Лимонова Мила

Когда ведьма танцует

Когда ведьма танцует

Мила Лимонова

– Мама, а скоро будет пирог? – заканючил старший из двух сидящих за деревянным обеденным столом мальчишек, в нетерпении постукивая своей ложкой по столу. Третий малыш, едва научившийся ходить, цеплялся за ноги и юбку матери.

– Скоро, скоро, – мать, крепкая, полногрудая женщина по имени Дора, энергично раскатывала тесто, поднимая в воздух облачко муки. Белая пыль припорошила ей передник и рукава. Мазнув тыльной стороной ладони зачесавшийся нос, женщина принялась укладывать тесто на смазанный маслом противень и взяла миску с мелко нарезанными ломтиками яблок. Щедро усыпав тесто начинкой, она подвернула края и осторожно сунула пирог в духовку дровяной плиты.

– Дон, обожжешься! – она аккуратно отстранила малыша, потянувшего ручки к плите. – Сид, ты до сих пор не доел кашу! Давай-ка побыстрее, иначе никакого пирога не получишь.

– Я не люблю кукурузную, – надул губы Сид и нехотя повозил ложкой в тарелке.

– А я люблю, – старший, Стор, пододвинул к себе тарелку брата. – Можно, я за него съем?

– Вот еще новости! – нахмурилась мать. – Можешь положить себе добавки из котелка, но чуть-чуть, еще отец придет голодный. А ты, Сид, если не будешь есть, навсегда останешься маленьким.

Судя по выражению лица Сида, мальчик крепко засомневался в последнем утверждении, но все же сунул в рот ложку.

– Не корчи гримасы, – попыталась проявить строгость мать. – Вот придет отец, при нем-то ты капризничать не станешь!

Женщина усадила младшего возле корзины с нехитрыми игрушками, а сама принялась складывать грязную посуду в таз. Она поглядела на висевшие в доме массивные часы и слегка свела брови: отец семейства что-то задерживался.

***

Ханс, которого сейчас ожидала семья, срезал еще один гриб с маслянистой коричневой шляпкой и поднес к носу, наслаждаясь крепким лесным духом. Мужчина, проверив расставленные силки и не обнаружив в них дичи, наткнулся на грибную полянку и решил принести домой хотя бы грибов вместо мяса. Мешок наполнился почти доверху, а Ханс все брел и брел вглубь леса – от одного красавца на крепкой бело-серой ножке к другому.

Отведя в сторону упругую ветку, мужчина остолбенел, и та, распрямившись, больно хлестнула его по лицу.

– Боги, сохраните, – прошептал Ханс, уставившись на открывшийся вид.

Ханс знал этот лес как свои пять мозолистых, привыкших к ежедневному труду пальцев, и поэтому он и впал в замешательство, когда увидел знакомую поляну. Деревья стояли почерневшие, мрачно топорщились голые сучья, поникли кустарники, на земле лежал ковер из пожухших листьев. Ханс протянул руку и коснулся ближайшего кустика малины с черными сухими комочками ягод на голых, потемневших побегах. Ягоды дождем осыпались на землю, дробно стуча по палой листве.

– Черная трава, – прошептал Ханс, бледнея и осторожно приподнимая по очереди ноги. Подошвы босых ступней были облеплены чем-то вроде серого пепла. Ханс несколько раз со свистом втянул воздух, унимая клокочущее в груди чувство страха и отчаяния.

Черная трава появилась и здесь, в Четвертой долине. Надо уходить и отсюда.

***

Дора уложила мальчишек и вернулась в кухню, где поджидали мужа заботливо укутанный котелок с кашей и укрытая половина душистого яблочного пирога. Запретив себе нервничать, поскольку Ханс не мог заблудиться в лесу, да и опасных зверей там не видали, мать семейства машинально прошлась тряпкой по чистому столу, выполоскала ее и повесила сушиться. Затем села на стул и побарабанила пальцами по столешнице, задумчиво оглядывая кухню в поисках какого-нибудь беспорядка, к которому можно было приложить руки.

Своей кухней – да и домом в целом – Дора гордилась, и не без оснований. Всего год, как они въехали сюда, вернее, в полуразвалившуюся хибару. Ханс день за днем чинил и латал все, требующее приложения умелых мужских рук, а Дора создавала уют, насколько это возможно с тремя мальчишками в доме.

Дора с удовлетворением окинула взглядом сшитые ее руками занавески с плетеным кружевом, ярко-красные в белый горошек рукавички для горячего, вязаную салфетку-дорожку на подоконнике и лоскутный коврик на полу. Неутомимая хозяйка обожала рукоделие и все время придумывала, что бы еще сшить, сплести или украсить искусной вышивкой. Ханс, одобряя ее порывы, с каждой ярмарки старался привезти ей лент, отрезов ткани, затейливых пуговок или ярких тонких ниток для вышивания, сколько бы те не стоили.

