да?.. Нет, черт побери, нет. Это было невозможно... Ты не понимаешь, старика вчера отравили... Выезжаю немедленно... Здесь Джепп... Джепп, помнишь инспектора из Скотленд-Ярда?.. Нет, меня не видел... Тоже надеюсь... В том же месте, сегодня в девять тридцать... Отлично.

Карелли положил трубку и собрался удалиться. Он уже взялся за чемоданчик, надел шляпу и шагнул к распахнутому окну. Но едва занес ногу над подоконником, как столкнулся с Эркюлем Пуаро.

– Прошу прощения, – сказал итальянец.

– Ничего страшного, – вежливо ответил Пуаро, загораживая собой проход.

– Вы не позволите пройти?

– Нет. Извините, но это невозможно, – невозмутимо проговорил Пуаро. – Совершенно невозможно.

– Я требую.

– Ничего не могу поделать, – дружелюбно улыбнулся Пуаро.

Неожиданно Карелли вдруг рванулся вперед. Маленький детектив резко отступил в сторону, сделал какое-то едва заметное точное движение и, одновременно перехватив чемодан, бросил Карелли прямо в объятия инспектора Джеппа, который уже возник у него за спиной.

– Привет, а это еще кто? – изумился Джепп. – Ба-а, да провалиться мне – Тонио!

Пуаро добродушно рассмеялся и отошел в сторону.

– Я так и подумал, дорогой Джепп, что имя этого джентльмена вам должно быть известно.

– Мне-то известно не только его имя. Мне известно о нем все, – удовлетворенно кивнул головой Джепп. – Тонио вообще личность знаменитая. Так ведь, Тонио? Спорим, от мосье Пуаро ты такого не ожидал. Как вы называете эти приемчики, Пуаро? Джиу-джитсу? Бедняга Тонио.

Пуаро открыл на столе чемоданчик. Карелли рявкнул:

– У вас против меня ничего нет, Джепп! Вы не имеет права меня задерживать.

– Что ты говоришь, – проворчал Джепп. – Спорим, это ты стащил формулу и прикончил старого джентльмена. – Он повернулся к Пуаро. – Такие бумажки его специальность, и я нисколько не удивлюсь, если сейчас при нем окажется краденый листок, иначе с чего бы ему бежать.

– Согласен, – сказал Пуаро.

Джепп обыскал карманы Карелли, а Пуаро тем временем внимательно изучал содержимое чемодана.

– Ну? – наконец, не выдержав, спросил Джепп.

– Ничего, – спокойно ответил маленький детектив, закрывая крышку. – Абсолютно ничего. Я разочарован.

– Думали, самые умные, так? – хмыкнул Карелли. – А вот нет. Но могу вам сказать...

Тихо и твердо Пуаро его перебил:

– Разумеется, но вряд ли это пойдет вам на пользу.

Карелли оторопел.

– Вы о чем? – воскликнул он.

– Мосье Пуаро прав, – сказал Джепп. – Вам лучше пока придержать язык.

Он подошел к двери и крикнул в коридор:

– Джонсон!

Молодой констебль сунул голову в дверь.

– Соберите-ка здесь всю семейку. Мне нужны все.

– Есть, сэр, – ответил Джонсон и исчез из виду.

– Я протестую! Я...

Карелли задохнулся от негодования. Вдруг он подхватил чемоданчик и бросился к окну. Рванувшийся наперерез Джепп сгреб итальянца в охапку и швырнул на диван, выхватив чемодан.

– Спокойно, тебе никто ничего не сделал, – рявкнул он насмерть перепугавшемуся Карелли.

Пуаро подошел к окну.

– Прошу вас, не уходите, мосье Пуаро, – окликнул его в спину Джепп, ставя чемодан на кофейный столик. – Сейчас здесь будет интересно.

– Нет-нет, дорогой мой, я никуда и не собираюсь, – уверил его Пуаро. – Я просто постою у окна. И совершенно с вами согласен, этот общий сбор действительно может оказаться в высшей степени интересным.

ГЛАВА 17

Постепенно собрались все. Карелли с мрачным видом сидел на диване, Пуаро прикрывал спиной окно. Из сада под ручку вернулись Барбара с Гастингсом. Гастингс встал рядом с Пуаро, а Барбара прошла к дивану и села рядом с Карелли.

Пуаро сказал шепотом:

– Гастингс, было бы очень полезно, если бы вы запомнили, кто где попытается сесть.

– Полезно? В каком смысле?

– В психологическом, друг мой, – ограничился таким объяснением Пуаро.

Гастингс повернулся лицом к двери и принялся следить. Вошла Люсия, прошла и села на стул справа от стола. Появился Ричард под руку с теткой, которая тут же устроилась на стуле. Ричард же встал возле граммофонного столика, откуда ему было хорошо видно жену. Пришел Эдвард Рейнор, расположился сзади за креслом, облокотившись на спинку. Последним вошел констебль Джонсон, который поплотнее закрыл дверь и встал рядом, словно на страже.

Ричард представил инспектору тех, кого он еще не видел.

– Моя тетя, мисс Эмори. Моя кузина, мисс Барбара Эмори.

Барбара кивнула головой и тотчас спросила:

– Отчего такой переполох, инспектор?

Джепп не удостоил ее вопрос вниманием.

– Та-ак, кажется, все в сборе, не так ли? – проговорил он, направляясь к камину.

Растерянная и немного встревоженная Кэролайн повернулась к племяннику.

– Не понимаю, – сказала она, – чего от нас хочет этот джентльмен?

– Я должен тебе кое-что сказать, – ответил Ричард. – Видишь ли, тетя Кэролайн... Видите ли, – повторил он, обращаясь ко всем сразу, – сегодня утром при вскрытии было установлено, что отец умер не от сердечного приступа. Его отравили.

– Что? – громко воскликнул Рейнор.

Мисс Эмори от ужаса вскрикнула.

– Его отравили гиосцином, – продолжал Ричард.

Рейнор вздрогнул.

– Гиосцином? – переспросил он. – Но... – и умолк, глядя в лицо Люсии.

К нему шагнул инспектор Джепп.

– В чем дело, мистер Рейнор?

Секретарь смутился.

– Нет, нет, ничего. Я видел только... Но... – нерешительно проговорил он и снова замолчал.

– Извините, нам необходимо знать все, что касается вчерашнего вечера, – настойчиво проговорил Джепп. – Вы же хотели что-то сказать.

– Нет-нет, поверьте, – заупрямился секретарь. – То есть я имею в виду, что всему наверняка есть разумное объяснение.

– Всему чему, мистер Рейнор?

Рейнор все еще колебался.

– Я видел лишь, – не сразу выговорил Рейнор, – как миссис Эмори высыпала в ладонь таблетки.

– Когда?

– Вчера вечером. Я как раз вышел из кабинета. Все стояли у граммофона. Стояли спиной. А миссис Эмори взяла склянку... кажется, это была склянка с гиосцином... и высыпала себе в ладонь почти все.

– Почему вы молчали об этом раньше? – спросил Джепп.

Люсия хотела что-то сказать, но инспектор остановил ее:

– Одну минуту, миссис Эмори. Сейчас я хочу выслушать мистера Рейнора.

– Я забыл, – сказал Рейнор. – И вспомнил только теперь, когда услышал, что сэра Клода отравили. Разумеется, это совпадение. Понимаю. В конце концов, миссис Эмори могла отсыпать себе и другое лекарство. Склянка в ящике не одна.

Джепп повернулся к Люсии.

– Ну, мадам, теперь что скажете вы?

– Мне понадобилось снотворное, – с трудом выдавила из себя она.

– Вы точно видели, сколько таблеток взяла мадам? – снова повернулся к Рейнору инспектор.

– Мне показалось, что много, – ответил тот.

– Сколько нужно таблеток, чтобы уснуть, мадам? Одна, две. Что вы сделали с остальными?

– Я... не помню... – не сразу ответила Люсия.

Она хотела было что-то добавить, но тут вскочил Карелли.

– Видите, инспектор? Вот вам и убийца!

Барбара вскочила с дивана, метнувшись в другой край комнаты. Гастингс же подошел и встал с ней рядом.

– Я все расскажу, вы хотели правду, инспектор, так получите. Я приехал сюда специально встретиться с этой женщиной. Она сама послала за мной. Сказала, что хочет добыть расчеты взрывчатки и продать. Да, признаю, в прошлом я действительно занимался подобными операциями.

– Не похоже на полное признание, – Джепп встал между ним и Люсией. – Все это мы и так знаем. – Он повернулся к Люсии. – Что скажете вы, мадам?

Побледнев как полотно, Люсия поднялась. Ричард невольно шагнул к ней.

– Я не позволю... – начал было он, но инспектор остановил его:

– Погодите, сэр.

Карелли заговорил снова:

– Посмотрите на эту женщину. Кто-нибудь из вас знает хоть, кто она такая? Так я вам скажу. Это дочь Сельмы Готц. Дочь самой опасной женщины в мире!

– Это неправда, Ричард! – крикнула Люсия. – Неправда! Не слушай его...

– Я тебе все кости переломаю! – рявкнул Ричард.

Джепп преградил дорогу, заслонив собой Карелли.

– Успокойтесь, сэр. Пожалуйста, возьмите себя в руки, – потребовал он. – Нужно выяснить все до конца. Итак, миссис Эмори, мы слушаем.

Наступило молчание. Люсия хотела заговорить и не смогла.

– Я... я... – голос ее прервался.

Она посмотрела на мужа, потом повернулась к Пуаро и умоляюще протянула к нему руки.

– Наберитесь мужества, мадам, – посоветовал Пуаро. – Доверьтесь мне еще раз. Скажите. Скажите им все как есть. Наступил момент, когда лгать больше нельзя. Пора сказать правду.

Люсия молча смотрела ему в глаза, но он лишь повторил:

– Наберитесь мужества, мадам. Si, si[19]. Вы храбрая женщина. Не бойтесь.

И он вновь отошел к окну.

Люсия заговорила не сразу. Она долго молчала, потом глухо произнесла:

– Это правда. Да, я действительно дочь Сельмы Готц. Но я никогда не просила этого человека сюда приехать и никогда не предлагала ему купить расчеты сэра Клода. Он приехал сам, чтобы шантажировать меня.

– Шантажировать! – Ричард не поверил своим ушам.

Он двинулся к жене. Люсия повернулась и посмотрела ему в лицо.

– Он сказал, что расскажет тебе о моей матери, если я не добуду расчетов, но я их не брала. Наверное, он сам украл их. Возможность у него была. Он был какое-то время один в кабинете. Теперь-то я понимаю, он нарочно хотел, чтобы я взяла гиосцин и отравилась, и тогда все подумали бы на меня. Он просто загипнотизировал меня тогда...

Голос у нее прервался, и Люсия, уткнувшись мужу в плечо, разрыдалась.

– Люсия, дорогая...

Ричард обнял ее за плечи. К ним подошла мисс Эмори и тоже, стараясь утешить, обняла невестку. Ричард повернулся к инспектору:

– Инспектор, мне нужно сказать вам несколько слов наедине.

Ни слова не говоря, Джепп перевел взгляд на Ричарда, потом коротко кивнул Джонсону, и тот распахнул дверь.

– Хорошо, – сказал Джепп. – Выслушаем и вас.

Мисс Эмори в обнимку с Люсией вышли в коридор, Барбара с Гастингсом в сад. Рейнор, перед тем как удалиться, подошел к Ричарду.

– Весьма сожалею, мистер Эмори, весьма.

Последним, прихватив чемодан и шляпу, вышел Карелли.

– Не спускай глаз с этого пройдохи и миссис Эмори, – приказал Джепп констеблю. – Чтобы никаких неожиданностей, понял?

– Понял, сэр, – коротко ответил констебль и следом за Карелли вышел из комнаты.

– Прошу извинить меня, мистер Эмори, но после того, что сказал Карелли, я вынужден принять меры предосторожности. Мосье Пуаро, я хотел бы просить вас присутствовать при нашем разговоре в качестве свидетеля.

Ричард стоял с видом человека, принявшего решение. Он набрал в грудь побольше воздуха и твердым голосом произнес:

– Инспектор!

– Да, сэр, слушаю вас.

Тщательно, медленно выговаривая слова, Ричард сказал:

– Думаю, наступила пора сознаться. Это я убил отца.

Джепп улыбнулся.

– Боюсь, не покатит, сэр.

Ричард изумленно поднял брови.

– Простите?

– Я хочу сказать: нет, сэр, не пойдет. Вы влюблены в жену. Понимаю: любовь, молодость, недавно поженились и все такое. Но, честно говоря, стоит ли совать голову в петлю? Она просто скверная женщина. Хотя красавица, согласен.

– Инспектор Джепп! – гневно воскликнул Ричард.

– Не за что вам на меня сердиться, – невозмутимо отвечал Джепп. – Я говорю как есть, вон и Пуаро скажет то же самое. Прошу прощения, сэр, долг есть долг, а убийство есть убийство. Вот и все.

Он с достоинством отвесил поклон и удалился.

Ричард повернулся к Пуаро, который молча наблюдал за этой сценой.

– Значит, мосье Пуаро, вы намерены сказать то же самое?

Пуаро вынул из кармана портсигар и достал сигарету. Вместо ответа он спросил:

– Скажите, мосье Эмори, когда вы в первый раз заподозрили свою жену?

– Я никогда... – заговорил Ричард, но Пуаро перебил, потянувшись к столу за коробком спичек:

– Прошу вас, мосье Эмори. Правду и одну только правду! Вы подозревали ее, я знаю. Вы заподозрили ее еще до моего приезда. Потому-то вы так и стремились меня выпроводить. Не отрицайте. Обмануть Эркюля Пуаро невозможно.

Он прикурил, положил коробок на стол и улыбнулся Ричарду, казавшемуся рядом с ним огромным.

– И все-таки вы ошибаетесь, – упрямо повторил Ричард. – Очень ошибаетесь. Я ни в чем ее не подозревал.

– Кроме того, не забывайте, что и против вас тоже можно составить дело, – развивал свою мысль маленький детектив, усаживаясь в кресло. – Вы тоже держали в руках лекарства, именно вы отнесли отцу кофе, вы запутались в долгах. Да-да, вас тоже можно было заподозрить.

– Инспектор Джепп, кажется, придерживается другого мнения.

– Ах, Джепп! У инспектора хорошо развит здравый смысл, – улыбнулся Пуаро. – И он не смотрит на вас глазами влюбленной женщины.

– Влюбленной женщины?

– Позвольте дать вам урок психологии, – проговорил Пуаро. – Вчера вечером, когда мы приехали, ваша жена попросила меня остаться и найти убийцу. Как вы считаете, стала бы она это делать, если бы была виновна?

– Вы... вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, – перебил Пуаро – что не успеет сегодня зайти солнце, как вы будете на коленях просить у нее прощения.

– Что вы такое говорите?

– Возможно, я говорю чересчур много, – согласился Пуаро, вставая. – А теперь, мосье, доверьтесь мне. Доверьтесь Эркюлю Пуаро.

– Неужели вы сумеете ее спасти? – спросил Ричард, и в голосе его звучало отчаяние.

Пуаро отвечал в высшей степени торжественно:

– Я дал слово... хотя не представлял, насколько трудно его будет сдержать. Видите ли, у нас очень мало времени, нужно что-то предпринять, и срочно. Пообещайте в точности выполнить все, что я скажу, не задавая вопросов и не считаясь с хлопотами. Обещаете?

– Хорошо, – довольно неохотно согласился Ричард.

– Вот и прекрасно. А теперь послушайте. Предложение мое довольно простое и вполне выполнимое. Собственно говоря, оно продиктовано просто-напросто здравым смыслом. Мне нужно, чтобы вы потребовали полного обыска дома. Прибудут полицейские, их прибудет много, и обыщут все. Для вас и для всех членов семьи это создаст определенные неудобства, и потому на время вы все отсюда уедете.

– Уедем? – Ричард едва верил своим ушам.

– Таково мое предложение. Далеко уехать, конечно, вам не позволят. Но говорят, у вас в Маркет-Клив неплохая гостиница. Снимите комнаты. Вы останетесь под рукой, вас можно будет найти в любой момент.

– Когда я должен об этом сказать?

Пуаро улыбнулся ему лучезарной улыбкой.

– Немедленно, – сказал он. – Немедленно.

– Но ведь это будет выглядеть очень странно.

– Нисколько, – маленький детектив еще раз ободряюще улыбнулся. – Это примут всего лишь – как вы это говорите? – за душевный порыв. Все подумают, что дом стал вам ненавистен, вы не в состоянии здесь оставаться. И воспримут как должное, вот увидите.

– А как быть с инспектором Джеппом?

– С инспектором Джеппом я все улажу сам.

– Я все же не понимаю, чего мы добьемся, – сказал Ричард.

– Разумеется, не понимаете, – с довольным видом подтвердил Пуаро. И пожал плечами. – Вам это совершенно необязательно. Важно, чтобы понимал я. Я, Эркюль Пуаро. Этого достаточно. – Он взял Ричарда за плечи. – Идите и сделайте, что я сказал. Кстати, если вам это так неприятно, пусть все организационные вопросы возьмет на себя Рейнор. Идите, идите!

И он почти вытолкал Ричарда в коридор.

Оглянувшись через плечо, Ричард бросил на Пуаро встревоженный взгляд и ушел.

– Ох эти англичане! До чего же упрямые, – проворчал Пуаро.

Он подошел к окну и выглянул в сад.

– Мадемуазель Барбара! – крикнул он.

ГЛАВА 18

Барбара заглянула в окно.

– Что такое? Неужели еще что-то случилось?

Пуаро улыбнулся самой обворожительной улыбкой.

– Ах, мадемуазель. Я лишь хотел узнать, не могли бы вы на несколько минут одолжить мне моего друга?

Барбара капризно поджала губки.

– Как! Вы хотите отнять у меня самого дорогого гостя?

– Очень ненадолго, мадемуазель, обещаю.

– Что ж, тогда, так и быть, одолжу. – Барбара оглянулась на сад и крикнула: – Дорогой мой, идите сюда, вы нужны мосье Пуаро.

– Благодарю вас. – Пуаро еще раз улыбнулся и отвесил поклон.

Барбара вернулась в сад, и через несколько секунд появился Гастингс. Вид у него был пристыженный.

– Что вы скажете в свое оправдание? – Пуаро сделал вид, будто сердится.

Гастингс виновато улыбнулся.

– Не прячьтесь за улыбочками, – продолжал Пуаро в том же тоне. – Я оставил вас здесь стеречь важную улику, и что же узнал через пять минут? Что вы уже прогуливаетесь по саду с очаровательной молодой леди. Нет, mon cher, как только на сцене появляется хорошенькая девушка, на вас совершенно нельзя положиться, все ваши благие намерения тотчас оказываются забыты. Zut alors![20]

Овечья улыбка на лице Гастингса увяла. От смущения он вспыхнул.

– Послушайте, я страшно виноват, Пуаро. Я вышел всего на секунду, а потом заглянул в окно, увидел вас и подумал, что ничего страшного.

– Вам просто стыдно было показаться мне на глаза, – заявил Пуаро. – Знаете, Гастингс, вполне вероятно, что из-за вас свершилось непоправимое. Когда я вошел, я столкнулся с Карелли. Одному богу известно, чем он тут занимался, вдруг подбросил какую-нибудь улику?

– Послушайте, Пуаро, мне действительно очень жаль, – еще раз извинился Гастингс. – Очень и очень жаль.

– Если непоправимого все еще не случилось, то благодарить нужно счастливый случай, а никак не вас. А теперь, mon ami, наступил момент, когда мы оба должны как следует напрячь все наши серые клеточки.

И Пуаро, сделав вид, будто собирается потрепать приятеля по щеке, залепил ему основательную оплеуху.

– Хорошо же! – воскликнул Гастингс. – Я готов приступить к делу.

– Ничего хорошего, друг мой, – возразил Пуаро. – Наоборот. Все плохо. Хуже некуда. – Вид у него стал встревоженный. – Темно. Темно, как вчера вечером.

На минуту Пуаро задумался.

– Но... Да, кажется... Неплохая мысль. Блеск! Да, пожалуй, начнем отсюда!

Совершенно озадаченный, Гастингс проговорил:

– Ради бога, о чем вы?

Очень серьезно Пуаро спросил:

– Почему умер сэр Клод, Гастингс? Ответьте на этот вопрос. Почему умер сэр Клод?

Гастингс вытаращил глаза.

– Но ведь это уже известно?

– Разве? Вы так уверены?

– Э-э... да, – проговорил Гастингс, хотя не слишком уверенно. – Он умер... потому что его отравили.

Пуаро нетерпеливо отмахнулся:

– Это понятно. Но почему его отравили?

Гастингс честно задумался.

– Скорее всего, потому, что вор думал...

Пуаро медленно покачивал головой в такт словам.

– Вор думал, что его найдут...

Он снова замолчал, глядя на лысину Пуаро.

– Попытайтесь же представить себе, Гастингс, то, о чем вор не подумал.

– Не могу, – признался Гастингс.

Пуаро заходил по комнате, воздев руки, словно призывая Гастингса к вниманию.

– Гастингс, дорогой, позвольте мне напомнить вам факты в той последовательности, в которой они произошли, или, по крайней мере, в какой должны были произойти.

Гастингс сел и приготовился слушать.

– Вчера вечером, сидя в своем кресле, умирает сэр Клод. – Пуаро подошел к креслу и тоже сел. Потом задумчиво повторил: – Вот именно, умирает, сидя в своем кресле. При этом в комнате не происходит ничего подозрительного. Все склоняются к мысли о том, что он умер от сердечного приступа. О его бумагах забыли, и уж несколько дней никто бы о них даже не вспомнил. А потом всех интересовало бы в первую очередь завещание. А спустя еще некоторое время, после похорон, оказалось бы, что последняя его работа так и осталась не завершена. Понимаете, что это означает, Гастингс?

– Да.

– Что?

Гастингс удивился.

– Да, что? – повторил он.

– Время. Для вора это означает время. Он успел бы спокойно спрятать похищенный конверт. И ни в ком не вызвать никаких подозрений. Даже если бы в конце концов об исчезновении последней формулы стало известно, вор все равно остался бы в безопасности.

– Да, конечно... Конечно, я тоже так думаю, – неуверенно подтвердил Гастингс.

– Разумеется, иначе быть не может! – вскричал Пуаро. – Или я не Эркюль Пуаро! Но смотрите, какой напрашивается вывод. Убийство сэра Клода было спланировано заранее и не было совершено из-за случайно сложившихся обстоятельств. Нет, оно было хорошо продумано и тщательно подготовлено. Подготовлено. Теперь понимаете?

– Нет, – с простодушным чистосердечием признал Гастингс. – Поймите, я в этом не разбираюсь. Я знаю только одно: сейчас мы сидим в библиотеке. Вот и все.

– И совершенно правы, друг мой, – сказал Пуаро. – Мы в библиотеке. Но сейчас не утро, а вечер. Свет гаснет. Планы нашего вора рушатся.

Выпрямившись, Пуаро поднял палец, словно призывая Гастингса проникнуться всей важностью происходящего.

– Сэр Клод, который не должен был бы подходить к сейфу до следующего утра, по какой-то случайности все же обнаружил пропажу. И, как сказал он сам, соорудил ловушку. Вор попался, как крыса. Однако вор – он же убийца – знает то, о чем не догадывается сэр Клод. Он знает, что через несколько минут сэр Клод уснет навсегда. У него... или у нее... остается одна задача – за ту минуту, в течение которой в комнате будет темно, спрятать бумагу. Закройте глаза, Гастингс, я тоже закрою. Темно, нам ничего не видно. Но все слышно. Повторите, Гастингс, повторите точно, у вас великолепная память, повторите все, что нам перечислила мисс Эмори.

Гастингс закрыл глаза.

– Вздохи...

Пуаро кивнул.

– Короткие вздохи, – медленно, с трудом припоминая болтовню Кэролайн, проговорил Гастингс и снова задумался. – Упал стул, потом звякнул металлический предмет, наверное, ключ.

– Совершенно верно. Упал ключ. Дальше.

– Вскрик Люсии. Она просила сэра Клода включить свет. Потом стук в дверь... О! Погодите! В самом начале был еще один звук, будто разорвался шелк.

Гастингс открыл глаза.

– Вот именно! Будто разорвался шелк, – воскликнул Пуаро.

Он поднялся, в волнении заходил по комнате, подошел к столу, потом к камину.

– Все это произошло здесь, за одну минуту, ту самую минуту, на которую выключили свет. Все осталось здесь. Но все-таки не услышали ничего такого...

Он остановился возле камина и машинально поправил вазу с бумажками.

– Да оставьте же наконец в покое эту вазу, Пуаро! Сколько можно.

Пуаро повернулся к другу.

– Что вы сказали? – произнес он. – Действительно, – и Пуаро в недоумении уставился на вазу. – Действительно, я уже поправил ее полчаса назад. Тем не менее сейчас она стоит так, что мне снова захотелось это сделать. – Он разволновался. – Почему, Гастингс? Что это означает?

– Потому что она опять стоит криво, – уныло ответил Гастингс. – А у вас мания.

– Как будто разорвался шелк! – воскликнул Пуаро. – Нет, Гастингс! Не шелк. Но звук действительно похож. – Он все еще смотрел на вазу. – Это рвалась бумага! – медленно проговорил он и взял вазу в руки.

Волнение его передалось и Гастингсу.

– Что там такое?

Гастингс вскочил и бросился к Пуаро. Пуаро подошел к дивану, вытряхнул содержимое и принялся рыться в бумажных трубочках.

– Возьмите, Гастингс, эту. И вот эту.

Гастингс развернул трубочки.

– С19 N23... – начал он читать вслух.

– Да! Она здесь!

– Послушайте, но ведь это потрясающе!

– Быстро, сворачивайте быстрее! – приказал Пуаро, и Гастингс немедленно повиновался. – Ах, какой вы медлительный, – рассердился Пуаро. – Быстрее!

Схватив бумажки, он бросил их в вазу и бросился к камину.

Гастингс стоял обескураженный. Пуаро сиял.

– Вам опять непонятно, что я делаю? Но скажите, Гастингс, что это тут у нас? – он показал на вазу.

Гастингс пожал плечами и ответил как можно ироничнее:

– Разумеется, бумажки для растопки.

– Нет, mon ami, не бумажки. Здесь сыр.

– Сыр?!

– Вот именно, мой друг, сыр.

– Послушайте, Пуаро, – ядовито проговорил Гастингс. – Вы уверены, что с вами все в порядке? Я имею в виду, голова у вас не болит?

Пуаро не обратил на колкость никакого внимания.

– Для чего человеку сыр, Гастингс? Не знаете? Я отвечу. Для мышеловки. Нужно только дождаться, пока появится мышь.

– А мышь...

– Мышь появится, друг мой, – уверенно заявил Пуаро. – Будьте спокойны. Я уже ее вспугнул, и долго ждать она не решится.

Не успел Гастингс ничего сказать на это загадочное заявление, как дверь открылась, и в библиотеку вошел Рейнор.

– Ах, и вы здесь, мосье Пуаро, – сказал секретарь. – И капитан Гастингс. Вас обоих хотел видеть инспектор Джепп.

ГЛАВА 19

– Сейчас идем, – ответил Пуаро.

Вместе с Гастингсом они направились к выходу. Рейнор направился к камину. У двери Пуаро неожиданно развернулся на каблуках и посмотрел на секретаря.

– А кстати, мистер Рейнор, – сказал он, возвращаясь к столу. – Вы случайно не знаете, не заходил ли сюда сегодня доктор Карелли?

– Заходил, – ответил Рейнор. – Когда я вошел, он был здесь.

– Вот как, – с довольным видом произнес детектив. – И чем же он занимался?

– Кажется, разговаривал по телефону.

– То есть в тот момент, когда вы вошли, он разговаривал?

– Нет, именно в тот момент его не было, но он тут же появился из кабинета.

Пуаро на минуту задумался.

– А не могли бы вы вспомнить, где при этом стояли вы?

Рейнор неопределенно повел рукой в сторону камина.

– По-моему, где-то здесь.

– А не слышали ли вы, о чем разговаривал Карелли?

– Нет, – ответил секретарь. – Он ясно дал понять, что хочет поговорить без свидетелей, и я вышел.

– Понятно.

Пуаро, видимо, заколебался. Потом достал из карман блокнот, карандаш, вырвал страничку и написал несколько слов.

– Гастингс! – позвал он. – Будьте любезны, передайте инспектору Джеппу. – И он протянул листок.

Гастингс с поручением удалился, и Рейнор спросил:

– Можно ли узнать, что вы там написали?

Пуаро спокойно убрал блокнот и карандаш обратно в карман.

– Записку инспектору Джеппу. Я ему написал, что, возможно, через несколько минут сообщу ему имя убийцы.

– Неужели? Вы уже знаете, кто это? – взволнованно спросил секретарь.

Пуаро ответил не сразу. Рейнор завороженно смотрел на маленького детектива.

– Да, думаю, знаю... В конце концов, – произнес Пуаро, – я вспомнил об одном своем недавнем деле. Разумеется, я о нем и не забывал, убийство лорда Эджвера трудно забыть, но я наконец увидел сходство. В тот раз я – я, Эркюль Пуаро! – едва не потерпел поражение, настолько бессмысленным все казалось сначала. Видите ли, мосье Рейнор, порой весьма среднего ума человек способен совершить преступление, а потом отступить, испугаться и даже не воспользоваться его плодами. Будем же надеяться, что убийца сэра Клода человек достаточно умный, высокомерный, самодовольный и не сумеет устоять перед соблазном.

Пуаро воодушевился, глаза его заблестели.

– Не совсем понимаю, – проговорил Рейнор. – Вы хотите сказать, что сэра Клода убила не миссис Эмори?

– Разумеется, нет, – быстро отозвался Пуаро. – Об этом я и написал инспектору. Бедная леди достаточно настрадалась. Хватит ее мучить допросами.

Рейнор как будто задумался.

– Тогда готов спорить, наверняка Карелли! Я не ошибся? – воскликнул он.

Пуаро игриво помахал пальчиком.

– Мосье Рейнор, позвольте мне оставить мои маленькие секреты при себе до конца, – он достал платок и отер лоб. – Mon Dieu[21], как сегодня жарко! – пожаловался он.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросил Рейнор. – За всем этим я совершенно забыл о гостеприимстве. Давно пора что-нибудь вам предложить.

Пуаро просиял.

– Вы очень любезны. С вашего позволения, я с удовольствием выпил бы виски.

– Конечно. Одну минуту.

Рейнор вышел, а Пуаро подошел к окну и постоял там, глядя в сад и вдыхая свежий воздух. Потом подошел к дивану, поправил подушки, потом заглянул в вазу на камине. Вскоре вернулся Рейнор с подносом, на котором стояли два стакана виски и графин с содовой. Пуаро тронул рукой каминную полку, потом показал на графин.

– Какая красота, достойно антиквара, – сказал он.

– Разве? – равнодушно произнес Рейнор. – Я в этом не разбираюсь. Что ж, давайте выпьем, – предложил он и поставил поднос на кофейный столик.

– Благодарю, – пробормотал Пуаро.

– За удачу, – Рейнор пригубил виски.

Пуаро отвесил легкий поклон и поднял стакан.

– За вас, друг мой. Но позвольте же мне рассказать вам о ходе своих рассуждений. Первое, что я понял...

Он неожиданно замолчал, резко оглянувшись, словно вдруг что-то услышал. Посмотрел на дверь, перевел взгляд на Рейнора, прижал палец к губам, всем видом показывая, будто кто-то за дверью есть.

Рейнор понимающе кивнул. На цыпочках оба подошли к двери, и Пуаро знаком велел секретарю оставаться на месте, а сам резко распахнул дверь и выскочил в коридор. И мгновенно вернулся весьма смущенный.

– Удивительно, – сказал он. – Я готов был поклясться, что там кто-то есть. Что ж, иногда и я ошибаюсь. Хотя очень редко. À votre santé[22], мой друг.

И он залпом осушил стакан.

– Эх! – воскликнул Рейнор и тоже выпил.

– Прошу прощения? – удивился Пуаро.

– Ничего. Просто гора с плеч, вот и все.

Пуаро отошел к столу и поставил стакан.

– Знаете ли, мосье Рейнор, – признался он, – честно говоря, я так до конца и не привык к этому вашему любимому напитку. Вкус у него неприятный. Горький.

Он подошел к креслу и сел.

– Разве? Извините. Мне он горьким не кажется. – Рейнор поставил стакан на кофейный столик. – По-моему, вы собирались что-то рассказать, или я ошибся?

Пуаро удивился.

– Рассказать? О чем бы это? Выскочило из головы. Ах, конечно, про ход своих рассуждений. Voyons![23] Видите ли, в расследовании одна мелочь цепляется за другую. Вот так мы и движемся. Если детали укладываются в картинку, merveille![24] Хорошо! Можно идти дальше. А если нет, мы говорим: «Да? Это странно! Здесь чего-то не хватает, потеряно какое-то звено». И присматриваемся повнимательнее. Ищем. В итоге маленькая, несущественная деталь, прежде выпадавшая из общей картинки, становится на место. – Пуаро помахал над головой пальцем. – Более того, она оказывается очень важной. Очень!

– Д-да, понимаю, – с сомнением произнес Рейнор.

Пуаро так потряс пальцем, что Рейнор отшатнулся.

– Запомните! Горе детективу, который говорит: «Это пустяк, который не имеет значения. Который ни во что не укладывается, не подходит. Выбросить его из головы». Такой детектив непременно потерпит поражение. Значение имеет все, нет никаких пустяков. – Пуаро неожиданно замолчал и покачал головой. – Ага, теперь я вспомнил, о чем хотел рассказать. Как раз про несколько таких незначительных деталей. Например, про пыль.

Рейнор вежливо улыбнулся.

– Про пыль?

– Именно. Про пыль, – повторил Пуаро. – Недавно мой друг Гастингс указал мне на то, что я детектив, а не горничная. Он думал, будто высказался очень умно, но я в этом не уверен. У детектива много общего с горничной. Чем занимается горничная? Она заглядывает во все темные углы, проходит там щеткой и извлекает на свет все, что скрыто от глаз. Разве у детектива другая задача?

Рейнор равнодушно кивнул:

– Очень интересная мысль, мосье Пуаро. – Он сел за стол. – Но... неужели это все, что вы хотели сказать?

– Не совсем. – Пуаро подался вперед. – Вам не удалось насыпать мне пыли в глаза, мосье Рейнор, потому что не было никакой пыли. Понимаете?

Секретарь взглянул на него с интересом.

– Нет, боюсь, что нет.

– Не было пыли. На ящике с лекарствами. И мадемуазель Барбара запомнила это совершенно отчетливо. А пыль должна была быть. Когда я взобрался на стул, – Пуаро показал, куда он подставлял стул, – наверху все было покрыто толстым слоем пыли. И вот тогда я понял...

– Что вы поняли?

– Понял, что ящик уже снимали. Что тому, кто решил отравить сэра Клода Эмори, вчера вечером незачем было приближаться к лекарствам, потому что яд был уже у него. Иными словами, вам вчера было незачем туда подходить, потому что яд вы добыли в более удобное для себя время. А чашку его в руках вы держали.

Рейнор вежливо улыбнулся.

– Бог мой! Вы хотите сказать, что обвиняете в убийстве сэра Клода меня?

– А вы станете это отрицать?

Рейнор ответил не сразу.

– Нет, – после долгого молчания сказал он, и голос у него обрел твердость, – не стану. Зачем? Я горжусь тем, что сделал. План был без сучка без задоринки. Мне просто не повезло. Сэр Клод заглянул в сейф по глупой случайности. Раньше он этого не делал никогда.

– И вы не боитесь в этом признаться? – сонно спросил Пуаро.

– С какой стати? Вы такой милый. С вами приятно поговорить, – рассмеялся Рейнор. Потом посерьезнел снова и продолжил: – Да, все чуть было не рухнуло. Но я тем и горжусь, что сумел превратить поражение в победу. – На лице его появилась гордость. – Сообразить за секунду, куда и как спрятать бумагу, почти невозможно, не правда ли? Хотите, скажу, где она сейчас?

Пуаро явно клонило в сон, и он с трудом прошептал:

– Я... я не совсем понимаю...

– Вы совершили одну мелкую ошибку, мосье Пуаро, – осклабился Рейнор. – Вы недооценили мой ум. Вы подумали, будто я поверил вашей болтовне про беднягу Карелли. Но человек с вашими мозгами, мосье, не мог всерьез решить, будто Карелли... Да что тут говорить! Как видите, я играю по-крупному. Этот клочок бумаги, вернее, теперь это четыре клочка бумаги, стоит тысяч пятьдесят. – Он откинулся на спинку. – Только подумайте, что человек вроде меня способен сделать с пятьюдесятью тысячами в кармане.

– Не... не хочу... об этом... даже... думать... – заплетающимся языком еле выговорил Пуаро.

– Что ж, как угодно. А мне эта мысль нравится. Все имеют право на собственную точку зрения.

Пуаро подался вперед и изо всех сил попытался встать.

– Не будет по-вашему. Я, Эркюль Пуаро, не позволю...

Он снова замолчал, не в силах договорить фразу, и беспомощно откинулся в кресле.

– Вы, Эркюль Пуаро, не сделаете ничего. – Холодно рассмеявшись, секретарь сказал: – Вам ведь даже не пришло в голову, отчего у виски такой горький вкус, не так ли? Видите ли, дорогой мой мосье Пуаро, дело в том, что я взял из ящика не одну, а несколько склянок с гиосцином. И вам досталось даже больше, чем сэру Клоду.

– Ах, mon Dieu, – только и смог вздохнуть Пуаро и слабым голосом попытался позвать: – Гастингс! Гастин...

Голос его замер, Пуаро снова упал в кресло, глаза закрылись.

Рейнор поднялся, отбросив в сторону стул, и подошел к Пуаро.

– Не спите, мосье Пуаро, не спите, – сказал он. – Вам ведь хочется увидеть, где лежит бумага, не так ли?

Он подождал, но глаза Пуаро остались закрыты.

– Скорый сон без сновидений, вечный сон, как сказал дорогой наш доктор Карелли, – сухо произнес Рейнор.

Он подошел к камину, снял вазу, достал несколько свернутых клочков бумаги и сунул в карман. Потом направился к окну, по дороге на секунду задержался возле Пуаро.

– Прощайте, дорогой мосье Пуаро. – И повернулся было, чтобы уйти.

Вдруг за спиной у него раздался бодрый голос Пуаро:

– А конверт вам не нужен?

Рейнор подпрыгнул, как ужаленный. В этот момент из сада в библиотеку вошел инспектор. Рейнор нерешительно отступил было назад, потом рванулся к окну, пытаясь прорваться. Занес ногу над подоконником, но перед ним мгновенно вырос констебль Джонсон, а сзади налетел Джепп.

Пуаро поднялся и с удовольствием потянулся.

– Ну, дорогой инспектор, – спросил он, – все ли вы успели услышать?

Джепп, на пару с констеблем оттащив Рейнора подальше от окна, отдуваясь сказал:

– Все до последнего слова. Получили вашу записку, Пуаро, и рванули с констеблем в сад. Оттуда отлично слышно, – он показал на окошко. – А теперь посмотрим, что тут у него лежит.

Джепп запустил руку в карман Рейнора, достал свернутые клочки бумаги и небрежно бросил их на кофейный столик. Кроме них, в кармане оказалась пустая склянка.

– Ха-ха! Склянка из-под гиосцина! Пустая.

Из коридора появился Гастингс со стаканом виски в руках.

– А вот и Гастингс, – улыбнулся Пуаро, принимая у него стакан. – Поняли? – он повернулся к Рейнору со своей самой приятной улыбкой. – Мне не понравилась роль, которую вы отвели мне в вашей комедии. И я заставил вас сыграть в своей. Я написал инспектору, что нужно сделать. Потом упростил вам задачу, пожаловавшись на жару. Я знал, что вы попытаетесь предложить мне выпить. Вы ведь хотели угостить меня виски, не так ли? Остальное было просто. Когда я выглянул в коридор, там меня уже ждал Гастингс. Я поменял стаканы и вернулся. И вот, пожалуйста, комедия окончена.

Пуаро вернул Гастингсу стакан.

– Свою роль я сыграл, кажется, неплохо, – довольно заявил он.

Какое-то время они с Рейнором молча изучали друг друга.

Потом секретарь сказал:

– Я боялся вас с той самой секунды, когда вы переступили порог. Мой план должен был сработать. За эту паршивую формулу я получил бы тысяч пятьдесят, если не больше. Но, увидев вас, я усомнился в себе. Возможно, я поторопился, отправив на тот свет этого надутого старого дурака.

– Я уже сказал, что вы отнюдь не глупы, – отозвался Пуаро.

С довольным видом он снова уселся в кресло. Джепп встал перед секретарем.

– Эдвард Рейнор, вы арестованы за умышленное убийство сэра Клода Эмори. Предупреждаю, все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

И знаком приказал констеблю увести Рейнора.

ГЛАВА 20

Рейнор в сопровождении констебля вышел из библиотеки, едва не задев плечом мисс Эмори. Та изумленно проводила их взглядом. Пуаро поднялся ей навстречу.

– Мосье Пуаро, – ахнула она, – неужели? Неужели же моего несчастного брата убил мистер Рейнор?

– Боюсь, это именно так, мадемуазель, – сказал Пуаро.

Мисс Эмори едва не потеряла дар речи.

– О-о! – воскликнула она. – Не верю своим ушам! Какая низость! А мы-то считали его членом семьи. «Пчелиный воск», знаете ли, и все такое...

Она резко шагнула к двери и едва не столкнулась с Ричардом, который вышел оттуда навстречу. Из сада появилась Барбара.

– Мир перевернулся! – воскликнула Барбара. – Эдвард Рейнор! Никогда бы не подумала. Не могу поверить. Догадаться, что это он, мог только ужасно умный человек. Интересно, кто бы это мог быть?

Она многозначительно взглянула на Пуаро, но тот отвесил легкий поклон в сторону инспектора и проговорил:

– Дело вел инспектор Джепп, мадемуазель.

Джепп просиял.

– Знаете, что я вам скажу, Пуаро? Хороший вы человек. И настоящий джентльмен.

Поклонившись всем сразу, Джепп быстро направился к выходу, по дороге забрав из рук изумленного Гастингса стакан с виски.

– Позвольте забрать это с собой, Гастингс. Это улика!

– Как, убийцу дяди Клода нашел инспектор Джепп? – недоверчиво переспросила у Пуаро Барбара. – Это же вы нашли!

Пуаро встал рядом с Гастингсом и приобнял его за плечи.

– Мадемуазель, – сказал он – на самом деле честь открытия принадлежит Гастингсу. Именно он произнес ту самую гениальную фразу, которая и направила меня на верный путь. Уведите-ка его в сад и заставьте рассказать все в подробностях.

Он подтолкнул Гастингса к Барбаре и выпроводил обоих.

Ричард тоже собрался было что-то сказать, но тут опять открылась дверь, и в библиотеку вошла Люсия. Увидев мужа, она вздрогнула.

– Ричард, – робко произнесла она.

Ричард оглянулся.

– Люсия!

Люсия сделала несколько шагов и остановилась.

– Я... – начала она и снова умолкла.

Ричард двинулся к ней.

– Ты...

Оба были взволнованы, обоим было неловко. Вдруг Люсия, перехватив взгляд Пуаро, шагнула к нему, протянув руки:

– Мосье Пуаро, чем я могу вас отблагодарить?

Пуаро взял ее руки в свои.

– Вот, мадам, и закончились ваши беды, – сказал он.

– Убийца пойман. Но мои беды... все ли они позади? – горько сказала Люсия.

Пуаро посмотрел ей в лицо.

– Да, что-то вид у вас и впрямь не очень счастливый, дитя мое.

– Не знаю, буду ли когда-нибудь снова счастлива.

– Почему же нет? – И Пуаро подмигнул: – Доверьтесь старому Пуаро.

Усадив Люсию на стул, он взял четыре обрывка, которые лежали на кофейном столике, и вручил Ричарду:

– Мосье, позвольте мне с удовольствием вернуть вам открытие сэра Клода! Клочки можно склеить, так что формула будет... как это у вас говорится?.. как новенькая.

– Господи, я ведь о ней забыл! – воскликнул Ричард. – Видеть ее не хочу. Эта формула дорого обошлась нам. Она стоила жизни отцу и едва не погубила нас.

– Что ты собираешься с ней делать? – спросила Люсия.

– Не знаю. А что бы ты хотела?

– Не знаю, позволил бы ты? – прошептала Люсия, поднимаясь и подходя к мужу.

– Она твоя. Можешь делать с ней все что угодно, – и он ссыпал клочки бумаги жене в ладонь.

– Спасибо, Ричард, – проговорила Люсия.

Она подошла к камину, бросила их туда, взяла спички и подожгла.

– В мире и так слишком много страданий. Незачем их умножать.

– Мадам, вы бросили открытие сэра Клода в огонь с такой легкостью, словно оно стоит не десятки тысяч фунтов, а несколько пенсов. Я восхищен.

– Теперь оно превратилось в пепел. – Люсия вздохнула. – Как и моя жизнь.

Пуаро расхохотался.

– Oh, là, là! Пора нам всем заказывать панихиду, – весело воскликнул он. – Но нет, мне, пожалуй, еще рановато. Я еще не разлюбил смеяться, радоваться, петь и танцевать. Послушайте-ка меня, дети мои, – сказал Пуаро, обращаясь уже к ним обоим. – Почему мадам повесила нос? Потому что она думает: ах, я обманула мужа! Почему повесил нос мосье? Потому что он думает: ах, я усомнился в жене! Но единственное, чего вы хотите оба, – это броситься друг другу в объятия.

Люсия неуверенно шагнула к мужу.

– Ричард... – тихо начала она.

– Мадам, – остановил ее Пуаро, – послушайте меня. Боюсь, сэр Клод заподозрил в намерении выкрасть расчеты именно вас. Несколько недель назад некто... Наверняка кто-то из бывших сообщников Карелли, подобные люди всегда стараются сделать друг другу гадость... Скажем так: некто прислал анонимное письмо, где упоминалось имя вашей матери. Но ваш муж, глупенькое мое дитя, услышав, в чем вас обвиняют, попытался взять убийство на себя... Да, он даже надеялся убедить в этом инспектора Джеппа... И это он сделал затем, чтобы спасти вас.

Люсия вскрикнула и влюбленно посмотрела на Ричарда.

– А вы, мосье, – продолжал Пуаро, – тоже должны знать, что полчаса назад ваша жена уверяла меня, будто убийца она, потому что она испугалась, как бы не заподозрили вас.

– Люсия, – с нежностью проговорил Ричард, подходя к ней.

– Поскольку вы англичане, вряд ли вы станете обниматься в моем присутствии, не так ли? – улыбнулся Пуаро и собрался уйти.

Люсия подала ему руку:

– Я никогда не забуду вас, мосье, никогда.

– Я вас тоже, мадам.

Пуаро галантно поцеловал ей руку.

– Пуаро, – произнес Ричард. – Не знаю даже, что сказать. Вы спасли мою жизнь и мою любовь. Нет слов...

– Не терзайте себя, друг мой, – сказал Пуаро. – Я счастлив, что был вам полезен.

Ричард обнял Люсию за плечи, и, не в силах оторвать глаз друг от друга, молодая пара вышла в сад.

Пуаро произнес им в спину:

– Благословляю вас, mes enfants![25] Кстати, если в саду вы увидите мадемуазель Барбару, попросите ее вернуть наконец капитана Гастингса. Нам пора в Лондон.

Взгляд его упал на камин.

– А-а! – досадливо поморщился он, подошел и поправил вазу с бумажками. – Voilà! Порядок восстановлен.

И с видом величайшего удовлетворения направился к двери.

ЗАГАДКА ЭНДХАУЗА

Посвящается Идену Филпоттсу,

которому я всегда буду благодарна

за дружбу и поддержку, которую он

оказал мне много лет назад

Глава 1

ОТЕЛЬ «МАЖЕСТИК»

Из всех приморских городов на юге Англии Сент-Лу, по-моему, самый привлекательный. Он с полным основанием зовется жемчужиной морских курортов и поразительно напоминает Ривьеру. Мне кажется, что побережье Корнуолла по своей прелести ничуть не уступает югу Франции.

Все это я сказал своему другу Эркюлю Пуаро.

– Вы прочитали это вчера на карточке меню в вагоне-ресторане, mon ami. Ваше замечание не оригинально.

– Разве вы не согласны?

Он задумчиво улыбался и молчал. Я повторил вопрос.

– Ох, тысяча извинений, Гастингс! Я мысленно отправился странствовать, и представьте, в те самые края, о которых вы только что упоминали.

– На юг Франции?

– Вот именно. Я ведь провел там всю прошлую зиму и сейчас вспоминал кое-какие события.

Я знал, о чем он говорит. Об убийстве в голубом экспрессе, совершенном при запутанных и таинственных обстоятельствах. Пуаро решил эту загадку с той изумительной проницательностью, которая никогда ему не изменяла.

– Как жаль, что меня не было с вами, – от всей души посетовал я.

– Мне тоже жаль, – ответил Пуаро. – Ваш опыт был бы просто неоценим.

Я покосился на него. Многолетняя практика научила меня не доверять его комплиментам, но на сей раз он, казалось, говорил совершенно искренне. Да и почему бы ему, в конце концов, не быть искренним? Я и в самом деле отлично разбираюсь в его методах.

– И больше всего мне не хватало вашего живого воображения, Гастингс, – мечтательно продолжал Пуаро. – Небольшая разрядка бывает просто необходима. Мой лакей Жорж – восхитительный человек. Иногда я позволяю себе обсуждать с ним кое-какие вопросы. Но он начисто лишен воображения.

Его замечание показалось мне абсолютно неуместным.

– Скажите, Пуаро, – заговорил я, – неужели вас никогда не тянет вернуться к прежним занятиям? Ваша бездеятельная жизнь...

– Устраивает меня как нельзя лучше, мой друг. Греться на солнышке – что может быть прелестнее? В зените славы спуститься с пьедестала – можно ли представить себе жест более величественный? Обо мне говорят: «Вот Эркюль Пуаро... великий... неповторимый! Подобного ему никогда не бывало и не будет». Eh bien. Я доволен. Я больше ничего не прошу. Я человек скромный.

Что до меня, я бы, пожалуй, воздержался от слова «скромный». Тщеславие Пуаро, на мой взгляд, нисколько не уменьшилось с годами. Приглаживая усы, он откинулся в кресле и прямо-таки замурлыкал от самодовольства.

Мы сидели на одной из террас отеля «Мажестик». Это самый большой из здешних отелей. Он расположен у моря и окружен парком. В парке, раскинувшемся внизу, чуть ли не на каждом шагу растут пальмы. Море отливало густой синевой, солнце сверкало с тем искренним пылом, с каким и положено сверкать августовскому солнцу (англичанам, увы, не часто доводится видеть такую картину). Неистово жужжали пчелы – словом, большей идиллии нельзя себе представить.

Мы приехали накануне вечером и собирались провести здесь неделю, поистине восхитительную, если судить по первому утру.

Я поднял газету, выпавшую у меня из рук, и снова погрузился в чтение. Политическая ситуация была неопределенной и малоинтересной. Был опубликован длинный отчет о нашумевшей мошеннической проделке городских властей, а в общем ничего волнующего.

– Любопытная штука эта попугайная болезнь, – заметил я, перевертывая страницу.

– Очень любопытная.

– В Лидсе, оказывается, еще два смертных случая.

– Весьма прискорбно.

Я перевернул страницу.

– А о кругосветном перелете Сетона по-прежнему ничего нового. Отчаянный народ эти летчики. Его самолет-амфибия «Альбатрос», должно быть, замечательное изобретение. Жаль будет, если бедняга отправится к праотцам. Правда, надежда еще есть. Он мог добраться до какого-нибудь острова в Тихом океане.

– Жители Соломоновых островов, кажется, все еще каннибалы? – любезно осведомился Пуаро.

– Славный, должно быть, парень. Когда вспоминаешь о таких, чувствуешь, что быть англичанином, в конце концов, не так уж и плохо.

– Не так обидны поражения в Уимблдоне? – заметил Пуаро.

– Я не имел в виду... – начал я.

Изящным жестом мой друг прервал мои извинения.

– Что до меня, – объявил он, – я хоть и не амфибия, как самолет бедняги Сетона, но я космополит. И англичанами, как вам известно, я восхищаюсь глубоко и неизменно. Как основательно они, например, читают дневные газеты!

Мое внимание привлекли политические новости.

– Наш министр внутренних дел, кажется, попал в хорошую переделку, – заметил я со смешком.

– Бедняга! Ему приходится несладко. Так несладко, что он ищет помощи в самых невероятных местах.

Я удивленно посмотрел на него.

Чуть улыбаясь, Пуаро вынул из кармана свою утреннюю корреспонденцию, аккуратно перевязанную резинкой, вытащил из пачки одно письмо и перебросил его мне.

– Должно быть, не застало нас вчера, – заметил он.

Я пробежал его с радостным волнением.

– Но, Пуаро, – воскликнул я, – ведь это очень лестно!

– Вы думаете, мой друг?

– Он отзывается о ваших способностях в самых горячих выражениях.

– Он прав, – ответил Пуаро, скромно опуская глаза.

– Просит вас взять на себя расследование... называет это личным одолжением...

– Именно так. Вы можете не повторять мне все это. Дело в том, что я тоже прочел это письмо, мой милый Гастингс.

– Какая жалость! – воскликнул я. – Как раз когда мы собирались отдохнуть...

– О нет, calmez-vous[26], о том, чтобы уехать, не может быть и речи.

– Но ведь министр говорит, что дело не терпит отлагательства.

– Возможно, он прав... а может быть, и нет. Эти политические деятели так легко теряют голову: я своими глазами видел в палате депутатов в Париже...

– Так-то оно так, но нам все же следует приготовиться. Лондонский экспресс уже ушел, он отходит в двенадцать. А следующий...

– Да успокойтесь же, успокойтесь, Гастингс, умоляю вас. Вечные волнения, вечная суматоха. Мы не едем нынче в Лондон... и завтра тоже.

– Но ведь этот вызов...

– Не имеет ко мне никакого отношения. Я не служу в английской полиции. Меня просят заняться делом в качестве частного эксперта. Я отказываюсь.

– Отказываетесь?

– Ну, разумеется. Я отвечаю с безукоризненной вежливостью, приношу свои извинения, свои сожаления, объясняю, что очень сочувствую, но – увы! Я удалился от дел, я конченый человек.

– Но это же неправда! – воскликнул я с жаром.

Пуаро потрепал меня по колену.

– Мой верный друг... преданный друг... К слову сказать, вы не так уж ошибаетесь. Голова у меня еще работает, как прежде, и метод и логика – все при мне. Но раз уж я ушел от дел, мой друг, то я ушел! Конец. Я не театральная звезда, которая десятки раз прощается с публикой. Я заявляю с полным беспристрастием: пусть испробует свои силы молодежь. Как знать, может быть, они чего-нибудь достигнут. Я в этом сомневаюсь, но это возможно. И уж во всяком случае, они вполне могут справиться с этим примитивным и нудным делом, которое волнует министра.

– Да, но какая честь, Пуаро!

– Что до меня, я выше этого. Министр внутренних дел, будучи человеком здравомыслящим, понимает, что все будет в порядке, если ему удастся заручиться моей помощью. Но что поделаешь? Ему не повезло. Эркюль Пуаро уже распутал свое последнее дело.

Я посмотрел на него. В глубине души я сожалел о его упорстве. Такое дело могло бы добавить новый блеск даже к его всемирной славе. В то же время я не мог не восхищаться его непреклонностью.

Неожиданно у меня мелькнула новая мысль.

– Одного не пойму, – усмехнувшись, проговорил я, – как вы не боитесь. Делать такие категорические заявления – это же попросту искушать богов.

– Не существует, – ответил он, – человека, который поколебал бы решение Эркюля Пуаро.

– Так-таки и не существует?

– Вы правы, mon ami, такими словами не следует бросаться. Ну ma foi[27], я же не говорю, что, если пуля ударит в стену возле моей головы, я не стану разузнавать, в чем дело. В конце концов, я человек.

Я улыбнулся. Дело в том, что за минуту до этого на террасу упал маленький камешек. Продолжая говорить, Пуаро наклонился и подобрал его.

– Да, всего лишь человек. И даже если этот человек сейчас вроде спящей собаки... Ну что ж! Собака может и проснуться. У вас ведь есть пословица: спящую собаку лучше не будить.

– Совершенно верно, – заметил я. – Надеюсь, если завтра утром вы обнаружите кинжал возле вашей подушки, преступнику не поздоровится.

Он кивнул, но как-то рассеянно.

К моему изумлению, он вдруг встал и спустился с террасы. В этот момент на дорожке показалась девушка, торопливо шагавшая в нашу сторону.

Мне показалось, что она недурна собой, впрочем, я не успел ее рассмотреть, так как мое внимание отвлек Пуаро. Он шел, не глядя под ноги, споткнулся о корень и упал. Мы с девушкой – Пуаро свалился у самых ее ног – помогли ему подняться. Я, разумеется, был занят только моим другом, однако краем глаза заметил темные волосы, озорное личико и большие синие глаза.

– Тысяча извинений, – смущенно пробормотал Пуаро. – Мадемуазель, вы необычайно любезны. Я весьма сожалею... Уф-ф! Моя нога... какая боль! Нет, нет, ничего особенного, просто подвернулась лодыжка. Через несколько минут все будет в порядке. Но если бы вы помогли мне, Гастингс... вы, а вот с той стороны – мадемуазель, если она будет столь необыкновенно любезна. Я стыжусь просить ее об этом.

Мы с девушкой, поддерживая Пуаро с двух сторон, быстро втащили его на террасу и усадили в кресло. Я предложил сходить за доктором, но Пуаро категорически воспротивился.

– Говорю вам, это пустяки. Просто подвернулась лодыжка. Минутку больно, и все уже прошло. – Он поморщился. – Вы сами увидите, через одну маленькую минутку я обо всем забуду. Мадемуазель, я благодарен вам тысячу раз. Вы чрезвычайно любезны. Присядьте, прошу вас.

Девушка опустилась на стул.

– Это, конечно, не серьезно, – сказала она, – но показаться доктору не мешает.

– Мадемуазель, заверяю вас, все это bagatelle[28]. В вашем приятном обществе боль уже проходит.

Девушка рассмеялась.

– Вот и чудесно!

– А как насчет коктейля? – поинтересовался я. – Сейчас почти самое время.

– Ну что ж... – она замялась. – Спасибо, с удовольствием.

– Мартини?

– Да, пожалуйста, сухой мартини.

Я вышел. Когда я возвратился, заказав коктейли, Пуаро с девушкой оживленно болтали.

– Вы представляете, Гастингс, – проговорил он, – тот дом – ну, самый крайний, мы им так восхищались – принадлежит мадемуазель.

– Да что вы? – удивился я, хотя никак не мог припомнить, когда же это я восхищался этим домом. По чести говоря, я его даже не заметил. – У него такой мрачный и внушительный вид, – добавил я, – наверно, оттого, что он стоит на отшибе.

– Он так и называется: «Эндхауз», – сообщила девушка. – Я его люблю, но он совсем развалина. Дунь – и рассыплется.

– Вы последняя представительница старинного рода, мадемуазель?

– Да ну, какой там род. Впрочем, Бакли живут здесь уже лет двести-триста. Мой брат умер три года назад, так что я действительно последняя в семье.

– Печально. И вы живете в доме одна, мадемуазель?

– О, я ведь тут почти не бываю! А если приезжаю, у меня всегда собирается теплая компания.

– Как это современно! А я-то уж представил себе вас в таинственном и сумрачном особняке, над которым тяготеет фамильное проклятие.

– Какая прелесть! У вас, наверное, очень богатое воображение. Нет, надо мной ничто не тяготеет. А если в доме и завелся призрак, он хорошо ко мне относится. За три последних дня я трижды избежала верной смерти. Можно подумать, что меня заколдовали.

– Избежали смерти? – встрепенулся Пуаро. – Это любопытно.

– Да нет, ничего особенного, чистая случайность.

Вдруг она резко наклонила голову – мимо пролетела оса.

– Противные осы! Здесь, наверное, близко гнездо.

– Пчелы и осы... вы их не любите, мадемуазель? Они вас когда-нибудь жалили?

– Нет... просто действует на нервы, когда они проносятся у самого лица.

– Пчелка в чепчике[29], – проговорил Пуаро. – Ваша английская поговорка.

Принесли коктейли. Мы подняли фужеры и обменялись обычными, ничего не значащими фразами.

– А я ведь и в самом деле шла сюда на коктейль, – сказала мисс Бакли. – Наши, наверно, удивляются, куда я запропастилась.

Пуаро откашлялся и поставил фужер.

– Чего бы я не дал за чашку густого, хорошего шоколада, – вздохнул он. – Но в Англии его не делают. Однако и у вас есть приятные обычаи. Молодые девушки... их шляпки надеваются и снимаются... так легко... так мило...

Девушка удивленно посмотрела на него.

– Что вы имеете в виду? А как же им сниматься?

– Вы говорите так, ибо вы молоды... да, очень молоды, мадемуазель. А для меня самым естественным кажется тщательно уложенная высокая прическа... вот так... и шляпка, прикрепленная множеством булавок – là, là, là, et là[30]. – И он с ожесточением вонзил в воображаемую шляпку четыре воображаемые булавки.

– Но это же неудобно!

– Еще бы! Конечно! – воскликнул Пуаро. Ни одна светская страдалица не произнесла бы этих слов с большим чувством. – При сильном ветре это было мучительно... у вас начиналась migraine[31].

Мисс Бакли стащила свою простую широкополую фетровую шляпку и бросила ее рядом с собой.

– А теперь мы делаем вот так. – Она засмеялась.

– И это разумно и мило, – с легким поклоном ответил Пуаро.

Я посмотрел на девушку с интересом. Растрепанные темные волосы придавали ей сходство с эльфом. Да и не только волосы. Круглое выразительное личико, огромные синие глаза и еще что-то – притягательное и необычное. Какая-то отчаянность? Под глазами у девушки запали темные тени.

Терраса, на которой мы обычно сидели, пустовала. Публика собиралась на другой террасе, она находилась сразу же за углом, там, где скалистый берег обрывисто спускался к морю.

Из-за этого угла и показался сейчас краснолицый человек, который шел вразвалку, сжав руки в кулаки. От него веяло чем-то лихим и бесшабашным – типичный моряк.

– Понять не могу, куда она запропастилась? – Он изумлялся так громко, что его без труда можно было расслышать. – Ник! Ник!

Мисс Бакли встала.

– Я так и знала, что они будут волноваться. Ау, Джордж! Вот она я!

– Живее, детка! Фредди до смерти хочется выпить...

Он с нескрываемым любопытством взглянул на Пуаро. Мой друг, должно быть, сильно отличался от большинства знакомых Ник.

Девушка сделала широкий жест рукой, как бы представляя их друг другу.

– Капитан третьего ранга Челленджер – м-м...

К моему удивлению, Пуаро и не подумал прийти к ней на помощь. Вместо того чтобы назвать себя, он встал и, склонившись в церемонном поклоне, забормотал:

– Из английского военно-морского флота?.. Я преклоняюсь перед английским флотом.

Сентенции такого рода обычно ставят англичан в тупик. Капитан Челленджер покраснел, и Ник Бакли взяла инициативу в свои руки.

– Пошли, Джордж. Хватит считать ворон. А где же Фредди с Джимом?

Она улыбнулась Пуаро:

– Спасибо за коктейль. Надеюсь, с лодыжкой все обойдется.

Кивнув мне, она взяла моряка под руку, и они скрылись за углом.

– Так, стало быть, это один из приятелей мадемуазель, – задумчиво проговорил Пуаро. – Из ее теплой компании. Что же мы можем сказать? Каково ваше просвещенное мнение, Гастингс? Подходит он под вашу категорию «славного парня»?

Я замялся, пытаясь понять, какой смысл, по мнению Пуаро, я вкладываю в эти слова, затем довольно неуверенно согласился:

– Он показался мне симпатичным... м-да... если можно судить по первому впечатлению.

– Занятно... – проговорил Пуаро.

Девушка забыла у нас свою шляпу. Пуаро нагнулся, поднял ее и стал рассеянно вертеть на пальце.

– Он испытывает к ней tendresse?[32] Как по-вашему, Гастингс?

– Но, дорогой мой Пуаро! Откуда же мне знать? Погодите-ка, дайте сюда шляпу. Она понадобится даме. Я отнесу ее.

Он не обратил внимания на мои слова и так же медленно продолжал вертеть шляпку на пальце.

– Pas encore. Ça m'amuse[33].

– Полноте, Пуаро.

– Вы правы, друг мой, я старею и впадаю в детство. Не правда ли?

Он так точно передал мою мысль, что мне стало не по себе. Пуаро хмыкнул и, наклонившись вперед, приложил палец к носу.

– Но нет, я все же не настолько слабоумен, как вам кажется! Мы возвратим эту шляпку – вне всякого сомнения, – только позже! Мы отнесем ее в Эндхауз и, таким образом, сможем еще раз повидать прелестную мисс Ник.

– Пуаро, – проговорил я, – мне кажется, что вы влюбились.

– А она хорошенькая, а?

– Да вы ведь сами видели. Чего же спрашивать?

– Увы, я не могу судить. По мне, сейчас все молодое прекрасно. Jeunesse... jeunesse...[34] Вот трагедия моего возраста. Но вы... Я взываю к вам. Ваш вкус, конечно, устарел – вы слишком долго прожили в Аргентине. Вас приводят в восторг образчики пятилетней давности, но все-таки вы современнее меня. Итак, она хорошенькая? Она может нравиться?

– Я бы сказал, даже очень. Но почему вас так заинтересовала эта леди?

– Она меня заинтересовала?

– Гм... сами вспомните, о чем вы только что говорили.

– Вы заблуждаетесь, mon ami. Леди, возможно, и заинтересовала меня, однако ее шляпка интересует меня гораздо больше.

Я вытаращил на него глаза, но он и бровью не повел.

– Да, Гастингс, именно шляпка, – кивнул он и протянул ее мне. – Вы догадались почему?

– Шляпка славненькая, – проговорил я в замешательстве. – Однако вполне обыкновенная. Многие девушки носят такие.

– Таких они не носят.

Я посмотрел на нее повнимательнее.

– Видите, Гастингс?

– Очень гладкий светло-коричневый фетр. Хороший фасон...

– Я не просил ее описывать. Мне уже ясно, что вы ничего не замечаете. Уму непостижимо, бедный вы мой Гастингс, как редко вам случается хоть что-то заметить. Вы каждый раз заново поражаете меня. Но поглядите же, мой милый дурачина, здесь можно обойтись и без извилин – достаточно глаз. Глядите же... глядите...

И тут я наконец заметил то, к чему Пуаро пытался привлечь мое внимание. Шляпка медленно крутилась на его пальце, а палец был просунут в дырочку. Увидев, что я сообразил, в чем дело, он протянул мне шляпку. Дырочка была маленькая, аккуратная и абсолютно круглая, но я не мог себе представить, в чем же ее назначение, если таковое вообще имелось.

– Вы обратили внимание, как мадемуазель Ник отшатнулась от пчелы? Пчелка в чепчике – дырка в шляпке.

– Но не могла же пчела проделать этакую дырку.

– Вот именно, Гастингс! Какая проницательность! Не могла. А пуля могла, mon cher!

– Пуля?!

– Mais oui[35]. Вот такая.

Он протянул руку, показывая что-то маленькое, лежавшее на его ладони.

– Пуля, mon ami. Вот что упало на террасу во время нашей беседы. Пуля!

– Так, значит?..

– Так, значит, сантиметр-другой, и дырка была бы не в шляпке, а в голове. Теперь вы поняли, что меня заинтересовало? Вы были правы, друг мой, когда советовали мне не зарекаться. Да... все мы люди! О! Но он совершил непростительную ошибку, этот несостоявшийся убийца, когда спустил курок в дюжине ярдов от Эркюля Пуаро! Вот уж воистину la mauvaise chance![36] Теперь вы поняли, для чего нам нужно проникнуть в Эндхауз и поближе познакомиться с мадемуазель Ник? За три дня она трижды избежала верной смерти. Это ее слова. Мы не можем медлить, Гастингс. Опасность очень велика.

Глава 2

ЭНДХАУЗ

– Пуаро, – сказал я. – Я только что думал...

– Очаровательное занятие, мой друг. Не гнушайтесь им и впредь.

Мы завтракали, сидя друг против друга за маленьким столиком у окна.

Я продолжал:

– Стреляли, очевидно, где-то очень близко. А выстрела мы не слышали.

– Вы, конечно, уверены, что в мирной тишине, нарушаемой только плеском морских волн, мы обязательно должны были его услышать?

– Во всяком случае, это странно.

– Ничуть. Есть звуки, с которыми свыкаешься так быстро, что их вообще не замечаешь. Все это утро, друг мой, по заливу носились быстроходные моторные лодки. Сперва вы жаловались на шум, а вскоре попросту перестали его замечать. Но ma foi, покуда такая лодка находится в море, можно строчить из пулемета, и то не будет слышно.

– Пожалуй, верно.

– О! Поглядите-ка, – вполголоса произнес Пуаро. – Мадемуазель и ее друзья. Похоже, они собираются здесь завтракать. Стало быть, мне придется возвратить шляпку. Но это несущественно. Разговор достаточно серьезен для того, чтобы начать его и без предлога.

Он торопливо вскочил, быстро прошел через зал и с поклоном протянул шляпку мисс Бакли, которая усаживалась за стол со своими приятелями.

Их было четверо: Ник Бакли, капитан третьего ранга Челленджер и еще какой-то мужчина с дамой. С того места, где мы сидели, их почти невозможно было разглядеть. Временами до нас долетал громовой хохот моряка. Он казался простым и добродушным малым и понравился мне с первого взгляда.

За завтраком мой друг был молчалив и рассеян. Он крошил хлеб, издавал какие-то невнятные восклицания и выстраивал в симметричном порядке все, что стояло на столе. Я попытался было завязать разговор, но вскоре махнул рукой.

Пуаро давно уже покончил с сыром, но продолжал сидеть за столом. Однако, как только компания мисс Бакли вышла из зала и устроилась за столиком в салоне, он вдруг поднялся, твердым шагом промаршировал к ним и без всяких предисловий обратился к Ник:

– Не уделите ли вы мне чуточку внимания, мадемуазель?

Девушка нахмурилась. Да и неудивительно. Она, конечно, испугалась, что чудаковатый маленький иностранец окажется слишком докучливым знакомым. Я представил себе, как в ее глазах выглядит поведение моего друга, и от души ей посочувствовал.

Довольно неохотно она отошла от столика.

Пуаро принялся что-то тихо и торопливо говорить ей. При первых же его словах на ее лице появилось удивленное выражение.

А я тем временем стоял как неприкаянный. По счастью, Челленджер, заметивший мое смущение, с готовностью пришел мне на помощь, предложив сигарету и заговорив о разных пустяках. Мы с ним сразу оценили друг друга и почувствовали взаимную симпатию. Мне кажется, я был для него более подходящей компанией, чем мужчина, с которым он только что завтракал.

Теперь я наконец смог разглядеть и его собеседника. Это был щеголевато одетый красавец, высокого роста, белокурый, с крупным носом. Держался он высокомерно, томно растягивал слова и, что мне больше всего не понравилось, был какой-то очень уж холеный.

Я перевел взгляд на женщину. Она сняла шляпку и сидела в большом кресле прямо напротив меня. «Усталая мадонна» – вот определение, которое лучше всего к ней подходило. Ее белокурые, почти льняные волосы, разделенные прямым пробором, были гладко начесаны на уши и собраны узлом на затылке. Измученное лицо было мертвенно-бледным и в то же время удивительно привлекательным. В светло-серых, с большими зрачками глазах застыло странное выражение отрешенности. Женщина внимательно разглядывала меня. Внезапно она заговорила:

– Присядьте... пока ваш друг не кончит там с Ник.

Ее голос звучал как-то деланно-томно и принужденно, но была в нем неуловимая прелесть – этакая звучная, ленивая красота. Мне подумалось, что я никогда еще не встречал такого усталого существа. Усталого не телом, а душой, как будто она вдруг открыла, что все на этом свете пусто и ничтожно.

– Мисс Бакли очень любезно помогла нынче утром моему другу, когда он подвернул лодыжку, – пояснил я, принимая ее приглашение.

– Ник рассказывала мне. – Она подняла на меня глаза, и я увидел в них прежнее отрешенное выражение. – Все обошлось, не так ли?

Я почувствовал, что краснею.

– Да. Пустячное растяжение.

– А... рада слышать, что Ник не высосала всю эту историю из пальца. Ведь наша маленькая Ник – прирожденная лгунья. Нечто непостижимое, просто талант.

Я не нашелся что ответить. Мое смущение, кажется, забавляло ее.

– Ник – моя старая подруга, – заметила она. – А что касается лояльности, то я всегда считала, что это очень скучная добродетель. Она в цене главным образом у шотландцев, так же как бережливость и соблюдение дня воскресного. И потом, Ник действительно лгунья, правда, Джим? Какая-то необыкновенная история с тормозами. Джим говорит, что это чистый вымысел.

– Я кое-что смыслю в автомобилях, – сочным голосом проговорил блондин, слегка кивнув в сторону окна.

За окном среди автомобилей, стоявших у гостиницы, выделялся один – длинный и красный. Неправдоподобно длинный и неправдоподобно красный. Блестящий удлиненный капот пускал ослепительные солнечные зайчики. Словом, это был суперавтомобиль.

Меня вдруг осенило:

– Ваш?

– Мой.

Я чуть было не брякнул: «Ну еще бы!»

В эту минуту к нам присоединился Пуаро. Я встал, он взял меня под руку и, торопливо поклонившись остальным, поспешно уволок в сторонку.

– Дело сделано, мой друг. В половине седьмого мы навещаем мадемуазель в Эндхаузе. К этому времени она уже вернется с прогулки. Вернется... Ну, разумеется, вернется в целости и сохранности.

На его лице я заметил беспокойство, а в голосе тревогу.

– Что вы ей сказали?

– Попросил назначить мне свидание, и как можно скорее. Она немного поколебалась, как и следовало ожидать. Она подумала... я буквально читал ее мысли: «Кто он такой, этот человечек? Невежа? Выскочка? Кинорежиссер?» Если бы у нее была возможность, она бы отказала мне, но это трудно. Когда тебя захватывают вот так, врасплох, проще согласиться. Она рассчитывает вернуться к половине седьмого. Ça y est![37]

Я заметил, что дело, стало быть, на мази, но Пуаро отнесся к моим словам холодно. Он не находил себе места: ни дать ни взять тот пес, который принюхивается, откуда ветер дует. Весь день он крутился по гостиной, бурчал себе под нос, то и дело переставлял и передвигал с места на место безделушки. А если я с ним заговаривал, махал руками и тряс головой.

Кончилось тем, что ровно в шесть мы вышли.

– Подумать только, – проговорил я, спускаясь с террасы. – Стрелять у самого отеля! Только безумец мог решиться на такое!

– Я с вами не согласен. При определенных условиях риск был совсем невелик. Начнем с того, что сад необитаем. Люди, живущие в отелях, – сущие овцы. Принято сидеть на террасе и любоваться заливом – ну что ж, все собираются на террасе с видом на море. И только я, будучи оригиналом, сижу на той, что выходит в парк. Но ведь и я ничего не увидел. Вы заметили, в парке есть где укрыться – деревья, пальмы, кустарник. Стой себе преспокойненько и жди, покуда мадемуазель не пройдет мимо. А она должна была пройти. Идти улицей гораздо дальше. Мадемуазель Ник Бакли, она ведь из тех, что вечно опаздывают и бегут кратчайшей дорогой.

– И все же это страшный риск. Его могли заметить, а на случайность тут не свалишь.

– Да, на этот раз уж не случайность... нет!

– Вы что-нибудь имеете в виду?

– Нет, ничего... одна идейка. Возможно, она подтвердится, а может быть, и нет. Пока что мы ее оставим и возвратимся к тому, о чем я говорил, – к необходимому условию.

– В чем же оно состоит?

– Право же, Гастингс, вы могли бы сказать это сами.

– Мне не хочется лишать вас удовольствия продемонстрировать, насколько вы умнее меня.

– Что за сарказм! Ирония! Ну ладно... Вот что бросается в глаза: мотивы преступления не очевидны. Иначе, что и говорить, риск был бы чересчур велик. Пошли бы разговоры: «Мне кажется, это такой-то. А где такой-то был во время выстрела?» Э, нет, убийца – вернее, тот, кто хотел им стать, – конечно же, скрывается в тени. И вот это-то меня и пугает, Гастингс! Да, я боюсь, боюсь даже сейчас! Я успокаиваю себя: «Их ведь там четверо». Я говорю себе: «Пока они все вместе, ничего не случится». Я говорю себе: «Это было бы безумием». И все время боюсь. А эти «случайности»... Мне хочется разузнать о них поподробнее.

Он резко повернул назад.

– У нас еще есть время. Идемте улицей. Парк ничего нам не дает. Обследуем обычный путь.

Мы вышли из центральных ворот отеля, повернули направо и поднялись по крутому холму. На его вершину вела узкая дорога, и надпись на изгороди гласила:

«ТОЛЬКО К ЭНДХАУЗУ».

Мы воспользовались этим указанием, и через несколько сотен ярдов дорога круто повернула и уперлась в ветхие, давно не крашенные ворота.

За воротами, по правую руку от входа, стоял домик. Он занятно контрастировал с воротами и запущенной подъездной аллеей. Домик был окружен опрятным, ухоженным садиком, оконные рамы и переплеты были недавно окрашены, на окнах висели чистые, яркие занавески.

Какой-то человек в выгоревшей норфолкской куртке возился у клумбы. Когда ворота скрипнули, он выпрямился и глянул в нашу сторону. Это был мужчина лет шестидесяти, ростом не меньше шести футов, крепко сбитый, с загорелым, обветренным лицом и почти совершенно лысый. Его голубые глаза оживленно поблескивали. Он показался мне симпатичным малым.

– Добрый день, – приветствовал он нас, когда мы проходили мимо.

Я ответил ему и, шагая дальше, все еще чувствовал на спине его пытливый взгляд.

– Хотелось бы знать... – задумчиво произнес Пуаро.

И замолчал, так и не соизволив сообщить мне, что именно ему хотелось бы узнать.

Эндхауз оказался большим, угрюмым домом, который почти совершенно скрывался за деревьями; их ветви касались самой крыши. Нам сразу бросилось в глаза, что дом запущен. Прежде чем позвонить, Пуаро окинул его оценивающим взглядом. Потребовалось приложить поистине геркулесово усилие, чтобы старомодный звонок издал хоть какой-то звук, зато, раз задребезжав, он еще долго заливался унылым, жалобным звоном.

Нам отворила женщина средних лет. «Приличная особа в черном» – вот слова, которые приходили на ум при взгляде на эту респектабельную, в меру угрюмую и предельно безразличную ко всему горничную.

Мисс Бакли, сообщила она, еще не возвращалась. Пуаро объяснил, что нам назначено свидание, и не без труда добился, чтобы нас впустили в дом. Женщины такого типа обычно не слишком доверяют иностранцам, и я льщу себя надеждой, что именно моя внешность заставила ее смягчиться. Наконец нас провели в гостиную, где нам предстояло ожидать возвращения мисс Бакли.

Вот где совсем не чувствовалось уныния. Комната – правда, довольно запущенная – выходила на море и была залита солнечным светом. На фоне тяжеловесной мебели времен королевы Виктории разительно выделялось несколько дешевеньких вещей – ультрамодерн. Парчовые гардины выцвели, зато чехлы были новенькие и яркие, а диванные подушки словно пылали чахоточным румянцем. На стенах висели фамильные портреты. Я подумал, что некоторые из них, должно быть, по-настоящему хороши. Рядом с граммофоном валялось несколько пластинок. Стоял небольшой приемничек; книг в комнате почти не было; на край дивана кто-то бросил развернутую газету. Пуаро поднял ее и, поморщившись, положил назад. Это была местная «Уикли геральд энд директори». Однако что-то заставило его снова взять ее в руки, и, пока он просматривал там какую-то заметку, дверь отворилась и в комнату вошла Ник Бакли.

– Эллен, несите лед! – крикнула она, обернувшись, и уже после этого заговорила с нами: – Ну, вот и я... а тех всех я спровадила. Сгораю от любопытства. Неужели я та самая героиня, которую никак не могут разыскать киношники? У вас был такой торжественный вид, – добавила она, обращаясь к Пуаро, – что ничего другого я просто и подумать не могла. Ну сделайте же мне какое-нибудь заманчивое предложение.

– Увы, мадемуазель... – попытался было заговорить Пуаро.

– Только не говорите, что все наоборот, – взмолилась она, – что вы пишете миниатюры и одну из них хотите мне всучить. Впрочем, нет, с такими усами... да еще живет в «Мажестике», где кормят отвратительно, а цены самые высокие во всей Англии... нет, это попросту исключено.

Женщина, отворявшая нам дверь, принесла лед и поднос с бутылками. Не переставая болтать, Ник ловко смешала коктейли. Мне кажется, непривычная молчаливость Пуаро в конце концов привлекла ее внимание. Наполняя фужеры, она вдруг остановилась и резко бросила:

– Ну, хорошо...

– Вот этого-то мне и хочется, мадемуазель: пусть все будет хорошо. – Он взял у нее фужер. – Ваше здоровье, мадемуазель, здоровье и долголетие.

Девушка была не глупа. Его многозначительный тон не ускользнул от нее.

– Что-нибудь... случилось?

– Да, мадемуазель. Вот...

Он протянул руку. На его ладони лежала пуля. Девушка взяла ее, недоуменно нахмурившись.

– Известно вам, что это такое?

– Да, конечно. Это пуля.

– Именно так. Мадемуазель, сегодня утром возле вашего уха пролетела вовсе не оса... а эта пуля.

– Вы хотите сказать... что какой-то оголтелый идиот стрелял в парке возле отеля?

– Похоже на то.

– Черт возьми! – чистосердечно изумилась Ник. – Выходит, я и вправду заколдована. Значит, номер четыре.

– Да, – согласился Пуаро. – Это четвертый. И я прошу вас рассказать об остальных трех... случайностях.

Девушка удивленно взглянула на него.

– Я хочу полностью убедиться, что это были... случайности.

– Господи! Ну конечно! А что же еще?

– Соберитесь с духом, мадемуазель. Вас ждет большое потрясение. Вы не подумали, что кто-то покушается на вашу жизнь?

Вместо ответа Ник покатилась со смеху. Предположение Пуаро, кажется, здорово ее позабавило.

– Волшебная идея! Ну, милый вы мой, кто ж это станет на меня покушаться? Я ведь не очаровательная юная наследница, после которой останутся миллионы. Я бы не прочь, чтоб кто-нибудь и в самом деле попытался меня убить, – это, должно быть, захватывающее ощущение, только, боюсь, напрасная надежда!

– Вы мне расскажете о тех случайностях, мадемуазель?

– Конечно, да только это все пустяки. Так, чепуха какая-то. У меня над кроватью висит тяжелая картина. Ночью она свалилась. Совершенно случайно я услыхала, что где-то в доме хлопает дверь, пошла посмотреть, где, и запереть ее... и таким образом спаслась. Она бы мне, наверно, угодила в голову. Вот вам и номер первый.

Пуаро не улыбнулся.

– Дальше, мадемуазель. Перейдем ко второму.

– О, этот и вовсе ерундовый! Здесь, в скалах, есть крутая тропка. Я хожу по ней к морю купаться. Там есть такая скала, с которой можно нырять. Так вот, когда я шла по этой тропке, откуда-то сверху сорвался валун и прогрохотал на волосок от меня. А третье – это уже совсем из другой оперы. У автомобиля что-то стряслось с тормозами – не знаю точно что, мне говорили в гараже, да я не поняла. Во всяком случае, если бы я выехала из ворот и спустилась с холма, тормоза бы не сработали, и я наверняка врезалась бы в ратушу и превратилась в лепешку. В конечном счете у города оказалась бы щербатая ратуша, а от меня осталось бы мокрое место. Но так как я всегда что-нибудь забываю, мне пришлось повернуть назад и врезаться всего-навсего в живую изгородь.

– А можете вы мне сказать, что именно было неисправно?

– Спросите в гараже Мотта. Там знают. По-моему, была отвинчена какая-то пустяковина. Я уже думала, не напроказил ли там чего мальчик Эллен. У моей горничной, у той, что отворяла вам дверь, есть маленький сынишка. Мальчишки ведь любят возиться с машинами. Эллен, конечно, клянется, что он и близко не подходил. А мне все кажется, что бы там Мотт ни говорил: в машине просто что-то разболталось.

– Где вы держите машину, мадемуазель?

– В сарае за домом.

– Вы его запираете?

Ник удивленно раскрыла глаза.

– Ох! Ну конечно нет!

– И каждый может незаметно подойти к машине и вытворять все, что угодно?

– Вообще-то да... пожалуй. Да только это глупо.

– Нет, это не глупо, мадемуазель. Вы все еще не понимаете. Вам грозит опасность, серьезная опасность. Это говорю вам я. Я! Вы знаете, кто я такой?

– Кто-о? – замирая, прошептала Ник.

– Я Эркюль Пуаро.

– О! – отозвалась та каким-то разочарованным тоном. – Ну еще бы...

– Вам известно это имя, а?

– Конечно.

Девушка съежилась. В ее глазах появилось загнанное выражение. Пуаро сверлил ее пронзительным взглядом.

– Вы чем-то смущены. Я делаю из этого вывод, что вы не читали посвященных мне книг.

– Да нет... собственно говоря, не все. Но фамилию я, конечно, слышала.

– Вы вежливая маленькая лгунья, мадемуазель. – (Я вздрогнул, вспомнив слова, которые слышал нынче днем в отеле.) – Я забыл, вы ведь еще ребенок – откуда вам знать? Как мимолетна слава! Вот мой друг – он вам расскажет.

Ник посмотрела на меня. Я откашлялся, немного смущенный.

– Мосье Пуаро... м-м... был знаменитым сыщиком, – объяснил я.

– Ах, мой друг! – воскликнул Пуаро. – И это все, что вы можете сказать? Mais dis donc?[38] Скажите, что я единственный, непревзойденный, величайший сыщик всех времен!

– В этом нет необходимости, – заметил я сухо. – Вы уже сами все сказали.

– Так-то оно так, но мне пришлось поступиться своей скромностью. Человек не должен сам себе петь дифирамбы.

– Зачем же пса держать, а лаять самому? – не без ехидства посочувствовала Ник. – Да, кстати, кто же пес? Я полагаю, доктор Ватсон?

– Моя фамилия Гастингс, – сказал я сухо.

– Битва при... – подхватила Ник. – 1066 год. Кто сказал, что я не образованна? Нет, это ужас до чего здорово! Значит, вы думаете, что кто-то в самом деле хочет со мной разделаться? До чего интересно! Жаль только, в жизни ничего такого не бывает. Разве что в книгах. Мосье Пуаро, вы похожи на хирурга, придумавшего какую-то новую операцию, или на врача, который обнаружил неизвестную болезнь и хочет, чтобы она была у каждого встречного.

– Sacré tonnerre![39] – загремел Пуаро. – Да будете ли вы говорить серьезно? Вы, нынешняя молодежь, бываете вы хоть когда-нибудь серьезны? Славная получилась бы шуточка, если бы вас нашли в саду возле отеля с этакой аккуратненькой маленькой дырочкой – только не в шляпке, а в голове. Вы бы тогда не стали смеяться, а?

– Сеанс сопровождался потусторонним хохотом, – сказала Ник. – Нет, серьезно, мосье Пуаро, я вам очень благодарна и все такое, но, честное слово, это какое-то совпадение.

– Упряма как черт!

– Которому я и обязана своим именем. Моего дедушку подозревали в том, что он продал душу черту. Его иначе и не называли здесь, как Старый Ник[40]. Он был зловредный старикан, но страшно занятный. Я его обожала. Ездила с ним повсюду, и нас так и звали: его – Старый Ник, а меня – Молодая Ник. А по-настоящему меня зовут Магдала.

– Редкое имя.

– Да. Оно у нас как бы фамильное. В семействе Бакли пропасть Магдал. Во-он там висит одна. – Она кивнула на один из портретов.

– А! – отозвался Пуаро. Потом, взглянув на портрет, висевший над камином, осведомился: – Ваш дедушка, мадемуазель?

– Он самый. Правда, хорош? Джим Лазарус хотел купить картину, но я не продала. Старый Ник – моя слабость.

– А! – Пуаро немного помолчал и очень серьезно проговорил: – Revenons à nos moutons[41]. Послушайте, мадемуазель. Я заклинаю вас, не будьте легкомысленны. Вам грозит опасность. Сегодня в вас стреляли из маузера...

– Из маузера? – Она была поражена.

– Да, а почему это вас удивляет? У кого-то из ваших знакомых есть маузер?

Она усмехнулась:

– У меня, например.

– У вас?

– Ну да, папин. Он привез его с войны. С тех пор он тут и валяется. На днях я его видела в этом ящике.

Она показала на старинную конторку. Внезапно, словно ее что-то осенило, девушка подошла к конторке и выдвинула ящик. Потом как-то растерянно оглянулась. И в голосе ее прозвучала новая нотка.

– Ох ты! – сказала она. – А ведь его нет!..

Глава 3

СЛУЧАЙНОСТИ?

Вот тут-то наконец и наступил перелом. До сих пор их разговор больше походил на препирательство. Целая пропасть разделяла их поколения. Известность Пуаро, его репутация не значили для нее ровно ничего. Ведь нынешняя молодежь знает только сегодняшний день и сегодняшних знаменитостей. Потому и предостережения ни капельки ее не испугали. Для нее Пуаро был просто старым чудаком-иностранцем с забавной склонностью к мелодраме.

Такое отношение обескураживало Пуаро хотя бы потому, что било по его тщеславию. Он ведь не уставал твердить, что Эркюля Пуаро знает весь мир. И вдруг нашелся человек, который его не знал! Я не мог не позлорадствовать, хотя и видел, что мы топчемся на месте.

Однако с той минуты, как мы узнали об исчезновении револьвера, все изменилось. Ник больше не считала эту историю забавной шуточкой. Она сохранила свой небрежный тон – такова уж была сила привычки, но поведение ее стало совсем другим. Девушка отошла от конторки, присела на ручку кресла и сосредоточенно нахмурилась.

– Странно, – сказала она.

Пуаро налетел на меня как вихрь:

– Помните, Гастингс, как я упомянул об одной идейке? Так вот, она подтвердилась. Допустим, мадемуазель убита и ее находят в саду. Она может пролежать там несколько часов – по этой дороге мало кто ходит. И возле ее руки – он выпал, вот и все – лежит ее собственный револьвер. Достойная мадам Эллен, конечно, его опознает, и тут уж, разумеется, пойдут припоминать: угнетенное состояние, бессонница...

Ник поежилась:

– А ведь верно. Я сейчас до смерти издергана. Все твердят мне, что я стала нервная. Да... говорить бы стали...

– И подтвердили бы таким образом версию о самоубийстве. Кстати, оказалось бы, что единственные отпечатки пальцев на револьвере принадлежат мадемуазель – словом, все было бы как нельзя более просто и убедительно.

– Веселенькое дельце! – сказала Ник, но я был рад отметить, что «дельце», по-видимому, не слишком ее веселило.

– N'est-ce pas?[42] – невозмутимо подхватил Пуаро. – Но воля ваша, мадемуазель, этому пора положить конец. Четыре неудачи – отлично, однако пятая попытка может окончиться успешнее.

– Ну что ж, заказывайте катафалк на резиновом ходу, – вполголоса проговорила Ник.

– Но мы этого не допустим – мой друг и я, – вот почему мы здесь.

Меня растрогало это «мы». Обычно Пуаро начисто забывает о моем существовании.

– Да, – подтвердил я. – Вам незачем тревожиться, мисс Бакли. Мы защитим вас.

– Это очень мило, – сказала Ник. – Ну история, скажу я вам... Прямо дух захватывает.

Она держалась все так же беспечно и независимо, однако в ее глазах мелькала тревога.

– И первое, что мы сделаем, – заявил Пуаро, – это сядем и все обсудим.

Он сел и дружелюбно улыбнулся.

– Начнем с традиционного вопроса, мадемуазель. У вас есть враги?

Ник огорченно покачала головой.

– Боюсь, что нет, – сказала она виновато.

– Bon[43]. Значит, эта версия отпадает. Теперь вопрос совсем как из кинофильма или детективного романа: кому выгодна ваша смерть?

– Ума не приложу, – сказала Ник. – В том-то и дело, что это совершенно бессмысленно. Кроме этой старой развалюхи-дома... и он заложен-перезаложен, крыша протекает... и вряд ли на моем участке найдут угольные залежи или что-нибудь в этом роде.

– Так он заложен, hein?[44]

– Пришлось заложить. Шесть лет назад умер дедушка, потом брат. Похороны за похоронами... Это меня и подкосило.

– А ваш отец?

– Он вернулся с войны инвалидом и в девятнадцатом умер от воспаления легких. А мама умерла, когда я была совсем маленькая. С самого детства я жила в этом доме с дедушкой. С папой он не ладил – и неудивительно... И отец решил, что самое лучшее – подкинуть меня дедушке, а сам отправился искать счастья по свету. К Джеральду – это мой брат – дедушка тоже не благоволил. Не сомневаюсь, что он не ладил бы и со мной, будь я мальчишкой. Мое счастье, что я девочка. Дед говорил, что я пошла в его породу и унаследовала его дух. – Она рассмеялась. – По-моему, он был старый греховодник, каких свет не видел. Только ужасно везучий! Здесь говорили, что он превращает в золото все, к чему ни прикоснется. Правда, он играл и спустил все, что нажил. После его смерти остался, собственно, лишь этот дом да участок. Мне тогда было шестнадцать лет, а Джеральду двадцать два. Через три года Джеральд погиб в автомобильной катастрофе, и дом достался мне.

– А после вас, мадемуазель? Кто ваш ближайший родственник?

– Мой кузен Чарльз. Чарльз Виз. Он адвокат здесь, в городе. Вполне порядочный и положительный, но страшно нудный. Дает мне добрые советы и пытается обуздать мою склонность к расточительству.