Женщина вспомнила привезенный недавно мужем кусочек белого кружева – ах, какой замечательный чепчик можно из него сшить! Несмотря на любовь к своим мальчишкам, Дора мечтала о дочери, которую можно было наряжать в хорошенькие платьица. Возможно, стоит попробовать завести четвертого ребенка, место здесь тихое, спокойное, черной травы не замечено…

– Нет, это никуда не годится, – очнулась Дора, переводя взгляд на сумерки за окном. – Не случилось бы чего…

Она зажгла масляный фонарь и порывисто вышла из дома. Затворив калитку, решительно было направилась к лесу, но была остановлена звуком шагов.

– Ханс! Ну где ж ты пропадал так долго? – выдохнула с облегчением жена, бросаясь к супругу, но тот неожиданно резко шарахнулся от ее объятий. – Что случилось?

– Надо уходить, милая, – ответил муж, стараясь выглядеть бодро.

– Как… уходить? Куда? – помертвела лицом Дора. – Неужто… – она не смогла выговорить страшную догадку.

– Да. Черная трава в нашем лесу, – кивнул Ханс. – Собирай детей, а я предупрежу остальных. Уходите к Шестой долине, не ждите меня, я вас сам найду.

– Ханс! Нет уж, я подожду тебя, и двинемся вместе, – запротестовала жена, но муж был непреклонен:

– Не спорь, делай, как я говорю!

Удивленная и обиженная его резким окриком, Дора захлопала глазами, в которых наливались непрошенные слезы:

– Ты что-то темнишь, Ханс! Почему мы должны уходить без тебя? Скажи мне правду!

– Дора, я обещаю, что нагоню вас в Шестой долине, – стиснув зубы, резко настоял на своем муж. – Поверь мне, и давай поторапливайся!

С этими словами Ханс отвернулся и быстро зашагал по направлению к соседнему дому. Дора беспомощно захлюпала носом, взволнованная странным поведением мужа: он всегда обнимал ее и целовал, даже отправляясь в лес или на реку, а тут собирается расставаться и на прощание уклонился от собственной жены, как от чужого человека!

Слезы все-таки потекли по ее раскрасневшимся щекам, но женщина поспешила в дом, собрать все самое необходимое и поднимать детей. С болью в сердце оставила она, уже не в первый раз, свою посуду, вещи, запасы тканей, иголок и ниток, бросила цыплят, которых недавно завели. За спиной ее болтался мешок с немудрящим скарбом и небольшим запасом провизии. Такова, видно, их участь, – не знать никогда покоя и вечно бежать, как от чумы, от черной травы, заполонившей земли Семидолья.

– Проклятая трава, – шептала Дора, таща на себе ревущего младшенького, пока старшие дети испуганно, но без капризов и проволочек одевались и брали с собой дорожные сумки. О том, как опасна черная трава, знали даже самые несмышленыши.

По всей деревне уже поднялся переполох, ревела брошенная скотина, хныкали младенцы, тоненько подвывали бабы. Все жители, от старого до малого, подтягивались к северной окраине деревни, чтобы пуститься в путь к Шестой долине, еще не охваченной этим проклятьем, этим бичом их страны – черной травой, несущей смерть и запустение.

Дора с детьми влилась в бурлящую толпу и принялась высматривать Ханса, надеясь втайне, что он все-таки здесь, что передумал, ну или передумает, поговорив с ней, или хотя бы обнимет и обнадежит. Но мужа не было видно, и Дора, то и дело перехватывая поудобнее ревущего сына, металась от одной соседки к другой, спрашивая:

– Вы не видели Ханса? Куда он пошел?

Но никто не мог дать ей внятного ответа. Когда большая часть жителей деревни уже растянулись вереницей по дороге, Дора все медлила, тянула время, всматривалась, ожидая увидеть знакомый силуэт. Оставшись в числе последних, женщина тяжело вздохнула и скомандовала детям:

– Пойдем. Папа скоро нас догонит.

Опустевшая деревня осталась позади, когда Дора обернулась и что было духу отчаянно закричала:

– Ханс! Ханс! Ханс!

– Па-а-апа! – завопили хором Стор и Сид.

Молчание было им ответом. Закусив губу от душевной боли, Дора одернула сыновей и поплелась за остальными, молясь богам, чтобы Ханс все-таки нагнал их, как обещал.

***

Дешевый кабак на границе Четвертой и Шестой долин огласился нестройным хором развеселой мужской компании, праздновавшей здесь едва ли не с трех часов пополудни.

– Хозяин, а подай еще кувшин красненького! – раздался хрипловатый пьяный голос, когда непристойный куплет закончился. – Угощаем всех! Подходите! Каждому налью за мою удачу и здравие!

Любители выпить на дармовщинку оживились, и одобрительно загудев, потянулись к шумному столику. Воздержались только пара почтенных матрон, неодобрительно покачавших седеющими головами, да ссутулившийся светловолосый мужчина за столиком у окна, в широком плаще и с дорожным посохом. Был он явно не из местных обывателей, и никогда не захаживал сюда ранее: просто устав с дороги, заглянул сюда, попросил себе простой обед из тушеных овощей в сметане, запил его водой, и с тех пор сидел себе молча, задумчиво глядя в окно. Шумная компания, казалось, нисколько его не беспокоила и не нарушала его раздумий. Звали его Эмрой, но сам он обычно представлялся всем короче и проще – Эм.

Именинник, радостно щерясь широким усатым ртом, плеснул еще вина в кружку и остановился взглядом на незнакомце.