– И ведет все ваши дела, э...

– Ну... если вам угодно это так назвать. Собственно, вести-то нечего. Оформил для меня закладную и уговорил сдать флигель.

– Да, флигель! Я как раз собирался о нем спросить. Стало быть, вы его сдаете?

– Да... одним австралийцам. Неким Крофтам. Люди они очень милые, сердечные и тому подобное. По мне, так даже чересчур. Вечно таскают мне всякую всячину: то сельдерей, то ранний горох. Ужасаются, что я так запустила сад. По правде говоря, они немного надоедливые... по крайней мере он. Какой-то приторный. А жена у него калека, бедняжка, и не встает с дивана. Но самое главное, они платят ренту, а это очень здорово.

– И давно они тут?

– Уже с полгода.

– Понятно. Ну а кроме этого кузена... он, кстати, с отцовской или с материнской стороны?

– С материнской. Мою мать звали Эми Виз.

– Bien[45]. Да, я хотел спросить, кроме этого вашего кузена, есть у вас еще какая-нибудь родня?

– Очень дальняя, в Йоркшире, тоже Бакли.

– И больше никого?

– Никого.

– Вам должно быть одиноко.

Ник с удивлением взглянула на него.

– Одиноко? Вот уж нет! Вы ведь знаете, я тут подолгу не живу. Все больше в Лондоне. А с родственниками обычно одна морока. Во все суются, вмешиваются. Нет, одной веселей.

– О, вы, я вижу, очень современная девушка! Беру назад свои слова. Теперь о ваших домочадцах.

– Как это сказано! Мои домочадцы – это Эллен. Да еще ее муж, он смотрит за садом, и, надо сказать, довольно плохо. Я плачу им буквально гроши, но разрешаю держать в доме ребенка. Когда я здесь, Эллен меня обслуживает, а если у меня собираются гости, мы нанимаем кого-нибудь ей в помощь. Кстати, в понедельник я устраиваю вечеринку. Ведь начинается регата.

– В понедельник... а нынче у нас суббота. Так-так. А что вы можете рассказать о ваших друзьях, мадемуазель? Например, о тех, с которыми вы сегодня завтракали.

– Ну, Фредди Райс – эта блондинка, пожалуй, самая близкая моя подруга. Ей пришлось хлебнуть лиха. Муж у нее был настоящая скотина – пьяница, наркоман и вообще подонок, каких мало. Год или два тому назад она не выдержала и ушла от него. И с тех пор так никуда и не прибьется. Молю бога, чтобы она получила развод и вышла за Джима Лазаруса.

– Лазарус? Антикварный магазин на Бонд-стрит?

– Он самый. Джим – единственный сын. Денег, конечно, куры не клюют. Вы видели его автомобиль? Джим, правда, еврей, но ужасно порядочный. Он обожает Фредди. Они все время вместе. До конца недели пробудут в «Мажестике», а в понедельник – ко мне.

– А муж миссис Райс?

– Этот скот? Да его и след простыл. Никто не знает, куда он девался. Фредди попала в глупейшее положение. Нельзя же развестись с человеком, который неизвестно где находится.

– Évidemment[46].

– Бедняжка Фредди! Ей так не повезло! – задумчиво заметила Ник. – Один раз дело чуть было не выгорело, она его разыскала, поговорила с ним, и он сказал, что совершенно ничего не имеет против, да у него, видите ли, нет с собой денег, чтобы уплатить женщине, с которой можно было бы разыграть для полиции сцену измены. И кончилось тем, что Фредди выложила деньги, а он их взял – да и был таков. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Довольно подло, как по-вашему?

– Силы небесные! – воскликнул я.

– Мой друг шокирован, – заметил Пуаро. – Вы должны щадить его чувства. Понимаете, он из другой эпохи. Он только что вернулся из далеких краев, где его окружали широкие, безбрежные просторы и так далее, и так далее, и ему еще предстоит осилить язык наших дней.

– Да что же здесь особенного? – удивилась Ник, делая большие глаза. – Я думаю, ни для кого не секрет, что такие люди существуют. Но все равно, по-моему, это низость. Бедненькая Фредди попала тогда в такую передрягу, что не знала, куда и приткнуться.

– Да-а, история не из красивых. Ну а второй ваш друг? Милейший капитан Челленджер?

– Джордж? Мы знакомы испокон веков, во всяком случае, не меньше пяти лет. Он симпатяга, Джордж.

– И хочет, чтобы вы вышли за него замуж, э...

– Намекает временами. Рано утром или после второго стакана портвейна.

– Но вы неумолимы.

– Ну а что толку, если мы поженимся? Я без гроша, он – тоже. Да и зануда он порядочная, как говорится, доброй старой школы. К тому же ему стукнуло сорок.

Я даже вздрогнул.

– Конечно, он уже стоит одной ногой в могиле, – заметил Пуаро. – Меня это не задевает, не беспокойтесь, мадемуазель, я дедушка, я никто. Ну а теперь мне бы хотелось поподробнее узнать о ваших несчастных случаях. Скажем, о картине.

– Она уже висит... на новом шнуре. Хотите посмотреть?

Мы вышли вслед за ней из комнаты. В спальне, над самым изголовьем, висела написанная маслом картина в тяжелой раме.

– С вашего позволения, мадемуазель, – пробормотал Пуаро и, сняв ботинки, взобрался на кровать. Он осмотрел шнур и картину, осторожно взвесил ее на руках и, поморщившись, спустился на пол.

– Да, если такая штука свалится на голову, это не слишком приятно. Ну а тот старый шнур был такой же?

– Да, только на этот раз я выбрала потолще.

– Вас можно понять. А вы осмотрели место разрыва? Концы перетерлись?

– По-моему, да. Я, собственно, не приглядывалась. Мне было просто ни к чему.

– Вот именно. Вам это было ни к чему. Однако мне очень бы хотелось взглянуть на этот шнур. Он в доме?

– Я его тогда не снимала. Должно быть, тот, кто привязывал новый, выбросил его.

– Досадно. Мне бы хотелось на него посмотреть.

– Так вы все-таки думаете, что это не случайность? Уверена, что вы ошибаетесь.

– Возможно. Не берусь судить. А вот неисправные тормоза не случайность. Камень, свалившийся с обрыва... Да, кстати, вы не могли бы показать мне это место?

Мы вышли в сад, и Ник подвела нас к обрыву. Внизу под нами синело море. Неровная тропка спускалась к скале. Ник показала нам, откуда сорвался камень, и Пуаро задумчиво кивнул. Потом он спросил:

– Как можно попасть в ваш сад, мадемуазель?

– Есть главный вход – это где флигель. Потом калитка для поставщиков, как раз посередине дороги. На этой стороне, у края обрыва, есть еще одна калитка. Отсюда начинается извилистая дорожка, которая ведет от берега к отелю «Мажестик». Ну и, конечно, в парк отеля можно попасть прямо через дыру в заборе. Именно так я шла сегодня утром. Самый короткий путь – до города быстрее не дойдешь.

– А ваш садовник... он где обычно работает?

– По большей части бьет баклуши на огороде или сидит под навесом, там, где горшки с рассадой, и притворяется, что точит ножницы.

– То есть по ту сторону дома? Выходит, если бы кто-нибудь прошел сюда и столкнул вниз камень, его почти наверняка бы не заметили?

Девушка вздрогнула.

– Вы в самом деле думаете?.. У меня просто не укладывается в голове. По-моему, все это не всерьез.

Пуаро снова вынул из кармана пулю и посмотрел на нее.

– Вполне серьезная вещь, мадемуазель, – сказал он мягко.

– Так это был какой-то сумасшедший.

– Возможно. Очень увлекательная тема для разговора в гостиной после обеда. В самом деле, все ли преступники ненормальны? Я склонен полагать, что да. Но это уж забота врачей. Передо мной стоят другие задачи. Я должен думать не о виновных, а о безвинных, не о преступниках, а о жертвах. Сейчас меня интересуете вы, мадемуазель, а не тот неизвестный, что хотел вас убить. Вы молоды, красивы, солнце светит, мир прекрасен, у вас впереди жизнь, любовь. Вот о чем я думаю, мадемуазель. А скажите, эти ваши друзья, миссис Райс и мистер Лазарус... давно они тут?

– Фредди в наших краях уже со среды. Дня два она гостила у каких-то знакомых возле Тавистока. Вчера приехала сюда. А Джим в это время, по-моему, тоже крутился где-то поблизости.

– А капитан Челленджер?

– Он в Девонпорте. Когда ему удается вырваться, приезжает сюда на машине – обычно на субботу и воскресенье.

Пуаро кивнул. Мы уже возвращались к дому. Все замолчали. Потом Пуаро вдруг спросил:

– У вас есть подруга, на которую вы могли бы положиться?

– Фредди.

– Нет, кто-нибудь другой.

– Не знаю, право. Наверное, есть. А что?

– Я хочу, чтобы вы пригласили ее к себе... немедленно.

– О!

Ник немного растерялась. С минуту она раздумывала, потом сказала нерешительно:

– Разве что Мэгги, она, наверно, согласилась бы...

– Кто это – Мэгги?

– Одна из моих йоркширских кузин. У них большая семья: ее отец священник. Мэгги примерно моих лет, и я ее обычно приглашаю к себе летом погостить. Но в ней нет изюминки – слишком уж она безгрешная. С этакой прической, которая сейчас вдруг случайно вошла в моду. Словом, я рассчитывала обойтись в этом году без нее.

– Ни в коем случае. Ваша кузина именно то, что нужно. Я представлял себе как раз кого-то в этом роде.

– Ну что ж, – вздохнула Ник. – Пошлю ей телеграмму. Мне просто не приходит в голову, кого еще я могла бы сейчас поймать. Все уже с кем-то сговорились. Но она-то приедет, если только не намечается пикник церковных певчих или празднество матерей. Только я, по правде сказать, не понимаю, что она, по-вашему, должна делать?

– Вы можете устроить так, чтобы она ночевала в вашей комнате?

– Думаю, что да.

– Ваша просьба не покажется ей странной?

– О, Мэгги ведь не рассуждает! Она только исполняет – истово, по-христиански, с верой и рвением. Значит, договорились, я ей телеграфирую, чтобы приезжала в понедельник.

– А почему не завтра?

– Воскресным поездом? Она подумает, что я при смерти. Нет, лучше в понедельник. И вы расскажете ей, что надо мной нависла ужасная опасность?

– Nous verrons[47]. А вы все шутите? Ваше мужество меня радует.

– Это хоть отвлекает, – сказала Ник.

Что-то в ее тоне поразило меня, и я с любопытством взглянул на девушку. Мне показалось, что она о чем-то умалчивает. К этому времени мы уже вернулись в гостиную. Пуаро барабанил пальцами по газете.

– Читали, мадемуазель? – спросил он вдруг.

– Здешний «Геральд»? Так, мельком. Они тут каждую неделю печатают прогноз приливов, вот я и заглянула.

– Ясно. Да, между прочим, вы когда-нибудь писали завещание?

– Полгода назад. Как раз перед операцией.

– Qu'est-ce que vous dites?[48] Операцией?

– Да, перед операцией аппендицита. Кто-то сказал, что надо написать завещание. Я написала и чувствовала себя такой важной персоной.

– И каковы были условия?

– Эндхауз я завещала Чарльзу. Все остальное – Фредди, но там не так уж много оставалось. Подозреваю, что... – как это говорится? – пассив превысил бы актив.

Пуаро рассеянно кивнул.

– Я должен вас покинуть. Au revoir, Mademoiselle[49]. Остерегайтесь.

– Чего?

– У вас есть голова на плечах. Да в этом, собственно, и вся загвоздка, что мы не знаем, чего остерегаться. И все-таки не падайте духом. Через несколько дней я докопаюсь до правды.

– А пока избегайте яда, бомб, выстрелов из-за угла, автомобильных катастроф и отравленных стрел, какими пользуются южноамериканские индейцы, – одним духом выпалила Ник.

– Не насмехайтесь над собой, – остановил ее Пуаро.

Возле дверей он задержался.

– Кстати, – спросил он, – какую цену предлагал мосье Лазарус за портрет вашего деда?

– Пятьдесят фунтов.

– О!

Он пристально вгляделся в темное, угрюмое лицо над камином.

– Но я уже говорила вам, что не захотела продать старика.

– Да, да, – задумчиво проговорил Пуаро. – Я вас понимаю.

Глава 4

ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ!

– Пуаро, – сказал я, как только мы вышли на дорогу, – мне кажется, я должен сообщить вам одну вещь.

– Какую, mon ami?

Я передал ему, что говорила миссис Райс по поводу неисправных тормозов.

– Tiens! C'est intéressant, ça[50]. Встречаются, конечно, тщеславные истерички, которые жаждут привлечь к себе внимание и сочиняют невероятные истории о том, как они были на волосок от смерти. Это известный тип. Они доходят до того, что сами наносят себе тяжелые увечья, лишь бы подтвердить свою правоту.

– Неужели вы думаете...

– Что мадемуазель Ник из их числа? Об этом не может быть и речи. Вы обратили внимание, Гастингс, нам стоило немалых трудов даже убедить ее в том, что ей грозит опасность. И она до самого конца делала вид, что подсмеивается и не верит. Она из нынешнего поколения, эта крошка. И все же это очень любопытно – то, что сказала миссис Райс. Почему она об этом заговорила? Допустим даже, что она сказала правду, но с какой целью? Без всякой видимой причины – так gauche[51].

– Вот именно, – подхватил я. – Она ведь просто притянула это за уши.

– Любопытно. Очень любопытно. А я люблю, когда вдруг появляются такие любопытные подробности. От них многое зависит. Они указывают путь.

– Куда?

– Вы попали не в бровь, а в глаз, мой несравненный Гастингс. Куда? Вот именно, куда? Как ни печально, но мы узнаем это только в конце пути.

– Скажите, Пуаро, для чего вы заставили ее пригласить эту кузину?

Пуаро остановился и в возбуждении погрозил мне пальцем.

– Подумайте! – воскликнул он. – Хоть немного пораскиньте мозгами. В каком мы положении? Мы связаны по рукам и ногам! Выследить убийцу, когда преступление уже совершено, – c'est tout simple![52] Во всяком случае, для человека с моими способностями. Убийца, так сказать, уже оставил свою подпись. Ну а сейчас преступление еще не совершено – мало того, мы хотим его предотвратить. Расследовать то, что еще не сделано, – вот уж поистине нелегкая задача. Что нам сейчас важнее всего? Уберечь мадемуазель от опасности. А это не легко. Нет, это просто трудно, Гастингс. Мы не можем ходить за ней по пятам, мы даже не можем приставить к ней полисмена в больших ботинках. Или остаться на ночь в спальне молодой леди. Препятствий в этом деле хоть отбавляй. Но кое-что все-таки в наших силах. Мы можем поставить некоторые препоны на пути убийцы. Предостеречь мадемуазель, это во-первых. Устроить так, чтобы рядом с ней был совершенно беспристрастный свидетель, – во-вторых. А обойти две такие преграды сумеет только очень умный человек.

Он помолчал и продолжал уже совсем другим тоном:

– Но вот чего я боюсь, Гастингс...

– Чего же?

– Что он и в самом деле очень умный человек. Ах, до чего неспокойно у меня на душе!

– Вы меня пугаете, Пуаро! – воскликнул я.

– Я и сам напуган. Вы помните эту газету, «Уикли геральд»? Угадайте, в каком месте она была сложена? Именно там, где находилась маленькая заметка, гласившая:

«Среди гостей отеля «Мажестик» находятся мосье Эркюль Пуаро и капитан Гастингс».

Теперь допустим – только допустим, – что кто-нибудь прочел эту заметку. Мое имя известно – его знают все...

– Мисс Бакли не знала, – заметил я, ухмыльнувшись.

– Она не в счет, ветрогонка. Человек серьезный – преступник – знает его. Он сразу забеспокоится. Насторожится. Начнет задавать себе вопросы. Три неудачных покушения на жизнь мадемуазель, и вдруг в этих краях появляется Эркюль Пуаро. «Случайность?» – спрашивает он себя. И боится, что не случайность. Ну как по-вашему, что ему лучше делать?

– Притаиться и замести следы, – предположил я.

– Да, возможно... или, наоборот, если он и в самом деле храбрый человек, бить немедленно, не теряя времени. Прежде чем я начну расспросы. Паф! – и мадемуазель мертва. Вот что бы сделал храбрый человек.

– Но почему не допустить, что заметку читала сама мисс Бакли?

– Потому что мисс Бакли ее не читала. Она и бровью не повела, когда я назвал свою фамилию. Значит, мое имя было ей совершенно незнакомо. Кроме того, она сама сказала, что брала газету, только чтобы посмотреть прогноз приливов. Ну а на той странице таблицы не было.

– Значит, вы думаете, кто-нибудь из живущих в доме...

– ...или имеющих туда доступ. Последнее не трудно, так как дверь открыта настежь, и я не сомневаюсь, что друзья мисс Бакли приходят и уходят, когда им вздумается.

– У вас есть какие-то догадки? Подозрения?

Пуаро в отчаянии вскинул руки.

– Никаких. Как я и предполагал, мотив не очевиден. Вот почему преступник чувствует себя в безопасности и смог отважиться сегодня утром на такую дерзость. На первый взгляд, ни у кого, как будто, нет оснований желать гибели нашей маленькой Ник. Имущество? Эндхауз? Он достается кузену, который вряд ли особенно заинтересован в этом старом, полуразрушенном доме, к тому же обремененном закладными. Для него это даже не родовое поместье. Он ведь не Бакли, вы помните. Мы с ним, конечно, повидаемся, с этим Чарльзом Визом, но подозревать его, по-моему, нелепо... Затем мадам, любимая подруга, – мадонна с загадочным и отрешенным взглядом.

– Вы это тоже почувствовали? – изумился я.

– Какова ее роль в этом деле? Она сказала вам, что ее подруга лгунья. C'est gentil, ça![53] Зачем ей было это говорить? Из опасения, что Ник может о чем-то рассказать? Например, об этой истории с автомобилем? Или про автомобиль она упомянула для примера, а сама боится чего-то другого? И правда ли, что кто-то повредил тормоза, и если да, то кто?.. Далее, мосье Лазарус, красивый блондин. К чему мы здесь можем придраться? Роскошный автомобиль, куча денег. Может ли он быть замешан в это дело? Капитан Челленджер...

– О нем не беспокойтесь, – поспешно вставил я. – Я за него ручаюсь. Он настоящий джентльмен.

– Он, разумеется, хорошей школы, как вы это называете. По счастью, я, как иностранец, не заражен вашими предрассудками и они не мешают мне вести расследование. Однако я признаю, что не вижу связи между капитаном Челленджером и этим делом. По чести говоря, мне кажется, что такой связи нет.

– Ну еще бы! – воскликнул я с жаром.

Пуаро внимательно посмотрел на меня.

– Вы очень странно влияете на меня, Гастингс. У вас такое необыкновенное «чутье», что меня так и подмывает им воспользоваться. Ведь вы один из тех поистине восхитительных людей, чистосердечных, доверчивых, честных, которых вечно водят за нос всякие мерзавцы. Такие, как вы, вкладывают сбережения в сомнительные нефтяные разработки и несуществующие золотые прииски. Сотни подобных вам дают мошеннику его хлеб насущный. Ну ладно, я займусь этим Челленджером. Вы пробудили во мне подозрения.

– Не городите вздора, мой друг! – воскликнул я сердито. – Человек, который столько бродил по свету, сколько я...

– ...не научился ничему, – грустно закончил Пуаро. – Неправдоподобно, но факт.

– И вы думаете, что такой простодушный дурачок, каким вы меня изображаете, смог бы добиться успеха на ранчо в Аргентине?

– Не распаляйтесь, mon ami. Вы добились большого успеха... вы и ваша жена.

– Белла всегда следует моим советам, – заметил я.

– Столь же умна, сколь и очаровательна, – сказал Пуаро. – Не будем ссориться, мой друг. Посмотрите-ка, что это перед нами? Гараж Мотта. По-моему, это тот самый, о котором говорила мадемуазель. Несколько вопросов – и мы выясним это дельце...

В гараже Пуаро объяснил, что ему порекомендовала обратиться сюда мисс Бакли, и, представившись таким образом, стал расспрашивать, на каких условиях можно взять напрокат автомобиль. Потом, как бы невзначай, затронул вопрос о неисправностях, которые мисс Бакли обнаружила на днях в своей машине.

Не успел он заговорить об этом, как хозяина словно прорвало. Случай неслыханный в его практике, заявил он. И принялся объяснять нам разные технические тонкости, в которых я, увы, не разбираюсь, а Пуаро, по-моему, и того меньше. Но кое-что мы все-таки поняли. Автомобиль был выведен из строя умышленно – сделать это можно было легко и быстро.

– Так вот оно что, – проговорил Пуаро, когда мы двинулись дальше. – Малютка Ник оказалась права, а богатый мосье Лазарус – нет. Гастингс, друг мой, все это необыкновенно интересно.

– А куда мы идем сейчас?

– На почту, и если не опоздаем, отправим телеграмму.

– Телеграмму? – оживился я.

– Да, телеграмму, – ответил Пуаро, думая о чем-то своем.

Почта была еще открыта. Пуаро написал и отправил телеграмму, но не счел нужным сообщить мне ее содержание. Я видел, что он ждет моих вопросов, и крепился что было сил.

– Какая досада, что завтра воскресенье, – заметил он на обратном пути. – Мы сможем встретиться с мосье Визом лишь в понедельник утром.

– Вы могли бы зайти к нему домой.

– Разумеется. Но как раз этого мне бы хотелось избежать. Для начала я предпочитаю получить у него чисто профессиональную консультацию и таким образом составить мнение о нем.

– Ну что ж, – заметил я, подумав. – Пожалуй, так и в самом деле лучше.

– Всего один самый бесхитростный вопрос, и мы уже сможем судить о многом. Так, например, если сегодня в половине первого мосье Виз был у себя в конторе, то в парке отеля «Мажестик» стрелял не он.

– А не проверить ли нам алиби и тех троих, что завтракали с мисс Бакли?

– Это гораздо сложнее. Любой из них мог на несколько минут отделиться от компании и незаметно выскользнуть из салона, курительной, гостиной, библиотеки, быстро пробраться в парк, выстрелить и немедленно вернуться. Но в данный момент, mon ami, мы даже не уверены, что знаем всех dramatis personae[54] нашей драмы. Возьмем, к примеру, респектабельную Эллен и ее пока еще незнакомого нам супруга. Оба они живут в доме и, вполне возможно, имеют зуб против нашей маленькой мадемуазель. Во флигеле тоже живут какие-то австралийцы. Могут быть и другие друзья и приятели мисс Бакли, которых она не подозревает, а потому и не назвала. Меня не оставляет чувство, что за всем этим кроется что-то еще, до сих пор нам совершенно неизвестное. Я думаю, мисс Бакли знает больше, чем говорит.

– Вам кажется, что она чего-то недоговаривает?

– Да.

– Хочет кого-то выгородить?

Пуаро решительно потряс головой:

– Нет, и еще раз нет. Я убежден, что в этом смысле она была совершенно искренна. Об этих покушениях она нам рассказала все, что знала. Но есть что-то другое; по ее мнению, не относящееся к делу. И вот об этом-то мне и хотелось бы узнать. Ибо – и я говорю это без малейшего хвастовства – голова у меня устроена куда лучше, чем у une petite comme ça[55]. Я, Эркюль Пуаро, могу увидеть связь там, где мисс Бакли ее не видит. И таким образом напасть на след. Ибо я – признаюсь вам со всей откровенностью и смирением – не вижу в этом деле ни малейшего просвета. И пока не забрезжит передо мной какая-либо причина, я так и буду бродить в темноте. Здесь что-то обязательно должно быть, какой-то фактор, от меня ускользающий. Какой? Je me demande ça sans cesse. Qu'est-ce que c'est?[56]

– Узнаете, – утешил я его.

– Если не будет слишком поздно, – сказал он хмуро.

Глава 5

МИСТЕР И МИССИС КРОФТ

Вечером в отеле танцевали. Мисс Бакли, обедавшая здесь с друзьями, весело помахала нам рукой.

На ней было длинное, до полу, вечернее платье из легкого алого шифона, красиво оттенявшее ее белые плечи, шею и дерзко посаженную темную головку.

– Очаровательный чертенок, – заметил я.

– И как не похожа на свою подругу, – проговорил Пуаро.

Фредерика Райс была в белом. Она танцевала вяло, с томной грацией, которая резко контрастировала с оживленностью Ник.

– Необыкновенно хороша, – сказал вдруг Пуаро.

– Наша Ник?

– Нет, та, вторая. Что она таит в себе? Добро? Зло? Или просто несчастна? Попробуй угадай. Она непроницаема. А может быть, за этой маской вообще ничего нет. Одно бесспорно, друг мой, эта женщина – allumeuse[57].

– Что вы имеете в виду? – с любопытством спросил я.

Он, улыбаясь, покачал головой:

– Рано или поздно узнаете, друг мой. Попомните мои слова.

К моему удивлению, он встал. Ник танцевала с Джорджем Челленджером. Фредерика и Лазарус только что кончили танцевать и сели за столик. Немного погодя Лазарус встал и вышел. Миссис Райс осталась одна. Пуаро направился прямо к ней. Я последовал за ним.

Он начал сразу, без обиняков:

– Разрешите? – Он положил руку на спинку стула и тут же сел. – Мне очень нужно поговорить с вами, пока ваша подруга танцует.

– Да? – Ее голос прозвучал холодно, безразлично.

– Не знаю, рассказывала ли вам ваша приятельница. Если нет, то расскажу я. Сегодня кто-то пытался ее убить.

В широко раскрытых серых глазах отразились ужас и изумление, огромные черные зрачки стали еще больше.

– Как – убить?

– Кто-то выстрелил в мадемуазель Бакли здесь, в парке.

Она вдруг улыбнулась, снисходительно и недоверчиво.

– Это вам Ник сказала?

– Нет, мадам. Случилось так, что я это видел собственными глазами. Вот пуля.

Он протянул ей пулю, и женщина слегка отстранилась.

– Так, значит... значит...

– Вы сами видите, что это не фантазия мадемуазель. Ручаюсь, что нет. Мало того. В последнее время произошло несколько очень странных случаев. Вы, конечно, слышали... хотя нет. Ведь вы приехали только вчера?

– Да... вчера.

– А перед этим гостили, кажется, у каких-то друзей? В Тавистоке, если не ошибаюсь.

– Да.

– Интересно, как их зовут, ваших друзей?

Она подняла брови.

– А почему я, собственно, должна говорить об этом? – холодно спросила она.

– О, тысяча извинений, мадам. – Пуаро разом превратился в олицетворенное простодушие и наивное удивление. – Я был непозволительно maladroit[58]. Мне почему-то пришло в голову, что, может быть, вы встретили там и моих друзей – у меня ведь тоже есть друзья в Тавистоке, их фамилия Бьюкенен.

Миссис Райс покачала головой.

– Не помню таких. Едва ли я их встречала. – Ее ответ прозвучал вполне дружелюбно. – Впрочем, довольно толковать о посторонних людях. Вернемся лучше к Ник. Так кто же в нее стрелял? И почему?

– Кто – я еще не выяснил. Пока не выяснил, – ответил Пуаро. – Но я это узнаю. О, непременно узнаю! Я, видите ли, сыщик. Меня зовут Эркюль Пуаро.

– Прославленное имя.

– Мадам слишком любезна.

– Как вы считаете, что я должна делать? – медленно проговорила она.

Кажется, она поставила в тупик нас обоих. Мы ждали чего угодно, только не этого вопроса.

– Беречь вашу подругу, мадам, – ответил Пуаро.

– Хорошо.

– Вот и всё.

Он встал, торопливо поклонился, и мы вернулись к своему столику.

– Не слишком ли вы раскрываете карты, Пуаро? – заметил я.

– А что мне оставалось делать, mon ami? Я не имею права рисковать. Худо ли, хорошо ли, я должен был использовать все шансы. Во всяком случае, мы выяснили одно: миссис Райс не была в Тавистоке. Где она была? Со временем узнаем. Ничто не скроется от Эркюля Пуаро. Смотрите-ка, красавчик Лазарус вернулся. Она рассказывает ему. Он смотрит на нас. А он не глуп, этот тип. Вы обратили внимание на форму его черепа? Ах, если бы я только знал...

– Что именно? – спросил я, так и не дождавшись продолжения.

– То, о чем я узнаю в понедельник, – ответил он уклончиво.

Я взглянул на него, но промолчал. Он вздохнул.

– Вы стали нелюбопытны, мой друг. В былые времена...

– Есть удовольствия, без которых вы вполне можете обойтись, – сухо сказал я.

– Вы говорите об удовольствии...

– Оставлять мои вопросы без ответа.

– Ah c'est malin![59]

– Вот именно.

– Ну что ж, ну что ж, – забормотал Пуаро. – Немногословный сильный мужчина, столь любимый романистами эпохи Эдуарда.

В его глазах вспыхнул хорошо знакомый мне огонек.

Ник поравнялась с нашим столиком. Оставив партнера, она подлетела к нам, словно яркая птичка.

– Последний танец на краю могилы, – радостно сообщила она.

– Новое ощущение, мадемуазель?

– Ага. И здорово интересно.

Помахав нам рукой, она убежала.

– Лучше бы она этого не говорила, – сказал я в задумчивости. – Танец на краю могилы. Не нравится мне это.

– И я вас понимаю. Слишком уж близко к правде. Она смела, наша малышка. Смела, этого у нее не отнимешь. Беда только, что сейчас ей нужна вовсе не смелость. Благоразумие, а не смелость – voilà ce qu'il nous faut![60]

Наступило воскресенье. Было около половины двенадцатого. Мы сидели на террасе перед отелем. Пуаро неожиданно встал:

– Идемте-ка, мой друг. Устроим небольшой эксперимент. Я только что своими глазами видел, как мосье Лазарус и мадам отправились куда-то на автомашине вместе с мадемуазель. Путь свободен.

– Свободен для чего?

– Увидите.

Мы спустились с террасы и через небольшой газон прошли к калитке, от которой начиналась извилистая дорожка. Она вела к морю. Спускаясь по дорожке, мы повстречали парочку купальщиков. Смеясь и болтая, они прошли мимо нас.

Когда парочка скрылась из виду, Пуаро подошел к маленькой, неприметной калитке. Петли ее изрядно проржавели. Полустершаяся надпись гласила: «Эндхауз. Частная собственность». Вокруг не видно было ни одного живого существа. Мы осторожно открыли калитку.

Вскоре мы оказались на лужайке перед домом. Здесь тоже не было ни души. Пуаро подошел к краю обрыва и взглянул вниз. Потом он направился к дому. Выходящие на террасу двери были открыты, и мы беспрепятственно проникли в гостиную. Пуаро не стал здесь задерживаться. Он отворил дверь и вышел в холл. Затем начал подниматься по лестнице, а я последовал за ним. Он вошел прямо в спальню Ник, присел на краешек кровати, кивнул мне и подмигнул.

– Вы видите, как это просто, мой друг. Никто не видел, как мы вошли. Никто не увидит, как мы уйдем. И без всяких помех мы могли бы провернуть какое-нибудь маленькое дельце. Например, растеребить этот шнур, так чтобы картина висела на честном слове. Теперь допустим, кто-нибудь случайно оказался перед домом и видел нас. Опять же ничего страшного, так как все знают, что мы друзья хозяйки.

– То есть вы хотите сказать, что здесь орудовал кто-то из своих?

– Именно так. Не психопат, свалившийся невесть откуда, а кто-нибудь из людей, близких к дому.

Он направился к двери. Мы молча вышли и начали спускаться. Кажется, мы оба были взволнованны.

На повороте лестницы мы вдруг остановились. Какой-то человек шел нам навстречу. Остановился и он. Лицо его оставалось в тени, но, судя по позе, он совершенно растерялся. Наконец он окликнул нас, громко и вызывающе:

– Какого дьявола вам тут нужно, хотелось бы мне знать?

– А! – отозвался Пуаро. – Мосье... Крофт, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Только за каким...

– Не лучше ли нам побеседовать в гостиной?

Он послушно повернулся и стал спускаться с лестницы.

В гостиной, притворив дверь, Пуаро поклонился:

– Придется самому представиться: Эркюль Пуаро, к вашим услугам.

Лицо Крофта немного прояснилось.

– А, так вы тот самый сыщик, – сказал он, словно что-то припоминая. – Я читал про вас.

– В здешнем «Геральд»?

– Чего? Нет, еще там, в Австралии. Вы ведь француз, да?

– Бельгиец. Но это не имеет значения. Мой друг, капитан Гастингс.

– Очень приятно. Ну а в чем дело-то? Зачем вы тут? Что-нибудь не слава богу?

– Да как вам сказать...

Австралиец кивнул. Это был человек не первой молодости, почти совершенно лысый, но великолепно сложенный. Его грубоватое, я бы даже сказал – какое-то первобытное, лицо с тяжелой челюстью и пронизывающими голубыми глазами было по-своему красивым.

– Вот послушайте-ка, – начал он. – Я тут принес несколько помидоров и огурцов для маленькой мисс Бакли. Работничек-то ее ведь пальцем о палец не ударит, бездельник. Мы с матерью так просто из себя выходим, ну и стараемся, конечно, помочь по-соседски. А помидоров у нас хоть отбавляй. Вошел я, как всегда, вот в эту дверь, выкладываю кошелку и только собрался уходить, как вдруг послышалось мне, словно бы кто-то ходит наверху и голоса мужские. Чудно, думаю. Вообще-то у нас тихо тут, да только мало ли чего? А вдруг жулики? Я и решил: схожу проведаю, что и как. Гляжу – вы двое спускаетесь с лестницы. Тут я маленько удивился. А вот теперь оказывается, что вы сыщик, да еще этакая знаменитость. Случилось что-нибудь?

– Все очень просто, – улыбаясь, объяснил Пуаро. – Недавно ночью произошел несчастный случай, порядком напугавший мадемуазель. На ее кровать упала картина. Она вам не рассказывала?

– Говорила. Чудом спаслась.

– Так вот, чтобы ничего такого больше не случилось, я обещал ей принести цепочку. Она сказала мне, что уезжает утром, но я могу прийти снять мерку. Вот, как видите, проще некуда.

И он развел руками с детским простодушием и обаятельнейшей улыбкой.

Крофт облегченно перевел дух.

– И только-то?

– Да, вы напрасно испугались. Мы с другом самые что ни на есть мирные граждане.

– Постойте-ка, это не вас я видел вчера? – спросил вдруг Крофт. – Вчера вечером. Вы проходили мимо нашего домика.

– Да, да, а вы работали в саду и были так учтивы, что поздоровались с нами.

– Было дело. Ну-ну... Так вы, значит, тот самый мосье Эркюль Пуаро, про которого я столько слыхал. А вы не заняты сейчас, мосье Пуаро? А то я пригласил бы вас на утреннюю чашку чая, как водится у нас, у австралийцев, и познакомил со своей старухой. Она про вас читала все, что только было напечатано в газетах.

– Очень любезно с вашей стороны, мосье Крофт. Мы совершенно свободны и будем в восторге.

– Вот и славно.

– А вы как следует сняли мерку, Гастингс? – повернулся ко мне Пуаро.

Я заверил его, что все в порядке, и мы последовали за нашим новым знакомым.

Крофт любил поговорить; мы в этом скоро убедились. Он рассказал нам о своих родных местах где-то близ Мельбурна, о том, как мыкался в молодые годы, как повстречал свою жену и они вместе принялись за дело и как добились-таки наконец успеха и разбогатели.

– И мы сразу же задумали пуститься в путь, – рассказывал он. – Нам всегда хотелось вернуться на родину. Сказано – сделано. Приехали сюда, попробовали найти женину родню – она ведь из здешних мест, да не сыскали никого. Потом махнули на континент. Париж, Рим, итальянская опера, Флоренция – и все такое. В Италии мы и попали в железнодорожную катастрофу. Жену, бедняжку, так покалечило – ужас. И за что ей такое наказание? Возил ее по лучшим докторам, и все твердят одно: ждать, и больше ничего. Ждать и лежать в постели. У нее, понимаете, что-то с позвоночником.

– Какое несчастье!

– Ужас, правда? А что поделаешь? Судьба! И вот запало ей почему-то в голову сюда приехать. Причудилось ей – если обзаведемся своим домишком, то все пойдет на лад. Пересмотрели кучу разных развалюх, и вот повезло наконец. Тихо, спокойно, на отшибе – ни тебе автомобилей, ни граммофонов по соседству. Я его сразу снял, без разговоров.

Мы были уже у самого флигеля. Крофт громко и протяжно крикнул: «Куи!»[61] «Куи!» – послышалось в ответ.

– Входите, – пригласил нас мистер Крофт.

Вслед за хозяином мы прошли через открытую настежь дверь, поднялись по невысокой лесенке и оказались в уютной спальне. На диване лежала полная женщина средних лет, с красивыми седыми волосами и очень ласковой, приветливой улыбкой.

– Знаешь, кого я к тебе веду, мать? – спросил мистер Крофт. – Экстра-класс, всемирно известный сыщик мосье Эркюль Пуаро зашел поболтать с тобой.

– У меня просто нет слов, – воскликнула миссис Крофт, горячо пожимая руку Пуаро, – просто нет слов, чтобы выразить, как я рада! Я ведь читала и о «Голубом поезде», и о том, как вы там случайно оказались, и разные ваши другие истории. Кажется, с тех пор как у меня болит спина, я перечитала все на свете детективные романы. Вот уж когда времени-то не замечаешь. Берт, голубчик, скажи Эдит, чтобы приготовила чай.

– Ладно, мать, – ответил мистер Крофт и вышел.

– Эдит у нас вроде сиделки, – пояснила миссис Крофт. – Приходит по утрам, прибирает меня. С прислугой мы не связываемся. А Берт у нас и за стряпуху, и за горничную – на все руки. Но он не жалуется, даже рад, что не сидит без дела. Да и в саду еще возится.

– А вот и мы! – воскликнул мистер Крофт, появляясь в дверях с подносом. – Ох, мать, ну и праздник у нас нынче!

– Надолго вы сюда, мосье Пуаро? – спросила миссис Крофт, наклоняясь над маленьким чайником.

– Да вот хочу немного отдохнуть, мадам.

– А мне помнится, я где-то читала, что вы уж не работаете... совсем ушли на отдых.

– Стоит ли верить всему, что пишут газеты, мадам?

– Ваша правда. Так вы и теперь ведете разные дела?

– Когда мне попадается что-нибудь интересное.

– Ну а сейчас вы ничего такого не распутываете? – спросил мистер Крофт, проницательно взглянув на Пуаро. – Может, и отдых-то у вас только для отвода глаз?

– Не задавай нескромных вопросов, Берт, – сказала миссис Крофт, – а то мосье Пуаро больше к нам не придет. Мы люди маленькие, мосье Пуаро, и нам очень лестно, что вы и ваш друг зашли к нам. Вы просто представить себе не можете, как это нам приятно.

Ее искренняя, простодушная радость растрогала меня до глубины души.

– А с картиной-то, и верно, нехорошо получилось, – заметил мистер Крофт.

– Чуть насмерть не убило бедную девочку, – взволнованно подхватила миссис Крофт. – А уж непоседа она – ну просто ртуть. Приедет сюда, и весь дом оживает. Я слышала, недолюбливают ее в здешних местах. Так уж заведено в английском захолустье. Если девушка живая и веселая, ее осуждают. Мудрено ли, что она здесь не засиживается? И этому ее долгоносому кузену нипочем не уговорить ее поселиться тут навсегда – скорей уж... не знаю что...

– Не сплетничай, Милли, – остановил ее муж.

– Ага! – воскликнул Пуаро. – Так вот откуда ветер дует! Ну что ж, поверим женскому чутью. Стало быть, мосье Чарльз Виз влюблен в нашу юную приятельницу?

– С ума сходит, – сказала миссис Крофт. – Да она не пойдет за провинциального адвоката. И я ее не осуждаю. Какой-то он ни рыба ни мясо. Ей бы лучше выйти за этого симпатичного моряка, как бишь его, за Челленджера. Совсем неплохая партия. Правда, он старше, но это не беда. Прибиться ей надо, вот что. А то мечется как неприкаянная всюду, даже на континент ездила, и все одна и одна или с этой своей чудачкой миссис Райс. А ведь она славная девушка, мосье Пуаро, можете мне поверить. И все-таки я за нее тревожусь. Какой-то у нее вид в последнее время стал несчастливый, словно изводит ее что-то. И я волнуюсь. Верно, Берт?

Мистер Крофт неожиданно встал.

– Не стоит об этом, Милли, – проговорил он. – Хотите взглянуть на австралийские снимки, мосье Пуаро?

Мы просидели еще минут десять, толкуя о разных пустяках.

– Славные люди, – сказал я Пуаро. – Простые, без претензий. Типичные австралийцы.

– Понравились вам?

– А вам?

– Они очень приветливы... очень дружелюбны.

– Так в чем же дело? Я вижу, вас что-то не устраивает?

– Я бы сказал, чуточку слишком типичны, – в раздумье произнес Пуаро. – Кричат «Куи!», суют австралийские снимки – немного пересаливают, а?

– Ох и подозрительный же вы, старый чертяка!

– Ваша правда, mon ami. Я подозреваю всех... и во всем. Я боюсь, Гастингс, боюсь.

Глава 6

ВИЗИТ К МИСТЕРУ ВИЗУ

Пуаро признавал только французский завтрак. Он всегда повторял, что не в силах видеть, как я поглощаю бекон и яйца. А потому булочки и кофе подавали ему прямо в постель, и я мог беспрепятственно начинать день традиционным английским беконом, яйцами и джемом.

В понедельник утром я заглянул к нему, перед тем как сойти в столовую. Он сидел на постели в каком-то невиданном халате.

– Bonjour, Гастингс. А я как раз собирался позвонить. Сделайте милость, распорядитесь, чтобы эту записку отнесли в Эндхауз и немедленно вручили мисс Бакли.

Я протянул руку за запиской. Он посмотрел на меня и вздохнул.

– Ах, Гастингс, Гастингс, ну что вам стоит сделать пробор не сбоку, а посредине. Насколько симметричнее стала бы ваша внешность. А усы! Если они вам так уж необходимы, почему вам не завести себе настоящие, красивые усы вроде моих.

Ужаснувшись в душе, я твердой рукой взял у него записку и вышел.

Нам доложили о приходе мисс Бакли, когда мы оба были уже в гостиной. Пуаро попросил провести ее к нам.

Вошла она с довольно оживленным видом, но мне почудилось, что круги у нее под глазами стали темнее. Она протянула Пуаро телеграмму.

– Ну вот, – сказала Ник. – Надеюсь, вы довольны?

Пуаро прочел вслух:

«Приезжаю сегодня пять тридцать.

Мэгги».

– Мой страж и защитник, – заметила Ник. – Только, знаете, зря вы это. У нее ведь голова совсем не варит. Благочестивые дела – пожалуй, единственное, на что она способна. И она совершенно не понимает шуток. Фредди в сто раз быстрее распознала бы убийцу. А о Джиме Лазарусе и говорить не приходится. По-моему, никому еще не удавалось его раскусить.

– А капитан Челленджер?

– Кто? Джордж? Он не видит дальше своего носа. Но зато уж когда увидит – только держись. Если играть в открытую, ему цены нет, Джорджу.

Она сняла шляпку и продолжала:

– Я велела впустить человека, о котором вы пишете. Как это все таинственно! Он будет подключать диктофон или что-нибудь в этом роде?

Пуаро покачал головой.

– Нет, нет, никакой техники. Просто меня заинтересовал один пустячок, и мне хотелось узнать мнение этого человека.

– Ну ладно, – сказала Ник. – Вообще-то презабавная история.

– Вы думаете? – тихо спросил Пуаро.

Она стояла к нам спиной и смотрела в окно, а когда повернулась, на ее лице не осталось и тени обычного вызывающего выражения. Лицо ее по-детски сморщилось, словно от боли: она отчаянно старалась не расплакаться.

– Нет, – ответила она. – Ни капли не забавно. Я боюсь... боюсь. У меня просто поджилки трясутся. А я-то всегда считала себя храброй.

– Так оно и есть, mon enfant[62], мы с Гастингсом восхищены вашим мужеством.

– Уверяю вас! – с жаром воскликнул я.

– Нет, – покачала головой Ник. – Я трусиха. Ждать – вот что самое ужасное. Все время думать: не случится ли еще что-нибудь? И как? И ждать – когда.

– Я понимаю – вы все время в напряжении.

– Ночью я выдвинула кровать на середину комнаты. Закрыла окна, заперла на задвижку двери. Сюда я пришла по дороге. Я не могла... ну просто не могла заставить себя идти парком. Вдруг сдали нервы – и конец. А тут еще это...

– Что вы имеете в виду, мадемуазель?

Она ответила не сразу:

– Да, собственно, ничего. По-моему, это то самое, что в газетах называют перенапряжением современной жизни. Слишком много коктейлей, слишком много сигарет, слишком много всего остального. Просто у меня сейчас какое-то дурацкое состояние. Самой смешно.

Она опустилась в кресло и съежилась в нем, нервно сжимая руки.

– А вы ведь что-то скрываете от меня, мадемуазель. Что у вас случилось?

– Ничего, правда же, ничего.

– Вы мне чего-то недосказали.

– Все до последней мелочи, – с жаром ответила она.

– Насчет случайностей... покушений – все.

– А что же остается?

– То, что у вас на душе... ваша жизнь...

– А разве можно рассказать... – медленно произнесла она.

– Ага! – торжествуя, воскликнул Пуаро. – Так я был прав!

Она покачала головой. Он не спускал с нее внимательного взгляда.

– Чужая тайна? – подсказал он с понимающим видом.

Мне показалось, что у нее чуть дрогнули веки. Но в ту же секунду она вскочила.

– Нет, как хотите, мосье Пуаро, а я вам выложила все, что знаю насчет этого идиотского дела. И если вы думаете, что мне известно больше или что я подозреваю кого-нибудь, – вы ошибаетесь. Я потому и схожу с ума, что у меня нет ни малейших подозрений. Я же не дура. Я понимаю, что если эти «случайности» не были случайными, то их подстроил кто-то находящийся здесь поблизости, кто-нибудь, кто... знает меня. И самое ужасное то, что я не могу себе представить... ну вот просто никак, кто бы это мог быть.

Она опять подошла к окну. Пуаро сделал мне знак молчать. Он, очевидно, рассчитывал, что теперь, когда девушка потеряла над собой контроль, она проговорится.

Но она заговорила уже совсем другим, мечтательно-отрешенным тоном:

– Вы знаете, у меня всегда было странное желание. Я люблю Эндхауз. В нем все овеяно такой драматической атмосферой. И мне всегда хотелось поставить там пьесу. Каких только пьес я не ставила там в своем воображении! А вот теперь там словно бы и в самом деле разыгрывается драма. Только я ее не ставлю – я в ней участвую! Да еще как участвую! Я, наверно, тот самый персонаж, который умирает в первом акте.

У нее дрогнул голос.

– Э, нет, мадемуазель! – воскликнул Пуаро. – Так не пойдет. Это уже истерика.

Она обернулась и подозрительно посмотрела на него.

– Это Фредди сказала вам, что я истеричка? – спросила она. – Она говорит, что со мной это случается по временам. Да только ей не всегда можно верить. Фредди, знаете ли, бывает иногда... ну, словом, не в себе.

Мы помолчали, и вдруг Пуаро задал совершенно неожиданный вопрос:

– А что, мадемуазель, вам когда-нибудь делали предложения насчет Эндхауза?

– То есть хотел ли его кто-нибудь купить?

– Вот именно.

– Никогда.

– А вы бы продали его за хорошую цену?

Ник задумалась.

– Нет, едва ли. Разве что за какую-нибудь непомерную сумму, когда отказываться было бы просто глупо.

– Précisément[63].

– А вообще я не хочу продавать Эндхауз – я его люблю.

– Я вас прекрасно понимаю.

Ник медленно пошла к дверям.

– Да, кстати, сегодня вечером фейерверк. Вы придете? Обед в восемь. Фейерверк в половине десятого. Из моего сада его отлично видно.

– Я буду в восторге.

– Конечно, я имею в виду вас обоих.

– Очень благодарен, – ответил я.

– Для поднятия духа нет ничего лучше вечеринки, – проговорила она со смешком и вышла.

– Pauvre enfant[64], – сказал Пуаро.

Он взял шляпу и аккуратно смахнул с нее невидимую пылинку.

– Вы куда-то собираетесь? – спросил я.

– Mais oui, нам ведь необходимо посоветоваться с юристом, mon ami.

– Ах да, конечно, понимаю.

– Иного я и не ожидал от человека с таким блистательным умом.

Контора господ Виза, Треванниона и Виннарда находилась на главной улице города. Мы поднялись на второй этаж и вошли в комнату, где три клерка что-то усердно строчили за своими столами. Пуаро осведомился, может ли он повидать мистера Чарльза Виза.

Один из клерков, сняв телефонную трубку, пробормотал несколько слов и, получив, должно быть, утвердительный ответ, сообщил, что мистер Виз нас сейчас примет. Мы прошли вслед за ним по коридору, он постучал в дверь и, отступив, пропустил нас в кабинет шефа.

Мистер Виз поднялся из-за большого, заваленного бумагами стола.

Это был высокий молодой человек с бледным, невыразительным лицом и в очках. Его блеклые, неопределенного цвета волосы заметно редели на висках.

Пуаро явился во всеоружии. По счастливой случайности, у него оказался с собой недописанный контракт, и он хотел попросить у мистера Виза совета по поводу некоторых пунктов.

Мистер Виз, выражаясь обдуманно и точно, быстро сумел развеять сомнения моего друга и разъяснить ему некоторые туманные формулировки.

– Премного обязан, – пробормотал Пуаро. – Я ведь иностранец, и все эти юридические дела и выражения представляют для меня большую трудность.

Мистер Виз поинтересовался, кто рекомендовал его мосье Пуаро.

– Мисс Бакли, – ответил тот не задумываясь. – Ваша кузина, не правда ли? Обворожительная молодая леди. Я случайно обмолвился о своих затруднениях, и она посоветовала мне обратиться к вам. Я заходил сюда в субботу днем, примерно около половины первого, но не застал вас.

– Да, вспоминаю. Я рано ушел в субботу.

– Ваша кузина, должно быть, чувствует себя очень одинокой в своем огромном доме. Она ведь живет там одна?

– Совершенно верно.

– А не скажете, мистер Виз, есть ли надежда, что ее дом когда-нибудь будет продаваться?

– По-моему, никакой.

– Дело в том, что я спрашиваю не из праздного любопытства. У меня есть причина. Я сам подыскиваю домик вроде этого. Климат Сент-Лу меня очаровал. Говоря откровенно, дом выглядит весьма запущенным, из чего я заключаю, что хозяева стеснены в средствах. Вот я и подумал, что мадемуазель, может быть, согласится его продать.

– Ни о чем подобном не может быть и речи. – Чарльз Виз решительно потряс головой. – Моя кузина всей душой привязана к этому дому. Я убежден, что она не расстанется с ним ни при каких обстоятельствах. Ведь Эндхауз – ее родовое поместье.

– Я понимаю, однако...

– Нет, это полностью исключено. Я знаю свою кузину. Она фанатично привязана к дому.

Через несколько минут мы снова были на улице.

– Итак, мой друг, – заговорил Пуаро, – какое впечатление произвел на вас мосье Чарльз Виз?

Я задумался.

– Да, собственно, никакого, – ответил я наконец. – На редкость бесцветный субъект.

– Вы хотите сказать, что в нем нет индивидуальности?

– Вот именно. Таких людей обычно не узнаешь на улице.

– Да, внешность у него не примечательная. А скажите, вам не бросились в глаза какие-либо несообразности во время нашей беседы?

– Да, кое-что, – медленно выговорил я. – Насчет продажи Эндхауза.

– Вот именно. Могли бы вы назвать отношение мадемуазель к своему дому «фанатической привязанностью»?

– Слишком сильно сказано.

– Вы правы. А мистеру Визу, между прочим, не свойственны сильные выражения. Его обычная, официальная позиция приближается скорее к «недо», чем к «пере». И тем не менее он сказал, что мадемуазель фанатично привязана к дому своих предков.

– Когда мы разговаривали с ней сегодня утром, у меня создалось совсем другое впечатление, – заметил я. – По-моему, то, что она говорила, было вполне разумно. К дому она, конечно, привязана, как был бы привязан любой на ее месте, но, право же, не больше.

– А это значит, что один из них лжет, – задумчиво проговорил Пуаро.

– Виза трудно заподозрить во лжи.

– Для человека, которому приходится лгать, – неоспоримое преимущество, – заметил Пуаро. – Да уж, держится он что твой Георг Вашингтон. Ну а вы не обратили внимания еще на одно обстоятельство?

– Что вы имеете в виду?

– То, что в половине первого в субботу Виза не было в конторе.

Глава 7

БЕДА

Первым же человеком, которого мы встретили этим вечером в Эндхаузе, была сама Ник. Она кружилась по залу в роскошном кимоно с драконами.

– Вы? Всего-навсего?

– Мадемуазель, я убит!

– Ох, простите, и в самом деле вышло грубо. Но понимаете, я жду, что принесут платье. Ведь обещали же, клялись, негодяи!

– А! Речь идет о la toilette[65]! Так нынче будут танцы?

– Ну да! И мы пойдем танцевать сразу же после фейерверка. То есть я так предполагаю, – закончила она упавшим голосом.

А через минуту она снова хохотала.

– Никогда не вешать носа. Вот мой девиз. Не думай о беде, и никакой беды не будет. Я сегодня опять взяла себя в руки. Буду радоваться и веселиться.

На лестнице послышались шаги. Ник обернулась.

– А вот и Мэгги. Знакомься, Мэгги, это сыщики, которые оберегают меня от таинственного убийцы. Проводи их в гостиную и послушай, что они тебе расскажут.

Мы пожали друг другу руки, и по совету Ник Мэгги повела нас в гостиную. Она мне понравилась с первого взгляда. Я думаю, меня особенно привлек ее спокойный, рассудительный вид. Тихая девушка, красивая, но не на нынешний лад и, уж конечно, никак не шикарная. На ней было черное старенькое вечернее платье. Мэгги не была знакома с ухищрениями косметики; ее голубые глаза смотрели открыто, голос звучал приятно и неторопливо.

Она заговорила первая:

– Ник рассказала мне поразительные вещи. Она, конечно, преувеличивает. Кому придет в голову ее обижать? Разве у нее могут быть враги?

В голосе девушки отчетливо звучало недоверие. Взгляд, который она устремила на Пуаро, едва ли мог польстить моему другу. Я подумал, что девушкам вроде Мэгги иностранцы всегда внушают подозрение.

– И тем не менее я уверяю вас, мисс Бакли, все это правда, – негромко ответил Пуаро.

Она промолчала, но на ее лице оставалось прежнее выражение недоверия.

– Ник сегодня сама не своя. Не могу понять, что с ней творится, – сказала Мэгги через некоторое время. – Она какая-то одержимая. К беде такое веселье.

От этих слов по спине у меня забегали мурашки. Что-то в ее интонации поразило мой слух.

– Вы шотландка, мисс Бакли? – не удержавшись, спросил я.

– Мама была шотландка, – ответила она.

Я заметил, что Мэгги смотрит на меня гораздо милостивее, чем на моего друга, и подумал, что моим словам она придает больше значения.

– Ваша кузина держится превосходно, – сказал я. – Она решила быть такой же, как всегда.

– Да, наверно, только так и можно, – ответила Мэгги. – То есть я хочу сказать, что совершенно незачем выставлять напоказ свои чувства. Только расстроишь всех. – Она помолчала и добавила тихо: – Я очень люблю Ник. Она всегда была так добра ко мне.

На этом наш разговор оборвался, ибо в комнату вплыла Фредерика Райс. На ней был небесно-голубой туалет, в котором она выглядела необычайно хрупкой и воздушной. Вскоре пожаловал и Лазарус, а вслед за ним впорхнула Ник. Она была одета в черное бальное платье и закутана в ярко-красную китайскую шаль изумительной красоты.

– Привет, друзья! – воскликнула она. – Как насчет коктейля?

Мы выпили, и Лазарус, словно приветствуя ее, приподнял фужер.

– Потрясающая шаль, Ник, – сказал он ей. – Старинная, конечно?

– Да, прапрадедушка Тимоти привез из какого-то путешествия.

– Красавица, просто красавица. Другой такой вам больше не найти.

– Теплая, – сказала Ник. – Очень пригодится, когда мы пойдем смотреть фейерверк. И к тому же яркая. Я ненавижу черный цвет.

– А правда, – удивилась Фредерика, – я, кажется, ни разу не видела тебя в черном. Зачем ты его сшила?

– Да так, сама не знаю, – досадливо отмахнулась Ник, однако я заметил, что у нее как-то странно, словно от боли, скривились губы. – Мало ли что мы делаем?

Мы перешли в столовую. Появился некий таинственный лакей, нанятый, очевидно, специально для нынешнего торжества. Еда оказалась довольно безвкусной, зато шампанское было отменным.

– А Джорджа нет как нет, – сказала Ник. – Какая досада, что ему пришлось вчера вечером вернуться в Плимут. Но я надеюсь, что рано или поздно он сможет вырваться. К танцам-то он, во всяком случае, поспеет. Для Мэгги у меня тоже есть кавалер. Он, правда, не ахти какой интересный, зато представительный.

В окно ворвался слабый рокочущий звук.

– Проклятые моторки, – заметил Лазарус. – До чего они мне надоели.

– А это вовсе не моторка, а гидросамолет, – сказала Ник.

– Охотно верю.

– Еще бы вам не верить. Звук ведь совсем другой.

– Когда вы заведете собственный «мот»[66], Ник?

– Когда соберусь с деньгами, – ответила она смеясь.

– И тогда, надо думать, сразу отправитесь в Австралию, как эта девушка, как бишь ее?

– О, я бы с удовольствием!

– Я преклоняюсь перед ней, – томно проговорила миссис Райс. – Какая выдержка! И в одиночку!

– Я преклоняюсь перед всеми летчиками, – подхватил Лазарус. – Если бы Майклу Сетону удалось облететь вокруг света, он стал бы героем дня, и с полным правом. Чертовски жаль, что он попал в беду. Для Англии это невозместимая потеря.

– Но может быть, с ним ничего еще и не случилось, – сказала Ник.

– Не думаю. Сейчас уже не больше шанса на тысячу. Бедняга шальной Сетон.

– Его всегда называли шальной Сетон, верно? – спросила Фредерика.

Лазарус кивнул.

– У них в семье все были с причудами, – ответил он. – Дядюшка, сэр Мэттью Сетон, тот, что скончался на прошлой неделе, и вовсе рехнулся.

– Тот сумасшедший миллионер с птичьими заповедниками? – осведомилась Фредерика.

– Ну да. Он все скупал острова. И был ужасным женоненавистником. Наверное, в молодости его бросила какая-нибудь девушка, и он нашел себе утеху в естествознании.

– Но почему вы решили, что Майкла Сетона нет в живых? – не унималась Ник. – По-моему, еще рано терять надежду.

– Да ведь вы с ним знакомы! – воскликнул Лазарус. – А я и забыл.

– Мы с Фредди встречали его в прошлом году в Ле-Туке, – сказала Ник. – Он прелесть, правда, Фредди?

– Не спрашивай меня, голубчик. Это ведь был не мой, а твой трофей. По-моему, ты с ним как-то даже поднималась в воздух?

– Да, в Скарборо. Это было потрясающе.

– Вам приходилось когда-нибудь летать, капитан Гастингс? – учтиво обратилась ко мне Мэгги.

Я сознался, что все мое знакомство с воздушным транспортом ограничивается путешествием в Париж и обратно.

Внезапно Ник вскрикнула и вскочила.

– Телефон! Не ждите меня – уже и так поздно, а я наприглашала массу гостей.

Она вышла. Я взглянул на часы, они показывали ровно девять. Принесли десерт и портвейн. Пуаро и Лазарус толковали об искусстве. Лазарус утверждал, что на картины сейчас нет никакого спроса. Затем они принялись обсуждать новый стиль мебели и убранства комнат.

Я попытался завязать беседу с Мэгги Бакли, но девушка оказалась неразговорчивой. Она с готовностью отвечала, но ни разу не подхватила нить разговора, а тянуть ее в одиночку было для меня непосильной задачей.

Фредерика Райс, положив локти на стол, задумчиво курила, и дым от сигареты плавал вокруг ее белокурой головки. Она была похожа на замечтавшегося ангела.

В двадцать минут десятого в дверь заглянула Ник.

– Всем приготовиться! – возвестила она. – Зверинец прибывает.

Мы послушно встали со своих мест. Ник встречала гостей. Она пригласила человек двенадцать, в основном малоинтересную публику. К моему удивлению, Ник оказалась отличной хозяйкой. Отбросив новомодные манеры, она приветствовала каждого гостя со старинным радушием. Среди приглашенных был и Чарльз Виз.

Вскоре все мы перешли в ту часть сада, откуда открывался вид на море и гавань. Для стариков принесли несколько кресел, остальные ждали стоя. В небо, сверкая, взлетела первая ракета.

Вдруг я услышал чей-то знакомый громкий голос и, обернувшись, увидел, что Ник здоровается с мистером Крофтом.

– Как жаль, что миссис Крофт не может быть с нами, – говорила она ему. – Ее хоть на носилках надо было принести.

– Такая уж она у меня невезучая, бедняжка. Но жаловаться нипочем не станет – золотой характер... Ба! До чего хорош! – Последнее относилось к огненному ливню, вдруг посыпавшемуся с небес.

До новолуния оставалось три дня, поэтому вечер был темный, да к тому же еще холодный, как почти все наши летние вечера. Мэгги Бакли, стоявшая около меня, вздрогнула.

– Сбегаю за жакетом, – шепнула она.

– Позвольте мне.

– Не надо, вы не найдете.

Она направилась к дому. В этот момент ее окликнула Фредерика:

– Захватите и мой, Мэгги. Он у меня в комнате.

– Она не слышала, – сказала Ник. – Я сама тебе принесу. Заодно захвачу меховую накидку. Эта шаль, оказывается, не такая уж теплая. А тут еще ветер, как назло.

С моря и в самом деле тянуло пронизывающим ветерком.

Вспыхнули огненные картины и стали медленно спускаться в воду.

Я разговорился с пожилой дамой, стоявшей неподалеку. Она учинила мне подробный допрос по поводу моей жизни, карьеры, вкусов и предполагаемого срока пребывания в Сент-Лу.

Бам! Небо расцветилось фонтанами зеленых звезд. Они превратились в голубые, потом в красные, потом в серебряные. Бам! Еще и еще один.

– Сперва «Ах!», а потом будет «Ох!», – внезапно услышал я возле самого уха шепот Пуаро. – Не кажется ли вам, что это зрелище становится однообразным? А трава, между прочим, совершенно мокрая! Б-р-рр! Я еще поплачусь за это. И ни малейшей возможности раздобыть подходящий tisane![67]

– Простудитесь? В такой дивный вечер?

– Дивный вечер! Дивный вечер! Ну еще бы, раз дождь не льет как из ведра. Если не хлещет ливень, для вас это всегда дивный вечер. Но поверьте мне, мой друг, если бы здесь был хоть крохотный термометр, он убедил бы вас...

– Ну ладно, – согласился я. – Я тоже не прочь надеть пальто.

– Очень благоразумно. Ведь вы приехали из теплых краев.

– Я принесу и ваше.

Пуаро каким-то кошачьим движением оторвал от земли одну ногу, потом другую.

– Боюсь, что ноги промокли. Как вы думаете, сумею я здесь раздобыть галоши?

Я едва сдержал улыбку.

– Ни малейшей надежды. Поймите, их никто больше не носит.

– Тогда я иду домой, – объявил Пуаро. – Я не желаю получить enrhumer[68] из-за каких-то дурацких гайфоксовских зрелищ[69]. Или еще, чего доброго, подхватить fluxion de poitrine[70].

Мы уже шли к дому, а он никак не мог угомониться и негодующе бурчал себе под нос. С мола до нас донесся громкий треск – там зажглась еще одна картина – кажется, корабль с огромной надписью: «Привет нашим гостям».

– В душе мы все дети, – задумчиво изрек Пуаро. – Les Feux d'Artifices[71], бал, игры со стрельбой и даже фокусник, который обманывает нас, как бы внимательно мы за ним ни следили... Что с вами?

Это восклицание относилось ко мне, так как я внезапно схватил его за руку и указал на что-то лежавшее прямо перед нами.

Мы находились в сотне ярдов от дома, а прямо перед нами, неподалеку от распахнутой двери, на земле, съежившись, лежал кто-то закутанный в алую китайскую шаль.

– Mon Dieu! – прошептал Пуаро. – Mon Dieu!

Глава 8

КРАСНАЯ ШАЛЬ

Наверное, мы простояли так меньше минуты, но мне показалось, что прошел час. Мы оцепенели от ужаса. Потом Пуаро сбросил мою руку и, словно деревянный, двинулся вперед.

– Случилось-таки, – пробормотал он, и я не в силах описать боль и горечь, звучавшие в его голосе. – Никакие предосторожности... ничто не помогло. Преступник, жалкий преступник – зачем я не охранял ее лучше? Я должен был предвидеть. Я должен был ни на секунду не спускать с нее глаз.

– Не взваливайте всю вину на себя, – сказал я.

Язык мой словно прирос к гортани и плохо слушался меня.

Пуаро лишь сокрушенно покачал головой. Потом он опустился на колени рядом с телом.

И тут на нас обрушилась новая неожиданность.

Мы услышали голос Ник, веселый и звонкий, и в ту же минуту в освещенном проеме окна возник ее силуэт.

– Не сердись, что я так задержалась, Мэгги, – говорила она. – Я...

Вдруг она оборвала речь на полуслове, словно задохнувшись.

Пуаро охнул и перевернул лежащее на траве тело. Я ринулся к нему.

Передо мной было мертвое лицо Мэгги Бакли.

Через минуту Ник была уже возле нас.

Она пронзительно вскрикнула:

– Мэгги! Ой! Мэгги! Не может...

Пуаро все еще осматривал тело. Наконец он очень медленно поднялся на ноги.

– Она... она... – Ник не могла справиться со своим голосом.

– Да, она мертва, мадемуазель.

– Но почему же, почему? Кому понадобилось ее убивать?

Он ответил ей не задумываясь и очень твердо:

– Никто не собирался убивать ее, мадемуазель. Убить хотели вас. Убийцу ввела в заблуждение красная шаль.

У Ник вырвался тяжелый стон.

– Ну отчего же, отчего не меня! – вне себя выкрикнула она. – Так было бы во сто раз лучше. Я не хочу теперь, не хочу больше жить! Я рада, счастлива была бы умереть.

Она в отчаянии вскинула руки и пошатнулась. Я быстро подхватил ее.

– Уведите ее в дом, Гастингс, – распорядился Пуаро. – А потом позвоните в полицию.

– В полицию?

– Mais oui! Скажите им, что здесь застрелили человека. А после этого оставайтесь с мадемуазель. Не покидайте ее ни под каким видом.

Я понимающе кивнул и, поддерживая девушку, которая еле передвигала ноги, повел ее в гостиную. Уложив Ник на диван, я подсунул ей под голову подушку и кинулся в холл, чтобы позвонить.

Столкнувшись нос к носу с Эллен, я слегка вздрогнул. Она стояла возле самых дверей с каким-то неописуемым выражением на респектабельном постном лице. У нее дрожали руки, глаза лихорадочно блестели, и она поминутно облизывала пересохшие губы. Едва увидев меня, она сразу заговорила:

– Что-нибудь... случилось, сэр?

– Случилось, – отрезал я. – Где телефон?

– Но ведь... никакой беды, сэр?

– Произошел несчастный случай, – уклончиво ответил я. – Один человек пострадал. Я должен позвонить.

– А кто этот человек, сэр?

Она буквально ела меня глазами.

– Мисс Бакли. Мисс Мэгги Бакли.

– Мисс Мэгги? Мисс Мэгги? И вы уверены, что не ошиблись... то есть уверены, что это именно мисс Мэгги?

– Совершенно уверен, – ответил я. – А в чем дело?

– Да ни в чем. Я подумала, что, может быть, это какая-нибудь другая дама, например... миссис Райс.

– Послушайте, – перебил я ее, – где у вас телефон?

– Вот здесь, в маленькой комнате, сэр.

Она открыла дверь и указала на аппарат.

– Спасибо, – ответил я. И, заметив, что она не собирается уходить, добавил: – Мне больше ничего не нужно, благодарю вас.

– Если вам нужен доктор Грэм...

– Нет, нет, – ответил я. – Мне никто не нужен. Идите, пожалуйста.

Она удалилась очень неохотно и так медленно, как только позволяли приличия. Скорее всего, она осталась подслушивать за дверью, но тут уж я ничего не мог поделать. К тому же рано или поздно она бы и так все узнала.

Я связался с полицией и сообщил о случившемся. Потом уже по собственному почину позвонил доктору Грэму, о котором упоминала Эллен. Его номер я разыскал в телефонной книге. Мне пришло в голову, что если он не в силах помочь бедняжке Мэгги, то Ник, во всяком случае, нуждается в помощи врача. Он обещал прийти немедленно. Я повесил трубку и вернулся в холл.

Если Эллен и подслушивала, то она умудрилась молниеносно исчезнуть. Когда я вышел в холл, там не было ни души. Я вернулся в гостиную и увидел, что Ник пытается приподняться.

– Не могли бы вы принести мне немного бренди?

– Разумеется.

Я торопливо прошел в столовую, нашел бутылку и вернулся к девушке. Несколько крохотных глотков вернули ее к жизни. Щеки ее слегка порозовели. Я поправил подушку.

– Как все ужасно! – Она вздрогнула, как от озноба. – Все, все ужасно!

– Я знаю, милая, знаю!

– Нет, вы не знаете, не можете знать. И как нелепо! Если б это была я. Все бы уже кончилось.

– Не надо так убиваться, – заметил я.

Но она только качала головой и все повторяла:

– Если б вы знали! Если б вы только знали!

Неожиданно она начала плакать.

Она всхлипывала отчаянно и тихо, как ребенок. Я подумал, что выплакаться ей сейчас, пожалуй, важнее всего, и не стал мешать ее слезам.

Когда первая волна горя немного улеглась, я потихоньку прошел к окну и выглянул наружу. За несколько минут до этого я слышал громкие крики. Теперь гости уже все собрались возле дома и выстроились полукругом около места, где разыгралась трагедия, а Пуаро, словно сказочный страж, не давал им подойти ближе.

Потом я увидел двух человек в мундирах. Они широко шагали по траве. Прибыла полиция.

Я тихо вернулся и сел возле дивана. Ник повернула ко мне заплаканное лицо.

– Мне нужно что-то делать?

– Ничего, милая. Все сделает Пуаро. Предоставьте это ему.

После небольшой паузы она снова заговорила:

– Бедная Мэгги! Бедная душечка Мэгги... Такая добрая, за всю жизнь и мухи не обидела. И надо же, чтобы это случилось с ней! У меня такое чувство, словно я сама ее убила... ведь это я позвала ее сюда.

Я грустно покачал головой. Мыслимое ли дело предугадать будущее? Когда Пуаро потребовал, чтобы Ник пригласила к себе подругу, приходило ли ему в голову, что он тем самым подписал смертный приговор какой-то незнакомой девушке?

Мы замолчали. Мне мучительно хотелось узнать, что происходит там, за дверями, но я честно выполнял указания Пуаро и словно прирос к своему месту.

Казалось, прошли долгие часы, прежде чем дверь наконец отворилась и в комнату вошли Пуаро с полицейским инспектором. С ними был еще один человек, как видно, доктор Грэм. Он сразу же направился к Ник.

– Ну как вы себя чувствуете, мисс Бакли? Ужасное потрясение, правда? – Он пощупал у нее пульс. – Могло быть хуже.

Потом он обратился ко мне:

– Вы ей что-нибудь давали?

– Немного бренди, – ответил я.

– Со мной все в порядке, – отважно заявила Ник.

– И вы можете ответить на несколько вопросов?

– Конечно.

Инспектор кашлянул и выступил вперед. На лице Ник мелькнуло слабое подобие улыбки.

– На этот раз я не нарушала правил уличного движения, – сказала она.

Я догадался, что им уже приходилось встречаться.

– Ужасное несчастье, мисс Бакли, – заговорил инспектор. – Искренне вам сочувствую. Однако, как уверяет меня знаменитый мистер Пуаро, – а сотрудничество с ним для нас, разумеется, большая честь, – позавчера утром возле отеля «Мажестик» кто-то стрелял и в вас.

Ник кивнула.

– Я думала, что это оса, – пояснила она. – Но оказалось, что я ошиблась.

– А перед этим тоже произошло несколько подозрительных случаев?

– Да... во всяком случае, уж очень странно, почему они так быстро следовали один за другим.

Она коротко рассказала о каждом.

– Вы правы. А как вышло, что шаль оказалась на вашей кузине?

– Мы пришли за ее жакетом – в саду было довольно холодно. Я бросила шаль здесь, на диван, поднялась наверх и надела свою накидку из нутрии, ту, что сейчас на мне. Я захватила еще плед для моей подруги, миссис Райс, из ее комнаты. Вот он лежит на полу у окна. Потом Мэгги крикнула мне, что никак не найдет свой жакет, – она искала свой твидовый жакет, у нее ведь нет мехового. Я посоветовала ей посмотреть внизу. Она спустилась вниз и снова крикнула, что не может найти его. Тогда я сказала, что он, наверно, остался в машине и что я принесу ей что-нибудь свое. Но она ответила, что не стоит, она просто накинет мою шаль, если та мне не нужна. Я отвечала, что, конечно, да, только шаль ведь не очень теплая. Но Мэгги сказала: а, пустяки, после Йоркшира ей у нас почти не холодно, просто хочется что-нибудь набросить. И тогда я крикнула: «Ну ладно, я спущусь через минуту!» А когда спустилась... когда спустилась...

Она не могла продолжать.

– Ну перестаньте же так убиваться, мисс Бакли. Ответьте мне еще на один только вопрос... Вы слышали выстрел – или два выстрела?

– Нет, только треск фейерверка и хлопанье петард.

– В том-то и дело! – воскликнул инспектор. – Когда вокруг творится такое, выстрела ни за что не услышишь. Я думаю, бесполезно спрашивать, есть ли у вас какие-нибудь подозрения?

– Никаких, – ответила Ник. – Представить себе не могу...

– Иначе и быть не может, – подхватил инспектор. – Маньяк, одержимый манией убийства, – вот как я объясняю это дело. Паршивая история. Ну, я, пожалуй, больше не стану сегодня беспокоить вас. Не могу выразить, как я огорчен.

Доктор Грэм сделал шаг вперед.

– Я бы не советовал вам оставаться здесь, мисс Бакли. Мы как раз говорили об этом с мосье Пуаро. Я могу вам порекомендовать отличную лечебницу. Ведь после такого потрясения вам необходим полный покой.

Но Ник смотрела не на него, а на Пуаро.

– И все дело... только в потрясении? – спросила она.

Пуаро подошел поближе.

– Я хочу, чтобы вы чувствовали себя в безопасности, mon enfant. И сам хочу знать, что вы в безопасности. У вас будет сиделка – милая, деловитая, без всяких фантазий. Всю ночь она будет сидеть возле вас. Если вы проснетесь и вскрикнете, она будет тут как тут. Понимаете?

– Я-то понимаю, – ответила Ник. – А вы – нет. Я ведь уже не боюсь. И мне все равно – так или иначе. Если кто-то хочет меня убить – пусть.

– Т-с-с, – попытался я остановить ее. – Это нервы.

– Да вы же не знаете. Никто из вас не знает.

– Поверьте мне, мосье Пуаро дает вам превосходный совет, – вкрадчивым тоном стал убеждать ее доктор. – Я бы отвез вас в своем автомобиле. И мы бы дали вам что-нибудь такое, чтобы вы могли как следует поспать. Ну, соглашайтесь же.

– Мне все равно, – сказала Ник. – Делайте как хотите, мне безразлично.

Пуаро положил руку на руку девушки.

– Я понимаю, мадемуазель, я знаю, что вы сейчас чувствуете. Взгляните, я стою перед вами, убитый и опозоренный. Я обещал быть вашим защитником и не смог сдержать слова. Я потерпел неудачу. Я жалок. Но верьте, это поражение не дает мне покоя. Если бы вы знали, как я страдаю, вы обязательно простили бы меня.

– Конечно, – все так же безучастно отозвалась Ник. – И незачем вам взваливать вину на себя. Я уверена: вы сделали все, что могли. И никто бы тут не помог и не сделал бы больше. Не огорчайтесь, не надо.

– Вы очень великодушны, мадемуазель.

– Да нет, я...

Она не договорила. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Джордж Челленджер.

– Что тут произошло? – закричал он. – Я только что приехал. Возле ворот полиция, толкуют, что кто-то умер. Что это все значит? Да скажите же мне, ради бога. Это... Ник?

В его голосе прозвучала невыносимая мука. Я вдруг сообразил, что Пуаро и доктор совершенно загородили от него девушку. Прежде чем кто-нибудь успел сказать хоть слово, он снова заговорил:

– Скажите мне... ведь это невозможно... Ник умерла?

– Нет, mon ami, – ласково ответил ему Пуаро. – Она жива.

И он отступил так, чтобы Челленджер смог увидеть девушку.

С минуту он оторопело разглядывал ее. Потом зашатался, как пьяный, бормоча:

– Ник... Ник...

И вдруг рухнул на колени перед диваном, закрыл лицо руками, и мы услышали его сдавленный голос:

– Ник, родная, я подумал, что вас нет в живых.

Ник попыталась сесть.

– Ну будет, Джордж. Бросьте валять дурака. Я цела и невредима.

Он поднял голову и растерянно огляделся.

– Но ведь кто-то умер? Так сказал полицейский.

– Мэгги, – ответила Ник. – Бедная душенька Мэгги... Ох...

Ее лицо свела судорога. Пуаро и доктор подошли к девушке, помогли ей подняться и, поддерживая с обеих сторон, увели из комнаты.

– Вам надо как можно скорее лечь, – говорил ей доктор. – Я отвезу вас сейчас в своей машине. Я уже попросил миссис Райс собрать для вас все необходимое.

Они вышли. Челленджер схватил меня за руку.

– Ничего не понимаю. Куда они ее повели?

Я объяснил.

– А! Ясно. Ну а теперь расскажите же мне, ради бога, обо всем. Какая ужасная трагедия! Бедная девушка!..

– Вам надо выпить, – ответил я. – А то вы сам не свой.

– А, ерунда!

Мы перешли в столовую.

– Понимаете, – объяснил он мне, подкрепляясь почти не разбавленным виски, – я ведь решил, что это Ник.

Я понимал. Ни разу в жизни я не встречал влюбленного, который скрывал бы свои чувства так неумело, как капитан Джордж Челленджер.

Глава 9

ОТ «А» ДО «К»

Едва ли я когда-нибудь забуду эту ночь. Пуаро впал в такое самоуничижение, что я не на шутку встревожился. Он неустанно шагал по комнате, призывая хулу на свою голову и оставляя без малейшего внимания все мои благие попытки его утихомирить.

– Так вот что значит слишком возомнить о себе! Я наказан, да, я, Эркюль Пуаро, наказан. Я слишком полагался на себя...

– Ну что вы, – перебил я его.

– Но кто предположил бы... кто мог предположить такую беспримерную наглость? А я-то думал, что принял все меры предосторожности. Предупредил убийцу...

– Предупредили убийцу?

– Mais oui. Я ведь привлек к себе его внимание. Дал ему понять, что подозреваю... кого-то. Я сделал все – во всяком случае, я так думал, – чтобы он не осмелился на новое покушение. Я оградил мадемуазель кордоном. Но он все-таки проскользнул через него. Дерзко, чуть ли не на наших глазах! И это несмотря на то, что все мы были настороже! И все-таки добился своего!

– Но ведь не добился же! – напомнил я.

– Чистая случайность! В моих глазах это одно и то же. Унесена жизнь человека, а чья – безразлично.

– Конечно, – ответил я. – Я не то хотел сказать.

– Хотя, с другой стороны, вы были правы. Но это еще в десять раз хуже. Ибо убийца дальше, чем когда-либо, от своей цели. Вы поняли, мой друг? Ситуация изменилась, но к худшему. Теперь уж может получиться так, что оборвется не одна, а две жизни.

– Вы этого не допустите, – решительно сказал я.

Он остановился и стиснул мою руку.

– Merci, mon ami, merci![72] Вы все еще полагаетесь на старика, все еще верите в него. Вы вливаете и в меня новое мужество. Эркюль Пуаро больше не подведет. Второго убийства не будет. Я еще исправлю свою ошибку. Я ведь не сомневаюсь, что в мою обычно безупречную систему вкралась какая-то ошибка, что я допустил какой-то логический просчет. Я все начну сначала. Да, я начну с самого начала. И на сей раз уже не промахнусь.

– Стало быть, вы считаете, – заговорил я, – что жизнь Ник Бакли по-прежнему в опасности?

– Друг мой, зачем же я, по-вашему, послал ее в лечебницу?

– Так дело вовсе не в потрясении?

– Потрясение! Ба! От потрясения с тем же успехом, да что я говорю, с гораздо большим, можно оправиться и дома. Какое уж там веселье – полы, покрытые зеленым линолеумом, болтовня сиделок, еда на подносах и непрестанное мытье. Нет, нет, я думал о ее безопасности, и больше ни о чем. Я откровенно поговорил с доктором. Он со мной согласился и все устроит. К мисс Бакли не будут пускать никого, даже самых близких ее друзей. Мы с вами – единственное исключение. Pour les autres-eh bien...[73] «Распоряжение доктора» – вот что им скажут. Очень удобно и не подлежит обсуждению.

– Так-то оно так, – заметил я. – Да только...

– Что – только, Гастингс?

– Это не может длиться вечно.

– Замечание весьма справедливое. Но мы хотя бы сможем немного осмотреться. Кроме того, я думаю, вы поняли, что изменяется самый характер нашей деятельности.

– Как так?

– Ну, если раньше мы должны были прежде всего обеспечить безопасность мадемуазель, то наша нынешняя задача намного проще и куда привычней. Нам надо всего-навсего выследить убийцу.

– И это, по-вашему, проще?

– Еще бы. Убийца, как я выразился на днях, уже поставил свою подпись под преступлением. Сейчас он играет в открытую.

– А вы не думаете... – Я замялся. – Вам не кажется, что прав полицейский инспектор? Что это дело рук маньяка, который рыщет по округе, одержимый манией убийства?

– Я никогда еще не был так убежден в обратном.

– И вы действительно думаете...

– ...что убийца кто-то из близких друзей мадемуазель? – договорил за меня Пуаро. Он был очень серьезен. – Да, я думаю именно так, mon ami.

– Но ведь теперь такая возможность почти что исключается. Мы все были вместе...

Он перебил меня:

– А вы можете поручиться, что, когда мы стояли там, у обрыва, никто ни разу не отошел? Можете вы назвать хотя бы одного человека, который все время был у вас на глазах?

– Да нет, – ответил я, пораженный его словами, – пожалуй, не могу. Там было темно. И все мы переходили с места на место. Я видел временами миссис Райс, Лазаруса, вас, Крофта, Виза... но так, чтобы все время, – нет.

Пуаро кивнул:

– В том-то и дело. А речь ведь идет всего о нескольких минутах. Две девушки идут к дому. Незаметно ускользнув, убийца прячется за растущим посреди лужайки платаном и видит, как из дома выходит мисс Бакли, во всяком случае, он думает, что это мисс Бакли. Она проходит на расстоянии фута от него, и он стреляет три раза подряд.

– Три раза? – воскликнул я.

– Ну да. На сей раз он действовал наверняка. Мы нашли в теле три пули.

– Но ведь это было рискованно, правда?

– Во всяком случае, он рисковал гораздо меньше, чем если бы стрелял один раз. Выстрел из маузера не очень громок. К тому же он несколько напоминает треск фейерверка и отлично сливался со всем окружающим шумом.

– Вы нашли револьвер? – спросил я.

– Нет. И мне кажется, что именно это – неоспоримое доказательство того, что здесь замешан кто-то из своих. Мы ведь уже установили, что револьвер мисс Бакли первоначально был похищен с одной-единственной целью – придать ее смерти видимость самоубийства.

– Да.

– Это единственное правдоподобное объяснение, верно? Однако на сей раз, как вы, наверно, заметили, преступник и не пытался инсценировать самоубийство. Он знает, что нас больше не обмануть. Иными словами, ему известно, что мы знаем и чего не знаем.

Подумав, я не мог не признать логичности его доводов.

– Куда же он, по-вашему, дел револьвер?

Пуаро пожал плечами:

– Трудно сказать. Однако море соблазнительно близко. Хороший бросок – и револьвера как не бывало. Мы, разумеется, можем лишь строить догадки, но я на его месте сделал бы только так.

От его деловитого тона у меня мороз пробежал по коже.

– А... вы думаете, он понял, что убил не того, кого хотел?

– Уверен, что да. Ему пришлось проглотить неприятную пилюлю. Да еще следить за своим лицом и ничем не выдать разочарования, а это было не так-то просто.

Тут мне вдруг вспомнилась странная реакция горничной Эллен, и я описал Пуаро ее необычное поведение. Он оживился.

– Так вы говорите, она была удивлена тем, что убили именно Мэгги?

– До чрезвычайности.

– Любопытно! А самый факт убийства ее ничуть не поразил? Ну что ж, тут есть над чем поразмыслить. Что она собой представляет, эта Эллен? Такая тихая и по-английски респектабельная? Возможно ли, что она... – Он замолчал.

– Если принять в расчет все эти «несчастные случаи», – заметил я, – то... мне кажется, что сбросить с обрыва тяжелый валун мог только мужчина.

– Не обязательно. Это зависит от того, как лежал камень. Не сомневаюсь, что его мог сдвинуть кто угодно.

Пуаро снова принялся расхаживать по комнате.

– Мы можем подозревать каждого из тех, кто был вчера вечером в Эндхаузе. Впрочем, нет. Эти гости, которых пригласила мадемуазель... Мне кажется, они здесь ни при чем. По-моему, большинство из них просто знакомые, причем совсем не близкие.

– Там был и Чарльз Виз, – напомнил я.

– Да, и нам не следует о нем забывать. Логически на него падает самое большое подозрение. – В отчаянии махнув рукой, он опустился в кресло, стоящее против моего. – Voilà, мы снова возвращаемся к тому же! Мотив! Если мы хотим разобраться в преступлении, надо выяснить мотив. И вот тут-то я все время становлюсь в тупик. Кому понадобилось расправиться с мадемуазель? Я позволил себе унизиться до нелепейших предположений. Я, Эркюль Пуаро, пал до самых постыдных фантазий. Я позаимствовал образ мышления бульварного детектива. Дедушка – Старый Ник, якобы проигравший свое состояние! Полно, да проиграл ли он его? – спрашиваю я себя. А может быть, он его спрятал где-нибудь в Эндхаузе? Или зарыл в саду? И с этой задней мыслью (стыд и позор!) я справился у мадемуазель, не предлагал ли ей кто-нибудь продать дом.

– А знаете, Пуаро, – заметил я, – мысль не такая уж пустая. В ней что-то есть.

Пуаро застонал:

– Ну как же! Я был уверен, что вы уцепитесь за это при вашем романтическом и несколько банальном складе ума. Зарытые сокровища – куда как привлекательно.

– Но я все-таки не понимаю, почему бы...

– Да потому, что самое прозаическое объяснение почти всегда бывает наиболее вероятным, мой друг. Затем я подумал об отце мадемуазель... и деградировал еще больше. Он много путешествовал. А что, если он украл драгоценность, сказал я себе, ну, например, глаз какого-нибудь идола. И его выследили фанатичные жрецы. Да, я, Эркюль Пуаро, скатился до такого!.. Правда, насчет отца у меня были и другие предположения. Более вероятные и не столь позорные. Допустим, что во время своих странствий он вторично женился. В таком случае мосье Чарльз Виз уже не является ближайшим наследником. Но это нас опять же заводит в тупик, ибо мы снова сталкиваемся все с тем же затруднением – наследовать-то фактически нечего!

– Я не пренебрег ни одной возможностью, – продолжал Пуаро. – Вы помните, как мадемуазель Ник случайно упомянула о том, что Лазарус предложил ей продать портрет ее деда? Так вот, в субботу я вызвал эксперта и попросил его осмотреть портрет. Это о нем я писал в то утро мадемуазель. Ведь если бы оказалось, что картина стоит несколько тысяч фунтов...

– Неужели вы думаете, что такой богатый человек, как молодой Лазарус...

– А он богат? Наружность ведь ни о чем не говорит. Случается, что и старинная фирма с роскошными выставочными залами, на вид процветающая, держится на подгнивших корнях. И что же делает в таких случаях владелец? Ходит и плачется на тяжелые времена? О нет, он покупает новый, шикарный автомобиль. Сорит деньгами немного больше, чем обычно. Живет несколько более открыто. Ибо, поймите, кредит – это все! А потом вдруг, глядь, миллионное дело прогорает из-за того, что не хватило нескольких тысяч фунтов наличных денег.

Я открыл было рот, чтобы возразить ему, но он перебил меня:

– Э, знаю, все знаю. Притянуто за уши, но все лучше, чем мстительные жрецы и зарытые в земле клады. Я хоть придерживаюсь каких-то реальных фактов. А мы ничем не можем пренебрегать – ничем из того, что могло бы приблизить нас к истине.

Он начал бережно расставлять стоящие перед ним на столе предметы. Потом вновь заговорил – серьезно и на сей раз спокойно:

– Мотив! Ну что ж, вернемся к мотиву и будем рассуждать хладнокровно и по порядку. Прежде всего: что может послужить мотивом для убийства? Какие побуждения толкают человека на то, чтобы отнять жизнь у себе подобного?

Мы не будем говорить сейчас о мании убийства, так как я глубоко убежден, что к нашему делу она не имеет отношения. Мы исключим также убийство под влиянием аффекта. Речь идет об убийстве, обдуманном и хладнокровном. Какие же побуждения толкают человека на подобное убийство?

Первое из них – выгода. А кто же выгадывает от смерти мадемуазель Бакли прямым или косвенным путем? Ну, мы могли бы назвать Чарльза Виза. Он унаследует имущество, которое с финансовой точки зрения наследовать, возможно, и не стоит. Впрочем, он мог бы выкупить дом из заклада, построить на участке маленькие виллы и в результате нажить небольшую сумму. Все это возможно. Эндхауз может также представлять для него известную ценность, если он испытывает к дому глубокую привязанность, какую чувствуют, например, к родовому гнезду. Есть люди, у которых этот инстинкт очень силен, я знаю случаи, когда он доводил до преступлений. Но ведь у мосье Виза не может быть таких мотивов.

А кроме него, единственный человек, которому хоть что-нибудь достанется после мадемуазель Бакли, – это ее подруга, мадам Райс. Однако сумма слишком уж ничтожна. Насколько мне известно, больше нет никого, кто выиграл бы от смерти Ник.

Иные мотивы? Ненависть или любовь, превратившаяся в ненависть. Crime passionnel[74]. Вспомним утверждение наблюдательной мадам Крофт о том, что и Чарльз Виз и капитан Челленджер влюблены в нашу молодую леди.

– Я бы сказал, что последнее наблюдали и мы с вами, – заметил я с улыбкой.

– Да... Он не стремится скрывать свои чувства, честный моряк. Что же касается Виза, то мы поверим мадам Крофт на слово. Что, если мистер Виз, почувствовав, что ему предпочли другого, и будучи жестоко уязвлен, предпочел убить свою кузину, лишь бы не видеть ее чужой женой?

– Уж очень мелодраматично, – сказал я с недоверием.

– Вы бы сказали, что это не по-английски. Согласен. Но ведь и у англичан есть чувства. В особенности у людей такого типа, как Виз. Он сдержанный молодой человек. Из тех, кто не выворачивает свою душу наизнанку. Такие люди нередко обуреваемы сильными страстями. Капитана Челленджера я никогда не заподозрю в убийстве на эмоциональной почве. Нет, это совершенно не тот тип. Но Виз – вполне возможно. Хотя такое объяснение меня не совсем удовлетворяет.

Ревность – вот вам еще одна причина. Я отделяю ее от предыдущего мотива, так как она не всегда возникает на любовной почве. Одни могут завидовать богатству, другие – превосходству в чем-либо. У вашего великого Шекспира зависть толкнула Яго на гениальнейшее с профессиональной точки зрения преступление.

– В чем же его гениальность? – поинтересовался я.

– Parbleu! Да в том, что оно совершено чужими руками. Вы можете представить в наши дни преступника, на которого нельзя надеть наручники, так как он ничего не сделал сам? Однако мы отвлеклись. Может ли ревность, любой вид ревности быть поводом для этого преступления? Кто может позавидовать мадемуазель? Другая женщина? Мы знаем только мадам Райс, и, насколько нам известно, между ними не существует соперничества. Но это опять-таки всего лишь «насколько нам известно» и вовсе не исключено.

Последняя причина – страх. Может быть, мадемуазель Ник случайно узнала чужую тайну? А вдруг ей известны какие-нибудь обстоятельства, которые, обнаружившись, могли погубить чью-то жизнь? Если да, мы можем смело сказать, что ей самой об этом неизвестно. Но тем не менее это возможно. И в таком случае мы попадаем в очень тяжелое положение. Ибо хотя ключ к разгадке находится в руках мадемуазель, но ведь она-то об этом не знает, а стало быть, и нам не может рассказать.

– И вы считаете такую версию реальной?

– Гипотеза. Пришлось додуматься и до такого – уж очень трудно подыскать мало-мальски приемлемую версию. А ведь только отвергнув все прочие версии, мы сможем сказать о той единственной, которая у нас останется: вот в чем здесь дело.

Он долго молчал. Потом вдруг встрепенулся, пододвинул к себе лист бумаги и принялся писать.

– Что вы там пишете? – полюбопытствовал я.

– Составляю список, mon ami. Список людей, окружавших мисс Бакли. Если моя теория правильна, то в этом списке должно быть имя убийцы.

Он писал минут двадцать, потом пододвинул ко мне несколько листков.

– Voilà, mon ami. Что вы об этом скажете?

Вот что там было написано:

«А» – Эллен.