– Подходи, чужеземец, не стесняйсь! – гаркнул он, салютуя кружкой. – И тебе нальем! А ты нам расскажешь, где бывал да чего повидал!

Эм вежливо покачал головой и приложил руку к груди в благодарственном жесте, но приглашающий расценил отказ как несусветную грубость – как же, от чистого сердца предлагают, а тот еще кочевряжится! Именинник покинул свой стол и качающейся походкой подошел к «нахалу». Грузно плюхнувшись на свободный стул рядом, он толкнул незнакомца в плечо, явно намереваясь затеять свару.

Разгадав без труда это намерение, странник встал. Он оказался несколько выше и плечистей, чем казалось. Исчезла скрадывающая комплекцию сутулость, перед забиякой стоял рослый мужчина, чьи руки явно не чуждались тяжелой работы и могли при желании их обладателя хорошенько остудить пыл любого обидчика. Да еще и посох, прислоненный к стулу, мог бы послужить грозным оружием. Эм не торопился ударить, лишь смотрел на незваного собеседника решительно и серьезно.

– Ты чего, извини, я это… – миролюбиво поднял руки задира. – Если надумаешь – подсаживайся к нам!

И уплелся нетвердой походкой к своим притихшим приятелям.

Потревоженный странник снова сел и погрузился было снова в раздумья, однако его привлек голос трактирщика, который, стоя в дверях, с кем-то ругался – не очень громко, как будто опасаясь, что услышат посетители. Мужчина прислушался и пригляделся. В дверях маячила фигура женщины с ребенком на руках. Похоже, это были очередные беженцы, снявшиеся с места из-за черной травы.

– Убирайтесь прочь! – рявкнул хозяин громче, чем собирался. – Или мне спустить на вас собак?

– Но прошу вас, умоляю, вынесите хотя бы объедков, дети голодны… – умоляющим тоном просила мать.

– Убирайтесь! Не хватало тут еще от черной травы помереть из-за вас!

– Постойте, – вмешался Эм.

– Господин хороший, не ваше это дело… – начал было трактирщик, но тот остановил его жестом и представился:

– Меня зовут Эм, и я лекарь. Вынесите детям и этой женщине по миске супу и куску хлеба, я оплачу. Двойную цену.

– Ладно, – буркнул недовольно хозяин.

Эмрой улыбнулся испуганной, недоумевающей женщине. Ноги ее были пыльны и сбиты в кровь, осунувшиеся хнычущие ребятишки – один на руках и двое постарше, – выглядели усталыми.

– Я осмотрю детей, – сказал он Доре. – Пока вам несут ужин.

– Батюшка-лекарь… – робко начала женщина. – У нас нет денег, чтобы заплатить вам…

Лекарь сердито махнул рукой – пустяки, мол, – отвел в сторону одного малыша за другим и не нашел ничего серьезнее мозолей, ссадин и царапин. Все трое были здоровы, и их мать тоже.

– Откуда вы бежите? – полюбопытствовал он, обрабатывая мазью гудящие от усталости ноги Доры. Сквозь бледность ее щек пробивался смущенный румянец – было мучительно стыдно, что этот добрый лекарь касается ее опухших конечностей, да еще и платит из собственного кармана.

Дора назвала одну из деревень Четвертой долины.

– Давно?

– Три дня как снялись, – поведала она. – Все бросили, боялись заразу с собой притащить. Спасибо вам, батюшка-лекарь, если б не вы…

Женщина, убедившись, что дети жадно набросились на еду, взяла свою тарелку.

– А ваш муж? – спросил Эм.

Дора неожиданно скривилась. Крупная слеза покатилась по ее щеке и капнула прямо в суп.

– Ханс… обещал нас нагнать, но я боюсь, что… что… – вполголоса пробормотала она, косясь на детей – не слышат ли. Но нет, уплетающие за обе щеки горячее варево мальчишки не обращали внимания на разговоры взрослых.

– Я думаю, волноваться пока рано, – заверил он женщину. – Я как раз иду в ту сторону, и уж наверняка мы встретимся на пути.

– Как же, батюшка-лекарь, – всполошилась женщина, – там ведь черная трава, – последние слова были произнесены с опаской и шепотом, чтобы никто из случайных прохожих не услышал.

– Мое дело врачевать страждущих, – пожал плечами Эм. – Где же мне быть, как не в местах, зараженных черной травой.

Дора округлила глаза:

– Но ведь… не обессудьте уж, батюшка-лекарь, но от этой проклятой травы и лекарства-то нету!

– Может, и есть, – немного устало улыбнулся лекарь. – Не теряйте надежду…

***

Эм замедлил шаг и остановился, глядя на покинутую деревню. Над крышами вилось воронье, с дворов тянуло падалью. На бревенчатых стенах домов виднелся серый косматый мох, кое-где выглядывали сизые осклизлые шляпки поганых грибов.

Ни один мускул не дрогнул на лице Эма, но каждый раз при виде такого запустения у него щемило сердце. Пора бы привыкнуть – он видел десятки мест, пораженных черной травой, но до сих пор так и не зачерствел душой. Быть может, сегодня было даже больнее чем обычно – виной тому была та изможденная женщина с тремя мальчишками, что напомнило лекарю его собственное бегство из зараженного дома. Он тоже был таким же беженцем, тянул за собой младшего братишку, пока они не свалились от усталости прямо на землю. Никто не давал приюта тем, кто бежал от черной травы – все боялись неведомой заразы.

Эм бесстрашно прошел через всю деревню по направлению к погибшему лесу. Под голыми черными сучьями нагло прорастали черные сухие на вид травинки. Мужчина опустился на колено, не опасаясь запачкаться, и сжал в руке траву, словно безобидную былинку. Разжав свои длинные пальцы, Эмрой пристально посмотрел на пригоршню серого пепла, поворошил его и стряхнул. Руку лекарь просто вытер об штанину, уже запачканную серым. М-да, кажется, он опоздал. Следов не найдешь…

Эм не стал углубляться в лес, а напротив, вернулся к деревне. Подойдя к крайнему дому, стены которого начали порастать косматым серым мхом, он услышал внутри какое-то шевеление и решительно вошел внутрь: вдруг кому-то требуется помощь?

Эм увернулся от свистнувшей в воздухе кочерги. Перед ним на коленях стоял диковатого вида мужчина с осунувшимся лицом и всклокоченными волосами. Льняной его рубахе, заботливо украшенной вышивкой, не помешала бы стирка, а кое-как перевязанные ступни кровоточили, оставляя темные пятна на досках пола.

– Не подходи… – прохрипел он. – Нечисть! Сгинь!

– Я обычный человек, успокойтесь, – твердо и уверенно произнес Эм. – И больше того, я лекарь и могу вас осмотреть.

Житель дома недоверчиво вытаращился на него полубезумными глазами, и несколько минут прошло в полном молчании. Наконец раненый раскрыл рот и уже более спокойным голосом произнес.

– Ты не ведьма.

– Естественно, – Эм слегка изогнул уголки губ в усмешке. – Я немного не того пола.

– Ты не ведьма, – повторил задумчиво мужчина и тут же отшатнулся, – не прикасайся ко мне, прохожий! Я отравлен черной травой и жду своего конца…

– Я лекарь, – повторил Эм. – Давайте я все же посмотрю.

Эм усадил обреченного поудобнее, осторожно размотал пропитанные кровью тряпицы. Да, мужчина действительно прошелся по черной траве. Эм вынул из своего короба ингредиенты для мази и, разложив все необходимое на дощатом столе, принялся готовить лекарство. Мужчина сидел, привалившись к стенке и закрыв глаза, губы его что-то беззвучно шептали. Чтобы отвлечь несчастного от дурных мыслей, Эм заговорил с ним. Выяснилось, что раненого зовут Хансом, и поселился он здесь не так давно, в очередной раз убежав от черной травы. Когда Ханс упомянул о своей семье, на глазах его выступили слезы.

– А, я видел вашу жену с детишками, – бодро произнес Эм. – Они уже, должно быть, в Шестой долине.

– Слава богам, – Ханс возвел взгляд в потолок. – Они живы! Живы!

– Живы-здоровы, я сам осмотрел их, – поддержал жизнеутверждающую беседу Эм. – И как только вы сможете ходить, направитесь к ним.

Лицо Ханса тут же потускнело.

– Спасибо на добром слове, батюшка-лекарь, но я знаю – нам не свидеться больше. Каждый, кто коснулся черной травы, обречен.

– Это мы еще посмотрим, – усмехнулся Эм. – Готов дать на отсечение правую руку, что через три дня вы бегом побежите по дороге, ведущей к Шестой долине.

От уверенных слов лекаря губы Ханса тронула слабая улыбка зарождающейся надежды, и он безропотно позволил обработать свои ступни мазью, которая оказалась безжалостно щипучей и с противным запахом.

– Ну вот и все, полежите пока на лавке, и с нее не вставайте – по крайней мере, часа два-три. Если захотите есть или по нужде, я вам все принесу, – Эм критически оглядел свою работу, собрал все со стола и принялся растапливать дровяную плиту. Вскоре в котелке варилась простецкая каша на воде из запасов крупы, найденных в одном из шкафчиков.

Пока еда пыхтела на плите, Эм вынул из короба небольшой пергамент. Это была карта местности. Некоторые части долин были заштрихованы черным почти полностью, некоторые – нет. Мужчина с задумчивым видом водил пальцем по бумаге. Еще одна деревня обзавелась жирной черной точкой.

– Куда же она пойдет? – пробормотал он вполголоса.

– Ведьма? – раздался с лавки голос Ханса.

Эм очнулся. Увидев в этой лачуге несчастного, лекарь не обратил внимания на его бессвязные слова, похожие на бред, а сейчас вспомнил.

– Вы говорили про ведьму, Ханс. Какая ведьма?

– Возможно, вы мне не поверите, батюшка-лекарь…

– Рассказывайте, и ничего не упускайте! – требовательно произнес Эм.