«Б» – Ее муж, садовник.

«В» – Их ребенок.

«Г» – Мистер Крофт.

«Д» – Миссис Крофт.

«Е» – Миссис Райс.

«Ж» – Мистер Лазарус.

«З» – Капитан Челленджер.

«И» – Мистер Чарльз Виз.

«К» –

Заметки:

«А» – ЭЛЛЕН – Подозрительные обстоятельства. Ее поведение и слова в тот момент, когда она узнала об убийстве. Ей было проще, чем остальным, подстроить «несчастный случай», а также узнать о существовании пистолета. Но она вряд ли могла испортить автомобиль, да и в целом, по-видимому, недостаточно умна и изобретательна для того, чтоб совершить такое преступление. Мотивы. Никаких... разве только ненависть, возникшая после какого-нибудь неизвестного нам эпизода. Примечание. Расспросить о ее прошлом и отношениях с Н.Б.

«Б» – ЕЕ МУЖ – То же, что и предыдущее. Скорее, чем Эллен, мог повредить тормоза. Примечание. Поговорить.

«В» – РЕБЕНОК – По-видимому, вне подозрений. Примечание. Расспросить. Может дать ценные сведения.

«Г» – МИСТЕР КРОФТ – Единственное подозрительное обстоятельство – то, что мы встретили его на лестнице, ведущей в спальню. Немедленно дал вполне правдоподобное объяснение. Но мы не знаем, говорил ли он правду! О прошлом ничего не известно. Мотивы. Никаких.

«Д» – МИССИС КРОФТ – Подозрительные обстоятельства. Никаких. Мотивы. Никаких.

«Е» – МИССИС РАЙС – Подозрительные обстоятельства. Имела полную свободу действий. Попросила Н.Б. принести плед. Умышленно пыталась создать впечатление, что Н.Б. – лгунья и ее рассказам о «несчастных случаях» нельзя верить. Во время несчастных случаев не была в Тавистоке. Мотивы. Выгода? Весьма незначительная. Ревность? Возможно, но мы не располагаем никакими данными. Страх? Тоже возможно, но нам об этом ничего не известно. Примечание. Побеседовать с Н.Б. и попытаться выяснить какие-нибудь новые обстоятельства. Возможно, что-то связанное с браком Ф.Р.

«Ж» – МИСТЕР ЛАЗАРУС – Подозрительные обстоятельства. Имел полную свободу действий. Предложил купить картину. Говорил, что тормоза в автомобиле исправны (если верить утверждению Ф.Р.). Не исключено, что приехал в эти края раньше пятницы. Мотивы. Никаких, кроме возможности нажиться на картине. Страх? Едва ли. Примечание. Выяснить, когда Дж.Л. появился в Сент-Лу. Выяснить финансовое положение фирмы «Аарон Лазарус & сын».

«З» – КАПИТАН ЧЕЛЛЕНДЖЕР – Подозрительные обстоятельства. Всю предшествующую неделю провел в окрестностях Сент-Лу, располагая возможностями для того, чтобы подстроить «несчастные случаи». Прибыл через полчаса после убийства. Мотивы. Никаких.

«И» – МИСТЕР ВИЗ – Подозрительные обстоятельства. Не был в конторе во время выстрела возле отеля. Имел возможность действовать бесконтрольно. Сомнительное утверждение по поводу продажи Эндхауза. Сдержанный темперамент. Вполне мог знать о револьвере. Мотивы. Выгода? Незначительна. Любовь или ненависть? Для человека с его темпераментом – возможно. Страх? Едва ли. Примечание. Выяснить, кто владелец закладной. Выяснить положение фирмы Виза.

«К» – ? – Возможно, что существует также какой-нибудь неизвестный нам «К», который так или иначе связан с одним из лиц, перечисленных выше. Например, с «А», или с «Г» и «Д», или с «Е». Существование «К»: 1) Бросает свет на странное поведение Эллен после убийства (впрочем, возможно, что ее радостное возбуждение – следствие интереса к смерти, присущее женщинам ее типа). 2) Может явиться причиной приезда Крофтов, поселившихся во флигеле. 3) Может дать основание Ф.Р. для ревности или страха перед раскрытием какой-то тайны».

Пока я читал, Пуаро не спускал с меня глаз.

– Очень по-английски, правда? – с гордостью спросил он. – Я больше похож на англичанина, когда пишу, чем когда разговариваю.

– Отлично сделано! – с жаром воскликнул я. – Здесь все как на ладони.

– М-да! – произнес он задумчиво и отобрал у меня листки. – Причем особенно бросается в глаза одно имя – Чарльз Виз. У него самые блестящие возможности. Мы предоставили ему целых два мотива, на выбор. Будь это скачки, мы бы поставили на него, n'est-ce pas?

– Да, он, конечно, выглядит наиболее подозрительным.

– Но вы бы выбрали того, кто выглядит наименее подозрительным. И это, конечно, оттого, что вы прочли слишком много детективных романов. В реальной жизни в девяти случаях из десяти наиболее подозрительным выглядит сам преступник.

– Но разве мы имеем дело с одним из таких случаев?

– Здесь есть одно лишь обстоятельство, которое свидетельствует об обратном, – дерзость преступления. Это мне бросилось в глаза с самого начала, и я понял: так вести себя может лишь тот, чья цель не очевидна для окружающих.

– Да, вы сперва так говорили.

– И сейчас так говорю.

Внезапно он скомкал исписанные листки и бросил их на пол.

– Нет, – возразил он в ответ на мое протестующее восклицание. – Этот список нам ничего не дает. Он, правда, помог мне привести в порядок мои мысли. Последовательность и метод. Стадия первая: точно и аккуратно расположить все факты. Далее следует...

– Что?

– Психологическая стадия. Здесь надо пошевелить мозгами. А знаете, Гастингс, ложитесь-ка спать.

– Ни в коем случае, – ответил я. – Пока вы не ляжете, я буду с вами.

– Какая преданность! Но воля ваша, Гастингс, не будете же вы помогать мне думать. А я хочу заняться именно этим.

Я покачал головой.

– А вдруг вам захочется обсудить со мной какой-нибудь вопрос?

– Верно, верно... вы настоящий друг. Но, бога ради, сядьте хотя бы в это кресло.

На это предложение я согласился. Вскоре комната поплыла и провалилась. Последняя картина, которая сохранилась в моей памяти: Пуаро, аккуратно складывающий скомканные листки бумаги в мусорную корзинку.

Глава 10

ТАЙНА НИК

Проснулся я уже при свете дня. Пуаро сидел на прежнем месте. И поза его была все та же, только выражение лица переменилось, и глаза отливали кошачьим зеленым блеском. Мне хорошо было известно это выражение. Я с усилием распрямился и почувствовал, что весь одеревенел. Людям моего возраста не следует спать в креслах. Одно было хорошо: я пробудился не в блаженном состоянии дремотной лени, а бодрым, со свежей головой.

– Пуаро! – воскликнул я. – Вы что-то придумали.

Он кивнул и, наклонившись вперед, похлопал рукой по столу.

– А ну-ка, ответьте мне на три вопроса, Гастингс. Почему мадемуазель Ник плохо спала в последнее время? Зачем она купила черное платье, если она никогда не носит черного? Почему она сказала вчера: «Мне теперь незачем жить»?

Я оторопел. На мой взгляд, все это не имело никакого отношения к делу.

– Ну отвечайте же, отвечайте, Гастингс!

– Э... э, что касается первого, она ведь сама говорила, что нервничает.

– Совершенно верно. А по какой причине?

– Черное платье... что ж... всякому хочется какой-то перемены.

– Для женатого человека вы плоховато разбираетесь в женской психологии. Если женщина думает, что какой-то цвет ей не к лицу, она ни за что не станет его носить.

– Ну а последнее, ее слова... вполне естественны после такого страшного удара.

– Ни капли, mon ami. Если бы она была поражена ужасом, стала бы укорять себя в смерти двоюродной сестры – все это было бы вполне естественно. Но она ведь реагировала иначе. Она говорила о жизни, как о чем-то надоевшем, утратившем для нее цену. Прежде она не высказывала таких взглядов. Она держалась с вызовом – верно; бравировала – тоже верно; потом выдержка ей изменила, и она испугалась. Заметьте, испугалась, ибо дорожила жизнью и не хотела умирать. Но чтобы жизнь ей надоела? Нет. Еще перед обедом я не заметил ничего подобного. Произошел психологический сдвиг. И это очень любопытно, Гастингс. Что же могло так на нее повлиять?

– Потрясение, вызванное смертью кузины.

– Ой ли? Оно, конечно, развязало ей язык. Однако перемена могла наступить и раньше. Что же еще могло ее вызвать?

– Ума не приложу.

– А вы подумайте. Пошевелите мозгами.

– Право же...

– Когда, по-вашему, мы с вами наблюдали ее в последний раз?

– Пожалуй, за обедом.

– Вот именно. Потом мы видели лишь, как она встречала гостей, занимала их разговором – словом, играла вполне официальную роль. А что было в конце обеда?

– Она пошла звонить, – вспомнил я, подумав.

– Ну, слава богу! Вот наконец-то. Она пошла звонить и долго отсутствовала. Не меньше двадцати минут. Для телефонного разговора совсем немало. С кем она говорила? О чем? Был ли это действительно телефонный разговор? Нам с вами просто необходимо выяснить, что произошло за эти двадцать минут. Ибо я убежден, что именно здесь находится ключ к разгадке.

– Да полно вам!

– Mais oui, mais oui! Я с самого начала говорил, что мадемуазель что-то скрывает. По ее мнению, это не связано с убийством, но мне, Эркюлю Пуаро, видней. Здесь обязательно должна быть связь. Ведь с самого начала я чувствовал отсутствие какого-то звена. Будь оно на месте, мне все было бы ясно. А раз уж мне не ясно – ну что ж, значит, отсутствующее звено и есть ключ к тайне. Не сомневаюсь, что я прав. Я должен получить ответ на те три вопроса. И тогда... тогда уж я начну понимать.

– Ну ладно, – сказал я, потягиваясь. – Мне просто необходимо помыться и побриться.

Приняв ванну и переодевшись, я сразу почувствовал себя лучше. Перестало ныть уставшее, затекшее за ночь тело. Подходя к столу, я ощутил, что чашка горячего кофе приведет меня в нормальное состояние.

Я заглянул в газету, но в ней не было ничего, если не считать сообщения о смерти Майкла Сетона. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что отважный пилот погиб. Мне пришло в голову, что завтра, может быть, на газетных листках замелькают новые заголовки: «Загадочная трагедия. Девушка, убитая во время фейерверка». Что-нибудь в этом роде.

Как только я позавтракал, к моему столику подошла Фредерика Райс. На ней было простенькое платье из черного марокена с белым гофрированным воротничком. Она казалась еще красивее, чем всегда.

– Мне нужно повидать мосье Пуаро, капитан Гастингс. Он уже встал, не знаете?

– Он сейчас в гостиной, – ответил я. – Пойдемте, я вас провожу.

– Благодарю.

– Надеюсь, – заговорил я, когда мы вышли из столовой, – вы не слишком плохо спали?

– Это было ужасно, – произнесла она задумчиво. – Но я ведь ее не знала, бедняжку. Иное дело, если бы это случилось с Ник.

– Вы никогда с ней прежде не встречались?

– Один раз... в Скарборо. Ник приводила ее к ланчу.

– Ужасный удар для родителей, – заметил я.

– Да, страшный.

Но ее голос прозвучал без всякого выражения. Я подумал, что она, наверно, просто эгоистка. Все, что ее не касалось, было для нее не очень реально.

Пуаро уже позавтракал и читал утреннюю газету. Он встал и приветствовал Фредерику с присущей ему галльской учтивостью.

– Мадам, – проговорил он. – Enchanté![75]

И пододвинул ей кресло.

Она поблагодарила его едва заметной улыбкой и села. Сидела она очень прямо, облокотившись на ручки кресла и глядя перед собой. Она не торопилась начать разговор. В ее спокойствии и отрешенности было что-то пугающее.

– Мосье Пуаро, – сказала она наконец. – Мне кажется, можно не сомневаться в том, что вчерашняя печальная история связана с тем, о чем мы с вами говорили. То есть... что в самом деле убить хотели Ник.

– Я бы сказал, что это бесспорно, мадам.

Фредерика слегка нахмурилась.

– Ник словно заколдовали, – сказала она.

Что-то странное почудилось мне в ее голосе.

– Говорят, людям выпадает до поры до времени счастливая полоса, – заметил Пуаро.

– Возможно. Во всяком случае, судьбе противиться не стоит.

Теперь в ее голосе звучала только усталость. После небольшой паузы она опять заговорила:

– Я должна попросить у вас прощения, мосье Пуаро. У вас и у Ник. До вчерашнего вечера я вам не верила. Я не могла себе представить, что опасность так серьезна.

– В самом деле, мадам?

– Теперь я понимаю, что все должно быть тщательно расследовано. Я догадываюсь, что и ближайшие друзья Ник тоже окажутся под подозрением. Смешно, конечно, но ничего не поделаешь. Я ведь права, мосье Пуаро?

– Вы очень умны, мадам.

– На днях вы спрашивали меня о Тавистоке. Поскольку рано или поздно вы сами выясните правду, скрывать ее бесполезно. Я не ездила в Тависток.

– Вот как, мадам?

– В начале прошлой недели мы с мистером Лазарусом приехали сюда на автомобиле. Нам не хотелось давать повода для лишних толков, и мы остановились в деревушке, которая называется Шеллакомб.

– Милях в семи отсюда, если не ошибаюсь?

– Да, около того.

– Могу я позволить себе нескромный вопрос, мадам?

– А они существуют... в наше время?

– Вы, может быть, и правы. Как давно вы с мосье Лазарусом стали друзьями?

– Я встретила его полгода назад.

– И... он вам нравится?

Фредерика пожала плечами:

– Он богат.

– О, là, là! – воскликнул Пуаро. – Вы говорите кошмарные вещи.

Его слова, казалось, ее немного позабавили.

– Лучше уж я сама их скажу, чем буду ждать, пока вы скажете за меня.

– А... да, конечно. Позвольте мне еще раз повторить, что вы необыкновенно умны, мадам.

– Вы скоро выдадите мне диплом, – заметила Фредерика и встала.

– Так это все, что вы хотели мне сказать, мадам?

– По-моему, да. Я собиралась проведать Ник и отнести ей цветы.

– Вы очень amiable[76]. Благодарю вас за откровенность, мадам.

Она бросила на него испытующий взгляд, как будто хотела что-то добавить, но передумала и вышла из комнаты, слабо улыбнувшись мне, когда я распахнул перед ней дверь.

– Умна, бесспорно умна, – заметил Пуаро. – Но и Эркюль Пуаро не глуп.

– Что вы имеете в виду?

– Что с ее стороны очень мило тыкать мне в глаза богатством мосье Лазаруса.

– Должен признать, что это показалось мне довольно мерзким.

– Mon cher, вы верны себе: ваши чувства столь же справедливы, сколь неуместны. Ведь в данном случае речь идет вовсе не о хорошем тоне. Коль скоро у мадам Райс есть преданный дружок, который богат и может обеспечить ее чем угодно, стоит ли ей убивать свою любимую подругу из-за каких-то жалких грошей?

– О! – сказал я.

– Précisément! «О»!

– Почему вы позволили ей пойти в лечебницу?

– А при чем тут я? Разве это Эркюль Пуаро мешает мадемуазель Ник видеться с друзьями? Quelle idée![77] Это все доктора и сиделки. Ох уж эти мне несносные сиделки! Вечно они носятся с правилами, предписаниями, распоряжениями врача...

– А вдруг они ее пропустят? Если Ник станет настаивать?

– Милый Гастингс, они не пустят никого, кроме меня и вас. Так что давайте-ка поскорей собираться.

Дверь распахнулась, и в гостиную влетел Джордж Челленджер. Его загорелое лицо пылало негодованием.

– Послушайте, мосье Пуаро, – заговорил он. – Что это все значит? Звоню в эту проклятую лечебницу. Спрашиваю, как здоровье Ник и когда я смогу с ней повидаться. И вдруг оказывается, доктор не разрешает к ней никого пускать. В чем дело, хотел бы я знать?! Короче, это ваша работа? Или Ник и в самом деле заболела от потрясения?

– Мосье, уверяю вас, что не я устанавливаю правила для лечебниц. Я бы никогда не осмелился. А что, если позвонить милейшему доктору – как бишь его? – ах да, доктору Грэму?

– Звонил уже. Он говорит, что она чувствует себя именно так, как следовало ожидать, – обычная белиберда. Я-то знаю их штуки: у меня у самого дядя – врач. Харли-стрит. Нервные болезни. Психоанализ и все прочее. Он мне рассказывал, как они отшивают родственников и друзей своих пациентов всякими утешительными словечками. Знаем, как это делается. Я не верю, что Ник не в состоянии никого видеть. Мне кажется, это ваших рук дело, мосье Пуаро.

Пуаро одарил его благожелательнейшей улыбкой. Я всегда замечал, что он особенно благоволит к влюбленным.

– Теперь выслушайте меня, mon ami, – заговорил он. – Если к ней пустят хотя бы одного, нельзя будет отказать и другим. Верно? Или все, или никого. Хотим мы с вами, чтобы мадемуазель была в безопасности? Безусловно. Так вот, вы сами видите, что следует сказать: никого.

– Понятно! – с расстановкой выговорил Челленджер. – Но ведь тогда...

– Тсс! Ни слова больше. Забудем даже то, что было сказано. Осторожность и неусыпная бдительность – вот что от нас сейчас требуется.

– Я не из болтливых, – негромко ответил моряк.

Он направился к двери и на минуту задержался у порога.

– На цветы никакого эмбарго, так ведь? Если, конечно, они не белые?

Пуаро улыбнулся.

– Ну а сейчас, – сказал он мне, едва захлопнулась дверь за пылким Челленджером, – пока в цветочном магазине происходит неожиданная встреча мосье Челленджера с мадам, а может быть, еще и с мосье Лазарусом, мы с вами спокойно отправимся в лечебницу.

– И зададим три вопроса? – спросил я.

– Да. Зададим. Хотя, если на то пошло, ответ я уже знаю...

– Как? – воскликнул я.

– Да очень просто.

– Когда же вы его узнали?

– За завтраком, Гастингс. Меня вдруг озарило.

– Так расскажите!

– Нет, вы услышите его от мадемуазель. – И чтобы отвлечь меня от этих мыслей, он подтолкнул ко мне распечатанный конверт.

Это было сообщение эксперта, обследовавшего по просьбе Пуаро портрет старого Николаса Бакли. Он решительно утверждал, что картина стоит никак не больше двадцати фунтов.

– Ну, одно дело с плеч долой, – заметил Пуаро.

– В этой мышеловке – пусто, – сказал я, вспомнив одну из его давнишних метафор.

– О! Так вы помните? Вы правы, в этой мышеловке пусто. Двадцать фунтов – а мосье Лазарус предложил пятьдесят. Непростительная ошибка для столь проницательного на вид молодого человека! Но полно, полно, время не ждет.

Лечебница была расположена на вершине холма над заливом. Нас встретил санитар в белом халате и отвел в маленькую комнатку на первом этаже, куда вскоре вошла проворная сиделка.

Она взглянула на Пуаро и, как мне показалось, с трудом сдержала улыбку – по-видимому, доктор Грэм, давая ей инструкции, достаточно ярко описал наружность маленького сыщика.

– Мисс Бакли спала превосходно, – сообщила она. – Вы к ней подниметесь?

Мы нашли Ник в приветливой солнечной комнате. Она лежала на узкой железной кровати и казалась похожей на утомленного ребенка. Вид у нее был измученный, апатичный, лицо бледное, а глаза подозрительно покраснели.

– Как хорошо, что вы пришли, – равнодушно сказала она.

Пуаро взял ее руку в свои:

– Мужайтесь, мадемуазель. Жить всегда из-за чего-нибудь да стоит.

Ник испуганно посмотрела на Пуаро:

– Ох!

– Вы мне расскажете о том, что вас тревожило в последнее время, мадемуазель? Или я должен догадаться? И вы позволите выразить вам мое глубочайшее сочувствие?

Она вспыхнула:

– Так вы все знаете? Впрочем, теперь это безразлично. Все равно я его уже никогда больше не увижу.

У нее задрожал голос.

– Мужайтесь, мадемуазель.

– Ничего от него не осталось, от моего мужества. Все выдохлось за эти недели. Надеялась, надеялась, даже в последнее время, вопреки всему все равно надеялась...

Я ничего не мог понять.

– Пожалейте беднягу Гастингса, – заметил Пуаро. – Он ведь не знает, о чем мы говорим.

Она взглянула на меня тоскливыми глазами.

– Майкл Сетон, летчик, – сказала она. – Мы были помолвлены...

Глава 11

МОТИВ

Я был как громом поражен.

– Так вы об этом говорили? – спросил я, повернувшись к Пуаро.

– Да, mon ami. Я уже знал сегодня утром.

– Откуда? Как вы догадались? За завтраком вы вдруг сказали, что вас осенило.

– Так оно и было, мой друг. Я посмотрел на первую страницу газеты, вспомнил вчерашний разговор за обеденным столом и понял все.

Он снова повернулся к Ник.

– Так вы узнали еще вчера?

– Вчера. По радио. Я сказала, что иду звонить. Мне хотелось выслушать новость одной, когда... если... – Она судорожно глотнула. – И я услышала...

– Я понимаю, понимаю. – Он взял ее за руку.

– Это был какой-то кошмар! А тут еще эти гости... Не знаю, как я выдержала. Я была как во сне. Делала все, что полагается, а сама словно видела себя со стороны. Это было такое странное чувство...

– Да, да, я понимаю.

– Ну а потом, когда я пошла за пледом, я вдруг не выдержала и расплакалась. Я, правда, быстро взяла себя в руки. Тут еще Мэгги что-то кричала мне о своем жакете. Потом она наконец взяла мою шаль и вышла, а я немного попудрилась и подрумянилась и тоже вышла. И увидела ее мертвую...

– Я понимаю, страшное потрясение.

– Да нет, не в этом дело! Я разозлилась! Мне было жаль, что это не я! Я хотела умереть – и на тебе, осталась жить, да еще, может быть, надолго. А Майкл умер – утонул где-то в Тихом океане.

– Pauvre enfant.

– Я не хочу, вы слышите, не хочу жить! – крикнула она вне себя.

– Я знаю... знаю. Для каждого из нас приходит время, когда смерть кажется заманчивей жизни. Но это проходит – и горе проходит, и грусть. Я понимаю, что вы сейчас не можете мне поверить. И незачем такому старику, как я, все это говорить. Пустые разговоры, все, что я говорю сейчас, – для вас пустые разговоры.

– Вы думаете, я забуду и выйду за кого-нибудь другого? Никогда!

Она сидела на кровати вся раскрасневшаяся, стиснув руки, и, право же, была необыкновенно хороша.

– Нет, что вы, – ласково ответил Пуаро. – Я ничего подобного не думаю. Вам выпало большое счастье, мадемуазель. Вас полюбил отважный человек, герой. Как вы с ним познакомились?

– В Ле-Туке, в сентябре прошлого года. Почти год тому назад.

– А ваша помолвка произошла...

– Вскоре после Рождества. Но мы должны были ее скрывать.

– Почему же?

– Из-за дяди Майкла, старого сэра Мэттью. Он любил птиц и ненавидел женщин.

– Ah, ce n'est pas raisonnable![78]

– Нет, я совсем не то хотела сказать. Просто он был большой чудак. Считал, что женщины губят мужчин. А Майкл от него во всем зависел. Сэр Мэттью страшно гордился Майклом, дал ему денег на постройку «Альбатроса» и обещал покрыть все расходы, связанные с кругосветным перелетом. Этот перелет был их самой заветной мечтой – его и Майкла. В случае удачи сэр Мэттью обещал выполнить любое его желание. И даже если бы дядюшка заартачился, это было бы не так уж страшно. Майкл стал бы... ну, чем-то вроде мировой знаменитости, и рано или поздно дядюшке пришлось бы с ним помириться.

– Да, да, понятно.

– Но Майкл сказал: если что-то станет известно раньше времени, все пропало. Нам надо было держать нашу помолвку в строжайшей тайне. И я молчала. Никому ни слова не сказала, даже Фредди.

Пуаро застонал.

– Ну что вам стоило рассказать мне?

Ник удивленно посмотрела на него:

– А зачем? Какая же здесь связь с этими таинственными покушениями? Нет, я дала Майклу слово, и я его сдержала. Но что это была за мука – все время думать, волноваться, сходить с ума! И еще удивлялись, что я стала нервная! А я ничего не могла объяснить.

– Я понимаю.

– Он ведь уже один раз пропадал. Тогда он летел в Индию над пустыней. Это было ужасно, но потом все обошлось. Оказывается, у него что-то случилось с самолетом, но он все уладил и полетел дальше. И я все время убеждала себя, что и на этот раз все будет так же. Все говорили, что его нет в живых, а я твердила себе, что с ним ничего не случилось. И вот вчера...

У нее оборвался голос.

– Значит, вы до вчерашнего дня надеялись?..

– Не знаю. Скорее всего, просто отказывалась верить. Самое ужасное, что ни с кем нельзя было поделиться.

– Воображаю себе. И вы ни разу не проговорились, ну, скажем, мадам Райс?

– По совести говоря, иногда чуть не срывалось с языка.

– А как по-вашему, она не догадывалась?

– Едва ли. – Ник задумалась. – Она ни разу ничего такого не сказала. Иногда, правда, намекала. Насчет того, что мы с ним очень подружились, ну, словом, в этом духе.

– А вам не пришло в голову все рассказать мадам Райс после смерти дядюшки мосье Сетона? Вы знаете, что он умер на прошлой неделе?

– Знаю. Ему делали операцию или что-то в этом роде. Тогда я, очевидно, могла бы рассказать кому угодно. Но это было бы довольно некрасиво, правда? Я хочу сказать, что это могло показаться хвастовством – именно сейчас, когда газеты только и пишут что о Майкле Сетоне. Слетятся репортеры, начнут брать интервью. Дешевая шумиха. И Майклу это было бы противно.

– Согласен с вами. Но я имел в виду, что вы могли бы, не объявив об этом публично, лишь поделиться с кем-нибудь из друзей.

– Одному человеку я намекнула, – сказала Ник. – Мне... я решила, что так будет честнее. Но я не знаю, насколько он меня понял.

Пуаро кивнул.

– Вы в хороших отношениях с вашим кузеном, мосье Визом? – спросил он, довольно неожиданно меняя тему.

– С Чарльзом? Что это вы о нем вспомнили?

– Да так, простое любопытство.

– Чарльз хорошо относится ко мне. Но он, конечно, страшный сухарь. Сидит здесь как гриб. Мне кажется, что он меня не одобряет.

– Ох, мадемуазель, мадемуазель! А я слыхал, что он у ваших ног.

– Ну, втюриться-то можно и в того, кого не одобряешь. Чарльзу кажется, что мой образ жизни достоин порицания. Он осуждает меня за коктейли, цвет лица, друзей, разговоры. Но в то же время он не в силах противиться моим чарам. Мне кажется, его не оставляет надежда перевоспитать меня.

Она помолчала, потом в ее глазах мелькнула чуть заметная искорка.

– А из кого же вы выкачивали местную информацию?

– Только не выдавайте меня, мадемуазель. Мы немного побеседовали с мадам Крофт, австралийской леди.

– Что ж, с ней приятно поболтать, когда есть время. Славная старушенция, но страшно сентиментальна. Любовь, семья, дети... ну, вы понимаете, все в таком духе.

– Я тоже старомоден и сентиментален, мадемуазель.

– Да что вы! Я бы сказала, что из вас двоих сентиментален скорее капитан Гастингс.

Я побагровел от возмущения.

– Он в ярости, – заметил Пуаро, от души наслаждаясь моим замешательством. – Но вы не ошиблись, мадемуазель. Нет, не ошиблись.

– Ничего подобного, – сказал я сердито.

– Он превосходный, исключительный человек. Временами мне это страшно мешает.

– Не городите вздора, Пуаро.

– Начнем с того, что он нигде и ни в коем случае не хочет видеть зла, а если уж увидит, то не способен скрыть свое справедливое возмущение. У него редкая, прекрасная душа. И не вздумайте мне перечить, mon ami. Я знаю, что говорю.

– Вы оба были очень добры ко мне, – мягко сказала Ник.

– Là, là, мадемуазель. О чем тут говорить. Нам предстоит сделать гораздо больше. Так вот, пока что вы останетесь здесь, будете выполнять мои приказы и делать то, что я вам велю. Положение таково, что вы должны мне полностью повиноваться.

Ник устало вздохнула:

– Я сделаю все, что хотите. Мне все равно.

– Вы не будете некоторое время встречаться с друзьями.

– Ну что ж. Я никого не хочу видеть.

– Ваша роль будет пассивной, наша – активной. Ну а теперь я вас покину, мадемуазель. Не стану мешать вашему горю.

Он направился к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся и спросил:

– Между прочим, вы как-то говорили, что написали завещание. Где же оно?

– Да где-нибудь валяется.

– В Эндхаузе?

– Ну да.

– Вы положили его в сейф? Заперли в письменном столе?

– Не помню. Где-то лежит. – Она нахмурилась. – Я ведь ужасная неряха. Большая часть бумаг и всякие документы лежат в библиотеке в письменном столе. В том же столе почти все счета. И там же, наверное, завещание. А может, у меня в спальне.

– Вы мне даете разрешение на обыск?

– Пожалуйста, можете осматривать все, что угодно.

– Merci, мадемуазель. Не премину воспользоваться.

Глава 12

ЭЛЛЕН

Пока мы не вышли из больницы, Пуаро не сказал ни слова. Но как только за нами закрылась дверь, он схватил меня за руку и воскликнул:

– Видите, Гастингс? Видите? О! Sacré tonnerre! Я не ошибся. Я был прав. Я все время чувствовал, что чего-то не хватает, что из мозаики вывалился какой-то кусочек. А без него потеряла смысл и картина.

Я никак не мог разделить его ликования. На мой взгляд, мы не сделали никаких сногсшибательных открытий.

– До самой последней минуты я не мог сообразить, в чем дело, – продолжал Пуаро. – Впрочем, чему тут удивляться. Одно дело знать, что здесь упущено какое-то звено, другое – выяснить, что это за звено. Ah! Ça c'est bien plus difficile[79].

– Вы хотите сказать, что это имеет прямое отношение к преступлению?

– Ну да! Неужели вы сами не видите?

– Говоря откровенно, нет.

– Возможно ли? Но мы ведь выяснили то, чего так долго не могли доискаться, – мотив! Тот самый неведомый мотив, который мы никак не могли нащупать.

– Может, я просто туп, но я все-таки не могу взять в толк, на что вы намекаете. Вы имеете в виду ревность?..

– Ревность? Нет, дорогой мой. Самую заурядную и, можно сказать, обязательную причину всех преступлений. Деньги, мой друг, деньги.

Я вытаращил на него глаза.

Он продолжал, но уже более спокойно.

– Послушайте же, mon ami! Сэр Мэттью Сетон умер чуть больше недели назад. А он был миллионером, одним из богатейших людей в Англии.

– Да, но ведь...

– Attendez[80]. За нами никто не гонится. У него был племянник, которого он обожал и которому оставил все свое огромное состояние. В этом мы можем не сомневаться.

– Но...

– Еще бы, что-то отойдет другим наследникам, что-то достанется птицам, но основной капитал все равно получил бы Майкл Сетон. В прошлый вторник газеты сообщили, что Майкл Сетон исчез, а со среды начинаются покушения на мадемуазель. Нельзя ли в таком случае предположить, что перед вылетом Майкл Сетон написал завещание и оставил все своей невесте?

– Но это же не больше чем догадка.

– Догадка, не спорю. Но она обязательно должна подтвердиться. Иначе все лишается смысла. На карту поставлено огромное состояние, а не какие-то жалкие гроши.

Я задумался. Выводы Пуаро казались мне слишком скоропалительными, но в глубине души я не мог с ним не согласиться. Он обладал каким-то сверхъестественным чутьем. Но все же я считал, что многое еще нужно проверить.

– А что, если о помолвке никто не знал? – возразил я.

– Ба! Кто-нибудь да знал. В таких случаях всегда кто-то знает. А если не знает, так догадывается. Сама мадемуазель признает, что у мадам Райс появились какие-то подозрения. Возможно, у нее нашлись и средства узнать все наверняка.

– Каким образом?

– Ну, во-первых, Майкл Сетон, очевидно, переписывался с мадемуазель. Они ведь были помолвлены. А наша молодая леди, мягко говоря, небрежна. Она бросает вещи где попало. И очевидно, ни разу в жизни не пользовалась ключом. Так что удостовериться было вполне возможно.

– В таком случае Фредерика Райс могла узнать и о завещании самой мисс Бакли.

– Безусловно. Видите, дорогой Гастингс, как сузился круг? Вы помните мой список от «А» до «К»? Сейчас в нем только двое. Слуги отпали сами собой, капитан Челленджер – тоже, даже невзирая на то, что ему потребовалось целых полтора часа, чтобы проехать в машине тридцать миль от Плимута до Сент-Лу. Я исключаю даже долгоносого мосье Лазаруса, предложившего пятьдесят фунтов за картину, которая от силы стоит двадцать, хотя, между прочим, если поразмыслить, то это странно и совсем не в его духе. Я также вычеркиваю этих слишком приветливых австралийцев. И в моем списке остаются двое.

– Номер первый – Фредерика Райс, – медленно проговорил я.

Передо мной возникли ее золотые волосы, тонкое бледное лицо.

– Да. Несомненно. Как бы небрежно ни составила мадемуазель свое завещание, там ясно сказано, что основная наследница – мадам Райс. Ей досталось бы все, кроме Эндхауза. Так что если бы вчера вечером застрелили не мадемуазель Мэгги, а мадемуазель Ник, мадам Райс была бы сегодня богатой женщиной.

– Невозможно поверить!

– Вы не верите, что красивая женщина может оказаться убийцей? Вот предрассудок, из-за которого так часты недоразумения с присяжными. Но я не стану спорить. Подозрение падает не только на нее.

– На кого же еще?

– На Чарльза Виза.

– Но ведь ему завещан только дом.

– Он может этого не знать. Разве он составлял для мадемуазель завещание? Едва ли. Оно тогда бы у него и хранилось, а не «валялось где-то там», как выразилась мадемуазель. Как видите, вполне возможно, что Виз ничего не знает о завещании. Он может думать, что завещания вообще не существует, и считать себя в таком случае наследником мадемуазель как самый близкий родственник.

– А знаете, – заметил я. – Мне кажется, это куда правдоподобнее.

– У вас романтический склад ума, Гастингс. В романах то и дело попадаются злодеи стряпчие. А если у стряпчего к тому же еще бесстрастное лицо, значит, он почти наверняка злодей. Должен признаться, что в некоторых отношениях Виз более подходящая фигура, чем мадам. Он скорее мог узнать о револьвере и воспользоваться им.

– И сбросить с обрыва валун.

– Возможно. Хотя я уже говорил, что многое зависело от того, как лежал камень. Уже тот факт, что он упал на минуту раньше и не задел мадемуазель, наталкивает на мысль, что здесь действовала женщина. Испортить тормоза, казалось бы, скорее пришло в голову мужчине – хотя в наше время многие женщины разбираются в механизмах не хуже мужчин. Зато, с другой стороны, есть некоторые обстоятельства, которые заставляют меня усомниться в виновности мосье Виза.

– Какие же?

– Ему было труднее, чем мадам, узнать о помолвке мадемуазель Ник. Есть и еще одно немаловажное обстоятельство: преступник вел себя довольно безрассудно.

– Что вы имеете в виду?

– До вчерашнего вечера никто не мог быть уверен в гибели Майкла Сетона. А действовать наудачу, ничего не зная наверняка, совершенно несвойственно таким законникам, как Виз.

– Вы правы, – согласился я. – Так сделала бы женщина.

– Вот именно. Ce que femme veut, Dieu veut[81]. Так они все считают.

– Просто поразительно, как уцелела Ник. Можно сказать, чудом.

Тут я вдруг вспомнил странную интонацию, с которой Фредерика сказала: «Ник заколдована». Мне сделалось не по себе.

– Да, – задумчиво отозвался Пуаро. – Чудо, к которому я не причастен. А это унизительно.

– Воля провидения, – тихо ответил я.

– Ах, mon ami, зачем же взваливать на плечи господа бога бремя человеческих грехов? Вот вы сейчас прочувственно и набожно сказали: воля провидения, и вам даже в голову не пришло, что тем самым вы обвинили le bon Dieu[82] в убийстве мисс Мэгги Бакли.

– Бог с вами, Пуаро!

– Именно так, мой друг. Но я-то не намерен сидеть сложа руки и повторять: le bon Dieu сам распоряжается, а я не стану вмешиваться. Нет! Я убежден, что le bon Dieu создал Эркюля Пуаро именно для того, чтобы он вмешивался. Таково мое métier[83].

Мы шли берегом, медленно поднимаясь по извилистой дорожке, и наконец, открыв калитку, очутились во владениях мисс Бакли.

– Уф-ф! – перевел дух Пуаро. – До чего же крутой подъем! Мне жарко. У меня даже усы обвисли. Так вот, как я вам только что сказал, я защищаю интересы безвинных. Мадемуазель Ник, которую хотели убить. Мадемуазель Мэгги, которую убили.

– Против Фредерики Райс и Чарльза Виза?

– Нет, что вы, Гастингс! Никакой предвзятости. Я лишь сказал, что в данную минуту на одного из них падает подозрение. Вот и все.

Мы подошли к газону около дома и увидели мужчину, работавшего на косилке. У него было длинное тупое лицо и тусклые глаза. Тут же стоял мальчуган лет десяти с уродливой, но смышленой физиономией.

Я удивился, как это мы не слышали шума работающей косилки, однако предположил, что садовник, который показался мне не слишком усердным, должно быть, отдыхал от трудов и кинулся работать, только заслышав наши голоса.

– Доброе утро, – сказал Пуаро.

– Доброе утро, сэр.

– Как я догадываюсь, вы садовник. Муж той мадам, что служит в доме.

– Это мой папа, – сообщил мальчуган.

– Все верно, сэр, – ответил человек. – А вы, стало быть, заграничный джентльмен, который на самом деле сыщик. Слышно что-нибудь о молодой хозяйке, сэр?

– Я только что от нее. Она спала спокойно и чувствует себя неплохо.

– К нам поставили полисменов, – сообщил мальчуган. – А леди убили вон там, возле ступенек. Я один раз видел, как режут свинью, да, пап?

– Э? – флегматично отозвался тот.

– Папа часто резал свиней, когда работал на ферме. Да, пап? Я видел, мне понравилось.

– Ребятишки любят глядеть, как режут свиней, – сказал мужчина, словно утверждая незыблемый закон природы.

– А леди убили из револьвера, во как! – продолжал мальчик. – Ей горло не резали!

Мы двинулись к дому, и я рад был убраться подальше от кровожадного дитяти.

Дверь в гостиную была открыта. Мы вошли, и на звонок Пуаро появилась Эллен в опрятном черном платье. Увидев нас, она не выказала удивления.

Пуаро объяснил, что с разрешения мисс Бакли мы обыщем дом.

– Очень хорошо, сэр.

– Полицейские уже закончили свои дела?

– Они сказали, что видели все, что хотели, сэр. С раннего утра бродили тут по саду. Не знаю, нашли что или нет.

Она хотела выйти, но Пуаро остановил ее вопросом:

– Вы были очень удивлены вчера, когда узнали об убийстве мисс Бакли?

– Да, очень, сэр. Мисс Мэгги такая славная. Я просто не представляю, каким же надо быть злодеем, чтобы поднять на нее руку.

– Выходит, если бы убили кого-нибудь другого, вы не были бы так удивлены, э?

– Я не пойму, о чем вы, сэр?

– Когда вчера вечером я вошел в холл, – заговорил я, – вы сразу же спросили, нет ли какой беды. Разве вы ожидали чего-нибудь подобного?

Она молчала и теребила пальцами уголок передника. Наконец, покачав головой, прошептала:

– Вы джентльмены, вам не понять.

– Нет, нет, я пойму, – ответил Пуаро. – Даже если вы скажете что-нибудь совсем невероятное.

Она поколебалась, но, видимо, решила ему довериться.

– Видите ли, сэр, – заговорила она, – у нас в доме нехорошо.

Ее слова удивили меня и вызвали неприятное чувство к Эллен. Но Пуаро, казалось, не нашел в ее ответе ничего необычного.

– Вы хотите сказать, что это старый дом? – спросил он.

– Нехороший дом, сэр.

– Давно вы здесь?

– Шесть лет, сэр. Но я служила здесь и в девушках. На кухне, судомойкой. Еще при старом сэре Николасе. И тогда было то же самое.

Пуаро внимательно посмотрел на женщину.

– В старых домах, – заметил он, – бывает иногда что-то зловещее.

– В том-то и дело, сэр! – с жаром воскликнула Эллен. – Зловещее. Дурные мысли, да и дела такие же. Это как сухая гниль, сэр, которую нипочем не выведешь. Вот словно бы носится что в воздухе. Я всегда знала, что здесь когда-нибудь случится нехорошее.

– Ну что ж, вы оказались правы.

– Да, сэр.

В ее ответе я уловил то затаенное удовлетворение, какое испытывает человек, когда сбываются его дурные предсказания.

– Однако вы не думали, что это случится с мисс Мэгги.

– Да, сэр, воистину не думала. Ей-то уж наверняка никто зла не желал.

Мне показалось, что мы напали на след. Но, к моему удивлению, Пуаро перескочил на совершенно новую тему:

– А вы не слышали выстрелов?

– Где же их расслышишь во время фейерверка? Такой треск кругом.

– Вы не пошли его смотреть?

– Нет, я еще не кончила прибирать после обеда.

– Вам помогал лакей?

– Нет, сэр, он вышел в сад взглянуть на фейерверк.

– Но вы не вышли.

– Нет, сэр.

– Почему же?

– Мне хотелось закончить уборку.

– Вы не любите фейерверков?

– Да нет, не в этом дело, сэр. Но их ведь собирались пускать два вечера, и мы с Вильямом отпросились на следующий вечер и хотели сходить в город и поглядеть оттуда.

– Понятно. А слышали вы, как мадемуазель Мэгги искала свой жакет и не могла его найти?

– Я слышала, как мисс Ник побежала наверх, сэр, и как мисс Мэгги кричала ей из передней, что не найдет чего-то, а после сказала: «Ну ладно, возьму шаль...»

– Пардон, – перебил ее Пуаро. – И вы не предложили поискать жакет или посмотреть, не забыли ли его в автомобиле?

– Я была занята работой, сэр.

– Да, верно... А молодые леди к вам, разумеется, не обратились, так как считали, что вы любуетесь фейерверком?

– Да, сэр.

– Так, значит, в прежние годы вы ходили на него глядеть?

Ее бледные щеки вдруг вспыхнули.

– Я не пойму, к чему вы клоните, сэр. Нам всегда разрешают выходить в сад. И если в нынешнем году у меня не было такого желания и мне захотелось управиться с работой и лечь, то это, полагаю, мое дело.

– Ну конечно, конечно. Я не хотел вас обидеть. Вы могли делать все, что вам угодно. Перемена всегда приятна.

Он помолчал и добавил:

– Между прочим, не смогли бы вы мне помочь еще в одном небольшом деле? Это ведь очень старый дом. Вы не слыхали, есть здесь тайник?

– М-м... тут есть какая-то скользящая панель, вот в этой самой комнате. Мне, помнится, ее показывали, когда я была девушкой. Да только не помню где. Или в библиотеке? Нет, не скажу наверняка.

– За ней мог бы спрятаться человек?

– Да что вы, сэр! Этакий шкафчик вроде ниши. Квадратный фут, никак не больше.

– О! Я имел в виду совсем другое.

Она снова покраснела.

– Если вы думаете, что я где-то пряталась, так вы ошиблись! Я слышала, как мисс Ник сбежала по лестнице и выбежала из дома и как она закричала, и я пошла в прихожую узнать, не... случилось ли чего. И это истинная правда, сэр. Истинная правда!

Глава 13

ПИСЬМА

Распростившись с Эллен, Пуаро повернулся ко мне. Вид у него был довольно озабоченный.

– Вот интересно: слышала она выстрелы? По-моему, да. Она их услыхала, открыла кухонную дверь. А когда Ник побежала по лестнице и выскочила в сад, Эллен вышла в прихожую узнать, в чем дело. Все это вполне естественно. Но почему она не пошла глядеть на фейерверк? Вот что я хотел бы узнать.

– Зачем вы стали спрашивать ее о тайнике?

– Так, чистая фантазия. Мне подумалось, что мы, возможно, не разделались еще с «К».

– С «К»?

– Ну да. Он стоит последним в моем списке. Наш вымышленный незнакомец. Допустим, что вчера он – я полагаю, мы имеем дело с мужчиной – пришел сюда, чтобы встретиться с Эллен. Он прячется в тайнике. Мимо него проходит девушка, которую он принимает за Ник. Он идет следом за ней и стреляет. Non – c'est idiot![84] К тому же тайника не существует. То, что Эллен не захотела уйти из кухни, – чистая случайность. Полно, давайте-ка лучше поищем завещание.

В гостиной не оказалось никаких документов. Мы перешли в библиотеку, полутемную комнату, выходящую окнами на подъездную аллею. В ней стояло большое старинное бюро орехового дерева.

Мы довольно долго изучали его содержимое. Там царила полная неразбериха. Счета, перемешанные с долговыми расписками. Письма пригласительные, письма с требованиями вернуть долг, письма друзей.

– Сейчас мы наведем здесь идеальный порядок, – непререкаемо заявил Пуаро.

Через полчаса он с удовлетворенным видом откинулся на спинку стула и оглядел дело наших рук. Все было аккуратно рассортировано, надписано, разложено по местам.

– C'est bien ça[85]. Нет худа без добра. Нам так внимательно пришлось их разбирать, что мы, конечно, ничего не пропустили.

– Ваша правда. Хотя, впрочем, ничего и не нашли.

– Разве что это.

Он перебросил мне письмо. Оно было написано крупным, размашистым, очень неразборчивым почерком.

«Милочек!

Вечеринка была – прелесть. Но сегодня мне что-то не по себе. Ты умница, что не притрагиваешься к этой дряни: никогда не начинай, дорогая. Бросить потом чертовски трудно. Приятелю я написала, чтоб поскорей возобновил запас. Какая гнусность наша жизнь!

Твоя Фредди».

– Февраль этого года, – задумчиво заметил Пуаро. – Я с первого взгляда понял, что она принимает наркотики.

– Да что вы? Мне и в голову не приходило!

– Этого трудно не заметить. Достаточно взглянуть ей в глаза. А эта удивительная смена настроений! То она взвинчена, возбуждена, то вдруг безжизненная, вялая.

– Пристрастие к наркотикам влияет ведь и на нравственность, не так ли? – сказал я.

– Неизбежно. Но я не считаю мадам Райс настоящей наркоманкой. Она из начинающих.

– А Ник?

– Не вижу ни малейших признаков. Если она и посещает иногда такие вечеринки, то не для того, чтобы принимать наркотики, а лишь ради забавы.

– Рад слышать.

Я вдруг вспомнил, как Ник сказала, что Фредерика иногда бывает не в себе. Пуаро кивнул и постучал пальцами по письму.

– Вне всякого сомнения, она имела в виду именно это. Ну что ж, здесь мы вытащили пустой номер, как у вас говорят. Теперь поднимемся в комнату мадемуазель.

В комнате Ник стоял письменный стол, но в нем было довольно пусто. И снова никаких признаков завещания. Мы нашли паспорт на машину и оформленный по всем правилам сертификат месячной давности на получение дивиденда. Иными словами, ничего интересного для нас.

Пуаро вздохнул – он был возмущен.

– Молодые девицы! Как их воспитывают нынче? Не учат ни порядку, ни методичности! Она очаровательна, наша мадемуазель Ник, но ведь она ветрогонка. Право же, ветрогонка.

Он знакомился теперь с содержимым комода.

– Но, Пуаро, – сказал я с некоторым замешательством, – это нижнее белье.

– Ну и что ж, мой друг?

– А вам не кажется, что мы, так сказать, не имеем...

Он рассмеялся:

– Нет, право же, мой бедный Гастингс, вы человек Викторианской эпохи. Будь здесь мадемуазель, она сказала бы то же самое. Наверное, она бы заметила, что у вас мозги набекрень. В наши дни молодые леди не стыдятся своего белья. Лифчики и панталоны перестали быть постыдной тайной. Изо дня в день на пляже все эти одеяния сбрасываются в двух шагах от нас. Да почему бы и нет?

– Я все-таки не понимаю, зачем вы это делаете?

– Écoutez[86], мой друг. Можно не сомневаться, что мадемуазель Ник не держит свои сокровища под замком. А где же ей прятать то, что не предназначено для посторонних глаз, как не под чулками и нижними юбками? Ого! А это что такое?

Он показал мне пачку писем, перевязанную выцветшей розовой ленточкой.

– Если не ошибаюсь, любовные письма мосье Майкла Сетона.

Он хладнокровно развязал ленточку и начал раскрывать конверты.

Мне стало стыдно за него.

– Нет, так не делают, Пуаро! – воскликнул я. – Что это вам, игра?

– А я ведь не играю, mon ami. – Его голос стал вдруг жестким и властным. – Я выслеживаю убийцу.

– Да, но читать чужие письма...

– Может быть, бесполезно, а может быть, и нет. Я ничем не должен пренебрегать, мой друг. Между прочим, мы могли бы читать вместе. Две пары глаз увидят больше, чем одна. И пусть вас утешает мысль, что преданная Эллен, возможно, знает их наизусть.

Все это мне было не по душе. Однако я понимал, что в положении Пуаро нельзя быть щепетильным. Я постарался заглушить голос совести, вспомнив в утешение прощальные слова Ник: «Можете осматривать все, что угодно».

Письма были написаны в разное время, начиная с прошлой зимы.

1 января.

«Ну вот и Новый год, родная, и я полон самых лучших замыслов. Я так счастлив, что ты меня любишь, я просто поверить боюсь своему счастью. Вся моя жизнь стала другой. Мне кажется, мы оба знали это – с той самой первой встречи. С Новым годом, хорошая моя девочка.

Навсегда твой

Майкл».

8 февраля.

«Любимая моя!

Как мне хотелось бы видеть тебя чаще. Идиотское положение, правда? Я ненавижу эти мерзкие уловки, но я ведь рассказал тебе, как обстоят дела. Я знаю, как тебе противно лгать и скрытничать. Мне тоже. Но мы и в самом деле могли бы все погубить. У дяди Мэттью настоящий пунктик насчет ранних браков, которые губят мужскую карьеру. Как будто ты могла бы погубить мою карьеру, ангел мой милый!

Не падай духом, дорогая. Все будет хорошо.

Твой Майкл».

2 марта.

«Я знаю, что не должен был писать тебе два дня подряд. Но не могу. Вчера в самолете я думал о тебе. Я пролетал над Скарборо. Милое, милое, милое Скарборо, самое чудесное место на свете. Родная моя, ты и не знаешь, как я люблю тебя.

Твой Майкл».

18 апреля.

«Любимая!

Все решено. Окончательно. Если я выйду победителем (а я им буду), то с дядей Мэттью можно будет взять твердую линию, а не понравится – его дело. Ты прелесть, что интересуешься моим длинным описанием «Альбатроса». Как я мечтаю полетать с тобой на нем. Дай срок! Бога ради, не тревожься обо мне. Все это и вполовину не так опасно, как кажется. Я просто не могу погибнуть теперь, когда знаю, что ты меня любишь. Все будет хорошо, голубонька, поверь мне.

Майкл».

20 апреля

«Ты ангел, я верю каждому твоему слову и вечно буду хранить твое письмо. Я не стою такого счастья. Как не похожа ты на всех остальных! Я обожаю тебя!

Твой Майкл».

На последнем письме не было даты.

«Ну все, любимая, завтра в полет. Жду не дождусь, волнуюсь и абсолютно убежден в успехе. Мой «Альбатрос» в полной готовности. Старик меня не подведет.

Не падай духом, дорогая, и не тревожься. Конечно, я иду на риск, но ведь вся наша жизнь – риск. Между прочим, кто-то сказал, что мне следовало бы написать завещание. (Тактичный парень, что и говорить, но у него были хорошие намерения.) Я написал завещание на половинке почтового листка и отослал старому Витфилду. Заходить в контору у меня не было времени. Мне как-то рассказали, что один человек написал в завещании всего три слова: «Все моей матери», и оно было признано вполне законным. Мое не очень отличается от этого, но я был умник и запомнил, что твое настоящее имя Магдала. Двое ребят засвидетельствовали завещание.

Не принимай все эти мрачные разговоры по поводу завещаний близко к сердцу, ладно? Я буду цел и невредим. Пошлю тебе телеграмму из Индии, из Австралии и т.д. Будь мужественной. Все кончится благополучно. Ясно? Спокойной ночи и да благословит тебя бог.

Майкл».

Пуаро снова сложил письма в пачку.

– Видите, Гастингс? Мне надо было их прочесть, чтоб убедиться. Все оказалось так, как я предсказывал.

– А вы не могли убедиться как-нибудь иначе?

– Нет, mon cher, чего не мог, того не мог. Я использовал единственный путь. И мы получили очень ценное свидетельство.

– Какое же?

– Теперь мы убедились, что Майкл оставил все своей невесте, и это написано на бумаге и может быть известно каждому, кто прочитал письмо. А когда письма прячут так небрежно, их может прочитать любой.

– Эллен?

– Почти наверняка. Мы проведем с ней маленький эксперимент перед уходом.

– А завещания нет как нет.

– Да, странно. Впрочем, скорее всего, оно заброшено на книжный шкаф или лежит в какой-нибудь китайской вазе. Надо будет заставить мадемуазель порыться в памяти. Во всяком случае, здесь больше нечего искать.

Когда мы сошли вниз, Эллен стирала пыль в прихожей.

Проходя мимо, Пуаро весьма любезно с ней простился.

В дверях он обернулся и спросил:

– Я полагаю, вам известно, что мисс Бакли была помолвлена с пилотом Майклом Сетоном?

Она изумилась:

– Что? С тем самым, о котором так шумят в газетах?

– Да, с ним.

– Вот уж не думала. И в мыслях не было. Помолвлен с мисс Ник!

– Полнейшее и искреннее удивление, – заметил я, когда мы вышли из дому.

– На вид вполне.

– Возможно, так оно и есть, – предположил я.

– А эта пачка писем, несколько месяцев провалявшаяся под lingerie?[87] Нет, mon ami.

«Ну да, конечно, – подумал я. – Однако не каждый из нас Эркюль Пуаро. Не все суют нос, куда их не просят». Но я промолчал.

– Эта Эллен – какая-то загадка, – говорил Пуаро. – Мне это не нравится. Я здесь чего-то не могу понять.

Глава 14

ИСЧЕЗНУВШЕЕ ЗАВЕЩАНИЕ

Мы тут же вернулись в лечебницу.

Ник посмотрела на нас с некоторым удивлением.

– Да, да, мадемуазель, – сказал Пуаро, отвечая на ее вопросительный взгляд. – Я словно попрыгунчик. Хоп – и снова выскочил. Ну-с, для начала я сообщу вам, что разобрал ваши бумаги. Теперь они в образцовом порядке.

– Пожалуй, это уже почти необходимо, – сказала Ник, не удержавшись от улыбки. – А вы очень аккуратны, мосье Пуаро?

– Пусть вам ответит мой друг Гастингс.

Девушка вопросительно взглянула на меня.

Я рассказал о некоторых маленьких причудах Пуаро – вроде того, что тосты следовало бы делать из квадратных булочек, а яйца должны быть одинаковой величины, о его нелюбви к гольфу, как к игре «бесформенной и бессистемной», с которой его примиряло только существование лунок! Под конец припомнил то знаменитое дело, которое Пуаро распутал благодаря своей привычке выстраивать в симметричном порядке безделушки на каминной доске.

Пуаро улыбался.

– Гастингс тут состряпал целую историю, – заметил он, когда я кончил. – Но в общем это правда. Вы представляете, мадемуазель, никак не могу убедить его делать пробор не сбоку, а посередине. Взгляните, что у него за вид, какой-то кособокий, несимметричный.

– Так, значит, вы и меня не одобряете, мосье Пуаро? – сказала Ник. – У меня ведь тоже пробор сбоку. А Фредди, которая делает его посередине, наверно, пользуется вашим расположением.

– На днях он ею просто восхищался, – коварно вставил я. – Теперь я понял, в чем причина.

– C'est assez[88], – проговорил Пуаро. – Я здесь по серьезному делу. Ваше завещание, мадемуазель. В доме его не оказалось.

– О! – Ник нахмурилась. – Но разве это так уж важно? Я все-таки еще жива. А завещания играют роль лишь после смерти человека, верно?

– Верно-то верно. Но все-таки оно меня интересует. У меня с ним связаны некоторые идейки. Подумайте, мадемуазель. Попробуйте вспомнить, куда вы его положили или где видели его в последний раз?

– Едва ли я его положила в какое-то определенное место, – сказала Ник. – Я никогда не кладу вещи на место. Наверное, сунула в какой-нибудь ящик.

– А вы не могли случайно положить его в тайник?

– Куда, куда?

– Ваша горничная Эллен говорит, что у вас в гостиной или в библиотеке есть какой-то тайник за панелью.

– Чушь, – ответила Ник. – Впервые слышу. Эллен так говорила?

– Mais oui. Она, кажется, служила в Эндхаузе, когда была молодой девушкой, и кухарка показывала ей тайник.

– Впервые слышу. Я думаю, что дедушка не мог не знать о нем, но он мне ничего не говорил. А он бы обязательно рассказал. Мосье Пуаро, а вы убеждены, что она не сочинила всю эту историю?

– Отнюдь не убежден, мадемуазель! Il me semble[89], в ней есть нечто странное, в этой вашей Эллен.

– О! Странной я бы ее не назвала. Вильям – слабоумный, их сын – противный звереныш, однако Эллен вполне нормальна. Она воплощенная респектабельность.

– Вчера вечером вы разрешили ей выйти из дому и поглядеть на фейерверк?

– Конечно. Они всегда ходят. А убирают после.

– Но ведь она осталась дома.

– Да ничего подобного.

– Откуда вам известно, мадемуазель?

– Э... да, пожалуй, ниоткуда. Я ее отпустила, она сказала спасибо... Ясное дело, я решила, что она пойдет.

– Наоборот, она осталась в доме.

– Но... Боже мой, как странно!

– Вам кажется, что это странно?

– Еще бы. Я убеждена, что она никогда раньше так не делала. Она объяснила вам, что случилось?

– Ничуть не сомневаюсь, что настоящей причины она мне не открыла.

Ник вопросительно взглянула на него:

– А это имеет какое-то значение?

Пуаро развел руками:

– Право, не знаю, мадемуазель. C'est curieux[90]. Вот все, что я пока могу сказать.

– Теперь еще новое дело с этим тайником, – задумчиво заговорила Ник. – Странная какая-то история... и неправдоподобная. Она вам показала эту нишу?

– Она сказала, что не помнит места.

– Уверена, что все это вздор.

– Весьма возможно.

– Эллен, бедняжка, должно быть, выживает из ума.

– Да, у нее явная склонность к фантазиям. Она еще говорила, что Эндхауз недобрый дом.

Ник поежилась.

– А вот в этом она, может быть, и права, – медленно выговорила она. – Мне и самой временами так кажется. В нем испытываешь какое-то странное чувство...

Ее глаза расширились и потемнели. В них появилось обреченное выражение. Пуаро поспешил переменить разговор:

– Мы уклонились от темы, мадемуазель. Завещание. Последняя воля и завещание Магдалы Бакли.

– Я так и написала, – не без гордости сказала Ник. – Я написала так и велела уплатить все долги и издержки. Я вычитала все это в одной книге.

– Вы, стало быть, писали не на бланке?

– Нет, у меня не было времени. Я торопилась в больницу, к тому же мистер Крофт сказал, что с бланками мороки не оберешься. Лучше написать простое завещание и не ввязываться во всякие формальности.

– Мосье Крофт? Так он был при этом?

– Конечно. Ведь это он меня и надоумил. Сама я ни за что бы не додумалась. Он мне сказал, что если я умру без завещания, то государство почти все загребет себе, а это все-таки обидно.

– Как он любезен, этот превосходный Крофт!

– Да, очень, – с жаром подтвердила Ник. – И он привел Эллен и ее мужа, чтобы они были свидетелями. О господи! Что я за идиотка!

Мы удивленно посмотрели на нее.

– Я просто законченная идиотка. Заставила вас шарить по всему Эндхаузу. Оно же у Чарльза! У Чарльза Виза, моего кузена.

– О! Вот оно в чем дело!

– Мистер Крофт сказал, что завещания положено хранить у адвоката.

– Très correct, c'est bon M.Croft[91].

– Мужчины бывают иногда полезны, – заметила Ник. – У адвоката или в банке, вот что он мне сказал. И я решила, что лучше у Чарльза. Мы сунули его в конверт и тут же отослали.

Со вздохом облегчения она откинулась на подушки.

– Мне очень жаль, что я была такая дура. Но теперь, слава богу, все в порядке. Завещание у Чарльза, и, если вы действительно хотите с ним познакомиться, Чарльз, конечно, его покажет.

– Если на то будет ваша санкция, – с улыбкой произнес Пуаро.

– Какая глупость!

– О нет, простая осмотрительность, мадемуазель.

– А по-моему, глупость. – Она взяла со столика, стоявшего у изголовья, листок бумаги. – Так что же надо писать? Покажите гончей зайца?

– Comment?[92]

Он был так изумлен, что я невольно рассмеялся.

Затем он начал диктовать, и Ник послушно писала под его диктовку.

– Благодарю, мадемуазель, – сказал он, принимая у нее листок.

– Мне совестно, что я вам задала столько хлопот. Но я, правда, забыла. Знаете, как это бывает, вдруг раз – и выскочит из головы.

– У человека с последовательным и методическим складом ума так не бывает.

– Как бы мне не пришлось лечиться, – сказала Ник. – Вы прямо развиваете у меня комплекс неполноценности.

– Ни в коем случае. Au revoir, мадемуазель. – Он обвел взглядом комнату. – Ваши цветы очаровательны.

– Правда? Красную гвоздику принесла Фредди, розы – Джордж, а лилии – Джим Лазарус. А вот еще...

Она сняла обертку с большой корзинки винограда.

Пуаро изменился в лице.

– Вы его уже пробовали? – спросил он, бросаясь к ней.

– Нет. Еще нет.

– Не трогайте его. Вы не должны есть ничего из того, что вам приносят знакомые. Ничего. Вы поняли, мадемуазель?

– О господи!

Она впилась в него глазами, и краска медленно отхлынула от ее щек.

– Я поняла. Вы думаете... что с тем делом еще не покончено? Вам кажется, они все еще не угомонились? – прошептала она.

Он взял ее за руку:

– Не думайте об этом. Здесь вы в безопасности. Только помните – не пробовать ничего.

Мы вышли, но ее бледное испуганное лицо долго еще стояло у меня перед глазами.

Пуаро взглянул на часы:

– Прекрасно. Мы как раз успеем захватить мосье Виза в его конторе, прежде чем он отправится обедать.

Как только мы появились, нас почти сразу же провели к Чарльзу Визу.

Молодой адвокат поднялся нам навстречу. Он, как всегда, был сух и официален.

– Доброе утро, мосье Пуаро. Чем могу служить?

Пуаро без предисловий протянул ему записку Ник. Тот взял ее, прочел и, продолжая держать в руках, растерянно уставился на нас.

– Прошу прощения. Но я, право же, ничего не понимаю.

– Разве мадемуазель Бакли пишет недостаточно ясно?

– В этом письме, – он постучал по письму ногтем, – она просит меня дать вам завещание, которое в феврале сего года она написала и отдала мне на хранение.

– Да, мосье.

– Но, дорогой мой сэр, мне никто ничего не передавал!

– Comment?

– Насколько мне известно, моя кузина вообще не делала завещания. Я, во всяком случае, для нее такового не составлял.

– Как я понял, мадемуазель Бакли сама написала его на листке почтовой бумаги и отослала вам по почте.

Адвокат покачал головой:

– В таком случае мне остается лишь сказать, что до моей конторы оно не дошло.

– Но, право же, мосье Виз...

– Я не получал никакого завещания, мосье Пуаро.

Воцарилось молчание, затем Пуаро встал.

– Ну что ж, мосье Виз, тогда наш разговор окончен. По-видимому, произошло какое-то недоразумение.

– Да, явное недоразумение.

Он тоже встал.

– Всего доброго, мосье Виз.

– Всего доброго, мосье Пуаро.

– Ну вот и все, – заметил я, когда мы снова очутились на улице.

– Précisément.

– Вы думаете, он лжет?

– Попробуй угадай. Его ничем не прошибешь, даже той кочергой, которую он проглотил, если судить по его осанке. Одно мне ясно: он будет намертво держаться за свое. Он не получал никакого завещания. И с этого его уж никуда не сдвинешь.

– Но ведь у Ник должно быть извещение о доставке.

– Cette petite[93], да разве она станет забивать себе голову такими вещами? Отправила, и дело с концом. Вот и все. К тому же в тот день ее клали в больницу на операцию аппендицита. Я думаю, ей было не до этого.

– Что же нам теперь делать?

– Parbleu, мы повидаемся с мосье Крофтом. Возможно, он что-нибудь вспомнит. Ведь вся эта история, можно сказать, его рук дело.

– Ему это ни с какой стороны не выгодно, – заметил я с сомнением.

– Да, я не представляю, чем бы он здесь мог поживиться. Возможно, что он просто хлопотун, из тех, кто обожает устраивать дела своих соседей.

Я был уверен, что мистер Крофт таков и есть. Доброжелательный всезнайка, способный натворить немало бед в нашем мире.

Мы застали его в кухне. Он был без пиджака и что-то помешивал в кипящей кастрюльке. По флигельку распространялся дразнящий, аппетитный запах.

Он с готовностью отставил свою стряпню, явно сгорая от желания потолковать об убийстве.

– Минуточку, – проговорил он. – Идемте наверх. Матери тоже ведь любопытно. Она нам не простит, если мы будем разговаривать внизу. Куи, Милли! К тебе идут двое друзей.

Миссис Крофт сердечно поздоровалась с нами и засыпала нас вопросами о Ник. Она мне нравилась гораздо больше мужа.

– Бедная девочка, – говорила она. – Так, стало быть, она в больнице, вот оно что. Еще бы ей не заболеть после такого потрясения! Жуткое дело, мосье Пуаро, просто кошмар. Подумать только, взяли и застрелили ни в чем не повинную девушку. Вспомнить страшно. И ведь не в какой-нибудь богом забытой глуши, а в самом центре Англии. Я глаз нынче не сомкнула, всю ночь не спала.

– А мне теперь страх как боязно уходить из дому и бросать тебя здесь, старушка, – сказал ее супруг, который, надев пиджак, присоединился к нам. – Как вспомню, что вчера вечером ты оставалась здесь одна-одинешенька, так прямо мороз по коже.

– Да я тебя и не пущу, – сказала миссис Крофт. – А вечером-то и подавно. Вообще мне не терпится уехать поскорей из здешних мест. Мне уж тут не будет так, как прежде. Бедная Ник Бакли теперь, наверное, и ночевать-то никогда не сможет в этом доме.

Нам было не так-то просто добраться до цели своего визита. Мистер и миссис Крофт говорили без умолку и проявляли ко всему живейший интерес. Приедет ли родня той бедной девушки? Когда похороны? Будет ли следствие? Что думает полиция? Напала ли она на след? И правда ли, что в Плимуте задержали какого-то человека?

Получив ответ на все свои вопросы, они принялись уговаривать нас позавтракать вместе с ними. Нас спасло только измышление Пуаро о том, что мы торопимся на завтрак к начальнику полиции.

Но вот, воспользовавшись мимолетной паузой, Пуаро спросил о завещании.

– А как же, – сказал мистер Крофт. Задумчиво наморщив лоб, он дергал за шнурок от шторы, то поднимая, то опуская ее. – Помню все как есть. Мы, кажется, тогда только приехали. Да, я все помню. Аппендицит – вот что сказал ей доктор.

– А может, у нее и не было-то ничего, – вмешалась миссис Крофт. – Дай только волю этим докторам – они кого угодно искромсают. Это ведь был не такой случай, когда во что бы то ни стало надо оперировать. У нее было несварение желудка да еще что-то такое, а они ее послали на рентген да и говорят, что лучше, дескать, избавиться. Вот и отправилась она, голубушка, в какую-то паршивую больницу.

– А я просто спросил ее, оставила ли она завещание. Так, больше шутки ради...

– Ну и...

– И она его прямо при мне написала. Хотела было взять на почте бланк, да я ей отсоветовал. С ними, случается, хлопот не оберешься, мне как-то рассказывал один человек. А потом, у нее двоюродный брат – адвокат. Когда она поправилась бы – а я ведь в том не сомневался, – он бы выправил ей документ по всей форме. Я это так просто, ради предосторожности.

– Кто был свидетелем?

– Кто? Да Эллен, ее горничная, с мужем.

– Ну а потом? Что же вы сделали с завещанием?

– О, мы послали его Визу. Этому адвокату.

– Вы точно знаете?

– Да, мистер Пуаро, голубчик, я сам ведь посылал. Опустил прямо в ящик, в тот, что висит у калитки.

– Но мистер Виз сказал, что он не получил завещания...

Крофт с изумлением взглянул на Пуаро.

– Что же, его на почте, что ли, потеряли? Да ведь такого не бывает.

– Во всяком случае, вы уверены, что отправили его?

– Еще бы не уверен! – с жаром воскликнул Крофт. – Да я когда угодно готов в этом поклясться.

– Ну хорошо, – заметил Пуаро. – По счастью, все это не так уж важно. Мадемуазель пока еще не на краю могилы.

– Et voilà[94], – заметил он, когда мы удалились на почтительное расстояние от флигелька. – Так кто же из них лжет? Мосье Крофт? Или мосье Виз? Признаться, я не вижу причин, по которым мог бы лгать мосье Крофт. Что ему за выгода удерживать у себя завещание, написанное к тому же по его собственному совету? Нет, то, что он сказал, вполне правдоподобно и в точности совпадает с рассказом мадемуазель. И все-таки...

– Да?

– И все-таки я рад, что мосье Крофт занимался стряпней, когда мы пришли. На уголке газеты, которая лежала на кухонном столе, остались превосходные следы двух жирных пальцев – большого и указательного. Мне удалось незаметно оторвать этот уголок. Мы отошлем его нашему доброму приятелю, инспектору Джеппу из Скотленд-Ярда. И может статься, что они ему небезызвестны.

– Как так?

– Да понимаете ли, Гастингс, меня не покидает ощущение, что наш добряк мосье Крофт что-то уж слишком хорош. Ну а теперь, – добавил он, – le déjeuner[95]. Я падаю от голода.

Глава 15

СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ФРЕДЕРИКИ

В конце концов оказалось, что выдумка Пуаро насчет начальника полиции была не так уж далека от истины. Вскоре после ланча нас навестил полковник Вестон.

Это был высокий, довольно приятной наружности мужчина с военной выправкой. Он с должным уважением относился к подвигам Пуаро, о которых был, по-видимому, порядочно наслышан.

– Какая редкая удача, что вы оказались с нами, мосье Пуаро, – уже в который раз повторял он.

Он боялся только одного – как бы не пришлось обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Ему во что бы то ни стало хотелось распутать тайну и задержать преступника без участия Ярда. Вот почему его так восхитило союзничество Пуаро.

Мой друг, по-видимому, был с ним совершенно откровенен.

– Дурацкое, запутанное дело, – говорил полковник. – В жизни не встречал ничего подобного. Надеюсь, что за девушку можно пока не опасаться. Но ведь не будете же вы всю жизнь держать ее в лечебнице!

– В том-то и дело, мосье полковник. Нам остается только один выход.

– Какой же?

– Захватить преступника.

– Если ваши предположения справедливы, это будет не так-то просто. Улики! Дьявольски трудно будет раздобыть улики.

Он помрачнел и задумался.

– Да, с этими случаями, которые нельзя расследовать обычными методами, всегда приходится возиться. Вот если бы нам удалось заполучить револьвер...

– Он, надо полагать, на дне морском. Конечно, если у преступника есть голова на плечах.

– Э! – произнес полковник Вестон. – Это случается не так уж часто. Каких только глупостей не вытворяют люди! Уму непостижимо. Я говорю не об убийствах, а об обычных уголовных делах. Такая дурость непроходимая, что просто диву даешься.

– Но надо полагать, они не все на одном уровне.

– Да... возможно. Если окажется, что это Виз, нам под него не подкопаться: он человек осторожный, дельный – юрист. Виз себя не выдаст. Вот женщина – другое дело. Десять против одного, что она сделает еще попытку. У женщин нет терпения.

Он встал.

– С завтрашнего утра начнется следствие. Следователь будет работать вместе с нами и постарается все, что возможно, держать в тайне. Нам не нужна сейчас огласка.

Он направился к выходу, но что-то вспомнил и вернулся.

– Вот ведь голова! Забыл именно то, что интереснее всего для вас и о чем сам же хотел с вами посоветоваться.

Он снова сел, вытащил из кармана исписанный клочок бумаги и отдал его Пуаро.

– Мои полисмены нашли это, когда прочесывали участок неподалеку от того места, где все вы любовались фейерверком. По-моему, это единственное, что может хоть в чем-то нам помочь.

Пуаро расправил бумажку. Буквы были крупные и расползались в разные стороны.

«...сейчас же нужны деньги. Если не ты... что случится. Предупреждаю тебя».

Пуаро нахмурился. Он два раза перечитал написанное.

– Интересно, – сказал он. – Я могу это взять?

– Конечно. Здесь не осталось отпечатков пальцев. Я буду рад, если это вам как-то пригодится.

Полковник Вестон снова встал.

– Мне, право же, пора. Так, значит, завтра следствие. Да, кстати, вас не включили в число свидетелей – только капитана Гастингса. Мы не хотим, чтобы газетчики пронюхали о том, что в этом деле участвуете вы.

– Понятно. Между прочим, что слышно о родственниках той несчастной девушки?

– Ее отец и мать сегодня приезжают из Йоркшира. Поезд прибудет около половины шестого. Бедняги! Я им сочувствую от всей души. Завтра они увезут тело.

Он покачал головой.

– Скверная история. Мне она не по душе, мосье Пуаро.

– Кому же она может быть по душе, мосье полковник? Вы правильно сказали, скверная история.

После его ухода Пуаро снова осмотрел клочок бумаги.

– Важная нить? – спросил я его.

Он пожал плечами:

– Как знать? Немного смахивает на шантаж. У одного из тех, кто вчера вечером был с нами, кто-то весьма бесцеремонно вымогает деньги. Не исключено, конечно, что это потерял кто-то из незнакомых.

Он принялся рассматривать записку в маленькую лупу.

– Вам не кажется, Гастингс, что вы уже где-то видели этот почерк?

– Он мне немного напоминает... ах! Ну, конечно, записку миссис Райс.

– Да, – с расстановкой вымолвил Пуаро. – Сходство есть. Бесспорное сходство. Но я все же не думаю, что это почерк мадам Райс.

В дверь кто-то постучал.

– Войдите! – сказал Пуаро.

Это оказался капитан Челленджер.

– Я на минутку, – пояснил он. – Хотел узнать, насколько вы продвинулись вперед.

– Parbleu, – ответил Пуаро. – Сейчас мне кажется, что я заметно отодвинулся назад. Я как бы наступаю en reculant[96].

– Скверно. Но вы, наверно, шутите, мосье Пуаро. Вас все так хвалят. Вы, говорят, ни разу в жизни не терпели поражения.

– Это неверно, – возразил Пуаро. – Я потерпел жестокую неудачу в Бельгии в 1893 году. Помните, Гастингс? Я вам рассказывал. Дело с коробкой шоколада.

– Помню, – ответил я и улыбнулся.

Дело в том, что, рассказывая мне эту историю, Пуаро просил меня сказать: «коробка шоколада», если мне когда-нибудь почудится, что он заважничал. И до чего же он был уязвлен, когда уже через минуту после того, как он обратился ко мне с этой просьбой, я произнес магическое заклинание.

– Ну, знаете ли, – отозвался Челленджер. – Такие давние дела не в счет. Вы намерены докопаться до самой сути, верно?

– Во что бы то ни стало. Слово Эркюля Пуаро. Я та ищейка, что не бросает следа.

– Прекрасно. И что-то уже вырисовывается?

– Я подозреваю двоих.

– Мне, очевидно, не следует спрашивать, кто они?

– Я все равно вам не скажу! Вы сами понимаете, я ведь могу ошибаться.

– Мое алиби, надеюсь, не вызывает сомнений? – спросил Челленджер; в глазах у него зажегся смешливый огонек.

Пуаро снисходительно улыбнулся загорелому моряку:

– Вы выехали из Девонпорта около 8:30. Сюда прибыли в пять минут одиннадцатого, то есть через двадцать минут после убийства. Однако от Сент-Лу до Девонпорта всего тридцать миль с небольшим, дорога хорошая, и у вас обычно уходило на этот путь не больше часа. Как видите, ваше алиби вообще никуда не годится.

– Так я же...

– Поймите, я проверяю все. Как я уже сказал, ваше алиби не годится. Но алиби – это еще не все. Мне кажется, что вы не прочь жениться на мадемуазель Ник?

Моряк покраснел.

– Я всегда хотел на ней жениться, – сказал он хрипло.

– Совершенно верно. Eh bien – мадемуазель Ник была помолвлена с другим человеком. Возможно, для вас это достаточное основание, чтобы отправить его на тот свет. Но в этом уже нет необходимости – он умер как герой.

– Так это правда, что Ник была помолвлена с Майклом Сетоном? Сегодня утром по городу прошел такой слушок.

– Да. Удивительно, как быстро распространяются всякие вести. Значит, вы прежде ничего такого не подозревали?

– Я знал, что Ник с кем-то помолвлена, – она сказала мне об этом два дня назад. Но я не мог догадаться, кто он.

– Майкл Сетон. Entre nous[97], если не ошибаюсь, он оставил ей весьма круглое состояние. О! Это, разумеется, вовсе не причина для того, чтобы лишать ее жизни, – во всяком случае, с вашей точки зрения. Сейчас она оплакивает возлюбленного, но ведь не век же ей плакать. Она молода. И мне кажется, мосье, что вы ей очень симпатичны.

Челленджер заговорил не сразу.

– Если бы это случилось... – прошептал он.

Раздался негромкий стук в дверь. Это была Фредерика Райс.

– А я ищу вас, – обратилась она к Челленджеру. – И мне сказали, что вы здесь. Я хотела узнать, не получили ли вы мои часы.

– Ох, ну конечно, я заходил за ними нынче утром.

Он вынул из кармана часики и отдал ей. Они были довольно необычной формы – круглые, словно шар, на простой ленточке из черного муара. Я вспомнил, что на руке у Ник видел какие-то очень похожие.

– Надеюсь, что теперь они будут идти лучше.

– Они мне надоели. Вечно в них что-то ломается.

– Их делают для красоты, а не для пользы, мадам, – заметил Пуаро.

– А разве нельзя совместить то и другое?

Она обвела нас взглядом.

– Я помешала совещанию?

– Ни в коем случае, мадам. Мы толковали о сплетнях, а не о преступлении. Мы удивлялись, как быстро распространяются слухи, – все уже знают, что мадемуазель Ник была помолвлена с этим отважным пилотом.

– Так Ник и вправду была помолвлена с Майклом Сетоном? – воскликнула Фредерика.

– Вас это удивляет, мадам?

– Немного. Сама не знаю почему. Я, конечно, видела, что он очень увлекся ею прошлой осенью. Они часто бывали вместе. Но позже, после Рождества, они как будто охладели друг к другу. Насколько мне известно, они даже не встречались.

– Это была их тайна. Они хорошо ее хранили.

– А! Наверное, из-за старого сэра Мэттью. Мне кажется, он и в самом деле стал выживать из ума.

– И вы ни о чем не догадывались, мадам? Такая близкая подруга...

– Ник – очень скрытный дьяволенок, когда захочет, – чуть слышно прошептала Фредерика. – Так вот почему она так нервничала в последнее время! Да, а на днях она сказала мне такую вещь, что я вполне могла бы догадаться.

– Ваша приятельница очень привлекательна, мадам.

– Старик Джим Лазарус одно время тоже так считал, – вставил Челленджер и довольно некстати захохотал.

– А, Джим... – Фредерика пожала плечами, но мне показалось, она была задета.

Она повернулась к Пуаро.

– А что, мосье Пуаро, вы не... – Вдруг она смолкла, покачнулась, ее лицо стало еще бледней.

Она не отрываясь глядела на середину стола.

– Вам дурно, мадам?

Я пододвинул кресло, помог ей сесть. Покачав головой, она шепнула: «Все в порядке» – и уронила голову на руки. Мы смотрели на нее, чувствуя себя весьма неловко.

Наконец она выпрямилась.

– Боже, какая глупость! Джордж, голубчик, у вас такой испуганный вид. Давайте лучше поговорим об убийстве. Это так интересно. Вы уже напали на след, мосье Пуаро?

– Пока еще рано говорить, мадам, – уклончиво ответил тот.

– Но вы ведь уже сделали какие-то выводы? Не так ли?

– Возможно. Однако мне не хватает еще очень многих улик.

– О!

Ее голос звучал неуверенно. Внезапно она встала.

– Голова болит. Пожалуй, мне надо лечь. Может быть, завтра меня пропустят к Ник.

Она быстро вышла из комнаты. Челленджер насупился.

– Никогда не поймешь, что на уме у этой женщины. Ник, может быть, ее и любит, но сомневаюсь, чтобы Фредерика отвечала ей тем же. Женщины, кто их разберет? Все «милая» да «милая», а сама небось думает: «Чтоб тебя черти взяли». Вы куда-то уходите, мосье Пуаро?

Пуаро встал и тщательно счищал со шляпы пятнышко.

– Да, я собрался в город.

– Я сейчас свободен. Можно мне с вами?

– Конечно. Буду очень рад.

Мы вышли. Пуаро извинился и вернулся в комнату.

– Забыл трость, – пояснил он.

Челленджер поморщился. Трость Пуаро с чеканным золотым набалдашником и в самом деле была несколько криклива.

Первым долгом Пуаро направился в цветочный магазин.

– Я хочу послать цветы мадемуазель Ник, – объявил он.

Он оказался привередливым клиентом.

Но вот наконец выбрана роскошная золоченая корзина, отдано распоряжение наполнить ее оранжевыми гвоздиками и обвязать лентой с большим голубым бантом.

Продавец дал ему карточку, и мой друг начертал на ней: «С приветом от Эркюля Пуаро».

– Сегодня утром я тоже послал ей цветы, – заметил Челленджер. – А можно было фрукты.

– Inutile![98] – воскликнул Пуаро.

– Как?

– Я сказал, что это бесполезно. Съестное – под запретом.

– Кто это вам сказал?

– Я говорю. Я ввел такой порядок. Мадемуазель уже поставлена в известность. И все поняла.

– Силы небесные! – охнул Челленджер.

Он, видимо, порядком напугался и не сводил с Пуаро вопросительного взгляда.

– Так вот оно что. Вы все еще... боитесь?

Глава 16

БЕСЕДА С МИСТЕРОМ ВИТФИЛДОМ

Следствие оказалось скучной процедурой, чистой формальностью. Сперва установили тождество убитой. Потом я дал показания о том, как было найдено тело. После этого сообщили результаты вскрытия и был объявлен недельный перерыв.

Дневные газеты ухватились за это убийство, которое тотчас же вытеснило примелькавшиеся заголовки:

«СЕТОН ВСЕ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕН»

«СУДЬБА ИСЧЕЗНУВШЕГО ПИЛОТА»

Сейчас, когда Сетон был мертв, а его памяти отдано должное, потребовалась новая сенсация. «Тайна Сент-Лу» словно манна небесная свалилась на газетчиков, ломавших голову над тем, чем бы заполнить августовские номера.

Дав показания и благополучно увильнув от репортеров, я встретился с Пуаро, и мы отправились к преподобному Джайлзу Бакли с супругой.

Родители Мэгги оказались очаровательной парой. Это были бесхитростные старики, совершенно лишенные светского лоска.

В миссис Бакли, женщине волевой, высокой и белокурой, без труда можно было узнать уроженку Шотландии. Ее низенький седоволосый супруг держался с трогательной скромностью. Бедняги были совершенно ошеломлены нежданным несчастьем, лишившим их нежно любимой дочери, «нашей Мэгги», как они говорили.

– Я до сих пор просто не могу осознать, – говорил мистер Бакли. – Такое милое дитя, мосье Пуаро. Тихая, бескорыстная, самоотверженная. Кому она помешала?

– Гляжу на телеграмму и ничего понять не могу, – рассказывала миссис Бакли. – Ведь только что, накануне утром, мы ее провожали.

– Пути господни неисповедимы, – тихо сказал ее муж.

– Полковник Вестон был очень добр, – продолжала рассказывать миссис Бакли. – Он нас заверил, что делается все, чтобы найти этого человека. Он не иначе как сумасшедший. Другого объяснения не придумаешь.

– Я не могу выразить, мадам, как я сочувствую вам и вашей утрате и как восхищаюсь вашим мужеством.

– А разве Мэгги вернется к нам, если я поддамся горю? – грустно ответила миссис Бакли.

– Я преклоняюсь перед женой, – сказал священник. – У меня нет такой веры, такого мужества. Я так растерян, мосье Пуаро.

– Я знаю, знаю.

– Вы ведь самый знаменитый сыщик, мосье Пуаро? – спросила миссис Бакли.

– Так говорят, мадам.

– Нет, это действительно так, я знаю. Даже в нашу глухую деревушку дошли слухи о вас. И вы взялись выяснить правду, мосье Пуаро?

– Я не успокоюсь, пока не сделаю этого, мадам.

– Она откроется вам, мосье Пуаро, – дрогнувшим голосом сказал священник. – Зло не может остаться безнаказанным.

– Зло никогда не остается безнаказанным, мосье. Но наказание не всегда бывает явным.

– Как вас понять, мосье Пуаро?

Но Пуаро лишь покачал головой.

– Бедная маленькая Ник, – проговорила миссис Бакли. – Мне никого так не жаль, как ее. Я получила от нее письмо, она так страшно убивается, бедняжка. Говорит, что из-за нее погибла Мэгги, – ведь она сама ее сюда вызвала.

– Это у нее просто болезненная впечатлительность, – сказал мистер Бакли.

– Да, но представляю, каково ей. Мне хотелось бы ее повидать. Как это странно, что к ней не допускают даже родственников.

– Там очень строгие доктора и сиделки, – уклончиво заметил Пуаро. – К тому же у них раз навсегда установлены правила. А сверх всего они, конечно, опасаются, что ее слишком взволнует свидание с вами.

– Может быть, и так, – с сомнением в голосе произнесла миссис Бакли. – Но я не вижу ничего хорошего в лечебницах. Ник было бы куда полезнее, если бы они отпустили ее со мной и я бы поскорее увезла ее отсюда.

– Возможно, так было бы лучше, но боюсь, что она не согласится. А как давно вы не виделись с мадемуазель Бакли?

– С прошлой осени. Она была в Скарборо. Мэгги ездила к ней туда на денек, а потом Ник ее проводила и ночевала у нас. Она славная, но не могу сказать, что мне по сердцу ее друзья. И ее образ жизни... Впрочем, разве она в этом виновата? Ведь ее, бедняжку, никогда никто не воспитывал.

– Странный какой-то этот Эндхауз, – задумчиво заметил Пуаро.

– Я его не люблю, – сказала миссис Бакли. – И прежде не любила. Есть в этом доме что-то недоброе. А старого сэра Николаса я просто терпеть не могла. Меня от него в дрожь бросало.

– Боюсь, что он нехороший человек, – подтвердил ее муж. – Хотя в нем чувствовалось своеобразное обаяние.

– Ну, на меня-то уж оно не действовало, – сказала миссис Бакли. – А этот дом, он просто какой-то зловещий. Лучше бы мы никогда не отпускали сюда нашу Мэгги.

– Ах! Лучше бы... – Мистер Бакли грустно покачал головой.

– Ну что ж, – заговорил Пуаро. – Не стану больше вам докучать. Я хотел лишь выразить свое глубокое соболезнование.

– Вы очень добры к нам, мосье Пуаро. И мы вам искренне благодарны за все, что вы делаете.

– Вы возвращаетесь в Йоркшир... когда же?

– Завтра. Печальное путешествие. Всего доброго, мосье Пуаро, и еще раз спасибо.

– Чудесные, простые люди, – сказал я, когда мы вышли.

Пуаро кивнул:

– Да, просто сердце разрывается. Такая бессмысленная, нелепая трагедия. Cette jeune fille[99]... Я не могу себе простить. И я, Эркюль Пуаро, был там и не предотвратил преступления!

– Его никто не смог бы предотвратить.

– Вы говорите не подумав, Гастингс. Обыкновенный человек не смог бы, но какой прок быть Эркюлем Пуаро и обладать столь тонко организованным мозгом, если я стану пасовать там, где пасуют все остальные.

– Ну, если так, тогда конечно... – ответил я.

– Да, только так. Я обескуражен, убит... и опозорен.

Я подивился странному сходству между уничижением Пуаро и тщеславием простых смертных, однако благоразумно воздержался от замечаний.

– Ну а теперь, – сказал он, – en avant[100]. В Лондон.

– В Лондон?

– Mais oui. Мы вполне успеваем к двухчасовому. Здесь воцарился мир. Мадемуазель в лечебнице, цела и невредима. Ее никто не тронет. Сторожевые псы могут взять отпуск. Мне нужно получить кое-какую информацию.

В Лондоне мы первым долгом отправились к поверенным покойного капитана Сетона мистерам Витфилду и Паргитеру. Пуаро условился о встрече заранее. И хотя было уже начало седьмого, нас вскоре принял глава фирмы, мистер Витфилд.

Мистер Витфилд обладал внушительной внешностью и изысканными манерами. На столе перед ним лежало письмо от начальника полиции и одного крупного должностного лица из Скотленд-Ярда.

– Все это очень необычно и выходит за рамки правил, мосье... ах да, мосье Пуаро, – проговорил он, протирая очки.

– Именно так, мосье Витфилд. Но ведь убийство – такой факт, который выходит за рамки правил и, рад заметить, считается не слишком обычным.

– Согласен, согласен. Однако я не вижу такой уж близкой связи между этим убийством и завещанием моего покойного клиента.

– Я другого мнения.

– О! Вы другого мнения. Ну что ж, при данных обстоятельствах и учитывая, что сэр Генри также убедительно просит об этом, я буду... гм... счастлив сделать все, что в моих силах.

– Вы были официальным поверенным покойного капитана Сетона?

– Всей их семьи, мой дорогой сэр. Мы ведем их дела – я хочу сказать, наша фирма ведет их дела – уже сто лет.

– Parfaitement[101]. Покойный сэр Мэттью Сетон оставил завещание?

– Мы приготовили для него завещание.

– И как он распорядился своим имуществом?

– Он сделал несколько пожертвований, одно из них в пользу музея естественной истории, однако основную часть своего большого – я сказал бы, очень большого – состояния он передал в безусловное владение капитану Майклу Сетону. У сэра Мэттью не было других близких родственников.

– Очень большое состояние, говорите вы?

– Покойный сэр Мэттью был вторым богачом Англии, – сдержанно отозвался мистер Витфилд.

– Он придерживался, кажется, несколько странных воззрений?

Мистер Витфилд устремил на Пуаро суровый взгляд.

– Миллионеру позволительно быть эксцентричным, мосье Пуаро. От него этого даже ожидают.

Пуаро смиренно принял эту отповедь и задал следующий вопрос:

– Как я понял, он умер неожиданно?

– Совершенно неожиданно. Сэр Мэттью обладал завидным здоровьем. Однако у него оказалась раковая опухоль, о которой не подозревали врачи. Появились метастазы, и сэра Мэттью пришлось без промедлений оперировать. Операция, как это и всегда бывает в таких случаях, прошла вполне успешно. Но сэр Мэттью умер.

– И его состояние перешло к капитану Сетону?

– Именно так.

– Перед тем как покинуть Англию, капитан Сетон, насколько мне известно, написал завещание?

– Да, если это можно так назвать, – с нескрываемым пренебрежением ответил мистер Витфилд.

– Оно законно?

– Вполне. Воля завещателя выражена ясно, завещание должным образом засвидетельствовано. О да, оно законно.

– Но вы его не одобряете?

– Мой дорогой сэр, а для чего же существуем мы?

Вот этого я никогда не мог понять. Мне самому довелось однажды составить весьма несложное завещание. Но, побывав в руках у моего поверенного, оно наполнилось головоломными формулировками и разбухло до устрашающих размеров.

– Суть в том, – продолжал мистер Витфилд, – что капитану Сетону в те времена завещать было почти что нечего... Он целиком зависел от тех денег, которые выплачивал ему дядя. По-видимому, он считал, что ему нет смысла ломать над этим голову.

«И правильно считал», – шепнул я про себя.

– А каковы условия этого завещания? – осведомился Пуаро.

– Он оставляет все, чем владеет в день смерти, в полное распоряжение своей нареченной супруги мисс Магдалы Бакли. Меня он назначает душеприказчиком.

– Стало быть, мисс Бакли наследует?

– Мисс Бакли, безусловно, наследует.

– А если бы она скончалась в прошлый понедельник?

– Поскольку капитан Сетон скончался раньше понедельника, то деньги перешли бы к наследнику мисс Бакли, а в случае, если б она не оставила завещания, к ее ближайшему родственнику. Должен сказать, – с нескрываемым удовольствием добавил мистер Витфилд, – что налог на наследство достиг бы в этом случае неслыханных размеров. Неслыханных! Три смерти, не забудьте, дорогой сэр, три смерти, одна за другой. – Он потряс головой. – Неслыханно!

– Но что-нибудь все же осталось бы? – кротко осведомился Пуаро.

– Мой дорогой сэр, я уже говорил, что сэр Мэттью был вторым богачом Англии.

Пуаро встал.

– Я очень благодарен вам за информацию, мистер Витфилд.