***

Рон не зря считался самым завидным женихом в своей деревне. Лучший добытчик – заядлый охотник и удачливый рыбак, он еще и был по-мужски хорош собой: коренастый, с мускулистыми руками, волосами цвета воронова крыла и темными зоркими глазами, от которых не ускользало ни одно движение добычи в лесу. Однако еще никто из деревенских красоток не смогли завлечь в свои сети этот лакомый кусочек – мужчина оставался холостяком несмотря на все ухищрения многочисленных желающих стать его невестой.

В этот солнечный день Рон, уже нагруженный битой птицей, шел проверить сети. Выйдя на берег реки, мужчина остановился, ослепленный вовсе не сверкающими бликами на воде. На краю обрыва танцевала незнакомка. Светлые тяжелые косы, перевитые цветами, покачивались в такт грациозным движениям, подол простого белого платья до колен раскрывался «солнцем», обнажая крепкие, пышные бедра.

Рон хотел было окликнуть отчаянную незнакомку, которая для своих плясок выбрала довольно ненадежное место, но так и стоял, завороженный невиданной чувственностью танца. Словно в ответ на его опасения, девушка наступила босой ножкой слишком близко к краю обрыва и с пронзительным криком рухнула в воду.

Рон, сбросив с себя лишний груз, ринулся в еще прохладную воду и поплыл к тому месту, где виднелась голова девушки. Кажется, силы покинули ее, и ее тело сносило течением. Уверенными гребками Рон настиг девушку и потянул спасенную в сторону берега.

Когда он, наконец, вынес пострадавшую из воды, она была без сознания. Глаза ее были закрыты, но грудь слегка вздымалась под облепившим ее платьем, из белого ставшим соблазнительно прозрачным.

Пока Рон растерянно вспоминал, что полагается делать в таких случаях, пушистые ресницы незнакомки дрогнули, глубокие, словно озера, синие глаза открылись.

– Мой спаситель… – прошептала она томно и простерла к мужчине влажные прохладные руки. Это был даже не намек, а явный призыв, не последовать которому мог бы разве святой или искренне влюбленный в другую. Рон таковым не был. Он рванулся к незнакомке, вздернул ей рукой подбородок и жадно поцеловал зовущие, податливые губы. Девушка застонала, откинула голову с тяжелыми, растрепавшимися золотыми волосами, подставив своему спасителю нежную загорелую шею.

Мужчина торопливо покрыл поцелуями пахнущую речной водой и солнцем кожу, стянул лямку мокрого платья и требовательно впился губами в покатое плечо. Руки его уже блуждали то под подолом платья, то по спине незнакомки, ища пуговки и застежки. Девушка выгибалась навстречу его телу, страстно постанывала, позволяя этому, едва знакомому мужчине трогать ее где угодно и как угодно. Казалось, она едва сдерживалась, чтобы не кончить от грубоватых настойчивых пальцев распалившегося охотника, но при этом ее руки легонько упирались в мускулистую грудь любовника, словно изображая сопротивление. Эта неубедительная игра в приличную девушку в сочетании с откровенным желанием, написанным не только на лице, но и пожалуй, на всем теле спасенной, окончательно свела мужчину с ума.

Рон нетерпеливо рванул неподатливую пуговицу, выдрав ее «с мясом», и, окончательно потеряв терпение, дернул застежку собственных штанов, задрал облепивший стройные бедра подол, отодвинул тонкую ткань трусиков и со стоном погрузился в горячую глубину соблазнительного женского тела. Девушка закрутила бедрами, добавляя остроты ощущений. Ее руки упирались в грудь возбужденного самца, не больно, но вполне чувствительно царапая кожу ногтями. Едва дотерпев, пока девушка не застонала от наслаждения, закатив глаза, мужчина сделал последний рывок и практически рухнул на ту, которой, кажется, не было равных в любовных играх…

– Ты… моя, – шумно дыша, полупрошептал-полупрохрипел охотник, все еще не очнувшись от чар незнакомки.

– А ты – мой, – довольно улыбнулась девушка, чувственно проведя рукой по крепкой мужской спине в бисеринках пота и крепко обняв партнера.

После ее слов парочка неожиданно исчезла, словно растворилась в воздухе. Только примятая трава и брошенные на берегу лук со стрелами да тушки битой птицы могли бы рассказать о том, что произошло здесь недавно.

***

– Я видел ее, батюшка-лекарь, – взволнованным голосом начал свой рассказ Ханс. – Там, где поляна с черной травой, в нашем лесу. Девушка потрясающей красоты. Черные как смоль волосы, они, словно змеи, извивались в воздухе и обвивали ее тело. Она танцевала, и я никогда не видел такого танца. Не так, как пляшут девки на деревенских праздниках, а как-то по-особенному, так, что глаз отвести невозможно. Правда, – добавил рассказчик, – я и видел-то ее совсем недолго, мелькнула и исчезла.

– Почему вы подумали, что она ведьма, Ханс? – уточнил напряженно слушавший доселе Эм.

– Ну, а кем еще ей быть, батюшка-лекарь? Вы сами видели мои ноги, – Ханс, словно в доказательство, пошевелил перебинтованной ступней. – А эта, уж не знаю, ведьма она или нет, я человек простой, неученый, однако она плясала босиком, словно находилась на обычной зеленой лужайке. А под ее ногами росла проклятая трава…

Эм вздрогнул и бросился к плите – ловить убегающую кашу.