– Не стоит, не стоит. Да, кстати, вскоре я свяжусь с мисс Бакли, я даже думаю, мое письмо уже отправлено. Я буду очень рад помочь ей, чем смогу.

– Молодой леди, – заметил Пуаро, – будет очень полезен совет дельного юриста.

– Боюсь, что ее окружат охотники за приданым, – качая головой, промолвил мистер Витфилд.

– Это, должно быть, неизбежно, – согласился Пуаро. – Всего доброго, мосье.

– Всего доброго, мосье Пуаро. Я рад, что был вам полезен. Ваше имя... кгм!.. небезызвестно мне.

Он произнес это с милостивым видом человека, делающего лестное признание.

– Все оказалось в точности как вы предсказывали, Пуаро, – заметил я, выйдя из конторы.

– Вы могли в этом не сомневаться, mon ami. Единственный возможный вариант. Ну а сейчас мы с вами отправляемся в «Чеширский сыр», где инспектор Джепп ждет нас к раннему обеду.

Инспектор Джепп из Скотленд-Ярда поджидал нас в условленном месте. Он встретил Пуаро с распростертыми объятиями.

– Сто лет не виделись, а, мосье Пуаро? А я-то думал, вы растите тыквы где-нибудь на природе.

– Пробовал, Джепп, пробовал. Но даже когда выращиваешь тыквы, никуда не спрячешься от убийств.

Он вздохнул. Я знал, о чем он вспоминает, – о странном деле в Фернли-Парк. Я очень сожалел, что был тогда в других краях.

– Ба, и капитан Гастингс тут! – проговорил Джепп. – Как поживаете, сэр?

– Благодарю, отлично.

– Так, значит, новые убийства? – игриво продолжал Джепп.

– Вы угадали... новые убийства.

– А вешать голову не годится, старина, – заметил Джепп. – Пусть даже вы кое в чем и не в силах разобраться. Что ж тут такого, в ваши годы нельзя рассчитывать, что каждый раз попадешь в яблочко, как бывало. Все мы с годами изнашиваемся. Пора, знаете ли, уступать дорогу молодым.

– И все же старый пес не обманет, – тихо ответил Пуаро. – У него есть сноровка. Он не бросит след на полпути.

– Э! Мы ведь толкуем не о собаках, а о людях.

– Да велика ли разница?

– А это как посмотреть. Ну и силен же он, а, капитан Гастингс? Всегда был такой. С виду не изменился, только волосы малость поредели на макушке, зато вот метелки вымахали почище прежнего.

– Э? – удивился Пуаро. – О чем это он?

– Восхищается вашими усами, – успокоительно ответил я.

– О да, они великолепны. – Пуаро самодовольно расправил усы.

Джепп оглушительно захохотал.

– Так вот, – заговорил он немного погодя, – я провернул ваши делишки. Помните те отпечатки пальцев, что вы мне прислали...

– Ну-ну? – встрепенулся Пуаро.

– Пустой номер. Кто бы ни был этот господин, в наших руках он не побывал. Хотя, с другой стороны, я связался с Мельбурном – там не знают человека с такой внешностью или под такой фамилией.

– Ага!

– Так что, в конце концов, с ним, может, что-то и не ладно. Только он не из наших. Теперь насчет второго дела, – продолжал Джепп.

– Что же?

– У «Лазаруса и сына» хорошая репутация. Сделки ведутся честно, по всем правилам. Конечно, пальца в рот им не клади, но это уж другой вопрос. В делах иначе невозможно. Но у них все чисто. Хотя они и сплоховали в смысле финансов.

– Да что вы?

– По ним чувствительно ударило падение спроса на картины. И на старинную мебель. Входит в моду всякая современная дребедень, которую привозят с континента. В прошлом году фирма построила новое помещение, ну и... как я уже сказал, считайте, что в долгу, как в шелку.

– Я вам очень обязан.

– Пустое. Вы ведь знаете, что собирать такие сведения не по моей части. Но я поставил себе за правило выискивать все, что вам интересно. Мы всегда можем получить информацию.

– Мой милый Джепп, что я стал бы делать без вас?

– О, можете быть спокойны! Всегда рад услужить старому другу. В старину вам, бывало, перепадали от меня недурные дела, а?

Я сообразил, что таким образом Джепп выражает Пуаро свою признательность за то, что тот распутал многие дела, оказавшиеся не по зубам инспектору.

– Да, добрые были времена.

– Я и сейчас порой не прочь поболтать с вами. Может, ваши методы и устарели, но голова у вас работает как надо.

– Ну а последний мой вопрос? Насчет доктора МакАллистера?

– А, этот-то! Он по дамской части. Только не гинеколог. Он лечит нервы. Предписывает спать среди пурпурных стен и под оранжевым потолком, толкует о каком-то либидо – и не велит его обуздывать. По-моему, он порядочный шарлатан, но к дамам у него подход. Они к нему так и льнут. Он часто ездит за границу, кажется, ведет какую-то еще медицинскую работу в Париже.

– Что еще за доктор МакАллистер? – изумился я. Эта фамилия была мне совершенно незнакома. – Откуда он взялся?

– Доктор МакАллистер – дядя капитана Челленджера, – пояснил Пуаро. – Помните, он говорил о своем дяде-докторе.

– Ох, и дотошный же вы человек! – воскликнул я. – Вы что, решили, что он оперировал сэра Мэттью?

– Он не хирург, – заметил Джепп.

– Mon ami, – возразил Пуаро, – я люблю до всего допытываться. Эркюль Пуаро хорошая ищейка, а хорошая ищейка всегда идет по следу. В том прискорбном случае, когда след пропадает, она обнюхивает все вокруг в поисках чего-нибудь не очень приятного. Таков и Эркюль Пуаро. И часто – ох как часто! – он находит.

– Наша профессия не из приятных, – заметил Джепп. – Это стильтон?[102] Не возражаю... Нет, неприятная профессия. А вам еще хуже, чем мне: вы ведь не официальное лицо – вам куда чаще доводится пролезать тайком.

– Я не маскируюсь, Джепп. Я никогда не маскировался.

– Да вам бы и не удалось, – воскликнул Джепп, – вы ведь единственный в своем роде! Кто раз увидел – в жизни не забудет.

Пуаро взглянул на него с сомнением.

– Только шутка, – пояснил Джепп. – Не обращайте внимания. Стаканчик портвейна?

Вечер протекал в полном согласии. Вскоре мы погрузились в воспоминания. Один случай, другой, третий... Мне, признаться, было приятно вспомнить прошлое. Добрые были деньки. Каким старым и опытным чувствовал я себя сейчас!

Бедняга Пуаро! Судя по всему, орешек оказался ему не по зубам – у него уж не те силы. Я чувствовал, что он потерпит неудачу и что убийца Мэгги Бакли выйдет сухим из воды.

– Мужайтесь, друг мой, – проговорил Пуаро, хлопая меня по плечу. – Еще не все потеряно. И не сидите с похоронным видом, прошу вас.

– Не беспокойтесь. Со мной все в порядке.

– Со мною тоже. И с Джеппом.

– Мы все в полном порядке, – радостно возвестил Джепп.

И мы расстались, весьма довольные друг другом.

На следующее утро мы вернулись в Сент-Лу. Едва мы прибыли в отель, Пуаро позвонил в лечебницу и попросил к телефону Ник.

Внезапно он изменился в лице и чуть не выронил трубку.

– Comment? Что это значит? Повторите, прошу вас.

Минуту или две он молча слушал, потом сказал:

– Да, да, я немедленно приеду.

Он повернулся ко мне – лицо его побледнело.

– И зачем только я уезжал, Гастингс? Mon Dieu! Зачем я уезжал?

– Что же случилось?

– Мадемуазель Ник опасно больна. Отравление кокаином. Добрались все-таки. Mon Dieu! Mon Dieu! Зачем я уезжал?

Глава 17

КОРОБКА ШОКОЛАДНЫХ КОНФЕТ

По дороге в лечебницу Пуаро не умолкая что-то шептал и бормотал себе под нос. Он не мог простить себе того, что случилось.

– Я должен был предвидеть, – вздыхал он. – Я должен был предвидеть. Хотя что я мог сделать? Ведь я и так принял все меры предосторожности. Она была недосягаема. Кто же ослушался меня?

Нас проводили в комнату на первом этаже, а через несколько минут туда явился доктор Грэм. Он заметно побледнел и осунулся.

– Все обойдется, – сообщил он. – Можно уже не беспокоиться. Самое трудное было установить, какое количество этой дряни она проглотила.

– Что это было?

– Кокаин.

– Она останется в живых?

– Да, да, она останется в живых.

– Но как это произошло? Как смогли до нее добраться? К ней кого-нибудь впустили? – Пуаро чуть ли не подпрыгивал от возбуждения.

– Никого.

– Не может быть.

– Уверяю вас.

– Но ведь...

– Это была коробка шоколадных конфет.

– О sacré[103]. Я же ей говорил, чтобы она не ела ничего, кроме того, что ей дают в больнице.

– Мне об этом неизвестно. Шоколадные конфеты – большой соблазн для девушки. Слава богу, что она съела всего одну.

– Они все были отравлены?

– Нет, не все. Одну съела мисс Бакли, в верхнем слое были обнаружены еще две. Все остальные были совершенно безвредны.

– Как был положен яд?

– Чрезвычайно примитивным способом. Разрезали конфету пополам, примешивали к начинке кокаин и снова склеивали шоколадом. Дилетантская, так сказать, кустарная работа.

Пуаро горестно вздохнул:

– Ах, если б я знал, если б я знал!.. Могу я повидать мадемуазель?

– Через час, очевидно, сможете, – ответил врач. – Не падайте духом, дружище. Она не умрет.

Весь следующий час мы пробродили по улицам Сент-Лу. Я изо всех сил старался успокоить Пуаро, доказывая ему, что в конце концов все обошлось, несчастья не случилось.

Но он только качал головой и время от времени повторял:

– Я боюсь, Гастингс, я боюсь...

Он говорил это таким странным тоном, что меня и самого охватил страх.

Неожиданно он схватил меня за руку:

– Послушайте, мой друг. Здесь все не так. Я заблуждался с самого начала.

– Вы хотите сказать, что не деньги...

– Нет, в этом-то я не ошибся. Деньги, конечно, деньги. Я говорю о тех, кого мы подозревали, об этих двоих. Уж слишком здесь все неприкрыто... слишком в лоб... Напрашивается еще какой-то поворот. Определенно здесь должно быть еще что-то.

Внезапно он вскипел:

– Ah! cette petite! Разве я ей не запретил? Разве не сказал: «Не прикасаться ни к чему, принесенному извне»? И она меня ослушалась, меня, Эркюля Пуаро! Мало ей было четыре раза уйти от смерти? Ей захотелось попробовать в пятый! Ah, c'est inoui![104]

Но вот наконец мы вернулись в больницу. Нас почти сразу же проводили наверх.

Ник сидела в постели. Ее зрачки были неестественно расширены, руки судорожно вздрагивали. Она казалась чрезвычайно возбужденной.

– Ну вот вам опять, – прошептала она.

Ее вид тронул Пуаро до глубины души. Он откашлялся и взял ее за руку.

– Ах, мадемуазель, мадемуазель!

– Мне было б ровным счетом наплевать, – сказала она с вызовом. – Пусть бы они меня прикончили. Мне так все опротивело, так опротивело!

– Pauvre petite![105]

– И все-таки что-то во мне восстает против этого.

– Спортивный дух. Вы молодец.

– Как видите, меня не уберегла даже ваша хваленая больница.

– Если б вы повиновались приказу, мадемуазель...

Она взглянула на него с легким удивлением:

– Я так и делала.

– Вам было ясно сказано: не ешьте ничего, принесенного извне.

– Я и не ела.

– А шоколадные конфеты?

– Но это же совсем другое дело. Ведь их прислали вы.

– Как вы сказали, мадемуазель?

– Вы их прислали.

– Я? Никогда. Я ничего подобного не присылал.

– Как же не присылали, если там лежала ваша карточка?

– Что-о?

Ник порывисто повернулась к столику. Сиделка поспешила к ней на помощь.

– Вы ищете ту карточку, которая была в коробке?

– Да, пожалуйста, сестра.

Сиделка вышла. Через минуту она вернулась с карточкой.

– Вот она.

У нас с Пуаро перехватило дыхание. На карточке стояла та же надпись, какую сделал Пуаро, отправляя корзину цветов: «С приветом от Эркюля Пуаро». И росчерк был таким же пышным.

– Sacré tonnerre!

– Вот видите, – укоризненно проговорила Ник.

– Я этого не писал! – воскликнул Пуаро.

– Как?

– И все же, – прошептал Пуаро, – и все же это моя рука.

– Я знаю. Точно такая карточка пришла с оранжевой гвоздикой. Я ни минуты не сомневалась, что конфеты от вас.

Пуаро покачал головой:

– Где уж тут сомневаться! Ах, дьявол! Умный, жестокий, дьявол! Додуматься до такого! Нет, он просто гений, он гений, этот человек. «С приветом от Эркюля Пуаро»?! Так просто, но это надо было предусмотреть. А я... не предусмотрел. Я проморгал этот ход.

Ник заметалась на кровати.

– Не надо волноваться, мадемуазель. Вы не виноваты, вы ни в чем не виновны. Это я во всем виноват, я жалкий идиот! Я должен был предвидеть этот ход. Да, да, я должен был его предвидеть.

Пуаро уронил голову на грудь. Он был воплощенное отчаяние.

– Мне, право же, кажется... – заговорила сиделка.

Все это время она топталась рядом, неодобрительно поглядывая на нас.

– А? Да, да, я ухожу. Мужайтесь, мадемуазель. Это моя последняя ошибка. Я опозорен, я убит! Меня провели, одурачили, как школьника. Но больше этого не повторится. Нет, не повторится. Даю вам слово. Идемте, Гастингс.

Прежде всего он встретился с сестрой-хозяйкой. Незачем говорить, что она была в отчаянии.

– Нечто невероятное, мосье Пуаро, нечто совершенно невероятное. Чтобы у меня в больнице произошла такая вещь!

Пуаро был само сочувствие и тактичность. Он как мог утешал ее и принялся расспрашивать, при каких обстоятельствах была принесена роковая передача.

Сестра-хозяйка полагала, что об этом следовало бы поговорить с санитаром, дежурившим в то время.

Этот человек, по фамилии Худ, оказался глуповатым, но честным на вид парнем лет двадцати двух. Он нервничал и был напуган, однако Пуаро сумел его успокоить.

– За вами нет никакой вины, – сказал он ласково. – Я просто хочу, чтобы вы подробно рассказали мне, когда и как была принесена эта передача.

Дежурный, казалось, был озадачен.

– Трудно сказать, сэр, – проговорил он, собираясь с мыслями. – Много народу ходит к нам, справляются насчет больных или оставляют им что-нибудь передать.

– Сиделка говорит, что ее принесли вчера вечером, – заметил я. – Часов в шесть.

Лицо парнишки прояснилось.

– А, вот теперь припоминаю, сэр. Ее принес джентльмен.

– С худым лицом, со светлыми волосами?

– Волосы светлые... а вот насчет худого лица не скажу.

– Неужели Чарльз Виз принес бы ее сам? – тихо спросил я Пуаро.

Мне и в голову не пришло, что санитар тоже может знать эту фамилию. Но он вдруг сказал:

– Нет, это был не мистер Виз. Мистера Виза я знаю. Тот джентльмен, что приходил, был выше ростом, красивый такой и приехал в большом автомобиле.

– Лазарус! – воскликнул я.

Пуаро метнул на меня предостерегающий взгляд. Я прикусил язык.

– Итак, – проговорил Пуаро, – этот джентльмен приехал в большом автомобиле и оставил передачу. Она предназначалась для мисс Бакли?

– Да, сэр.

– Что же вы с ней сделали?

– Я ее не трогал, сэр. Санитарка унесла ее наверх.

– Это понятно. Однако вы все же притрагивались к коробке, когда брали у джентльмена, не правда ли?

– А! Ну конечно, сэр. Я ее взял и положил на стол.

– На какой стол? Покажите мне его, сделайте милость.

Санитар провел нас в вестибюль. Входная дверь была открыта. Возле нее стоял длинный мраморный стол, на котором лежали письма и свертки.

– Сюда кладут все, что приносят, сэр. А санитарки уж разносят потом по палатам.

– Вы не помните, в какое время была оставлена та передача?

– Наверно, в полшестого, сэр, или чуть-чуть попозже. Помнится, только что пришла почта, а ее всегда приносят около половины шестого. День выдался довольно хлопотливый, много народу перебывало, и цветы приносили, и навещали больных.

– Благодарю вас, – сказал Пуаро. – Ну а теперь нам, очевидно, надо повидаться с той санитаркой, которая относила передачу.

Оказалось, что это одна из стажерок – крохотное существо с пушистыми волосами, захлебывающееся от возбуждения. Она помнила, что взяла сверток в шесть часов, когда явилась на дежурство.

– В шесть часов, – тихо повторил Пуаро. – Выходит, около двадцати минут он пролежал на столе в вестибюле.

– Простите?

– Нет, ничего, мадемуазель. Продолжайте. Вы отнесли его мисс Бакли?

– Ну да, и не только его. Там была эта коробка, потом еще цветы, душистый горошек, по-моему, от мистера и миссис Крофт. Я взяла все сразу и отнесла. Ах да, для мисс Бакли был еще один пакет, он пришел по почте. И самое чудное, что в нем тоже оказалась коробка конфет.

– Comment? Еще одна коробка?

– Да, прямо совпадение. Мисс Бакли развязала оба свертка и говорит: «Вот жалость-то! Ничего этого мне не разрешают есть». Потом открыла коробки, чтобы посмотреть, одинаковые конфеты или нет, а в одной лежит ваша карточка. Тут мисс Бакли и говорит: «Эта чистая, – на вашу, – а это нечистая. Унесите ее прочь, а то я еще, чего доброго, перепутаю». И вот, нате вам! Ну кто бы мог подумать! Прямо как у Эдгара Уоллеса, правда?

Пуаро прервал ее болтовню.

– Две коробки, вы говорите? – сказал он. – Кто же прислал вторую?

– Там ничего не было написано.

– Ну а которую же из них якобы прислал я? Ту, что пришла по почте, или другую?

– Ой, господи, теперь, наверно, не вспомню. Может, подняться и узнать у мисс Бакли?

– Если вы будете так любезны...

Санитарка бегом поднялась по лестнице.

– Две коробки, – бурчал Пуаро. – Вот и разберись тут.

Вернулась запыхавшаяся санитарка.

– Мисс Бакли точно не помнит. Она сначала развернула оба свертка, а потом уж открыла коробки. Но ей кажется, что та коробка не с почты.

– Как вы сказали? – в замешательстве переспросил Пуаро.

– Ту коробку, которая была от вас, прислали не по почте. Во всяком случае, она так думает, хотя и не может сказать наверняка.

– Diable![106] – воскликнул Пуаро, когда мы вышли из больницы. – Кто-нибудь может хоть что-то сказать наверняка? В детективных романах – сколько угодно, а вот в жизни, в настоящей жизни, всегда все перепутано. Да что там! Разве я, я сам могу хоть за что-нибудь поручиться? Нет, нет... и тысячу раз нет.

– Лазарус, – проговорил я.

– Да, вот еще сюрприз, не правда ли?

– Вы будете с ним говорить?

– Всенепременно. Мне интересно, как он станет вести себя. Да, кстати, неплохо было бы преувеличить серьезность положения мадемуазель. Ей не повредит, если мы распустим слух, что она на пороге смерти. Вы меня поняли? Мрачное, торжественное лицо... Вот так, восхитительно! Вылитый гробовщик. C'est tout à fait bien[107].

Нам не пришлось долго разыскивать Лазаруса. Он стоял возле отеля, склонившись над капотом своей машины.

Пуаро сразу же направился к нему.

– Вчера вечером, мосье Лазарус, вы оставили коробку шоколадных конфет для мадемуазель, – без предисловий начал он.

Лазарус взглянул на него с некоторым удивлением:

– Ну и что же?

– С вашей стороны это весьма любезно.

– Конфеты, собственно, были не от меня, а от Фредди, от миссис Райс. Она попросила меня их захватить.

– А! Вот как.

– Я ехал на автомобиле, ну и завез, конечно.

– Я понимаю вас.

Наступила довольно продолжительная пауза, после чего Пуаро задал новый вопрос:

– А где сейчас мадам Райс?

– Думаю, что в салоне.

Фредерика пила чай. Когда мы вошли, она с озабоченным видом повернулась к нам и спросила:

– Что это за слухи насчет болезни Ник?

– Весьма загадочная история, мадам. Скажите, вы ей посылали вчера коробку шоколадных конфет?

– Посылала. Ведь она просила меня их купить.

– Она просила вас купить их для нее?

– Ну да.

– Но к ней ведь никого не пускают. Как же вы с ней увиделись?

– Я с ней не виделась. Она мне позвонила.

– О! И что же она вам сказала?

– Спросила, не куплю ли я для нее двухфунтовую коробку фуллеровских конфет.

– И ее голос звучал... еле слышно?

– Нет... вовсе нет. Довольно громко. Только как-то непривычно. Сперва я ее даже не узнала.

– Пока она не назвала себя?

– Да.

– А вы уверены, мадам, что это действительно была ваша подруга?

Фредерика опешила.

– Я... я... а как же? Кто же это еще мог быть?

– Вопрос существенный, мадам.

– Неужели вы думаете...

– Мадам, вы могли бы поклясться, что это был голос вашей подруги, если, конечно, забыть о том, что она назвала свое имя?

– Нет, – медленно ответила Фредерика. – Нет, не могла бы. Голос был совсем не похож. Я решила, что из-за телефона или, может быть, из-за болезни.

– Если б она не назвала себя, вы бы ее узнали?

– Нет, нет, наверно, не узнала бы. Кто это был, мосье Пуаро? Кто это был?

– Именно это я и стремлюсь узнать.

Его угрюмое лицо, по-видимому, навело ее на тревожные мысли. Она прошептала:

– Ник... разве... что-нибудь случилось?

Пуаро кивнул:

– Она больна, опасно больна. Конфеты были отравлены, мадам.

– Те, что прислала я? Но это невозможно... нет, это невозможно!

– Не так уж невозможно, коль скоро мадемуазель при смерти.

– Боже мой!

Она закрыла лицо руками, а когда снова подняла голову, я увидел, что она бледна как смерть.

– Не понимаю, – пробормотала она, – ничего не понимаю. Все могу понять, только не это. Их не могли отравить. Кроме меня и Джима, к ним никто не прикасался. Вы делаете какую-то ужасную ошибку, мосье Пуаро.

– Не я ее делаю, хотя в коробке и лежала карточка с моей фамилией.

Она растерянно уставилась на него.

– Если мадемуазель Ник умрет... – Пуаро не договорил и сделал угрожающий жест рукой.

Она тихо вскрикнула.

Он повернулся к ней спиной и, взяв меня под руку, направился в гостиную.

– Ничего, ну ровно ничего не понимаю! – воскликнул он, швыряя на стол шляпу. – Хоть бы какой-нибудь просвет! Я словно малое дитя! Кому выгодна смерть мадемуазель? Мадам Райс. Кто покупает конфеты, не отрицает этого, сочиняет небылицы о телефонном звонке, которые не лезут ни в какие ворота? Мадам Райс. Слишком уж просто, слишком глупо. А она не глупа... о нет!

– Да, но тогда...

– Но ведь она кокаинистка, Гастингс. Я убежден, что это так. Здесь не может быть никакого сомнения. А в конфетах оказался кокаин. И что значит эта фраза: «Все могу понять, только не это»? Это же надо как-то объяснить! Ну а лощеный мосье Лазарус – какова его роль? Что ей известно, этой мадам Райс? Она что-то знает. Но мне не удается заставить ее говорить. Она не из тех, кто может проболтаться с перепугу. И все же она что-то знает, Гастингс. Действительно ли ей кто-то звонил или она это выдумала? И если не выдумала, чей это был голос? Можете мне поверить, Гастингс. Все это очень темная история... м-да, очень темная.

– Перед рассветом всегда темнеет, – сказал я, чтобы хоть как-нибудь его утешить.

Он покачал головой.

– А та, вторая коробка, которую прислали по почте? Ее ведь тоже нельзя сбросить со счетов, так как мадемуазель не совсем уверена, в какой был яд. Вот еще досада!

Он тяжело вздохнул.

Я хотел было что-то сказать, но он перебил меня:

– Нет, нет. Довольно с меня пословиц. Я больше не вынесу. И если вы мне друг, истинный, преданный друг...

– Конечно! – воскликнул я с жаром.

– Тогда сходите и купите мне колоду игральных карт.

В первую минуту я оторопел, потом холодно ответил:

– Хорошо.

Я ни минуты не сомневался, что он просто решил меня спровадить под благовидным предлогом.

Однако я ошибся. Заглянув около десяти часов вечера в гостиную, я увидел Пуаро, поглощенного постройкой карточного домика. И тут я вспомнил: это был его испытанный способ успокаивать нервы.

– А, вспомнили, – сказал он, улыбнувшись. – Нужно уметь действовать безошибочно. Эту карту на эту, вот так, каждую точно на свое место, тогда они не рухнут под тяжестью верхних этажей. На втором третий, потом еще выше... Знаете что, Гастингс, идите-ка спать. Оставьте меня наедине с моим карточным домиком. Я прочищаю мозги.

Часов в пять утра меня разбудили, растолкав самым бесцеремонным образом. У моей кровати стоял сияющий Пуаро.

– То, что вы сказали, mon ami, – проговорил он, – было очень верно. Да, да, в высшей степени справедливо. Больше того, просто spirituel[108].

Я щурился от света и спросонок ничего не мог понять.

– «Перед рассветом всегда темнеет» – вот что вы мне сказали. Темнота и в самом деле сгустилась, но теперь наступил рассвет.

Я посмотрел в окно. Он был совершенно прав.

– Да нет, не там, Гастингс. В голове. Мозги. Рассудок.

Он помолчал, затем тихо произнес:

– Дело в том, Гастингс, что мадемуазель скончалась.

– Что! – крикнул я. Мою сонливость как рукой сняло.

– Тсс... тсс. Да, это так. Не в самом деле, bien entendu[109], но это можно организовать. Всего на двадцать четыре часа. Я договорюсь с доктором и сестрами. Вы меня поняли, Гастингс? Убийца наконец добился своего. Четыре раза он предпринимал бесплодные попытки. Но пятая ему удалась. И теперь мы посмотрим, что произойдет... Это будет очень интересно.

Глава 18

ЛИЦО В ОКНЕ

События следующего дня припоминаются мне крайне смутно. Как на беду, у меня с самого утра начался приступ лихорадки. С тех пор как я подцепил малярию, приступы бывают у меня в самое неподходящее время.

В результате все, что произошло в этот день, запечатлелось в моей памяти в виде какого-то кошмара, а Пуаро, иногда забегавший в мою спальню, представлялся мне неким фантастическим клоуном, который периодически появляется на арене.

Мне кажется, он был наверху блаженства. Его растерянность и отчаяние были неподражаемы. Не знаю, как ему удалось осуществить тот план, в который он посвятил меня на рассвете. Факт тот, что он его осуществил.

Едва ли это было легким делом. Замысел Пуаро от начала до конца строился на обмане и всевозможных увертках. Беспардонная ложь претит натуре англичанина, а Пуаро потребовал от посвященных в его план поистине чудовищной лжи.

Прежде всего ему необходимо было обратить в свою веру доктора Грэма. Заручившись его поддержкой, он должен был обеспечить себе помощь сестры-хозяйки и еще кое-кого из больничных служащих. И это тоже был, конечно, адский труд. По-видимому, дело решил авторитет доктора Грэма.

Затем еще оставался начальник полиции со своими полицейскими.

Замыслу Пуаро противостоял весь бюрократический, чиновничий аппарат. И все же ему удалось наконец вырвать согласие у полковника Вестона. Полковник категорически заявил, что снимает с себя всякую ответственность. Пуаро, и только Пуаро, отвечает за распространение ложных слухов. Пуаро согласился. Он согласился бы на все, что угодно, только бы ему не мешали осуществить его план.

Почти весь день я просидел в глубоком кресле, закутав ноги пледом, и дремал. Каждые два-три часа ко мне врывался Пуаро и докладывал о ходе событий.

– Comment ça va, mon ami?[110] Как я вам соболезную. Впрочем, возможно, что все к лучшему. Фарс скорее моя, чем ваша, стихия. Я только что заказал венок – огромный, изумительный венок. Лилии, мой друг, великое множество лилий. «С искренней скорбью. От Эркюля Пуаро». О! Что за комедия!

И он исчез.

– Имел весьма трогательную беседу с мадам Райс, – сообщил Пуаро при очередном набеге на мою спальню. – Вся в трауре, что, кстати, ей весьма к лицу. Ее несчастная подруга! Какая трагедия! Я сочувственно вздыхаю. Она была так весела, так жизнерадостна. Немыслимо представить ее мертвой. Я соглашаюсь. О да, смерть просто насмехается над нами. Старые, никому не нужные остаются, а она забирает таких, как Ник!.. О, là, là! И я опять вздыхаю.

– Вы прямо наслаждаетесь, – сказал я слабым голосом.

– Du tout[111]. Ведь это часть моего плана. Чтобы успешно разыграть комедию, в нее надо вложить душу. Ну а покончив с ритуалом, мадам переходит к более насущным делам. Всю ночь ей не давала спать мысль о конфетах. Ведь это невозможно. Невозможно! «Мадам, это возможно, – отвечаю я. – Вы можете познакомиться с результатами анализа». Тогда она спрашивает, и голос ее звучит при этом весьма нетвердо: «Так вы сказали, это был кокаин?» Я подтверждаю. И она говорит: «Ах, боже мой! Я ничего не понимаю».

– Возможно, так оно и есть.

– Что ей грозит опасность, она отлично понимает. Она умна. Я уже говорил вам. Итак, она в опасности и знает это.

– И все-таки мне кажется, что в первый раз за все время вы не верите в ее виновность.

Пуаро нахмурился и притих.

– Вы угодили в самую точку, Гастингс. Да, у меня такое впечатление, что все как будто поползло по швам. Что было характерно для всех предыдущих покушений? Тонкость, верно? А в этот раз? Какая уж тут тонкость! Все грубо, примитивно. Нет, здесь что-то не так.

Он сел за стол.

– Voilà, рассмотрим факты. Есть три варианта. Первый: конфеты, купленные мадам и доставленные в больницу мосье Лазарусом, отравлены. В этом случае виновен либо кто-нибудь из них двоих, либо оба вместе. А телефонный звонок, якобы от мадемуазель Ник, – явная и примитивная выдумка. Такое толкование напрашивается сразу, оно самое очевидное.

Вариант второй: отравленные конфеты были в другой коробке, той, что пришла по почте. Ее мог прислать кто угодно. Любой из обозначенных в нашем списке, от «А» и до «К». Вы помните, список был очень обширен. Но если именно в этой коробке были отравленные конфеты, то телефонный звонок представляется совершенной бессмыслицей! К чему было тогда усложнять дело еще одной коробкой?

Я обессиленно покачал головой. При температуре 39°C любое усложнение кажется ненужным и абсурдным.

– Вариант третий, – продолжал Пуаро. – Коробку с отравленными конфетами подсунули вместо доброкачественной, которую купила мадам. В этом случае звонок по телефону – вполне оправданный и остроумный ход. Тогда мадам играет роль – как это говорят у вас? – козла отпущения. Она должна таскать каштаны из огня. Такой вариант наиболее логичен, но, увы, его труднее всего привести в исполнение. Нельзя же быть уверенным, что сможешь подменить конфеты как раз в нужный момент? А что, если дежурный сразу же понесет коробку наверх? Да здесь есть сто и одна случайность, которая может опрокинуть все планы. Нет, это было бы бессмысленной затеей.

– Для всех, кроме Лазаруса, – проговорил я.

Пуаро взглянул на меня:

– Вас лихорадит, друг мой. Поднимается температура?

Я кивнул.

– Поразительно, как даже самый незначительный жар обостряет умственную деятельность. Вы сейчас сделали гениальнейшее по своей простоте замечание. Оно так просто, что даже не пришло мне в голову. А любопытная, однако, вырисовывается ситуация. Мосье Лазарус, сердечный друг мадам, изо всех сил старается накинуть ей петлю на шею! При такой ситуации становятся возможными весьма любопытные вещи. Вот только сложно... очень уж все это сложно.

Я закрыл глаза. Я был доволен, что так отличился, но мне не хотелось думать о сложном. Я хотел спать.

Мне кажется, Пуаро продолжал говорить, но я его уже не слышал. Его голос звучал смутно, убаюкивающе...

В следующий раз я увидел Пуаро уже в конце дня.

– Моя затея обернулась неожиданным барышом для владельцев цветочных магазинов, – заявил Пуаро. – Все заказывают венки. Мосье Крофт, мосье Виз, капитан Челленджер...

Я почувствовал укол совести.

– Послушайте, Пуаро. Ему надо все рассказать. Бедняга с ума сойдет от горя. Так не годится.

– Вы всегда питали к нему слабость, Гастингс.

– Да, он мне нравится. Он очень славный парень. Вы должны посвятить его в тайну.

Пуаро покачал головой:

– Нет, mon ami. Я не делаю исключений.

– Неужели вы хоть на минуту допускаете, что он замешан в эту историю?

– Я не делаю исключений.

– Подумайте, как он страдает.

– Наоборот, я лучше буду думать о радостном сюрпризе, который я ему готовлю. Считать возлюбленную мертвой и обнаружить, что она жива! Неповторимое, потрясающее ощущение.

– Вы упрямый старый черт. Не выдаст он вашего секрета.

– Как знать.

– Он человек чести. Я в этом убежден.

– В таком случае ему еще труднее соблюсти тайну. Соблюдение тайны – искусство, требующее многократной и виртуозной лжи, и больших артистических способностей, и умения наслаждаться этой комедией от всей души. Сумеет он лицемерить, ваш капитан Челленджер? Если он таков, как вы говорите, безусловно нет.

– Так вы ему не расскажете?

– Я категорически отказываюсь рисковать ради сантиментов. Игра идет не на жизнь, а на смерть, mon cher. К тому же страдания закаляют характер. Во всяком случае, так говорили многие ваши знаменитые проповедники и, если не ошибаюсь, даже один епископ.

Я больше не пытался его уговаривать. Было ясно, что его решение непреклонно.

– К обеду я не стану переодеваться, – бормотал он. – Я ведь раздавленный горем старик. Такова моя роль, понимаете? От моей самоуверенности не осталось и следа. Я сломлен. Я потерпел неудачу. Я почти не притронусь к обеду – все останется на тарелке. Вот как мне это представляется. А в своей комнате я съем несколько бриошей и шоколадных эклеров – если они заслуживают такого названия, – которые я предусмотрительно купил в кондитерской. Et vous?[112]

– Пожалуй, надо принять еще хинину, – сказал я грустно.

– Увы, мой бедный Гастингс. Однако мужайтесь, к утру все пройдет.

– Охотно верю. Эти приступы обычно продолжаются не больше суток.

Я не слыхал, как он вернулся. Должно быть, я уснул.

Проснувшись, я увидел, что он сидит за столом и пишет. Перед ним лежал какой-то смятый и расправленный листок бумаги. Я узнал в нем тот самый список от «А» до «К», который Пуаро когда-то составил, а потом смял и отшвырнул.

Он кивнул мне в ответ на мой невысказанный вопрос:

– Да, это тот самый, мой друг, я его восстановил. Теперь я штудирую его под другим углом зрения. Я составляю перечень вопросов, касающихся лиц, которые стоят в моем списке. Вопросы самые разные, часто совсем не связанные с преступлением. Я просто перечисляю факты, неизвестные или непонятные мне, и пытаюсь объяснить их.

– И много вы успели?

– Я кончил. Хотите послушать? У вас достанет сил?

– Конечно. Я чувствую себя гораздо лучше.

– À la bonne heure[113]. Прекрасно, я прочитаю вам свои записи. Не сомневаюсь, кое-что в них покажется вам ребячеством.

Он откашлялся.

«А» – ЭЛЛЕН – Почему она осталась в доме и не пошла смотреть фейерверк? Судя по словам мадемуазель и высказанному ею удивлению, этот поступок явно необычен. Что, по ее мнению, должно было или могло произойти? Не впустила ли она кого-нибудь (например, «К») в дом? Правда ли то, что она рассказывала о тайнике? Если в доме действительно есть нечто подобное, то почему она не может вспомнить где? (Мадемуазель, кажется, убеждена в обратном, а ведь мадемуазель обязательно должна была бы знать.) Если Эллен солгала, то зачем? Читала ли она любовные письма Майкла Сетона или ее удивление, когда она узнала о помолвке, было искренним?

«Б» – ЕЕ МУЖ – Так ли он глуп, как кажется? Посвящен ли он в то, что известно его жене? (Если ей вообще что-нибудь известно.) Вполне ли он вменяем?

«В» – РЕБЕНОК – Является ли его интерес к кровопролитию естественным инстинктом, присущим детям этого возраста и развития, или же этот интерес патологичен? Если это патология, не унаследована ли она от одного из родителей? Стрелял ли он когда-нибудь из игрушечного револьвера?

«Г» – Кто такой МИСТЕР КРОФТ? – Откуда он приехал? Действительно ли он послал по почте завещание? Какую цель он мог преследовать, оставив завещание у себя?

«Д» – МИССИС КРОФТ. То же, что и предыдущее. – Кто такие мистер и миссис Крофт? Скрываются ли они по какой-либо причине, и если да, то по какой? Имеют ли они какое-нибудь отношение к семейству Бакли?

«Е» – МИССИС РАЙС – Знала ли она о помолвке Ник и Майкла Сетона? Была ли это всего лишь догадка или она прочла их переписку? (Во втором случае ей бы стало известно, что мадемуазель – наследница Сетона.) Знала ли мадам Райс, что и она сама наследует имущество мадемуазель? (Последнее мне представляется вероятным. Мадемуазель могла рассказать ей о своем завещании, добавив, возможно, что она от этого немного выиграет.) Есть ли хоть доля правды в намеке Челленджера на то, что Лазарус был увлечен мадемуазель Ник? (Этим можно было бы объяснить известную натянутость в отношениях между двумя подругами, которая, по-видимому, установилась в последние месяцы.) Кто этот «приятель», упомянутый в записке мадам, который снабжает ее наркотиками? Может быть, «К»? Чем объяснить ее недавний обморок? Был ли он вызван чем-нибудь, что она услышала, или же чем-то, что она увидела? Правдив ли ее рассказ о телефонном звонке и просьбе купить шоколадные конфеты или она беззастенчиво лжет? Что она имела в виду, говоря: «Я все могу понять, только не это»? Если она сама не виновата, то что она скрывает?»

– Как видите, – внезапно перебил себя Пуаро, – вопросам, касающимся мадам, буквально нет предела. Она загадка от начала до конца. И это вынуждает меня сделать вывод. Мадам Райс либо сама виновата, либо же знает – или, скажем, думает, что знает, – истинного преступника. Только вот не ошибается ли она? Знает она или просто подозревает? И как мне заставить ее говорить? – Он вздохнул. – Ну что ж, я возвращаюсь к своему списку.

«Ж» – МИСТЕР ЛАЗАРУС – Любопытно, что у меня фактически нет к нему ни одного вопроса, если не считать самого тривиального: не подложил ли он отравленные конфеты? После чего у меня остается всего один, абсолютно не относящийся к делу вопрос. Я все же записал его. Зачем мосье Лазарус предложил пятьдесят фунтов за картину, которая стоит всего двадцать?»

– Он хотел оказать Ник услугу, – предположил я.

– Он сделал бы это иначе. Ведь он делец. А дельцы не покупают вещи, которые можно продать только с убытком. Если бы ему хотелось оказать любезность мадемуазель, он одолжил бы ей денег как частное лицо.

– Как бы там ни было, но это не связано с преступлением.

– Ваша правда... и все-таки мне это очень любопытно. Я ведь изучаю психологию.

Теперь перейдем к «З».

«З» – КАПИТАН ЧЕЛЛЕНДЖЕР – Почему мадемуазель Ник рассказала ему, что она с кем-то помолвлена? Что ее вынудило? Ведь никому другому она не рассказала. Может быть, он сделал ей предложение? Каковы его отношения с дядей?»

– С дядей?

– Да, с доктором МакАллистером. К слову сказать, довольно темная личность. Но я продолжаю. Возможно ли, что, прежде чем о гибели Майкла Сетона было объявлено официально, какие-то сведения просочились в адмиралтейство частным порядком?

– Я не совсем понимаю, к чему вы клоните? Пусть даже Челленджер узнал о смерти Сетона раньше всех, все равно это не причина для убийства любимой девушки.

– Вполне согласен. Все, что вы говорите, абсолютно логично. Но я же вам сказал, это всего лишь факты, которые мне хотелось бы выяснить. Я по-прежнему остаюсь ищейкой, которой приходится обнюхивать всякие малоприятные предметы. Однако продолжим.

«И» – МИСТЕР ВИЗ – Как объяснить его слова о фанатической привязанности его кузины к Эндхаузу? Какую цель мог он преследовать, утверждая это? Получил ли он завещание или не получил? Да и вообще, честный он человек или нет?»

И наконец, «К». – Точным здесь остается то же, что и прежде, – огромный вопросительный знак. Существует ли он на самом деле или...»

– Mon Dieu! Что с вами, мой друг?

С внезапным криком я вскочил со стула и дрожащей рукой указал на окно.

– Лицо! – закричал я. – Я видел в окне чье-то лицо. Ужасное! Его уже нет, но я его видел!

Пуаро бросился к окну, распахнул его и выглянул наружу.

– Здесь никого нет, – заметил он с сомнением. – Вы уверены, что оно вам не почудилось, Гастингс?

– Я убежден. Кошмарное лицо.

– Здесь, правда, есть балкон. Если кому-то захотелось подслушать наш разговор, он без труда мог бы сюда добраться. Что вы имели в виду, когда назвали его лицо ужасным, Гастингс?

– Бледное, с вытаращенными глазами, почти нечеловеческое.

– Это все ваша лихорадка, mon ami. Лицо – допустим. Неприятное лицо – тоже возможно. Но почти нечеловеческое – это уж слишком. У вас создалось такое впечатление, потому что лицо было прижато к стеклу; к тому же вы никак не ожидали его там увидеть.

– Это было ужасное лицо, – упрямо твердил я.

– Оно не показалось вам... знакомым?

– Ни в коем случае.

– Гм... а между тем это вполне возможно. Вы едва ли смогли бы узнать человека при таких обстоятельствах. Интересно, да... очень интересно...

Он задумчиво складывал свои записки.

– По крайней мере одно хорошо. Если даже этот человек подслушивал наш разговор, то, к счастью, мы с вами ни разу не упомянули, что мадемуазель Ник жива и здорова. Что бы он там ни подслушал, этого он все равно не узнал.

– Признайтесь все же, – заметил я, – что результаты вашего, э-э... блестящего маневра до сих пор были несколько огорчительны. Ник мертва, а никаких ошеломляющих событий не последовало.

– Еще рано. Я ведь назначил двадцать четыре часа. Вот завтра, если я не ошибаюсь, кое-что должно произойти. Иначе... иначе – я заблуждаюсь от начала и до конца. Существует такая вещь, как почта. Я возлагаю большие надежды на завтрашнюю почту.

Проснувшись утром, я почувствовал, что очень ослабел, но лихорадка прошла. Мне захотелось есть. Мы с Пуаро позавтракали в гостиной.

– Ну-с, – ехидно спросил я, глядя, как он раскладывает полученные письма. – Почта не обманула ваших ожиданий?

Пуаро промолчал. Он только что вскрыл два конверта, и тот и другой явно со счетами. Я отметил, что, вопреки привычке, мой друг не хорохорится и выглядит довольно угнетенным.

Затем я занялся своими письмами. В первом из них я нашел извещение о спиритическом сеансе.

– Ну что ж, – заметил я, – если остальные пути заведут нас в тупик, придется обращаться к спиритам. Я и то удивляюсь, почему столь редко прибегают к этому способу. Подумайте, душа жертвы возвращается на землю и называет своего убийцу. Чем вам не доказательство?

– Это едва ли помогло бы нам, – рассеянно ответил Пуаро. – Не думаю, что Мэгги Бакли знала, кто в нее стрелял. Если бы даже она смогла заговорить, она не сообщила бы нам ничего существенного. Ба! Вот забавно!

– О чем вы?

– Вы говорите мне о голосах с того света, и в ту же минуту я распечатываю это письмо.

Он кинул его на мой конец стола. Письмо было от миссис Бакли. Вот что она писала:

Приход Лэнгли

«Дорогой мосье Пуаро!

Вернувшись домой, я нашла здесь письмо, написанное моей несчастной девочкой после приезда в Сент-Лу. Боюсь, в нем не окажется ничего интересного для вас, но я подумала, что, может быть, вы захотите на него взглянуть.

Благодарю вас за участие, искренне ваша

Джин Бакли».

Читая вложенное ею письмецо, я почувствовал, что у меня сдавило горло. Письмо было таким будничным, не омраченным даже тенью надвигающейся беды.

Вот что там было написано:

«Дорогая мама!

Я жива и здорова, доехала благополучно. До самого Эксетера в вагоне было только двое пассажиров.

Здесь чудесная погода. Ник выглядит здоровой и веселой, пожалуй, чуточку возбуждена, но я все же не понимаю, зачем она прислала мне такую телеграмму. По-моему, ничего бы не случилось, если бы я приехала во вторник.

Пока кончаю. Сейчас мы идем пить чай к соседям. Они австралийцы и снимают здесь флигель. Ник говорит, что они симпатичные зануды. У нее будут гостить миссис Райс и мистер Лазарус. Он торгует предметами искусства. Сейчас я брошу письмо в ящик у калитки, и почтальон успеет его захватить. Завтра напишу еще.

Твоя любящая дочь

Мэгги.

P.S. Ник говорит, что у нее все же была причина послать такую телеграмму. После чая она мне расскажет. Она какая-то странная и очень нервничает».

– Голос с того света, – тихо заметил Пуаро. – Но он... не говорит нам ровно ничего.

– Ящик возле калитки, – почему-то вдруг вспомнил я. – Это ведь тот самый, в который Крофт якобы опустил завещание.

– Якобы... м-да. Любопытно. Ох как любопытно!

– А в остальных письмах нет ничего интересного?

– Ничего. И это меня очень огорчает, Гастингс. Я брожу в потемках. По-прежнему в потемках. Я ничего не понимаю.

Зазвонил телефон. Пуаро подошел и взял трубку.

В ту же минуту лицо его переменилось. Он держался очень сдержанно, и все же я заметил, что он донельзя взволнован.

Его собственное участие в разговоре сводилось к репликам, по которым совершенно невозможно было догадаться, о чем идет речь.

Но вот, проговорив: «Très bien. Je vous remercie»[114], он положил трубку и вернулся ко мне. Его глаза блестели от возбуждения.

– Ну, что я говорил вам, mon ami? События начались.

– Что же случилось?

– Это звонил мосье Виз. Он сообщает, что сегодня утром получил по почте завещание, подписанное его двоюродной сестрой мисс Бакли и датированное двадцать пятым февраля сего года.

– Что? Завещание?

– Évidemment[115].

– Нашлось-таки!

– И в самый подходящий момент, n'est-ce pas?

– Вы думаете, он сказал вам правду?

– То есть не думаю ли я, что все это время он скрывал завещание у себя? Не знаю, дело темное. Одно несомненно: я говорил вам, что, если мадемуазель Ник будут считать умершей, начнутся всякие события, и вот вам, пожалуйста, – они начались!

– Поразительно, – сказал я. – Вы оказались правы. Это, наверно, то завещание, где Фредерика Райс объявлена наследницей?

– Мосье Виз ни словом не обмолвился о содержании документа. Он не способен на такое легкомыслие. Все же я думаю, что вряд ли это какое-нибудь другое завещание. Виз говорит, что оно засвидетельствовано Эллен Вилсон и ее мужем.

– Итак, мы снова возвращаемся к тому же, – заметил я. – Фредерика Райс.

– Загадка!

– Фредерика Райс, – рассеянно пробурчал я про себя. – Красивое имя.

– Да уж получше того, которым окрестили ее друзья. Фредди, – он скорчил гримасу, – ce n'est pas joli[116]... для молодой дамы.

– От Фредерики мало уменьшительных, – пояснил я. – Это не то что Маргарет, где их с полдюжины, если не больше: Мэгги, Марго, Мэдж, Пегги...

– Верно. Ну что, Гастингс, как ваше настроение? Повеселее стало?

– Что за вопрос! А скажите... вы именно этого и ожидали?

– М-м... не совсем. У меня не было точного плана. Я говорил лишь, что когда мы познакомимся с определенным результатом, то сможем выяснить и средства, при помощи которых этот результат был достигнут.

– Да, – сказал я с уважением.

– О чем это я собирался сказать, как раз когда зазвонил телефон? – задумчиво бормотал Пуаро. – Ах да, насчет письма от мадемуазель Мэгги. Мне хочется еще раз взглянуть на него. Помнится, когда я его читал, какая-то фраза показалась мне немного странной.

Я взял письмо и протянул ему.

Он погрузился в чтение, а я расхаживал по комнате и смотрел в окно, наблюдая, как яхты бороздят залив.

Внезапно он вскрикнул. Я вздрогнул и обернулся. Обхватив голову руками, Пуаро раскачивался взад и вперед, являя собой воплощенное отчаяние.

– О-о! – простонал он. – Но я же был слеп... слеп!

– Что случилось?

– Сложно, я вам говорил? Запутано? Mais non[117]. Простота, сама простота. А я, ничтожество, я ничего, ничего не понял.

– Силы небесные, Пуаро, какой же это свет вас вдруг озарил?

– Стойте... стойте... ни слова больше. Я должен собраться с мыслями. Все перестроить в свете этого поразительного открытия.

Он схватил список вопросов и принялся читать его, бесшумно шевеля губами. Раз или два он энергично кивнул.

Потом он отложил листки, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Я уже начал думать, что он спит.

Но вот он вздохнул и открыл глаза.

– Все так, – сказал он. – Все сошлось. Все эти неувязки, приводившие меня в недоумение. Все, что казалось мне несколько неправдоподобным, теперь встало на свои места.

– Иными словами, вам все известно?

– Почти. Все важное. В некоторых отношениях мои выводы были правильны. Кое в чем смехотворно далеки от истины. Однако теперь все прояснилось. Сегодня я посылаю телеграмму с двумя вопросами... хотя ответ на них я знаю и сейчас. Он здесь! – Пуаро постучал себя по лбу.

– Ну а потом, когда придет ответ? – спросил я с нетерпением.

Он вдруг вскочил.

– Мой друг, вы помните, как мадемуазель Ник говорила, что ей всегда хотелось поставить в Эндхаузе пьесу? Так вот, сегодня в Эндхаузе состоится спектакль. Но режиссером будет Эркюль Пуаро. Для мадемуазель Ник в нем тоже отведена роль. – Внезапно он ухмыльнулся. – Видите ли, это будет пьеса с привидениями. Да, с привидениями. В Эндхаузе никогда еще не бывало привидения. А нынче оно там появится.

Я открыл было рот, но он перебил меня:

– Нет, больше я вам ничего не скажу. Сегодня мы поставим нашу комедию и установим истину. А пока мне надо бежать. Дела... дела...

И он поспешно вышел.

Глава 19

ПУАРО СТАВИТ ПЬЕСУ

Прелюбопытная компания собралась этим вечером в Эндхаузе. Днем я почти не видел Пуаро. Обедал он где-то в городе, а мне оставил записку с просьбой к девяти часам быть в Эндхаузе. Вечерний костюм, добавлял он, не обязателен.

Все это было похоже на довольно нелепый сон.

Как только я пришел, меня ввели в столовую, и, оглядевшись, я сообразил, что здесь находятся все лица, включенные Пуаро в его список, начиная от «А» и кончая «И». Отсутствовал лишь «К», по той основательной причине, что, подобно миссис Харрис[118], такого человека «отродясь-то не бывало».

Здесь была даже миссис Крофт, полулежавшая в каком-то подобии инвалидного кресла. Она улыбнулась мне и кивнула.

– Не ожидали, а? – спросила она весело. – Прямо скажу вам, для меня это большая перемена. Пожалуй, я начну теперь кое-куда выбираться помаленьку. Это все мосье Пуаро придумал. Садитесь тут, капитан Гастингс. Не по душе мне почему-то это дело, да вот мистер Виз очень уж настаивал.

– Мистер Виз? – спросил я с некоторым удивлением.

Чарльз Виз стоял возле камина. Пуаро что-то негромко и серьезно говорил ему.

Я обвел взглядом комнату. Да, здесь собрались все. Впустив меня в дом (я опоздал на минуту или на две), Эллен заняла свое место на стуле возле двери. На другом стуле, напряженно выпрямившись и тяжело сопя, сидел ее супруг. Их сын Альфред крутился около родителей.

Остальные расположились вокруг стола. Фредерика в черном платье, рядом с ней Лазарус, а по другую сторону стола Джордж Челленджер и Крофт. Я сел в сторонке, около миссис Крофт. Но вот, в последний раз кивнув собеседнику, Чарльз Виз занял место во главе стола, а Пуаро скромно уселся около Лазаруса.

По-видимому, режиссер, как величал себя Пуаро, не собирался играть видную роль в своем спектакле. Вести его предстояло Чарльзу Визу, и я с любопытством спрашивал себя, какие же сюрпризы заготовил ему Пуаро.

Молодой адвокат откашлялся и встал. На вид он был такой же, как всегда, бесстрастный, чопорный и сухой.

– Наша сегодняшняя встреча, – заговорил он, – происходит в нарушение всех правил. Однако нас вынуждают к тому особые обстоятельства, при которых произошла смерть моей кузины мисс Бакли. Конечно, будет сделано вскрытие, ибо не приходится сомневаться, что она была отравлена ядом, который ей подсунули. Но это дело полиции, и я не вижу необходимости касаться этих вопросов. Не сомневаюсь, что и полиция предпочтет, чтобы я их не касался.

В обычных случаях волю усопшего объявляют после похорон, однако, идя навстречу настойчивому пожеланию мосье Пуаро, я собираюсь прочесть завещание мисс Бакли до этой печальной церемонии. Точнее, я собираюсь огласить его здесь и сейчас. Вот почему вы все приглашены сюда. Как я только что говорил, обстоятельства чрезвычайны и оправдывают отклонение от прецедента.

Само завещание попало ко мне в руки несколько необычным образом. Хотя оно датировано февралем этого года, я получил его по почте только сегодня утром. Однако оно, бесспорно, написано рукой моей кузины. В этом у меня нет никаких сомнений. И, невзирая на то, что документ составлен не по форме, он должным образом засвидетельствован.

Виз помолчал и снова откашлялся.

Все не сводили глаз с его лица.

Из длинного конверта он вытащил исписанный листок бумаги. Мы увидели, что это обыкновенный почтовый бланк Эндхауза.

– Завещание не велико, – сообщил Виз.

И после приличествующей случаю паузы начал читать:

«Завещание и последняя воля Магдалы Бакли. Настоящим велю оплатить все расходы, связанные с моими похоронами и погребением. Кузена моего Чарльза Виза назначаю своим душеприказчиком. Все, чем я владею в день смерти, завещаю Милдред Крофт в знак благодарности за те ничем неоценимые услуги, которые она оказала моему отцу, Филиппу Бакли.

Подписано: Магдала Бакли.

Свидетели: Эллен Вилсон, Вильям Вилсон».

Я был ошеломлен. Наверное, точно так же были поражены все остальные. Лишь миссис Крофт спокойно и задумчиво кивала головой.

– Все так и есть, – сказала она тихо. – Правда, мне не хотелось особенно болтать... Филипп Бакли жил в Австралии, и если б не я... ну, да ладно, не стоит об этом. Тайна пусть тайной и остается. Хотя она знала – я имею в виду Ник. Наверное, отец ей рассказал. Мы приехали сюда, чтобы взглянуть на это место. Мне всегда было интересно, что же это за Эндхауз, про который нам столько рассказывал Филипп Бакли. И вдруг оказывается, ей, голубушке, про все известно, и она просто не знает, как нас отблагодарить. Сначала она хотела, чтобы мы поселились вместе с ней в доме. Право! Только мы не согласились. Тогда она настояла на том, чтоб мы жили в этом флигеле, но, между прочим, никакой платы с нас не брала, ни пенни. Мы, правда, делали вид, что платим ей, чтоб люди не болтали, да только она все нам возвращала. А теперь еще это! Нет уж, пусть мне не говорят, что нет на свете благодарности! Вот доказательство.

Все были так потрясены, что не могли сказать ни слова. Пуаро взглянул на Виза:

– Вы слышали что-нибудь об этом?

Виз покачал головой:

– Я знал, что Филипп Бакли жил в Австралии. Но я никогда не слышал, чтобы он был замешан в какую-нибудь нехорошую историю.

Он вопросительно посмотрел на миссис Крофт.

Та отрицательно покачала головой.

– Нет, вы не вытянете из меня ни слова. Я раньше ничего не говорила и впредь буду молчать. Эта тайна со мной и умрет.

Виз промолчал. Он лишь постукивал тихонько карандашом по столу.

– Я полагаю, мистер Виз, – заговорил Пуаро, слегка наклоняясь в его сторону, – что как ближайший родственник вы могли бы оспаривать это завещание. Насколько мне известно, на карту поставлено колоссальное состояние, а когда завещание писалось, его еще и в помине не было.

Виз холодно посмотрел на него:

– Завещание абсолютно законно. Я и не подумаю оспаривать завещание моей кузины.

– Вы честный малый, – одобрительно сказала миссис Крофт. – Я позабочусь, чтобы вы не пострадали.

Чарльза передернуло от ее щедрого, но несколько бестактного посула.

– Ну, мать, – заговорил мистер Крофт, и, несмотря на все старание скрыть радость, в голосе его прозвучали ликующие нотки. – Вот сюрприз так уж сюрприз! А мне Ник ничего не говорила.

– Славная девочка, – прошептала миссис Крофт, прикладывая к глазам носовой платок. – Как бы мне хотелось, чтобы она могла видеть нас сейчас. Кто знает, может быть, она и видит.

– Возможно, – согласился Пуаро.

И вдруг его осенило.

– Идея! – Он окинул взглядом комнату. – Мы как раз очень удобно расположились вокруг стола. Давайте проведем спиритический séance[119].

– Séance? – переспросила миссис Крофт. – Но, право... – Она была несколько шокирована.

– Да, да, это будет необыкновенно интересно. Ведь Гастингс превосходный медиум. («К чему это он еще меня припутал?» – подумал я.) Нам представляется редкая возможность получить послание из иного мира! Я чувствую, что обстоятельства благоприятны. Вы тоже чувствуете это, Гастингс?

– Да, – отозвался я, решительно вступая в игру.

– Прекрасно, я так и знал. Ну, быстро, свет.

Он проворно вскочил и погасил лампы. Это было так неожиданно, что если бы кто-нибудь и захотел протестовать, то просто не успел бы. К тому же никто из присутствующих, по-моему, еще не оправился от изумления, вызванного завещанием.

В комнате было не совсем темно. Вечер был теплым, окна оставили открытыми, шторы не задернули. И в комнату просачивался слабый свет. Через минуту или две я начал различать смутные очертания мебели. Я не имел ни малейшего понятия, что мне полагается делать, и от души клял Пуаро за то, что он вовремя не дал мне инструкций.

На всякий случай я закрыл глаза и шумно задышал.

Вскоре Пуаро встал и на цыпочках приблизился к моему стулу. Вернувшись на место, он прошептал:

– О да, он уже в трансе. Скоро начнется.

Когда сидишь в темноте да еще ждешь чего-то, тебя невольно охватывает невыносимое предчувствие беды. У меня, конечно, просто разыгрались нервы, как, впрочем, и у всех остальных. Но я-то хоть догадывался о том, что должно произойти, мне заранее было известно самое главное, о чем другие и не подозревали.

И все же у меня екнуло сердце, когда я увидел, что дверь в гостиную начала тихо отворяться. Она открывалась совершенно бесшумно, ее, как видно, смазали, и это производило жуткое впечатление. Вот она медленно распахнулась, прошла минута, другая. Нам показалось, что в открытую дверь ворвался порыв холодного ветра. Наверно, это был просто сквозняк или потянуло ветерком из распахнутых окон, но мы ощутили тот леденящий холод, о котором обязательно упоминается во всех рассказах о привидениях.

И вдруг все мы увидели призрак. В дверях белела смутная неясная фигура. Ник Бакли!..

Она двинулась к нам так медленно и бесшумно, словно легко плыла по воздуху, и от этого в самом деле казалась потусторонним существом.

Тут я понял, какой большой актрисы лишился мир. Когда-то ей хотелось поставить в Эндхаузе спектакль и сыграть в нем главную роль. Сейчас она играла эту роль, и я видел, что она упивается ею. Она играла вдохновенно.

Ник подплывала к нам все ближе, и вдруг тишина разорвалась.

Из инвалидного кресла подле меня раздался сдавленный крик. Мистер Крофт издал какой-то звук, напоминавший бульканье. Челленджер испуганно выругался. Виз, как мне показалось, отодвинулся на своем стуле, а Лазарус, напротив, подался вперед. И лишь Фредерика была безмолвна и неподвижна.

И вдруг нас полоснул пронзительный вопль. Это кричала вскочившая со стула Эллен.

– Это она! Это она к нам воротилась. Она идет! Убитые, они всегда приходят. Это она! Это она!

Щелкнул выключатель, зажегся свет.

Пуаро смотрел на нас, улыбаясь, как цирковой артист после удачно исполненного номера. А посредине комнаты стояла Ник, закутанная в белое покрывало.

Первой пришла в себя Фредерика. Она нерешительно протянула руку и дотронулась до подруги.

– Ник, ты... живая!

Она сказала это чуть ли не шепотом.

Ник засмеялась и шагнула вперед.

– О да, – ответила она. – Вполне живая. Я очень благодарна вам за то, что вы сделали для моего отца, миссис Крофт. Только боюсь, что вы пока не сможете воспользоваться преимуществами этого завещания.

– О господи, – шептала миссис Крофт, корчась в своем инвалидном кресле. – Господи! Забери меня отсюда, Берт. Увези меня. Я просто пошутила, дорогая... я пошутила, вот и все. Честное слово.

– Странные шутки, – сказала Ник.

Дверь снова отворилась, и кто-то вошел так тихо, что я даже не услышал его шагов. К моему удивлению, это оказался Джепп. Он мельком кивнул Пуаро, словно отвечая на какой-то вопрос, потом вдруг просиял и шагнул к инвалидному креслу.

– Хелло-ло-ло! – воскликнул он. – Кого я вижу! Старая знакомая! Милли Мертон собственной персоной. И снова за свое, моя дорогуша?

Не обращая внимания на протестующие вопли миссис Крофт, он повернулся к нам и начал объяснять:

– По части подлогов она не знает себе равных, Милли Мертон. Мы слышали, что, когда они смывались в последний раз, их машина попала в аварию. И что же? Милли снова за свое. Спину сломала, а все не оставляет своих фокусов. Артистка, настоящая артистка.

– Так это завещание поддельное? – воскликнул изумленный Виз.

– А как по-вашему? – презрительно сказала Ник. – Неужели вы думаете, что я написала такое дурацкое завещание? Вам я оставила Эндхауз, Чарльз, остальное Фредерике.

При этих словах она перекрестилась, шагнула к подруге, и тут... Да, как раз в это мгновение все и произошло. Над подоконником полыхнул огонь, просвистела пуля, затем послышался еще один выстрел, раздался стон, и за окном что-то упало. В следующую секунду мы увидели, что Фредерика стоит посреди комнаты, а по ее руке стекает тоненькая струйка крови.

Глава 20

«К»

Все это произошло так внезапно, что в первую минуту ни один из нас не мог сообразить, что случилось. Потом Пуаро яростно вскрикнул и бросился к дверям. За ним устремился Челленджер. Вскоре они вернулись, неся на руках безжизненное тело какого-то мужчины. Когда его осторожно опустили в большое кожаное кресло и я увидел его лицо, я невольно вскрикнул:

– Лицо... лицо в окне!

Это был тот самый человек, который накануне вечером заглядывал к нам в комнату. Я сразу узнал его. И понял, что Пуаро был прав, когда назвал преувеличением мои слова о якобы «нечеловеческом» лице.

И все же было в нем нечто такое, что подтверждало мое впечатление. Это было лицо конченого человека, человека, отвергнувшего все человеческое.

Бледное, безвольное, порочное, оно казалось застывшей маской, давно лишенной одухотворенности живого лица. По его щеке ползла струйка крови. Фредерика медленно направилась к креслу.

– Вы ранены, мадам? – спросил Пуаро, становясь между ней и незнакомцем.

Она покачала головой:

– Пустяки, плечо поцарапано.

Мягко отстранив Пуаро, она наклонилась над креслом.

Незнакомец открыл глаза и встретился с ее взглядом.

– Ну, в этот раз я, кажется, добрался до тебя, – глухо и злобно прохрипел он. И вдруг заговорил жалобно, словно ребенок: – Ах, Фредди, я ведь не хотел. Я не хотел. Ты всегда со мной по-хорошему...

– Не надо, будет...

Она опустилась на колени.

– Я не хотел...

Он уронил голову и не договорил.

Фредерика взглянула на Пуаро.

– Да, мадам, он мертв, – мягко проговорил мой друг.

Тогда она медленно встала и, продолжая глядеть на умершего, с состраданием коснулась рукой его лба. Потом вздохнула и повернулась к нам.

– Это был мой муж, – сказала она тихо.

– «К», – прошептал я.

Пуаро услышал мой шепот и кивнул.

– Да, я все время чувствовал, что здесь есть «К», – заметил он вполголоса. – Вы помните, я с самого начала говорил.

– Это был мой муж, – повторила Фредерика.

В ее голосе звучала смертельная усталость. Она опустилась в кресло, которое принес ей Лазарус.

– Теперь, пожалуй, я могу все рассказать, – проговорила она. – Это был... совершенно опустившийся человек. Наркоман. Он и меня приучил к наркотикам. С того самого дня, как я ушла от него, я что есть сил стараюсь вытравить из себя это. И кажется... теперь почти излечилась. Но это было трудно. Нечеловечески трудно. Вы и представить не можете как! А он не оставлял меня в покое. Откуда-то появлялся, требовал денег, грозил. Он как бы шантажировал меня. Если я не давала денег, он говорил, что застрелится. Он вечно угрожал мне этим. А потом начал грозить, что убьет меня. Он был способен на что угодно. Невменяемый... безумный...

Мне кажется, что это он застрелил Мэгги Бакли, – продолжала Фредерика. – Он, конечно, не собирался ее убивать. Наверное, он принял ее за меня. Мне, очевидно, не следовало молчать. Но ведь, в конце концов, все это были лишь догадки. И потом эти странные случаи с Ник... я решила, что, пожалуй, ошиблась. Мало ли кто мог оказаться виновником. Но вот однажды на столе у мосье Пуаро я вдруг увидела обрывок бумаги, исписанный рукой моего мужа. Это был кусочек письма, которое я недавно получила. Тогда я поняла, что мосье Пуаро напал на след. С этого дня мне оставалось только ждать.

Но я до сих пор не понимаю, что получилось с конфетами. Ему незачем было покушаться на Ник. Да я и не пойму, как бы ему это удалось. Тут какая-то загадка.

Она закрыла лицо руками, потом уронила их и с трогательной простотой добавила:

– Вот и все.

Глава 21

НА СЦЕНЕ «Л»

К ней быстрыми шагами подошел Лазарус.

– Милая... Милая моя... – пробормотал он.

Пуаро отступил к буфету, налил в стакан вина и подал Фредерике. Она выпила и, улыбаясь, вернула ему стакан.

– Теперь все в порядке, – сказала она. – Так что же... что же мы станем делать?

Она посмотрела на Джеппа, однако инспектор лишь покачал головой:

– Я в отпуске, миссис Райс. Оказываю услугу старому приятелю, и только. А этим делом ведает местная полиция.

Она взглянула на Пуаро:

– А местной полицией ведает мосье Пуаро?

– О, quelle idée, Madame![120] Я только скромный консультант.

– Мосье Пуаро, – сказала Ник, – нельзя ли просто замять это дело?

– Вы этого хотите, мадемуазель?

– Да, хочу. Если на то пошло, эта история касается главным образом меня. А на меня теперь уже не будет покушений.

– Вы правы. На вас больше не будет покушений.

– Вы думаете о Мэгги? Но, мосье Пуаро, ее ведь не вернуть. А если вы предадите все это огласке, то лишь заставите безмерно страдать Фредерику, а она этого не заслужила.

– Вы говорите, она этого не заслужила?

– Ох, ну конечно! Я же вам с самого начала говорила, что ее муж мерзавец. Сегодня вы убедились, каков он. Но он ведь умер. Так и кончим на этом. Пусть полицейские ищут убийцу Мэгги. Они его не найдут, и дело с концом.

– Итак, замять эту историю. Я верно понял вас, мадемуазель?

– О да, пожалуйста! Ну согласитесь, пожалуйста, ради бога, согласитесь, милый мосье Пуаро.

Пуаро медленно обвел нас глазами.

– Ну, что вы все скажете?

– Согласен, – сказал я твердо, встретив его взгляд.

– Я тоже, – проговорил Лазарус.

– Лучше и не придумаешь, – одобрил Челленджер.

– Забудем все, что здесь сегодня было. – Это весьма решительное заявление исходило от Крофта.

– Еще бы! Вам только этого и надо, – с усмешкой заметил Джепп.

– Не гневайтесь на меня, милочка, – процедила Милдред, обращаясь к Ник.

Та бросила на нее презрительный взгляд.

– Эллен?

– Мы с Вильямом словечка никому не скажем, сэр. Лишнее болтать – только делу вредить.

– А вы, мосье Виз?

– Такую историю замять невозможно, – сказал Чарльз Виз. – Все эти факты следует сообщить в надлежащую инстанцию.

– Чарльз! – выкрикнула Ник.

– Мне очень жаль, дорогая. Но я смотрю на это дело с точки зрения закона.

Пуаро вдруг рассмеялся:

– Итак, семеро против одного. Наш славный Джепп соблюдает нейтралитет.

– Я в отпуске, – заявил Джепп с ухмылкой. – Я не в счет.

– Семеро против одного. Один только мосье Виз становится... на сторону закона и порядка! А знаете, мосье Виз, вы человек с характером!

Виз пожал плечами:

– Ситуация предельно ясная. Это единственный путь.

– О да, вы честный человек. Eh bien, я примыкаю к меньшинству. Я тоже за правду.

– Мосье Пуаро! – воскликнула Ник.

– Мадемуазель, вы сами втянули меня в это дело. Я занимаюсь им по вашему желанию. Теперь уже вы не заставите меня молчать.

Он угрожающе поднял указательный палец – хорошо знакомый мне жест.

– Садитесь все, я расскажу вам правду.

Повинуясь его властному тону, мы молча сели, выжидательно взирая на него.

– Écoutez! Вот у меня здесь список – список лиц, как-либо связанных с преступлением. Я обозначил их буквами – последняя буква «К». Эта буква символизировала некое неизвестное нам лицо. «К» – это незнакомец, причастный к преступлению через одного из известных нам лиц. До нынешнего вечера я не знал, кто такой «К», но был уверен, что он существует. События этого вечера доказали мою правоту.

Однако вчера я вдруг понял, что допустил серьезную ошибку. Я сделал одно упущение. И я добавил новую букву к списку. Букву «Л».

– Еще один неизвестный? – не без иронии спросил Виз.

– Не совсем так. Буквой «К» я обозначил неизвестную нам особу. Если бы появился еще один незнакомец, он просто стал бы вторым «К». Иное дело «Л». «Л» – это человек, который с самого начала должен был попасть в мой список, но не попал туда по недосмотру.

Он наклонился к Фредерике:

– Вы можете не беспокоиться, мадам. Ваш муж не повинен в преступлении. Мадемуазель Мэгги была убита «Л».

Пуаро кивнул Джеппу. Тот выступил вперед и заговорил таким тоном, каким, наверно, некогда давал показания в суде:

– Действуя согласно полученной информации, я в начале вечера занял указанный мне пост, для чего тайно проник в дом при содействии мосье Пуаро. Я спрятался за портьерой в гостиной. Когда все собрались в этой комнате, в гостиную вошла некая молодая дама и включила свет. Она направилась к камину и открыла маленькую нишу, находившуюся за панельной обшивкой, которая, как выяснилось, приводилась в движение посредством пружины. Из этой ниши она извлекла револьвер и, держа его в руке, вышла из комнаты. Я последовал за ней и, слегка приоткрыв дверь, наблюдал за ее дальнейшими действиями. В прихожей находились пальто и накидки, оставленные только что пришедшими гостями. Молодая дама тщательно вытерла револьвер платком и опустила его в карман серой накидки, являющейся собственностью миссис Райс...

– Ложь! Все до последнего слова ложь.

Это кричала Ник.

Пуаро указал на нее рукой.

– Voilà! – сказал он. – Вот кто был «Л»! Это мадемуазель Ник застрелила свою кузину Мэгги Бакли.

– Вы что, с ума сошли? – крикнула Ник. – Зачем мне было убивать Мэгги?

– Чтобы унаследовать деньги, оставленные ей Майклом Сетоном! Ее тоже звали Магдала Бакли, и с ней-то он и был помолвлен, а не с вами.

– Вы... вы...

Ее всю трясло, она была не в силах говорить. Пуаро повернулся к Джеппу.

– Вы позвонили в полицию?

– Да, полицейские уже ждут в прихожей. У них есть ордер на арест.

– Да вы тут все сошли с ума! – высокомерно воскликнула Ник. Она кинулась к Фредерике.

– Фредди, дай мне свои часы... на память, ладно?

Фредерика медленно отстегнула часики, украшенные драгоценными камнями, и отдала их Ник.

– Спасибо. Ну а теперь... пожалуй, пора кончать с этой нелепейшей комедией.

– Замысел которой принадлежит вам, и постановка также осуществлена вами. Только вам не следовало приглашать на главную роль Эркюля Пуаро. Это была ваша ошибка, мадемуазель, весьма серьезная ошибка.

Глава 22

КОНЕЦ ИСТОРИИ

– Вы ждете объяснений?

До чего же мне были знакомы и эта удовлетворенная улыбка, и напускное смирение.

Мы перешли в гостиную. Теперь нас было меньше. Слуги тактично удалились, а Крофтов попросили проследовать в полицию. Остались Фредерика, Лазарус, Челленджер, Виз и я.

– Eh bien, – начал Пуаро. – Признаюсь, я был одурачен, целиком и полностью одурачен. Как метко говорит ваша пословица, малютка Ник вертела мною как хотела. Ах, мадам, как правы были вы, когда сказали, что ваша подруга умная маленькая лгунья! Ах, как вы были правы!

– Ник всегда лгала, – сдержанно отозвалась Фредерика. – Поэтому я и не верила рассказам о ее чудесных спасениях.

– А я... я – слабоумный! – ей поверил!

– А разве в самом деле ничего такого не было? – спросил я. Должен сознаться, что в голове у меня царил полный сумбур.

– Все ее «случаи» были подстроены – умнейший ход! – чтобы создать нужное впечатление.

– Какое же?

– Что ее жизнь в опасности. Но я забегаю вперед. А всю эту историю, воссозданную мною постепенно и по кусочкам, лучше рассказывать сначала. Итак, живет на свете девушка по имени Ник Бакли, молодая и красивая, не слишком щепетильная и одержимая фанатической привязанностью к своему дому.

Виз кивнул:

– Я же вам говорил.

– И были правы. Мадемуазель Ник любила Эндхауз. Но у нее не было денег. Дом заложен. Ей нужны деньги, ей до зарезу нужны деньги, и она никак не может их достать. В Ле-Туке она знакомится с молодым Сетоном, и он увлекается ею. Она знает, что он почти наверняка унаследует имущество своего дяди, а дядюшка – миллионер. Ну, думает она, взошла моя звезда. Но его увлечение не серьезно. Ему с ней весело, и только. Они встречаются в Скарборо, он катает ее в своем самолете, вдруг... все рушится. Он знакомится с Мэгги и влюбляется в нее с первого взгляда.

Мадемуазель Ник потрясена. Ей предпочли – и кого? – кузину Мэгги, которую она даже хорошенькой не считала! Но молодой Сетон смотрит на Мэгги совсем другими глазами. Для него она единственная на свете. Происходит тайная помолвка. О ней знает, должен знать, только один человек. И этот человек – мадемуазель Ник. Бедняжка Мэгги счастлива, что хоть кому-то может открыться. Она, конечно же, читает кузине отрывки из писем жениха. Таким образом мадемуазель узнает о завещании. Это пока что проходит мимо ее внимания. Но застревает в памяти.

И вдруг скоропостижно умирает сэр Мэттью Сетон, и сразу же вслед за тем возникают слухи об исчезновении Майкла Сетона. И в голове нашей молодой леди созревает чудовищный план. Сетону неизвестно, что ее тоже зовут Магдала. Он знает ее только как Ник. Можно не сомневаться, что завещание его предельно неофициально – там названо имя, и все. Но ведь в глазах света Сетон ее приятель! Его имя связывают именно с ней. И если она объявит, что они были помолвлены, это ни в ком не вызовет удивления. Но для того, чтобы ей это удалось, необходимо устранить Мэгги.

Времени у нее в обрез. Она уславливается с Мэгги, что та погостит у нее несколько дней. Затем устраивает свои «несчастные случаи». Перерезает шнур от картины. Приводит в негодность тормоза. Что касается валуна, то он, возможно, свалился сам по себе, а она лишь добавила от себя, что находилась в это время на дорожке.

И тут... ей попадается в газете мое имя. Я же говорил вам, Гастингс, Эркюля Пуаро знают все. И у нее хватает наглости сделать меня своим сообщником. Она простреливает шляпку, и пуля падает у моих ног. Восхитительная комедия. И я клюю на эту наживку! Я верю, что ей грозит опасность! Bon! Таким образом она заручается поддержкой очень ценного свидетеля. Я играю ей на руку, предложив вызвать к себе подругу. Воспользовавшись этим, она телеграфирует Мэгги, чтобы та приехала днем раньше.

Как ей легко осуществить свой план! Оставив нас за обеденным столом и узнав по радио, что смерть Сетона установлена, она начинает действовать. У нее достаточно времени, чтобы взять письма Сетона к Мэгги, просмотреть их и отобрать те, что отвечают ее цели. Затем она прячет их в своей комнате. Ну а позже она и Мэгги оставляют нас любоваться фейерверком и идут в дом. Ник дает кузине свою шаль. Потом она тихонько подкрадывается к ней и стреляет, сразу же бросается в дом и прячет револьвер в тайнике, о котором, как она думает, никто не знает. Потом бежит на второй этаж и ждет там, пока не раздаются голоса. Тело найдено. Теперь ее выход.

Она бросается вниз и выбегает из дверей.

Ах, как она сыграла эту роль! Неповторимо! Да, что и говорить, спектакль был хоть куда. Горничная Эллен сказала, что в Эндхаузе есть что-то зловещее. Я склонен с нею согласиться. Именно он вдохновил мадемуазель Ник.

– Но что же вышло с этими конфетами? – спросила Фредерика. – Я до сих пор не понимаю, как все это получилось.

– Конфеты были частью все того же плана. Ведь если после смерти Мэгги не прекращаются попытки убить Ник, это со всей определенностью доказывает, что Мэгги была убита по ошибке. Выждав нужное время, она звонит мадам Райс и просит принести ей коробку шоколадных конфет.

– Так это все-таки она звонила?

– В том-то и дело! Самое простое объяснение чаще всего и бывает самым верным! N'est-ce pas? Она немного изменила голос, и дело сделано, сомнение посеяно. Теперь, когда вас спросят, с кем вы говорили, вы уже не сможете ответить с полной уверенностью. Затем приходит коробка, и все опять же очень просто. Она начиняет три конфеты кокаином – кокаин она незаметно пронесла с собой в больницу, – съедает одну конфету и заболевает... впрочем, не так уж сильно. Она отлично знает, сколько надо принять кокаина и как преувеличить симптомы отравления.

А тут еще карточка – моя карточка! О! Sapristi![121] Какая дерзость! Взять мою собственную карточку, ту самую, что я прислал с цветами. Просто, не так ли? Но поди угадай...

Мы помолчали, потом Фредерика спросила:

– Зачем она положила револьвер в карман моей накидки?

– Я так и думал, что вы об этом спросите, мадам. Скажите, вам никогда не приходило в голову, что с некоторых пор мадемуазель Ник чувствует к вам неприязнь? Вам не казалось иногда, что она, может быть, вас ненавидит?

– Трудно сказать, – в раздумье проговорила Фредерика. – В наших отношениях не было искренности. Когда-то она, правда, любила меня.

– А что, мосье Лазарус, – вы сами понимаете, сейчас не время для ложной скромности, – между вами и мадемуазель Ник были какие-нибудь отношения?

– Да нет, – ответил Лазарус, качая головой. – Одно время я ею немного увлекался. Потом остыл, сам не знаю почему.

– Вот, вот, – проговорил Пуаро, глубокомысленно качая головой. – В этом была ее трагедия. Ею увлекались... и остывали. Вместо того чтобы влюбиться в нее еще сильней, вы полюбили ее подругу. И тогда она возненавидела мадам за то, что у нее есть опора – богатый поклонник. Зимой, когда она писала завещание, она хорошо относилась к подруге. Но позже все переменилось.

Теперь она вспомнила об этом завещании. Она ведь не знала, что Крофты его перехватили, что оно не дошло до места назначения. У мадам – во всяком случае, в глазах света – появилась причина желать ее смерти. Поэтому мадемуазель Ник и позвонила мадам, попросив ее купить шоколадные конфеты. Сегодня вечером здесь было бы оглашено завещание, где основной наследницей названа мадам... а чуть попозже в кармане у нее нашли бы револьвер, тот самый, из которого была убита Мэгги Бакли. А если б его нашла сама мадам, она могла очернить себя, сделав попытку от него избавиться.

– Как она, должно быть, ненавидела меня! – прошептала Фредерика.

– Да, мадам. Вы обладали тем, что ей было не дано: даром завоевать и сохранить любовь.

– Я, очевидно, глуп, – вмешался Челленджер, – но до меня все еще не доходит, что вышло с завещанием?

– Вот как? Ну что же, сейчас я объясню, хотя это уже совсем другая и, кстати, очень несложная история. Крофты скрываются от полиции. Мадемуазель Ник предстоит операция. У нее нет завещания. Крофты решают рискнуть. Они убеждают ее написать завещание и обещают отправить его по почте. Теперь, если с мадемуазель что-то случится... если она умрет... они заменят ее завещание мастерски сделанной фальшивкой, в которой будет сказано, что мадемуазель отказывает все свое имущество миссис Крофт, и будет ссылка на Австралию и на Филиппа Бакли, который, как известно Крофтам, бывал в этой стране.

Но операция проходит благополучно, и фальшивка оказывается бесполезной. Во всяком случае, на время. Затем начинаются покушения на жизнь мадемуазель. Крофты снова навостряют уши. Наконец я объявляю, что мадемуазель умерла. Соблазн слишком велик. Крофты немедля отсылают мистеру Визу поддельное завещание. К слову сказать, они, конечно, считали ее много богаче, чем она есть на самом деле. Им ведь было неизвестно, что дом заложен.

– Больше всего мне хотелось бы узнать, мосье Пуаро, – сказал Лазарус, – как вам удалось догадаться? Когда у вас появились первые подозрения?

– Увы, стыдно сказать. Поздно... слишком поздно. Правда, меня и раньше кое-что смущало. Кое-что вызывало сомнения. И прежде всего постоянные несоответствия между тем, что говорила мадемуазель Ник, и тем, что говорили остальные. К несчастью, я каждый раз верил ей.

Но наступила минута, когда я прозрел. Мадемуазель Ник допустила ошибку. Она переиграла. Когда я посоветовал ей пригласить к себе подругу, она обещала сделать это и скрыла от меня, что мадемуазель Мэгги уже приглашена. Ей показалось, что так все будет выглядеть естественнее, но она ошиблась.

Дело в том, что сразу после приезда в Эндхауз Мэгги Бакли написала домой письмо, а в письме этом была одна невинная фраза, которая меня озадачила. «...Не понимаю, зачем она прислала мне такую телеграмму. По-моему, ничего бы не случилось, если б я приехала во вторник». Что значило это упоминание о вторнике? Оно могло значить только одно. Мэгги и так, без всякой телеграммы, собралась приехать сюда во вторник. Но в таком случае мадемуазель Ник мне солгала или скрыла от меня правду.

Тут я впервые за все время посмотрел на нее с другой точки зрения. Я взглянул на все ее утверждения критически. Вместо того чтобы принять их на веру, я сказал себе: «А что, если это ложь?» Я вспомнил все несоответствия и подумал: «А что, если каждый раз лгала именно мадемуазель Ник, а не другие?»

Я сказал себе: «Будем рассуждать проще. Посмотрим, что действительно случилось? Каковы бесспорные факты?» И увидел, что бесспорным является только один факт – убийство Мэгги Бакли. И больше ничего! Но кто же мог желать смерти Мэгги Бакли?

И тогда я подумал еще об одном: мне вспомнились досужие размышления Гастингса, в которые он пустился за несколько минут до этого. Он говорил, что от имени Маргарет есть много уменьшительных: Мэгги, Марго и т.д. И у меня вдруг мелькнула мысль: интересно, а как же полное имя мадемуазель Мэгги?

В следующую минуту разом я понял все! Предположим, что ее тоже зовут Магдала. Это фамильное имя, так говорила мне мадемуазель Ник. Стало быть, существуют две Магдалы Бакли. Допустим...

Я перебрал в уме письма Майкла Сетона. Ну что ж, ничего невозможного. Там есть упоминание о Скарборо – так ведь и Мэгги была в Скарборо вместе с Ник. Об этом говорила ее мать.

Кроме того, становилось понятным одно обстоятельство, которое прежде смущало меня. Почему так мало писем? Если уж девушка хранит письма возлюбленного, она хранит их все. Почему она отобрала именно эти? Есть ли в них что-то особенное?

И я вспомнил, что в них ни разу не названо ее имя. Они начинаются по-разному, но всегда с какого-нибудь ласкового обращения.

В них была и еще одна деталь, которую я должен был заметить сразу, так как она буквально лезла в глаза.

– Какая же?

– А вот какая. Двадцать седьмого февраля мадемуазель Ник делали операцию. Одно из писем Майкла Сетона датировано вторым марта, и там нет ни слова о том, что он встревожен ее болезнью, что он вообще чем-то встревожен. Мне давно следовало понять, что письма были адресованы совершенно другому лицу.

Тогда я просмотрел список своих вопросов. Но на этот раз я рассмотрел их совсем с другой точки зрения.

И за очень немногими исключениями ответы оказались ясными и убедительными. Я ответил и еще на один вопрос, который возник у меня раньше. Зачем мадемуазель Ник купила себе черное платье? Ответ на него мог быть только один – она хотела быть одетой так же, как кузина, дабы красная шаль окончательно довершила их сходство. Такое объяснение правдоподобно и убедительно, а всякое другое – нет. Ибо никакая девушка не станет покупать себе траур, не убедившись в смерти возлюбленного. Это противоестественно.

После этого я поставил собственный спектакль. И случилось то, на что я рассчитывал! Ник Бакли с невероятной горячностью отрицала существование тайника. Она заявила, что в доме его нет. Но если бы тайник существовал – а у Эллен, по-моему, не было никаких причин его выдумывать, – Ник обязательно должна была знать о нем. К тому же почему она так горячилась? Не потому ли, что спрятала в тайнике револьвер с намерением кому-нибудь его подбросить и таким образом обвинить этого человека?

Я дал ей понять, что подозрение падает на мадам. Именно это и отвечало ее расчетам. Как я предвидел, она не удержалась от искушения добавить к остальным еще одно, решающее доказательство. К тому же так было безопаснее и для нее самой. Ведь Эллен в любой момент могла найти тайник и спрятанный в нем револьвер.

Мы все собрались в столовой. Мадемуазель Ник в гостиной одна, ждет своего выхода. Ей кажется, что наступила минута, когда она без всякого риска может взять револьвер из тайника и положить его в карман накидки, принадлежащей мадам. Но на этот раз она наконец просчиталась...

Фредерика вздрогнула.

– Нет, все-таки я не жалею, что дала ей часы, – сказала она.

– И правильно, мадам.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Вы и об этом знаете?

– А как же Эллен? – вмешался я. – Знала она о чем-нибудь или хотя бы догадывалась?

– Ни о чем. Мы с нею беседовали. Она решила остаться в тот вечер дома, так как, по ее собственным словам, почувствовала что-то неладное. По-видимому, Ник слишком усердно уговаривала ее пойти поглядеть фейерверк. Эллен догадывалась о неприязни, которую Ник питала к мадам. Эллен сама говорила мне, что она «нутром чуяла недоброе». Правда, она думала, что несчастье случится с мадам. Уж кому-кому, а ей-то отлично был известен нрав ее хозяйки, этой «шалой девчонки», как она выразилась.

– Ну что ж, – тихо сказала Фредерика. – Пусть будет так. Шалая девчонка. Такой она для нас и останется... во всяком случае, для меня.

Пуаро взял ее руку и бережно поднес к губам.

Чарльз Виз резко выпрямился на стуле.

– Неприятная, крайне неприятная история, – заметил он вполголоса. – Придется, наверное, позаботиться о защитнике.

– Мне кажется, в этом не будет необходимости, – тихо ответил Пуаро. – Если, конечно, я не ошибся в своих предположениях.

Он неожиданно повернулся к Челленджеру.

– Ведь вы именно там прячете свой товар, в дамских часиках, верно?

– Я... я... – запинаясь, пробормотал моряк. Он совершенно растерялся.

– Только не старайтесь меня одурачить, разыгрывая рубаху-парня. Если вы провели Гастингса, то со мной это вам не удастся. Между прочим, это дело – я имею в виду торговлю наркотиками, – оно действительно оказалось прибыльным для вас и вашего дядюшки с Харли-стрит?

– Мосье Пуаро! – Челленджер встал.

Мой друг безмятежно взирал на него снизу вверх.

– Ведь вы и есть тот услужливый «приятель». Отрицайте это, если вам угодно. Но вот вам мой совет: если вы не хотите иметь дело с полицией, вам лучше исчезнуть.

И, к моему глубочайшему изумлению, Челленджер так и сделал. Его как ветром сдуло. Разинув рот, я глядел ему вслед.

Пуаро рассмеялся:

– Я говорил вам, mon ami. Ваш инстинкт всегда вас подводит. C'est épatant[122].

– Так кокаин... его прятали в часах?.. – начал я.

– Конечно же. Поэтому-то мадемуазель Ник и удалось так легко пронести его в больницу. А так как свой запас она израсходовала на конфеты, то она попросила у мадам ее часики с нетронутой порцией.

– Вы хотите сказать, что она не может без него обойтись?

– Нет, нет, она не наркоманка. Так, иногда, забавы ради. Однако на этот раз у нее была другая цель. На этот раз доза будет вполне достаточной.

У меня перехватило дыхание.

– Неужели?..

– Да, для нее это лучший выход. Лучше уж это, чем веревка палача. Но тсс! Не надо говорить об этом при мосье Визе, ибо для него законность и порядок превыше всего. Формально я ничего не знаю. Я могу только догадываться, что там находится, в этих часиках.

– Ваши догадки всегда правильны, мосье Пуаро, – сказала Фредерика.

– Мне пора, – проговорил Чарльз Виз и вышел. На лице его застыло выражение холодного неодобрения.

Пуаро взглянул на Фредерику, потом на Лазаруса.

– Значит, вы собираетесь пожениться, э?

– И как можно скорее.

– Поверьте мне, мосье Пуаро, – заговорила Фредерика, – я вовсе не такая кокаинистка, как вы считаете. Я уже свела свою порцию до крошечной дозы. А сейчас, когда меня ждет счастье, я смогу, наверное, и вовсе обойтись без часов.

– Надеюсь, что вы будете счастливы, мадам, – мягко сказал Пуаро. – Вам пришлось многое пережить. Но, несмотря ни на что, вы добры и отзывчивы.

– Я постараюсь, чтобы Фредерике было хорошо, – сказал Лазарус. – Дела у меня далеко не блестящи, но я надеюсь выкарабкаться. А нет – Фредерика согласна и на бедность... вдвоем со мной.

Фредерика улыбнулась и кивнула.

– Однако уже поздно, – сказал Пуаро, взглянув на часы.

Мы встали.

– Странный вечер провели мы с вами в этом странном доме, – продолжал Пуаро. – Эллен была права, когда назвала его «недобрый дом».

Он посмотрел на портрет старого сэра Николаса. Потом вдруг взял Лазаруса за руку и отвел в сторону.

– Прошу прощения, – сказал он. – Из всех моих вопросов один все же остался без ответа. Скажите, почему вы предложили за картину пятьдесят фунтов? Я был бы очень рад это узнать, потому что, понимаете... приятно, когда выяснено все до конца.

Некоторое время Лазарус смотрел на моего друга, сохраняя бесстрастное выражение на лице. Потом улыбнулся.

– Видите ли, мосье Пуаро, – сказал он. – Я делец.

– Именно так.

– Картина стоит двадцать фунтов, и ни пенни больше. Я знал, что, если предложу Ник пятьдесят, она тут же заподозрит, что я даю ей слишком мало, и позовет оценщика. Тот, конечно, скажет, что я предложил намного больше, чем она стоит. В следующий раз, когда я снова предложу ей продать мне какую-нибудь картину, она уже не станет меня проверять.

– Ну и?..

– Картина, которая висит на противоположной стене, стоит не меньше пяти тысяч фунтов, – сухо ответил Лазарус.

– О! – Пуаро с облегчением вздохнул. – Ну теперь я знаю все, – сказал он радостно.

СМЕРТЬ ЛОРДА ЭДЖВЕРА

Посвящается доктору и

миссис Кэмпбелл Томпсон

Глава 1

В ТЕАТРЕ

У людей короткая память. Сейчас уже кажется, что убийство Джорджа Альфреда Сент-Винсент Марша, четвертого барона Эджвера, столь ужаснувшее и взволновавшее общество, произошло давным-давно. Его сменили новые сенсации.

Имя моего друга Эркюля Пуаро никогда не упоминалось публично в связи с этим делом. Должен сказать, что такова была его воля. Он предпочел остаться в тени. Лавры пожинали другие, и это его вполне устраивало. Более того, сам Пуаро был почему-то совершенно убежден в том, что дело это раскрыл не он. Мой друг и сегодня утверждает, что на путь истинный его направила случайно услышанная им фраза, которую произнес на улице какой-то прохожий.

Тем не менее разгадкой тайны мы обязаны гению Эркюля Пуаро. Если бы не он, вряд ли истинный убийца был бы найден.

Именно поэтому я считаю, что пришло время черным по белому изложить все, что мне известно. Я досконально знаю все детали дела, а кроме того, меня – не стану скрывать – просила рассказать о нем одна прелестная дама.

Я часто вспоминаю тот день, когда мы собрались в безупречно убранной гостиной Пуаро и мой маленький друг, меряя шагами одну и ту же полоску на ковре, наповал сразил нас неопровержимыми доказательствами. Как и Пуаро, я начну свое повествование с театрального представления, которое видел в Лондоне в июне прошлого года.

Весь город был тогда без ума от Карлотты Адамс. Годом раньше она дала несколько выступлений, которые принесли ей огромный успех. Теперь же у нее был трехнедельный ангажемент, и мы присутствовали на предпоследнем выступлении.

Карлотта Адамс, уроженка Америки, обладала изумительным талантом разыгрывать смешные сценки, не пользуясь косметикой, не прибегая к помощи партнеров и без декораций. Она с одинаковой легкостью говорила на любом языке (или заставляла вас так думать). Скетч «Вечер в заграничном отеле» был уморительным. На сцене один за другим появлялись американские туристы, немецкие туристы, английские семьи среднего достатка, дамы сомнительной репутации, обнищавшие русские аристократы, томные и учтивые официанты.

Грустные скетчи сменялись веселыми, и наоборот. На чешку, умирающую в больнице, невозможно было смотреть без комка в горле. Минутой позже вы до слез хохотали над тем, как зубной врач манипулирует над своей жертвой, дружески с ней беседуя.

Заканчивалась программа номером, который Карлотта Адамс назвала «Имитации».

В нем снова проявился ее недюжинный ум. Черты ее лица, совершенно лишенного косметики, как бы растворялись, и перед зрителями вдруг возникало лицо известного политика, или знаменитой актрисы, или светской красавицы. Каждый ее персонаж произносил небольшой монолог, и эти монологи были составлены чрезвычайно тонко. Они подчеркивали все слабости избранных ею людей.

Одной из последних она имитировала Джейн Вилкинсон – талантливую молодую американскую актрису, хорошо известную в Лондоне. Номер был продуман замечательно. Банальности, слетавшие с ее уст, наполнялись удивительно мощным чувством, и вам помимо вашей воли начинало казаться, что каждое сказанное ею слово обладает глубоким смыслом. Ее голос, изысканно смодулированный, с хрипловатой трещинкой, завораживал. Сдержанные жесты, исполненные непередаваемой значительности, фигура, как бы колеблемая невидимым ветром, и даже полное ощущение редкой физической красоты – как ей это удавалось, я понять не могу!

Я всегда был поклонником несравненной Джейн Вилкинсон и восторгался ее драматическими ролями, а тем, кто считал, что она красавица, но не актриса, я возражал, что у нее прекрасные сценические способности.

Было немного жутковато слышать этот знакомый, с мрачными провалами голос, который так часто волновал меня, видеть, как медленно сжимаются и разжимаются пальцы ее руки, как разлетаются волосы, когда она откидывала назад голову – этим жестом она всегда заканчивала эмоционально насыщенную сцену.

Джейн Вилкинсон была одной из тех актрис, которые, выходя замуж, оставляют сцену для того только, чтобы через несколько лет вернуться назад.

Тремя годами раньше она вышла замуж за богатого, но странного лорда Эджвера. По слухам, она оставила его вскоре после свадьбы. Как бы то ни было, через полтора года она уже снималась в Америке, а в этом сезоне появилась в Лондоне, в пьесе, имевшей большой успех.

Наблюдая за умно построенным, хотя и достаточно едким представлением Карлотты Адамс, я вдруг задумался над тем, как к нему относятся люди, которых она имитирует. Льстит ли им такого рода слава – и реклама? Или их раздражает демонстрация самого сокровенного, что у них есть, – профессиональных приемов? Ведь Карлотта Адамс ставила себя в положение фокусника, который говорит о трюках соперника: «Ну, это давно устарело. И делается очень просто. Хотите, покажу?»

Я решил, что если бы объектом такой пародии был я, то она не доставила бы мне никакого удовольствия. Конечно, я бы скрыл раздражение, но был бы очень недоволен. Надо обладать поистине безграничной широтой взглядов и неистощимым чувством юмора, чтобы веселиться, глядя на столь безжалостное разоблачение.

Едва я успел прийти к такому выводу, как изумительный, хрипловатый смех, звучащий со сцены, эхом отозвался позади меня.

Я резко повернулся. Прямо за мной, подавшись вперед, сидела леди Эджвер, больше известная как Джейн Вилкинсон – предмет происходившего на сцене.

Мне сразу же стало ясно, что я ошибся в своих выводах. В ее глазах сияло выражение удовольствия и восторга, прелестные губы дрожали от смеха.

Когда «имитация» закончилась, она громко зааплодировала, повернувшись к своему спутнику, высокому и красивому, как греческий бог, чье лицо было мне знакомо больше по экрану, чем по сцене. Это был Брайан Мартин, самый популярный в то время киноактер, снимавшийся с Джейн Вилкинсон в нескольких фильмах.

– По-моему, потрясающе! – сказала леди Эджвер.

Он рассмеялся.

– Джейн, ты и впрямь в восторге.

– Но ведь она просто молодец! И намного лучше, чем я думала!

Шутливого ответа Брайана Мартина я не расслышал. Карлотта Адамс перешла к следующей имитации.

А то, что случилось позднее, я всегда буду считать очень интересным совпадением.

После театра Пуаро и я отравились ужинать в «Савой».

Неподалеку от нашего столика сидели леди Эджвер, Брайан Мартин и двое незнакомых мне людей. Я указал на них Пуаро, и в этот момент к пустовавшему соседнему столику подошла и заняла свои места еще одна пара. Лицо женщины было мне знакомо, но, как ни странно, я несколько мгновений не мог сообразить, кто она.

И вдруг я понял, что это Карлотта Адамс! Мужчины я не знал. Он был хорошо одет, с жизнерадостным, но каким-то бесцветным лицом. Я таких недолюбливаю.

Карлотта Адамс была одета в очень простое черное платье. Ее лицо было незапоминающимся – одним из тех подвижных, живых лиц, которые почти все время кого-то изображают. Оно легко принимало чужие черты, но своих, узнаваемых, у него не было.

Я поделился своими наблюдениями с Пуаро. Он внимательно выслушал меня и, склонив к плечу свою яйцевидную голову, цепким взглядом охватил два столика, к которым я привлек его внимание.

– Стало быть, это и есть леди Эджвер? Да-да, припоминаю, я видел ее на сцене. Она belle femme[123].

– И хорошая актриса.

– Возможно.

– Вы в этом не уверены?

– Видите ли, мой друг, все зависит от обстоятельств. Если она играет главную роль в пьесе и все действие вращается вокруг нее, тогда она играет хорошо. Но я сомневаюсь, что она может сыграть как надо маленькую роль или даже то, что называют характерной ролью. Пьеса должна быть написана о ней и для нее. Мне кажется, что она принадлежит к тем женщинам, которых интересуют только они сами.

Он помолчал и неожиданно добавил:

– Таких людей всю жизнь караулит несчастье.

– Несчастье? – удивленно переспросил я.

– Кажется, я удивил вас, mon ami. Да, несчастье. Потому что такая женщина видит только одно – себя. Она не замечает горя и бед, которые ее окружают, тех противоборствующих идей и поступков, которые составляют жизнь. Нет, они видят только свою дорогу. Поэтому рано или поздно их постигает несчастье.

Мне стало интересно. Честно говоря, я бы до такого вряд ли додумался.

– Ну а другая? – спросил я.

– Мисс Адамс?

Пуаро перевел взгляд на ее столик.

– А что бы вы хотели о ней услышать? – улыбаясь, спросил он.

– Только то, что вы о ней думаете.

– А разве я сегодня вечером играю роль прорицательницы, которая гадает по ладони и рассказывает, кто есть кто?

– Но у вас это получается лучше, чем у кого-либо другого, – возразил я.

– Как мило, что вы верите в меня, Гастингс. Я тронут. Но разве вам неизвестно, что каждый из нас – загадка, клубок противоположных страстей, желаний и склонностей. Mais oui, c'est vrai[124]. Мы делаем свои маленькие выводы и в девяти случаях из десяти оказываемся не правы.

– Только не Эркюль Пуаро, – сказал я, улыбаясь.

– Даже Эркюль Пуаро! О, я отлично знаю, что вы всегда считали меня тщеславным, но уверяю вас, я человек скромный.

Я рассмеялся.

– Вы – скромный!

– Совершенно верно. Правда, должен сознаться, что своими усами я действительно немного горжусь. Ничего подобного им я в Лондоне не видал.

– В этом отношении, – сухо отозвался я, – вы можете быть совершенно спокойны. Вторых таких нет. Итак, вы не рискуете вынести суждение о Карлотте Адамс?

– Elle est artiste[125], – просто ответил Пуаро. – Этим все сказано, не так ли?

– Однако вы не считаете, что ее подстерегает опасность?

– Она нас всех подстерегает, – сурово сказал Пуаро. – Несчастье всегда терпеливо ждет своего часа. А что касается вашего вопроса, то скорее всего мисс Адамс ждет удача. Вы, конечно, заметили, что она еврейка?

Я этого не заметил, но теперь, после слов Пуаро, я увидел, что в ее лице действительно есть что-то семитское. Пуаро кивнул.

– Значит, она удачлива. Хотя следует сказать, что есть такая дорога, на которой и ее может постигнуть несчастье – мы ведь говорим о несчастье.

– Что вы имеете в виду?

– Любовь к деньгам. Таких, как она, любовь к деньгам может лишить благоразумия и осторожности.

– Такое может случиться с каждым, – сказал я.

– Вы правы, но вы или я, во всяком случае, помнили бы об опасности. Мы бы взвешивали «за» и «против». А если человек слишком любит деньги, то все остальное остается как бы в тени.

Его серьезность рассмешила меня.

– Королева цыганок Эсмеральда сегодня в хорошей форме, – поддразнил я его.

– Психология людей очень интересна, – спокойно продолжал Пуаро, – невозможно интересоваться преступлениями, не интересуясь психологией. Профессионала занимает не сам акт убийства, а то, что лежит за ним. Вы меня понимаете, Гастингс?

Я заверил его, что понимаю.

– Я замечал, Гастингс, что, когда мы работаем над каким-нибудь делом вместе, вы всегда побуждаете меня к физическим действиям. Вам хочется, чтобы я измерял отпечатки подошв, разглядывал сигаретный пепел и ползал бы по полу в поисках доказательств. Мне никак не удается убедить вас, что если удобно устроиться в кресле и закрыть глаза, то решить любую проблему становится гораздо легче.

– Только не мне, – сказал я. – Когда я удобно устраиваюсь в кресле и закрываю глаза, со мной всякий раз происходит одно и то же.

– Знаю, – кивнул Пуаро, – это странно! В такие минуты мозг должен работать с особой четкостью, а никак не спать. Умственная деятельность – это так интересно, так стимулирует! Функционирование маленьких серых клеточек доставляет интеллектуальное наслаждение. Они, и только они, выводят нас из тумана к правде...

Честно говоря, я всегда переключаю свое внимание на что-нибудь другое, как только Пуаро упоминает о маленьких серых клеточках. Я столько раз о них слышал!

На сей раз мое внимание было направлено на четырех сидевших неподалеку людей, и когда я почувствовал, что монолог Пуаро приближается к концу, то заметил с усмешкой:

– Вы неотразимы, Пуаро. Прелестная леди Эджвер не в силах оторвать от вас взгляда.

– Должно быть, кто-то объяснил ей, кто я такой, – ответил Пуаро, безуспешно напуская на себя скромный вид.

– Скорее это ваши знаменитые усы, – сказал я, – она потрясена их красотой.

Пуаро нежно коснулся усов рукой.

– Да, они уникальны, – констатировал он. – Ах, мой друг, – цитирую вас – «зубная щетка», которую носите вы, – какой это ужас – какое варварство – какое насилие над природой! Ступите на верный путь, пока не поздно, умоляю вас!

– Смотрите-ка, – воскликнул я, пропуская возгласы Пуаро мимо ушей, – она встает! Кажется, она собирается подойти к нам. Брайан Мартин старается ее удержать, но она его не слушает.

И действительно, Джейн Вилкинсон, поднявшись со своего места, решительно направилась к нашему столику. Пуаро встал и поклонился. Я тоже встал.

– Мосье Эркюль Пуаро? – раздался мягкий, хрипловатый голос.

– К вашим услугам.

– Мосье Пуаро, я хотела бы с вами поговорить. Мне нужно с вами поговорить.

– Прошу вас, мадам, садитесь.

– Нет-нет, только не здесь. Я хочу поговорить с вами конфиденциально. Мы сейчас поднимемся в мой номер.

– Подожди, Джейн, – возразил очутившийся рядом с ней Брайан Мартин. Он принужденно рассмеялся. – Мы ведь ужинаем. И мосье Пуаро тоже.

Но Джейн Вилкинсон не так-то легко было сбить с намеченного пути.

– Ну и что? – недоуменно спросила она. – Пусть ужин отнесут ко мне наверх. Пожалуйста, Брайан, позаботься об этом. Да, и еще...

Она сделала несколько шагов вслед за мистером Мартином, который отправился выполнять ее поручение, и стала с жаром что-то ему говорить. По тому, как он хмурился и качал головой, мне казалось, что он не хочет с ней соглашаться, но она усилила натиск, и в конце концов он, пожав плечами, уступил.

В продолжение этого разговора она несколько раз взглянула в сторону, где сидела Карлотта Адамс, и я подумал, что, может быть, сказанное ею имеет отношение к мисс Адамс.

Добившись своего, Джейн с сияющим видом вернулась к нам.

– Пойдемте, – сказала она, одарив ослепительной улыбкой нас обоих.

То, что у нас могли быть другие планы, ей просто не пришло в голову. Она безмятежно направилась к выходу.

– Как удачно я вас здесь встретила, мосье Пуаро, – сказала она, подходя к лифту. – Я как раз сидела и думала, что мне делать, и вдруг увидела вас, совсем близко! Тут я и подумала: «Вот кто подскажет мне, что делать».

Она повернулась к лифтеру и бросила:

– Третий.

– Если я могу вам помочь... – начал Пуаро.

– Конечно, можете! Мне говорили, что вы самый замечательный человек на свете. Кто-то ведь должен вывести меня из тупика, в котором я очутилась, и я чувствую, что это сделаете вы.

Мы вышли на третьем этаже, проследовали за ней по коридору, и Джейн Вилкинсон распахнула дверь одного из самых роскошных номеров «Савоя».

Бросив белую меховую накидку на стул и крошечную вечернюю сумочку на стол, она опустилась на другой стул и воскликнула:

– Мосье Пуаро, я должна любым путем отделаться от своего мужа!

Глава 2

ЗА УЖИНОМ

Пуаро остолбенел, но быстро пришел в себя.

– Мадам, – сказал он, и глаза его блеснули, – «отделаться от мужа» я вам помочь не могу. Это не моя специальность.

– Конечно-конечно, я знаю.

– Вам нужен адвокат.

– А вот тут вы ошибаетесь. С адвокатами я уже намучилась. И с честными и с жуликами – ни от кого из них толку нет. Они только и знают, что твердят о законах, а чутья у них никакого.

– Вы убеждены в том, что у меня оно есть?

Она засмеялась.

– Мне о вас говорили, мосье Пуаро, что вы на сто метров под землей видите.

– Comment? На сто метров? Не понимаю.

– Ну, в общем, вы – то, что мне надо.

– Мадам, плохо ли, хорошо ли работает мой мозг... хотя отбросим притворство – он всегда работает хорошо, однако ваше дело не мой genre[126].

– Не понимаю почему. Я должна решить проблему!

– Ах проблему!

– Да, и трудную, – продолжала Джейн Вилкинсон. – По-моему, вы не из тех, кто боится трудностей.

– Вы очень проницательны, мадам. Но тем не менее за сбор материала для развода я не возьмусь. Это неприятно – ce métier là[127].

– Дорогой мой, я не прошу вас за кем-то следить. Это бесполезно. Но я должна, должна от него отделаться, и я уверена, что вы сможете подсказать мне, как это сделать.

Несколько мгновений Пуаро медлил с ответом. Когда же он заговорил, в его голосе зазвучали новые ноты.

– Прежде всего скажите мне, мадам, почему вам так необходимо «отделаться» от лорда Эджвера?

Ответ последовал без промедления.

– Ну разумеется, потому что я хочу снова выйти замуж. Какая еще может быть причина?

Ее большие синие глаза взирали на нас простодушно и бесхитростно.

– Почему же вы не разведетесь с ним?

– Вы не знаете моего мужа, мосье Пуаро. Он... он... – она поежилась, – не знаю, как и объяснить. Он странный человек – не такой, как другие.

Немного помолчав, она продолжила:

– Ему вообще нельзя было жениться – ни на ком. Я знаю, о чем говорю. Мне трудно описать его, но он – странный. Знаете, первая жена от него сбежала. Оставила трехмесячного ребенка. Он отказался дать ей развод, и она умерла в бедности где-то за границей. Потом он женился на мне. Но я... меня надолго не хватило. Я его боялась. Поэтому и уехала от него в Штаты. У меня нет оснований для развода, а если бы даже и были, он бы и бровью не повел. Он... он какой-то одержимый.

– Но в Америке есть штаты, где вас бы развели.

– Есть, но такой вариант мне не подходит – я ведь собираюсь жить в Англии.

– В Англии?

– Да.

– А кто тот человек, за которого вы хотите выйти замуж?

– В этом-то все и дело. Герцог Мертонский.

Я едва не вскрикнул. Перед герцогом Мертонским капитулировало несчетное количество мамаш с дочерьми на выданье. Этот молодой человек монашеских наклонностей, ярый католик, по слухам, находился всецело под влиянием своей матери, грозной вдовствующей герцогини. Жизнь он вел самую аскетичную, собирал китайский фарфор и, как говорили, отличался утонченным вкусом. Все были уверены, что женщины его не интересуют.

– Я просто с ума схожу по нему, – проворковала Джейн. – Он такой необыкновенный, а Мертонский замок такой восхитительный! Наш роман – самый романтичный из всех, какие можно себе представить. И он ужасно красивый – как мечтательный монах.

Она сделала паузу.

– Когда я выйду замуж, то брошу сцену. Она мне будет не нужна.

– А пока что, – сухо сказал Пуаро, – лорд Эджвер преграждает вам путь к осуществлению этой романтической мечты.

– Да, и меня это очень беспокоит. – Она откинулась на спинку стула и задумчиво произнесла: – Конечно, если бы мы были в Чикаго, мне стоило бы только пальцем шевельнуть – и он бы исчез, но у вас здесь, по-моему, нанимать кого-то для таких поручений не принято.

– У нас здесь принято считать, – ответил, улыбаясь, Пуаро, – что каждый человек имеет право на жизнь...

– Ну, не знаю. Мне кажется, вы отлично обошлись бы без кое-каких ваших политических деятелей, и лорд Эджвер – поверьте мне – тоже не стал бы большой потерей, скорее наоборот.

В дверь постучали, и официант внес ужин. Джейн Вилкинсон снова обратилась к нам, не обращая на него ни малейшего внимания:

– Но я не прошу вас убивать его, мосье Пуаро.

– Мерси, мадам.

– Я думала, может быть, вы поговорите с ним – как-нибудь особенно. Сможете убедить его, чтобы он дал мне развод. Я уверена, у вас это получится.

– Боюсь, мадам, вы переоцениваете силу моего воздействия.

– Но что-нибудь вы можете придумать, мосье Пуаро!

Она наклонилась к нему, и ее синие глаза вновь широко распахнулись.

– Вы ведь хотите, чтобы я была счастлива?

Ее голос был мягким, едва слышным и непередаваемо соблазнительным.

– Я хочу, чтобы все были счастливы, – осторожно ответил Пуаро.

– Да, но я не имею в виду всех. Я имею в виду только себя.

– Иначе вы не можете, мадам.

Он улыбнулся.

– Вы считаете меня эгоисткой?

– Я этого не говорил, мадам.

– Но, наверное, вы правы. Понимаете, я просто не могу быть несчастной! Когда мне плохо, это даже отражается на моей игре. А я буду несчастной, пока он не согласится на развод – или не умрет. – На самом деле, – задумчиво продолжала она, – было бы лучше, если бы он умер. Тогда я бы чувствовала себя по-настоящему свободной.

Она взглянула на Пуаро, ожидая поддержки.

– Вы поможете мне, мосье Пуаро, правда? – Она встала, подхватив меховую накидку и еще раз просительно взглянула на него. В коридоре раздались звуки голосов. Дверь распахнулась.

– А если вы откажетесь... – сказала она.

– Что тогда, мадам?

Она рассмеялась.

– Тогда мне придется вызвать такси, поехать и пристукнуть его самой.

Смеясь, она скрылась в соседней комнате, а в номер вошли Брайан Мартин не с кем иной, как с Карлоттой Адамс, ее спутником и той парой, которая ужинала в ресторане с ним и Джейн Вилкинсон. Их представили нам как мистера и миссис Видберн.

– Добрый вечер, – произнес Брайан. – А где Джейн? Я хочу сообщить ей, что мне удалось выполнить ее просьбу.

В дверях спальни, держа в руке тюбик помады, показалась Джейн.

– Ты ее привел? Чудесно! Мисс Адамс, я в полном восторге от вашего представления! Мы должны, должны познакомиться! Идемте, посидите со мной, пока я буду делать лицо. Не хочу выглядеть такой уродиной.

Карлотта Адамс последовала за ней. Брайан Мартин уселся на стул.

– Итак, мосье Пуаро, – сказал он, – вы тоже попались? Наша Джейн уже убедила вас, что вы должны отстаивать ее интересы? Соглашайтесь поскорее. Она не понимает слова «нет».

– Возможно, ей его никто не говорил.

– Джейн очень интересный персонаж, – продолжал Брайан Мартин. Он устроился на стуле поудобнее и лениво пустил сигаретный дым к потолку. – Для нее не существует никаких табу. Нравственность для нее – пустой звук. При этом она вовсе не безнравственна в узком смысле слова, нет! Она безнравственна широко. Для нее в жизни существует только одно – то, чего хочет Джейн.

Он рассмеялся.

– Мне кажется, она и убить может – вполне жизнерадостно, и чрезвычайно обидится потом, когда ее поймают и захотят повесить. А поймают ее непременно: она феноменально глупа. Убить для нее – значит приехать на такси, сказать, кто она, и застрелить.

– Интересно, почему вы мне это рассказываете? – тихо осведомился Пуаро.

– Что?

– Вы хорошо знаете ее, мосье?

– Знал.

Он снова засмеялся, и мне показалось, что ему не слишком весело.

– Вы согласны со мной? – повернулся он к остальным.

– О, Джейн действительно эгоистка, – согласилась миссис Видберн, – но актриса такой и должна быть. Если она хочет сохранить себя как личность.

Пуаро молчал, не отрывая глаз от лица Брайана Мартина, и в его взгляде была странная, не вполне понятная мне задумчивость.

В этот момент в комнату вплыла Джейн, а за ней показалась Карлотта Адамс. Вероятно, Джейн «сделала себе лицо» (что за странное выражение), каким хотела, но я мог поклясться, что оно оставалось точно таким же, и лучше его «сделать» было никак невозможно.

Ужинали мы весело, хотя мне порой казалось, что в воздухе носится нечто, не поддающееся моему пониманию.

Джейн Вилкинсон не относилась к числу тонких натур. Она была молодой женщиной, которая не способна испытывать двух чувств одновременно. Ей захотелось поговорить с Пуаро, и она сделала это без промедления. Теперь она пребывала в прекрасном расположении духа. Я был уверен, что Карлотту Адамс она пригласила к себе под влиянием момента, как ребенок, которого насмешил человек, удачно его копирующий.

Из этого следовало, что «нечто в воздухе» не имело отношения к Джейн Вилкинсон. К кому же? – задавал я себе вопрос.

Я по очереди вгляделся в гостей. Брайан Мартин? Он, безусловно, вел себя неестественно, но на то он и кинозвезда, сказал себе я. Напыщенный и тщеславный человек, слишком привыкший к позе, чтобы легко с ней расстаться.

А вот Карлотта Адамс вела себя абсолютно естественно – тихая девушка с приятным, ровным голосом. Теперь, когда мне представился случай, я внимательно рассмотрел ее вблизи. Мне показалось, что ей присуще своеобразное обаяние – обаяние незаметности. Оно заключалось в отсутствии каких бы то ни было резких или раздражающих нот. Она мягко сливалась со своим окружением. Внешность у нее тоже была незаметной. Пушистые темные волосы, блеклые голубые глаза, бледное лицо и подвижный, нервный рот. Приятное лицо, но вряд ли бы вы легко узнали его, если бы, скажем, встретили Карлотту Адамс в другом платье.

Судя по всему, благосклонность и комплименты Джейн доставляли ей удовольствие, в чем нет ничего удивительного, подумал я, и в этот самый момент произошло нечто, заставившее меня изменить свой поспешный вывод.

Карлотта Адамс посмотрела на сидевшую напротив Джейн, которая отвернулась к Пуаро, и в ее бледно-голубых глазах появилось любопытное, оценивающее выражение. Она внимательно изучала нашу хозяйку, и в то же время я отчетливо читал в ее взгляде враждебность.

Возможно, я ошибся. А может быть, в ней говорила профессиональная зависть. Джейн была знаменитой актрисой, поднявшейся на самый верх. Карлотта же только начала взбираться по лестнице.

Рассмотрел я и трех других членов нашей компании. Мистер и миссис Видберн – что сказать о них? Он был высоким, мертвенно-бледным мужчиной, она пухлой, экспансивной блондинкой. Они производили впечатление состоятельных людей, интересовавшихся всем, что касалось театра. Проще говоря, они не хотели говорить ни о чем другом. Поскольку я возвратился в Англию недавно, они не нашли во мне интересного собеседника, и в конце концов миссис Видберн предпочла забыть о моем существовании.

Последним был молодой человек с круглым, добродушным лицом, который вошел в ресторан с Карлоттой Адамс. У меня с самого начала возникли подозрения, что он не так трезв, как хотел бы казаться. Когда он начал пить шампанское, мои подозрения подтвердились.

Он определенно страдал от глубокого чувства вины. Все начало ужина он провел в скорбном молчании. Позднее он излил мне свою душу, явно принимая меня за своего старинного друга.

– Я хочу сказать, – говорил он, – что это не так. Не так, дорогой мой!

Оставляю в стороне некоторую нечленораздельность его речи.

– Я хочу сказать, – продолжал он, – я вас спрашиваю? Вот, например, девушка – прямо скажем – лезет не в свое дело. Все портит. Конечно, я ей ничего этого не говорил. Она не такая. Пуританские, знаете ли, родители... «Мэйфлауэр»... все такое. Да чего там – порядочная девушка! Но я хочу сказать... о чем я говорил?

– Что все непросто, – примирительно сказал я.

– Вы правы, непросто! Непросто! Чтобы здесь поужинать, я занял деньги у своего портного. Золотой человек! Сколько же я ему за эти годы задолжал! Нас с ним это сблизило. Нет ничего дороже истинной близости, правда, дорогой мой? Вы и я. Вы и я. А, собственно, кто вы такой?

– Моя фамилия Гастингс.

– Да что вы! Никогда бы не подумал. Я был уверен, что вас зовут Спенсер Джонс. Дружище Спенсер Джонс. Встретил его в «Итоне и Харроу» и занял пятерку. То есть насколько одно лицо похоже на другое – вот что я хочу сказать! Да если б мы были китайцами, мы бы вообще себя от других не отличали!

Он печально закивал головой, но потом приободрился и выпил еще шампанского.

– И все-таки, – заявил он, – я не негр какой-нибудь!

Эта истина так его обрадовала, что он переключился на более светлые мысли.

– Чаще думайте о хорошем, – принялся убеждать он меня. – Я всегда говорю: чаще думайте о хорошем. Совсем скоро, когда мне стукнет семьдесят или семьдесят пять, я буду богатым человеком. Когда умрет мой дядя. Тогда я смогу заплатить портному.

И на его лице заиграла счастливая улыбка.

Как это ни странно, мне он понравился. У него было круглое лицо и до смешного маленькие усы, как будто кто-то уронил каплю туши на большой лист бумаги.

Я заметил, что Карлотта Адамс поглядывает в его сторону, а когда он заулыбался, она поднялась и сказала, что ей пора.

– Как мило, что вы пришли, – сказала Джейн. – Я обожаю все делать экспромтом, а вы?

– Боюсь, что нет, – ответила мисс Адамс, – я обычно все тщательно продумываю заранее. Это помогает избежать... ненужных волнений.

Что-то в ее тоне мне не понравилось.

– Результаты говорят в вашу пользу, – засмеялась Джейн. – Давно не испытывала такого удовольствия, как на вашем сегодняшнем представлении.

Лицо мисс Адамс просветлело.

– Вы очень добры, – искренне произнесла она, – честно говоря, мне очень приятно слышать это от вас. Мне необходима поддержка. Она всем нам необходима.

– Карлотта, – произнес молодой человек с черными усами, – протяни тете Джейн ручку, скажи спасибо, и пойдем.

Чеканный шаг, которым он двинулся к выходу, был чудом его волевых усилий. Карлотта быстро пошла за ним.

– Что-что? – удивилась Джейн. – Тут кто-то, кажется, назвал меня тетей Джейн? Я его не успела рассмотреть.

– Дорогая, – вступила миссис Видберн, – не обращайте на него внимания. Какие надежды он подавал в Драматическом обществе, когда учился в Оксфорде! Сейчас в это трудно поверить. Тяжело видеть молодой талант загубленным! Но нам с Чарльзом тоже пора.

И чета Видбернов удалилась. Брайан Мартин ушел вместе с ними.

– Итак, мосье Пуаро?

Он улыбнулся ей.

– Eh bien, леди Эджвер?

– Бога ради, не называйте меня этим именем! Я хочу его забыть! Вы, должно быть, самый черствый человек в Европе!

– Нет, напротив, я вовсе не черствый.

Пуаро тоже отдал дань шампанскому, даже чрезмерную, подумал я.

– Значит, вы поедете к моему мужу? И уговорите его сделать по-моему?

– Я к нему поеду, – осторожно пообещал Пуаро.

– А если он вам откажет – наверняка так и будет, – вы придумаете что-нибудь очень умное. Все считают вас самым умным человеком в Англии, мосье Пуаро.

– Значит, когда я черствый, мадам, вы упоминаете Европу. Но когда вы хотите похвалить мой ум, то говорите лишь об Англии.

– Если вы это провернете, я скажу о вселенной.

Пуаро протестующе поднял руку.

– Мадам, я ничего не обещаю. Я встречусь с вашим мужем в интересах психологии.

– Мне только приятно, что вы считаете его психом, но умоляю вас: заставьте его – ради меня! Мне так нужна эта новая любовь!

И она мечтательно добавила:

– Представьте только, какую она произведет сенсацию!

Глава 3

ЧЕЛОВЕК С ЗОЛОТЫМ ЗУБОМ

Через несколько дней, когда мы сели завтракать, Пуаро протянул мне только что распечатанное письмо.

– Взгляните, mon ami, – сказал он. – Что вы об этом думаете?

Письмо было от лорда Эджвера и в сухих официальных выражениях извещало, что Пуаро ждут завтра к одиннадцати часам.

Должен признаться, я был поражен. Я не принял всерьез обещания Пуаро, данного им в веселой и легкомысленной обстановке, и уж никак не предполагал, что он предпринимает для выполнения этого обещания какие-то конкретные шаги.

Мои мысли не были загадкой для Пуаро, обладающего редкой проницательностью, и его глаза засветились.

– Нет-нет, mon ami, это было не только шампанское.

– Я не это имел в виду...

– Нет-нет, вы думали про себя: бедный старичок, на него подействовала обстановка, он раздает обещания, которых не выполнит – и не собирается выполнять. Но, друг мой, обещания Эркюля Пуаро священны!

И он гордо выпрямился, произнося последнюю фразу.

– Конечно, конечно, – поспешил сказать я. – Просто я думал, что вы согласились вследствие... э-э... определенного воздействия.

– Я делаю выводы вне всякой зависимости от того, что вы называете «воздействием», Гастингс. Ни самое лучшее и самое сухое шампанское, ни самая соблазнительная и златокудрая женщина не в состоянии воздействовать на выводы, к которым приходит Эркюль Пуаро. Нет, mon ami, мне стало интересно – вот и всё.

– Вам интересен новый роман Джейн Вилкинсон?

– Не совсем. Ее, как вы говорите, новый роман – явление очень заурядное. Он всего лишь ступень в успешной карьере очень красивой женщины. Если бы у герцога Мертонского не было ни титула, ни состояния, то его сходство с мечтательным монахом совершенно не волновало бы эту даму. Нет, Гастингс, меня интересует психологическая основа. Внутренняя жизнь. Я с удовольствием рассмотрю лорда Эджвера вблизи.

– Неужели вы надеетесь выполнить ее поручение?

– Pourquoi pas?[128] У каждого есть уязвимое место. Психологический интерес вовсе не помешает мне исполнять возложенную на меня задачу. Я люблю упражнять свой ум.

Я было испугался, что сейчас последует монолог о маленьких серых клеточках, но, к счастью, этого не произошло.

– Итак, завтра в одиннадцать мы отправляемся на Риджент-гейт, – сказал я.

– Мы? – Брови Пуаро удивленно поползли вверх.

– Пуаро! – вскричал я. – Неужели вы собираетесь туда один? А как же я?

– Если бы это было преступление, загадочный случай отравления, убийство – то, что обычно приводит вас в трепет... но улаживание спора?..

– Ни слова больше! – решительно заявил я. – Мы едем вместе.

Пуаро тихо рассмеялся, и в этот момент нам доложили о приходе посетителя.

Им, к нашему глубокому удивлению, оказался Брайан Мартин.

При дневном свете он выглядел старше. Он был по-прежнему красив, но красота эта несла на себе печать вырождения. У меня мелькнула мысль, не принимает ли он наркотики. В нем чувствовалось нервное напряжение, которое вполне могло подтвердить мою догадку.

– Доброе утро, мосье Пуаро, – жизнерадостно приветствовал он моего друга. – Я вижу, вы и капитан Гастингс не спешите с завтраком. Это замечательно. Но потом вы, наверное, будете очень заняты.

Пуаро дружески улыбнулся ему.

– Нет, – сказал он, – сейчас я практически ничем важным не занят.

– Оставьте! – засмеялся Брайан. – Скотленд-Ярд не спешит к вам за консультацией? А деликатные расследования для королевской семьи? Вы меня разыгрываете.

– Вы смешиваете реальность с вымыслом, мой друг, – улыбнулся Пуаро. – Уверяю вас, в данный момент я безработный, хотя в пособии пока не нуждаюсь. Dieu merci[129].

– Значит, мне везет, – снова рассмеялся Брайан. – Может быть, вы согласитесь сделать кое-что для меня.

Пуаро пытливо взглянул на него.

– У вас затруднения? – спросил он после недолгого молчания.

– Не знаю, что вам ответить. И да и нет.

На сей раз смех у него получился довольно принужденный. Продолжая внимательно на него смотреть, Пуаро указал на стул. Молодой человек сел. Он очутился напротив нас, поскольку я занял место рядом с Пуаро.

– А теперь, – сказал Пуаро, – нам бы хотелось услышать, что вас тревожит.

Но Брайан Мартин по-прежнему медлил.

– Беда в том, что я не могу рассказать все, что следовало бы. – Он поколебался. – Это нелегко. Все началось в Америке.

– В Америке? Вот как?

– Я случайно заметил. Ехал в поезде и обратил внимание на одного человека. Некрасивый, маленького роста, в очках, бритый и с золотым зубом.

– О! С золотым зубом!

– Совершенно верно. В этом вся соль.

Пуаро закивал головой.

– Я начинаю понимать. Продолжайте.

– Вот. Я его заметил. Ехал я, кстати, в Нью-Йорк. Через полгода я оказался в Лос-Анджелесе, и там он снова попался мне на глаза. Не знаю почему, но я его узнал. Однако ничего особенного в этом не было.

– Продолжайте.

– Месяцем позже мне понадобилось съездить в Сиэтл, и не успел я там выйти из вагона, как опять наткнулся на него, только теперь у него была борода.

– Это становится любопытным.

– Правда? Конечно, я тогда не думал, что это имеет какое-то отношение ко мне, но когда я снова встретил его в Лос-Анджелесе без бороды, в Чикаго с усами и другими бровями и в горной деревушке, одетого бродягой, – тут уж я удивился.

– Естественно.

– И в конце концов... конечно, трудно было в это поверить, но и сомневаться тоже было трудно... я догадался, что за мной следят.

– Поразительно.

– Правда? Тогда я решил в этом убедиться. И точно – где бы я ни был, всегда поблизости болтался этот человек, в разных обличиях. К счастью, я всегда мог узнать его из-за зуба.

– Да, золотой зуб пришелся очень кстати.

– Вот именно.

– Простите, мистер Мартин, но вы когда-нибудь говорили с этим человеком? Спрашивали, почему он вас так настойчиво преследует?

– Нет. – Актер заколебался. – Раз или два я хотел к нему подойти, но потом передумал. Мне казалось, что я его просто спугну и ничего не добьюсь. И если бы они узнали, что я его заметил, то пустили бы по моему следу другого человека, которого мне труднее было бы распознать.

– En effet[130]... кого-нибудь без этого ценного золотого зуба.

– Совершенно верно. Возможно, я ошибался, но так уж я решил.

– Мистер Мартин, вы только что сказали «они». Кого вы имеете в виду?

– Никого конкретно. Наверное, я не совсем удачно выразился. Но не исключено, что какие-то загадочные «они» действительно существуют.

– У вас есть основания так полагать?

– Нет.

– Вы хотите сказать, что не представляете себе, кто и с какой целью считает нужным вас преследовать?

– Нет. Впрочем...

– Continuez[131], – подбодрил его Пуаро.

– У меня есть одна идея. Но это всего лишь предположение...

– Предположения могут быть весьма полезны, мосье.

– Оно связано с происшествием, случившимся в Лондоне два года назад. Достаточно заурядным, но необъяснимым и хорошо мне памятным. Я много размышлял о нем, и поскольку так и не смог найти ему объяснения, то подумал, что, может быть, эта слежка связана с ним – хотя понятия не имею, как и почему.

– Возможно, мне удастся это понять.

– Да, но, видите ли... – Брайан Мартин вновь заколебался, – дело в том, что я не могу вам всего рассказать сейчас – разве что через день или два.

Понуждаемый к дальнейшим объяснениям вопросительным взглядом Пуаро, он выпалил:

– Понимаете, это связано с некой девушкой.

– Ah! Parfaitement![132] Англичанкой?

– Да... Как вы догадались?

– Очень просто. Вы не можете рассказать мне всего сейчас, но надеетесь сделать это через день или два. Это означает, что вы хотите заручиться согласием молодой особы. Стало быть, она в Англии. Кроме того, она определенно находилась в Англии в то время, когда за вами следили, потому что, если бы она была в Америке, вы бы обратились к ней тогда же. Следовательно, если последние полтора года она находится в Англии, она скорее всего англичанка. Логично, не правда ли?

– Вполне. А теперь скажите, мосье Пуаро, если я получу ее разрешение, вы займетесь этим делом?

Воцарилось молчание. По всей вероятности, Пуаро мысленно принимал решение. Наконец он произнес:

– Почему вы пришли ко мне прежде, чем переговорили с ней?

– Я подумал... – Он замялся. – Я хотел убедить ее, что... нужно все выяснить... и чтобы это сделали вы. Ведь если этим делом займетесь вы, то никто ничего не узнает?..

– Как получится, – спокойно ответил Пуаро.

– Что вы имеете в виду?

– Если это связано с преступлением...

– Нет-нет, уверяю вас...

– Вряд ли вы можете быть уверены. Вы можете просто не знать.

– Но вы займетесь этим – для нас?

– Разумеется. – Он помолчал еще и спросил: – Скажите, а этот человек, который за вами следил... сколько ему лет?

– О, совсем немного. Не больше тридцати.

– Вот как! – воскликнул Пуаро. – Потрясающе! Все гораздо интереснее, чем я предполагал!

Я в недоумении посмотрел на него. Брайан Мартин тоже. Боюсь, что мы оба ничего не поняли. Брайан перевел взгляд на меня и вопросительно поднял брови. Я покачал головой.

– Да, – пробормотал Пуаро, – все гораздо интереснее.

– Может быть, он и постарше, – неуверенно сказал Брайан, – но мне показалось...

– Нет-нет, я уверен, что ваше наблюдение верно, мистер Мартин. Очень интересно. Чрезвычайно интересно.

Обескураженный загадочными высказываниями Пуаро, Брайан Мартин замолчал, не зная, как ему вести себя дальше, и решил, что лучше всего будет перевести разговор на другое.

– Забавный вчера получился ужин, – начал он. – Джейн Вилкинсон, должно быть, самая деспотичная женщина на свете.

– Она очень целенаправленна, – сказал Пуаро, – и ничего не видит, кроме своей цели.

– Что вовсе не мешает ей жить, – подхватил Брайан. – Не понимаю, как ей все сходит с рук.

– Красивой женщине многое сходит с рук, – заметил Пуаро, и глаза его блеснули. – Вот если бы у нее был поросячий нос, дряблая кожа и тусклые волосы – тогда бы ей пришлось гораздо хуже.

– Вы, конечно, правы, – согласился Брайан, – но иногда меня это приводит в бешенство. При том, что я ничего не имею против Джейн. Хотя и уверен, что у нее не все дома.

– А по-моему, она в полном порядке.

– Я не совсем это имел в виду. Свои интересы она отстаивать умеет, и в делах ее тоже не проведешь. Я говорил с точки зрения нравственности.

– Ах, нравственности!

– Она в полном смысле слова безнравственна. Добро и зло для нее не существуют.

– Да, я помню, вы что-то похожее говорили вчера.

– Вы только что сказали: преступление.

– Да, мой друг?

– Так вот, я бы ничуть не удивился, если бы Джейн пошла на преступление.

– А ведь вы хорошо ее знаете, – задумчиво пробормотал Пуаро. – Вы много снимались вместе, не так ли?

– Да. Я, можно сказать, знаю ее как облупленную и уверен, что она может убить, глазом не моргнув.

– Она, наверное, вспыльчива?

– Наоборот. Ее ничем не прошибешь. И если бы кто-то стал ей мешать, она бы его ликвидировала без всякой злости. И обвинять ее не в чем – с точки зрения нравственности. Просто она решила бы, что человек, мешающий Джейн Вилкинсон, должен исчезнуть.

Последние слова он произнес с горечью, которой прежде не было. Интересно, о чем он вспоминает, подумал я.

– Вы считаете, что она способна на убийство?

Пуаро не спускал с него взгляда.

Брайан глубоко вздохнул.

– Уверен, что да. Может быть, вы вспомните мои слова, и очень скоро... Понимаете, я ее знаю. Ей убить – все равно что чай утром выпить. Я в этом не сомневаюсь, мосье Пуаро.

– Вижу, – тихо сказал Пуаро.

Брайан поднялся со стула.

– Я ее знаю, – повторил он, – как облупленную.

Минуту он постоял, хмурясь, затем продолжил совсем другим тоном:

– Что касается дела, о котором мы говорили, мосье Пуаро, то я с вами свяжусь через несколько дней. Вы возьметесь за него?

Пуаро несколько мгновений молча смотрел на своего посетителя.

– Возьмусь, – произнес он наконец. – Оно кажется мне... интересным.

Последнее слово он произнес как-то странно.

Я спустился с Брайаном Мартином вниз. На пороге он спросил:

– Вы поняли, почему вашему другу было интересно, сколько тому человеку лет? Я имею в виду, что интересного в том, что ему тридцать? Я не понял.

– Я тоже, – признался я.

– Не вижу смысла. Может, он пошутил?

– Нет, – ответил я. – Пуаро так не шутит. Поверьте мне, для него это действительно было важно.

– Почему, мне не понятно, видит бог. Рад, что вам тоже. Обидно сознавать себя остолопом.

И он ушел. Я вернулся к Пуаро.

– Почему вы так обрадовались, когда он сказал вам, сколько лет его преследователю? – спросил я.

– Вы не понимаете? Бедный Гастингс! – Он улыбнулся и, покачав головой, спросил в свою очередь: – Что вы думаете о его просьбе – в общем?

– Но у нас так мало материала. Я затрудняюсь... Если бы мы знали больше...

– Даже при том, сколько мы знаем, неужели вы не сделали некоторых выводов, mon ami?

Телефонный звонок спас меня от позора, и мне не пришлось признаваться, что никаких выводов я не сделал. Я взял трубку и услышал женский голос, внятный и энергичный.

– Говорит секретарь лорда Эджвера. Лорд Эджвер сожалеет, но он не сможет встретиться с мосье Пуаро завтра утром. У него возникла необходимость выехать завтра в Париж. Он мог бы уделить мосье Пуаро несколько минут сегодня днем, в четверть первого, если его это устраивает.

Я объяснил ситуацию Пуаро.

– Разумеется, мы поедем сегодня, мой друг.

Я повторил это в телефонную трубку.

– Очень хорошо, – отозвался энергичный голос. – В четверть первого сегодня днем.

И в ухе у меня раздался щелчок.

Глава 4

БЕСЕДА С ЛОРДОМ ЭДЖВЕРОМ

Я отправился с Пуаро в дом к лорду Эджверу на Риджент-гейт в состоянии приятного волнения. Хотя я не разделял склонности Пуаро к «психологии», те несколько фраз, которыми леди Эджвер описала своего мужа, возбудили мое любопытство. Мне не терпелось составить о нем собственное впечатление.

Хорошо построенный, красивый и чуть мрачноватый дом выглядел очень внушительно. Цветов или каких-нибудь прочих глупостей у его окон не наблюдалось.

Дверь перед нами распахнул вовсе не седовласый пожилой дворецкий, что соответствовало бы фасаду дома, а самый красивый молодой человек из всех, кого я когда-либо видел. Высокий, белокурый, он мог бы служить скульптору моделью для статуи Гермеса или Аполлона. Но, несмотря на такую внешность, голос у него был женственно-мягкий, что сразу возбудило во мне неприязнь. Кроме того, он странным образом напомнил мне кого-то, причем виденного совсем недавно, но я никак не мог вспомнить, кого именно.

Мы попросили проводить нас к лорду Эджверу.

– Сюда, пожалуйста.

Он провел нас через холл, мимо лестницы, к двери в конце холла. Открыв ее, он доложил о нас тем самым мягким голосом, который я инстинктивно невзлюбил.

Комната, в которую мы вошли, была чем-то вроде библиотеки. Стены ее скрывались за рядами книг, мебель была темной, простой, но красивой, стулья – с жесткими спинками и не слишком удобные.

Навстречу нам поднялся лорд Эджвер – высокий мужчина лет пятидесяти. У него были темные волосы с проседью, худое лицо и желчный рот. Чувствовалось, что перед нами человек злой и с тяжелым характером. Его взгляд таил в себе что-то непонятное. Да, глаза определенно странные, решил я.

Он принял нас сухо.

– Мосье Эркюль Пуаро? Капитан Гастингс? Прошу садиться.

Мы сели. В комнате стоял холод. Из единственного окошка пробивался слабый свет, и сумрак усугублял ледяную атмосферу. Лорд Эджвер взял со стола письмо, и я узнал почерк моего друга.

– Мне, разумеется, известно ваше имя, мосье Пуаро. Как и всем.

Пуаро отметил комплимент наклоном головы.

– Но мне не совсем ясна ваша роль в этом деле. Вы написали, что хотели бы видеть меня по просьбе, – он сделал паузу, – моей жены.

Последние два слова он произнес с видимым усилием.

– Совершенно верно, – ответил мой друг.

– Но насколько я знаю, вы занимаетесь... преступлениями, мосье Пуаро.

– Проблемами, лорд Эджвер. Хотя, конечно, существуют и проблемы преступлений. Но есть и другие.

– Что вы говорите! И какую же из них вы усматриваете в данном случае?

В его словах звучала неприкрытая издевка, но Пуаро оставался невозмутим.

– Я имею честь говорить с вами от имени леди Эджвер. Как вам известно, она хотела бы получить... развод.

– Я прекрасно это знаю, – холодно отозвался лорд Эджвер.

– Она просила меня обсудить этот вопрос с вами.

– Нам нечего обсуждать.

– Значит, вы отказываете ей?

– Отказываю? Разумеется, нет.

Чего-чего, а такого поворота событий Пуаро не ждал. Мне редко приходилось видеть своего друга застигнутым врасплох, но сейчас был тот самый случай. На него смешно было смотреть. Он открыл рот, всплеснул руками, и брови его поползли вверх. Он походил на карикатуру из юмористического журнала.

– Comment? – вскричал он. – Что вы сказали? Вы не отказываете?

– Не понимаю, чем я вас так удивил, мосье Пуаро.

– Écoutez[133], вы хотите развестись с вашей женой?

– Конечно, хочу. И она это отлично знает. Я написал ей.

– Вы написали ей об этом?

– Да. Полгода назад.

– Но тогда я не понимаю. Я ничего не понимаю.

Лорд Эджвер молчал.

– Насколько мне известно, вы в принципе против развода.

– Мне кажется, мои принципы совершенно вас не касаются, мосье Пуаро. Да, я не развелся со своей первой женой. Мои убеждения не позволили мне этого сделать. Второй мой брак, если говорить откровенно, был ошибкой. Когда жена предложила мне развестись, я отказался наотрез. Полгода назад я получил от нее письмо, где она просила меня о том же. Насколько я понял, она собралась снова выйти замуж – за какого-то актера или кого-то еще в этом роде. Мои взгляды к тому времени изменились, о чем я и написал ей в Голливуд. Поэтому мне совершенно непонятно, зачем она послала вас ко мне. Уж не из-за денег ли?

И губы его снова искривились.

– Крайне, крайне любопытно, – пробормотал Пуаро. – Чего-то я здесь совершенно не понимаю.

– Так вот, что касается денег, – продолжал лорд Эджвер. – Я не собираюсь брать на себя никаких финансовых обязательств. Жена оставляет меня по своей воле. Если она хочет выйти замуж за другого, пожалуйста, я дам ей свободу, но я не считаю, что должен ей хотя бы пенни, и она ничего не получит.

– О финансовых обязательствах речи нет...

Лорд Эджвер поднял брови.

– Стало быть, Джейн выходит за богатого, – насмешливо заключил он.

– Чего-то я здесь не понимаю, – бормотал Пуаро. Ошеломленный, он даже сморщился от напряжения, пытаясь понять, в чем дело. – Леди Эджвер говорила мне, что много раз пыталась воздействовать на вас через адвокатов.

– Это правда, – сухо подтвердил лорд Эджвер. – Через английских адвокатов, через американских адвокатов, каких угодно адвокатов – вплоть до откровенных мошенников. В конце концов, как я уже сказал, она написала мне сама.

– Но прежде вы ей отказывали?

– Да.

– А получив ее письмо, передумали. Что заставило вас передумать, лорд Эджвер?

– Во всяком случае, не то, что я в нем прочитал, – резко ответил он. – К тому времени у меня переменились взгляды, вот и все.

– Какая внезапная перемена!

Лорд Эджвер промолчал.

– Какие именно обстоятельства способствовали ей?

– Это мое дело, мосье Пуаро, и я предпочел бы не вдаваться в подробности. Достаточно сказать, что постепенно я пришел к выводу, что действительно лучше будет разорвать этот – простите за откровенность – унизительный союз. Мой второй брак был ошибкой.

– То же самое говорит ваша жена, – тихо произнес Пуаро.

– В самом деле?

В его глазах появился странный блеск, который исчез почти мгновенно.

Он встал, давая понять, что встреча закончена, и, прощаясь, немного оттаял.

– Простите, что я потревожил вас так внезапно. Мне необходимо быть завтра в Париже.

– О, не стоит извинений.

– Спешу на распродажу предметов искусства. Присмотрел там маленькую статуэтку – безукоризненная в своем роде вещь. Возможно, немного macabre[134], но у меня давняя слабость к macabre. Я человек с необычными вкусами.

Снова эта странная улыбка. Я взглянул на книги, стоявшие на ближайшей ко мне полке. Мемуары Казановы, книга о маркизе де Саде, другая – о средневековых пытках.

Я вспомнил, как поежилась Джейн Вилкинсон, говоря о муже. Она не притворялась. И я задумался над тем, что же представляет из себя Джордж Альфред Сент-Винсент Марш, четвертый барон Эджвер.

Он учтиво простился с нами и тронул рукой звонок. Греческий бог – дворецкий – поджидал нас в холле. Закрывая за собой дверь в библиотеку, я оглянулся и едва не вскрикнул.

Учтиво улыбающееся лицо преобразилось. Я увидел оскаленные зубы и глаза, полные злобы и безумной ярости.

Теперь мне стало абсолютно ясно, почему от лорда Эджвера сбежали обе жены. И оставалось только поражаться железному самообладанию этого человека, в течение всей беседы с нами сохранявшего спокойствие!

Когда мы достигли входной двери, распахнулась дверь справа от нее. На пороге появилась девушка, которая непроизвольно отпрянула, увидев нас.

Это было высокое, стройное создание с темными волосами и бледным лицом. Ее глаза, темные и испуганные, на мгновение встретились с моими. Затем она, как тень, скользнула обратно в комнату и затворила за собой дверь.

В следующую секунду мы оказались на улице. Пуаро остановил такси, мы уселись в него и отравились в «Савой».

– Да, Гастингс, – сказал он. – Беседа была совсем не такой, как я ожидал.

– Пожалуй. Какой необычный человек этот лорд Эджвер!

И я рассказал, что увидел, когда закрывал дверь в библиотеку. Слушая меня, Пуаро медленно и понимающе кивал.

– Я считаю, он очень близок к безумию, Гастингс. Не удивлюсь, если окажется, что он – скопище пороков и что под этой ледяной внешностью прячутся весьма жестокие инстинкты.

– Нет ничего странного в том, что от него сбежали обе жены!

– Вот именно.

– Пуаро, а вы заметили девушку, когда мы выходили? Темноволосую, с бледным лицом.

– Заметил, mon ami. Молодая леди показалась мне испуганной и несчастной.

Его голос был серьезен.

– Как вы думаете, кто это?

– У него есть дочь. Возможно, это она.

– Да, она выглядела очень испуганной, – медленно сказал я. – Такой дом – мрачное место для молоденькой девушки.

– Вы правы. Однако мы уже приехали, mon ami. Поспешим обрадовать миледи хорошими новостями!

Джейн была у себя в номере, о чем нам сообщил служащий отеля в ответ на нашу просьбу позвонивший ей по телефону. Она попросила нас подняться. Мальчик-слуга довел нас до двери.

Отворила ее опрятно одетая пожилая дама в очках и с аккуратно причесанными седыми волосами. Из спальни раздался голос Джейн, с той самой характерной хрипотцой.

– Это мосье Пуаро, Эллис? Скажи, чтобы он сел. Я только наброшу на себя какие-нибудь лохмотья.

Лохмотьями оказалось прозрачное неглиже, открывавшее больше, чем скрывало. Выйдя к нам, Джейн нетерпеливо спросила:

– Ну?

– Все в порядке, мадам.

– То есть... как?

– Лорд Эджвер ничего не имеет против развода.

– Что?

Либо ее изумление было искренним, либо она в самом деле была замечательной актрисой.

– Мосье Пуаро! Вы это сделали! С первого раза! Да вы гений! Но как, как вам это удалось?

– Мадам, я не могу принимать незаслуженные комплименты. Полгода назад ваш муж написал вам, что решил согласиться с вашим требованием.

– О чем вы говорите? Написал мне? Куда?

– Насколько я понимаю, вы в то время находились в Голливуде.

– Но я не получала никакого письма! Должно быть, оно затерялось где-то. О господи, а я все эти месяцы голову себе ломала, чуть с ума не сошла!

– Лорд Эджвер полагает, что вы хотите выйти замуж за актера.

– Правильно. Так я ему написала. – Она улыбнулась, как довольный ребенок, но тут же встревоженно спросила: – Вы ведь не сказали ему про герцога?

– Нет-нет, успокойтесь. Я человек осмотрительный. Это было бы ни к чему, правда?

– Конечно! Мой муж ужасно мелочный. Если бы он узнал, что я выхожу за Мертона, он бы решил, что это для меня слишком жирно, и наверняка постарался бы все испортить. Актер – другое дело. И все равно я удивлена. Очень. А ты, Эллис?

Пока Джейн разговаривала с Пуаро, ее горничная то исчезала в спальне, то вновь появлялась, собирая разбросанную по стульям одежду. Я думал, что она не прислушивается к беседе, но оказалось, она совершенно в курсе событий.

– Я тоже, миледи. Похоже, лорд Эджвер сильно переменился с тех пор, как мы его знали, – презрительно сказала горничная.

– Похоже, что да.

– Вы не можете понять этой перемены? Она удивляет вас?

– Да, конечно. Но, по крайней мере, мне теперь не надо волноваться. Какая разница, почему он передумал, если он наконец-то передумал?

– Это может не интересовать вас, мадам, но интересует меня.

Джейн не обратила на слова Пуаро никакого внимания.

– Главное, я теперь свободна!

– Еще нет, мадам.

Она нетерпеливо взглянула на него.

– Ну, буду свободна. Какая разница?

Но Пуаро, судя по выражению его лица полагал, что разница есть.

– Герцог сейчас в Париже, – сказала Джейн. – Я должна немедленно дать ему телеграмму. Представляю, что будет с его мамашей!

Пуаро встал.

– Рад, мадам, что все получилось, как вы хотели.

– До свидания, мосье Пуаро, и огромное вам спасибо.

– Я ничего не сделал.

– А кто принес мне хорошие вести? Я ужасно вам благодарна. Правда.

– Вот так! – сказал мне Пуаро, когда мы вышли из номера. – Никого не видит, кроме себя. Ей даже не любопытно, почему письмо лорда Эджвера до нее не дошло! Вы сами видели, Гастингс, как у нее развито деловое чутье. Но интеллекта – ноль! Что ж, господь бог не дает всего разом.

– Разве что Эркюлю Пуаро... – ввернул я.

– Веселитесь, мой друг, веселитесь, – невозмутимо отозвался Пуаро, – а я, пока мы будем идти по набережной, приведу в порядок свои мысли.

Я скромно молчал, предоставив оракулу возможность заговорить первым.

– Это письмо, – вновь начал он, когда мы прошли вдоль реки некоторое расстояние, – оно меня интригует. У этой проблемы есть четыре разгадки, мой друг.

– Четыре?

– Да. Первая: письмо пропало на почте. Это в самом деле случается. Но нечасто. Совсем нечасто! Если бы на нем был неверный адрес, оно бы уже давно вернулось к лорду Эджверу. Нет, я не склонен верить такой разгадке, хотя и она может быть верной.

Разгадка вторая. Наша красавица лжет, утверждая, что не получила письма. Это вполне вероятно. Она, если ей выгодно, может сказать что угодно, любую ложь – и абсолютно искренне. Но я не понимаю, Гастингс: какую выгоду она преследует в данном случае? Если она знала, что он согласен с ней развестись, зачем было посылать к нему меня? Это нелогично!

Разгадка третья. Лжет лорд Эджвер. А если кто-то из них лжет, то скорее он, чем она. Но я не вижу смысла и в этой лжи. Зачем придумывать письмо, якобы посланное полгода назад? Почему бы просто-напросто не отвергнуть мое предложение? Нет, я склонен думать, что он действительно писал ей, – хотя почему он вдруг так переменился, я понять не могу.

Таким образом, мы приходим к разгадке четвертой: кто-то похитил письмо. И тут, Гастингс, перед нами открывается область очень интересных предположений, потому что письмо могло быть похищено как в Англии, так и в Америке.

Похититель явно не хотел расторжения этого брака, Гастингс. Я бы многое дал, чтобы узнать, что за всей этой историей кроется. А за ней что-то кроется – готов поклясться.

Он помолчал и медленно добавил:

– Что-то, о чем я еще почти не имею представления.

Глава 5

УБИЙСТВО

Следующим днем было тридцатое июня.

Ровно в половине десятого утра нам передали, что инспектор Джепп ждет нас внизу.

– Ah, ce bon Japp[135], – сказал Пуаро. – Интересно, что ему понадобилось в такую рань?

– Ему нужна помощь, – раздраженно ответил я. – Он запутался в каком-нибудь деле и прибежал к вам.

Я не разделяю снисходительности Пуаро к Джеппу. И не потому даже, что мне неприятна бесцеремонность, с которой он эксплуатирует мозг Пуаро, – в конце концов, Пуаро любит умственную работу, и Джепп ему в какой-то мере льстит. Меня возмущает лицемерие Джеппа, делающего вид, что ему от Пуаро ничего не надо. Я люблю в людях прямоту. Когда я высказал все это Пуаро, он рассмеялся.

– Вы из породы бульдогов, Гастингс! Помните, Джеппу нужно заботиться о своей репутации, вот он и сохраняет хорошую мину. Это так естественно.

Но я полагал, что это всего лишь глупо, о чем и сообщил Пуаро. Он не согласился со мной.

– Внешняя форма – это, конечно, bagatelle, но она имеет для людей большое значение, потому что поддерживает amour propre[136].

Лично я считал, что небольшой комплекс неполноценности только украсил бы Джеппа, но спорить не имело смысла. Кроме того, мне хотелось поскорее узнать, с чем Джепп пожаловал.

Он дружески приветствовал нас обоих.

– Я вижу, вы собираетесь завтракать. Куры еще не научились нести для вас одинаковые яйца, мосье Пуаро?

В свое время Пуаро пожаловался, что яйца бывают и крупными и мелкими, а это оскорбляет его чувство симметрии.

– Пока нет, – улыбаясь, ответил Пуаро. – Но что вас привело сюда так рано, мой дорогой Джепп?

– Рано? Только не для меня. Мой рабочий день начался по крайней мере два часа тому назад. А к вам меня привело... убийство.

– Убийство?

Джепп кивнул.

– Вчера вечером в своем доме на Риджент-гейт был убит лорд Эджвер. Его заколола жена.

– Жена? – вскрикнул я.

Мне сразу вспомнилось, что говорил нам Брайан Мартин предыдущим утром. Неужели он обладал пророческим предвидением? Я вспомнил также, с какой легкостью Джейн говорила о том, что ей необходимо «отделаться» от лорда Эджвера. Брайан Мартин называл ее безнравственной. Да, ей подходит такое определение. Бездушна, эгоистична и глупа. Он был совершенно прав.

Пока эти мысли носились у меня в голове, Джепп продолжал:

– Да. Она актриса, причем известная. Джейн Вилкинсон. Вышла за него замуж три года назад. Но они не ужились, и она от него ушла.

Пуаро смотрел на него озадаченно и серьезно.

– Почему вы предполагаете, что его убила она?

– Это не предположение. Ее опознали. Да она и не думала ничего скрывать. Подъехала на такси...

– На такси? – невольно переспросил я, настолько слова Джеппа совпадали с тем, что она говорила в тот вечер в «Савое».

– ...позвонила и спросила лорда Эджвера. Было десять часов. Дворецкий сказал, что пойдет доложить. «Не стоит, – совершенно спокойно говорит она. – Я – леди Эджвер. Он, наверное, в библиотеке?» После чего проходит прямо в библиотеку и закрывает за собой дверь.

Дворецкому это, конечно, показалось странным, но мало ли что... И он опять спустился вниз. Минут через десять он услышал, как хлопнула дверь. Так что она недолго там пробыла. В одиннадцать он запер дверь на ночь. Заглянул в библиотеку, но там было темно, и он подумал, что хозяин лег спать. Тело обнаружила служанка сегодня утром. Заколот ударом в затылок, в то место, где начинаются волосы.

– А крик? Неужели никто не слыхал?

– Говорят, что нет. У этой библиотеки толстые двери. К тому же на улице всегда шумно. Смерть после такого удара наступает очень быстро. Поражается продолговатый мозг – так, кажется, сказал врач. Если попасть в нужную точку, то мгновенно.

– Это означает, что необходимо точно знать, куда направлять удар. А для этого необходимо иметь определенные познания в медицине.

– Да, вы правы. Очко в ее пользу. Но – десять к одному – ей просто повезло. Некоторым людям удивительно везет.

– Хорошенькое везение, если ее за него повесят.

– Да... Конечно, глупо было открыто приезжать, называться и прочее.

– Странно, весьма странно.

– Может, она не собиралась его убивать? Они поссорились, она схватила перочинный нож и стукнула его.

– Это был перочинный нож?

– Да, или что-то похожее – по мнению врача. Но что бы это ни было, мы ничего не нашли. Орудие убийства она забрала с собой. Не оставила в ране.

Пуаро недовольно покачал головой.

– Нет, мой друг, все было иначе. Я знаю эту даму. Она не способна на импульсивный поступок такого рода. Кроме того, она вряд ли носит в сумочке перочинный нож. Мало кто из женщин это делает, и, уж конечно, не Джейн Вилкинсон.

– Вы говорите, что знаете ее, мосье Пуаро?

– Да, знаю.

И он замолчал, хотя Джепп выжидательно смотрел на него.

– Вы о чем-то умалчиваете, мосье Пуаро, – не выдержал Джепп.

– А! – воскликнул Пуаро. – Кстати! Что привело вас ко мне? Думаю, что не одно только желание скоротать время за беседой со старым товарищем. Разумеется, нет! У вас есть стопроцентное убийство. У вас есть преступник. У вас есть мотив – между прочим, какой именно мотив?

– Она хотела выйти замуж за другого. Говорила об этом неделю назад при свидетелях. Грозилась убить его, тоже при свидетелях. Собиралась поехать к нему на такси и пристукнуть.

– О! – сказал Пуаро. – Вы замечательно информированы! Вам кто-то очень помог.

Мне показалось, что в глазах его был вопрос, но Джепп предпочел не раскрывать карты.

– У нас есть свои источники, мосье Пуаро, – спокойно ответил он.

Пуаро кивнул и потянулся за газетой. Джепп, вероятно, просматривал ее, ожидая нас, и небрежно отбросил газету при нашем появлении. Пуаро механически сложил ее посредине и аккуратно разгладил. Он не отрывал глаз от газеты, но мысли его явно витали где-то далеко.

– Вы не ответили, – сказал он наконец. – Если все идет гладко, зачем вы пришли ко мне?

– Потому что я знаю, что вчера утром вы были у лорда Эджвера.

– Понятно.

– Как только я об этом узнал, то сказал себе: это неспроста. Лорд Эджвер хотел видеть мосье Пуаро. Почему? Что он подозревал? Чего боялся? Надо побеседовать с мосье Пуаро, прежде чем принимать меры.

– Что вы подразумеваете под «мерами»? Арест леди Эджвер, полагаю?

– Совершенно верно.

– Вы еще не видели ее?

– Ну что вы, разумеется, видел. Первым делом у нее в «Савое». Не мог же я допустить, чтобы она упорхнула.

– А! – сказал Пуаро. – Значит, вы...

Он вдруг умолк, и в его глазах, которые до этого невидяще смотрели в газету, появилось новое выражение. Он поднял голову и произнес другим тоном:

– Так что же она сказала, друг мой? Что она сказала?

– Я все сделал как положено: предложил ей сделать заявление, предупредил и так далее – английская полиция играет честно.

– Порой даже слишком. Но продолжайте. Что все-таки сказала миледи?

– Закатила истерику – вот что она сделала. Каталась по кровати, ломала руки и под конец рухнула на пол. О, она хорошо притворялась – в этом ей не откажешь. Сыграно было на славу.

– А-а, – вкрадчиво протянул Пуаро, – значит, у вас сложилось впечатление, что истерика была фальшивой?

Джепп грубовато подмигнул.

– А как вы думаете? Меня этими трюками не проведешь. Такие, как она, в обморок не падают. Никогда! Хотела меня провести. Но я-то видел, что ей все это доставляет большое удовольствие.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро. – Скорее всего вы правы. Что было дальше?

– Дальше? Она очнулась – вернее, сделала вид – и принялась стонать и лить слезы, а ее притвора-горничная начала совать ей под нос нюхательную соль – и наконец она достаточно пришла в себя, чтобы потребовать адвоката. Сначала истерика, а через минуту – адвокат, разве это естественно, я вас спрашиваю?

– В данном случае вполне естественно, – спокойно отозвался Пуаро.

– Потому что она виновна и знает это?

– Вовсе нет. Просто такое поведение соответствует ее темпераменту. Сначала она показывает вам, как, по ее представлению, должна играться роль жены, неожиданно узнающей о смерти мужа. Удовлетворив актерский инстинкт, она посылает за адвокатом – так подсказывает ей здравый смысл. То, что она устраивает сцену и играет роль, не является доказательством ее вины, а просто доказывает, что она – прирожденная актриса.

– Все равно она виновна. Точно вам говорю.

– Вы очень уверены, – сказал Пуаро. – Наверное, вы правы. Значит, она не сделала никакого заявления? Совсем никакого?

Джепп ухмыльнулся.

– Заявила, что слова не скажет без адвоката. Горничная ему позвонила. Я оставил у нее двух своих людей и поехал к вам. Подумал, может, вы мне подскажете, что происходит, прежде чем я начну действовать.

– И тем не менее вы уверены.

– Конечно! Но я люблю, чтобы у меня было как можно больше фактов. Вокруг этого дела, как вы понимаете, поднимется большой шум. Оно будет во всех газетах. А газеты – сами знаете...

– Кстати о газетах, – прервал его Пуаро. – Что вы скажете об этом, дорогой друг? Сегодняшнюю газету вы читали невнимательно.

И он ткнул пальцем в раздел светских новостей. Джепп прочел вслух:

«Сэр Монтегю Корнер дал ужин вчера вечером в своем особняке у реки в Чизвике. Среди гостей были сэр Джордж и леди дю Фисс, известный театральный критик мистер Джеймс Блант, сэр Оскар Хаммерфельдт, возглавляющий киностудию «Овертон», мисс Джейн Вилкинсон (леди Эджвер) и другие».

На мгновение Джепп лишился дара речи, но быстро пришел в себя.

– Ну и что? Это было послано в газету заранее. Вот увидите – выяснится, что миледи там на самом деле не было или что она появилась поздно, часов в одиннадцать. Заметка в газете – не Евангелие, ей верить нельзя. Уж кто-кто, а вы, мосье Пуаро, знаете это лучше других.

– Да, конечно. Но это показалось мне любопытным...

– Такие совпадения не редкость. Вернемся к делу, мосье Пуаро. Я на собственном горьком опыте много раз убеждался, что вы – человек скрытный. Но сейчас вы мне поможете? Расскажете, почему лорд Эджвер посылал за вами?

Пуаро покачал головой.

– Лорд Эджвер не посылал за мной. Я сам хотел его видеть.

– Вот как? Почему?

Пуаро некоторое время молчал.

– Я отвечу на ваш вопрос, – произнес он наконец, – но в том виде, в котором сочту нужным.

Джепп застонал, и я невольно почувствовал к нему симпатию. Пуаро иногда делается невыносим.

– Прошу вас разрешить мне позвонить одному человеку, – продолжал Пуаро, – с тем чтобы пригласить его сюда.

– Какому человеку?

– Брайану Мартину.

– Актеру? Какое он имеет к этому отношение?

– Я думаю, – сказал Пуаро, – что он сможет рассказать вам много интересного – а возможно, и полезного. Пожалуйста, Гастингс, помогите мне.

Я открыл телефонный справочник. Молодой актер жил в квартире неподалеку от Сент-Джеймского парка.

– Виктория 49499.

Через несколько минут я услышал сонный голос Брайана Мартина.

– Алло, кто говорит?

– Что мне ему сказать? – прошептал я, прикрывая ладонью микрофон.

– Скажите, что лорд Эджвер убит, – подсказал Пуаро, – и что я сочту за честь, если он согласится немедленно приехать сюда.

Я слово в слово повторил сказанное Пуаро. На другом конце провода Брайан Мартин сдавленно вскрикнул.

– Боже мой! Значит, она это сделала! Я сейчас приеду.

– Что он сказал? – спросил меня Пуаро.

Я ответил.

– А-а, – сказал Пуаро и довольно улыбнулся. – «Значит, она это сделала!» Вот оно что! Все, как я и предполагал.

Джепп с удивлением посмотрел на него.

– Не пойму я вас, мосье Пуаро. Сначала вы говорите со мной так, будто не верите, что она это сделала. А выходит, вы это знали с самого начала?

Пуаро только улыбнулся.

Глава 6

ВДОВА

Брайан Мартин сдержал слово. Менее чем через десять минут он вошел в нашу гостиную. Пока мы его ждали, Пуаро говорил на посторонние темы, и, как Джепп ни старался, он не смог вытянуть из него ничего интересного.

Видно было, что известие потрясло молодого актера. Он был бледен, как мел.

– Какой ужас, мосье Пуаро, – сказал он, пожимая нам руки, – какой ужас! Я не могу опомниться! И в то же время нельзя сказать, что я чересчур удивлен. Мне давно казалось, что что-нибудь в этом духе может произойти. Помните, я только вчера вам об этом говорил?

– Mais oui, mais oui, – подтвердил Пуаро. – Я прекрасно помню, что вы мне вчера говорили. Позвольте представить вам инспектора Джеппа, который ведет это дело.

Брайан Мартин бросил на Пуаро укоризненный взгляд.

– Я понятия не имел, – пробормотал он, – вам следовало предупредить меня.

И он холодно кивнул инспектору.

– Не понимаю, зачем вы попросили меня приехать, я не имею к этому ни малейшего отношения, – добавил он.

– Мне кажется, имеете, – мягко возразил Пуаро. – Когда происходит убийство, следует забывать о своих антипатиях.

– Нет-нет. Я играл вместе с Джейн. Я хорошо ее знаю. Да и вообще, она мой друг.

– Тем не менее, как только вам стало известно об убийстве лорда Эджвера, вы, не колеблясь, пришли к выводу, что убила его она, – холодно заметил Пуаро.

Актер вздрогнул.

– Вы хотите сказать?.. – Казалось, его глаза сейчас выскочат из орбит. – Вы хотите сказать, что я не прав? Что это не ее рук дело?

– Не беспокойтесь, мистер Мартин, это сделала она, – вмешался Джепп.

Молодой человек обессиленно прислонился к спинке стула.

– Я чуть было не подумал, что совершил ужасную ошибку, – пробормотал он.

– В подобного рода делах дружеские чувства не должны быть помехой на пути к истине, – решительно заявил Пуаро.

– Так-то оно так, но...

– Друг мой, вы действительно хотите стать на сторону женщины, совершившей убийство? Убийство – самое страшное из всех преступлений!

Брайан Мартин вздохнул.

– Вы не понимаете. Джейн – не обычная преступница. Она... она не видит разницы между добром и злом. Она не может отвечать за свои поступки.

– Это решат присяжные, – сказал Джепп.

– Успокойтесь, – мягко произнес Пуаро. – Не думайте, что ваши слова будут рассматривать как обвинение. С обвинением выступили другие. Но вы должны рассказать нам то, что вам известно. Это ваш долг перед обществом.

Брайан Мартин вздохнул.

– Пожалуй, вы правы, – сказал он. – Что я должен рассказать?

Пуаро взглянул на Джеппа.

– Вы когда-нибудь слыхали, чтобы леди Эджвер – хотя, наверное, лучше будет называть ее Джейн Вилкинсон – отпускала угрозы в адрес своего мужа?

– Да, несколько раз.

– Что она говорила?

– Что если он не даст ей развода, то она его «прикончит».

– Может быть, она шутила?

– Нет. Думаю, она говорила вполне серьезно. Однажды она сказала, что сядет в такси, поедет к нему домой и убьет. Вы это тоже слышали, правда, мосье Пуаро?

И он с надеждой взглянул на моего друга.

Пуаро кивнул.

Джепп продолжал задавать вопросы.

– Мистер Мартин, нам известно, что она хотела получить свободу, чтобы выйти замуж за другого человека. Вы знаете, кто он?

Брайан кивнул.

– Кто же?

– Это... герцог Мертонский.

– Герцог Мертонский?! – Инспектор присвистнул. – Она высоко метила! Еще бы... Один из самых богатых людей в Англии.

Брайан кивнул совсем уж удрученно.

Мне было не вполне понятно отношение Пуаро к происходящему. Он полулежал в кресле, сплетя пальцы и кивая в такт разговору головой, как человек, который поставил пластинку и с удовольствием слушает знакомый мотив.

– Ее муж отказался дать ей развод?

– Категорически.

– Вы это точно знаете?

– Да.

– А вот теперь настает мой черед, – неожиданно вмешался Пуаро. – Леди Эджвер попросила меня съездить к ее мужу и попытаться склонить его к разводу. Мы должны были увидеться с ним сегодня утром.

Брайан Мартин покачал головой.

– У вас бы ничего не вышло, – уверенно возразил он. – Эджвер ни за что бы не согласился.

– Вы так думаете? – благожелательно спросил его Пуаро.

– Я уверен. И Джейн это в глубине души тоже знала. На самом деле она не верила, что у вас что-нибудь получится. Она давно потеряла надежду. Ее муж был в отношении развода маньяком.

Пуаро улыбнулся, и его глаза сделались совершенно зелеными.

– Милый молодой человек, вы ошибаетесь, – ласково проговорил он. – Я виделся с лордом Эджвером вчера, и он согласился на развод.

Брайан Мартин чуть не упал со стула. Он смотрел на Пуаро круглыми от изумления глазами.

– Вы... вы... виделись с ним вчера? – заикаясь, пробормотал он.

– В четверть первого.

Пуаро был, как всегда, точен.

– И он согласился на развод?

– Он согласился на развод.

– Вам следовало сразу же сообщить об этом Джейн! – с упреком воскликнул молодой человек.

– Я так и поступил.

– Что? – воскликнули Мартин и Джепп одновременно.

Пуаро улыбнулся.

– Это несколько портит мотив, не так ли? – осведомился он. – А теперь, мистер Мартин, позвольте мне обратить ваше внимание вот на это.

И он показал ему газетную заметку.

Брайан прочитал ее, но без особого интереса.

– Вы полагаете, что это ее алиби? – спросил он. – Насколько я понимаю, лорда Эджвера застрелили вчера вечером?

– Он был заколот, а не застрелен, – сказал Пуаро.

Мартин медленно опустил газету.

– Боюсь, что у нее нет шансов, – с сожалением произнес он. – Джейн не была на этом обеде.

– Откуда вы знаете?

– Не помню точно. Кто-то мне сказал.

– Жаль, – задумчиво протянул Пуаро.

Джепп взглянул на него с любопытством.

– Я вас опять не понимаю. Теперь вам как будто хочется, чтобы она оказалась невиновной.

– Нет-нет, дорогой Джепп. Я более последователен, чем вам кажется. Но, по правде говоря, это дело в том виде, в каком вы его преподносите, возмущает мой ум.

– Что вы имеете в виду – возмущает ваш ум? Мой ум оно не возмущает.

Я представил себе, какой ответ просится Пуаро на язык, но он сдержался.

– Перед нами молодая женщина, которая хочет, как вы сказали, избавиться от своего мужа. Этот пункт у меня возражений не вызывает. Она и мне откровенно заявила то же самое. Eh bien, какие же шаги она предпринимает? Она несколько раз громко и внятно, в присутствии свидетелей, повторяет, что хочет его убить. Затем в один прекрасный вечер она отправляется к нему домой, говорит дворецкому, кто она, закалывает мужа и возвращается домой. Как это назвать, друг мой? Есть в этом хоть капля здравого смысла?

– Да, она поступила довольно глупо.

– Глупо? Да это полный идиотизм!

– Ну, – сказал Джепп, поднимаясь, – полиции только лучше, когда преступник теряет голову. Мне пора в «Савой».

– Вы позволите мне сопровождать вас?

Джепп не возражал, и мы отправились в отель вместе. Брайан Мартин расстался с нами неохотно. Он нервничал, был чрезвычайно возбужден и настойчиво просил сообщать ему, как будут развиваться события.

– Нервный малый, – охарактеризовал его Джепп.

Пуаро согласился.

В вестибюле «Савоя» мы столкнулись с мужчиной, на котором было написано, что он адвокат. Вместе мы поднялись наверх к номеру Джейн Вилкинсон.

– Что? – лаконично спросил Джепп у одного из своих людей.

– Она потребовала дать ей телефон.

– Куда звонила? – быстро спросил Джепп.

– К Джею. Заказывала траур.

Джепп тихонько выругался, и мы вошли в номер.

Овдовевшая леди Эджвер мерила перед зеркалом шляпки. На ней было что-то газовое, черно-белое, и она приветствовала нас ослепительной улыбкой.

– Мосье Пуаро, как мило, что вы тоже пришли. Мистер Моксон, – это адвокату, – как хорошо, что вы здесь. Садитесь рядом со мной и говорите, на какие вопросы я обязана отвечать. Вот этот человек считает, что я сегодня утром была у Джорджа и убила его.

– Вчера вечером, мадам, – сказал Джепп.

– Вы сказали, что сегодня в десять часов.

– Мадам, когда я беседовал с вами сегодня, было только девять.

Джейн широко открыла глаза.

– Надо же! – изумленно произнесла она. – Разбудить меня так рано, можно сказать, на рассвете!

– Одну минуту, инспектор, – тягучим адвокатским голосом сказал мистер Моксон, – когда все-таки произошло это... э-э... трагическое... непоправимое... событие?

– Вчера, около десяти часов вечера, сэр.

– Ну, тогда все в порядке, – вмешалась Джейн. – Я была в гостях... ой! – Она прикрыла ладонью рот. – Может, мне не надо было этого говорить?

И она робко посмотрела на адвоката.

– Если вчера в десять часов вечера вы находились... э-э... в гостях, леди Эджвер, то я... э-э... не вижу препятствий к тому, чтобы вы объявили об этом инспектору... нет, не вижу...

– Правильно, – сказал Джепп. – Я и просил вас всего-навсего рассказать, где вы были вчера вечером.

– Ничего подобного. Вы спрашивали что-то про десять часов. И вообще, меня так поразило это известие!.. Я тут же потеряла сознание, мистер Моксон.

– Где вы были в гостях, леди Эджвер?

– В Чизвике, у сэра Монтегю Корнера.

– Когда вы туда отправились?

– Ужин был назначен на половину девятого.

– Значит, вы уехали туда...

– Около восьми. Но сначала я заехала на минутку в гостиницу «Пикадилли Палас», чтобы попрощаться с приятельницей из Америки, которая туда возвращается, – с миссис Ван Дузен. В Чизвик я приехала без пятнадцати девять.

– Когда вы оттуда уехали?

– Примерно в половине двенадцатого.

– Вы поехали прямо сюда?

– Да.

– На такси?

– Нет, в своей машине. Я взяла ее напрокат в агентстве Даймлера.

– Во время обеда вы куда-нибудь выходили?

– М-м... я...

– Значит, выходили?

Он был похож на терьера, преследующего крысу.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Во время обеда меня позвали к телефону.

– Кто вам звонил?

– По-моему, меня разыграли. Какой-то голос спросил: «Это леди Эджвер?» Я ответила: «Да». И тогда там засмеялись и повесили трубку.

– Вы выходили из дому, чтобы поговорить по телефону?

Глаза Джейн расширились от удивления.

– Конечно, нет.

– Как долго вас не было за столом?

– Минуты полторы.

Из Джеппа как будто выпустили воздух. Я был убежден, что он не поверил ни единому ее слову, но у него не было ничего, что опровергало бы или подтверждало сказанное ею.

Холодно попрощавшись, он удалился.

Мы тоже поднялись, но она обратилась к Пуаро:

– Мосье Пуаро, я хочу вас кое о чем попросить.

– К вашим услугам, мадам.

– Пошлите от меня телеграмму герцогу в Париж. Он остановился в «Крийоне». Надо известить его! Я не хотела бы посылать телеграмму сама. Я сейчас должна быть безутешной вдовой – неделю, а то и две, наверное.

– Давать телеграмму нет необходимости, мадам, – сказал Пуаро. – Завтра он все прочтет в газетах.

– Ну какая же вы умница! Конечно! Не надо телеграммы. Раз все так замечательно устроилось, я должна вести себя очень осторожно. Как настоящая вдова, с достоинством, понимаете? Это я смогу. Еще я хотела послать венок из орхидей. Они, по-моему, самые дорогие. Наверное, я должна буду присутствовать на похоронах, как вы думаете?

– Сначала вам придется присутствовать на дознании, мадам.

– Да, действительно. – Она ненадолго задумалась. – Мне ужасно не нравится этот... из Скотленд-Ярда. Как он меня напугал! Мосье Пуаро...

– Да?

– Похоже, мне сильно повезло, что я передумала и все-таки поехала в Чизвик.

Пуаро, направившийся было к двери, резко обернулся.

– Что вы сказали, мадам? Вы передумали?

– Да. Я собиралась остаться дома. У меня вчера страшно болела голова.

Пуаро глотнул. Казалось, ему вдруг стало трудно дышать.

– Вы... вы говорили об этом кому-нибудь?

– Да, конечно. Мы пили чай большой компанией, и потом все принялись уговаривать меня ехать куда-то на коктейль. Но я сказала «нет». Я сказала, что у меня раскалывается голова, что я иду домой и что на ужин к сэру Монтегю тоже не поеду.

– Почему вы передумали, мадам?

– Потому что Эллис меня чуть не съела. Как занудила, что я должна там быть, раз обещала! У старика Корнера большие связи, к тому же он с причудами, легко обижается. Но мне теперь все равно. Когда я выйду за Мертона, он мне будет не нужен. Но Эллис считает, что надо быть осторожной, что неизвестно, когда это все произойдет... наверное, она права. В общем, я поехала.

– Вы должны быть очень благодарны Эллис, мадам, – серьезно сказал Пуаро.

– Что верно, то верно. Вряд ли бы я так легко отделалась от этого... инспектора.

Она засмеялась – в отличие от Пуаро, который тихо заметил:

– Да, тут есть над чем поломать голову.

– Эллис! – позвала Джейн.

Из соседней комнаты показалась горничная.

– Мосье Пуаро говорит, что мне очень повезло, что я послушалась тебя и поехала к сэру Монтегю.

Эллис едва удостоила Пуаро взглядом.

– Раз дали слово, значит, надо его держать, – угрюмо сказала она. – А вы, миледи, слишком часто подводите своих знакомых. Люди этого не прощают. Могут сделать какую-нибудь гадость.

Джейн снова надела шляпу, которую примеряла, когда мы вошли.

– Ненавижу черный цвет, – вздохнула она. – Никогда его не ношу. Но настоящая вдова, конечно, обязана быть в черном. Шляпы все кошмарные. Эллис, позвони в другой магазин. Совершенно нечего надеть!

Мы с Пуаро тихонько выскользнули из номера.

Глава 7

СЕКРЕТАРША

В тот день мы еще раз встретились с Джеппом. Буквально через час после того, как мы расстались с Джейн Вилкинсон, Джепп вновь появился у нас, швырнул шляпу на стол и с горечью сообщил, что его теория рухнула.

– Вы опросили свидетелей? – сочувственно спросил Пуаро.

Джепп уныло кивнул.

– И либо лгут двенадцать человек, либо она невиновна, – проворчал он. – Скажу вам откровенно, мосье Пуаро, я ожидал, что ее будут выгораживать, но я не думал, что лорда Эджвера мог убить кто-то еще. У нее одной был хоть какой-то повод для убийства.

– Не знаю, не знаю... Mais continuez[137].

– Так вот, я ожидал, что ее будут выгораживать. Вы знаете эту театральную публику – они всегда защищают своих. Но тут дело обстоит иначе. На обеде были сплошь важные шишки, никто из них с ней не дружит, и некоторые из них видели друг друга первый раз в жизни. На их показания можно положиться. Я надеялся, что, может быть, она исчезала из-за стола хотя бы на полчаса. Ей это было бы нетрудно сделать, пошла бы «попудрить нос», например... Но нет, ее действительно позвали к телефону, однако дворецкий все время был при ней – кстати, все было так, как она говорила. Он слышал, как она сказала: «Да, я леди Эджвер», – и на другом конце повесили трубку. Странная история, между прочим. Хотя к этой, конечно, отношения не имеет.

– Возможно, и нет, но это действительно интересно. Кстати, кто звонил, мужчина или женщина?

– Она говорит, что как будто бы женщина.

– Странно, – в задумчивости произнес Пуаро.

– Но речь не об этом, – нетерпеливо перебил его Джепп. – Давайте вернемся к главному. Все происходило так, как она рассказывала. Она приехала туда без пятнадцати девять, уехала в половине двенадцатого и без пятнадцати двенадцать была дома. Я видел шофера, который ее возит, он давно работает в агентстве Даймлера. К тому же в отеле видели, как она приехала.

– Eh bien! Все очень убедительно.

– А как быть с теми двумя, которые видели ее в доме лорда Эджвера? Ведь ее опознал не только дворецкий. Секретарша лорда Эджвера видела ее тоже. Они оба клянутся всеми святыми, что женщина, приходившая в десять часов, – леди Эджвер.

– Дворецкий там давно служит?

– Около полугода. Кстати, красивый парень.

– Весьма. Eh bien, мой друг, если он служит там всего полгода, он не мог узнать леди Эджвер, поскольку никогда ее не видел.

– Но он видел ее на экране и на фотографиях в газетах. И главное – секретарша узнала ее. Она работает у лорда Эджвера шесть лет, и она абсолютно уверена, что это была леди Эджвер.

– Мне хотелось бы повидать эту секретаршу, – сказал Пуаро.

– Что ж, поехали хоть сейчас.

– Благодарю вас, mon ami. Я с радостью принимаю ваше приглашение. Надеюсь, оно распространяется и на Гастингса?

Джепп ухмыльнулся.

– А как же? Куда хозяин, туда и пес, – пошутил он (на мой взгляд, весьма безвкусно).

– Это похоже на дело Элизабет Каннинг, – продолжал Джепп. – Помните его? Когда толпы свидетелей с обеих сторон присягали, что в одно и то же время видели цыганку Мэри Сквайрз в двух противоположных концах Англии. Честные, надежные свидетели, все без исключения. А она такая уродина, что спутать ее ни с кем невозможно. Там так ничего и не выяснили. И у нас примерно то же. Разные группы людей готовы присягнуть, что леди Эджвер была в двух местах одновременно. Кто из них говорит правду?

– Разве это трудно будет выяснить?

– Так вы считаете... но эта женщина – мисс Кэрролл – действительно знала леди Эджвер. Она долго жила с ней в одном доме и ошибиться не могла.

– Мы это скоро выясним.

– Кто унаследует титул? – спросил я.

– Племянник, капитан Рональд Марш. По слухам, изрядный мот.

– Когда, по мнению врача, наступила смерть? – спросил Пуаро.

– Чтобы сказать точно, придется подождать вскрытия. Посмотреть, далеко ли уполз обед.

Джепп не умел или не считал нужным выражаться более деликатно.

– Но скорее всего в десять. Последний раз его видели живым в начале десятого, когда он выходил из столовой. Виски и содовую дворецкий отнес ему в библиотеку. В одиннадцать, когда дворецкий отправился спать, света в библиотеке не было, значит, скорее всего он был мертв – вряд ли бы он стал сидеть в темноте.

Пуаро согласно кивнул. Через несколько мгновений мы подъехали к дому, окна которого были плотно зашторены.

Дверь открыл красавец-дворецкий.

Джепп вошел первым, за ним Пуаро и я. Дверь открывалась влево, поэтому дворецкий стоял у стены с той же стороны. Пуаро был справа от меня, и поскольку он ниже, чем я, дворецкий увидел его, только когда мы вошли в холл. Я в тот момент оказался рядом с дворецким и увидел, что он испуганно вздрогнул и посмотрел на Пуаро с плохо скрытым ужасом. Я мысленно отметил про себя этот факт.

Джепп проследовал в столовую, находившуюся справа, и позвал туда дворецкого.

– Вот что, Элтон, – сказал он, – я прошу вас снова рассказать, что вам известно. Та дама пришла в десять часов вечера?

– Леди Эджвер? Да, сэр.

– Как вы ее узнали? – спросил Пуаро.

– Она сказала мне свое имя, сэр, а кроме того, я видел ее фотографии в газетах. В кино я ее тоже видел.

Пуаро кивнул.

– Как она была одета?

– Она была в черном, сэр. Уличное черное платье, маленькая черная шляпка. Жемчужное ожерелье и серые перчатки.

Пуаро вопросительно посмотрел на Джеппа.

– Вечернее платье из белой тафты и горностаевая накидка, – коротко сообщил тот.

Дворецкий продолжил рассказ, который полностью совпал с тем, что нам уже было известно от Джеппа.

– Кто-нибудь еще приходил вчера вечером к вашему хозяину? – спросил Пуаро.

– Нет, сэр.

– Какой в двери замок?

– Автоматический, сэр. Перед тем как лечь спать, я обычно запираю дверь еще и на засов. Обычно я делаю это в одиннадцать, но вчера мисс Джеральдина была в Опере, поэтому я засова не трогал.

– Как была заперта дверь сегодня утром?

– На засов, сэр. Мисс Джеральдина заперла ее, вернувшись из театра.

– Когда она пришла? Вы знаете?

– Примерно без четверти двенадцать, сэр.

– Следовательно, примерно до двенадцати часов снаружи дверь можно было открыть только с помощью ключа, а изнутри – простым поворотом ручки?

– Да, сэр.

– Сколько в доме ключей?

– Один – у лорда Эджвера, второй – из шкафа в холле – мисс Джеральдина взяла вчера с собой. Я не знаю, есть ли другие ключи.

– Значит, больше их ни у кого нет?

– Нет, сэр. Мисс Кэрролл всегда звонит.

Пуаро сказал, что он узнал все, что хотел, и мы отправились к секретарше. Она сидела у письменного стола и что-то сосредоточенно писала.