– Впрочем, может, мне это от травы этой дурной почудилось, – Ханс развел руками. – А вы что скажете? Вы лекарь, вам видней должно быть.

Эм промолчал, а собеседник не стал настаивать.

Управившись с готовкой ужина, лекарь накормил кашей – пусть и немного пригорелой – хозяина дома, поел сам, запил ужин простой водой из колодца, поставил отмокать от прилипших остатков котелок. Все это время Эм был благодарен Хансу за молчание, поскольку тот деликатно не мешал думать. А поразмыслить было над чем.

Конечно, проще всего было посчитать видение Ханса бредом, поскольку очень многие зараженные черной травой начинали грезить наяву, но в этом случае Эм поверил Хансу целиком и полностью.

Потому что он когда-то сам видел то же самое.

Странная девушка, красоте которой мог позавидовать кто угодно, с роскошной гривой смоляно-черных волос, отдающаяся самозабвенному танцу. Ее темно-синее с черным платье с рваным подолом облепляет стройные бедра, босые узкие ступни едва касаются стеблей травы, словно пляшущая ничего не весит, и не столько танцует, сколько летает над землей. Эм видел это своими глазами в тот вечер, когда ему с матерью и братом пришлось покинуть родной дом, спасаясь от черной травы. Именно тогда мальчик впервые коснулся черной травы и был готов умереть, однако прошел день, другой, но опасная трава не погубила его – Эм остался таким же здоровым, как и был. Чтобы изобрести какое-нибудь лекарство от смертельной напасти, юный Эм решил пойти в ученики к лекарю…

Выучившись и возмужав, Эм принялся бродить по долинам, бесстрашно заходя в покинутые поселки и городки. На полях, поросших проклятой травой, он искал танцовщицу, но лишь изредка натыкался на след босой женской ножки. Даже когда Эм обнаружил цепочку следов, она обрывалась внезапно, словно девушка растаяла в воздухе.

В этой деревне ему, можно сказать, повезло. До сих пор Эму не приходилось встречать живого свидетеля странных танцев. Это давало надежду на то, что нить к причине появления страшной травы нащупана…

На третий день Ханс не поверил своим глазам и осязанию: раны на ступнях благополучно зажили, а сам несостоявшийся обреченный чувствовал себя бодро. Он сам натаскал дров и воды из колодца, правда, обувшись в старенькие башмаки. Эм напряженно думал, защищен ли теперь организм Ханса от отравления черной травой, но проверять было как-то бесчеловечно.

– Мне нужно взглянуть на то место, где ты видел ведьму, – спросил Эм, и Ханс с готовностью подробно описал, куда следует пойти. Выйдя из дома, Эм заметил, что Ханс нерешительно потопал за ним, неловко ступая непривычными к неудобной, тесноватой обуви ногам.

– Ты не боишься так рисковать, Ханс? – сурово сдвинул брови Эм. – Ты бы мог уже отправиться разыскивать свою семью.

– А, батюшка-лекарь, я же только благодаря вашей чудесной мази уцелел! Значит, раз не помер, то уж и сейчас выживу, а не выживу – так все равно я себя уже похоронить разок успел. А только совесть мне не позволяет вас в одиночку отпустить. Вы своей мазью, глядишь, еще не одного страдальца вылечите, – путано объяснил Ханс.

– Ладно, пойдем взглянем вместе, – согласился Эм. – Только поосторожнее, Ханс, ладно?

– Нешто я не понимаю? Буду.

Вдвоем они подошли к нужному месту, и Ханс, повертев головой, решительно остановился:

– Вот прямо тут это было. Я стоял, смотрел вот туда, где пенек и кусты малины почерневшей. Потом назад было поворотил, а тут она… плясунья.

Эм впился взглядом в землю, пытаясь разглядеть хоть что-то похожее на след. Ханс с тревогой наблюдал, как его спаситель бесстрашно мнет в кулаке черную траву, словно безвредную солому.

– Нет, ничего. Можно уходить, – вздохнул Эм и поднялся на ноги. Но покидая поляну, Эм услышал мелодичный голос, звучавший, казалось, прямо в его голове:

«Найди меня, неведомый супруг,

Не мил мне свет и безотрадны ночи,

Ты успокой мой частый сердца стук,

Я для тебя станцую, что захочешь…»

Что за чертовщина? Эм резко крутанулся на месте:

– Ты слышал что-нибудь, Ханс?

– Нет, батюшка-лекарь. Разве ветер шумит…

Эм подумал, что ему померещилось, но тут же странный голос в голове продолжил:

«Услышь меня, неведомый супруг,

Я знаю, бродишь ты по белу свету,

Мечтаю пасть в объятья твоих рук…

Найди меня по пепельному следу…»

След! Эм встрепенулся. Когда лекарь первый раз увидел смазанный след босой женской ножки на поляне, поросшей черной травой, то решил, что он принадлежит какой-нибудь бедняжке, прошедшей по отравленной земле. Правда, его еще тогда смутило, что след был единственным, словно из ниоткуда возникшим, но теперь свидетельство Ханса о таинственной бесплотной плясунье, странный и страстный женский голос, звучащий внутри головы Эмроя, соединились в единое целое. Надо искать след, и он приведет к разгадке.

***

Расставшись с долго благодарившим его Хансом, Эм направился вглубь Четвертой долины. Если его расчеты верны, то след ведьмы найдется здесь. Молодой лекарь старался расспрашивать местных и прохожих о черной траве, стараясь не пробуждать в них паники. За себя он не боялся – ведь для губительного воздействия на здоровье черной травы Эм был неуязвим.

Будучи еще мальчишкой, Эм из какого-то непонятного любопытства, побуждающего некоторых людей постоять на краю пропасти или пройтись по тонкому льду, прикоснулся к самому кончику черной травинки. И хотя он вытер тряпкой оставшийся на коже пепельный след, палец «обзавелся» кровоточащей язвой.

Чувствуя себя обреченным и кляня за глупость, мальчик все же не желал сдаваться смерти без боя. Он ежедневно протирал больное место отваром из лекарственных трав, и с удивлением обнаружил, что вскоре ранка затянулась, как будто ничего и не случалось.

Еще более ошеломляющим открытием стало то, что повторное прикосновение к черной траве уже не вызывало у экспериментатора никаких ран и язв. Это черная-то трава, разъедающая самую добротную, толстенную кожу сапог, не причиняла больше никакого вреда.

Эм немедленно принялся проситься в ученики к местному лекарю, тому единственному, который не брезговал осматривать даже пораженных черной травой. Постоянно совершенствуя состав целебных трав, юноша смог спасти от гибели несколько обреченных.

Но до полноценного лекарства его мази было далеко. Она помогала не всем, и от чего это зависело, Эм пока не понял: то ли имело значение количество попавшей в организм заразы, то ли время, пройденное с момента губительного прикосновения, то ли что-то совсем другое. И получали ли вылечившиеся такую же нечувствительность к компонентам травы, как и сам молодой лекарь, Эм не смог выяснить. Не позволяла ему совесть подвергать опасности никого, кроме себя.

Эм никогда не наживался на чужом горе. На жизнь ему хватало, хотя Эмрой мог бы стать богачом, продавая свою мазь, поскольку люди в панике готовы были отдать последнее за веру в чудесное исцеление, чем откровенно пользовались нечистые на руку люди. Молодой лекарь попробовал предложить свое лекарство аптекарю, но быстро обнаружил, что пройдошистый торговец безбожно завысил цену, когда товар стал пользоваться спросом, а когда рассерженный Эм отказался поставлять мазь на таких условиях, просто стал выдавать за настоящее лекарство сомнительную подделку собственного изготовления. Из-за таких попыток обмануть людей доверие к лекарству было утрачено…

Эмрой присел возле очередной поляны, поросшей черной травой. Свежая черная поросль еще не успела рассыпаться темно-серым пеплом, а значит, Эм наконец-то успел. След… след…

Он пялился в землю, методично двигаясь по спирали, словно человек, обронивший последний золотой, как вдруг заметил на глинистой почве отпечаток женской ножки. Сердце молодого лекаря затрепетало. Опустившись на колено, Эм осторожно обвел пальцем очертания ступни, размышляя, как же ему найти обладательницу этой самой ножки. Что теперь делать с этим одиноким следом?

Но долго раздумывать ему не пришлось.

– Ты нашел меня, – раздался страстный шепот, из ниоткуда и одновременно отовсюду. – Теперь ты мой…

– Что за… – попытался было возразить ошарашенный мужчина, но перед его глазами заклубились фиолетовые вихри, и свет померк.

***

Очнувшись, Эм обнаружил себя абсолютно голым на широкой кровати, застеленной шелковым бельем. Комнату – небольшую, со вкусом отделанную в лилово-черных тонах, он видел впервые. В долинах такие комнаты можно было найти в домах богачей, где Эм бывал редко, предпочитая помогать нуждающимся.

Каким образом он здесь очутился, мужчина не помнил. Последнее воспоминание свидетельствовало, что лекарь путешествовал по Четвертой долине в поисках загадочной ведьмы, всегда появлявшейся там, где росла черная трава.

Эм обнаружил за ширмой вешалку с одеждой и стопку свежего белья, но своего костюма там не нашел. Однако расхаживать голым не хотелось, и мужчина натянул первые попавшиеся под руку трусы, а затем принялся рыться в одежде, выбирая что-нибудь попроще и поудобнее.

Одевшись, он решительно толкнул дверь и очутился в купальне. Затем Эм обнаружил еще две двери, ведущие в гостиную и столовую. Все четыре помещения были пусты, но уютно обставлены и чисты. В столовой на столе дымились различные кушанья, словно расставленные только что чьей-то заботливой рукой. Эм несколько раз громко позвал, ожидая, что кто-то войдет – хозяин дома или хозяйка, или хотя бы кухарка или повар, но ответом была тишина.

Тогда Эм все же решился сесть и позавтракать. Еда была свежей, вкусной и непривычной: большинство блюд были неизвестны Эму, привыкшему к незатейливой деревенской пище – похлебкам, кашам и запеченному мясу и рыбе. Здесь же были салаты из незнакомых овощей, восхитительная мясная запеканка с неизвестными пряностями, пирожки с неопознанными, но приятно-кисленькими ягодами и душистый травяной чай с бодрящим ароматом.