Мисс Кэрролл оказалась миловидной, энергичной женщиной лет сорока пяти. В ее светлых волосах мелькала седина. Сквозь пенсне на нас смотрели проницательные голубые глаза. Когда она заговорила, я узнал внятный, громкий голос, звучавший накануне в телефонной трубке.

– А, мосье Пуаро, – сказала она, когда Джепп представил нас друг другу. – Так это с вами лорд Эджвер попросил меня связаться вчера утром.

– Совершенно верно, мадемуазель.

Мне показалось, что Пуаро смотрит на нее с удовольствием. Еще бы: она была воплощением аккуратности.

– Итак, инспектор Джепп? – спросила мисс Кэрролл. – Чем еще я могу быть вам полезна?

– Скажите, вы абсолютно уверены, что вчера вечером сюда приходила леди Эджвер?

– Вы спрашиваете меня об этом уже в третий раз. Разумеется, я уверена. Я ее видела.

– Где вы видели ее, мадемуазель?

– В холле. Она сказала несколько слов дворецкому и затем прошла по холлу в библиотеку.

– Где вы находились в это время?

– Наверху. И смотрела вниз.

– Вы убеждены, что это была она?

– Да. Я хорошо видела ее лицо.

– Может быть, эта дама была просто похожа на жену лорда Эджвера?

– Ну что вы, такое лицо, как у Джейн Вилкинсон, в мире одно.

– У лорда Эджвера были враги? – неожиданно спросил Пуаро.

– Чепуха! – ответила мисс Кэрролл.

– Что значит чепуха, мадемуазель?

– То, что в наше время у людей врагов не бывает. По крайней мере, у англичан.

– Однако лорда Эджвера убили.

– Это сделала его жена, – сказала мисс Кэрролл.

– Значит, жена не враг?

– Эта история – из ряда вон. Я никогда не слышала, чтобы случалось что-нибудь подобное, во всяком случае, в нашем кругу.

Очевидно, по мнению мисс Кэрролл, убийства совершаются исключительно пьяными представителями низших слоев.

– Сколько в доме ключей от входной двери?

– Два, – не задумываясь ответила мисс Кэрролл. – Один всегда находился у лорда Эджвера, другой – в шкафу в холле, им пользуются те, кто возвращается домой поздно. Был еще третий, но его потерял капитан Марш. Вопиющее легкомыслие!

– Капитан Марш часто бывает в доме?

– Последние три года он живет отдельно, но прежде жил здесь.

– Почему он уехал отсюда? – спросил Джепп.

– Не знаю. Наверное, не ужился с дядей.

– Мне кажется, вам известно больше, мадемуазель, – мягко сказал Пуаро.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Я не из тех, кто любит сплетничать, мосье Пуаро.

– Но вы наверняка знаете, насколько правдивы слухи о том, что между лордом Эджвером и его племянником существовали серьезные разногласия.

– Они вовсе не были серьезными. Просто с лордом Эджвером было нелегко ладить.

– Даже вы так считали?

– Я говорю не о себе. У меня никогда не было конфликтов с лордом Эджвером. Он мне полностью доверял.

– А капитану Маршу?.. – Пуаро мягко, но настойчиво подталкивал ее к дальнейшим откровениям.

Мисс Кэрролл пожала плечами.

– Он был слишком расточительным. У него появились долги. Потом с ним произошла еще какая-то неприятная история – не знаю толком, какая именно. Они поссорились. Лорд Эджвер отказал ему от дома. Вот и все.

И она замолчала, всем своим видом давая понять, что больше мы от нее ничего не услышим.

Комната, где мы с ней беседовали, располагалась на втором этаже. Когда мы выходили оттуда, Пуаро взял меня за локоть.

– Одну минуту. Пожалуйста, Гастингс, задержитесь здесь, а я спущусь с Джеппом вниз. Следите за нами, пока мы не войдем в библиотеку, и потом присоединяйтесь к нам.

Я уже давно не задаю Пуаро вопросов, начинающихся со слова «почему». Как поется в солдатской песне, «не размышляй, а выполняй и, если надо, умирай». Слава богу, в моем случае до «умирай» дело еще не доходило. Решив, что Пуаро хочет проверить, не следит ли за ним дворецкий, я остался наверху у лестничных перил.

Пуаро и Джепп спустились к входной двери и на мгновение исчезли из моего поля зрения. Затем я увидел, как они медленно прошли по холлу и скрылись за дверями библиотеки. Подождав несколько минут на случай, если появится дворецкий, и никого не дождавшись, я тоже спустился вниз и вошел в библиотеку.

Тело, разумеется, было убрано. Шторы на окнах были задернуты. Горел свет. Пуаро с Джеппом стояли посреди комнаты и оглядывали ее.

– Ровным счетом ничего, – сказал Джепп.

И Пуаро с улыбкой отозвался:

– Увы! Ни пепла от сигареты, ни следов, ни перчаток, ни даже еле уловимого аромата духов. Ничего из того, что так легко и кстати обнаруживает сыщик в детективном романе.

– В этих романах полицейские всегда слепы, как кроты, – ухмыльнулся в ответ Джепп.

– Я однажды нашел улику, – мечтательно сказал Пуаро, – но поскольку длина ее исчислялась не сантиметрами, а превышала метр, никто не хотел в нее верить.

Я вспомнил обстоятельства того дела и засмеялся. Затем я вспомнил о возложенной на меня миссии и сказал:

– Все в порядке, Пуаро, насколько я мог видеть, никто за вами не следил.

– Что за глаза у моего друга! – восхищенно произнес Пуаро. – Скажите, милый Гастингс, вы заметили, что в зубах у меня была роза?

– У вас в зубах была роза? – переспросил я в смятении, а Джепп гулко захохотал.

– Да. Я вдруг решил изобразить Кармен, – невозмутимо ответил Пуаро.

У меня мелькнула мысль, что либо он, либо я сошел с ума.

– Значит, вы ее не заметили, Гастингс?

В голосе Пуаро не было укора.

– Нет, – ответил я, глядя на него с изумлением, – но ведь я не мог видеть вашего лица!

– Ничего страшного, – мягко успокоил меня он.

Уж не смеются ли они надо мной, подумал я.

– Так, – заключил Джепп. – Здесь больше делать нечего. Надо бы еще раз побеседовать с дочкой, а то она была слишком плоха прежде, и я от нее ничего не добился.

Он позвонил, и в библиотеку вошел дворецкий.

– Спросите мисс Марш, не уделит ли она нам сейчас несколько минут.

Дворецкий вышел, и некоторое время спустя перед нами появилась... мисс Кэрролл.

– Джеральдина спит, – сказала она. – Бедная девочка, для нее это ужасное потрясение. После вашего ухода я дала ей снотворное, и она заснула, но часа через два, наверное, будет в состоянии отвечать на вопросы.

Джепп сказал, что его это устраивает.

– Впрочем, она знает ровно столько же, сколько я, – уверенно продолжала мисс Кэрролл.

– Какого вы мнения о дворецком? – спросил Пуаро.

– Он мне не нравится, но почему – сама не знаю.

Мы прошли к входной двери.

– Вчера вечером вы стояли здесь, мадемуазель? – неожиданно спросил Пуаро, указав рукой на лестницу.

– Да. А в чем дело?

– Вы видели, как леди Эджвер прошла через холл в библиотеку?

– Да.

– И вы отчетливо видели ее лицо?

– Конечно.

– Но вы не могли видеть ее лица, мадемуазель. С того места, где вы стояли, вы могли видеть только ее затылок.

Пуаро определенно застал ее врасплох. Она покраснела от досады.

– Затылок, голос, походка... Какая разница? Я не могла ошибиться. У меня нет ни малейшего сомнения, что это была Джейн Вилкинсон, и хуже ее женщины нет!

И, резко повернувшись, мисс Кэрролл стала подниматься по лестнице.

Глава 8

ВЕРСИИ

Джепп распрощался с нами. Пуаро и я свернули в Риджентс-парк и уселись на скамью в тихой аллее.

– Теперь я понимаю, какая роза была у вас в зубах, – смеясь сказал я, – но в тот момент, признаюсь, мне показалось, что вы сошли с ума.

Пуаро кивнул с серьезным видом.

– Теперь вы видите, Гастингс, что мисс Кэрролл – опасный свидетель. Она опасна, потому что неточна. Помните, с какой уверенностью она заявила, что видела лицо той женщины? Я сразу подумал, что это невозможно. Если бы она выходила из библиотеки – другое дело, но она направлялась в библиотеку! Пришлось проделать этот маленький опыт, который подтвердил мои подозрения, я поймал ее в ловушку, и она сразу же изменила показания.

– Но не изменила своего мнения, – возразил я. – Согласитесь, что по голосу и походке человек распознается безошибочно.

– Нет!

– Полно, Пуаро, ничто не отличает человека так, как походка и голос.

– Правильно. Поэтому их легче всего подделать.

– Вы думаете...

– Вспомните, как совсем недавно мы сидели в театре...

– Карлотта Адамс? Но ведь она гениальная актриса!

– Изобразить знаменитость не так уж трудно. Но она, конечно, необычайно талантлива. Думаю, что она могла бы обойтись без рампы и без большого расстояния между ней и зрителями...

Меня вдруг как громом ударило.

– Пуаро! – воскликнул я. – Неужели вы считаете, что... нет, таких совпадений не бывает!

– Смотря как на это взглянуть, Гастингс. Если принять определенную точку зрения, то никакого совпадения здесь нет.

– Но к чему Карлотте Адамс убивать лорда Эджвера? Она с ним даже не знакома!

– Откуда вы знаете, что она с ним не знакома? Мне это неизвестно. Между ними могли существовать отношения, о которых мы понятия не имеем. Хотя моя версия несколько иная.

– Значит, у вас есть версия?

– Да. Мысль о том, что в этом деле замешана Карлотта Адамс, возникла у меня в самом начале.

– Но Пуаро...

– Подождите, Гастингс, давайте рассмотрим факты. Леди Эджвер с полной откровенностью обсуждает отношения, сложившиеся между ней и мужем, и заходит так далеко, что даже грозится его убить. Это слышим не только мы с вами. Это слышит официант, это слышит – наверняка не впервые – горничная, это слышит Брайан Мартин, и, я полагаю, это слышит сама Карлотта Адамс. И есть люди, которым они все это пересказывают. В тот же вечер Карлотта Адамс так прекрасно изображает Джейн, что все наперебой спешат сообщить ей об этом. А у кого есть повод для убийства лорда Эджвера? У его жены.

Теперь представьте, что есть еще кто-то, кто хочет, чтобы лорд Эджвер умер. Он получает возможность подставить вместо себя леди Эджвер. В тот день, когда Джейн Вилкинсон объявляет, что у нее болит голова и что она весь вечер проведет дома, этот человек решается осуществить свой план.

Необходимо, чтобы свидетели видели, как Джейн Вилкинсон входит в дом своего мужа. Пожалуйста, ее видят. Более того, она говорит, кто она. Ah! c'est peu trop, ça![138] Тут даже ребенок заподозрил бы неладное.

И еще одно обстоятельство. Мелкое, но... Женщина, приехавшая к лорду Эджверу, была в черном. А Джейн Вилкинсон не носит черного. Мы с вами слышали, как она говорила это. Представим теперь, что женщина, приехавшая тогда к лорду Эджверу, не была Джейн Вилкинсон, что она выдавала себя за Джейн Вилкинсон. Убила ли она лорда Эджвера?

Был ли еще кто-то третий, кто пробрался в этот дом и убил лорда Эджвера? Если да, то сделал ли он это до или после визита «леди Эджвер»? Если после, то о чем эта женщина говорила с лордом Эджвером? Как она объяснила свое появление? Она могла обмануть дворецкого, который ее не знал, или секретаршу, которая видела ее издали, но она не могла обмануть мужа. Или она увидела перед собой мертвеца? Может быть, лорда Эджвера убили до ее прихода, между девятью и десятью?

– Подождите, Пуаро! – воскликнул я. – У меня голова идет кругом.

– Успокойтесь, мой друг. Мы всего лишь выбираем версию. Это все равно что выбирать пиджак. Вот этот хорошо сидит? Нет, у него морщит рукав. А этот? Уже лучше, но маловат. Следующий велик. И так далее, до тех пор, пока мы не найдем пиджак, сидящий безукоризненно, то есть правду.

– Кто, по вашему мнению, способен на такой дьявольский план? – спросил я.

– Сейчас слишком рано делать выводы. Нужно хорошенько разобраться, у кого были причины желать смерти лорда Эджвера. Например, есть племянник, который унаследовал титул. Но это слишком очевидно. И несмотря на догматичное утверждение мисс Кэрролл, у лорда Эджвера могли быть враги. Он произвел на меня впечатление человека, который заводит их с большой легкостью.

– Да, – согласился я, – вы правы.

– Убийца был уверен в собственной безопасности. Вспомните, Гастингс, если бы Джейн Вилкинсон не передумала в последний момент, у нее бы не было алиби. Она находилась бы в своем номере в «Савое», и это было бы трудно доказать. Ее бы арестовали, судили – возможно, повесили бы.

Я поежился.

– Но я никак не могу разгадать одну загадку, – продолжал Пуаро. – Стремление поставить под удар Джейн Вилкинсон очевидно, но чем тогда объясняется телефонный звонок? Почему кто-то позвонил ей в Чизвик и, узнав, что она там, повесил трубку? Звонок последовал в половине десятого, почти наверняка до убийства. Похоже, кто-то хотел убедиться в ее присутствии там, прежде чем совершить... что? Намерения звонившего кажутся мне в свете моих выводов – я не подберу другого слова – хорошими. Звонивший не мог быть убийцей, которому столь важно было бросить подозрение на Джейн. Кто же он тогда? Мне кажется, что перед нами две группы не связанных между собой обстоятельств.

Я недоуменно потряс головой.

– Возможно, это совпадение.

– Не может все быть совпадением! Полгода назад пропало письмо. Почему? Здесь слишком много необъяснимых вещей, и что-то наверняка связывает их воедино.

Он вздохнул и продолжал:

– Эта история, с которой к нам приходил Брайан Мартин...

– Ну уж она-то с убийством лорда Эджвера вовсе никак не связана.

– Вы слепы, Гастингс, слепы и неразумны. Разве вы не видите за всем этим единый замысел? Замысел пока непонятный, но – я уверен – объяснимый.

Я подумал, что Пуаро настроен слишком оптимистично. Мне совсем не казалось, что этот замысел будет когда-нибудь разгадан. По правде говоря, я совершенно растерялся.

– Нет, не может быть! – сказал я после раздумья. – Я не верю, что это Карлотта Адамс! Она показалась мне такой... такой порядочной девушкой!

Но уже произнося это, я вспомнил слова Пуаро о любви к деньгам. Не она ли лежала в корне того, что казалось немыслимым? В тот вечер Пуаро был в ударе. Он сказал, что Джейн подстерегает опасность – следствие ее эгоизма. Он сказал, что Карлотту может погубить жадность.

– Я не думаю, что убийство совершила она, Гастингс. Она слишком спокойна и рассудительна для такого поступка. Возможно, она даже не знала, что замышляется убийство. Ее роль могла быть вполне невинной... Но тогда...

Он замолчал и нахмурился.

– Все равно она оказалась сообщницей. Она увидит сегодняшние газеты и поймет...

Пуаро хрипло вскрикнул:

– Скорей, Гастингс, скорей! Я был глуп! Такси! Скорей!

Я смотрел на него в недоумении.

Он отчаянно жестикулировал.

– Такси! Скорее!

Мы прыгнули в проезжавшее мимо такси.

– Вы знаете ее адрес?

– Кого? Карлотты Адамс?

– Mais oui, mais oui. Скорей, Гастингс, скорей! Дорога каждая минута. Разве вы не понимаете?

– Нет, – признался я.

Пуаро беззвучно выругался.

– Телефонный справочник? Ее там нет. В театр!

В театре нам не хотели давать адрес Карлотты Адамс, но Пуаро был настойчив. Оказалось, что она живет в доме неподалеку от Слоун-сквер. Мы поспешили туда. Пуаро был как в лихорадке.

– Только бы успеть, Гастингс, только бы успеть!

– К чему такая спешка? Объясните мне, в чем дело?

– Дело в том, что я тупица. Да, я был слишком туп, чтобы понять очевидное. Mon Dieu, только бы не опоздать!

Глава 9

ВТОРАЯ СМЕРТЬ

Хотя я не догадывался, почему Пуаро так взволнован, я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что у него есть на то основания.

Когда мы подъехали к дому, где жила Карлотта Адамс, Пуаро первым выскочил из машины, заплатил таксисту и вбежал в вестибюль. Судя по списку жильцов, нужная нам квартира находилась на третьем этаже.

Пуаро, не дожидаясь стоявшего на одном из верхних этажей лифта, поспешил наверх.

Он постучал, затем позвонил. Прошло несколько томительных минут. Наконец дверь отворила скромно одетая женщина средних лет с волосами, собранными в пучок на затылке. Глаза ее были подозрительно красными.

– Мисс Адамс? – нетерпеливо спросил Пуаро.

Женщина вздрогнула.

– Разве вы не слыхали?

– Не слыхал?.. Чего?

Она побледнела, и я понял, что то, чего боялся Пуаро, свершилось.

Женщина медленно покачала головой.

– Она умерла. Ночью, во сне. Это ужасно.

Пуаро прислонился к дверному косяку.

– Не успел... – прошептал он.

Его волнение было настолько очевидным, что женщина посмотрела на него более внимательно.

– Простите, сэр, вы были ее другом? Я не помню, чтобы вы раньше к ней приходили.

Пуаро уклонился от прямого ответа.

– У вас был врач? Что он сказал?

– Что она выпила слишком много снотворного. Какое несчастье! Она была совсем молодой, и такая милая. До чего же опасны эти таблетки. Врач сказал, что это веронал.

Пуаро неожиданно выпрямился. К нему возвращалась его обычная решительность.

– Я должен войти в квартиру, – сказал он.

Женщина заколебалась и взглянула на него с подозрением.

– Наверное, не стоит... – начала она.

Но Пуаро был настроен решительно. Чтобы добиться своего, он избрал единственно верный в данной ситуации способ.

– Вы должны впустить меня, – сказал он. – Я сыщик. Мне необходимо ознакомиться с обстоятельствами смерти вашей хозяйки.

Женщина прерывисто вздохнула и посторонилась, чтобы мы могли пройти.

С этого момента Пуаро взял бразды правления в свои руки.

– То, что я вам сказал, – внушительно произнес он, – не подлежит разглашению. Все должны думать, что смерть мисс Адамс – результат несчастного случая. Прошу вас, назовите фамилию и адрес врача, которого вы вызывали.

– Доктор Хит, Карлайл-стрит, 17.

– Ваше имя, пожалуйста.

– Элис Беннетт.

– Я вижу, вы были очень привязаны к мисс Адамс, уважаемая мисс Беннетт.

– О да, сэр. Она была такая милая. Совсем непохожа на других актрис. Я работала у нее и в прошлом году, когда она сюда приезжала. Она была настоящей леди. Воспитанная, и одевалась так деликатно.

Пуаро слушал ее внимательно и с сочувствием. Куда только девалось его волнение! Он, по всей вероятности, понял, что теперь для получения нужных сведений ему лучше проявить мягкость.

– Для вас, мисс Беннетт, это наверняка был страшный удар, – сказал он.

– О, сэр, еще бы! Я принесла ей чай в полдесятого, как обычно, а она спит – так мне показалось. Я поставила поднос, подошла к окну и стала раздвигать занавески. Одно кольцо застряло, я дернула посильнее, и оно как взвизгнет! Я оборачиваюсь и вижу, что она все спит. При таком-то шуме! И тут меня прямо как ударило. Странно, думаю, она лежит, неестественно как-то. Я подошла, тронула ее за руку, а уж она холодная! Я и закричала.

Глаза ее наполнились слезами.

– Да, да, – сочувственно произнес Пуаро. – Представляю, как это было ужасно. Скажите, мисс Адамс часто принимала снотворное?

– Она иногда пила что-то от головной боли. Такие маленькие таблетки в бутылочке. Но прошлым вечером – так доктор сказал – она выпила другое лекарство.

– К ней кто-нибудь приходил вчера вечером?

– Нет, сэр. Вчера вечером ее не было дома.

– Она говорила вам, куда собирается?

– Нет, сэр. Она ушла около семи часов.

– А-а! Как она была одета?

– В черное платье, сэр. Черное платье и черная шляпка.

Мы с Пуаро обменялись взглядами.

– На ней были украшения?

– Только нитка жемчуга, которую она всегда носила, сэр.

– И перчатки – серые перчатки?

– Да, сэр. Перчатки она взяла серые.

– Так! Вспомните теперь, пожалуйста, какое у нее было настроение? Грустное? Веселое? Может быть, она нервничала?

– По-моему, она была очень в духе, сэр. Все время улыбалась, как будто вспоминала что-то веселое.

– Во сколько она вернулась домой?

– В начале первого, сэр.

– И была по-прежнему в хорошем настроении?

– Она выглядела очень усталой, сэр.

– Но не грустной? Не расстроенной?

– Нет, по-моему, она была очень довольна. У нее был такой вид, будто она добилась, чего хотела. Она начала звонить по телефону, но передумала. Сказала, что позвонит завтра.

– Вот как! – Глаза Пуаро возбужденно заблестели. Он подался вперед и спросил с деланым безразличием: – Вы слышали имя человека, которому она звонила?

– Нет, сэр. Она назвала номер и стала ждать, и, наверное, телефонистка сказала: «Одну минуту», – как они обычно делают, сэр, – и она сказала «хорошо», а потом зевнула и говорит: «Знаете, я передумала, я очень устала». Положила трубку и начала раздеваться.

– А номер вы не запомнили? Хотя бы часть? Это может быть очень важно.

– Нет, сэр, не запомнила. Я же не прислушивалась специально. Но я точно помню, что это был номер района Виктория.

– Она что-нибудь ела или пила перед тем, как лечь спать?

– Выпила стакан горячего молока, как обычно.

– Кто подогрел и принес молоко?

– Я, сэр.

– И в этот вечер никто из посторонних в квартиру не заходил?

– Никто, сэр.

– А днем?

– Тоже никто. Мисс Адамс обедала и пила чай в городе. Она вернулась в шесть часов.

– Когда принесли молоко? Молоко, которое она пила перед сном.

– Днем. Рассыльный приносит его в четыре часа и оставляет у порога. Но сэр, я уверена, что молоко было хорошее. Я его сама пила с чаем сегодня утром. И доктор точно сказал, что эту гадость она приняла сама.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал Пуаро. – Да, возможно, я ошибаюсь. Нужно переговорить с врачом. Видите ли, у мисс Адамс были враги. В Америке все совсем по-другому...

Он выжидательно замолчал и был вознагражден.

– Ох, сэр, знаю. Я читала и про Чикаго, и про гангстеров. До чего же страшно там жить. О чем думает тамошняя полиция, не знаю. Насколько у нас спокойнее!

Пуаро с удовольствием предоставил говорить Элис Беннетт, поскольку ее расхожие домыслы спасали его от необходимости давать дальнейшие объяснения.

Его взгляд остановился на небольшом чемоданчике, скорее даже портфеле, который лежал на одном из стульев.

– Мисс Адамс брала с собой этот портфель, когда уходила из дому вчера вечером?

– Она его брала утром, сэр. В шесть часов она приходила без него, а потом принесла опять, когда совсем вернулась.

– Отлично! Вы позволите мне открыть его?

Элис Беннетт позволила бы ему что угодно. Как большинство подозрительных и осторожных женщин, она начинала безгранично доверять человеку, которому удавалось расположить ее к себе.

Портфель не был заперт. Пуаро открыл его. Я подошел ближе и заглянул ему через плечо.

– Вы видите, Гастингс, вы видите? – возбужденно прошептал он.

Содержимое портфеля и вправду было красноречивым.

Мы увидели коробку с гримом, два предмета, я определил их как вкладыши в туфли, которые увеличивали на несколько сантиметров рост, пару серых перчаток и завернутый в папиросную бумагу великолепный золотистый парик, по цвету точно совпадавший с волосами Джейн Вилкинсон и причесанный так же, как причесывалась она: с пробором посередине и с локонами внизу.

– Вы и сейчас сомневаетесь, Гастингс? – спросил Пуаро.

Возможно, до этого момента я действительно сомневался. Но только не теперь.

Пуаро закрыл портфель и снова обратился к горничной:

– Вы знаете, с кем мисс Адамс ужинала вчера вечером?

– Нет, сэр.

– Вы знаете, с кем она обедала и пила чай?

– Про чай не скажу, но обедала она, по-моему, с мисс Драйвер.

– Мисс Драйвер?

– Да. Это ее близкая подруга. У нее шляпный магазин на Моффат-стрит, рядом с Бонд-стрит. «Женевьева» называется.

Пуаро записал адрес подруги под адресом врача.

– И еще одно, мадам. Вы можете вспомнить что-нибудь, все равно что, из сделанного или сказанного мисс Адамс по приходе домой вчера в шесть часов, что сейчас кажется вам необычным или настораживающим?

Горничная задумалась.

– Нет, сэр, – сказала она наконец, – ничего такого я не припоминаю. Я спросила, будет ли она пить чай, а она ответила, что уже пила.

– Значит, она сказала, что уже пила чай? – прервал ее Пуаро. – Продолжайте, пожалуйста.

– И потом до самого ухода она писала письма.

– Письма? Вы знаете кому?

– Да, сэр. В общем-то, это было одно письмо – ее сестре в Вашингтон. Она писала сестре два раза в неделю, обязательно. Она собиралась опустить его, когда будет выходить, чтобы успеть к последней выемке, но забыла.

– Значит, оно до сих пор здесь?

– Нет, сэр. Я сама его опустила. Она о нем вспомнила, когда ложилась спать, и я сказала, что наклею еще одну марку и сбегаю, опущу его в экспресс-ящик, чтобы оно поскорей дошло.

– Так. А почта далеко?

– За углом, сэр.

– Вы запирали дверь, когда уходили?

Беннетт с испугом посмотрела на него.

– Нет, сэр. Я просто затворила ее, как обычно, когда выхожу на почту.

Пуаро хотел было еще что-то спросить, но воздержался.

– Хотите взглянуть на нее, сэр? – спросила горничная, всхлипывая. – Она такая красивая лежит!

Мы проследовали за ней в спальню.

На лице Карлотты Адамс застыло выражение удивительного покоя. Она казалась гораздо моложе, чем в тот вечер в «Савое». Усталый ребенок.

Пуаро посмотрел на нее долгим взглядом, в котором я прочитал странное, непонятное мне чувство. Он перекрестился.

– J'ai fait un serment[139], Гастингс, – произнес он, когда мы спустились по лестнице.

Я не спросил его, в чем он поклялся. Об этом было легко догадаться. Через несколько минут он сказал:

– Одно только меня утешает. Я не мог ее спасти. К тому времени, когда я узнал о смерти лорда Эджвера, она уже была мертва. От этого мне немного легче. Значительно легче.

Глава 10

ДЖЕННИ ДРАЙВЕР

Нашим следующим шагом было посещение врача, адрес которого дала нам горничная.

Он оказался суетливым пожилым человеком с осторожными манерами. О Пуаро он был наслышан и сказал, что счастлив видеть его во плоти.

– Чем могу быть вам полезен, мосье Пуаро? – спросил он после этой преамбулы.

– Господин доктор, сегодня утром вас вызывали в квартиру некой мисс Адамс...

– Ах, да, да. Бедная девушка! К тому же незаурядная актриса. Я дважды видел ее представления. Крайне печально, что все кончилось таким образом. Не понимаю пристрастия современной молодежи к наркотикам.

– Вы считаете, что она принимала наркотики?

– Категорически утверждать это я, как профессионал, не берусь. Во всяком случае, она не кололась. Следов иглы я не обнаружил. Следовательно, она их глотала. Горничная говорила мне, что она хорошо засыпала и без снотворного, но горничные часто ошибаются. Скорее всего она принимала веронал не каждый вечер, но в том, что она его принимала, можно не сомневаться.

– Почему вы так думаете?

– А вот, посмотрите... Одну минуту... куда я ее засунул?

Он искал что-то в своем чемоданчике.

– Ага, вот она!

И он достал маленькую черную сафьяновую сумочку.

– Я забрал ее с собой, чтобы горничная не переложила в ней что-нибудь ненароком. Тут есть что предъявить на дознании.

Открыв сумочку, он извлек из нее крошечную золотую шкатулку, на которой рубинами были выложены инициалы «К.А.». Это была чрезвычайно дорогая безделушка. Врач открыл ее, и мы увидели, что она почти доверху наполнена белым порошком.

– Веронал, – коротко пояснил он. – Поглядите, что написано внутри.

Внутри, на крышке шкатулки, было выгравировано:

«К.А.» от «Д.», Париж, 10 ноября.

Приятных сновидений».

– Десятое ноября, – задумчиво сказал Пуаро.

– Совершенно верно. А сейчас июнь. Следовательно, мы можем предположить, что она принимала веронал по крайней мере полгода, но поскольку год не указан, то срок может быть гораздо больше.

– «Д.», Париж, – нахмурясь, произнес Пуаро.

– Вам это что-нибудь говорит? Кстати, я не спросил: какое вы имеете к этому делу отношение? Думаю, вами движет не праздное любопытство. Вы, вероятно, хотите знать, не самоубийство ли это? Здесь я вам помочь не сумею. Да и вряд ли кто-нибудь сумеет. Горничная утверждает, что вчера у нее было прекрасное настроение. Похоже, что это был несчастный случай, я, во всяком случае, склонен думать так. Веронал на каждого действует по-своему. Один может выпить его хоть пригоршню и останется жив, а другому достаточно щепотки, чтобы отойти в мир иной. Поэтому он так и опасен. Не сомневаюсь, что дознание придет к выводу «смерть в результате несчастного случая».

– Можно мне осмотреть сумочку мадмуазель Адамс?

– Разумеется, пожалуйста.

Пуаро выложил на стол ее содержимое. Тонкий носовой платок с инициалами «К.М.А.» в углу, пудреница, губная помада, фунтовая банкнота и немного серебра, пенсне.

К пенсне Пуаро отнесся с особым вниманием. Оно было простым, строгим, в золотой оправе.

– Любопытно, – заметил Пуаро. – Я не знал, что мисс Адамс носила очки. Может быть, они ей были нужны для чтения?

Врач взял пенсне в руки.

– Нет, – твердо сказал он, – эта вещь не для чтения, а для повседневного пользования, кстати, с очень сильными стеклами. Ее хозяин наверняка очень близорукий человек.

– А вы не знаете, мисс Адамс?..

– Я ее не лечил. До этого несчастья я был в ее квартире всего один раз – меня вызывали, когда у горничной нарывал палец. Мисс Адамс вышла тогда к нам на минуту, и очков на ней, ручаюсь, не было.

Пуаро поблагодарил врача, и мы откланялись.

С лица моего друга не сходило выражение недоумения.

– Возможно, я действительно ошибаюсь, – проговорил он.

– Вы имеете в виду переодевание?

– Нет-нет. То, что она переодевалась, у меня сомнений не вызывает. Я имею в виду ее смерть. Подумайте: веронал у нее был. Возможно, она так переутомилась прошлым вечером, что боялась не уснуть и прибегла к его помощи.

Тут он, к большому удивлению прохожих, остановился как вкопанный и энергично ударил себя кулаком одной рукой по ладони другой.

– Нет, нет, нет, нет! – закричал он. – Почему этот несчастный случай произошел в столь подходящий момент? Это не несчастный случай! И не самоубийство! Нет, она сыграла свою роль и этим подписала себе смертный приговор! Веронал мог быть выбран только потому, что убийце было известно о том, что она его время от времени употребляет. Но тогда убийца – кто-то, кто знал ее очень хорошо. Кто такой «Д.»? Я бы многое отдал, чтобы узнать, кто он, Гастингс.

– Пуаро! – одернул его я, поскольку он всецело был занят своими рассуждениями. – Идемте! На нас оглядываются.

– Да? Пожалуй, вы правы. Хотя меня совершенно не волнует, смотрят на меня прохожие или нет. Это не мешает течению моей мысли.

– Они уже начинали смеяться, – пробормотал я.

– Это не имеет значения.

Я не мог с ним согласиться, потому что больше всего на свете боюсь обратить на себя внимание окружающих. Пуаро же боится только одного: как бы жара или влажность не повлияли на форму его знаменитых усов.

– Давайте возьмем такси, – предложил Пуаро и замахал тростью. Остановившемуся возле нас шоферу он дал адрес магазина «Женевьева» на Моффат-стрит.

«Женевьева» оказалась одним из тех заведений, где в витрине выставлена одна невыразительная шляпа и один поблекший шарф и где вам нужно подняться на второй этаж по отдающей затхлостью лестнице, чтобы наконец-то попасть в магазин.

Очутившись перед дверью с надписью «Женевьева. Входите смелее!», мы подчинились команде и вошли в маленькую комнату, полную шляп, где нас встретила крупная блондинка с недоверчивым взглядом.

– Мисс Драйвер? – спросил Пуаро.

– Не знаю, сможет ли она вас принять. А вы по какому делу?

– Пожалуйста, передайте мисс Драйвер, что ее хочет видеть друг мисс Адамс.

Но белокурой красавице не пришлось выполнять его поручения.

Черный бархатный занавес справа от нас разлетелся в обе стороны, и перед нами предстало маленькое энергичное существо с ярко-рыжими волосами.

– В чем дело? – спросила она.

– Вы мисс Драйвер?

– Да. Что вы сейчас сказали о Карлотте?

– Вы уже знаете печальную новость?

– Какую печальную новость?

– Мисс Адамс умерла во сне ночью. Приняла слишком большую дозу веронала.

Девушка широко открыла глаза.

– Какой ужас! – воскликнула она. – Бедная Карлотта! Не могу поверить! Вчера еще она стояла передо мной живая и невредимая!

– Тем не менее это правда, мадемуазель, – сказал Пуаро. – И в связи с этим я хотел бы сказать вам вот что: сейчас около часа дня. Я и мой друг приглашаем вас пообедать вместе. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Девушка оглядела его с головы до ног. Она явно была не робкого десятка и чем-то напоминала мне фокстерьера.

– Кто вы? – требовательно спросила она.

– Меня зовут Эркюль Пуаро. Это мой друг, капитан Гастингс.

Я поклонился.

Она перевела глаза на меня.

– Я о вас слышала, – сухо сказала она. – Пойдемте. Дороти! – обратилась она к блондинке.

– Да, Дженни?

– Миссис Лестер придет на примерку той шляпы а-ля Роза Декарт, которую мы для нее делаем. Попробуйте другие перья. Пока, я скоро буду.

Она схватила маленькую черную шляпку, повесила ее на ухо, несколько раз стукнула себя пуховкой по носу и коротко бросила Пуаро:

– Пошли!

Через пять минут мы сидели в ресторанчике на Довер-стрит. Пуаро сделал заказ, и перед нами уже стояли коктейли.

– Итак, – сказала Дженни Драйвер. – Объясните: что все это значит? В какую историю она попала?

– Значит, она попала в историю, мадемуазель?

– Кто, собственно, задает вопросы, вы или я?

– Я полагал, что их буду задавать я, – улыбнулся Пуаро. – Насколько мне известно, вы с мисс Адамс были большими подругами.

– Верно.

– В таком случае прошу вас, мадемуазель, принять мои уверения в том, что все свои действия я предпринимаю в интересах вашей покойной подруги.

Последовала минутная пауза, во время которой Дженни Драйвер обдумывала сказанное Пуаро. В конце концов она утвердительно кивнула головой.

– Я вам верю. Продолжайте. Что вы хотите знать?

– Правда ли, мадемуазель, что вчера ваша подруга обедала с вами?

– Да.

– Она говорила вам, какие у нее планы на вечер?

– Конкретно о вечере она не говорила.

– Но что-то все же сказала?

– Да. Она говорила о чем-то, что, наверное, вас и интересует. Учтите, это был секрет.

– Разумеется.

– Так, дайте подумать. Наверное, лучше мне все рассказать своими словами.

– Прошу вас, мадемуазель.

– Карлотта была очень возбуждена. С ней это редко бывает. Она не из тех, кто волнуется. Ничего определенного она не говорила, потому что дала кому-то слово, но она явно что-то замышляла. Какой-то, я думаю, колоссальный розыгрыш.

– Розыгрыш?

– Это ее слово. Правда, она не сказала, когда, где и каким образом. Но... – Она нахмурилась. – Понимаете, она вовсе не любительница розыгрышей и прочих не слишком умных шуток. Она серьезная, тихая, трудолюбивая девушка. То есть мне кажется, что ее кто-то уговорил. И я думаю... учтите, она этого не сказала...

– Да-да, понимаю. Что вы подумали?

– Я подумала... да я просто уверена, что каким-то образом это связано с деньгами. У меня сложилось впечатление, что она заключила пари и была абсолютно уверена, что выиграет. В то же время это не совсем верно. Карлотта не заключает пари. Я, во всяком случае, такого не помню. Но, как бы то ни было, она рассчитывала получить деньги, это точно.

– Она говорила об этом?

– Не-е-ет. Просто сказала, что очень скоро сможет позволить себе все, что угодно. Говорила, что теперь ее сестра, которая живет в Америке, получит возможность навестить ее в Париже. Карлотта обожала свою младшую сестру. Она у нее слабовата здоровьем и любит музыку. Вот все, что я знаю. Вас это интересовало?

Пуаро кивнул.

– Да. Это подтверждает мою теорию. Но, правду сказать, я надеялся на большее. Я предполагал, что мисс Адамс дала слово молчать. Но я надеялся, что, как женщина, она сочла возможным поделиться секретом с лучшей подругой.

– Я пыталась разузнать у нее, в чем дело, – призналась мисс Драйвер, – но она только отшучивалась и пообещала рассказать все в другой раз.

Пуаро помолчал и затем спросил:

– Вам известно имя лорда Эджвера?

– Какого лорда Эджвера? Которого убили? Это о нем напечатано в сегодняшних газетах?

– Да. Как вы думаете, мисс Адамс была с ним знакома?

– Не думаю. Да нет, не была. Хотя погодите...

– Да, мадемуазель... – с готовностью подхватил Пуаро.

– Сейчас-сейчас... – Она нахмурилась и сдвинула брови, припоминая что-то. – Вспомнила! Она однажды говорила о нем. И со злостью!

– Со злостью?

– Да. Она сказала... как это... что нельзя позволять таким черствым и жестоким людям ломать чужие жизни. Она сказала... вы подумайте!.. что всем было бы только лучше, если бы он умер.

– Когда она это говорила, мадемуазель?

– Примерно месяц назад.

– Почему речь зашла о лорде Эджвере?

После бесплодных попыток что-нибудь вспомнить Дженни Драйвер покачала головой.

– Не знаю, – сказала она. – Она упомянула его имя, а вот почему... может быть, в газетах что-то было? Помню только, меня удивило, что Карлотта с такой ненавистью говорит о человеке, с которым даже незнакома.

– В самом деле, странно, – задумчиво протянул Пуаро. – Скажите, мисс Адамс принимала веронал?

– Первый раз слышу.

– Вы когда-нибудь видели у нее в сумочке маленькую золотую шкатулку с рубиновыми инициалами «К.А.»?

– Маленькую золотую шкатулку? Я уверена, что нет.

– Не знаете ли вы, где мисс Адамс была в ноябре прошлого года?

– Сейчас скажу. В конце ноября она ездила в Штаты, а перед этим была в Париже.

– Одна?

– Конечно, одна! Извините... может быть, вы не это имели в виду. Почему-то стоит упомянуть Париж, как всем сразу мерещится что-то гадкое. А на самом деле это такой красивый, чинный город! Карлотта была не из тех, с кем туда ездят на уик-энды.

– А теперь, мадемуазель, я собираюсь задать вам очень важный вопрос. Был ли в жизни мисс Адамс мужчина, к которому она относилась иначе, чем к другим?

– Нет, – твердо ответила Дженни. – Сколько я ее помню, она целиком была поглощена своей работой и заботами о младшей сестре. Чувство долга было у нее развито очень сильно, она ощущала себя главой семейства. Поэтому я и отвечаю на ваш вопрос «нет» – строго говоря, «нет».

– Вот как! А говоря не слишком строго?

– Я бы не удивилась, если бы узнала, что – недавно! – она обратила на кого-то особое внимание.

– О!

– Предупреждаю, это всего лишь догадки. Я сужу по ее поведению. Она изменилась, стала не то чтобы мечтательной, а какой-то задумчивой. И выглядела иначе. Ох, это невозможно объяснить, женщины это чувствуют. Хотя, конечно, я могла и ошибаться.

Пуаро кивнул.

– Благодарю вас, мадемуазель. И теперь последнее. У кого из друзей мисс Адамс имя начинается на «Д.»?

– «Д.», – задумчиво повторила Дженни. – «Д.»? Нет, не знаю.

Глава 11

ЭГОИСТКА

Не думаю, что Пуаро ожидал другого ответа на свой вопрос. Тем не менее он печально покачал головой и задумался. Дженни Драйвер положила локти на стол и подалась вперед.

– Мосье Пуаро, – сказала она, – а мне вы что-нибудь расскажете?

– Прежде всего позвольте поблагодарить вас, мадемуазель, – сказал Пуаро, – за точные и исчерпывающие ответы на мои вопросы. Вы, определенно, очень умны. Да, я вам кое-что расскажу – но не слишком много. Я изложу вам некоторые факты.

Он помолчал немного и затем спокойно продолжил:

– Вчера вечером в своем доме, в библиотеке, был убит лорд Эджвер. Около десяти часов его посетила дама, которой, как я полагаю, была ваша подруга мисс Адамс, назвавшая себя дворецкому леди Эджвер. Для придания себе сходства с настоящей леди Эджвер, которой, как вы, вероятно, знаете, является актриса Джейн Вилкинсон, она загримировалась и надела парик. Мисс Адамс (если это действительно была она) находилась в доме всего несколько минут и ушла в начале одиннадцатого, но домой возвратилась после полуночи. Перед тем как лечь спать, она выпила слишком большую дозу веронала. Теперь, мадмуазель, вам, наверное, ясно, что меня интересовало, когда я задавал вам вопросы.

Дженни глубоко вздохнула.

– Да, – сказала она, – теперь ясно. Я думаю, вы правы, мосье Пуаро. В том смысле, что это была Карлотта. Могу добавить, что вчера она купила у меня новую шляпу.

– В самом деле?

– Да. Она сказала, что ей нужна шляпа, которая закрывала бы левую половину лица.

Здесь я хотел бы сделать маленькое отступление, поскольку не знаю, когда эта история будет опубликована. Каких только шляп женщины не носили на моем веку! Я помню колпаки, которые так надежно прятали лица, что нечего было надеяться узнать своих приятельниц. Помню шляпки, надвигавшиеся на самые брови и, наоборот, лишь чудом державшиеся на затылке, береты и многое другое. В том июне, когда происходили описываемые события, шляпы напоминали перевернутые суповые тарелки, их полагалось вешать на одно ухо, оставляя противоположную половину лица и часть волос полностью открытыми для обозрения.

– Но ведь сейчас шляпы обычно носят, сдвинув вправо? – спросил Пуаро.

Маленькая модистка кивнула.

– Да, но мы продаем и такие, которые удобнее носить, сдвинув влево, – пояснила она, – потому что есть люди, которым кажется, что в профиль они лучше выглядят справа, или те, кто привык делать пробор слева. Скажите, а у Карлотты был повод закрывать именно эту часть лица?

Я вспомнил, что входная дверь дома у Риджент-гейт открывалась влево, следовательно, дворецкий видел входящего с этой стороны. Я вспомнил также, что у Джейн Вилкинсон возле левого глаза есть маленькая родинка.

Взволнованный, я сообщил об этом Пуаро, и он одобрительно кивнул.

– Да, да, да! Vous avez parfaitement raison[140], Гастингс. Поэтому она и купила шляпу.

– Мосье Пуаро! – Дженни неожиданно выпрямилась. – Я надеюсь, вы... вы не думаете, что... что это сделала Карлотта? Ну, убила его. Вы ведь так не думаете? Да, она говорила о нем со злостью, но...

– Нет, я этого не думаю. Однако любопытно, что она о нем так говорила. Интересно бы узнать почему. Что он сделал – что она знала о нем?

– Не могу вам сказать... Только она его не убивала. Она... она была слишком... благородной, чтобы так поступить.

– Вы очень точно выразились, мадемуазель. Вы учитываете психологию. Согласен с вами. Это было убийство не благородное, а медицински обоснованное.

– Медицински обоснованное?

– Убийца точно знал, куда нужно ударить, чтобы поразить жизненно важный центр у основания черепа.

– Уж не врач ли он? – задумчиво сказала Дженни.

– У мисс Адамс были знакомые врачи? Я имею в виду, был ли какой-нибудь врач, с которым она дружила?

Дженни покачала головой.

– Не знаю. Если и был, то не здесь.

– Другой вопрос. Мисс Адамс носила пенсне?

– Пенсне? Никогда!

Перед моим мысленным взором возник странный образ: пахнущий карболкой врач с близорукими глазами, в очках с сильными стеклами. Бред!

– Между прочим, мисс Адамс была знакома с киноактером Брайаном Мартином?

– Да, конечно! Она мне говорила, что знает его с детства. Но мне кажется, они виделись нечасто. Так, от случая к случаю. Она говорила, что он порядком зазнался.

Взглянув на часы, Дженни вскрикнула:

– Господи, мне надо бежать! Я вам чем-нибудь помогла, мосье Пуаро?

– Безусловно. Ваша помощь понадобится мне и в будущем.

– Всегда можете на нее рассчитывать. Мы должны узнать, кто придумал этот дьявольский план.

Она быстро пожала нам руки, сверкнула неожиданной улыбкой и исчезла с характерной для нее стремительностью.

– Интересная личность, – сказал Пуаро, расплачиваясь по счету.

– Мне она понравилась, – отозвался я.

– Приятно встретить сообразительную женщину.

– Хотя и не слишком чувствительную, – добавил я. – Смерть подруги отнюдь не вывела ее из равновесия.

– Да, она не из тех, кто льет слезы, – сухо заметил Пуаро.

– Вы узнали от нее то, что хотели?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Я надеялся – очень надеялся – получить ключ к разгадке, узнать, кто такой «Д.», подаривший ей шкатулку. Мне это не удалось. К сожалению, Карлотта Адамс была скрытной девушкой. Она не сплетничала о друзьях и держала в тайне свои любовные похождения, если таковые у нее были. С другой стороны, человек, толкнувший ее на розыгрыш, мог быть вовсе не другом, а всего лишь знакомым, который наверняка уверил ее, что действует из «спортивного интереса», и намекнул на деньги. Он мог видеть шкатулку, которую она носила с собой, и, воспользовавшись случаем, узнать, что в ней находится.

– Но каким образом он заставил ее выпить веронал? И когда?

– Некоторое время дверь в квартиру была незаперта – помните, когда служанка выходила на почту? Хотя такое объяснение меня не удовлетворяет. Слишком многое зависело бы тогда от случая. Однако пора за работу. У нас есть еще два ключа.

– Какие?

– Первый – это телефонный звонок по номеру «Виктория». Мне кажется вполне вероятным, что Карлотта Адамс, вернувшись домой, захотела сообщить о своем успехе. С другой стороны, непонятно, где она находилась между началом одиннадцатого и полуночью. Возможно, встречалась в это время с инициатором розыгрыша. В таком случае она могла звонить просто кому-нибудь из друзей.

– А второй ключ?

– О! На него я рассчитываю больше. Письмо, Гастингс! Письмо к сестре. Я надеюсь – всего лишь надеюсь, – что в нем она черным по белому описала все, как есть. Это не значит, что она нарушила обещание молчать, – ведь сестра прочтет письмо не раньше чем через неделю, да и в другой стране.

– Если бы вы оказались правы!

– Не будем обольщаться надеждами, Гастингс. У нас есть шанс – и только. Теперь нам надо всерьез взяться за другой конец.

– Что вы подразумеваете под другим концом?

– Проверку всех, кто хоть мало-мальски заинтересован в смерти лорда Эджвера.

Я пожал плечами.

– Кроме племянника и жены...

– И человека, за которого жена собралась замуж, – добавил Пуаро.

– Вы имеете в виду герцога? Он в Париже.

– Разумеется. Но вы не можете отрицать, что он – лицо заинтересованное. Кроме того, есть еще дворецкий, слуги... У них могли быть свои счеты с хозяином. И все же я считаю, что прежде всего нам нужно еще раз переговорить с мадемуазель Джейн Вилкинсон. Она не так уж глупа, и у нее бывают интересные идеи.

Мы снова отправились в «Савой». Окруженная коробками, горами папиросной бумаги и роскошными черными одеяниями, свисавшими со спинок всех имевшихся в комнате стульев, Джейн серьезно и отрешенно мерила перед зеркалом очередную черную шляпку.

– О, мосье Пуаро! Пожалуйста, садитесь. Если, конечно, найдете куда. Эллис, помоги!

– Мадам, вы прелестно выглядите.

Джейн серьезно взглянула на него.

– Я не хотела бы казаться лицемеркой, мосье Пуаро, но все-таки следует соблюдать приличия, как вы думаете? То есть я хочу сказать, что осторожность не помешает. О, кстати! Я получила дивную телеграмму от герцога.

– Из Парижа?

– Да, из Парижа. Очень сдержанную, конечно, ничего, кроме соболезнований, но между строк многое угадывается.

– Желаю счастья, мадам.

– Мосье Пуаро! – Она сжала руки, и голос ее дрогнул. Мне показалось, что я вижу ангела, дарящего нас неземным откровением. – Я много думала. Это ведь самое настоящее чудо! Все мои беды кончились. Никакой волокиты с разводом! Никаких хлопот! Мой путь свободен! Мне просто молиться хочется.

Я боялся вздохнуть. Пуаро смотрел на нее, слегка наклонив к плечу голову. Она была абсолютно серьезна.

– Значит, вы это видите в таком свете, мадам?

– Все произошло, как я хотела, – продолжала Джейн восторженным шепотом, – сколько раз я думала: вот бы Эджвер умер! И пожалуйста – он умер. Как будто на небе меня услышали!

Пуаро прокашлялся.

– Боюсь, я воспринимаю это иначе, мадам. Вашего мужа кто-то убил.

Она кивнула.

– Ну да, конечно.

– А вам не приходило в голову задуматься над тем, кто это сделал?

Она смотрела на Пуаро во все глаза.

– Разве это имеет значение? То есть... какое это ко мне имеет отношение? Мы с герцогом сможем пожениться не позже чем через полгода.

Пуаро сдержался, но с трудом.

– Да, мадам, разумеется. Но если оставить это в стороне, вам не приходило в голову спросить себя, кто убил вашего мужа?

– Нет. – Видно было, что она искренне удивлена.

– Вас это не интересует?

– Честно говоря, не очень, – призналась она. – Думаю, что полиция разберется. Она в таких делах знает толк.

– Говорят, что да. Я, кстати, тоже собираюсь в этом разобраться.

– Вы? Как забавно!

– Почему забавно?

– Ну, не знаю...

Она перевела взгляд на спинку стула позади Пуаро, протянула руку, набросила на себя атласный жакет и повернулась к зеркалу.

– Вы ничего не имеете против? – спросил Пуаро, и глаза его засветились.

– Я? Конечно, нет, мосье Пуаро. Вы такой умный. Я вам желаю удачи.

– Мадам, мне хотелось бы услышать не только ваши пожелания. Мне хотелось бы услышать ваше мнение.

– Мнение? – рассеянно переспросила Джейн, поворачиваясь к зеркалу в профиль. – О чем?

– Кто, по-вашему, убил лорда Эджвера?

Джейн повела плечами и взяла со стула ручное зеркало.

– Понятия не имею!

– Мадам! – оглушительно рявкнул Пуаро. – Как вы думаете, КТО УБИЛ ВАШЕГО МУЖА?

На сей раз он добился своего. Джейн озадаченно посмотрела на него и сказала:

– Джеральдина, наверное.

– Кто такая Джеральдина?

Но она уже отключилась.

– Эллис, присборь-ка вот тут, на правом плече. Что, мосье Пуаро? Джеральдина – это его дочь. Нет, Эллис, на правом плече. Теперь лучше. О, мосье Пуаро, вам пора идти? Я вам ужасно за все благодарна. Я имею в виду развод, хотя он в конце концов оказался не нужен. Я всегда буду помнить – вы были просто великолепны!

Впоследствии я видел Джейн Вилкинсон всего дважды. Один раз – на сцене, и один раз – напротив за обеденным столом. Но, вспоминая о ней, я всегда вижу ее перед зеркалом, полностью поглощенную шляпками и платьями, и слышу, как она рассеянно бросает слова, определившие все последующие действия Пуаро. Какое упоение собой, какое блаженное самолюбование!

– Épatant[141], – с уважением произнес Пуаро, когда мы вновь очутились на Стрэнд.

Глава 12

ДОЧЬ

Дома на столе нас ждало письмо, принесенное посыльным. Пуаро вскрыл конверт с присущей ему аккуратностью, прочел и рассмеялся.

– Как это говорят... «помяни черта»? Вот, взгляните, Гастингс.

И он протянул мне листок бумаги, в углу которого значился адрес Риджент-гейт, 17.

Письмо было написано характерным, очень ровным почерком, разобрать который совсем не так просто, как может на первый взгляд показаться. Я прочел:

«Дорогой сэр!

Насколько мне известно, вы утром были у нас в доме вместе с инспектором. Сожалею, что не смогла побеседовать с вами. Не уделите ли вы мне несколько минут в любое удобное для вас сегодня время?

Искренне ваша,

Джеральдина Марш».

– Любопытно, – заметил я. – Почему она хочет вас видеть?

– Вас удивляет, что она хочет меня видеть? Вы не слишком вежливы, друг мой.

Пуаро любит пошутить некстати, что меня, честно говоря, раздражает.

– Мы поедем к ней сейчас же, – заключил он и, любовно смахнув со шляпы воображаемую соринку, водрузил ее на голову.

Мне идея Джейн Вилкинсон о том, что лорда Эджвера убила его дочь, показалась абсурдной. Такое мог предположить лишь совершенно безмозглый человек. Я поделился своими мыслями с Пуаро.

– Безмозглый, безмозглый... Что за этим стоит? Развивая свою мысль, Гастингс, вы бы могли, наверное, добавить, что у Джейн Вилкинсон куриные мозги, выразив таким образом свое мнение о ее умственных способностях. Но давайте тогда рассмотрим курицу. Она существует и размножается, не правда ли? А это признак высокой природной организации. Прелестная леди Эджвер не знает ни истории, ни географии, ни, скажем, классической литературы – sans doute[142]. Если при ней произнести имя Лао-цзы, она подумает, что речь идет о чьем-то пекинесе, и вполне возможно, что Мольер в ее воображении ассоциируется с maison de couture[143]. Но как только дело доходит до выбора туалетов или удачного замужества, или устройства собственной карьеры – ей нет равных! Я не стал бы спрашивать философа о том, кто убил лорда Эджвера, потому что с точки зрения философа убийство – это путь к достижению максимальной выгоды для максимального числа людей, а поскольку конкретно определить это трудно, философы редко становятся убийцами. Но мнение «безмозглой» леди Эджвер может быть весьма ценным, поскольку она стоит на земле обеими ногами и руководствуется знанием худших сторон человеческой натуры.

– Возможно, в этом что-то есть, – согласился я.

– Nous voici[144], – сказал Пуаро. – Мне тоже любопытно знать, почему мисс Марш так срочно хочет меня видеть.

– Естественное желание! – не удержался я. – Вы же сами объяснили четверть часа назад. Естественное желание увидеть неповторимое и уникальное вблизи.

– А вдруг это вы произвели на нее неизгладимое впечатление, мой друг? – спросил Пуаро, дергая за ручку звонка.

Передо мной всплыло удивленное лицо девушки, стоящей на пороге своей комнаты. Я хорошо запомнил эти горящие темные глаза на бледном лице. Их взгляд невозможно было забыть.

Нас провели наверх, в гостиную, куда через несколько минут вошла и Джеральдина Марш.

Внутренняя напряженность, которую я ощутил в ней раньше, теперь усилилась. Эта высокая, худая, бледная девушка с лицом, на котором глаза по-прежнему горели мрачным огнем, казалась существом необыкновенным.

Она была совершенно спокойна, что, учитывая ее юность, было просто удивительным.

– Я очень благодарна вам, мосье Пуаро, за то, что вы так быстро откликнулись на мое письмо, – сказала она. – Сожалею, что мы не встретились утром.

– Вы спали?

– Да. Мисс Кэрролл – секретарша моего отца – настояла на этом. Она очень добра ко мне.

В ее голосе прозвучало еле уловимое, удивившее меня недовольство.

– Чем я могу быть вам полезен, мадемуазель? – спросил Пуаро.

Она минуту помедлила и затем спросила:

– За день до того, как мой отец был убит, вы приходили к нему.

– Да, мадемуазель.

– Почему? Он... посылал за вами?

Пуаро не спешил с ответом. Казалось, он колеблется. Теперь я понимаю, что он делал это намеренно, и расчет его оказался верен. Он хотел заставить ее говорить, а она, как он догадался, была нетерпелива. Ей все нужно было скорей.

– Он чего-то боялся? Почему вы молчите? Вы должны мне сказать! Я должна знать! Кого он боялся? Что он вам сказал?

Я не зря подозревал, что ее спокойствие – деланое. Она начинала нервничать, и ее руки, лежащие на коленях, заметно дрожали.

– Разговор, происходивший между лордом Эджвером и мной, был конфиденциальным, – сказал наконец Пуаро.

Она не отрывала взгляда от его лица.

– Значит, вы говорили о... чем-то, связанном с нашей семьей? Ну зачем, зачем вы мучаете меня? Почему вы ничего не говорите? Мне нужно знать... понимаете, нужно!

Пуаро вновь отрицательно покачал головой, что, разумеется, усилило ее волнение.

– Мосье Пуаро! – Она выпрямилась. – Я его дочь. Я имею право знать, чего мой отец боялся за день до смерти. Несправедливо держать меня в неведении! К тому же это несправедливо и по отношению к нему.

– Вы так сильно любили своего отца, мадемуазель? – мягко спросил Пуаро.

Она отшатнулась, будто ее ударили.

– Любила его? – прошептала она. – Любила его. Я... Я...

Тут ее покинули остатки самообладания, и она расхохоталась, неудержимо и громко, чуть не упав со стула.

Этот истерический смех не остался незамеченным. Дверь распахнулась, и в гостиную вошла мисс Кэрролл.

– Джеральдина, дорогая моя, это никуда не годится, – твердо сказала она. – Успокойтесь, прошу вас. Слышите? Сейчас же прекратите.

Ее строгость и настойчивость возымели эффект. Джеральдина начала смеяться тише, затем смолкла, вытерла глаза и снова уселась прямо.

– Простите, – тихо сказала она, – со мной такое в первый раз.

Мисс Кэрролл продолжала пристально смотреть на нее.

– Не беспокойтесь, мисс Кэрролл, все в порядке. Фу, как глупо...

И она вдруг улыбнулась странной, горькой улыбкой, исказившей ее лицо.

– Он спросил меня, – сказала она громко, отчетливым голосом, глядя прямо перед собой, – сильно ли я любила своего отца.

Мисс Кэрролл не то кашлянула, не то вздохнула, скрывая замешательство, а Джеральдина продолжала, пронзительно и зло:

– Интересно, что мне сейчас лучше сказать, правду или ложь? Наверное, правду. Нет, я не любила своего отца. Я его ненавидела.

– Джеральдина, дорогая...

– К чему притворяться? Вы не испытывали к нему ненависти, потому что он не смел вас тронуть! Вы из тех немногих, с кем он считался. Вы на него работали, а он платил вам жалование. Его странности и вспышки ярости вас не касались – вы их игнорировали. Я знаю, что вы скажете – мы все должны мириться с недостатками друг друга. Вы жизнерадостны и равнодушны. Вы очень сильная женщина. Может быть, вы даже не человек. Но вы в любой момент могли уйти отсюда навсегда. А я не могла. Я его дочь.

– Послушайте, Джеральдина, не стоит так взвинчивать себя. Отцы и дочери часто не ладят между собой. Но чем меньше об этом говорить, тем лучше, поверьте мне.

Джеральдина повернулась к ней спиной.

– Мосье Пуаро, – сказала она, обращаясь к моему другу, – я ненавидела своего отца. Я рада, что он умер. Это означает, что я свободна. Свободна и независима. Я не считаю, что нужно разыскивать убийцу. Я допускаю, что у него были достаточно веские основания, которые его оправдывают.

Пуаро внимательно слушал.

– Руководствоваться таким принципом опасно, мадемуазель.

– А что, если кого-нибудь повесят, мой отец воскреснет?

– Нет, – сухо ответил Пуаро, – но это может спасти жизни других невинных людей.

– Не понимаю.

– Тот, кто совершает убийство, мадмуазель, почти всегда убивает снова – иногда снова и снова.

– Я вам не верю. Нормальный человек на это не способен.

– Вы считаете, что на это способен только маньяк? Ошибаетесь! Первое убийство совершается, быть может, после тяжких сомнений. Затем возникает угроза разоблачения – и второе убийство дается уже легче. Третье происходит, если у убийцы возникает хотя бы малейшее подозрение. И постепенно в нем просыпается гордость художника – ведь это métier, убивать. Он едва ли не получает от этого удовольствие.

Девушка спрятала лицо в ладонях.

– Ужасно. Ужасно. Я вам не верю.

– А если я скажу вам, что это уже произошло? Что для того чтобы спасти себя, убийца уже совершил второе преступление?

– Что вы говорите, мосье Пуаро? – вскрикнула мисс Кэрролл. – Другое убийство? Где? Кто?

Пуаро покачал головой.

– Это была всего лишь иллюстрация. Прошу прощения.

– Теперь я понимаю. Хотя в первое мгновение я действительно подумала... Вы сделали это, чтобы я перестала говорить чушь.

– Я вижу, вы на моей стороне, мадемуазель, – сказал Пуаро с легким поклоном.

– Я против смертной казни, – вмешалась мисс Кэрролл, – но во всем остальном я тоже на вашей стороне. Общество необходимо защищать.

Джеральдина встала и поправила растрепавшиеся волосы.

– Извините, – сказала она. – Я, кажется, вела себя очень глупо. Вы по-прежнему отказываетесь сказать мне, почему мой отец приглашал вас?

– Приглашал? – изумилась мисс Кэрролл.

Тут Пуаро вынужден был раскрыть карты.

– Я всего лишь размышлял, насколько наша беседа может считаться конфиденциальной. Ваш отец не приглашал меня. Я хотел увидеться с ним по просьбе клиента. Этим клиентом была леди Эджвер.

– Ах вот что!

На лице у девушки появилось странное выражение. Сначала мне показалось, что это разочарование. Потом я понял, что это облегчение.

– Меня мучили глупые мысли, – медленно произнесла она. – Я думала, мой отец считал, будто ему угрожает какая-то опасность.

– Знаете, мосье Пуаро, – сказала мисс Кэрролл, – я просто похолодела, когда вы сейчас предположили, что эта женщина совершила второе убийство.

Пуаро не ответил ей. Он обратился к девушке:

– Вы считаете, что его убила леди Эджвер, мадемуазель?

Она покачала головой.

– Нет. Не могу себе этого представить. Она слишком... слишком ненастоящая.

– А я не представляю, кто еще мог это сделать, – сказала мисс Кэрролл. – У таких женщин нет никаких моральных устоев.

– Это совсем необязательно была она, – возразила Джеральдина. – Она могла прийти, поговорить с ним и уйти, а настоящий убийца, какой-нибудь сумасшедший, пробрался в дом после.

– Все убийцы – психически неполноценные, я в этом уверена, – сказала мисс Кэрролл. – У них неправильно функционируют железы внутренней секреции.

В этот момент отворилась дверь, и в комнату вошел мужчина, который в нерешительности остановился, увидав нас.

– Извините, – сказал он. – Я не знал, что здесь кто-то есть.

Джеральдина механически произнесла:

– Знакомьтесь, мой кузен лорд Эджвер – мосье Эркюль Пуаро. Не беспокойся, Рональд, ты нам не мешаешь.

– Правда, Дина? Как поживаете, мосье Пуаро? Ваши маленькие серые клеточки заняты разгадкой нашей семейной трагедии?

Я попытался вспомнить, где мы виделись. Это круглое, симпатичное, пустое лицо, глаза, под которыми набрякли небольшие мешки, маленькие усы, похожие на остров в середине моря.

Ну конечно! Это был спутник Карлотты Адамс в тот вечер, когда мы ужинали у Джейн Вилкинсон.

Капитан Рональд Марш. Нынешний лорд Эджвер.

Глава 13

ПЛЕМЯННИК

Новый лорд Эджвер оказался наблюдательным человеком. От него не укрылось, что я слегка вздрогнул.

– Вот вы и вспомнили! – добродушно сказал он. – Маленький интимный ужин у тети Джейн. По-моему, я тогда слегка перебрал и тешил себя надеждой, что этого никто не заметил.

Пуаро распрощался с Джеральдиной Марш и мисс Кэрролл.

– Я провожу вас, – сказал Рональд так же добродушно.

И он первым стал спускаться по лестнице, не переставая говорить.

– Интересная штука жизнь. Вчера тебя вышибают из дома, а сегодня ты сам делаешься в нем хозяином. Ведь мой покойный, никем не оплакиваемый дядюшка вышиб меня отсюда три года назад. Хотя вы об этом, наверное, знаете, мосье Пуаро?

– Да, мне это известно, – сдержанно ответил Пуаро.

– Естественно. Такого рода события не проходят незамеченными. Настоящие сыщики всегда о них узнают.

Он ухмыльнулся и распахнул дверь в столовую.

– Давайте выпьем по одной.

Пуаро отказался. Я тоже. Рональд налил себе, продолжая говорить.

– За убийство! – бодро провозгласил он. – В течение одной короткой ночи я из безнадежного должника превратился в богатого покупателя. Вчера я был разорен, сегодня же на меня свалилось состояние. Да здравствует тетя Джейн!

Он осушил свой стакан и обратился к Пуаро уже иным тоном:

– Но если говорить серьезно, мосье Пуаро, что вы здесь делаете? Четыре дня тому назад тетя Джейн трагически вопрошала: «Кто избавит меня от подлого тирана?» – и – о небо! – она от него избавлена! Надеюсь, это не ваших рук дело? Бывший великий сыщик, а ныне идеальный преступник Эркюль Пуаро!

Пуаро улыбнулся.

– Я здесь потому, что меня просила прийти мисс Марш.

– Типичный уклончивый ответ. Нет, мосье Пуаро, чем вы здесь на самом деле занимаетесь? Насколько я понимаю, вас почему-то интересует смерть моего дяди.

– Меня всегда интересует убийство, лорд Эджвер.

– Но вы его не совершали. Похвальная осторожность. Вам следует поучить осторожности тетю Джейн. Осторожности и элементарной маскировке. Не удивляйтесь, что я называю ее тетя Джейн. По-моему, это остроумно. Помните, как она опешила, когда я ее так назвал в тот вечер? Бедняжка, она понятия не имела, кто я.

– En vérité?[145]

– Ну да! Я был изгнан за три месяца до того, как она сюда въехала.

Его лицо слегка омрачилось, но он быстро взял себя в руки и продолжал:

– Красивая женщина. Но никакой утонченности! Действует, мягко выражаясь, прямолинейно.

Пуаро пожал плечами.

– Может быть.

Рональд взглянул на него с любопытством.

– Вы, кажется, не думаете, что это сделала она. Значит, она и вас окрутила?

– Я большой поклонник красоты, – ровным голосом ответил Пуаро. – И фактов.

Последнее слово он произнес без всякого нажима.

– Фактов? – резко переспросил его собеседник.

– Вы, вероятно, не знаете, лорд Эджвер, что прошлым вечером, в то время когда ее здесь якобы видели, леди Эджвер была в гостях в Чизвике.

Рональд выругался.

– Значит, она все-таки поехала! До чего же по-женски! В шесть часов она клянется, что ни в коем случае туда не поедет, а минут этак через десять – не больше, я полагаю, – передумывает! Вот и надейся на женские клятвы, когда планируешь убийство! Они погубили не один хитроумный бандитский план. Нет, мосье Пуаро, я не изобличаю себя. Вы думаете, я не понимаю, что у вас на уме? Кто Главный Подозреваемый? Естественно, всем известная Паршивая Овца – Плохой Племянник.

Он хихикнул.

– Поберегите свои серые клеточки, мосье Пуаро, не бегайте и не расспрашивайте, был ли я поблизости от тети Джейн, когда она божилась, что никакие в мире силы не заставят ее выйти вечером из номера. Я вам сам скажу: был! Поэтому сразу задайте себе вопрос: уж не гадкий ли племянник побывал здесь вчера вечером в златокудром парике и парижской шляпке?

И он удовлетворенно оглядел нас обоих. Пуаро слушал его очень внимательно, склонив, по обыкновению, голову набок. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

– У меня был повод – спорить не стану. Более того, я собираюсь сделать вам подарок в виде сообщения громадной важности. Я приходил к дяде вчера утром. Зачем? Просить денег. Да, ешьте на здоровье, ПРОСИТЬ ДЕНЕГ! И ушел ни с чем. А сегодня утром все газеты сообщили о смерти лорда Эджвера. Кстати, хорошее название для книги – Смерть лорда Эджвера.

Он выжидательно посмотрел на моего друга, но тот по-прежнему молчал.

– Ей-богу, мосье Пуаро, ваше внимание мне льстит. Капитан Гастингс сидит с таким видом, будто перед ним призрак. Расслабьтесь, мой дорогой. Сейчас я разряжу обстановку. Итак, на чем мы остановились? На Плохом Племяннике, который пытается очернить Тетю, Жену Дяди. Племянник, прославившийся в свое время исполнением женских ролей, достигает вершины сценического перевоплощения. Сообщив дворецкому нежным, девическим голоском, что он леди Эджвер, племянник мелкими шажками семенит в библиотеку. Все довольны, никаких подозрений. «Джейн», – восклицает любящий дядя. «Джордж», – пищу я, бросаюсь ему на шею и аккуратно протыкаю ее перочинным ножом. Остальные детали – чисто медицинского свойства, их можно опустить. Псевдодама удаляется домой и крепко засыпает после хлопотливого, полного трудов дня.

Он встал, смеясь налил себе еще виски с содовой и медленно вернулся на свое место.

– Убедительно, да? Но тут-то мы и подходим к сути. Какое разочарование! Как неприятно сознавать, что вам морочили голову! Потому что теперь, мосье Пуаро, пора поговорить об алиби.

И он осушил стакан.

– Я питаю слабость к алиби, – признался он. – Всякий раз, когда читаю детективный роман, я жду, когда герои начнут выкладывать свои алиби. У меня оно – лучше не бывает. Тройной еврейской пробы. Проще говоря, мистер, миссис и мисс Дортхеймер. Очень богаты и очень любят музыку. В Ковент-Гардене у них своя ложа. И в эту ложу они приглашают потенциальных женихов. Я, мосье Пуаро, – потенциальный жених, и не худший из тех, кто согласился бы их осчастливить. Нравится ли мне опера? Честно говоря, нет. Но мне очень нравится обед, которым кормят до театра на Гросвенор-сквер, и ужин, который следует после. Оба бывают превосходны. И пусть мне приходится танцевать с Рахилью Дортхеймер, пусть у меня потом два дня ноет рука! Так-то вот, мосье Пуаро. Когда дядюшка истекал кровью, я, сидя в ложе, нашептывал любезности в отягощенное бриллиантами ушко черноволосой Рахили, и ее длинный еврейский нос сентиментально вздрагивал. Благодаря чему я сейчас могу быть с вами совершенно откровенным.

Он откинулся на спинку стула.

– Надеюсь, вам не было скучно. Есть ли у вас какие-нибудь вопросы?

– Поверьте, лорд Эджвер, мне скучно не было, – ответил Пуаро. – И раз вы так добры, то ответьте, пожалуйста, на один маленький вопрос.

– С удовольствием.

– Давно ли вы знакомы с мисс Карлоттой Адамс?

Чего-чего, а этого молодой человек явно не ожидал. Выражение его лица резко изменилось.

– Зачем вам это нужно знать? Какое это имеет отношение к тому, о чем мы с вами говорили?

– Мне просто любопытно. Что касается остального, то вы так подробно обо всем рассказали, что у меня нет необходимости задавать вам вопросы.

Рональд пристально посмотрел на него, словно дружелюбие Пуаро было ему не по вкусу и он предпочел бы, чтоб тот был более подозрительным.

– С Карлоттой Адамс? Сейчас скажу. Около года. Или немного больше. Я познакомился с ней в прошлом году, когда она выступала здесь в первый раз.

– Вы хорошо ее знали?

– Неплохо. Карлотта не из тех, кого можно так уж хорошо знать. Она довольно скрытная.

– Но она вам нравилась?

Рональд недоуменно взглянул на него.

– Почему вас это интересует? Потому что вы нас тогда видели вместе? Да, она мне очень нравится. Она не злая, умеет внимательно слушать, когда говорит мужчина, так что он даже начинает чувствовать себя человеком!

Пуаро кивнул.

– Понимаю. Значит, вы будете огорчены.

– Огорчен? Чем?

– Известием о ее смерти.

– Что? – Рональд вскочил на ноги. – Карлотта умерла?

У него был совершенно ошеломленный вид.

– Вы шутите, мосье Пуаро. Когда мы в последний раз виделись, она была абсолютно здорова.

– Когда это было? – спросил Пуаро.

– Позавчера, кажется. Точно не помню.

– Tout de même[146], она умерла.

– Наверное, это был несчастный случай? Какой? Автомобильная катастрофа?

Пуаро поглядел в потолок.

– Нет. Она выпила слишком большую дозу веронала.

– О-о! Понятно... Бедная... Какой кошмар.

– N'est-ce pas?

– Ужасно жаль. И у нее так все хорошо складывалось! Она собиралась забрать к себе сестру из Америки. Черт! Не могу выразить, до чего мне ее жалко!

– Да, – сказал Пуаро. – Жаль умирать, когда ты молод, когда не хочешь умирать, когда перед тобой вся жизнь и у тебя есть все, ради чего стоит жить.

Рональд посмотрел на него с удивлением.

– Боюсь, что я вас не совсем понимаю, мосье Пуаро.

– Не понимаете?

Пуаро встал и протянул ему на прощание руку.

– Я всего лишь выразил свои мысли – возможно, чересчур эмоционально. Потому что мне тяжело видеть, как юность лишают права на жизнь. Я принимаю это близко к сердцу, лорд Эджвер. Всего хорошего.

– М-м... э-э... до свиданья, – озадаченно протянул Рональд.

Открывая дверь, я чуть не столкнулся с мисс Кэрролл.

– Ах! Мосье Пуаро, мне сообщили, что вы еще не ушли. Я хотела бы сказать вам два слова. Может быть, пройдем ко мне в комнату? Я насчет Джеральдины, – продолжила она, когда мы очутились в ее святилище и она плотно затворила дверь.

– Да, мадемуазель?

– Она наговорила вам много чепухи. Да-да, не спорьте со мной, чепухи! Я это называю именно так, и я права. Она не в себе!

– Конечно, она перевозбуждена, – примирительно сказал Пуаро.

– Но... по правде говоря... у нее было не слишком счастливое детство. Об этом нужно сказать откровенно. Лорд Эджвер был... своеобразным человеком, мосье Пуаро. Таким людям нельзя доверять воспитание детей. Если называть вещи своими именами, то Джеральдина его смертельно боялась.

Пуаро кивнул.

– Вы меня ничуть не удивили, мадемуазель.

– Он был своеобразным человеком. Он... как бы это поточнее выразиться... ему нравилось, когда его боялись. Он получал от этого какое-то мрачное удовольствие.

– Понимаю.

– Он был очень начитан и умен. Но что-то в нем было... на меня это не распространялось, но все равно... И то, что от него ушла жена – я имею в виду его вторую жену, – мне кажется вполне закономерным. При том, что она мне не нравится. Я об этой женщине очень низкого мнения. Кстати, выйдя за лорда Эджвера, она получила все, на что могла рассчитывать, и даже больше. Потом она от него ушла, и все это, как говорится, пережили. Но Джеральдина не могла от него уйти! А он то забывал о ее существовании, то вдруг вспоминал, и тогда... Мне иногда казалось... не знаю, должна ли я это говорить...

– Должны, должны, мадемуазель...

– В общем, мне иногда казалось, что он мстил ей за мать – его первую жену. Насколько я знаю, она была тихой, слабой женщиной. Мне ее всегда было жаль. Я бы не стала ничего этого вам рассказывать, мосье Пуаро, если бы не выходка Джеральдины и ее слова о том, что она ненавидела отца, – согласитесь, это может показаться странным тому, кто не знает, как обстоит дело.

– Благодарю вас, мадемуазель. Мне думается, что такому мужчине, как лорд Эджвер, вообще не нужно было заводить семью.

– Конечно!

– А он не собирался жениться в третий раз?

– Как он мог? Его жена жива.

– Дав свободу ей, он становился свободным сам.

– По-моему, с него было достаточно первых двух жен, – сухо сказала мисс Кэрролл.

– Значит, он никогда не думал о третьем браке? Вы уверены, что у него никого не было на примете, мадмуазель? Подумайте...

Мисс Кэрролл вспыхнула.

– Не понимаю, почему вас так это интересует. Разумеется, у него никого не было!

Глава 14

ПЯТЬ ВОПРОСОВ

– Почему вы спрашивали мисс Кэрролл, не собирался ли лорд Эджвер жениться в третий раз? – спросил я не без любопытства, когда мы ехали домой.

– В какой-то момент, mon ami, такое предположение показалось мне вполне вероятным.

– Почему?

– Я не знаю, чем объяснить volte-face[147] убеждений лорда Эджвера относительно развода. Что-то здесь нечисто, друг мой.

– Да, – сказал я, – вы наверняка правы.

– Смотрите, Гастингс. Лорд Эджвер подтвердил все, что сообщила нам его жена. Она действительно посылала к нему всевозможных адвокатов, но он был непоколебим. А потом вдруг согласился!

– Или говорит, что согласился, – напомнил ему я.

– Совершенно верно, Гастингс! Вы очень точно заметили. Или говорит, что согласился. У нас нет доказательств, что он написал то письмо. Допустим, мосье лжет. По неизвестной пока причине вводит нас в заблуждение. Но если представить, что он его написал, то тогда напрашивается вывод, что у него появилась причина это сделать. А каким здесь может быть простейший вывод? Конечно, тот, что он встретил женщину, на которой захотел жениться. Возможно, в этом кроется причина его неожиданного согласия. Так что мисс Кэрролл я спрашивал неспроста.

– Мисс Кэрролл отвергла эту идею категорически, – сказал я.

– Да. Мисс Кэрролл... – задумчиво проговорил Пуаро.

– Что вы хотите сказать? – раздраженно спросил я.

Пуаро считает, что сомнение лучше и понятнее всего выражает новая интонация.

– Какая у нее могла быть причина лгать нам?

– Aucune, aucune[148]. Но, знаете, по-моему, ей нельзя особенно доверять.

– Вы думаете, она лжет? Но почему? Мне кажется, она человек прямой.

– В том-то и дело. Иногда трудно бывает отличить заведомую ложь от заведомой неточности.

– Что вы имеете в виду?

– Обмануть намеренно – это одно. Но быть настолько уверенной в правоте своих идей и фактов, что не замечать деталей, – это, мой друг, черта очень честных людей. Заметьте, что однажды она уже солгала нам, сказав, что видела лицо Джейн Вилкинсон, хотя она никак не могла его видеть! А объясняется это просто. Она смотрит вниз и видит в холле Джейн Вилкинсон. Ей и в голову не приходит, что она может обознаться. Она знает, что это Джейн Вилкинсон. Она говорит, что отчетливо видела ее лицо, потому что уверена в своей правоте, а следовательно, детали значения не имеют. Мы указываем ей, что она не могла видеть лица пришедшей женщины. В самом деле? А какое имеет значение, видела она ее лицо или нет, – ведь это была Джейн Вилкинсон! И так с любым другим вопросом. Она знает. И отвечает, исходя из своего знания, а не из логики действительных фактов. К уверенному свидетелю нужно всегда относиться с подозрением, друг мой. Гораздо лучше полагаться на свидетеля, который не помнит точно, не уверен, роется в памяти: ага! вот как это было...

– Пуаро! – взмолился я. – Вы опрокидываете все мои представления о свидетелях.

– Она высмеяла мою идею о том, что лорд Эджвер вновь собирался жениться, только потому, что ей это никогда не приходило в голову. Она даже не дала себе труда вспомнить, было ли хоть что-нибудь, что могло бы указать на такую возможность. К сожалению, от нее мы ничего нового не узнали.

– Она нимало не смутилась, когда вы сказали ей, что она не могла видеть лица Джейн Вилкинсон, – вспомнил я.

– Вот именно! Поэтому я и решил, что она не лжет, а заблуждается искренне. Я пока не вижу повода для намеренной лжи... если только... да, это идея!

– Какая? – нетерпеливо спросил я.

Но Пуаро лишь покачал головой.

– Мне только сейчас пришло в голову... Но нет, это слишком неправдоподобно.

И он замолчал.

– По-моему, мисс Кэрролл очень привязана к девушке.

– Да. Она очень решительно вмешалась в наш разговор. Кстати, Гастингс, как вам понравилась достопочтенная мисс Джеральдина Марш?

– Мне жаль ее, по-настоящему жаль.

– У вас доброе сердце, Гастингс, оно всегда готово посочувствовать грустным красавицам.

– А какое у вас впечатление?

– Конечно, она несчастна, – согласился Пуаро.

– Надеюсь, вы понимаете, – взволнованно сказал я, – насколько бессмысленно предположение Джейн Вилкинсон о том, что она... имеет отношение к убийству.

– Ее алиби наверняка безупречно. Хотя Джепп мне еще не сообщил, какое оно.

– Пуаро, неужели вы хотите сказать, что вам недостаточно было увидеть ее и поговорить с ней? Вам еще нужно алиби?

– Eh bien, мой друг, а что мы вынесли из встречи с ней? Мы предполагаем, что ей нелегко жилось, она призналась, что ненавидела отца и что радуется его смерти, ее чрезвычайно волнует тот факт, что мы виделись с ее отцом за день до смерти, – и после этого вы говорите, что она не нуждается в алиби?

– Да сама ее откровенность доказывает, что она невиновна! – стоял на своем я.

– Откровенность, видимо, характерная черта всей семьи, – усмехнулся Пуаро. – С какой помпой открыл нам свои карты новый лорд Эджвер!

– Да уж, – улыбнулся и я. – Он нашел оригинальный способ.

– Как это у вас говорится – на ходу подошвы рвет?

– Подметки, – исправил я. – У нас, наверное, был глупый вид.

– Вот еще! Вы, может быть, и выглядели глупо, но я нет. Напротив, друг мой, я полностью контролировал происходящее, и мне удалось застать его врасплох.

– Вы так думаете? – ехидно спросил я, поскольку считал, что ничего подобного не случилось.

– Уверен! Я слушаю, слушаю, а потом задаю вопрос о совершенно постороннем предмете – и куда девается апломб храброго мосье? Вы не наблюдательны, Гастингс.

– Мне показалось, что известие о смерти Карлотты Адамс вызвало у него неподдельный ужас.

– Как знать... может быть, и неподдельный.

– Интересно, почему он рассказывал о событиях того вечера с таким цинизмом? Считал, что это остроумно?

– Возможно. У вас, англичан, вообще своеобразные представления о юморе. Но не исключено, что он делал это намеренно. Если факты скрывать, они вызовут удвоенное подозрение. Если о них громогласно сообщить, то им могут придать меньшее значение, чем они того заслуживают.

– Например, его ссора с дядей?

– Совершенно верно. Он знает, что о ней рано или поздно станет известно, и сам спешит оповестить нас о ней.

– Он не так глуп, как кажется.

– Он совсем неглуп! И когда дает себе труд раскинуть мозгами, они у него отлично работают. Он понимает, в каком очутился положении, и, как я уже сказал, спешит выложить свои карты. Вы играете в бридж, Гастингс. Скажите, в каком случае так поступают?

– Вы сами играете в бридж, – усмехнулся я, – и знаете, что игрок поступает так, когда все взятки его и он хочет сэкономить время и скорей перейти к следующей раздаче.

– Совершенно верно, mon ami. Но есть и другой случай, я несколько раз сталкивался с ним, особенно когда играл с дамами. Представьте себе, что дама открывает карты, говорит «все остальные мои», собирает карты и начинает снова сдавать. Возможно даже, что остальные игроки не увидят в этом никакого подвоха, особенно если они не слишком опытны. Чтобы разобраться, в чем подвох, нужно подумать, и не исключено, что посреди следующей раздачи кто-то из игроков сообразит: «Да, но ей обязательно пришлось бы убить четвертую бубну своего партнера, а значит, зайти с маленькой трефы. И в таком случае взятку сыграла бы моя девятка!»

– Значит, вы думаете...

– Я думаю, Гастингс, что чрезмерная бравада подозрительна. И еще я думаю, что нам пора ужинать. Une petite omelette, n'est-ce pas?[149] А потом, часов в девять, мы нанесем еще один визит.

– Куда?

– Сначала – ужин, Гастингс. И пока нам не подадут кофе, мы даже думать не будем об этом деле. Когда человек ест, мозг должен служить желудку.

И Пуаро сдержал свое слово. Мы отправились в маленький ресторанчик в Сохо, где его хорошо знали, и превосходно отужинали омлетом, камбалой, цыпленком и ромовой бабой, к которой Пуаро питал особую слабость.

Когда мы приступили к кофе, Пуаро дружески улыбнулся мне.

– Дорогой Гастингс, – сказал он. – Я завишу от вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Признаюсь, его неожиданные слова смутили и обрадовали меня. Он никогда не говорил мне ничего подобного прежде. Иногда, в глубине души, я чувствовал себя уязвленным, потому что он делал все, чтобы поставить под сомнение мои умственные способности.

И хотя я был далек от мысли, что его собственные способности начали потихоньку угасать, мне вдруг пришло в голову, что моя помощь действительно нужна ему больше, чем ему казалось раньше.

– Да, – мечтательно продолжал он, – вы сами не сознаете, как это получается, но вы все чаще и чаще подсказываете мне правильный путь.

Я боялся верить своим ушам.

– Ну что вы, Пуаро, – пробормотал я. – Мне очень лестно... Вероятно, я так или иначе научился чему-то от вас...

Он отрицательно покачал головой.

– Mais non, ce n'est pas ça[150]. Вы ничему не научились.

– Как? – изумленно спросил я.

– Не удивляйтесь. Все правильно. Никто ни у кого не должен учиться. Каждый человек должен развивать до предела свои возможности, а не копировать кого-то другого. Я не хочу, чтобы вы стали ухудшенным Пуаро. Я хочу, чтобы вы были непревзойденным Гастингсом! Впрочем, вы и есть непревзойденный Гастингс. Вы классически, совершенно нормальны.

– Нормален? Надеюсь, что да, – сказал я.

– Нет-нет, я о другом. Вы изумительно уравновешенны. Вы – само здравомыслие. Понимаете, что это для меня значит? Когда преступник замышляет преступление, он непременно хочет обмануть. Кого же? Некоего нормального человека, образ которого имеется у него в голове. Возможно, такого существа вовсе нет в природе, и это математическая абстракция. Но вы приближаетесь к ней настолько близко, насколько это возможно. Бывают моменты, когда на вас нисходит вдохновение, когда вы поднимаетесь выше нормального уровня, моменты – надеюсь, вы поймете меня правильно, – когда вы спускаетесь в самые таинственные глубины глупости, но в целом вы поразительно нормальны. В чем здесь моя выгода? Да в том, что в ваших мыслях я, как в зеркале, вижу то, во что преступник хочет заставить меня поверить. Это невероятно помогает мне и дает интереснейшие идеи.

Не могу сказать, чтобы я хорошо его понял. Мне показалось, что в его словах было мало лестного. Но, как бы то ни было, он поспешил рассеять мои сомнения.

– Я неудачно выразился, – быстро добавил он. – Вы обладаете способностью понимать ход мысли преступника, чего мне не дано. Вы показываете мне, какой реакции ждет от меня преступник. Такая проницательность – редкий дар.

– Проницательность... – задумался я, – да, пожалуй, проницательность мне свойственна.

Я взглянул на него через стол. Он курил одну из своих тонких сигарет и смотрел на меня чуть ли не с обожанием.

– Ce cher[151] Гастингс, – улыбнулся он. – Я вами восхищаюсь.

Я был польщен, но сконфужен и решил поскорее перевести разговор на другую тему.

– Итак, – деловито сказал я, – вернемся к нашему делу.

– Eh bien. – Пуаро откинул назад голову и, прищурив глаза, выпустил сигаретный дым.

– Je me pose des questions[152], – сказал он.

– Да? – с готовностью подхватил я.

– Вы, без сомнения, тоже?

– Конечно, – ответил я и, так же как и он, прищурившись и откинув голову, спросил: – Кто убил лорда Эджвера?

Пуаро немедленно открыл глаза, выпрямился и энергично затряс головой.

– Нет-нет. Ничего подобного. Разве это вопрос? Вы же не читатель детективного романа, который подозревает по очереди всех героев, без разбора. Правда, однажды я и сам вынужден был так поступить. Но это был особый случай. Я вам о нем как-нибудь расскажу, потому что горжусь им. На чем мы остановились?

– На вопросах, которые вы себе задаете, – сухо отозвался я.

Меня так и подмывало сказать, что я необходим Пуаро исключительно как слушатель, перед которым он может хвастать, но я сдержался. Если ему захотелось порассуждать, пусть.

– Очевидно, пришла пора их выслушать, – сказал я.

Этой фразы было достаточно для его тщеславия. Он вновь откинулся на спинку кресла и с удовольствием начал:

– Первый вопрос мы уже обсуждали. Почему лорд Эджвер изменил свои взгляды на развод? По этому поводу у меня возникло несколько идей. Одну из них вы знаете.

Второй вопрос, который я себе задаю – что случилось с тем письмом? Кто был заинтересован в том, чтобы лорд Эджвер и его жена оставались формально связанными друг с другом?

Третий – что означало выражение его лица, которое вы заметили, обернувшись вчера утром при выходе из библиотеки? У вас есть на это ответ, Гастингс?

Я покачал головой.

– Нет, я в полном недоумении.

– Вы уверены, что вам не померещилось? Иногда, Гастингс, ваше воображение бывает un peu vif[153].

– Нет-нет, – энергично возразил я. – Я уверен, что не ошибся.

– Bien. В таком случае этот факт требует объяснения. А четвертый мой вопрос касается пенсне. Ни Джейн Вилкинсон, ни Карлотта Адамс не носили очки. Что тогда эти очки делали в сумочке мисс Адамс?

И, наконец, пятый вопрос. Кому и зачем понадобилось звонить в Чизвик Джейн Вилкинсон?

Вот, друг мой, вопросы, которые не дают мне покоя. Если бы я мог на них ответить, то чувствовал бы себя гораздо лучше. Если бы мне всего лишь удалось создать теорию, более или менее их объясняющую, мое amour propre успокоилось бы.

– Есть еще и другие вопросы, – сказал я.

– Какие именно?

– Кто был инициатором розыгрыша? Где находилась Карлотта Адамс до и после десяти часов вечера? Кто такой «Д.», подаривший ей шкатулку?

– Это слишком очевидные вопросы, – заявил Пуаро. – Им недостает тонкости. Это лишь то, чего мы не знаем. Это вопросы, касающиеся фактов. О них мы можем узнать в любой момент. Мои же вопросы, mon ami, – психологического порядка. Маленькие серые клеточки...

– Пуаро, – в отчаянии прервал его я, – вы говорили, что хотите нанести сегодня еще один визит?

Пуаро взглянул на часы.

– Вы правы, – сказал он. – Надо позвонить и спросить, удобно ли нам сейчас прийти.

Он вышел и через несколько минут вернулся.

– Пойдемте, – сказал он. – Все в порядке.

– Куда мы направляемся? – спросил я.

– В Чизвик, к сэру Монтегю Корнеру. Мне хочется побольше узнать о том телефонном звонке.

Глава 15

СЭР МОНТЕГЮ КОРНЕР

Было около десяти часов, когда мы подъехали к дому сэра Монтегю Корнера в Чизвике, у реки. Это был большой дом, стоящий в глубине парка. Нас впустили в холл, отделанный изумительными панелями. В открытую справа дверь видна была столовая с длинным полированным столом, на котором горели свечи.

– Сюда, пожалуйста.

Дворецкий провел нас по широкой лестнице в большую комнату на втором этаже, окна которой выходили на реку.

– Мосье Эркюль Пуаро, – объявил дворецкий.

Эта была красивая, благородных пропорций комната, и неяркие лампы под глухими абажурами придавали ей что-то старомодное. В одном углу у открытого окна стоял стол для игры в бридж, и вокруг него сидели четыре человека. Когда мы вошли, один из них поднялся нам навстречу.

– Счастлив познакомиться с вами, мосье Пуаро.

Я с интересом посмотрел на сэра Монтегю Корнера. У него было характерное еврейское лицо, очень маленькие умные глаза и хорошо подобранная накладка. Он был невысокого роста – около ста семидесяти сантиметров. Держался сэр Монтегю просто.

– Позвольте представить вам мистера и миссис Видберн.

– Мы уже знакомы, – сказала миссис Видберн, одарив нас улыбкой.

– И мистера Росса.

Росс оказался молодым человеком лет двадцати двух с симпатичным лицом и светлыми волосами.

– Я помешал вашей игре. Миллион извинений, – сказал Пуаро.

– Не беспокойтесь. Мы не успели начать. Мы как раз собирались сдавать карты. Кофе, мосье Пуаро?

Пуаро отказался от кофе, но, когда был предложен коньяк, он согласился. Коньяк нам подали в старинных бокалах.

Пока мы его пили, сэр Монтегю занимал нас беседой.

Он говорил о японских гравюрах, китайских лаковых миниатюрах, персидских коврах, французских импрессионистах, о современной музыке и о теории Эйнштейна.

Окончив говорить, он благожелательно улыбнулся нам. Видно было, что он очень доволен своей лекцией. В полумраке комнаты он казался сказочным джинном, которого окружали изысканно красивые вещи.

– Прошу прощения, сэр Монтегю, – начал Пуаро, – но я не смею больше злоупотреблять вашей добротой. Мне пора объяснить, почему я решился вас потревожить.

Сэр Монтегю помахал рукой, напоминавшей птичью лапку.

– Не стоит торопиться. Время бесконечно.

– Я всегда думаю об этом, бывая в вашем доме, – вздохнула миссис Видберн. – Здесь так прекрасно!

– Я бы за миллион фунтов не согласился жить в Лондоне, – сказал сэр Монтегю. – Тут нас окружает почти забытая атмосфера старины и покоя, которой всем так не хватает сегодня.

Мне вдруг пришло в голову, что, если кто-нибудь действительно предложит сэру Монтегю миллион фунтов, атмосфера старины и покоя может потерять для него свою привлекательность, но дальше свою еретическую мысль я развить не посмел.

– В конце концов, что такое деньги? – с тихим презрением спросила миссис Видберн.

– Да... – сказал мистер Видберн и, опустив руку в карман брюк, рассеянно забренчал монетами.

– Чарльз! – с упреком сказала миссис Видберн.

– Пардон, – сказал мистер Видберн, и бренчание прекратилось.

– Боюсь, что в такой атмосфере непростительно говорить о преступлении, – извиняющимся голосом сказал Пуаро.

– Отчего же, – милостиво помахал ему сэр Монтегю, – преступление может быть художественно безупречным. Сыщик может быть художником. Я, разумеется, не имею в виду полицию. Сегодня ко мне приходил полицейский инспектор. Странный человек. Например, он никогда прежде не слыхал о Бенвенуто Челлини.

– Он, наверное, приходил из-за Джейн Вилкинсон? – с нескрываемым любопытством спросила миссис Видберн.

– Мисс Вилкинсон очень повезло, что она находилась в вашем доме прошлым вечером, – заметил Пуаро.

– Кажется, да, – отозвался сэр Монтегю. – Я пригласил ее, поскольку знал, что она хороша собой и талантлива, и в надежде, что смогу помочь ей советом. Она собирается возглавить собственное дело. Но, похоже, я помог ей в чем-то совершенно ином.

– Джейн всегда была удачливой, – сказала миссис Видберн. – Она так хотела отделаться от Эджвера, и пожалуйста, нашелся кто-то, избавивший ее от хлопот. Теперь она выйдет за молодого герцога Мертонского. Все только об этом и говорят. Его мать в ужасе.

– На меня мисс Вилкинсон произвела благоприятное впечатление, – сказал сэр Монтегю, – она сделала несколько чрезвычайно тонких замечаний о греческом искусстве.

Подавив улыбку, я представил себе, как Джейн говорит «да», «нет» и «удивительно» хрипловатым, чарующим голосом. Сэр Монтегю принадлежал к мужчинам, полагающим, что женщина умна, если она внимательно слушает их замечания.

– Эджвер был, мягко выражаясь, оригиналом, – сказал мистер Видберн. – У него наверняка были враги.

– Мосье Пуаро, – вмешалась миссис Видберн, – правда, что его ударили перочинным ножом прямо в основание мозга?

– Совершеннейшая правда, мадам. Убийца был аккуратен и точен, я бы сказал, научно точен.

– В вашем голосе слышится удовлетворение художника, – заметил сэр Монтегю.

– А теперь, – сказал Пуаро, – позвольте мне перейти к сути моего визита. Когда леди Эджвер сидела за обеденным столом, ее позвали к телефону. Меня очень интересует все связанное с этим телефонным звонком. Вы позволите мне задать несколько вопросов вашим слугам?

– Разумеется! Пожалуйста, Росс, нажмите вон ту кнопку.

Через несколько минут в комнату вошел пожилой, высокий, похожий на священника дворецкий. Сэр Монтегю ввел его в курс дела, и дворецкий с выражением почтительного внимания повернулся к Пуаро.

– Кто снял трубку, когда раздался звонок? – начал Пуаро.

– Я, сэр. Телефон стоит в коридоре, ведущем в холл.

– Звонивший попросил позвать леди Эджвер или мисс Джейн Вилкинсон?

– Леди Эджвер, сэр.

– Что было дословно сказано?

Дворецкий на секунду задумался.

– Насколько я помню, сэр, я сказал «алло», и голос спросил меня: «Это «Чизвик» 43434?» Я ответил: «Да». Тогда меня попросили не класть трубку, и уже другой голос спросил: «Это «Чизвик» 43434?» Когда я ответил утвердительно, голос спросил: «Леди Эджвер сейчас здесь?» Я ответил: «Да, здесь». Тогда голос произнес: «Мне хотелось бы поговорить с ней, если возможно». Я вернулся в столовую и передал эту просьбу леди Эджвер. Леди Эджвер встала, и я провел ее к телефону.

– А потом?

– Леди Эджвер взяла трубку и сказала: «Алло, кто говорит?» Затем она сказала: «Да, это я, леди Эджвер». Я повернулся, чтобы уйти, но тут леди Эджвер окликнула меня и сказала, что на другом конце повесили трубку. Она услышала смех и короткие гудки. Леди Эджвер спросила, известно ли мне, кто звонил. Я ответил, что нет. Это все, сэр.

Пуаро нахмурился.

– Вы на самом деле полагаете, мосье Пуаро, что этот звонок как-то связан с убийством? – спросила миссис Видберн.

– Затрудняюсь ответить, мадам. Но это странное происшествие.

– Некоторые люди развлекаются такими звонками, я сама была их жертвой.

– C'est toujours possible, Madame[154].

Он снова обратился к дворецкому:

– Кто звонил – мужчина или женщина?

– По-моему, дама, сэр.

– Какой у нее был голос – высокий или низкий?

– Низкий, сэр. И отчетливый. – Он помедлил. – Возможно, я ошибаюсь, сэр, но мне показалось, что это была иностранка. Очень уж она напирала на «р».

– Но в таком случае это мог быть и шотландский акцент, Дональд, – с улыбкой сказала Россу миссис Видберн.

Росс засмеялся.

– Невиновен! – заявил он. – Я сидел за столом.

Пуаро в последний раз попытал счастья с дворецким:

– Вы могли бы узнать этот голос, если бы услышали его снова?

Дворецкий задумался.

– Не знаю, сэр. Может быть, да. Думаю, что да.

– Благодарю вас, друг мой.

– Благодарю вас, сэр.

Он поклонился и вышел из комнаты. Архиепископ, а не дворецкий, восхищенно подумал я.

Сэр Монтегю, вжившийся в роль старомодно учтивого хозяина, принялся уговаривать нас остаться и сыграть в бридж. Я почтительно отказался – ставки были для меня слишком высоки. Молодой Росс тоже вздохнул с облегчением, когда его место за столом занял Пуаро. Мы с Россом ограничились наблюдением за игрой остальных. Партия завершилась крупными выигрышами Пуаро и сэра Монтегю.

После этого мы поблагодарили хозяина и откланялись. Росс вышел вместе с нами.

– Странный старичок, – сказал Пуаро, когда мы шли по парку.

Ночь была теплой, поэтому мы решили идти пешком, пока не поймаем такси, и не стали вызывать его по телефону.

– Да, странный старичок, – повторил Пуаро.

– Очень богатый старичок, – с чувством сказал Росс.

– Судя по всему, да.

– Я ему почему-то нравлюсь, – заметил Росс. – Надеюсь, он не скоро во мне разочаруется. Сами понимаете, что значит поддержка такого человека.

– Вы актер, мистер Росс?

Росс погрустнел от нашей неосведомленности и ответил утвердительно, прибавив невзначай, что получил недавно прекрасные отзывы на игру в какой-то мрачной русской пьесе.

Когда Пуаро и я, как могли, успокоили его, Пуаро спросил невинным голосом:

– Вы, кажется, были знакомы с Карлоттой Адамс?

– Нет. Я прочел о ее смерти в сегодняшней газете. Перебрала наркотиков, или что-то вроде того... Никогда не понимал этого пристрастия!

– Да, печальная история. А ведь она была очень умна!

– Наверное.

Как истинный актер, он интересовался только собой и своей карьерой.

– Вы бывали на ее представлениях? – спросил я.

– Нет. Такого рода вещи не в моем вкусе. Сегодня все от них без ума, но я уверен, что это ненадолго.

– А вот и такси! – воскликнул Пуаро и махнул тростью.

– Я, пожалуй, дойду до метро, – сказал Росс. – От Хаммерсмит до моего дома прямая линия.

И он вдруг нервно засмеялся.

– Интересный вчера получился ужин!

– Да?

– Нас, оказывается, было тринадцать человек. Кто-то в последнюю минуту не смог прийти. Это обнаружилось, только когда мы уходили.

– А кто встал из-за стола первым? – спросил я.

Он снова издал нервный смешок.

– Я.

Глава 16

ОБМЕН МНЕНИЯМИ

Вернувшись домой, мы обнаружили там Джеппа.

– Решил напоследок заглянуть к вам, мосье Пуаро, – жизнерадостно сказал он.

– Отличная идея, мой добрый друг, как дела?

– По чести говоря, плоховато, – сразу сник Джепп. – Может, вы мне поможете?

– У меня есть одна-две идеи, которыми я готов с вами поделиться.

– Вы и ваши идеи, Пуаро! Чудной вы все-таки человек. Не подумайте только, что я не хочу их выслушать. У вас под куполом кое-что есть!

На этот, с позволения сказать, комплимент Пуаро реагировал довольно сухо.

– Меня прежде всего интересуют идеи насчет раздвоения ее светлости, если они у вас есть. Что скажете, мосье Пуаро? Кто двойник?

– Именно об этом я и хочу с вами поговорить.

И Пуаро спросил Джеппа, слыхал ли он о Карлотте Адамс.

– Что-то слышал, но точно не помню.

Пуаро объяснил.

– Ах эта! Актриса! Но почему вы взялись за нее?

Пуаро рассказал о шагах, предпринятых нами, и о заключении, к которому мы пришли.

– Чтоб мне провалиться! Похоже, вы правы. Платье, шляпа, перчатки и светлый парик... Да, так оно и было. Ну, Пуаро, вы даете! Чистая работа! Хотя я не вижу доказательств, что ее убрали. По-моему, тут вы перебарщиваете. Тут я с вами не согласен. Это уже из области фантастики. У меня опыта больше, чем у вас, и я не верю, что всем этим из-за кулис управляет какой-то злодей. К его светлости приходила Карлотта Адамс – я согласен, но насчет ее смерти у меня две своих идеи. Она к нему приходила сама по себе – скорее всего шантажировать, ведь она намекала, что вот-вот разживется деньгами. Они поискрили в контактах. Он уперся, она уперлась, и она его прикончила, а когда вернулась домой, то тут до нее дошло, что случилось. Она не собиралась его убивать. И я считаю, что она выпила веронал осознанно, для нее это был самый легкий выход.

– Вы считаете, что этим можно объяснить все случившееся?

– Ну, конечно, много фактов мы еще не знаем, но это неплохая рабочая гипотеза. А вторая идея – это то, что розыгрыш и убийство между собой не связаны. Произошло хотя и удивительное, но совпадение.

Я знал, что Пуаро с ним не согласен, но он только сказал уклончиво:

– Mais oui, c'est possible[155].

– Или вот еще что: розыгрыш планировался безобидный, но кто-то узнал о нем и решил приспособить к своим планам. Тоже неплохая идея.

Он помолчал и добавил:

– Но мне лично больше нравится идея номер один. А что связывало его светлость с этой актрисой, мы разберемся.

Пуаро рассказал ему о письме, которое горничная отослала в Америку, и Джепп согласился, что из него много можно будет узнать.

– Я сейчас же этим займусь, – пообещал он, сделав запись в блокноте. – Я так держусь за идею, что убила она, потому что не могу больше никого найти, – объяснил он, кладя блокнот в карман. – Вот капитан Марш, теперешняя его светлость. У него повод – лучше не надо! К тому же плохая репутация. Еле-еле сводит концы с концами, а по натуре транжир. Но самое главное, вчера утром он поругался с дядей, о чем, кстати, сам мне и рассказал, даже обидно. Он вполне подошел бы. Но у него на вчерашний вечер алиби. Ходил в Оперу с Дортхеймерами. Богатые евреи. Гросвенор-сквер. Я проверял. Он у них обедал, потом они поехали в театр, потом ужинали в ресторане.

– А мадемуазель?

– Вы имеете в виду дочь? Ее тоже не было дома. Она обедала с людьми по фамилии Картью-Вест. Они возили ее в Оперу, а после проводили домой. Вернулась без четверти двенадцать. Так что она тоже отпадает. Есть еще дворецкий. Чем-то он мне не нравится. Уж больно смазлив. Что-то в нем есть подозрительное. И к лорду Эджверу на службу попал непонятно как. Я его сейчас проверяю. Но повода для убийства не вижу.

– Никаких новых фактов?

– Есть несколько. Трудно сказать, важные они или нет. Например, пропал ключ лорда Эджвера.

– Ключ от входной двери?

– Да.

– Это действительно интересно.

– Как я уже сказал, это может значить очень много, а может не значить ничего. Но еще интереснее, по-моему, то, что лорд Эджвер получил вчера по чеку деньги – небольшую сумму, кстати, около ста фунтов. Деньги были во французских банкнотах, потому что сегодня он должен был ехать в Париж. Так вот, эти деньги тоже пропали.

– Кто вам об этом сообщил?

– Мисс Кэрролл. В банк ходила она. Она сказала мне об этом, и я обнаружил, что денег нет.

– Где они были вчера вечером?

– Мисс Кэрролл не знает. Она принесла их ему в половине четвертого. Они лежали в банковском конверте. Он в это время сидел в библиотеке. Взял конверт и положил рядом с собой на стол.

– Это в самом деле наводит на размышления. Дело осложняется.

– Или упрощается. Кстати, рана...

– Да?

– Врач говорит, что это необычный перочинный нож. Похоже, но лезвие другой формы. И страшно острое.

– Но это не бритва?

– Нет.

Пуаро задумался.

– Новый лорд Эджвер большой шутник, – продолжал Джепп. – Он считает, что быть под подозрением очень смешно. Не успокоился, пока не услыхал, что мы его и вправду подозревали. Тоже интересно, кстати.

– Может, это говорит о его уме?

– Или о нечистой совести. Смерть дяди была пределом его мечтаний. Он переехал в дом лорда Эджвера, между прочим.

– А где он жил прежде?

– Мартин-стрит, Сент-Джордж-роуд. Паршивое место.

– Запишите, пожалуйста, Гастингс.

Я удивился, но записал. Мне было непонятно, зачем нужен старый адрес, если Рональд уже переехал на Риджент-гейт.

– Думаю, это дело рук Карлотты Адамс, – сказал Джепп, поднявшись. – Здорово вы насчет нее сообразили, мосье Пуаро! Но, конечно, вы ведь ходите по театрам, развлекаетесь. Поэтому и идеи у нас разные. Жаль, что нет явного повода, но мы немного покопаем и что-нибудь найдем, я уверен.

– Есть еще один человек, у которого мог быть повод и которого вы не учитываете, – заметил Пуаро.

– Кто он такой, сэр?

– Джентльмен, который, как говорят, хочет жениться на супруге лорда Эджвера. Я имею в виду герцога Мертонского.

– Да, у него, я думаю, был повод, – со смехом ответил Джепп. – Но герцоги обычно не убивают. И он в Париже.

– Значит, вы не рассматриваете его всерьез как подозреваемого?

– А вы, мосье Пуаро?

И, продолжая смеяться над абсурдностью этой идеи, Джепп вышел из комнаты.

Глава 17

ДВОРЕЦКИЙ

Следующий день мы провели в бездействии, но Джепп действовал вовсю. К нам он пришел уже около пяти, красный от злости.

– Меня надули!

– Это невозможно, друг мой, – ласково возразил Пуаро.

– Нет, правда! Этому (тут он употребил непечатное выражение) дворецкому удалось от меня улизнуть.

– Он исчез?

– Да. Смылся. А я-то, кретин, даже не особенно его подозревал!

– Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь.

– Вам хорошо говорить. А что бы вы запели, если бы начальство вам устроило разнос? Да, он проворный малый. И не в первый раз так смывается. Стреляный воробей.

Джепп вытер лоб и обессиленно замолк. Пуаро издавал какие-то утешительные звуки, похожие на квохтание курицы, снесшей яйцо. Я, лучше знающий английский национальный характер, твердой рукой налил в стакан виски с содовой и поставил его перед сникшим инспектором. При виде стакана Джепп слегка приободрился.

– Что ж, – сказал он, – это, пожалуй, не повредит.

Еще через несколько минут действительность перестала казаться ему слишком мрачной.

– Знаете, я и сейчас не уверен, что он убийца. Подозрительно, конечно, что он удрал, но у него на то могли быть и другие причины. Я вам говорил, что занялся им вплотную. Он, похоже, был завсегдатаем двух-трех ночных клубов, в которые порядочные люди не ходят. И здесь все не так просто. Нам еще придется как следует поработать. Очень темная личность.

– Tout de même, это еще не значит, что он убийца.

– Вот именно! За ним, может, и много грехов, но совсем не обязательно убийство. Нет, это, конечно, была Адамс. Хотя у меня до сих пор нет доказательств. Сегодня мои люди прочесали ее квартиру, но ничего не нашли. Она была осмотрительной. Почти никаких писем – только те, в которых говорится о делах. Аккуратно сложены, пронумерованы. Два письма от сестры из Вашингтона. Ничего подозрительного. Кое-что из драгоценностей – солидная, старая работа, ничего современного или чересчур дорогого. Дневника она не вела. Банковская и чековая книжки тоже ни о чем не говорят. Можно подумать, что у нее вообще не было личной жизни!

– Замкнутый характер, – в задумчивости произнес Пуаро. – Нам это, конечно, осложняет дело.

– Я разговаривал с ее горничной. Сведений – ноль. Разговаривал с барышней, у которой шляпный магазин, – они вроде бы дружили.

– О! И какое у вас мнение о мисс Драйвер?

– Смышленая мисс. Но помощи и от нее никакой. Должен вам сказать, что меня это не удивляет. Сколько пропавших барышень я разыскивал на своем веку, и их родственники и друзья всегда говорят одно и то же: «Милая, добрая, с мужчинами не общалась». И всегда ошибаются. Это же неестественно! Девушки должны общаться с мужчинами. Если, конечно, с ними все в порядке. Никто не запутывает полицию так, как преданные друзья и родственники.

Он перевел дыхание, а я подлил ему еще.

– Спасибо, капитан Гастингс. Пожалуй, это не повредит. И вот так всегда. Крутишься, как заведенный. Она обедала и ужинала по крайней мере с десятком молодых людей, но откуда мне знать, к кому из них она была неравнодушна? Ее видели с теперешним лордом Эджвером, с актером Брайаном Мартином, с другими – но что толку? Ваша идея, что за ней кто-то стоит, мосье Пуаро, по-моему, не годится. Она наверняка действовала сама по себе, вот увидите. Я сейчас выясняю, что ее связывало с лордом Эджвером. Надо будет съездить в Париж. На шкатулке написано Париж, и лорд Эджвер туда ездил несколько раз прошлой осенью на аукционы – так говорит мисс Кэрролл. На завтра назначено дознание. Но его, конечно, отсрочат, и я еще наверняка успею на дневной пароход.

– Дорогой Джепп, меня восхищает ваша энергия!

– А вы все ленитесь. Сидите себе и думаете! Пользуетесь услугами... как это... маленьких серых клеточек. Нет, мосье Пуаро, надо шевелиться! Под лежачий камень вода не течет.

В комнату вошла наша горничная.

– Мистер Брайан Мартин, сэр. Вы его примете?

– Мне пора, мосье Пуаро, – поднялся Джепп. – Я вижу, у вас от театральных знаменитостей отбоя нет.

Пуаро скромно пожал плечами, и Джепп захихикал.

– Вы, наверное, миллионер, мосье Пуаро? Что вы делаете с деньгами?

– Коплю. И раз уже мы заговорили о деньгах – как лорд Эджвер распорядился своими?

– Все досталось его дочери. Мисс Кэрролл – пятьсот фунтов. Других распоряжений нет. Очень простое завещание.

– Когда он его написал?

– После того, как от него ушла жена, – примерно два года назад. Он позаботился о том, чтобы она не получила ничего, как видите.

– Мстительный человек, – пробормотал Пуаро про себя.

– Пока! – бодро сказал Джепп и отбыл.

Вместо него в комнату вошел Брайан Мартин. Он был безукоризненно одет и выглядел совершенно неотразимым. В то же время мне показалось, что он осунулся и погрустнел.

– Боюсь, что заставил себя ждать, мосье Пуаро, – виновато произнес он. – Тем более что я вообще зря вас побеспокоил.

– En vérité?

– Да. Я говорил с той девушкой – спорил, просил, уговаривал. Все напрасно! Она категорически запретила мне обращаться к вам за помощью. Так что, боюсь, ничего у нас не получится. Ради бога, простите, что напрасно отнимал у вас время...

– Du tout – du tout[156], – добродушно ответил Пуаро. – Я этого ожидал.

– Как? – удивленно спросил Брайан. – Вы этого ожидали?

– Mais oui. Когда вы сказали, что должны сначала заручиться согласием вашей знакомой, я сразу подумал, что все кончится именно этим.

– Значит, у вас есть на этот счет теория?

– У сыщика, мосье Мартин, всегда есть теория. Это входит в его профессию. Сам я не назвал бы ее теорией. Я бы сказал, что у меня есть некая идея. Это первая стадия.

– А вторая стадия?

– Если моя идея оказывается верной – тогда я знаю! Как видите, все очень просто.

– А вы не могли бы поделиться вашей теорией – или идеей – со мной?

– Нет. Скажу только, что она возникла у меня, как только вы упомянули о золотом зубе.

Брайан ошеломленно смотрел на него.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Намекните хотя бы!

Пуаро улыбнулся и покачал головой.

– Давайте поговорим о чем-нибудь еще.

– Да, но сначала... ваш гонорар... позвольте мне...

Пуаро нетерпеливо помахал рукой.

– Pas un sou![157] Я ничего для вас не сделал.

– Но я отнял у вас время...

– Когда дело меня интересует, я денег не беру, а ваше дело кажется мне чрезвычайно интересным.

– Рад слышать, – кисло улыбнулся актер. Вид у него был самый несчастный.

– Ну-ну, – примирительно сказал Пуаро. – Не будем больше об этом.

– По-моему, я столкнулся на лестнице с полицейским из Скотленд-Ярда?

– Да. Это был инспектор Джепп.

– Было довольно темно, и я не сразу сообразил. Между прочим, он приходил ко мне и расспрашивал о бедной Карлотте Адамс.

– Вы ее хорошо знали – мисс Адамс?

– Не очень. Хотя мы познакомились еще в Америке, когда были детьми. Здесь я с ней тоже несколько раз виделся, но нельзя сказать, чтобы мы дружили. Мне ее искренне жаль.

– Она вам нравилась?

– Да. С ней было удивительно легко разговаривать.

– Она умела откликаться на чужие беды – мне тоже так показалось.

– Полиция, по-моему, считает, что это было самоубийство? Я инспектору ничем помочь не сумел. Карлотта всегда была очень скрытной.

– Не думаю, что это было самоубийство.

– Да, скорее несчастный случай.

Мы помолчали. Затем Пуаро с улыбкой произнес:

– Дело об убийстве лорда Эджвера становится все более интригующим, не правда ли?

– Совершенно необъяснимая история! Вы знаете... у вас есть идея, кто это сделал? Раз это точно была не Джейн?

– Полиция всерьез подозревает одного человека.

– В самом деле? Кого?

– Сбежал дворецкий. Вы понимаете, что его исчезновение – это почти признание.

– Дворецкий? Вы меня удивляете!

– Очень красивый мужчина. Il vous ressemble un peu[158].

И Пуаро поклонился, давая понять, что это комплимент.

Ну конечно! Теперь я понял, почему лицо дворецкого показалось мне знакомым, когда я его впервые увидел.

– Вы мне льстите, – засмеялся Брайан Мартин.

– Ничего подобного! Разве все девушки – служанки, машинистки, девицы из хороших семей, продавщицы – не без ума от мосье Брайана Мартина? Хоть одна из них может устоять против него?

– Может, и не одна, – ответил Мартин вставая. – Что ж, спасибо, мосье Пуаро. Еще раз простите, что потревожил вас.

Он пожал нам обоим руки, и я вдруг заметил, что он как будто постарел и еще больше осунулся.

Снедаемый любопытством, я едва дождался, пока за ним закрылась дверь, и нетерпеливо обратился к Пуаро:

– Вы действительно предполагали, что он откажется от вашей помощи в расследовании тех странных вещей, которые случились с ним в Америке?

– Конечно. Вы не ослышались, Гастингс.

– Но следовательно... следовательно, вы знаете, кто та девушка, которую он пытался уговорить? – сделал я логический вывод.

Он улыбнулся.

– У меня есть идея, мой друг. Как уже сказано, она возникла при упоминании о золотом зубе, и если я прав, то тогда я знаю, кто эта девушка, знаю, почему она не разрешила мистеру Мартину обратиться ко мне за помощью, и вообще знаю, в чем все дело, – как могли бы знать и вы, если бы только воспользовались мозгом, который вам дал Всевышний, хотя иногда у меня, признаюсь, возникает страшная мысль, что Он вас по недосмотру обошел.

Глава 18

СОПЕРНИК

Я не вижу смысла подробно описывать оба дознания: по поводу смерти лорда Эджвера и Карлотты Адамс. По делу Карлотты Адамс был вынесен вердикт «смерть в результате несчастного случая», а другое дознание было отсрочено, когда были представлены медицинское заключение и результаты опознания. Анализ содержимого желудка показал, что смерть лорда Эджвера наступила не меньше чем через час после обеда, скорее всего в течение следующего часа, то есть между десятью и одиннадцатью.

Тот факт, что Карлотта Адамс изображала Джейн Вилкинсон, огласке предан не был. Газеты сообщили приметы находящегося в бегах дворецкого, и общественное мнение склонялось к тому, что это и есть убийца. Его свидетельство о посещении лорда Эджвера Джейн Вилкинсон представлялось всем злонамеренной ложью. Аналогичные показания секретарши тоже не были оглашены. Об убийстве лорда Эджвера писали все газеты, но информация была крайне скудна.

Тем временем Джепп трудился не покладая рук. Мне было немного обидно, что Пуаро занял такую пассивную позицию. Меня – уже не впервые – стало мучить подозрение, что он сдает, и доводы, которые он приводил в свою защиту, не казались мне убедительными.

– В моем возрасте не пристало суетиться, – говорил он.

– Но дорогой мой Пуаро, вы не должны думать о себе, как о старике, – возражал я.

Я чувствовал, что ему необходима поддержка, и решил прибегнуть к методу внушения, который так моден сегодня.

– Вы по-прежнему полны сил, – серьезно продолжал я. – Вы в расцвете сил, Пуаро! Стоит вам только выйти из дому, как в этом деле не останется ни одной загадки.

Пуаро ответил, что он предпочитает разгадывать загадки, сидя дома.

– Но это невозможно, Пуаро!

– Вернее, возможно только на определенной стадии.

– Поймите, мы ничего не делаем! Все делает Джепп!

– Меня это совершенно устраивает!

– А меня нет! Я хочу, чтобы все делали вы.

– Я так и поступаю.

– Что же вы делаете?

– Жду.

– Чего?

– Pour que mon chien de chasse me rapporte le gibier[159], – ответил Пуаро, и глаза его весело блеснули.

– То есть, вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что, когда держишь собаку, нет смысла лаять самому. Джепп принесет мне результат той «физической энергии», которой вы так восхищаетесь. В его распоряжении – множество средств, которыми я не располагаю. Вне всякого сомнения, он скоро добудет интересные сведения.

И Джепп на самом деле настойчиво и методично шел к цели. В Париже он ничего не добился, но еще через два дня появился у нас довольный собой.

– Мы продвигаемся вперед, – сообщил он, – медленно, но верно.

– Поздравляю вас, друг мой. Что произошло?

– Я узнал, что некая дама, блондинка, сдала в девять часов вечера – того самого вечера – портфель в камеру хранения Юстона. Мы предъявили служащему портфель мисс Адамс, и он тут же узнал его – портфель американский и потому отличается от наших.

– Ага! Юстон! Ближайший к Риджент-гейт вокзал. Стало быть, она поехала туда, загримировалась в туалете и затем сдала портфель в камеру хранения. Когда его забрали?

– Служащий говорит, что в половине одиннадцатого. Та же дама.

Пуаро кивнул.

– Но это еще не все. У меня есть основания считать, что в одиннадцать часов Карлотта Адамс была в «Лайонз Корнер-хаус» на Стрэнд.

– Ah, c'est très bien ça![160] Как вам удалось это узнать?

– Можно сказать, случайно. В одной газете было упомянуто о маленькой золотой шкатулке с рубиновыми инициалами. Молодой журналист написал статью об актрисах, которые увлекаются наркотиками. Для чувствительных читательниц. Роковая шкатулка с ядом, юное существо, перед которым были открыты все дороги. И размышления о том, где она могла провести свой последний вечер, что чувствовала и прочее.

Статью прочла официантка из «Корнер-хаус» и вспомнила, что женщина, которую она обслуживала в тот вечер, держала в руках как раз такую шкатулку. Официантка запомнила инициалы «К.А.». Ну, конечно, она пришла в большое волнение и стала советоваться со всеми друзьями, сообщить ли в газету – а вдруг ей что-нибудь заплатят?

Об этом довольно быстро узнал молодой журналист, и в сегодняшнем «Столичном сплетнике» будет душераздирающее продолжение. Последние часы жизни талантливой актрисы. Несостоявшаяся встреча с мужчиной. И солидный довесок об официантке, которая сердцем почувствовала, что с ее сестрой и подругой творится неладное. В общем, вы представляете, мосье Пуаро.

– А почему это так быстро достигло ваших ушей?

– Мы всегда были в хороших отношениях со «Сплетником». А вчера тот же шустрый молодой журналист беседовал со мной совсем по другому поводу и, между прочим, рассказал об официантке. Я сразу же помчался в «Корнер-хаус»...

Да, вот как надо работать. Мне стало жаль Пуаро. Джепп узнавал все из первых рук, упуская, возможно, ценнейшие детали, а Пуаро довольствовался новостями не первой свежести.

– Я говорил с официанткой. По-моему, все ясно. Она не узнала Карлотту Адамс на фотографии, но сразу заявила, что лица той женщины толком не разглядела. Та, по ее словам, была молодая, с темными волосами, стройная, очень хорошо одетая. На голове одна из этих современных шляп. Отчего бы женщинам не смотреть на лица попристальней, а на шляпы порассеянней?

– Лицо мисс Адамс было непросто запомнить, – сказал Пуаро. – Оно так легко менялось!

– Вам виднее. Я в это не вдавался. Официантка говорит, что платье на той женщине было черное. В «Корнер-хаус» она пришла с портфелем. На это официантка обратила особое внимание, ее удивило, что такая хорошо одетая женщина пришла с портфелем. Она заказала яичницу и кофе, но на самом деле просто тянула время, ждала кого-то – так показалось официантке. Она все время поглядывала на часы. Потом официантка принесла ей счет – и вот тут увидела шкатулку. Женщина достала ее из сумочки и поставила на стол. Она открывала и закрывала ее и при этом как-то мечтательно улыбалась. Официантка запомнила шкатулку очень хорошо, потому что вещица была очень красивая. Заплатив по счету, мисс Адамс еще немного посидела, потом взглянула на часы в последний раз, вздохнула, встала и ушла.

Пуаро нахмурился.

– Это было rendezvous[161], – пробормотал он. – Rendezvous с кем-то, кто не пришел. Увиделась ли Карлотта Адамс с этим человеком после? Или, не встретившись с ним, она отправилась домой и попыталась дозвониться ему? Но как мне узнать?..

– Это ваша теория, мосье Пуаро. Таинственный Злодей-Невидимка. Этот Злодей-Невидимка – миф. Я не говорю, что она там никого не ждала. Может, и ждала. Она могла заранее назначить там кому-то свидание, уверенная, что встреча с его сиятельством пройдет так, как она хочет. Мы знаем, что вместо этого произошло. Она потеряла голову и убила его. Но она не из тех, кто теряет голову надолго. Она переодевается на вокзале, забирает портфель и отправляется на свидание. Но тут у нее начинается, как говорят врачи, «реакция». До нее доходит весь ужас свершившегося. А когда и друг ее не приходит, это ее добивает. Ведь это мог быть кто-то, знавший, куда она отправляется! Она чувствует, что пропала. И вынимает шкатулку со снотворным. Выпить чуть больше, чем обычно, – и все кончено. Во всяком случае, ее не повесят. Я все это вижу так ясно, как ваш нос, мосье Пуаро.

Рука Пуаро нерешительно тронула нос, затем спустилась к усам и нежно их погладила.

– Какие у вас есть доказательства, что Злодей-Невидимка существует? Никаких! – Джепп упрямо гнул свою линию. – Я еще не выяснил, какая связь между его сиятельством и Адамс, но это вопрос времени. Да, Париж меня разочаровал, но в последний раз он был там девять месяцев назад, а это большой срок. Я там оставил человека, ему есть над чем потрудиться. Глядишь, и найдет что-нибудь, хотя вы так не считаете.

И поднявшись, Джепп спросил:

– Не угодно ли чего приказать?

Пуаро улыбнулся ему.

– Приказать? Нет. Посоветовать могу.

– Что именно? Говорите прямо.

– Советую вам опросить водителей такси и узнать, кто из них возил пассажира – а скорей всего двух – от Ковент-Гардена до Риджент-гейт в вечер убийства. Приблизительно без двадцати одиннадцать.

Джепп хищно прищурился, сразу сделавшись похожим на умного терьера.

– Так вот куда вы клоните, – сказал он. – Что ж, поищем таксиста, не повредит. Вы иногда дело говорите.

Как только за ним закрылась дверь, Пуаро встал и с величайшей энергией принялся чистить свою шляпу.

– Не тратьте времени на вопросы, друг мой, – произнес он, – а принесите-ка мне лучше бензина. У меня на жилете пятно.

Я выполнил его просьбу.

– В кои-то веки мне не нужно задавать вопросов, – сказал я. – Все и так понятно. Но вы уверены, что?..

– Mon ami, в данный момент я занят исключительно туалетом. Позвольте заметить, кстати, что мне не слишком нравится ваш галстук.

– Отличный галстук! – возразил я.

– Был когда-то. На нем – как и на мне, что явствует из ваших намеков, – сказывается возраст. Умоляю вас, наденьте другой и вычистите правый рукав.

– Мы собираемся нанести визит королю Георгу? – саркастически поинтересовался я.

– Нет. Но сегодня утром я прочел в газете, что герцог Мертонский возвратился в Мертон-хаус. Насколько мне известно, он – из первых английских аристократов. Я собираюсь засвидетельствовать ему свое почтение.

Кем-кем, а социалистом Пуаро назвать невозможно.

– Но в самом деле, почему мы должны ехать к герцогу Мертонскому?

– Я хочу его видеть.

Больше я от него ничего не добился. Когда наконец мой внешний вид пришел в соответствие со вкусами Пуаро, мы вышли из дома.

Лакей, встретивший нас в Мертон-хаус, спросил, ожидает ли нас герцог. Пуаро ответил отрицательно. Лакей взял у него визитную карточку и после недолгого отсутствия вернулся с сообщением, что его светлость, к сожалению, слишком занят в настоящее время. Пуаро немедленно уселся на стул.

– Très bien, – сказал он. – Я подожду. Если понадобится, я подожду несколько часов.

К счастью, эта жертва не потребовалась. Чтобы поскорее избавиться от назойливого посетителя (как я полагаю), Пуаро был допущен в общество джентльмена, которого так хотел видеть.

Герцогу было двадцать семь лет. Худой и узкогрудый, он не производил внушительного впечатления. У него были неопределенного цвета волосы, заметно редевшие на висках, маленький, желчный рот и рассеянный, скучающий взгляд. По стенам комнаты, в которую нас провели, висели распятия и картины религиозного содержания. На широкой книжной полке сплошь книги по теологии. Он гораздо больше походил на болезненного молодого продавца из галантерейного магазина, чем на герцога. Насколько я помнил, образование он получил дома, ибо в детстве часто болел. И это был человек, влюбившийся в Джейн Вилкинсон с первого взгляда! Невероятно! Нас он встретил сухо, чтобы не сказать – враждебно.

– Возможно, вам знакомо мое имя, – скромно спросил Пуаро.

– Никогда его не слышал.

– Я изучаю психологию преступлений.

Герцог молчал. Перед ним на столе лежало незаконченное письмо, и он нетерпеливо постукивал по нему ручкой.

– С какой целью вы хотели меня видеть? – холодно осведомился он.

Пуаро сидел напротив него, спиной к окну. Герцог сидел лицом к свету.

– В настоящее время я занят расследованием обстоятельств, связанных со смертью лорда Эджвера.

Ни один мускул не дрогнул на бледном, бесстрастном лице.

– В самом деле? Я не был с ним знаком.

– Но вы, по-моему, знаете его жену, мисс Джейн Вилкинсон.

– Да.

– Вам известно, конечно, что у нее, как подозревают, была причина желать смерти своего мужа.

– Ни о чем подобном я не слыхал.

– В таком случае я спрошу вас прямо, ваша светлость. Правда ли, что вы в ближайшем будущем намерены жениться на мисс Джейн Вилкинсон?

– Когда я соберусь на ком-нибудь жениться, об этом будет объявлено в газетах. Я считаю ваш вопрос дерзостью. – Он встал. – Всего доброго.

Пуаро тоже поднялся. Вид у него был жалкий. Понурив голову, он проговорил, заикаясь:

– Я не хотел... я... Je vous demande pardon...[162]

– Всего доброго, – повторил герцог несколько громче.

На сей раз Пуаро сдался. Он безнадежно махнул рукой, и мы вышли. Это был позорный уход.

Мне было искренне жаль Пуаро. Куда девалась его обычная напыщенность! Герцог Мертонский низвел великого сыщика до уровня жалкой мошки.

– Неудачный визит, – сочувственно сказал я. – Какой высокомерный тип этот герцог! А для чего вы на самом деле хотели его видеть?

– Я хотел выяснить, действительно ли они с Джейн Вилкинсон собираются пожениться.

– Но ведь она говорила!..

– О! Она говорила. Но, как вы понимаете, она скажет все, что угодно, лишь бы добиться своей цели. А вдруг она решила выйти за него замуж, а он, бедняга, об этом и не подозревал?

– Что ж, вы получили от него весьма резкий ответ.

– Я получил ответ, который он дал бы репортеру. Да. – Пуаро хмыкнул. – Но теперь я знаю! Я знаю, как обстоит дело.

– Откуда вы знаете? Вы поняли это из разговора с ним?

– Вовсе нет. Вы видели, что перед ним лежало письмо?

– Да.

– Знаете, когда я был молод и служил в бельгийской полиции, то пришел к выводу, что нужно не только разбирать любой почерк, но и уметь читать написанное вверх ногами. Хотите знать, что было в его письме? «Моя дорогая, как ужасно, что нам придется ждать столько долгих месяцев! Джейн, мой прекрасный, обожаемый ангел, я не могу выразить, что ты для меня значишь! Ты, так много страдавшая! Твоя нежная душа...»

– Пуаро! – прервал его я, возмущенный до крайности.

– Тут он как раз остановился. «Твоя нежная душа – только мне она понятна».

Я был в ужасе, а он, как ребенок, гордился удавшейся проделкой.

– Пуаро! – воскликнул я. – Читать чужое письмо! Личное! Вы не можете этого делать!

– Чепуха, Гастингс. Как это я «не могу делать» то, что сделал пять минут назад?

– Вы... вы играете не по правилам.

– Я просто не играю. Вы это знаете. Убийство – не игра. Это серьезно. И вообще, Гастингс, не употребляйте этого выражения – играть не по правилам. Оно устарело. Да-да! Молодежь смеется, когда слышит его. Прелестные девушки засмеют вас, если вы скажете «играть не по правилам». Нужно говорить: «Это неспортивно!»

Я молчал, подавленный тем, что Пуаро отнесся к моим упрекам столь легкомысленно.

– Зачем вам это было нужно? – спросил я. – Стоило вам только сказать, что вы были у лорда Эджвера по поручению Джейн Вилкинсон, как он сразу же изменил бы к вам отношение.

– Но я не мог этого сделать! Джейн Вилкинсон моя клиентка, а я не имею права обсуждать дела клиента с третьим лицом. Говорить о них было бы неэтично.

– Неэтично?

– Разумеется.

– Но она собирается выйти за него замуж!

– Это не означает, что у нее нет от него секретов. Ваши представления о браке, Гастингс, тоже устарели. Нет, я не мог сделать того, что вы предлагаете. Я должен помнить о своей профессиональной этике. Этика – великая вещь.

– Рад, что вы так считаете.

Глава 19

СИЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

Посещение, которого мы удостоились на следующее утро, было, как мне кажется, одним из самых удивительных событий расследуемого дела.

Я находился в своей комнате, когда передо мной с сияющими глазами возник Пуаро.

– Mon ami, к нам пришли.

– Кто же?

– Вдовствующая герцогиня Мертонская.

– Какая неожиданность. А что ей нужно?

– Если вы спуститесь со мной вниз, mon ami, то сами узнаете.

Я не заставил себя упрашивать. В гостиную мы вошли вместе.

Герцогиня была маленькой женщиной с орлиным носом и властным взглядом. Несмотря на рост, никто не решился бы назвать ее коренастой. Одета она была в старомодное черное платье, и это лишь усиливало впечатление, что перед нами гранд-дама. Чувствовалось, что она человек решительный, почти жестокий. То, чего не хватало ее сыну, в ней было предостаточно. Силой воли она обладала невероятной, я почти физически ощущал излучаемую ею энергию. Ничего удивительного, что эта женщина подавляла всех, с кем общалась.

Достав лорнет, она рассмотрела сначала меня, затем моего спутника и обратилась к нему:

– Вы мосье Эркюль Пуаро?

Голос ее звучал внятно и повелительно. Ему нельзя было не повиноваться.

– К вашим услугам, герцогиня.

Она посмотрела на меня.

– Это капитан Гастингс, мой друг и неизменный помощник.

В ее глазах мелькнуло было сомнение, но затем она кивнула в знак согласия и уселась на стул, предложенный ей Пуаро.

– Я пришла посоветоваться с вами по поводу очень деликатного дела и прошу все, что вы узнаете, держать в тайне.

– Разумеется, мадам.

– Я слышала о вас от леди Ярдли. Из того, с какой благодарностью она о вас говорила, я заключила, что вы – единственный человек, который может мне помочь.

– Будьте покойны, мадам, я сделаю все, что в моих силах.

Она еще помедлила, но потом, окончательно решившись, перешла к делу с такой ошеломляющей простотой, которая, как ни странно, напомнила мне Джейн Вилкинсон в тот памятный вечер в «Савое».

– Мосье Пуаро, нужно предотвратить женитьбу моего сына на актрисе Джейн Вилкинсон.

Если Пуаро и удивился, то не подал вида. Он внимательно смотрел на герцогиню и молчал.

– Не могли бы вы пояснить, мадам, чего именно вы ждете от меня? – спросил он наконец.

– Это не так просто. Я считаю, что этот брак будет ужасной ошибкой. Он погубит моего сына.

– Вы так полагаете, мадам?

– Я в этом уверена. Мой сын – идеалист. Он почти ничего не знает о жизни. Ему никогда не нравились девушки нашего круга. Он считает, что они глупы и легкомысленны. Но когда он познакомился с этой женщиной... Конечно, она очень хороша собой, не спорю, и умеет вскружить мужчине голову. Моего сына она просто околдовала. Я надеялась, что рано или поздно эта страсть пройдет, она, по счастью, была замужем. Но теперь, когда она свободна...

У нее перехватило дыхание.

– Они собираются пожениться через несколько месяцев. На карту поставлено счастье моего сына. Это нужно предотвратить, мосье Пуаро, – решительно заключила она.

Пуаро пожал плечами.

– Скорее всего вы правы, мадам. Трудно поверить, что ваш сын и Джейн Вилкинсон созданы друг для друга. Но что тут можно поделать?

– Вот вы и сделайте что-нибудь.

Пуаро медленно покачал головой.

– Нет-нет, вы должны мне помочь!

– Боюсь, это невозможно, мадам. Ваш сын наверняка не желает слушать ничего, что направлено против этой женщины. К тому же я почти уверен, что и сказать было бы нечего. Вряд ли в ее прошлом удастся найти что-либо компрометирующее. Она была... осторожна, скажем так.

– Я знаю, – устало произнесла герцогиня.

– О! Значит, вы уже провели небольшое расследование?

Она слегка покраснела под его пристальным взглядом.

– Я пойду на все, чтобы помешать этому браку, – с вызовом ответила она, – на все!

Помолчав, она добавила:

– Деньги для меня значения не имеют. Назначьте себе гонорар сами. Но этот брак нужно расстроить. И сделать это должны вы.

Пуаро вновь покачал головой.

– Дело не в деньгах. Я не могу согласиться на ваше предложение по причине, которую сейчас объясню. Но кроме того, я считаю, что сделать здесь ничего невозможно. Я вынужден отказать вам в своей помощи, мадам, но не будете ли вы так снисходительны, чтобы выслушать мой совет?

– Какой совет?

– Не противоречьте своему сыну! В его возрасте решения принимаются самостоятельно. Его выбор не совпадает с вашим, но это не значит, что вы правы. Если это обернется для него несчастьем – будьте готовы к несчастью. Помогите ему, когда он будет нуждаться в вашей помощи. Но не настраивайте его против себя!

– Вы ничего не поняли.

Она встала. Губы ее дрожали.

– Напротив, мадам, я отлично понял. Я, Эркюль Пуаро, способен понять материнское сердце, как никто другой. И я еще раз говорю вам: будьте терпеливы. Будьте терпеливы, спокойны, скройте свои чувства. Кто знает, может быть, эта женитьба расстроится сама по себе. Сопротивление только ожесточит вашего сына!

– Прощайте, мосье Пуаро, – холодно сказала она. – Вы меня разочаровали.

– Очень сожалею, мадам, но я не могу помочь вам. Вы поставили меня в трудное положение. Видите ли, я уже имею честь помогать леди Эджвер.

– О, все ясно. – Ее голос был как лезвие ножа. – Вы из лагеря противника. Этим, вероятно, и объясняется тот факт, что леди Эджвер до сих пор не арестована за убийство мужа.

– Что, мадам?

– Мне кажется, вы слышали, что я сказала. Почему ее не арестовали? Ее там видели в тот вечер. Она пришла к нему в кабинет. Кроме нее, к нему никто не входил, а наутро его нашли мертвым. Но ее все же не арестовывают. Наша полиция насквозь продажна.

Трясущимися руками она повязала на шею шарф и, едва заметно кивнув, вышла из комнаты.

– Ух! – воскликнул я. – Вот ведьма! Но я от нее в восторге, а вы?

– Вы в восторге от того, что она хочет переделать Вселенную по своему разумению?

– По-моему, она всего лишь заботится о сыне.

Пуаро кивнул.

– Вы правы, Гастингс, но подумайте, неужели герцогу так уж противопоказано жениться на Джейн Вилкинсон?

– Не думаете же вы, что она его любит!

– Нет. По всей видимости, нет. Но она влюблена в его общественное положение. Она будет играть свою роль с охотой. Это вовсе не катастрофа. С таким же успехом герцог мог жениться на девушке своего круга, которая вышла бы за него из тех же соображений, и никто не поднимал бы вокруг этого шума.

– Да, но...

– А представьте, что он женился бы на девушке, которая его страстно любит. Что в этом хорошего? Сколько вокруг мужей, чьи любящие жены превращают их жизнь в ад? Они устраивают компрометирующие их сцены ревности, претендуют на все их время и внимание. Нет, такие жены вовсе не подарок.

– Пуаро, – сказал я. – Вы неисправимый старый циник.

– Ничего подобного, я всего лишь размышляю. Если хотите знать, я целиком на стороне доброй мамочки.

Я не мог удержаться от смеха, услышав, как он характеризует заносчивую герцогиню.

– Почему вы смеетесь? Я серьезно. Здесь есть над чем поразмыслить.

– Не вижу, какой могла бы быть ваша роль, – сказал я.

Пуаро пропустил мое замечание мимо ушей.

– Вы заметили, Гастингс, как хорошо осведомлена герцогиня? И как мстительно настроена? Она все знает о Джейн Вилкинсон.

– Да уж, она гораздо больше прокурор, чем адвокат, – сказал я, улыбаясь.

– Откуда ей это известно?

– Джейн рассказала герцогу, герцог – ей, – предположил я.

– Может быть, однако...

Раздался телефонный звонок, и я снял трубку. Затем я несколько раз и с разными промежутками времени сказал «да». Положив наконец трубку, я возбужденно повернулся к Пуаро.

– Звонил Джепп. Во-первых, вы, как всегда, «молодчага». Во-вторых, он получил телеграмму из Америки. В-третьих, он нашел таксиста. В-четвертых, он спрашивает, не хотите ли вы заехать к нему и послушать его беседу с таксистом. В-пятых, вы снова «молодчага», и он, оказывается, был убежден, что разгадка близка, с того самого момента, когда вы предположили, что всем этим руководит кто-то неизвестный. Я не стал говорить ему, что у нас только что была посетительница, которая считает, что полиция продажна.

– Значит, Джепп склоняется к теории Злодея-Невидимки? – пробормотал Пуаро. – Забавно, что это произошло в то время, когда у меня возникла другая теория.

– Какая?

– Теория, по которой причина убийства не имеет отношения к самому лорду Эджверу. Представьте себе кого-то, кто ненавидит Джейн Вилкинсон, причем так сильно, что готов послать ее на казнь за «убийство» мужа. C'est une idée, ça![163]

Он со вздохом поднялся.

– Пойдемте, Гастингс, послушаем, что скажет Джепп.

Глава 20

ТАКСИСТ

Джепп допрашивал пожилого человека с клочковатыми усами, в очках, с хриплым и одновременно жалобным голосом.

– А, вот и вы, – сказал Джепп. – По-моему, все окончательно прояснилось. Этот человек – его фамилия Джобсон – 29 июня посадил на Лонг Акр в свою машину двух пассажиров.

– Верно, – отозвался Джобсон. – Хороший был вечер, лунный. Джентльмен и барышня остановили меня у станции метро.

– Они были в вечерних туалетах?

– Да. Он в белом жилете, она в белом платье с вышитыми птичками. Наверное, ходили в Оперу.

– Который был час?

– Начало двенадцатого.

– Что случилось дальше?

– Дальше они велели мне ехать на Риджент-гейт к дому, который укажут. И сказали, чтобы я поторапливался. Все пассажиры это говорят. Как будто мне выгодно тянуть время! Чем скорее отвезешь одних и посадишь других, тем лучше. Но они почему-то об этом не думают. А если, не дай бог, произойдет несчастный случай, я же буду и виноват.

– Погодите, – нетерпеливо прервал его Джепп. – При чем здесь несчастный случай? Его ведь не было?

– Н-не было, – неохотно подтвердил таксист, которого Джепп лишал возможности излить душу. – Чего не было, того не было. Я доехал до Риджент-гейт минут за семь, не больше, и тут джентльмен постучал в стекло и велел остановиться. Примерно у дома №8. Потом они с барышней вышли, барышня перешла улицу и пошла назад по противоположной стороне, а он остался стоять рядом с машиной и сказал мне, что надо подождать. Минут пять он стоял спиной ко мне, руки в карманах, и смотрел в ту сторону, куда она ушла, а потом буркнул что-то – я не разобрал – и пошел туда же. Я не спускал с него глаз, потому что не хотел, чтобы меня надули. Бывало такое. Он поднялся на крыльцо одного из домов на противоположной стороне и вошел туда.

– Просто толкнул дверь и вошел?

– Нет, у него был ключ.

– Какой был номер дома?

– То ли 17, то ли 19. Я решил подождать еще, хотя это уже выглядело подозрительно. Минут через пять они вышли оба, вернулись в машину и сказали, чтобы я ехал назад к Ковент-Гарден. Вышли они немного раньше, расплатились – честно скажу – щедро, и я подумал, что все в порядке. Хотя теперь вижу, что нет.

– Вам ничего не грозит, – успокоил его Джепп. – Взгляните-ка на эти фотографии и подумайте, нет ли среди них той самой барышни.

Перед таксистом разложили фотографии похожих между собой девушек. Я с интересом заглянул через его плечо.

– Вот она, – сказал Джобсон, без колебаний указывая на снимок Джеральдины Марш в вечернем платье.

– Вы уверены?

– Да. Бледная, темные волосы.

– Теперь мужчина.

Перед ним разложили другой набор фотографий. Он долго и внимательно разглядывал их, затем покачал головой.

– Не знаю. Точно сказать не могу. Может, этот, а может, и этот.

И таксист указал на два снимка молодых людей того же типа, что и Рональд Марш, оставив без внимания его самого.

Когда Джобсон вышел, Джепп бросил фотографии на стол.

– Неплохо. Жаль, конечно, что он не совсем четко распознал его светлость. Фотография старая, семилетней давности, но другой я достать не смог. Да, лучше бы он был поточнее. Впрочем, и так все ясно. Два алиби – одним ударом. Это вы хорошо сообразили, мосье Пуаро.

Пуаро потупился.

– Когда я узнал, что мисс Марш и ее двоюродный брат одновременно были в Опере, мне подумалось, что они могли провести вместе один из антрактов. Их спутники, разумеется, считали, что они не покидали театра, но получасовой антракт позволяет съездить на Риджент-гейт и вернуться. Как только новый лорд Эджвер пустился в подробности своего алиби, я решил, что он это делает неспроста.

– Подозрительный стреляный воробей, вот вы кто, – сказал Джепп с нежностью. – Правильно, так и надо, иначе в этой жизни пропадешь. Его светлость – тот, кто нам нужен. Глядите сюда.

И он протянул нам лист бумаги.

– Телеграмма из Америки. Они связались с мисс Люси Адамс. Письмо пришло сегодня утром. Оригинал она отдавать не хотела, да в этом и нет необходимости, но она охотно разрешила снять с него копию. Вот, читайте, о большем и мечтать нельзя.

Пуаро впился глазами в телеграмму. Я тоже заглянул ему через плечо:

«Передаем текст письма, полученного Люси Адамс, от 29 июня, обратный адрес: Лондон, Роуздью-мэншнз, 8. Начало: «Милая сестренка, прости, что так сумбурно написала на прошлой неделе, но я совсем замоталась. Все замечательно! Рецензии прекрасные, сборы полные, и все очень ко мне добры. У меня появились здесь друзья, и думаю, что в будущем году приеду в Лондон месяца на два. Русская балерина зрителям нравится, и американка в Берлине тоже, но наибольший успех по-прежнему имеют сцены «В заграничной гостинице». Я так волнуюсь, что сама не понимаю, что пишу. Сейчас я объясню тебе почему, но сначала докончу о том, как меня принимают. Мистер Хергшаймер страшно мил и даже собирается свести меня с сэром Монтегю Корнером, который может все. На днях я познакомилась с Джейн Вилкинсон, и она сказала, что в восторге от того, как я ее изображаю, – и это уже прямо связано с тем, что я собираюсь тебе рассказать. Она мне не слишком нравится, потому что один человек рассказывал мне недавно, как она с ним некрасиво обошлась, но об этом в другой раз. Ты, наверное, знаешь, что она замужем за лордом Эджвером? О нем я тоже наслышана, и поверь мне, он очень неприятный человек. Своего племянника Рональда Марша – помнишь, я тебе о нем писал, – он буквально выгнал из дома и перестал выплачивать ему содержание. Он сам рассказал об этом, и мне его было ужасно жаль. Ему понравилось мое представление, и он говорит: «Сам бы лорд Эджвер ничего не заметил. Беретесь выиграть для меня пари?» Я рассмеялась и говорю: «За сколько?» Люси, дорогая, ответ меня просто потряс: «За десять тысяч долларов». Подумай, десять тысяч долларов, только чтобы помочь кому-то выиграть глупое пари! «За такие деньги, – сказала я, – можно разыграть хоть самого короля в Букингемском дворце, и пусть меня привлекут к суду за оскорбление Его Величества». После чего мы все обсудили в деталях.

Через неделю напишу подробно, и ты узнаешь, удался мне этот номер или нет. Но в любом случае, дорогая Люси, я получу десять тысяч долларов! Люси, сестренка моя драгоценная, представляешь, что это для нас значит?! Все, мне пора «на розыгрыш». Целую тебя много-много раз, милая сестренка.

Твоя

Карлотта».

Пуаро положил письмо на стол. Я видел, что оно его глубоко тронуло. Реакция Джеппа была совершенно иной.

– Он у нас в руках, – возбужденно сказал Джепп.

– Да, – отозвался Пуаро тусклым голосом.

Джепп посмотрел на него с недоумением.

– Вы недовольны, мосье Пуаро?

– Отчего же... Просто я себе это иначе представлял.

И он обвел нас тоскливым взглядом.

– Но скорее всего так оно и было, – проговорил он как бы про себя, – да, скорее всего так.

– Именно так! Вы с самого начала так считали!

– Нет-нет, вы меня не поняли.

– Разве вы не говорили, что за всем этим кроется некто, а девушка ничего не подозревала?

– Да-да.

– Чего же вы еще хотите?

Пуаро вздохнул и не ответил.

– Странный вы человек, мосье Пуаро. Ничто вас не радует. А ведь какая удача, что мисс Адамс написала это письмо!

Пуаро оживился.

– Да, этого убийца предусмотреть не мог. Когда мисс Адамс согласилась взять десять тысяч долларов, она подписала себе смертный приговор: убийца полагал, что принял все меры предосторожности, но она, в своей невинности, его перехитрила. Мертвые говорят. Да, порой и мертвые говорят.

– Я никогда не думал, что она действовала в одиночку, – заявил Джепп и даже не покраснел.

– Да-да, – рассеянно отозвался Пуаро.

– Что ж, пора за дело!

– Вы собираетесь арестовать капитана Марша – то есть лорда Эджвера?

– Конечно! Он изобличен.

– Вы правы.

– Почему вас это так угнетает, мосье Пуаро? Потому что вы любите только трудности? Перед вами доказательства вашей собственной правоты, но вы все равно недовольны. Или они вам кажутся сомнительными?

Пуаро покачал головой.

– Интересно, была ли мисс Марш его сообщницей? – продолжал Джепп. – Похоже, что да, раз она ездила с ним домой из театра. А если нет, почему он взял ее с собой? Но скоро мы от них самих это услышим.

– Мне можно присутствовать? – робко спросил Пуаро.

– Разумеется! Я ваш должник.

И он поднес к глазам телеграмму. Я отозвал Пуаро в сторону.

– В чем дело, друг мой?

– Не знаю, Гастингс, но мне ужасно не по себе. Все складывается как нельзя лучше, и в то же время что-то здесь не то! Я не знаю чего-то важного! Звенья выстроились в цепочку, мои догадки подтвердились, но говорю вам – что-то здесь не то.

И он удрученно замолчал.

Я не знал, чем его утешить.

Глава 21

РАССКАЗЫВАЕТ РОНАЛЬД

Мне тоже трудно было понять Пуаро. Ведь он сам все предсказал!

Всю дорогу до Риджент-гейт он сидел хмурый, уставившись в одну точку и не обращая внимания на похвалы, которыми щедро осыпал себя Джепп. Наконец Пуаро вздохнул и очнулся от своего забытья.

– По крайней мере, – задумчиво произнес он, – послушаем, что он нам скажет.

– Чем меньше он будет говорить, тем лучше для него, – сказал Джепп. – Знаете, сколько людей попало на виселицу только потому, что им хотелось сделать заявление? И ведь нельзя сказать, что мы их не предупреждаем. Полиция всегда ведет честную игру. Но чем больше они виноваты, тем больше и охотнее лгут. Они не знают, что вранье всегда нужно согласовывать с адвокатом.

И Джепп вздохнул.

– Адвокаты и коронеры – злейшие враги полиции. Сколько раз коронеры путали мне самые ясные дела – не сосчитать, сколько виновных упущено по их милости! Адвокаты – те все-таки получше. Им хоть платят за то, чтобы они болтали языком и все выворачивали наизнанку.

Прибыв на Риджент-гейт, мы осведомились, в клетке ли птичка. Услыхав, что лорд Эджвер «завтракает с семьей», Джепп спросил, можем ли мы побеседовать с ним одни. Нас проводили в библиотеку.

Через несколько минут в комнату вошел Рональд. Игравшая на его лице улыбка застыла, когда он увидел нас.

– Здравствуйте, инспектор, – сказал он с деланой непринужденностью, – что случилось?

Джепп сказал то, что ему предписано говорить в подобных обстоятельствах.

– Та-а-ак, – протянул Рональд.

Он придвинул к себе стул, сел и достал из кармана портсигар.

– Инспектор, я хочу сделать заявление.

– Как сочтете нужным, милорд.

– Значит, вы считаете, что это будет с моей стороны глупостью... И все-таки я ее совершу. «У меня нет причин бояться правды», как говорят герои романов.

Джепп молчал с непроницаемым видом.

– Видите вон тот симпатичный столик и кресло у стены? – продолжал молодой человек. – Вашему помощнику удобно будет там стенографировать.

Не думаю, чтобы Джепп часто сталкивался с подобной заботливостью. Предложение лорда Эджвера было принято.

– Итак, начнем, – сказал Рональд. – Обладая зачатками ума, я подозреваю, что мое роскошное алиби рухнуло. И над его обломками вьется дымок. Да простят меня простодушные Дортхеймеры. Скорее всего вы нашли таксиста. Угадал?

– Нам известно все, что вы делали в тот вечер, – сказал Джепп бесстрастным голосом.

– Преклоняюсь перед Скотленд-Ярдом, но должен заметить, что если бы я замыслил что-нибудь противоправное, то не поехал бы прямо к нужному дому на такси и не заставил бы шофера ждать. Вам это не приходило в голову? Ага! Я вижу, что это приходило в голову мосье Пуаро.

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро.

– Преступник ведет себя не так, – продолжал Рональд. – Он приклеивает рыжие усы, надевает очки в роговой оправе и отпускает таксиста на соседней улице. Хорошо также пересесть на метро... ну и так далее, не буду углубляться. Мой защитник за несколько тысяч гиней сделает это значительно лучше. И придет к выводу, что это было неумышленное преступление. Я сидел в такси, и вдруг меня охватило непреодолимое желание... в общем, вы представляете.

Так вот, я собираюсь сказать вам правду. Мне позарез были нужны деньги. Не думаю, что вас удивило это признание. Я должен был достать их в течение дня во что бы то ни стало, иначе мне грозили слишком крупные неприятности. Пришлось идти к дяде. Он не испытывал ко мне нежных чувств, но я надеялся, что честь семьи для него не пустой звук. У людей в возрасте бывает такая слабость. На мою беду дядя, в лучших традициях современности, оказался циником.

Мне оставалось только сделать хорошую мину при плохой игре и попытаться занять у Дортхеймера, хотя я понимал, что это бесполезно. А жениться на его дочери я не мог. К тому же она слишком разумная девушка, чтобы за меня выйти. И тут я совершенно случайно встречаю в театре свою двоюродную сестру. Мы с ней редко виделись, но она всегда бывала ко мне добра, когда мы жили в одном доме. Я ей все рассказал – она и так слышала уже кое-что от отца. Знаете, что она мне предложила? Взять ее жемчуг, который достался ей от матери.

Он замолчал, и мне показалось, что он на самом деле борется с волнением. Или слишком хорошо притворяется.

– Короче говоря, я согласился, да благословит ее бог. Я решил заложить этот жемчуг и поклялся, что выкуплю его, даже если для этого мне придется работать. Но жемчуг был дома, на Риджент-гейт, и мы подумали, что лучше всего будет немедленно за ним съездить. Такси подвернулось буквально через секунду.

Мы остановились на противоположном конце Риджент-гейт, чтобы в доме никто не услышал шума мотора, и Джеральдина оставшееся расстояние прошла пешком. У нее был ключ, и она собиралась тихонько войти, взять жемчуг и вернуться с ним ко мне. Вряд ли кто-нибудь мог ее увидеть – разве что горничная. Мисс Кэрролл, дядина секретарша, ложится спать в половине десятого, а сам он наверняка находился в библиотеке.

Дина ушла. Я стоял на тротуаре, курил и время от времени поглядывал, не идет ли она обратно. Теперь я подхожу к тому, чему вы можете не поверить, но это уж как хотите. Мимо меня прошел какой-то человек. Я посмотрел ему вслед и, к своему удивлению, заметил, что он входит в дом №17. По крайней мере, мне почудилось, что в дом №17, но я стоял довольно далеко. Меня это удивило по двум причинам. Во-первых, он открыл дверь своим ключом, а во-вторых, мне показалось, что это был один известный актер.

Я так удивился, что решил выяснить, в чем дело. Так получилось, что у меня тоже был свой ключ. Я потерял его три года назад или думал, что потерял, а недавно снова на него наткнулся и, когда в то утро шел к дяде, собирался ключ вернуть. Но в пылу спора позабыл. А когда вечером переодевался, чтобы идти в театр, машинально переложил ключ из одного кармана в другой вместе с остальными мелочами.

Сказав водителю, чтобы ждал, я почти бегом устремился к дому №17, поднялся по ступенькам на крыльцо и открыл дверь своим ключом. Холл был пуст. Ничто не указывало на то, что в нем за секунду до меня кто-то находился. Я подождал немного и направился к библиотеке. Если бы вошедший был там, с дядей, я услышал бы их голоса, но за дверью было тихо.

И вдруг до меня дошло, как глупо я себя веду. Тот человек наверняка вошел в соседний дом. Риджент-гейт по вечерам освещена тускло, и я обознался. Я чувствовал себя полным идиотом. Я сам себе не мог вразумительно объяснить, почему я побежал за этим прохожим. А теперь я стоял у дяди в доме, перед дверью в библиотеку, из которой он каждую минуту мог выйти – как бы я ему объяснил тогда свое появление? В хорошенькую историю я бы впутал Джеральдину, да и без того крику бы хватило – а все потому, что мне этот человек показался подозрительным, что-то в его повадке было вороватое... По счастью, меня никто не видел, и нужно было, пока не поздно, убираться подобру-поздорову чем скорее, тем лучше.

Я на цыпочках подошел к входной двери, и в то же время по лестнице, держа в руках футляр с жемчугом, спустилась Джеральдина.

Она, конечно, удивилась, увидав меня в холле, но я все ей объяснил, когда мы вышли из дому.

Потом мы поехали в театр и даже успели к началу следующего акта. Никто не заподозрил, что мы уезжали. Вечер был жаркий, и во время антракта многие выходили на улицу подышать.

Рональд замолчал.

– Я знаю, что вы сейчас спросите, – продолжил он через несколько мгновений. – Почему я вам сразу всего не рассказал? На это я вам скажу: а вы бы на моем месте, имея весьма солидный повод для убийства, стали бы распространяться о том, что были на месте преступления чуть ли не в самый его момент?

Я, попросту говоря, струсил. Даже если бы нам поверили, мы оба, и я и Джеральдина, завязли бы в этом деле. А мы не имели к нему ни малейшего отношения – мы никого не видели и ничего не слышали. К чему впутывать нас, если его наверняка убила тетя Джейн? Я рассказал вам о моих денежных затруднениях и о ссоре с дядей, потому что вы бы обязательно об этом разнюхали, а если бы я это от вас скрыл, вы отнеслись бы ко мне с большим подозрением и, возможно, более тщательно проверили бы мое алиби. А так я рассудил, что своей откровенностью притуплю вашу бдительность. Я знал, что Дортхеймеры искренне считали, будто я все время был в Ковент-Гардене. То, что я один антракт провел со своей двоюродной сестрой, не вызвало у них подозрений. Джеральдина тоже готова была подтвердить, что была со мной и что мы никуда не уезжали.

– Мисс Марш согласилась... помочь вам?

– Да. Как только я узнал, что произошло, я бросился к ней. Я умолял ее молчать о нашей поездке на Риджент-гейт. Она была со мной, а я был с ней во время последнего антракта в Ковент-Гардене, и мы немного прошлись, вот и все. Она меня правильно поняла и согласилась.

Рональд снова помолчал.

– Понимаю, какое впечатление на вас производит то, что я все скрыл тогда. Но теперь я сказал правду. Хотите, назову вам фамилию человека, который ссудил мне деньги под залог жемчуга, и дам его адрес? А если вы спросите Джеральдину, она подтвердит каждое мое слово.

Он взглянул на Джеппа, но тот по-прежнему сидел с непроницаемым видом.

– Значит, вы считаете, что вашего дядю убила Джейн Вилкинсон, лорд Эджвер? – спросил он.

– Что же в этом удивительного? После того, как ее опознал дворецкий.

– А как насчет вашего пари с мисс Адамс?

– Пари с мисс Адамс? С Карлоттой Адамс? Какое она имеет к этому отношение?

– Вы отрицаете, что предлагали ей десять тысяч долларов за то, чтобы она явилась в дом к вашему дяде под видом Джейн Вилкинсон?

Рональд вздрогнул.

– Предлагал ей десять тысяч долларов? Чушь! Над вами кто-то подшутил. Откуда мне было взять десять тысяч? Боюсь, что вы слышали звон... Что, она сама это утверждает? Ах черт... забыл. Она ведь умерла.

– Да, – тихо сказал Пуаро, – она умерла.

Рональд смотрел то на него, то на Джеппа. От его спокойствия не осталось и следа. Он побледнел, в глазах у него заметался испуг.

– Не понимаю, – пробормотал он. – Но я сказал вам сущую правду. Конечно, вы мне не верите, никто из вас...

И тут, к моему изумлению, Пуаро сделал шаг вперед.

– Ошибаетесь, – произнес он. – Я вам верю.

Глава 22

СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЭРКЮЛЯ ПУАРО

Мы вернулись домой.

– Но почему... – начал я.

Обе руки Пуаро, бешено вращаясь, взлетели в воздух. Своей эксцентричностью этот жест превзошел все, которые я наблюдал прежде.

– Умоляю вас, Гастингс, не сейчас, не сейчас!

И, схватив шляпу, он нахлобучил ее себе на голову так, будто никогда не слыхал о методе и порядке, и вылетел на улицу. Через час, когда пришел Джепп, его все еще не было.

– Малыш гуляет? – поинтересовался Джепп.

Я кивнул.

Джепп уселся в кресло и вытер платком лоб. День был жаркий.

– Скажите, капитан, какая муха его укусила? – спросил он. – Я чуть со стула не упал, когда ваш дружок промаршировал к нему и сказал: «Я вам верю». Как в мелодраме! Хоть убейте, не пойму!

Я признался, что понимаю не больше, чем он.

– А потом повернулся и вышел, – не мог успокоиться Джепп. – Вам-то он что сказал?

– Ничего, – ответил я.

– Совсем ничего?

– Абсолютно ничего. Когда я хотел его спросить, он только помотал головой, и я решил, что лучше подождать до дома. Но когда мы вернулись сюда, он мне двух слов сказать не дал. Замахал руками, схватил шляпу и был таков.

Мы взглянули друг на друга, и Джепп многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

– Тронулся... – шепнул он.

В кои-то веки я готов был с ним согласиться. Джепп и раньше частенько поговаривал, что Пуаро, как он выражался, «того», правда, в тех случаях, когда просто не понимал, к чему тот клонит в своих рассуждениях. Но теперь и я вынужден был признать, что не понимаю Пуаро. «Того» он или не «того», но он сделался подозрительно непоследовательным. Не успела его же собственная теория с блеском подтвердиться, как он от нее отказался.

Это могло обескуражить даже самого горячего его поклонника. Я удрученно покачал головой.

– Он всегда был со странностями, – продолжал Джепп. – Все видел по-своему. Он гений, не спорю, но недаром говорят, что все гении ненормальные и в любую минуту могут совсем рехнуться. Ему хочется, чтобы все было трудно. Простой случай ему не годится, он хочет мучиться. Он слишком далек от реальности и все время играет сам с собой в какую-то игру. Как старушка, которая раскладывает пасьянс. Если он не сходится, она начинает передергивать. А с ним наоборот. Он передергивает, если пасьянс слишком быстро сходится. Чтобы было потруднее! И докажите мне, что я не прав.

Я не нашелся что ему возразить. Я был слишком взволнован и расстроен, чтобы спокойно рассуждать, тем более что и мне самому поведение Пуаро казалось странным. А поскольку я был очень привязан к моему эксцентричному другу, я волновался гораздо больше, чем могло показаться со стороны.

Мрачное молчание было прервано появлением Пуаро. Я с радостью отметил, что теперь он был совершенно спокоен. Аккуратно сняв шляпу, он положил ее вместе с тростью на стол и уселся на свое обычное место.

– Вы здесь, дорогой Джепп. Какая удача! Я как раз думал о том, что должен как можно скорее повидаться с вами.

Джепп молча смотрел на него, так как понимал, что это всего лишь вступление, и ждал продолжения. Оно не заставило себя ждать.

– Écoutez, Джепп, – спокойно произнес Пуаро. – Мы не правы. Мы все не правы. И как это ни тяжко, нужно признать, что мы совершили ошибку.

– Не волнуйтесь, Пуаро, – примирительно сказал Джепп.

– При чем здесь волнение? Я глубоко удручен.

– Чем? Тем, что этот молодой человек понесет заслуженное наказание?

– Нет. Тем, что я внушил вам эту идею. Да-да, я, Эркюль Пуаро! Я привлек ваше внимание к Карлотте Адамс, я посоветовал выяснить, о чем она писала сестре. Я направлял каждый ваш шаг!

– Эти шаги я предпринял бы и сам, – брюзгливо отозвался Джепп. – Вы всего лишь немного меня опередили.

– Cela ce peut[164]. Но меня это не утешает. Если мои идеи нанесут вам – вашей репутации – вред, я себе этого никогда не прощу!

Джепп слушал его с веселым изумлением, и мне показалось, что он углядел в высказываниях Пуаро не слишком благородные мотивы. Он подозревал, что Пуаро завидует ему, столь удачно разрешившему сложную задачу!

– Не волнуйтесь, – повторил он. – Я не стану скрывать, что кое-чем обязан вам в этом деле.

И он подмигнул мне.

– Оставьте! Я за похвалами не гонюсь! – Пуаро даже языком прищелкнул от нетерпения. – Более того, хвалить здесь некого и не за что. У вас под ногами пропасть, и виноват в этом я, Эркюль Пуаро!

Он замолк с выражением глубокого горя на лице. Джепп не выдержал и расхохотался во все горло. Пуаро надулся.

– Простите, мосье Пуаро, – Джепп вытер глаза. – Но у вас такой вид, будто наступил конец света. Давайте не углубляться. Я все беру на себя. Процесс будет шумным, тут вы правы. Но будьте уверены, я сделаю все, чтобы этого молодчика признали виновным. Не исключено, конечно, что умный адвокат спасет его светлость от виселицы, – присяжные у нас сердобольные. Но и в этом случае мне хуже не станет. Всем будет ясно, что мы поймали убийцу, а повесят его или нет – это уж другое дело. А если вдруг в суд явится младшая помощница горничной, зарыдает и скажет, что убила она, – что ж, я выпью таблетку и не буду жаловаться на вас. Вот так.

Пуаро смотрел на него с тихой грустью.

– Как вы уверены! Как вы всегда уверены! Вы никогда не сомневаетесь, никогда не спрашиваете себя: а прав ли я? Никогда не размышляете, не говорите себе: это слишком просто!

– И прекрасно себя чувствую! А вот вы, простите за резкость, каждый раз слетаете на этих вопросах с катушек. Почему дело не может быть простым? Что в этом плохого?

Пуаро вздохнул и безнадежно покачал головой.

– C'est fini![165] Я больше ничего не скажу.

– Вот и хорошо! – с облегчением произнес Джепп. – Вернемся к нашим баранам. Хотите, расскажу, чем я занимался?

– Разумеется!

– Я нанес визит достопочтенной Джеральдине, и она слово в слово повторила рассказ его светлости. Может быть, они работают в паре, но сомневаюсь. Скорее всего он ее обманул. К тому же она в него явно влюблена. Вся затряслась, когда узнала, что он арестован.

– Правда? А секретарша – мисс Кэрролл?

– Вроде бы не особенно удивилась. Хотя кто ее знает...

– А жемчуг? – спросил я. – Выдумка это или правда?

– Чистая правда. Он отнес его в заклад на следующее утро. Но сути это не меняет. Я думаю, что он решился на убийство в театре. Он был в отчаянии, не знал, как поступить, и в тот момент, когда он увидел свою двоюродную сестру, у него в голове возник план. В принципе он был к нему готов – вот почему у него оказался ключ. Я не верю, что он его «вдруг» нашел и «машинально» положил в карман. Так вот, он говорит с кузиной и понимает, что ее тоже можно использовать, чтобы подтвердить потом свою невиновность. Он строит ей глазки, намекает на жемчуг, она ловится на эту удочку, и они уезжают из театра. Как только она заходит в дом, он следует за ней и прямиком направляется в библиотеку. Возможно, лорд Эджвер задремал в кресле. Как бы то ни было, он расправляется с ним в течение нескольких секунд и выходит в холл. Наверное, он хотел опередить свою кузину и выйти из дома раньше ее, чтобы она застала его на улице, у такси. Таксист тоже мог не заметить, что он заходит в дом, они ведь подъехали с противоположной стороны, и таксист сидел спиной к дому. Для него наш герой делал вид, что прогуливается туда-сюда в ожидании дамы.

На следующий день Марш, разумеется, закладывает жемчуг. Пусть думают, что он без гроша! Затем, когда о преступлении становится известно, он запугивает девушку, и они решают сообщить, что провели антракт вместе, в театре.

– Тогда почему они этого не сделали? – спросил Пуаро, глядя на него в упор.

Джепп пожал плечами.

– Он передумал. Или решил, что ей такое не под силу. Она ведь нервная.

– Да, – задумчиво произнес Пуаро, – нервная. А не кажется вам, – добавил он после недолгого раздумья, – что капитану Маршу значительно проще было бы съездить на Риджент-гейт одному? Тихонько открыть дверь своим ключом, убить дядю и вернуться в театр. Зачем ему понадобился таксист под окном и нервная девушка, которая в любую минуту может спуститься по лестнице, а потом и выдать его?

Джепп ухмыльнулся.

– Это мы с вами так поступили бы. Но и вы и я немного поумнее, чем капитан Рональд Марш.

– Вы уверены? А мне показалось, что он умен.

– Но уж никак не умнее Эркюля Пуаро! Я, например, в этом уверен.

И Джепп рассмеялся, хотя Пуаро смотрел на него с неприязнью.

– Если он невиновен, то зачем он подбил Карлотту Адамс на этот фокус? – продолжал Джепп. – Этот фокус нужен был только для одного – чтобы защитить настоящего убийцу.

– Тут я с вами совершенно согласен.

– Ну, наконец-то.

– Может быть, он действительно говорил с ней, – задумчиво произнес Пуаро, – в то время как на самом деле... Нет, это глупо. Кстати, как вы объясняете ее смерть?

Джепп прокашлялся.

– Несчастный случай. Я все-таки считаю, что несчастный случай, хотя и очень уж своевременный. Доказательств, что Марш имеет к этому отношение, у меня нет. После театра алиби у него бесспорное. Он был с Дортхеймерами в ресторане до начала второго, а она легла спать значительно раньше. Нет, я думаю, что ему невероятно повезло, как это иногда случается с преступниками. Если бы она осталась жива, он придумал бы, что с ней делать. Прежде всего он бы ее запугал. Наверняка внушил бы, что ее арестуют за соучастие в убийстве, если она расскажет правду. А потом запросто заткнул бы ей рот новой кругленькой суммой.

– И вы считаете... – Пуаро, не мигая, смотрел перед собой, – и вы считаете, что мисс Адамс послала бы на смерть другую женщину, в то время как сама располагала бы доказательствами ее невиновности?

– Джейн Вилкинсон не повесили бы. Все гости сэра Монтегю Корнера располагали теми же доказательствами.

– Но убийца этого не знал! Он рассчитывал, что Джейн Вилкинсон повесят, а Карлотта Адамс будет молчать.

– До чего же вы любите поговорить, мосье Пуаро! Вы прямо-таки убеждены, что капитан Марш – невинный барашек. Неужели вы поверили в его историю о человеке, который проскочил в дом вслед за Джеральдиной?

Пуаро пожал плечами.

– А вы знаете, кто, по его словам, это был?

– Наверное, я мог бы догадаться.

– Он говорит, что это был актер Брайан Мартин. Как вам это нравится? Человек, который даже не был знаком с лордом Эджвером!

– Тем более капитан Марш должен был удивиться, увидев его входящим в дом лорда Эджвера, да еще со своим ключом.

– Ха! – презрительно выдохнул Джепп. – К вашему сведению, Брайана Мартина не было в тот вечер в Лондоне. Он ужинал с одной юной дамой в Молси. В Лондон они вернулись после полуночи.

– Меня это не удивляет, – спокойно отозвался Пуаро. – А юная дама тоже актриса?

– Нет. Она хозяйка шляпного магазина. И не кто иная, как подружка мисс Адамс – мисс Драйвер. Надеюсь, вы согласитесь, что ее показания не вызывают подозрений.

– Соглашусь.

– То-то же. И хватит сопротивляться, – снова засмеялся Джепп. – Наспех придуманная история – вот что это такое. Никто не входил в дом №17 и в соседний дом тоже. А из этого следует, что его светлость лжет.

Пуаро грустно покачал головой.

Джепп, дружески улыбаясь, поднялся со своего стула.

– Ну хватит, хватит, мосье Пуаро, все ясно.

– Что такое «Д., Париж, ноябрь»?

Джепп пожал плечами.

– Какая-нибудь старая история. Неужели девушка не могла получить полгода назад подарок, который не связан с преступлением? Будьте благоразумны.

– Полгода назад, – пробормотал Пуаро, и неожиданно глаза его засверкали. – Dieu, que je suis bête![166]

– Что он говорит? – спросил у меня Джепп.

– Слушайте! – Пуаро тоже встал со своего места и даже легонько ткнул пальцем Джеппа в грудь. – Почему горничная мисс Адамс не узнала шкатулку? Почему ее не узнала мисс Драйвер?

– Что вы имеете в виду?

– Потому что шкатулка появилась у мисс Адамс совсем недавно! Возможно, кто-то хочет, чтобы мы считали, будто она получила ее в ноябре. Но она получила ее недавно, а не тогда! Ее купили только что! Джепп, друг мой, умоляю вас, проверьте это! Перед нами новая версия! Ее купили не здесь, а за границей. Может, в Париже. Если бы ее купили здесь, кто-то из ювелиров сообщил бы нам. Ее фотографии и описание помещались в газетах. Да-да, Париж. Скорее всего Париж. Умоляю вас, выясните это. Мне очень, очень нужно знать, кто такой «Д.».

– Ладно, – добродушно ответил Джепп. – Хотя меня эта идея, честно говоря, не слишком вдохновляет. Но я постараюсь выяснить. Дополнительная информация не помешает.

И он вышел от нас в отличном расположении духа.

Глава 23

ПИСЬМО

– А теперь пойдемте обедать, – сказал Пуаро и, улыбаясь, взял меня под руку.

– У меня появилась надежда, – пояснил он.

Я был рад, что он снова стал похож на себя, хотя и был по-прежнему убежден в виновности Рональда Марша. Мне подумалось, что в глубине души Пуаро согласен со мной и Джеппом, а просьба найти покупателя шкатулки – всего лишь последняя попытка достойно выйти из затруднительной ситуации.

За ресторанный столик мы уселись в самом благодушном настроении.

Увидев, что в противоположном конце зала обедают Брайан Мартин и Дженни Драйвер, я не слишком удивился. Из того, что рассказал Джепп, вполне следовало, что у них может быть роман.

Они нас тоже заметили, и Дженни помахала рукой.

Когда мы приступили к кофе, Дженни, оставив своего спутника, подошла к нам. Она, как всегда, была полна бодрости и выглядела очень эффектно.

– Можно мне присесть и поговорить с вами минутку, мосье Пуаро?

– Разумеется, мадемуазель. Счастлив видеть вас. Отчего бы и мистеру Мартину к нам не присоединиться?

– Я велела ему оставаться на месте. Видите ли, я хочу поговорить с вами о Карлотте.

– Да, мадемуазель?

– Вы спрашивали, не было ли у нее особых отношений с кем-нибудь из мужчин?

– Да-да.

– Я все это время думала. Понимаете, иногда трудно вспомнить сразу какие-то слова и обмолвки, на которые в свое время не обращаешь особого внимания. Так вот, я все думала, вспоминала и пришла к выводу.

– Да, мадемуазель?

– Я думаю, что ей нравился – или начинал нравиться – Рональд Марш. Тот самый, который унаследовал титул.

– Почему вы так считаете, мадемуазель?

– Во-первых, однажды Карлотта в самых общих чертах заговорила со мной о том, что, если человеку все время не везет, он меняется в худшую сторону. Что даже порядочный человек начинает поступать некрасиво. В общем, «виноват не он, виноваты обстоятельства» – первое, чем дурачит себя женщина, когда влюбляется в мужчину. Столько раз я слышала эту песню! И при всем своем уме Карлотта не нашла ничего лучшего, как повторить ее, будто только что родилась. «Ага, тут дело нечисто», – подумала я. Имени она не называла – разговор шел «абстрактный», но почти сразу же она упомянула о Рональде Марше и о том, как к нему несправедливы родственники. Поскольку она сказала это как-то вскользь, между прочим, я не связала ее слова с тем, что она только что говорила, но теперь я... не знаю. Мне кажется, она с самого начала имела в виду Рональда. Как вы думаете, мосье Пуаро?

И она серьезно посмотрела на моего друга.

– Я думаю, мадемуазель, что вы, вероятно, снабдили меня весьма ценными сведениями.

– Замечательно! – И Дженни захлопала в ладоши.

Пуаро благосклонно смотрел на нее.

– Вы, по всей видимости, не слыхали еще, что джентльмен, о котором вы говорите, Рональд Марш – лорд Эджвер, – только что арестован.

– О! – изумилась она. – Значит я со своими догадками немного опоздала.

– Нет, мадемуазель, я узнал о них своевременно. Благодарю вас.

– Ну как, Пуаро? – сказал я, когда Дженни вернулась за столик к Брайану Мартину. – Еще одно подтверждение, что вы ошибаетесь?

– Напротив, Гастингс. Подтверждение того, что я прав.

Несмотря на этот геройский ответ, я подумал, что его наверняка точит сомнение.

В последующие дни он ни разу не упомянул о деле Эджвера. Если я заговаривал о нем, Пуаро отвечал односложно, не выказывая никакого интереса. Другими словами, он умыл руки, поскольку вынужден был признать, что правильной была его первая версия, а не та, которая зародилась в его эксцентричной голове позднее, и что Рональд Марш виновен в смерти дяди. Но, будучи Пуаро, он не мог открыто этого заявить и предпочитал делать вид, что ему все равно.

Именно так я воспринимал тогда происходящее и, казалось, был прав. Он совершенно не интересовался тем, как продвигается дело в суде, хотя и узнавать было особенно нечего. Он занимался другими делами и, повторяю, проявлял полнейшее равнодушие к делу Эджвера.

Прошло целых две недели со времени событий, описанных мной в предыдущей главе, прежде чем я понял, что оценивал поведение своего друга совершенно неправильно.

Мы завтракали, и у тарелки Пуаро, как обычно, лежала стопка писем. Когда он стал перебирать их своими ловкими пальцами, я вдруг услышал радостное восклицание. В руках у него был конверт с американской маркой.

Он открыл его специальным маленьким ножичком, и я внимательно следил за ним, поскольку мне хотелось узнать, что его так взволновало. Внутри было письмо с довольно увесистым приложением.

Прочитав письмо дважды, Пуаро взглянул на меня.

– Хотите посмотреть, Гастингс?

И он протянул его мне. Вот что писала Люси Адамс:

«Дорогой мосье Пуаро!

Ваше доброе, полное сострадания письмо чрезвычайно тронуло меня. Я не нахожу себе места! Мало того, что случилось такое ужасное горе, – я все время слышу какие-то оскорбительные намеки, касающиеся Карлотты, самой доброй и нежной сестры, какую только можно себе представить. Нет, мосье Пуаро, она не принимала наркотики, в этом я уверена. Она их ужасно боялась и много раз говорила мне об этом. Если она и сыграла какую-то роль в смерти того несчастного человека, то совершенно невинную, и ее письмо ко мне – тому доказательство. Я посылаю его вам, поскольку вы об этом просите. Мне очень тяжело расставаться с последним письмом, которое она мне написала, но я знаю, что вы сохраните его и впоследствии отдадите мне обратно, а если оно поможет, как вы пишете, решить загадку ее смерти – тем более оно должно быть у вас.

Вы спрашиваете, кого из друзей она упоминала в своих письмах особенно часто. Она писала о многих, но никого не выделяла особо. Мне кажется, чаще всего она виделась с Брайаном Мартином, которого мы знали много лет, с Дженни Драйвер и с капитаном Рональдом Маршем.

Я очень хотела бы вам помочь. Вы так добры. По-моему, вы понимаете, что мы с Карлоттой значили друг для друга.

Искренне ваша,

Люси Адамс.

P.S. Только что приходил человек из полиции. Он хотел забрать письмо, но я сказала, что уже отослала его вам. Это, конечно, неправда, но мне почему-то хочется, чтобы вы прочли его первым. Кажется, оно нужно Скотленд-Ярду как доказательство виновности убийцы. Отдайте его им, но умоляю – сделайте так, чтобы они вернули мне его когда-нибудь. Понимаете, это ведь последние слова Карлотты, обращенные ко мне».

– Значит, вы написали ей, – сказал я, откладывая письмо. – Зачем вам это понадобилось, Пуаро? И почему вы попросили ее прислать оригинал письма Карлотты Адамс?

Он оторвался от приложенных к письму Люси Адамс страничек.

– Честно говоря, не знаю, Гастингс. Но у меня была странная надежда, что оригинал поможет объяснить необъяснимое.

– Но текст остается текстом! Карлотта Адамс отдала письмо горничной, горничная опустила его в почтовый ящик. Все просто. И текст читается совершенно естественно.

Пуаро вздохнул.

– Знаю-знаю. В этом и состоит трудность. Потому что письмо, каким мы его прочитали, Гастингс, неправдоподобно!

– Чушь!

– Да-да, уверяю вас! Ведь ясно же, что некоторые вещи должны происходить – они вытекают одна из другой, подчиняясь логике событий. А это письмо... оно не согласуется с тем, что происходило. Здесь какая-то неувязка. Но кто в ней виновен: письмо или Эркюль Пуаро? Вот в чем вопрос.

– Неужели вы допускаете возможность, что виноват Эркюль Пуаро? – спросил я, стараясь не выходить за рамки приличий.

Пуаро бросил на меня взгляд, исполненный укоризны.

– Да, порой я ошибаюсь – но не теперь! А следовательно, если письмо кажется неправдоподобным, оно неправдоподобно. Оно содержит в себе некий факт, ускользнувший от нашего внимания. И я намерен выяснить, какой именно.

После чего он, вооружившись лупой, вернулся к оригиналу, передавая прочитанные листки мне. Я ничего примечательного в них не находил. Они были исписаны твердым, разборчивым почерком и слово в слово соответствовали тому, что мы читали в телеграфном сообщении.

Пуаро глубоко вздохнул.

– Все подлинно... и написано одной рукой, никаких подчисток. И тем не менее, как я уже сказал, оно неправдоподобно...

Он замолчал и протянул руку за листками. Я отдал их ему, и он снова занялся их изучением.

И вдруг я услышал крик.

К тому времени я уже встал из-за стола и, подойдя к окну, разглядывал серое, предвещавшее дождь небо, но его крик заставил меня обернуться.

Пуаро буквально дрожал от возбуждения. Его глаза светились зеленым кошачьим блеском, палец, которым он указывал мне на что-то, трясся.

– Видите, Гастингс? Скорее... посмотрите сюда!

Я подбежал к нему. На столе были разложены листки письма, но я по-прежнему не увидел в них ничего необычного.

– Смотрите же! Все листки имеют ровные края – они одинарные. Но у этого один край немного поврежден – он был оторван. Понимаете, что я имею в виду? Это был двойной лист, а значит, одна страница письма отсутствует.

Вид у меня был, я полагаю, преглупый.

– Но как это может быть? Письмо в таком случае должно было потерять смысл.

– Нет-нет! Оно приобрело новый смысл, вот в чем была идея. Прочтите и вы поймете.

Я склонился к письму.

– Видите? – говорил Пуаро. – Листок кончается на том месте, где она говорит о капитане Марше. Она жалеет его, и дальше: «Ему понравилось мое представление, и он...» – тут листок кончается, и на следующем мы читаем: «говорит: «Сам бы лорд Эджвер ничего не заметил...» Но между ними был еще один лист! И «он» следующей страницы – не обязательно «он» предыдущей. В действительности – это совсем другой человек. Он-то и предложил ей пари. Заметьте, имени здесь нет. Ах, c'est épatant! Каким-то образом убийца завладевает письмом и видит, что оно с головой его выдает. Первая мысль – избавиться от письма, но затем он читает его вновь и видит, что оно может сослужить ему хорошую службу. Он вырывает одну страницу, и письмо превращается в обвинение против другого человека – человека, который был заинтересован в смерти лорда Эджвера. Это был просто подарок, бесценный сюрприз!

Признаюсь, я смотрел на Пуаро с восхищением, хотя нельзя сказать, что он убедил меня в своей правоте. Разве не могла Карлотта писать на листке, половина которого была оторвана раньше? Но Пуаро был так счастлив, что у меня не хватило духа подсказать ему столь прозаическое объяснение. И, в конце концов, он мог быть прав.

Тем не менее я не мог не обратить его внимания на вопрос, который естественно возникал из этой теории.

– Но каким образом этот человек, кто бы он ни был, завладел письмом? Мисс Адамс сама вынула его из сумочки и отдала горничной. Так, по крайней мере, утверждает горничная.

– Значит, мы должны предположить две возможности. Либо горничная лжет, либо в течение вечера Карлотта Адамс виделась с убийцей.

Я согласно кивнул.

– Мне кажется, что вероятнее второе. Нам до сих пор неизвестно, где находилась Карлотта Адамс после того, как она ушла из дома, и перед тем, как сдала портфель на Юстонском вокзале. Я думаю, что в это время она встретилась с убийцей в заранее условленном месте – возможно, они вместе поужинали. Он дал ей последние наставления. Может быть, она несла письмо в руке, собираясь опустить его. Может быть, она положила его возле своей тарелки в ресторане. Он видит адрес и настораживается. Затем незаметно кладет письмо в карман, находит повод выйти из зала, открывает его, читает, отрывает страницу и либо вновь потихоньку кладет его на стол, либо отдает ей со словами, что она обронила его. Как это произошло, не так важно, но два вывода для меня очевидны. Карлотта Адамс виделась с убийцей до или после убийства (у нее было время и после «Корнер-хаус»), а кроме того, я полагаю – возможно, ошибочно, – что тогда же убийца подарил ей золотую шкатулку. Если я прав, то убийца – «Д.».

– Не понимаю, при чем здесь золотая шкатулка.

– Послушайте, Гастингс. Карлотта Адамс не принимала веронал. Так утверждает Люси Адамс, да и я полагаю, что это правда. Она была спокойной, здоровой девушкой, не расположенной к подобного рода пристрастиям. Ни друзья, ни горничная не видели у нее прежде этой шкатулки. Почему же тогда она оказалась у нее в сумочке? Потому что кто-то хотел создать видимость, что она принимала веронал, причем достаточно долго, по крайней мере полгода. Представим себе, что она встретилась с убийцей после убийства. Он наливает ей вина, предлагает отпраздновать выигрыш пари, и она не знает, что в ее вине столько веронала, что она уже никогда не проснется.

– Ужасно, – сказал я, вздрогнув.

– Да уж чего хорошего, – сухо отозвался Пуаро.

– Вы собираетесь рассказать об этом Джеппу? – спросил я через минуту-другую.

– Не сейчас. Что я ему скажу? И что мне ответит наш милый Джепп? «Очередной миф! Она просто взяла лист, половина которого уже была оторвана». C'est tout[167].

Я виновато опустил глаза.

– Мне нечего будет возразить ему, потому что это действительно могло быть так. Но я знаю, что это не так, потому что не должно быть так.

Он замолчал и мечтательно улыбнулся.

– Подумайте, Гастингс, если бы это был аккуратный человек, человек порядка и метода, он бы отрезал страницу, а не оторвал ее. И мы ничего бы не заметили. Ничего!

– Значит, мы можем предположить, что он – человек безалаберный, – сказал я, улыбаясь.

– Нет-нет. Он скорее всего спешил. Видите, как неаккуратно оторвано? Да, у него наверняка было мало времени.

И, помолчав, Пуаро добавил:

– Я думаю, вам ясно, что у этого «Д.» – прекрасное алиби.

– Не понимаю, какое у него вообще может быть алиби, если сначала он убивал лорда Эджвера на Риджент-гейт, а потом встречался с Карлоттой Адамс?

– В том-то все и дело, – ответил Пуаро. – Ему нужно неопровержимое алиби, и он, без сомнения, о нем позаботился. И еще одно: действительно ли его имя начинается с «Д», или это первая буква прозвища, которое было ей известно?

И добавил после паузы:

– Человек, имя или прозвище которого начинается с «Д». Мы должны найти его, Гастингс, мы должны найти его.

Глава 24

НОВОСТИ ИЗ ПАРИЖА

Следующий день начался с неожиданного посещения.

Мне стало жаль Джеральдину Марш, как только я ее увидел. Ее большие темные глаза казались еще темнее и больше, чем прежде. Под ними залегли черные круги, как будто она провела бессонную ночь. Тяжело было видеть столь измученное, несчастное лицо у совсем молоденькой девушки, почти ребенка. Пуаро усадил ее в кресло.

– Я пришла к вам, мосье Пуаро, потому что не знаю, как быть дальше. Если бы вы знали, как мне тяжело!

– Да, мадемуазель, – серьезно, с сочувствием произнес Пуаро.

– Я знаю, что вы сказали Рональду в тот день. Я имею в виду, когда его арестовали. – Она поежилась. – Он говорил, что вы вдруг подошли к нему, как раз когда он сказал, что ему наверняка никто не верит, и сказали: «Я вам верю». Это правда, мосье Пуаро?

– Правда, мадемуазель, именно так я и поступил.

– Понимаю, но я хотела спросить, правда ли, что вы действительно так думаете? То есть вы верите ему?

От волнения она вся подалась вперед, крепко сжав руки.

– Да, мадемуазель, – спокойно ответил Пуаро. – Я верю, что ваш кузен не убивал лорда Эджвера.

– О! – Ее щеки порозовели, а глаза раскрылись еще шире. – Значит... значит, вы считаете, что это сделал кто-то другой?

– Evidemment[168], у меня есть кое-какие идеи... или, лучше сказать, соображения.

– А вы не скажете мне? Ну пожалуйста, пожалуйста!

Пуаро покачал головой.

– Боюсь, что это было бы... нечестно.

– Значит, вы подозреваете кого-то определенного?

Но Пуаро снова всего лишь покачал головой.

– Если бы я только знала немного больше! – умоляла девушка. – Мне сразу стало бы легче. И, возможно, я смогла бы вам помочь. Да, я в самом деле могла бы вам помочь.

Против ее молящих глаз трудно было устоять, но Пуаро продолжал качать головой.

– Герцогиня Мертонская по-прежнему убеждена, что это была моя мачеха, – задумчиво произнесла Джеральдина и исподтишка посмотрела на Пуаро.

Он невозмутимо молчал.

– Но я не могу этого себе представить.

– Какого вы о ней мнения? О вашей мачехе?

– Я ее почти не знаю. Когда отец женился на ней, я училась в школе, в Париже. Когда я вернулась домой, она отнеслась ко мне, можно сказать, хорошо – то есть она почти не замечала меня. Мне она показалась очень глупой и... корыстной.

Пуаро кивнул.

– Вы упомянули о герцогине Мертонской. Вы часто видитесь с ней?

– Да. Она очень добра ко мне. Последние две недели я много бывала у нее. Все это так ужасно – сплетни, репортеры, Рональд в тюрьме. – Она вздрогнула. – Мне казалось, что у меня нет друзей. Но герцогиня отнеслась ко мне как к родной, и он тоже славный – я имею в виду ее сына.

– Он вам нравится?

– По-моему, он застенчив, суховат, с ним трудно найти общий язык. Но его мать так много рассказывает о нем, что мне кажется, будто я его хорошо знаю.

– Понятно. Скажите, мадемуазель, вы очень привязаны к своему кузену?

– К Рональду? Конечно! Он... мы мало виделись последние два года, но раньше он жил с нами, и я... я его просто обожала. Он все время шутил, дурачился. Он был единственной отдушиной в нашем мрачном доме.

Пуаро сочувственно кивал, и тем сильнее шокировал меня его следующий вопрос:

– Вы не хотите, чтобы его повесили?

– Нет, нет! – Девушка буквально задрожала. – Ни в коем случае! О! Если бы это только была... моя мачеха! Это наверняка она. Так говорит герцогиня.

– Ах! Если бы только капитан Марш остался в такси!.. Так?

– Да. То есть... что вы хотите сказать? – Она нахмурилась. – Я не понимаю.

– Если бы он не пошел за тем человеком... Кстати, вы слышали, как кто-то входил в дом?

– Нет.

– Что вы сделали, когда оказались в доме?

– Я побежала наверх – за жемчугом.

– Ну да. И вам понадобилось некоторое время, чтобы взять и принести его.

– Да. Я не сразу нашла ключ от шкатулки с драгоценностями.

– Разумеется. Чем сильнее спешишь, тем медленнее все делаешь. Итак, прошло некоторое время, прежде чем вы спустились вниз и увидели в холле своего кузена?

– Да. Он шел от библиотеки. – Она с усилием глотнула.

– Понимаю. Вы удивились, – сочувственно сказал Пуаро.

– Да. – Она с благодарностью посмотрела на него. – Он меня испугал. Я вдруг услыхала за спиной его голос: «Спасибо, Дина», – и чуть не упала.

– Да, – мягко произнес Пуаро. – Как я уже заметил, жаль, что он не остался на улице. Тогда таксист мог бы подтвердить, что он не входил в дом.

Она кивнула, и из глаз ее прямо на подол платья брызнули слезы. Она встала, и Пуаро взял ее за руку.

– Вы хотите, чтобы я спас его, так?

– Да, да! Ну пожалуйста! Вы не представляете...

Она стояла перед ним, стараясь сдержать слезы, сцепив пальцы рук.

– Вам нелегко жилось, мадемуазель, – мягко произнес Пуаро. – Я понимаю. Очень нелегко. Гастингс, вы не посадите мадемуазель в такси?

Я вышел с Джеральдиной на улицу и поймал ей такси. К тому времени она взяла себя в руки и премило поблагодарила меня.

Когда я вернулся назад, Пуаро ходил взад и вперед по комнате, мрачно сдвинув брови.

Я был рад, когда зазвонивший телефон отвлек его от размышлений.

– Кто говорит? Джепп? Bonjour, mon ami.

– У него есть новости? – спросил я, подходя ближе к телефону.

После нескольких восклицаний Пуаро сказал:

– Да, а кто за ней приходил? Они знают?

Полученный ответ явно обескуражил моего друга. Его лицо смешно вытянулось.

– Вы уверены?

– .........

– Нет, это всего лишь неожиданно.

– .........

– Да, мне необходимо вновь все обдумать.

– .........

– Comment?

– .........

– И тем не менее я оказался прав. Да, деталь, как вы выразились.

– .........

– Нет, я по-прежнему так считаю. И прошу вас справиться еще в ресторанах неподалеку от Риджент-гейт, Юстона, Тоттенхэм Корт-роуд и, наверное, Оксфорд-стрит.

– .........

– Да, мужчина и женщина. И еще в районе Стрэнд, около полуночи. Comment?

– .........

– Конечно я знаю, что капитан Марш был с Дортхеймерами. Но на свете, кроме капитана Марша, есть и другие люди.

– .........

– Говорить, что я упрям как баран... неприлично. Tout de même, помогите мне в этом, прошу вас.

Он положил трубку.

– Ну что? – нетерпеливо спросил я.

– Золотая шкатулка действительно была куплена в Париже, Гастингс, в известном магазине, который специализируется на такого рода вещах. Магазин получил письменный заказ от некой леди Акерли – письмо было подписано «Констанс Акерли». Естественно, такой дамы не существует в природе. Письмо было получено магазином за два дня до убийства. «Леди Акерли» просила выложить из рубинов ее инициалы и сделать надпись. Заказ надлежало выполнить срочно, за ним должны были заехать на следующий день. То есть накануне убийства.

– И его забрали?

– Да, и заплатили наличными.

– Кто приезжал за ним? – возбужденно спросил я, чувствуя, что мы близки к разгадке.

– Женщина, Гастингс.

– Женщина? – удивленно переспросил я.

– Mais oui. Женщина – маленького роста, пожилая и в пенсне.

Мы посмотрели друг на друга в полном недоумении.

Глава 25

ОБЕД

Насколько я помню, мы обедали с Видбернами в отеле «Кларидж» на следующий день.

И Пуаро, и я отправились туда без всякой охоты. Это было уже шестое приглашение, которые мы получили от миссис Видберн, настойчивой и любящей знаменитостей дамы. Невозмутимо снося отказы, она в конце концов предложила нам на выбор такое количество дней и часов, что мы вынуждены были капитулировать и решили, что чем скорее мы пройдем через это испытание, тем лучше.

После получения вестей из Парижа Пуаро сделался очень замкнутым и на все мои вопросы отвечал одно и то же:

– Здесь есть что-то, чего я не понимаю.

И несколько раз я слышал, как он тихонько бормотал:

– Пенсне. Пенсне в Париже. Пенсне в сумочке Карлотты Адамс.

В каком-то смысле я даже был рад, что мы приняли приглашение миссис Видберн. Я надеялся, что Пуаро немного развлечется.

Среди приглашенных был Дональд Росс, радостно нас приветствовавший. Мы оказались с ним рядом за столом, поскольку дам оказалось меньше, чем мужчин.

Напротив нас сидела Джейн Вилкинсон, а слева от нее – и справа от миссис Видберн – молодой герцог Мертонский.

Мне почудилось (возможно, я ошибался), что ему было немного не по себе. Вряд ли ему, с его консервативными, я бы даже сказал – реакционными взглядами, пришлась по вкусу компания, в которой он оказался. По прихоти судьбы ему довелось жить в наши дни, а не в Средние века, и его страсть к суперсовременной Джейн Вилкинсон казалась одной из тех анахроничных шуток, которые природа любит играть с людьми.

Глядя на прелестную Джейн и слушая ее изумительный, хрипловатый голос, придававший очарование самым банальным высказываниям, я этому не удивлялся. Но со временем можно привыкнуть и к изумительной красоте, и к чарующему голосу! У меня мелькнула мысль, что, возможно, уже сейчас луч здравого смысла пробивается через пелену его всепоглощающей любви. Это пришло мне в голову после маленького инцидента, если не сказать – унизительного gaffe[169], допущенного Джейн.

Кто-то (не помню кто), рассказывая о вышедшей недавно в Париже книге модной поэтессы, заметил, что «от нее веет ароматом Сафо», и это привлекло внимание Джейн. «Что там в Париже? – тут же переспросила она. – «Сафо»? Не понимаю, почему все сходят с ума от этих духов? Мне кажется, что у них слишком резкий запах».

Как это иногда бывает во время общего разговора, именно в эту минуту все смолкли, и слова Джейн прозвучали в полной тишине. Дональд Росс поперхнулся. Миссис Видберн громко заговорила о русской опере, и сидевшие рядом поспешно подхватили эту тему. Одна только Джейн безмятежно поглядывала вокруг, совершенно не подозревая, что сказала глупость.

Тогда-то я и обратил внимание на герцога. Он стиснул зубы, покраснел и даже как будто немного отодвинулся от Джейн. Не исключено, что в этот момент он впервые понял, что жениться на Джейн Вилкинсон значит быть готовым к неприятным сюрпризам.

Я тоже обратился к своей соседке слева и задал первый пришедший мне в голову вопрос: «Кто эта забавная женщина в красном на противоположном конце стола?» На что моя соседка ответила, что это ее сестра. Пробормотав извинения, я повернулся к Россу и заговорил с ним, но он отвечал в основном междометиями.

Отвергнутый с обеих сторон, я в отчаянии обвел стол глазами и вдруг заметил Брайана Мартина. Он, наверное, пришел позже других, поскольку, когда мы садились обедать, его не было. Теперь он оживленно беседовал с какой-то хорошенькой блондинкой.

Я давно не видел его вблизи и был поражен происшедшей с ним переменой к лучшему. Его лицо разгладилось, он помолодел на несколько лет и выглядел спокойным и отдохнувшим. У него, казалось, было отличное настроение, он весело смеялся, рассказывая что-то своей визави.

Однако наблюдать за ним долго я не смог, поскольку моя грузная соседка меня простила и благосклонно позволила мне выслушать длинный монолог о том, какой прелестный благотворительный концерт она организовала для «бедных деток».

Пуаро ушел раньше других, так как у него была назначена встреча. Он расследовал загадочное исчезновение ботинок бельгийского посла и должен был прибыть в посольство в половине третьего. Прощаться с миссис Видберн он предоставил мне, и я долго ждал своей очереди, поскольку все устремились к ней одновременно с возгласом «Дорогая!», и в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

Это был Дональд Росс.

– Разве мосье Пуаро уже ушел? А я-то хотел с ним поговорить.

Я объяснил ему, почему Пуаро пришлось уехать раньше.

Дональд растерянно молчал. Взглянув на него внимательнее, я заметил, что он расстроен. Он был бледен, и в глазах у него появилось странное, неуверенное выражение.

– Вы хотели поговорить с ним о чем-то конкретном? – спросил я.

– Не знаю, – медленно ответил он.

Я не мог скрыть своего удивления. Он покраснел.

– Понимаю, что это звучит глупо. Но дело в том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что-то, чего я не понимаю. Я... мне хотелось бы услышать мнение мосье Пуаро по этому поводу. Потому что я не знаю, как быть... Я не стал бы его беспокоить, но...

У Росса был такой жалкий вид, что я поспешил успокоить его:

– Пуаро непременно нужно было уехать, но я знаю, что он вернется домой не позже пяти. Почему бы вам не позвонить или не зайти в это время?

– Спасибо. Знаете, я, пожалуй, так и поступлю. В пять часов?

– На всякий случай позвоните сначала, – сказал я.

– Хорошо. Я позвоню. Спасибо, Гастингс. Возможно... возможно, это очень важно.

Я кивнул и повернулся к миссис Видберн, которая продолжала одаривать гостей ласковыми словами и вялыми рукопожатиями.

Исполнив свой долг, я вышел из зала и почувствовал, как кто-то берет меня под руку.

– Не бегите так! – произнес веселый голос.

Это была Дженни Драйвер – хорошенькая и прекрасно одетая.

– Добрый день! – сказал я. – Где вы прятались?

– В том же зале, что и вы, за соседним столом.

– Я не заметил. Как дела в магазине?

– Отлично, благодарю вас.

– Суповые тарелки пользуются успехом?

– Суповые тарелки, как вы нетактично выразились, пользуются успехом. Когда они всем порядком надоедят, придется придумать что-нибудь другое. Например, пузырь, который будет крепиться ко лбу с помощью пера.

– Какой ужас! – сказал я.

– Вовсе нет. Мы должны помочь страусам. Они уже давно живут на пособие по безработице.

И она засмеялась.

– До свидания. Я решила немного отдохнуть от магазина и сейчас поеду за город.

– Правильно сделаете, – одобрил ее я. – В городе сегодня ужасно душно.

Я тоже прогулялся по парку и вернулся домой около четырех. Пуаро еще не было. Он появился без двадцати пять с сияющими глазами и довольной улыбкой.

– Судя по всему, Холмс, – сказал я, – вы нашли посольские ботинки.

– Они должны были сыграть не последнюю роль в контрабанде кокаина. Очень остроумная затея. Последний час я провел в дамской парикмахерской. Там была одна шатенка, которая наверняка покорила бы ваше сердце.

Пуаро почему-то уверен, что я неравнодушен к шатенкам, а я считаю ниже своего достоинства спорить.

Раздался телефонный звонок.

– Наверное, это Дональд Росс, – сказал я, подходя к телефону.

– Дональд Росс?

– Да, молодой человек, с которым мы познакомились в Чизвике. Вы ему зачем-то нужны.

Я снял трубку.

– Алло, говорит капитан Гастингс.

– О, это вы? – раздался голос Росса. – Мосье Пуаро уже пришел?

– Да, только что. Хотите поговорить с ним или приедете?

– У меня всего несколько слов. Наверное, я могу сказать их и по телефону.

Когда трубку взял Пуаро, я стоял так близко, что слышал приглушенный голос Росса.

– Мосье Пуаро? – Голос звучал взволнованно и нетерпеливо.

– Да.

– Простите, что беспокою вас, но мне кажется очень странной одна вещь. Она связана со смертью лорда Эджвера.

Рука Пуаро, сжимавшая трубку, напряглась.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Вам это может показаться полнейшим вздором...

– Нет-нет, говорите.

– Мне это пришло в голову, когда сегодня за обедом речь зашла о Париже...

Я услышал очень слабый звонок.

– Одну секунду, – сказал Росс и, видимо, положил трубку рядом с аппаратом.

Мы молча ждали – Пуаро с трубкой в руке, я – стоя рядом с ним.

Прошло две минуты... три... четыре... пять.

Пуаро беспокойно пошевелился и взглянул на часы. Затем он опустил трубку на рычаг, снова поднял ее и вызвал телефонную станцию. Через несколько минут он повернулся ко мне.

– Трубка у Росса по-прежнему снята, но он не отвечает. Быстрее, Гастингс, найдите в телефонной книге его адрес. Мы немедленно едем к нему!

Глава 26

ПАРИЖ?

Через несколько минут мы уже сидели в такси. Пуаро был мрачен.

– Я боюсь, Гастингс, – признался он, – я боюсь.

– Но не считаете же вы... – Я остановился.

– Мы имеем дело с человеком, который уже дважды нанес смертельный удар. Он, не колеблясь, решится на третий. Он вертится, как крыса, спасая свою жизнь. Росс опасен, следовательно, от Росса нужно избавиться.

– Неужели то, что он собирается сказать, было так важно? – недоуменно спросил я. – По-моему, он так не считал.

– Значит, он ошибался. То, что он собирался сказать, было, я думаю, крайне важно.

– Но как и кому об этом могло стать известно?

– Вы сами сказали, что он говорил с вами там, в «Кларидже», в присутствии множества людей. Какое безумие! Почему, ну почему вы не привели его с собой? Надо было защитить его, проследить, чтобы никто не приближался к нему прежде, чем я его выслушаю!

– Но мне и в голову не пришло... откуда я знал... – заикаясь, произнес я.

– Простите, Гастингс. Вам не в чем себя винить. Я – даже я – не мог бы этого предвидеть. Убийца хитер, как тигр, и так же жесток. Ах! Мне кажется, мы никогда не приедем.

Но мы наконец приехали. Росс жил в Кенсингтоне, на втором этаже большого дома. Дверь в вестибюль была отворена, широкая лестница вела наверх.

– Как легко войти сюда незамеченным! – воскликнул Пуаро, поднимаясь в квартиру Росса.

На площадке второго этажа мы увидели узкую дверь, запиравшуюся автоматически. К ней кнопкой была приколота визитная карточка Росса.

Мы прислушались. Было совершенно тихо.

Я толкнул дверь, и, к моему удивлению, она открылась.

Мы вошли внутрь и оказались в узком холле. Прямо перед нами была гостиная, дверь в которую была отворена, слева еще одна комната.

Сначала мы направились в гостиную, представлявшую собой часть некогда большого зала. Она была неброско, но уютно обставлена. На маленьком столике в углу стоял телефон, рядом с ним лежала снятая трубка. В комнате никого не было.

Пуаро быстро, но внимательно осмотрелся и покачал головой.

– Это не здесь. Пойдемте, Гастингс.

Мы вернулись в холл и прошли в соседнюю комнату. Это была крохотная столовая. Спиной к двери сидел, вернее, лежал, уронив голову на стол, Росс.

Пуаро склонился над ним.

– Мертв. Заколот ударом в голову, – побледнев, как полотно, прошептал он.

События этого дня очень долго преследовали меня потом, как ночной кошмар. Я никак не мог избавиться от тяжелейшего чувства вины.

Когда вечером мы остались с Пуаро одни и я начал поноси́ть себя за легкомыслие и беспечность, Пуаро остановил меня:

– Нет, друг мой, нет, не вините себя. Какие у вас могли возникнуть подозрения? Вы так доверчивы!

– А у вас они возникли бы?

– Я – другое дело. Я всю жизнь имею дело с убийцами и знаю, что каждый раз желание убить становится сильнее и сильнее, пока наконец самый тривиальный повод...

Он подавленно замолчал.

После того как мы обнаружили труп Росса, Пуаро совершенно ушел в себя. Со странным равнодушием наблюдал он за действиями вызванной нами полиции, за допросом жильцов дома. В глазах его стоял немой вопрос. Вот и сейчас, когда он заговорил, в глазах его появилось то же вопросительное выражение.

– У нас нет времени посыпать голову пеплом, Гастингс, – тихо сказал он, – нет времени размышлять, что произошло бы, если... Бедному Дональду Россу было что нам рассказать, а насколько это было серьезно, мы можем судить по тому, что его убили. Поскольку нам уже никогда не удастся его выслушать, то остается одно – догадаться. Мы должны догадаться, что его так удивило, и у нас есть ключ.

– Париж? – спросил я.

– Да, Париж.

Он встал и принялся ходить по комнате.

– Париж фигурировал в этом деле много раз, но, к сожалению, в обстоятельствах, друг с другом не связанных. «Париж» написано на золотой шкатулке. Париж, ноябрь прошлого года. Тогда там находилась Карлотта Адамс. Возможно, Росс тоже? Может быть, она была там с кем-то, кого Росс знал? Кого он видел с мисс Адамс и при каких обстоятельствах?

– Теперь мы никогда не узнаем, – сказал я.

– Ошибаетесь, узнаем! Должны узнать! Возможности человеческого мозга поистине безграничны, Гастингс! Что еще нам известно о Париже в связи с этим делом? Пожилая, маленького роста женщина в пенсне забрала шкатулку из магазина. Знал ли ее Росс? Герцог Мертонский находился в Париже в день убийства. Париж, Париж, Париж. Лорд Эджвер собирался в Париж – вот еще одна линия! Что, если его убили, потому что кто-то не хотел, чтобы он туда ехал?

Он сел и сосредоточенно нахмурился, весь во власти своих размышлений.

– Что же произошло за обедом? – пробормотал он. – Вероятнее всего, случайно услышанное им слово или фраза навела его на мысль о том, что он обладает какими-то важными сведениями, которым он до этого не придавал значения. Кто-нибудь упоминал в разговоре Францию, Париж? Я имею в виду – из сидевших рядом с вами, Гастингс?

– Упоминал, в связи с вышедшей там книгой.

И я рассказал о «gaffe» Джейн Вилкинсон.

– Возможно, в этом и кроется разгадка, – задумчиво произнес Пуаро. – Слово «Париж» в сочетании с чем-то еще. Но с чем? Куда он в это время смотрел? И о чем говорил?

– О шотландских предрассудках.

– А на кого смотрел?

– Точно сказать не могу, но, по-моему, на тот конец стола, где сидела миссис Видберн.

– Кто сидел рядом с ней?

– Герцог Мертонский, потом Джейн Вилкинсон и какой-то мужчина, которого я не знаю.

– Герцог. Возможно, он смотрел на герцога, когда прозвучало слово «Париж». Герцог в день убийства находился в Париже... а вдруг нет? Вдруг Росс вспомнил что-то свидетельствовавшее, что Мертона не было в Париже?

– Пуаро!

– Да, конечно, вы – и не только вы – сочтете такое предположение абсурдным. Скажите, у герцога был повод для убийства? Был, и еще какой! Почему же абсурдно предполагать, что он его совершил? Потому что он богат, занимает высокое положение в обществе, надменен? Его алиби ни у кого сомнения не вызывает, хотя, живя в большом отеле, алиби легко можно фальсифицировать. Чтобы съездить в Лондон и вернуться, нужно не так много времени. Скажите, Гастингс, Росс как-нибудь прореагировал на упоминание о Париже?

– Да, я теперь припоминаю, что он как будто поперхнулся.

– А как он говорил потом с вами? Растерянно? Смущенно?

– Да, именно так.

– Précisément. Ему в голову приходит идея. Нелепая! Абсурдная! И тем не менее он не торопится высказать ее вслух. Сначала он хочет переговорить со мной. Но увы, к тому времени, когда он это решает, меня уже нет.

– Если бы только он сказал мне что-нибудь еще! – простонал я.

– Да, если бы... Кто был рядом в это время?

– Да в общем, все. Все прощались с миссис Видберн. Я не заметил, чтобы к нам кто-то прислушивался.

Пуаро вновь поднялся.

– А если я ошибался? – пробормотал он, снова принимаясь мерить шагами комнату. – С самого начала ошибался?

Я сочувственно наблюдал за ним, хотя понятия не имел, о чем он думает. «Улитка, а не человек», – говорил о нем Джепп и был совершенно прав. Я знал только, что сейчас он находится в противоречии с самим собой.

– По крайней мере, к этому убийству Рональд Марш отношения не имеет, – заметил я.

– Очко в его пользу, – рассеянно отозвался мой друг, – но сейчас меня занимает не он.

И Пуаро опять сел.

– Нет, я не мог во всем ошибаться. Помните, Гастингс, как однажды я задал себе пять вопросов?

– Помню, но смутно.

– Вот эти вопросы: почему лорд Эджвер согласился на развод? Что произошло с письмом, которое, по его словам, он написал своей жене и которое она, по ее словам, не получила? Чем объяснить выражение ярости на его лице, которое вы заметили, выходя от него? Почему в сумочке Карлотты Адамс лежало пенсне? Почему кто-то позвонил леди Эджвер в Чизвик и повесил трубку?

– Да, теперь я вспомнил, – сказал я.

– Гастингс, все это время я руководствовался некой идеей. Идеей того, кто за всем этим стоял. Злодей-невидимка. На три вопроса я ответы нашел, и они согласуются с моей идеей. Но два вопроса до сих пор остаются без ответа. А это означает, что либо я ошибался и это не может быть тот человек, либо ответы на эти два вопроса слишком очевидны. Как вы полагаете, Гастингс? В чем здесь дело?

Поднявшись, он подошел к своему письменному столу, отпер его и вынул письмо, которое Люси Адамс прислала ему из Америки. Джепп согласился оставить его у Пуаро еще на несколько дней. Разложив листки перед собой, Пуаро в несчетный раз принялся их изучать.

Время шло. Я зевнул и взялся за книгу. Хотя Пуаро уже доказал, что «он» – совсем не обязательно Рональд Марш, кто такой «он» – понять из письма все равно было невозможно.

Я переворачивал страницу за страницей.

Возможно, я задремал...

И услышал, как Пуаро вскрикнул. Сон сразу улетучился.

Пуаро смотрел на меня с непередаваемым выражением, его глаза светились зеленым блеском.

– Гастингс, Гастингс!

– Что случилось?

– Помните, я говорил, что, если бы убийца был человеком аккуратным, человеком порядка и метода, он бы отрезал, а не оторвал страницу?

– Да.

– Я ошибался. Он человек порядка и метода. Страницу нужно было оторвать, а не отрезать! Посмотрите сами!

Я посмотрел.

– Eh bien, вам понятно?

Я покачал головой.

– Вы хотите сказать, что он спешил?

– Спешил он или нет, значения не имеет. Неужели вы не понимаете, друг мой? Страницу нужно было оторвать...

Я снова покачал головой.

– Я был слеп и глуп, – прошептал Пуаро. – Но теперь... теперь... я знаю, что делать!

Глава 27

КОЕ-ЧТО О ПЕНСНЕ

Он вскочил на ноги.

Я тоже вскочил, ничего не понимая, но готовый помочь.

– Поехали! Сейчас только девять часов. Не слишком позднее время для визита.

Мы чуть ли не бегом спустились вниз по лестнице.

– Куда мы едем?

– На Риджент-гейт.

Я решил, что правильнее всего будет молчать. Расспрашивать Пуаро в такие минуты бесполезно. Он находился в состоянии сильнейшего возбуждения. Пока мы ехали в такси, его пальцы выбивали на коленях дробь. Куда девалась его обычная невозмутимость!

Я вновь обдумал про себя каждое слово из письма Карлотты Адамс. К тому времени я уже знал его наизусть. Что имел в виду Пуаро, говоря про оторванную страницу? Я не понимал! Почему страницу нужно было оторвать? В чем тут был смысл?

Дверь нам открыл новый дворецкий. Пуаро сказал ему, что хочет видеть мисс Кэрролл, и, пока дворецкий вел нас наверх, я в двадцатый раз подумал: куда мог деваться «греческий бог»? Он как сквозь землю провалился. Неожиданно по спине у меня прошел холодок. Что, если его тоже нет в живых?..

Вид мисс Кэрролл, собранной, энергичной и, уж конечно, здравомыслящей, отвлек меня от этих фантастических размышлений. Она явно не ожидала нашего визита и посмотрела на моего друга с большим удивлением.

– Рад видеть вас, мадемуазель, – сказал Пуаро, склоняясь над ее рукой. – Я боялся, что вас здесь больше нет.

– Джеральдина упросила меня остаться, – ответила мисс Кэрролл. – И согласитесь, в такое время бедной девочке действительно необходима поддержка. Как минимум ей нужен буфер. А я, смею вас уверить, могу быть отличным буфером, мосье Пуаро.

У ее рта резко проступили складки, и я подумал, что с репортерами и прочей любопытствующей публикой она наверняка не церемонится.

– Мадемуазель, я всегда восхищался вашей энергией и силой воли. Мне кажется, мадемуазель Марш этих качеств недостает...

– Она мечтательница, – сказала мисс Кэрролл. – Совершенно непрактична и всегда была такой. К счастью, ей не приходится зарабатывать себе на жизнь.

– Вы правы.

– Я полагаю, однако, что вы пришли сюда не для того, чтобы поговорить о практичности или непрактичности. Чем могу быть вам полезна, мосье Пуаро?

Вряд ли Пуаро понравился столь резкий переход к делу. Он предпочел бы приступить к нему исподволь, незаметно. Но с мисс Кэрролл это было невозможно. Она строго смотрела на него через стекла пенсне.

– Мне необходимы точные сведения по некоторым вопросам, и я уверен, что могу полностью положиться на вашу память.

– Я была бы никудышным секретарем, если бы вы не могли этого сделать, – холодно ответила мисс Кэрролл.

– Ездил ли лорд Эджвер в ноябре прошлого года в Париж?

– Да, ездил.

– Не можете ли вы сказать точно, когда?

– Мне нужно посмотреть.

Она выдвинула ящик стола, достала небольшую тетрадь и, перелистав ее, ответила:

– Лорд Эджвер уехал в Париж третьего ноября и вернулся седьмого. Кроме того, он уезжал туда двадцатого ноября. Вернулся четвертого декабря. Что-нибудь еще?

– Да. С какой целью он туда ездил?

– В первый раз – чтобы взглянуть на статуэтки, которые должны были через некоторое время продавать на аукционе. Во второй раз у него, насколько мне известно, никакой определенной цели не было.

– Мисс Марш ездила вместе с ним?

– Мисс Марш никогда и никуда не ездила вместе с ним, мосье Пуаро. Лорду Эджверу это просто не приходило в голову. В ноябре прошлого года она еще находилась в монастыре, в Париже, но я не думаю, чтобы он ее навестил – во всяком случае, я бы очень удивилась, если бы он это сделал.

– А сами вы никогда не сопровождали его?

– Нет.

Она с подозрением взглянула на него и спросила:

– Почему вы задаете мне эти вопросы, мосье Пуаро? Что вам нужно знать?

Вместо ответа Пуаро миролюбиво произнес:

– Мне кажется, мисс Марш очень расположена к своему кузену.

– Не понимаю, какое это имеет отношение к вам, мосье Пуаро.

– Она недавно приходила ко мне. Вам известно об этом?

– Нет, – с удивлением отозвалась мисс Кэрролл. – Что ей было нужно?

– Она говорила мне о том, что очень расположена к своему кузену, хотя и не такими именно словами.

– В таком случае почему вы спрашиваете меня?

– Потому что я хотел бы знать ваше мнение.

На сей раз мисс Кэрролл не стала уклоняться от ответа.

– По моему мнению, она даже чересчур к нему расположена.

– Вам не нравится нынешний лорд Эджвер?

– Я этого не говорила. Мы с ним разные люди, вот и все. Он легкомысленный человек. У него есть обаяние, не спорю. Он может вскружить девушке голову. Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы ей нравился человек посерьезнее.

– Например, герцог Мертонский.

– Я не знакома с герцогом. Но он, безусловно, относится к обязанностям, которые налагает на него положение в обществе, весьма серьезно. Впрочем, он неравнодушен к этой женщине... несравненной мисс Вилкинсон.

– Его мать...

– О, я тоже думаю, что его мать предпочла бы, чтобы он женился на Джеральдине. Но что могут матери? Сыновья никогда не хотят жениться на девушках, которые нравятся их матерям.

– Как вы думаете, кузен мисс Марш испытывает к ней какие-нибудь чувства?

– Какое это имеет значение теперь, когда он арестован?

– Значит, вы полагаете, что его признают виновным?

– Нет. Я считаю, что это сделал не он.

– И тем не менее его могут признать виновным?

Мисс Кэрролл не ответила.

Пуаро встал.

– Не смею вас больше задерживать... Скажите, пожалуйста, вы были знакомы с Карлоттой Адамс?

– Нет, но я видела ее на сцене. Очень интересно.

– Да... – Пуаро задумался. – Но нам пора. Куда я положил свои перчатки?

Перчатки оказались на столе мисс Кэрролл, и, протянув руку, чтобы взять их, Пуаро рукавом задел пенсне мисс Кэрролл, которое упало на пол. Пуаро поднял его и, рассыпавшись в извинениях, вернул мисс Кэрролл.

– Простите, что напрасно побеспокоил вас, – еще раз повторил он, прощаясь, – но у меня была надежда, что разгадка связана с пребыванием лорда Эджвера в Париже. Вот почему я расспрашивал вас о Париже. Слабая надежда, конечно, но мадемуазель Марш была так убеждена, что ее кузен непричастен к убийству!.. Всего доброго, мадемуазель.

Мы уже были в дверях, когда позади раздался голос мисс Кэрролл:

– Мосье Пуаро, это не мое пенсне! Я ничего не вижу!

– Comment? – Пуаро с изумлением посмотрел на нее и вдруг, стукнув себя по лбу, произнес: – Какой же я олух! Когда я нагнулся, чтобы поднять ваше пенсне, мое собственное пенсне выпало у меня из кармана, и, наверное, я перепутал его с вашим. Они так похожи!

Пуаро и мисс Кэрролл обменялись пенсне, и мы окончательно откланялись.

– Пуаро, – сказал я, когда мы очутились на улице. – Вы не носите пенсне.

Он с восторгом посмотрел на меня.

– Великолепно! Какая сообразительность!

– Это было пенсне из сумочки Карлотты Адамс?

– Совершенно верно.

– Почему вы решили, что оно может принадлежать мисс Кэрролл?

Пуаро пожал плечами:

– Она единственная из всех, кто связан с этим делом, носит пенсне.

– И все-таки это не ее пенсне, – задумчиво сказал я.

– Так она утверждает.

– До чего же вы подозрительны!

– Вовсе нет. Возможно, она сказала правду. Думаю, что она сказала правду. Иначе она вряд ли бы заметила, что я подменил пенсне. Они действительно очень похожи.

Мы неторопливо шли вдоль улицы. Я предложил взять такси, но Пуаро покачал головой.

– Мне нужно подумать, друг мой, а ходьба меня успокаивает.

Я не возражал. Вечер был душным, и я не спешил домой.

– Ваши расспросы о Париже были всего лишь отвлекающим маневром? – с любопытством спросил я.

– Не совсем.

– Но мы по-прежнему ничего не знаем о «Д.», – задумчиво продолжал я. – Как странно, что ни у кого из связанных с этим делом людей ни имя, ни фамилия не начинается с «Д»... кроме... как странно!.. Кроме Дональда Росса. А он мертв.

– Да, – грустно сказал Пуаро. – Он мертв.

Я вспомнил, как совсем недавно мы шли вместе с ним к метро, вспомнил еще кое-что и едва не споткнулся.

– Господи боже мой, Пуаро! – воскликнул я. – Вы понимаете?

– Что, друг мой?

– То, о чем говорил тогда Росс? Их было тринадцать. И первым из-за стола поднялся он.

Пуаро не ответил, и мне стало не по себе, как бывает всякий раз, когда сбываются дурные приметы.

– Удивительно, – тихо произнес я. – Согласитесь, что это удивительно.

– М-м?

– Я сказал, что это удивительно – насчет Росса и тринадцати человек за столом. Пуаро, о чем вы думаете?

К моему глубокому удивлению и, должен признаться, неудовольствию, Пуаро вдруг охватил приступ хохота. На глазах у него выступили слезы, и он буквально согнулся пополам, не в силах совладать с этим пароксизмом веселья.

– Что это вас так насмешило? – неприязненно спросил я.

– Ох-ох-ох, – стонал Пуаро. – Ничего. Я всего лишь вспомнил загадку, которую на днях услышал. Ответьте, Гастингс, кто это: две ноги, перья и лает, как собака?

– Курица, кто же еще, – вяло отозвался я. – Эту загадку я слышал еще от своей няни.

– Вы слишком хорошо информированы, Гастингс. Вам следовало сказать: «Не знаю». А я бы сказал: «Курица», – а вы бы сказали: «Но курица не лает, как собака», – а я бы сказал: «Я это специально вставил, чтобы труднее было догадаться». Что, если у инициала «Д.» – такое же объяснение?

– Чепуха!

– Для большинства людей да, но кое для кого... Ах, если бы мне было у кого спросить...

Мы шли мимо большого кинотеатра, из которого как раз в это время выходили после очередного сеанса люди, оживленно обсуждавшие свои дела, своих знакомых противоположного пола, свою работу и лишь изредка – только что увиденный фильм.

Переходя Юстон-роуд, мы услышали разговор какой-то пары.

– Прелесть, что за фильм, – вздохнула девушка. – А Брайан Мартин как хорош! Я ни одной его картины не пропускаю. Помнишь, как он проскакал по самому краю обрыва?

Ее спутник был настроен скептически.

– Сюжет глупый. Если бы у них хватило ума сразу расспросить Эллис – а сообразить было совсем нетрудно...

Дальнейшее я не расслышал. Дойдя до тротуара, я обернулся и увидел, что Пуаро стоит посреди дороги и на него с противоположных сторон едут два автобуса. Я инстинктивно закрыл глаза руками. Раздался леденящий душу визг тормозов, затем громыхнула сочная шоферская речь. Пуаро, сохраняя достоинство, ступил на тротуар. У него был вид лунатика.

– Вы сошли с ума? – спросил его я.

– Нет, mon ami. Просто... просто я понял. Там, в тот самый момент.

– Который мог бы стать последним в вашей жизни, – заметил я.

– Это не важно. Ах, mon ami, я был глух, слеп, глуп! Теперь я вижу ответы на все свои вопросы, да-да, на все пять. Все понятно. И так просто, по-детски просто!

Глава 28

ПУАРО ЗАДАЕТ ВОПРОСЫ

Прогулка получилась необычной.

Весь оставшийся путь до дома Пуаро провел в глубокой задумчивости, тихо восклицая что-то время от времени. Я расслышал только, как однажды он сказал «свечи», а в другой раз «douzaine»[170]. Если бы я был сообразительнее, то, наверное, уже тогда мог бы догадаться, что к чему. Но, к сожалению, этого не произошло.

Как только мы вошли в дом, он бросился к телефону и позвонил в «Савой».

– Зря стараетесь, – сказал я, усмехаясь.

Пуаро, как я не раз говорил ему, никогда не знает, что происходит вокруг.

– Она занята в новой пьесе, – продолжал я, – и сейчас наверняка в театре. Еще только половина одиннадцатого.

Но Пуаро не слушал меня. Он предпочел говорить со служащим гостиницы, который явно сообщил ему то же самое, что и я.

– Вот как? В таком случае я хотел бы переговорить с горничной леди Эджвер.

Через несколько минут их соединили.

– Это горничная леди Эджвер? Говорит Пуаро. Мосье Эркюль Пуаро. Вы помните меня?

– .........

– Très bien. Случилось нечто очень важное. Не могли бы вы сейчас ко мне приехать?

– .........

– Да, очень важное. Пожалуйста, запишите адрес.

Он повторил адрес дважды и повесил трубку.

– О чем это вы говорили? – спросил я с любопытством. – У вас действительно есть какие-то новые сведения?

– Нет, Гастингс, новые сведения я получу от нее.

– О ком?

– О некой персоне.

– Вы хотите сказать, о Джейн Вилкинсон?

– Нет, что касается ее, то о ней у меня сведений достаточно. Можно сказать, я знаю о ней все.

– О ком же тогда?

Но Пуаро только одарил меня одной из своих нестерпимо снисходительных улыбок и принялся лихорадочно приводить в порядок комнату.

Горничная приехала через десять минут. Невысокого роста, одетая в черное, она нервничала, не зная, как себя вести.

Пуаро устремился ей навстречу.

– О, вы пришли! Вы очень, очень добры. Пожалуйста, присядьте, мадемуазель... Эллис, если я не ошибаюсь?

– Да, сэр, Эллис.

Она уселась на стул, который придвинул ей Пуаро, и, сложив на коленях руки, взглянула на нас. Ее маленькое, бескровное личико было спокойно, тонкие губы упрямо сжаты.

– Для начала скажите, пожалуйста, мисс Эллис, как давно вы служите у леди Эджвер?

– Три года, сэр.

– Я так и предполагал. Ее дела известны вам хорошо.

Эллис не ответила, выражая всем своим видом неодобрение.

– Я хотел сказать, что вы наверняка знаете, кто ее враги.

Эллис сжала губы еще плотнее.

– Женщины всегда стараются ее чем-нибудь уколоть, сэр. Они чуть ли не все ее ненавидят. Зависть, сэр.

– Значит, женщины ее не любят?

– Нет, сэр. Она слишком красивая. И всегда добивается своего. А в театре все друг другу завидуют.

– Но что касается мужчин?..

По ее лицу скользнула кислая улыбка.

– Ими она вертит, как хочет, сэр, и с этим ничего не поделаешь.

– Согласен, – тоже улыбнулся Пуаро. – Но и с ними у нее, по всей видимости, возникают иногда...

Он не договорил и уже другим тоном задал новый вопрос:

– Вы знаете киноактера Брайана Мартина?

– О да, сэр!

– Хорошо?

– Даже очень хорошо, сэр.

– Наверное, я не ошибусь, если скажу, что чуть меньше года назад мистер Брайан Мартин был сильно влюблен в вашу хозяйку.

– По уши, сэр. И уж если вы меня спрашиваете, то я считаю, что он и сейчас в нее влюблен.

– Он надеялся тогда, что она выйдет за него замуж?

– Да, сэр.

– А как она к этому относилась?

– Она думала об этом, сэр. Я считаю, если бы его светлость согласился на развод, она бы за него тогда вышла.

– А потом, я полагаю, на сцене появился герцог Мертонский?

– Да, сэр. Он путешествовал по Штатам. Это была любовь с первого взгляда.

– И надежды Брайана Мартина лопнули, как мыльный пузырь?

Эллис кивнула.

– Мистер Мартин, конечно, зарабатывает очень прилично, – пояснила она, – но герцог, в придачу к деньгам, еще и родом из самой высшей знати. А для ее светлости это очень важно. Если она выйдет за герцога, то будет здесь одной из первых дам.

В голосе Эллис было столько спесивой гордости, что я даже развеселился.

– Стало быть, мистера Мартина она... как это говорится... отшила. И как он это перенес? Плохо?

– Ужасно, сэр.

– Ага!

– Один раз даже грозил ей пистолетом. А какие устраивал сцены! Прямо вспомнить страшно. И пить начал. Я думала, он с ума сойдет.

– Но потом ему стало легче.

– Похоже, что да, сэр. Но он все равно часто приходил. И взгляд у него сделался такой... тяжелый. Я предупреждала ее светлость, но она только смеялась. Уж очень ей лестно чувствовать свою силу, сэр.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Пуаро.

– Правда, в последнее время мы его реже стали видеть. Я думаю, это добрый знак. Хорошо бы он совсем успокоился!

– Да уж, – отозвался Пуаро, и что-то в его тоне насторожило горничную.

– Но ведь ей ничего не угрожает, сэр? – встревоженно спросила она.

– Боюсь, что ей угрожает серьезная опасность, – сурово ответил Пуаро, – но она ее сама накликала.

Его рука, которой он постукивал по каменной полке, задела вдруг вазу с цветами, та опрокинулась, и вода из нее залила лицо и волосы Эллис. Пуаро редко бывает неуклюжим, и я подумал, что он, должно быть, очень взволнован. Пуаро был безутешен. Не переставая извиняться, он побежал за полотенцем и осторожно помог горничной вытереться. Затем в руках его мелькнула банкнота, и он, нежно поддерживая горничную за локоть, проводил ее до порога. На прощание он еще раз поблагодарил ее за то, что она согласилась приехать.

– Но сейчас еще не так уж поздно, – сказал он, взглянув на часы. – Вы вернетесь в гостиницу раньше, чем леди Эджвер.

– О, это не имеет значения, сэр. Во-первых, она поехала ужинать после спектакля, а во-вторых, она не требует, чтобы я обязательно ее дожидалась. Когда ей это нужно, она меня предупреждает.

Я предполагал, что на этом наше общение с горничной закончится, но Пуаро неожиданно произнес:

– Простите меня, мадемуазель, но, по-моему, вы хромаете.

– Признаться, у меня побаливают ноги, сэр.

– Мозоли? – понимающе шепнул Пуаро.

Выяснилось, что он прав, и горничная получила много полезных советов от товарища по несчастью.

Наконец она ушла.

– Ну что, Пуаро, что? – спросил я, сгорая от любопытства.

– На сегодняшний вечер – все, мой друг. Завтра утром мы позвоним Джеппу и попросим его зайти. Мы также позвоним мистеру Брайану Мартину. Я думаю, ему есть что нам рассказать. Кроме того, я ему должен и хотел бы завтра расплатиться.

– Вот как?

Я искоса взглянул на него и увидел, что на его лице играет странная улыбка.

– Кого-кого, – воскликнул я, – а Брайана Мартина в убийстве лорда Эджвера заподозрить невозможно! Особенно после того, что мы сейчас узнали. Не мог же он быть влюблен в Джейн до такой степени! Убить мужа, чтобы она могла выйти замуж за другого, – согласитесь, на это не способен ни один мужчина!

– Какое глубокое и точное суждение!

– Оставьте ваш сарказм, – сказал я с некоторым раздражением, – и покажите лучше, что это вы все время вертите в руках?

– Пенсне дражайшей Эллис, – ответил Пуаро и жестом фокусника поднес его к моим глазам. – Она его оставила у нас.

– Ничего подобного! Когда она уходила, пенсне было у нее на носу.

Пуаро нежно улыбнулся.

– Вы заблуждаетесь, Гастингс. На носу у нее действительно было пенсне, но это пенсне мы не так давно обнаружили в сумочке Карлотты Адамс.

У меня перехватило дыхание.

Глава 29

ПУАРО РАССКАЗЫВАЕТ

Звонить на следующее утро Джеппу было поручено мне. Голос у него был, прямо скажем, безрадостный.

– Это вы, капитан Гастингс? Ну, что он там еще затеял?

Я передал ему приглашение Пуаро.

– Зайти к вам в одиннадцать? А почему бы и нет? Может, он скажет что-нибудь интересное об убийстве Росса? Честно говоря, я бы от какой-нибудь идейки не отказался. Загадочная история! Ни одной ниточки, ни одного ключа!

– Мне кажется, ему есть чем поделиться, – ответил я. – Уж очень у него довольный вид.

– Чего нельзя сказать обо мне. Ладно, капитан Гастингс, я буду.

Следующий мой звонок был Брайану Мартину. Ему я, следуя инструкции Пуаро, сказал, что Пуаро удалось узнать нечто, наверняка представляющее интерес для мистера Мартина. Когда он спросил меня, что именно, я ответил, что не знаю, поскольку Пуаро ничего мне не рассказывал.

– Хорошо, – отозвался Брайан после долгой паузы. – Я приеду.

И повесил трубку.

Затем Пуаро, к моему удивлению, позвонил Дженни Драйвер и тоже попросил ее приехать. Он был сосредоточен, почти суров, и я воздержался от вопросов.

Первым приехал Брайан Мартин. Он прекрасно выглядел, но, как мне показалось, был несколько скован. Дженни Драйвер появилась почти тотчас же. Она удивилась, увидав его, но и он явно не ожидал встретить ее у нас.

Пуаро предложил им сесть и взглянул на часы.

– Инспектор Джепп сейчас приедет, – сказал он.

– Инспектор Джепп? – резко переспросил Брайан.

– Да, я пригласил и его – неофициально, как друга.

– Понятно.

Брайан погрузился в молчание. Дженни бросила на него быстрый взгляд и отвернулась. Она тоже думала о чем-то своем.

Через минуту в комнату вошел Джепп. Он, по моему мнению, также не ожидал встречи с нашими гостями, но вида не подал и приветствовал Пуаро со своей обычной шутливостью.

– Ну, мосье Пуаро, что все это значит? У вас возникла очередная гениальная идея?

– Ничего гениального, – ласково улыбнулся ему Пуаро. – Я всего-навсего хочу поделиться с вами одной историей – такой простой, что мне стыдно, как это я ее проглядел. Если позволите, я расскажу все по порядку, с самого начала.

Джепп вздохнул и посмотрел на часы.

– Если это займет не больше часа, – сказал он.

– Успокойтесь, друг мой, это займет гораздо меньше времени, – ответил Пуаро. – Насколько я понимаю, вам хотелось бы знать, кто убил лорда Эджвера, кто убил Карлотту Адамс и кто убил Дональда Росса, не так ли?

– Последнее мне действительно хотелось бы знать, – уклончиво ответил Джепп.

– Выслушайте меня, и вы узнаете все. Я буду скромен. («Как бы не так!» – невольно подумал я.) Я не стану ничего скрывать и откровенно, шаг за шагом, расскажу вам, как меня одурачили, как я послушно позволил себя одурачить, как беседа с моим другом Гастингсом и случайное замечание абсолютно незнакомого человека указали мне правильный путь.

Он сделал паузу, прокашлялся и приступил к тому, что я называю «чтением лекции».

– Начну с ужина в «Савое». Леди Эджвер сказала, что хочет переговорить со мной конфиденциально. Ей необходимо было избавиться от мужа. В конце нашей беседы она – на мой взгляд, весьма осторожно – заявила, что, если будет надо, она сама поедет к лорду Эджверу на такси и убьет его. Это услыхал Брайан Мартин, который вошел тогда в номер леди Эджвер.

Он повернулся к актеру.

– Что скажете? Так это было или нет?

– Это слышали все, – ответил Брайан Мартин. – Видберны, Марш, Карлотта – все.

– Согласен, совершенно с вами согласен. Но должен заметить, что у меня не было возможности забыть сказанное леди Эджвер. На следующее утро мистер Брайан Мартин специально приезжал сюда, чтобы напомнить мне об этом.

– Ничего подобного! – вскричал Брайан Мартин. – Я приезжал...

Пуаро жестом остановил его.

– Вы приезжали якобы затем, чтобы рассказать мне небылицу, насквозь лживую историю о том, что за вами якобы следят. Ею даже ребенка невозможно провести! Откуда вы ее выкопали? Из какого-нибудь старого фильма? Девушка, согласием которой вы должны заручиться, человек, которого вы узнали по золотому зубу... Боже правый! Mon ami, кто из молодых людей вставляет себе сейчас золотые зубы, тем более в Америке? Золотые зубы безнадежно устарели! Да и вообще вся история была нелепой! Но, только прикрывшись ею, вы осмелились заговорить о том, ради чего приехали. Вы стали настраивать меня против леди Эджвер, иначе говоря, готовить почву к тому моменту, когда она убьет своего мужа.

– Не понимаю, о чем вы, – прошептал смертельно бледный Брайан.

– Вы ни на минуту не допускаете, что лорд Эджвер согласится на развод, и полагаете, что я поеду к нему на следующий день. Но вам неизвестно, что планы лорда Эджвера изменились. Я еду к нему в то же утро, и он соглашается на развод. У леди Эджвер нет больше повода убивать своего мужа! Более того, он сообщает мне, что известил о своем согласии леди Эджвер письменно. Леди Эджвер тем не менее утверждает, что этого письма она не получала. Следовательно, она лжет, либо ее муж лжет, либо... кто-то перехватил письмо. Кто?

И тогда я задаю себе вопрос: почему мистер Мартин утруждает себя приездом ко мне и распространением небылиц? Что им движет? У меня возникает предположение, мосье, что совсем недавно вы были безумно влюблены в леди Эджвер. Лорд Эджвер говорил, что его жена собиралась выйти замуж за актера. Что ж, так оно, наверное, и было, но затем она передумала. К тому времени, когда приходит письмо лорда Эджвера с согласием на развод, она уже собирается выйти за другого – не за вас! Так что у вас была веская причина, чтобы перехватить это письмо.

– Я никогда...

– Вы получите возможность сказать все, что хотите. А пока не перебивайте меня, пожалуйста.

Итак, как чувствовали себя вы – избалованный идол, ни у кого не встречавший отказа? Думаю, что вас охватила бессильная ярость, стремление причинить леди Эджвер непоправимое зло. И если бы ее обвинили в убийстве – возможно, даже повесили, – вы могли бы считать, что добились своего.

– Боже милостивый! – воскликнул Джепп.

Пуаро повернулся к нему.

– Да-да, у меня возникла именно эта идея. И не случайно. Карлотта Адамс чаще всего виделась с двумя мужчинами: капитаном Маршем и Брайаном Мартином. Из этого вполне можно было сделать вывод, что на розыгрыш ее толкнул Брайан Мартин, богатый человек, для которого десять тысяч долларов не слишком крупная сумма. Мне с самого начала представлялось маловероятным, чтобы мисс Адамс поверила, будто Рональд Марш заплатит ей десять тысяч. Она была в курсе его финансовых затруднений. Брайан Мартин, безусловно, был более подходящей кандидатурой.

– Но я не... послушайте, я никогда... – прохрипел актер.

– Когда пришла телеграмма из Вашингтона с текстом письма мисс Адамс к сестре – o la-la! – я был очень разочарован. Получалось, что я ошибся в своих рассуждениях. Но позднее я сделал открытие. Получив само письмо, я выяснил, что в нем отсутствует одна страница. Значит, «он» совсем необязательно был капитаном Маршем!

К тому же у меня было еще одно доказательство. Арестованный капитан Марш упрямо твердил, что видел, как Брайан Мартин входил в дом лорда Эджвера. Но ему, человеку, обвиненному в убийстве, никто не верил. Кроме того, у мистера Мартина было алиби. Естественно! Этого следовало ожидать! Если убийство совершил мистер Мартин, хорошее алиби было ему крайне необходимо! Это алиби подтвердил только один человек – мисс Дженни Драйвер.

– Что вы хотите сказать? – вмешалась мисс Драйвер.

– Ничего, мадемуазель, – улыбаясь, ответил Пуаро, – кроме того, что в тот же день я встретил вас в ресторане, где вы обедали с мистером Мартином, и вы не поленились подойти ко мне и постараться убедить меня в том, что вашей подруге нравился Рональд Марш, а вовсе не Брайан Мартин, в чем я был убежден.

– Ничего подобного! – заявил актер.

– Вы могли не догадываться об этом, мосье, – спокойно возразил ему Пуаро, – но я думаю, что прав я. Именно этим, как ничем другим, объясняется ее неприязнь к леди Эджвер. Она невзлюбила ее из-за вас! Вы ведь рассказывали ей, как с вами обошлась леди Эджвер?

– М-м... да... я... должен был рассказать кому-то, а она мне...

– Сочувствовала. Да, она сочувствовала другим, я это тоже заметил. Eh bien, что же происходит дальше? Арестовывают Рональда Марша, и у вас гора падает с плеч. Вам не о чем больше беспокоиться. Хотя ваш план и не удался из-за того, что леди Эджвер в последнюю минуту все же поехала на ужин к сэру Монтегю Корнеру, козлом отпущения оказались не вы. Но затем, во время обеда, вы слышите, как Дональд Росс, этот симпатичный, но, в сущности, глуповатый юноша, говорит Гастингсу нечто доказывающее, что вы все-таки в опасности.

– Нет, нет, нет, – простонал актер. По его лицу градом катился пот. Он смотрел на Пуаро с ужасом. – Честное слово, я ничего не слышал, я ни в чем не замешан...

И тут мы все испытали потрясение.

– Да, это так, – спокойно согласился Пуаро. – Теперь, я надеюсь, вы достаточно наказаны за то, что посмели дурачить меня – Эркюля Пуаро!

Мы дружно охнули, а Пуаро безмятежно продолжал:

– Видите, я показываю вам все свои ошибки. Гастингс знает, что я задавал себе пять вопросов и на три из них легко нашел ответы. Кто перехватил письмо? Наверняка Брайан Мартин. Другой вопрос – что заставило лорда Эджвера радикально изменить свои взгляды и согласиться на развод? Я полагал, что либо он снова хотел жениться, либо стал жертвой шантажа. У лорда Эджвера были своеобразные вкусы. Возможно, кто-то докопался до каких-нибудь фактов его биографии, которые если и не позволили бы его жене требовать развода по английским законам, грозили бы ему скандалом. Думаю, этим и воспользовалась леди Эджвер. Лорд Эджвер предпочел избежать скандала и уступить. Но он не считал нужным скрывать свою ярость, когда думал, что его никто не видит, – этим и объясняется выражение его лица, которое случайно подметил Гастингс. Это же объясняет и ту поспешность, с которой он сказал «во всяком случае, не из-за того, что было в ее письме», хотя я не успел еще и предположить, что дело как раз в нем.

Оставались два вопроса. Первый: почему в сумочке мисс Адамс оказалось не принадлежавшее ей пенсне? И второй: почему кто-то звонил леди Эджвер в дом сэра Монтегю? Брайана Мартина я с этими вопросами соединить никак не мог и вынужден был прийти к выводу, что либо я заблуждаюсь относительно мистера Мартина, либо задаю не те вопросы. В отчаянии я еще раз очень внимательно перечитал письмо мисс Адамс и кое-что нашел. Да, я нашел кое-что новое!

Смотрите, вот это письмо. Видите, как оторвана страница? Неровно, как это часто бывает. Представьте теперь, что в последнем слове была еще одна буква, «а»...

Понимаете? Да-да, вы правы. Карлотта Адамс написала не «он», а «она». Розыгрыш придумала женщина!

Я составил список всех женщин, которые имели какое-либо отношение к этому делу. Помимо Джейн Вилкинсон, их оказалось четверо: Джеральдина Марш, мисс Кэрролл, мисс Драйвер и герцогиня Мертонская.

Из этих четверых меня больше всего интересовала мисс Кэрролл. Она носит пенсне, она находилась в ту ночь в доме лорда Эджвера, и она дала неточные показания, стремясь очернить леди Эджвер. Кроме того, она чрезвычайно энергична, собрана и способна на решительный поступок. Повод был мне неясен, но в конце концов, она работала у лорда Эджвера не один год, и у нее мог быть повод, о котором нам ничего не известно.

Я также не мог исключить из этого списка и мисс Джеральдину Марш. Она сама призналась мне, что ненавидела отца. Она нервная, импульсивная девушка. Что, если в тот вечер она, очутившись в доме, заколола отца, а затем хладнокровно отправилась в свою комнату за жемчугом? Представляете, в какой она пришла ужас, когда обнаружила в холле горячо любимого кузена, который последовал за ней, вместо того чтобы оставаться на улице?

Этим легко объяснить ее волнение в последующие дни, но его так же легко объяснить ее невиновностью и страхом, что убийство все-таки совершил ее кузен. Кроме того, я обратил внимание на одну мелочь. Как вы помните, на золотой шкатулке, найденной у мисс Адамс, стоял инициал «Д.», а я слышал, как кузен мисс Марш называл ее «Дина». В ноябре прошлого года она еще жила в Париже и могла встретиться там с Карлоттой Адамс.

Вы можете сказать, что нелепо было включать в этот список герцогиню Мертонскую. Но когда она приходила ко мне, я понял, что имею дело с человеком фанатического склада. Для нее вся жизнь сосредоточилась в сыне, и она вполне могла возненавидеть женщину, которая вознамерилась «погубить» его, до такой степени, чтобы организовать против нее заговор.

Теперь мисс Дженни Драйвер...

Он замолчал и посмотрел на Дженни. Она не отвела взгляда.

– Что у вас против меня? – спросила она.

– Ничего, мадемуазель, кроме того, что вы – друг Брайана Мартина и что ваша фамилия начинается с «Д».

– Маловато.

– Но это не все. Вы обладаете умом и силой воли, которых хватило бы на то, чтобы совершить преступление. Остальные слабее вас.

Дженни закурила сигарету.

– Продолжайте! – весело сказала она.

– Действительно ли у Брайана Мартина было алиби или нет – вот что меня занимало. Если да, кто тогда вошел в дом, как утверждает Рональд Марш? И тут я вспомнил, что дворецкий лорда Эджвера очень похож на мистера Мартина. Его-то и видел капитан Марш. Я подумал, что, возможно, дело обстояло так: дворецкий обнаруживает, что его хозяин убит. На столе у него он находит конверт с французскими банкнотами на сумму, соответствующую ста фунтам. Он забирает деньги, выскальзывает из дома, оставляет их на хранение какому-нибудь дружку и возвращается назад, открыв дверь ключом лорда Эджвера. На следующий день труп обнаруживает служанка. Дворецкий считает, что ему ничто не грозит, поскольку убежден, что хозяина убила леди Эджвер, а деньги его дружок наверняка поменял на фунты еще до того, как их пропажа была обнаружена. Однако, когда выясняется, что у леди Эджвер алиби, и Скотленд-Ярд начинает интересоваться его биографией, он предпочитает исчезнуть.

Джепп одобрительно кивнул.

– Но что касается пенсне, ясности у меня по-прежнему не было. Если его владелицей была мисс Кэрролл, то тогда все сходилось. Она могла перехватить письмо, а обсуждая детали розыгрыша с Карлоттой Адамс или встретившись с ней в вечер убийства, могла случайно или в волнении обронить пенсне, а та могла его подобрать.

Но пенсне, как я выяснил, не принадлежало мисс Кэрролл. Мы с Гастингсом возвращались домой, я был расстроен неудачей и пытался привести в порядок свои мысли. И вот тогда случилось чудо.

Сначала Гастингс стал вспоминать происшедшее в определенной последовательности. Он обратил мое внимание на то, что Дональд Росс, один из тринадцати ужинавших у сэра Монтегю гостей, встал из-за стола первым. Я был слишком занят своими размышлениями и не обратил на слова Гастингса особого внимания, хотя и отметил механически, что, строго говоря, первой из-за стола поднялась леди Эджвер, которую позвали к телефону. Росс же встал первым из-за стола, когда окончился ужин. Подумав о леди Эджвер, я вспомнил детскую загадку, которая, как мне казалось, понравилась бы леди Эджвер – это был ее уровень. В шутку я загадал ее Гастингсу, но ему, как королеве Виктории, было не смешно. Потом я стал думать, кто бы мог рассказать мне об отношениях Брайана Мартина и Джейн Вилкинсон. От нее я бы, разумеется, ничего не узнал. И тут, когда мы переходили дорогу, оказавшийся рядом прохожий сказал простую фразу.

Он сказал своей спутнице, что кто-то там должен был «сразу же расспросить Эллис». И мне все стало ясно.

Он оглядел нас.

– Да-да, пенсне, телефонный звонок, низенькая дама, забравшая шкатулку из парижского магазина. Ну конечно же, Эллис, горничная мисс Вилкинсон. Я быстро сложил в уме все остальное: свечи – тусклое освещение – миссис Ван Дузен – и я понял!

Глава 30

КАК ЭТО БЫЛО

Пуаро снова оглядел нас.

– Итак, друзья, – тихо сказал он, – позвольте мне рассказать вам, что же на самом деле произошло в ту ночь.

Карлотта Адамс уходит из дома в семь часов. Она садится в такси и едет в «Пикадилли Палас».

– Что? – вырвалось у меня.

– В «Пикадилли Палас». Несколькими часами раньше она, назвавшись миссис Ван Дузен, сняла там номер. На ней очки с толстыми стеклами, которые, как мы все знаем, сильно меняют внешность. Как я сказал, она снимает номер и говорит, что едет вечерним поездом к пароходу в Ливерпуль и что багаж ее уже ушел. В восемь тридцать в гостиницу прибывает леди Эджвер. Ее проводят в номер «миссис Ван Дузен», где они меняются платьями, и Карлотта Адамс – а не леди Эджвер! – в светлом парике, платье из белой тафты и горностаевой накидке отбывает в Чизвик. Да-да, это возможно! Я был в доме сэра Монтегю вечером. Обеденный стол освещается только свечами, лампы притушены, Джейн Вилкинсон никто близко не знает. Все видят золотые кудри, слышат знаменитый голос... О, это было совсем нетрудно! А если бы затея не удалась и кто-нибудь заметил бы «подмену» – что ж, это леди Эджвер тоже предусмотрела. Надев темный парик, пенсне и платье Карлотты, она берет портфель, платит по счету, садится в такси и едет на Юстонский вокзал. В туалете она снимает парик и сдает портфель в камеру хранения. Прежде чем отправиться на Риджент-гейт, она звонит в Чизвик и просит позвать к телефону леди Эджвер. Так они договорились с Карлоттой. Если все в порядке и «подмену» не обнаружили, Карлотта должна просто сказать: «Да, это леди Эджвер». Стоит ли говорить, что мисс Адамс ни о чем не подозревала. Слова эти для Джейн Вилкинсон означали, что ее путь свободен. Услыхав их, она едет на Риджент-гейт. Там она сообщает дворецкому свое имя, проходит в библиотеку и совершает первое убийство. Разумеется, ей неизвестно, что с лестничной площадки ее видит мисс Кэрролл. Она полагает, что единственным обвинением против нее станут показания дворецкого (который, как вы помните, никогда не видел ее, и к тому же на ней шляпа, закрывающая часть лица), а они будут опровергнуты показаниями двенадцати известных, имеющих вес в обществе людей.

Выйдя из дома, она возвращается на Юстонский вокзал, забирает портфель и снова превращается в шатенку. Теперь ей нужно скоротать время до возвращения Карлотты Адамс из Чизвика. Они договорились встретиться в определенное время. Леди Эджвер отправляется в «Корнер-хаус», сидит там, поглядывая на часы, поскольку время тянется медленно, и готовится ко второму убийству. Она кладет в сумочку Карлотты, которую та тоже отдала ей, золотую шкатулку, изготовленную в Париже. Возможно, она находит письмо Карлотты к сестре именно тогда. Возможно, это произошло раньше. Как бы то ни было, она видит на конверте адрес, и у нее возникают подозрения. Она вскрывает конверт и убеждается, что ее подозрения оправданны.

Возможно, первое ее побуждение – уничтожить письмо. Но почти сразу же она понимает, что может распорядиться им значительно лучше. Если оторвать у письма одну страницу, то оно читается как обвинение против Рональда Марша, человека, у которого был веский повод желать смерти лорда Эджвера. Даже если бы у Рональда было неоспоримое алиби, письмо все равно оставалось бы обвинением против мужчины – для этого нужно было оторвать всего одну букву в слове «она». Она так и поступает, затем кладет письмо обратно в конверт и прячет его в сумочку.

Наконец ей пора уходить, и она направляется к «Савою». Как только она видит, что к гостинице подъезжает ее машина, в которой сидит Карлотта Адамс, она ускоряет шаг, входит в вестибюль одновременно с Карлоттой и поднимается по лестнице наверх. Она скромно одета, и ее вряд ли кто замечает.

Наверху она проходит в свой номер, куда только что вошла и Карлотта. Горничная спит у себя. Они снова меняются платьями, и тут, наверное, леди Эджвер предлагает Карлотте Адамс бокал вина – чтобы отметить удавшуюся шутку. В бокале – веронал. Она поздравляет свою жертву и обещает прислать ей чек завтра утром. Карлотта Адамс отправляется домой. Ей очень хочется спать. Она пытается позвонить кому-то – возможно, мистеру Мартину или капитану Маршу, поскольку у них обоих номера телефонов «Виктория», но не в состоянии этого сделать. Она слишком устала. Веронал делает свое дело. Она ложится спать – чтобы никогда не проснуться. Второе преступление тоже совершается, как задумано.

Теперь что касается третьего преступления. Миссис Видберн дает обед. Сэр Монтегю Корнер упоминает о разговоре, который у него был с леди Эджвер в тот вечер, когда произошло убийство. Казалось бы, ничего особенного. Но Немезида уже занесла карающий меч над головой леди Эджвер. Говоря о вышедшей в Париже книге, кто-то упоминает Сафо, а для нее «Сафо» – всего лишь название модных духов, о чем она и оповещает присутствующих.

Но напротив нее сидит молодой человек, бывший на ужине в Чизвике и слышавший, как «леди Эджвер» беседовала с сэром Монтегю о греческой литературе. Карлотта Адамс была образованной, начитанной девушкой. Молодой человек в недоумении смотрит на леди Эджвер и вдруг понимает, что перед ним – другая женщина. Он потрясен. Он не знает, что и думать. Ему необходимо посоветоваться. Он вспоминает обо мне и обращается к Гастингсу.

Их разговор слышит леди Эджвер. Она достаточно умна и сообразительна, чтобы понять, что она каким-то образом выдала себя. Зная, что раньше пяти я домой не вернусь, она без двадцати пять приезжает к Россу. Он очень удивлен, но не испуган. Молодой, полный сил мужчина не боится женщины. Он проводит ее в столовую. Она сплетает какую-нибудь историю. Возможно, падает на колени или бросается ему на шею. А затем наносит удар – быстро и точно, как прежде. Наверное, он даже не успел вскрикнуть. И тоже умолк навеки.

Мы потрясенно молчали. Наконец Джепп хрипло спросил:

– Так значит... их всех убила она?

Пуаро кивнул.

– Но почему, если он был согласен на развод?!

– Да потому, что герцог Мертонский – один из столпов английского католицизма. Он ни за что на свете не женился бы на женщине, муж которой жив. Он тоже человек фанатического склада. Она могла бы выйти за него, только если бы осталась вдовой. Я не сомневаюсь, что она, так или иначе, пыталась повлиять на него в отношении развода, но у нее ничего не вышло.

– Зачем же тогда она послала к лорду Эджверу вас?

– Ah, parbleu! – Голос Пуаро задрожал от ярости, и даже его безупречный английский претерпел изменения. – Так меня задурачить! Сделать меня свидетелем, что у нее не было повода для убийства! Да, у нее хватило наглости превратить меня, Эркюля Пуаро, в свое послушное оружие! Ma foi, ей это удалось. О, этот странный ум, детский и изощренный одновременно! Она хорошая актриса. Она превосходно сыграла удивление, когда я сообщил ей, что ее муж писал, что согласен на развод. Было ли ей хоть немного жаль кого-нибудь из своих жертв? Могу поклясться, что нет!

– Я говорил вам, какая она! – закричал Брайан Мартин. – Я предупреждал вас! Я знал, что она задумала его убить, я это чувствовал! И я боялся, что ей это сойдет с рук. Она умная! Она хитрая, умная дура! Да, я хотел, чтобы ее поймали! Я хотел, чтобы ее повесили!

Его лицо побагровело, дыхание осеклось.

– Ну-ну-ну, – сказала, взяв его за руку, Дженни Драйвер. У нее был голос няни, успокаивающей ребенка.

– А как насчет шкатулки с инициалом «Д.» и прочим? – спросил Джепп.

– Она заказала ее письмом и послала за ней в Париж свою горничную Эллис. Разумеется, Эллис всего лишь забрала шкатулку и расплатилась. Что внутри, она не знала. Кроме того, леди Эджвер позаимствовала у Эллис ее пенсне, которое помогло ей изменить внешность. Она случайно оставила его в сумочке Карлотты Адамс – это была ее единственная ошибка.

И все это я понял, когда переходил дорогу. Конечно, я остановился! Водитель автобуса был крайне невежлив, ну да бог с ним. Эллис! Пенсне Эллис! Эллис, забирающая шкатулку из магазина! Эллис, а следовательно, Джейн Вилкинсон. Возможно, она позаимствовала у Эллис не только пенсне, но и еще кое-что...

– Что именно?

– Педикюрный ножичек для срезания мозолей...

Я поежился.

Новую томительную паузу прервал Джепп.

– Мосье Пуаро, это правда? – спросил он с надеждой в голосе.

– Правда, mon ami.

Затем голос подал Брайан Мартин, и в этих словах, по моему мнению, отразился он весь.

– Послушайте, – брюзгливо произнес он, – но при чем здесь я? Меня-то вы зачем сюда вызвали? Чтобы испугать до смерти?

– Чтобы наказать вас за дерзость, мосье, – холодно ответил Пуаро. – Как вы посмели затевать глупые игры с Эркюлем Пуаро?!

И тут раздался смех. Дженни Драйвер хохотала от души.

– Так тебе и надо, Брайан! – сказала она, отсмеявшись, и повернулась к моему другу. – Не могу выразить, до чего я рада, что это не Ронни Марш! Он мне всегда нравился. И я счастлива – да, счастлива, что вы нашли человека, который ответит за смерть Карлотты! Что же касается Брайана, то... видите ли, мосье Пуаро, я собираюсь за него замуж. И если он надеется, что сможет жениться и разводиться каждые два-три года, как это принято в Голливуде, то совершает самую большую ошибку в своей жизни. Он женится на мне раз и навсегда.

Пуаро взглянул на ее решительно вскинутый подбородок, на пламенеющие волосы и вздохнул.

– Не удивлюсь, если все будет так, как вы сказали, мадемуазель. Я уже говорил, вы способны на многое. Даже на то, чтобы приручить кинозвезду.

Глава 31

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ

Через день или два после описываемых событий мне пришлось срочно выехать в Аргентину, поэтому о суде над Джейн Вилкинсон и о вынесенном ей смертном приговоре я узнал из газет. К моему удивлению, она вовсе не пыталась защищаться и сникла, как только ей предъявили обвинение, основанное на выводах Пуаро. Пока она могла гордиться своей хитростью и играть избранную роль, она не теряла хладнокровия, но когда ее разоблачили, она испугалась как ребенок, и тут уже было не до игры. На первом же допросе она призналась во всем.

Как я уже говорил, в последний раз я видел ее на обеде у миссис Видберн. Но когда я вспоминаю о ней, то всегда вижу, как она примеряет траур перед зеркалом в «Савое» с серьезным, отрешенным лицом. Я уверен, что в тот момент она не играла, а вела себя абсолютно естественно. Ее план удался, и ей больше не о чем было беспокоиться. Кроме того, я уверен, что ни одну из трех своих жертв ей не было жаль.

В заключение привожу здесь документ, который она распорядилась передать Пуаро после ее смерти. Он как нельзя лучше характеризует эту очаровательную, но совершенно бессовестную женщину.

«Дорогой мосье Пуаро!

Я долго думала и решила написать вам, потому что знаю, что вы иногда пишете рассказы о делах, которые расследуете. Наверное, у вас никогда не было документа, написанного героем вашего рассказа. К тому же я хочу, чтобы как можно больше людей знало, как я это сделала. Я до сих пор считаю, что придумала все очень хорошо. Если бы не вы, все получилось бы, как я хотела. Я, конечно, сердита на вас, но вы ведь тоже старались, как и я, так что тут ничего не поделаешь. Надеюсь, что вы покажете это письмо всем-всем! Обещаете? Я хочу, чтобы меня помнили. Если говорить откровенно, без притворства, то таких, как я, больше нет. Тут все так считают.

Все началось в Америке, когда я познакомилась с Мертоном. Я сразу поняла, что он женится на мне, только если я буду вдовой. К сожалению, у него какое-то допотопное отношение к разводу. Я пыталась его переубедить, но у меня это не получилось, к тому же я боялась особенно на него давить, он ведь со странностями.

Скоро мне стало ясно, что моему мужу надо умереть, но я не знала, как это устроить. В Штатах с этим намного легче, но он-то жил здесь! Чего я только не придумывала, но все было не то! И как раз тогда я пошла смотреть выступление Карлотты Адамс. У меня сразу возникла эта идея. С ее помощью я могла получить алиби! В тот же вечер я познакомилась и с вами и подумала, что было бы очень здорово послать вас к Эджверу насчет развода. Я нарочно говорила, что убью его, потому что давно заметила: когда человек говорит правду, но уж как-нибудь очень по-глупому, никто ему не верит. Я это часто проделывала, когда подписывала контракты. Да и вообще казаться глупее, чем ты есть на самом деле, довольно выгодно. Когда мы встретились с Карлоттой Адамс во второй раз, я предложила ей разыграть моих друзей, и она сразу согласилась. Я сказала, что, если она пойдет вместо меня в гости и никто ничего не заметит, я заплачу ей десять тысяч долларов. Она была в восторге и даже подкинула мне несколько идей – например, что нам лучше поменяться платьями. Но мы не могли сделать это у меня в номере из-за Эллис, а у нее дома – из-за ее горничной. Она, конечно, не понимала почему, а объяснить я ей не могла, поэтому просто сказала «нет». Наверное, она считала, что это глупо с моей стороны, но согласилась, и мы договорились снять номер в «Пикадилли Палас». Я взяла у Эллис ее пенсне.

Конечно, я очень быстро поняла, что от нее тоже нужно будет избавиться. С одной стороны, мне было ее жаль, но с другой стороны, эти ее «имитации» были слишком дерзкими. Если бы «моя» мне не была нужна, я была бы ею очень недовольна. Веронал у меня был, потому что я его иногда принимала, так что с этим проблем не возникло. К тому же мне в голову пришла очень интересная мысль. Я решила, что будет лучше, если все будут думать, что она пила веронал все время. Здорово, правда? На следующий день я обедала в «Ритце» и на их бумаге написала письмо в парижский магазин, где мне делали как-то золотую шкатулку, и заказала такую же с инициалами Карлотты Адамс и надписью. Я подумала, что если поставить какой-нибудь инициал и написать, например, «Париж, ноябрь», то это всех еще больше запутает. Эллис съездила в Париж и забрала шкатулку. Зачем мне эта вещица, она, конечно, не знала.

В тот вечер все шло так, как я задумала. Еще раньше, когда Эллис была в Париже, я взяла из ее педикюрного набора маленький ножичек. Она ничего не заметила, потому что после я положила его назад. Один доктор из Сан-Франциско показал мне в свое время, куда его надо воткнуть. Он говорил о спинномозговых и мозговых пункциях и сказал, что нужно быть очень осторожным, потому что иначе можно попасть в продолговатый мозг, где сосредоточены важные нервные центры, а это вызовет мгновенную смерть. Я заставила его несколько раз показать мне это место – так, на всякий случай, вдруг когда-нибудь пригодится. Ему я сказала, что мне это нужно для съемок.

Со стороны Карлотты Адамс было очень непорядочно писать о нашем уговоре сестре. Она обещала, что никому не расскажет.

Но зато как гениально я сообразила оторвать страницу, да еще с «а» в придачу! Честно говоря, этим я горжусь больше, чем всем остальным. Все всегда считали меня глупой, но такое может придумать только очень умный человек, правда ведь?

Я все продумала правильно, и, когда пришел тот человек из Скотленд-Ярда, я повела себя ровно так, как планировала, и осталась собой довольна. Я даже была готова к тому, что он меня арестует, но не боялась; я же знала, что мне ничто не угрожает, все гости сэра Монтегю подтвердили бы, что я была с ними. А узнать, что вместо меня там была Карлотта, не мог никто. Так я считала.

После этого мне стало так хорошо, так легко! Удача была на моей стороне, и я чувствовала, что все кончится замечательно. Старая герцогиня по-прежнему не желала меня видеть, но Мертон был ужасно мил. Он собирался жениться на мне, как только пройдут несколько месяцев траура, и ни о чем не догадывался.

Не знаю, была ли я еще когда-нибудь так счастлива, как в те дни. А уж когда арестовали племянника Эджвера, я и вовсе успокоилась и очень гордилась тем, что вырвала ту страницу из письма Карлотты Адамс.

С Дональдом Россом мне просто не повезло. Я и теперь не совсем понимаю, что его так взволновало. Пусть «Сафо» не только духи, но и какая-то женщина (что за имя, кстати!) – ну так что из этого?

Вы, наверное, сами знаете, что, когда удача от вас отворачивается, бороться с этим бесполезно. Хотя с Дональдом Россом все тоже прошло гладко. А ведь я должна была торопиться, и у меня было не так уж много времени все как следует обдумать. Я даже не успела сделать себе алиби!

Эллис, конечно, рассказала мне, что вы посылали за ней, но я решила, что она была вам нужна из-за Брайана Мартина. Откуда мне было знать, что у вас на уме? Вы не спрашивали ее ни о Париже, ни о шкатулке. Наверное, вы понимали, что, если она повторит это мне, я догадаюсь, к чему вы клоните. А так меня просто застали врасплох. Я не могла в это поверить! Не представляю, как вам удалось все узнать.

Но я чувствовала, что все пропало. Когда удача отворачивается от тебя, тут уж ничего не поделаешь. Мне ведь просто не повезло, правда? Неужели вам совсем меня не жалко? Я всего лишь хотела быть счастливой. И потом, если бы не я, вы не имели бы к этому делу никакого отношения. Откуда мне было знать, что вы такой умный? Вы совсем не кажетесь умным.

Вы удивитесь, но моя красота совершенно не пострадала. Несмотря на этот ужасный суд и все мерзости, которые тот человек, который сидел напротив, говорил про меня.

Я побледнела и похудела, но мне это идет. Тут все говорят, что я очень храбрая. Сейчас, по-моему, перестали вешать на площади? Жаль.

Я уверена, что таких убийц, как я, еще никогда не было.

Наверное, мне пора с вами попрощаться. Это очень странно. Мне кажется, я чего-то не понимаю. Завтра ко мне придет священник.

Простившая вас (потому что я должна прощать своих врагов, правда?)

Джейн Вилкинсон.

P.S. Как вы думаете, мою статую выставят в Музее мадам Тюссо?»

1

Паштет (фр.).

2

3

Нелогичны (лат.).

4

Что ж (фр.).

5

Друг мой (фр.).

6

Мой дорогой (фр.).

7

Картина (фр.).

8

Вот так (фр.).

9

Черт возьми (фр.).

10

Бедняжка (фр.).

11

Вот так (фр.).

12

О, мосье Пуаро, вы хотите меня допросить? (фр.).

13

Да, сеньор доктор, если вы позволите (итал.).

14

О, вы говорите по-итальянски? (итал.).

15

Да, но если бы разговор шел по-французски, было бы прекрасно (итал.).

16

Итак, что вы хотите у меня узнать? (фр.).

17

Храбрые бельгийцы (фр.).

18

Очень красивая женщина (фр.).

19

Да, да (итал.).

20

Вот черт! (фр.).

21

Мой бог (фр.).

22

За ваше здоровье (фр.).

23

Видите! (фр.).

24

Чудесно! (фр.).

25

Дети мои (фр.).

26

Успокойтесь (фр.).

27

В самом деле (фр.).

28

Пустяк (фр.).

29

Заскок, причуда (англ.).

30

Здесь, здесь, здесь и здесь (фр.).

31

Мигрень (фр.).

32

Нежные чувства (фр.).

33

Погодите. Это меня забавляет (фр.).

34

Молодость (фр.).

35

Ну да! (фр.).

36

Не повезло (фр.).

37

Ну что ж! (фр.).

38

Ну, каково! (фр.).

39

Черт побери! (фр.).

40

Дьявол (англ.).

41

Вернемся к нашей теме (фр.).

42

Не правда ли? (фр.).

43

Ладно (фр.).

44

Вот как (фр.).

45

Хорошо (фр.).

46

Разумеется (фр.).

47

Посмотрим (фр.).

48

Что вы сказали? (фр.).

49

До свидания, мадемуазель (фр.).

50

Вот как! Это становится интересным (фр.).

51

Не к месту (фр.).

52

Это очень просто (фр.).

53

Мило, не так ли! (фр.)

54

Действующих лиц (лат.).

55

Этой малютки (фр.).

56

Я непрестанно задаю себе этот вопрос. В чем же здесь дело? (фр.).

57

С огоньком (фр.).

58

Бестактен (фр.).

59

А вы насмешник! (фр.).

60

Вот что нам нужно (фр.).

61

Восклицание австралийцев, соответствующее русскому «ау!»

62

Дитя мое (фр.).

63

Вот именно (фр.).

64

Бедное дитя (фр.).

65

Туалете (фр.).

66

Буквально: мотылек, название легкого двухместного самолета (англ.).

67

Целебный настой из трав (фр.).

68

Насморк (фр.).

69

Г а й...Ф о к с – глава порохового заговора, казнен 5 ноября 1605 года. В годовщину его казни в Англии устраивают потешные шествия, на которых сжигают его чучело.

70

Воспаление легких (фр.).

71

Фейерверки (фр.).

72

Спасибо, мой друг, спасибо! (фр.).

73

Ну, а другие... (фр.).

74

Убийство из ревности (фр.).

75

Я в восторге! (фр.).

76

Любезны (фр.).

77

Помилуйте! (фр.).

78

Но одно другому не мешает! (фр.).

79

Ах, это гораздо труднее! (фр.).

80

Погодите (фр.).

81

Чего хочет женщина, того хочет бог (фр.).

82

Господа бога (фр.).

83

Ремесло (фр.).

84

Нет, это абсурд (фр.).

85

Ну, теперь все в порядке (фр.).

86

Послушайте (фр.).

87

Бельем (фр.).

88

Довольно (фр.).

89

Мне кажется (фр.).

90

Любопытно (фр.).

91

Он совершенно прав, этот милейший мосье Крофт (фр.).

92

Как? (фр.).

93

Эта малютка (фр.).

94

Ну вот (фр.).

95

Завтрак (фр.).

96

Пятясь (фр.).

97

Между нами (фр.).

98

Бесполезно! (фр.).

99

Эта девушка... (фр.).

100

В путь (фр.).

101

Превосходно (фр.).

102

С т и л ь т о н – сорт сыра.

103

Черт! (фр.).

104

О! Это неслыханно! (фр.).

105

Бедная малютка! (фр.).

106

Дьявол! (фр.).

107

Превосходно, лучше некуда (фр.).

108

Гениально (фр.).

109

Разумеется (фр.).

110

Ну, как дела, мой друг? (фр.).

111

Вовсе нет (фр.).

112

А вы? (фр.).

113

Вот и хорошо! (фр.).

114

Прекрасно. Благодарю вас (фр.).

115

Конечно (фр.).

116

Нечего сказать имя (фр.).

117

О нет (фр.).

118

Вымышленное лицо, на которое то и дело ссылается сиделка Сара Гэмп (персонаж романа Ч.Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита»), стремясь придать себе больше веса в глазах собеседника.

119

Сеанс (фр.).

120

Помилуйте, мадам! (фр.).

121

Черт! (фр.).

122

Просто удивительно! (фр.).

123

Красавица (фр.).

124

Да-да, это так (фр.).

125

Она актриса (фр.).

126

Жанр (фр.).

127

Такое ремесло (фр.).

128

Почему бы нет? (фр.).

129

Слава богу (фр.).

130

То есть (фр.).

131

Продолжайте (фр.).

132

А, прекрасно! (фр.).

133

Послушайте (фр.).

134

Мрачная (фр.).

135

А, этот славный Джепп (фр.).

136

Самолюбие (фр.).

137

Но продолжайте (фр.).

138

Это уже слишком! (фр.).

139

Я дал клятву (фр.).

140

Вы совершенно правы (фр.).

141

Потрясающе! (фр.).

142

Несомненно (фр.).

143

Ателье мод (фр.).

144

Так вот (фр.).

145

В самом деле? (фр.).

146

И все же (фр.).

147

Полный поворот (фр.).

148

Никакой (фр.).

149

Маленький омлет, хорошо? (фр.).

150

Нет, это не так (фр.).

151

Милый (фр.).

152

Я задаю себе вопросы (фр.).

153

Немного резвым (фр.).

154

Во всяком случае, это возможно, мадам (фр.).

155

Да, это возможно (фр.).

156

Вовсе нет (фр.).

157

Ни единого су! (фр.).

158

Он немного напоминает вас (фр.).

159

Чтобы охотничья собака принесла мне дичь (фр.).

160

Это замечательно! (фр.).

161

Свидание (фр.).

162

Прошу извинить меня (фр.).

163

Да, это идея (фр.).

164

Может быть (фр.).

165

Достаточно (фр.).

166

Господи, как я глуп (фр.).

167

И всё (фр.).

168

Разумеется (фр.).

169

Промаха (фр.).

170

Дюжина (фр.).

Content

ЧЁРНЫЙ КОФЕ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ЗАГАДКА ЭНДХАУЗА

Глава 1 ОТЕЛЬ «МАЖЕСТИК»

Глава 2 ЭНДХАУЗ

Глава 3 СЛУЧАЙНОСТИ?

Глава 4 ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ!

Глава 5 МИСТЕР И МИССИС КРОФТ

Глава 6 ВИЗИТ К МИСТЕРУ ВИЗУ

Глава 7 БЕДА

Глава 8 КРАСНАЯ ШАЛЬ

Глава 9 ОТ «А» ДО «К»

Глава 10 ТАЙНА НИК

Глава 11 МОТИВ

Глава 12 ЭЛЛЕН

Глава 13 ПИСЬМА

Глава 14 ИСЧЕЗНУВШЕЕ ЗАВЕЩАНИЕ

Глава 15 СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ФРЕДЕРИКИ

Глава 16 БЕСЕДА С МИСТЕРОМ ВИТФИЛДОМ

Глава 17 КОРОБКА ШОКОЛАДНЫХ КОНФЕТ

Глава 18 ЛИЦО В ОКНЕ

Глава 19 ПУАРО СТАВИТ ПЬЕСУ

Глава 20 «К»

Глава 21 НА СЦЕНЕ «Л»

Глава 22 КОНЕЦ ИСТОРИИ

СМЕРТЬ ЛОРДА ЭДЖВЕРА

Глава 1 В ТЕАТРЕ

Глава 2 ЗА УЖИНОМ

Глава 3 ЧЕЛОВЕК С ЗОЛОТЫМ ЗУБОМ

Глава 4 БЕСЕДА С ЛОРДОМ ЭДЖВЕРОМ

Глава 5 УБИЙСТВО

Глава 6 ВДОВА

Глава 7 СЕКРЕТАРША

Глава 8 ВЕРСИИ

Глава 9 ВТОРАЯ СМЕРТЬ

Глава 10 ДЖЕННИ ДРАЙВЕР

Глава 11 ЭГОИСТКА

Глава 12 ДОЧЬ

Глава 13 ПЛЕМЯННИК

Глава 14 ПЯТЬ ВОПРОСОВ

Глава 15 СЭР МОНТЕГЮ КОРНЕР

Глава 16 ОБМЕН МНЕНИЯМИ

Глава 17 ДВОРЕЦКИЙ

Глава 18 СОПЕРНИК

Глава 19 СИЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ

Глава 20 ТАКСИСТ

Глава 21 РАССКАЗЫВАЕТ РОНАЛЬД

Глава 22 СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ЭРКЮЛЯ ПУАРО

Глава 23 ПИСЬМО

Глава 24 НОВОСТИ ИЗ ПАРИЖА

Глава 25 ОБЕД

Глава 26 ПАРИЖ?

Глава 27 КОЕ-ЧТО О ПЕНСНЕ

Глава 28 ПУАРО ЗАДАЕТ ВОПРОСЫ

Глава 29 ПУАРО РАССКАЗЫВАЕТ

Глава 30 КАК ЭТО БЫЛО

Глава 31 ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