Поев и не найдя, куда убрать посуду, Эм обнаружил дверь, ведущую наружу. Лекарь оказался в самом расчудесном садике, которые бывают разве что у сказочных фей. Дорожки из мягчайшего мха, звонкий чистый ручеек, деревья, усыпанные цветами, ненавязчивый щебет птиц. У одного дерева ветви сплелись, словно уютный гамак, за пышными кустами спряталась уютная беседка, увитая плющом с нежно-лавандовыми полупрозрачными ягодами, напоминающими виноград. Все здесь располагало к отдыху, но опять же – хозяев этого великолепия нигде не оказалось. Более того, исходив весь садик, Эм несколько оторопел. Ограды там не было, садик словно существовал в нигде, за его пределами клубилась туманная дымка, ледяная и неприятно сырая на ощупь.

Поскольку уходить было некуда, Эм решил дождаться обитателей этого странного места. В конце концов, здесь точно кто-то живет, и любопытство просто зудело от сменяющих друг друга догадок.

Пока Эм исследовал сад, пришел час обеда, и на траве у ручья обнаружилась вышитая скатерть с угощениями, и снова – никаких следов того, кто приготовил и принес сюда все это великолепие… Насладившись едой, гость неведомых хозяев развалился на траве и долго смотрел в небо сквозь яркую листву деревьев. Как же он устал, оказывается. Все эти странствия, долгая бесплодная погоня за разгадкой тайны черной травы, череда отчаявшихся больных и умирающих, их плачущие родные, бессонные ночи в попытках создать новое лекарство, – утомили Эма сильнее, чем он думал.

Вернувшись в дом, Эм не мог не заметить, что посуда от завтрака унесена, стол прибран, и на нем благоухает ваза со свежесрезанными цветами. Эм внимательно осмотрел их стебли, листья и чашечки, но так и не опознал, несмотря на множество известных ему растений.

В гостиной обнаружился шкаф с книгами, написанными на языке Семидолья, и гость с удовольствием листал украшенные подробными гравюрами фолианты, запоминая свойства увиденных им сегодня в саду растений.

Время пролетело незаметно, и от книги Эма отвлекла тихая журчащая музыка, раздававшаяся ниоткуда. Волшебные переливы невидимой флейты и, кажется, арфы настраивали на романтический лад. Мужчину вдруг охватило непонятное томление: ощущение собственного одиночества стало нестерпимо острым. Ах, как хотелось разделить этот, появившийся словно по волшебству ужин с кем-то… с женщиной. С возлюбленной.

В качестве напитка на столе стоял небольшой хрустальный графинчик с вином, приятно сладковатым и восхитительно ароматным. На дне изящного, наполненного до краев бокала лежала лавандовая виноградинка. Эм не заметил, как выпил все до капли – настолько приятным был вкус необычного напитка.

А флейта все пела, навевая романтические грезы о неведомой женщине, с которой Эм свяжет свою судьбу… Да, сначала покончит с черной травой, да… Нет, они справятся вместе. Эта женщина будет его верной спутницей и помощницей, они рука об руку будут идти по дорогам Семидолья, а потом, когда проклятая напасть будет изничтожена, заживут в каком-нибудь прекрасном уединенном месте, похожем на это.

Голова кружилась и приятно клонило в сон. Эм встал из-за стола, поблагодарил вслух гостеприимных хозяев и отправился в свою спальню, где заснул, едва опустив голову на подушку.

***

Он проснулся от того, что к нему страстно прильнуло горячее женское тело. Нежные ладошки откровенно и настойчиво забирались под рубаху, стройные ножки стремились переплестись с его собственными.

– Кто ты? – голос прозвучал отрывисто и хрипло.

Ответом был тихий мелодичный смешок, а прикосновения стали настойчивее. Кожу поджарого живота легонько царапнули ноготки, спускаясь ниже, ниже, совсем неприлично низко. Пальцы сомкнулись кольцом вокруг напрягшейся плоти и принялись скользить вверх-вниз, вызвав у мужчины стон. Руки мужчины потянулись к таинственной незнакомке, еще не вполне уверенно изучая ее тело.

Эм в свои годы не был чересчур искушенным в постельных утехах. Увлеченный одной страстной целью – найти причину страшной напасти, опустошавшей земли Семидолья, мужчина совершенствовался в искусстве врачевания и неустанно продолжал поиски первоисточника черной травы. Это стремление словно застилало ему глаза, мешая любоваться женской красотой и тем более заводить серьезные отношения, а пара-тройка случайных связей не принесла глубокого удовлетворения. Слишком уж поверхностно это было, слишком примитивно – близость без близости, секс без серьезного чувства. О семье Эм даже не задумывался: какая семья, если ежедневно рискуешь потерять ее от ядовитой травы, если родной дом с большой вероятностью придется бросить и откочевать в пока еще безопасное место.

Но тело послушно откликалось на ласки скрытой во мраке женщины, чьи руки и губы обещали жаркую, незабываемую ночь.

– Кто ты? – еще раз, больше для очистки совести, спросил мужчина, и не получив ответа, нашел в темноте влажные, зовущие к поцелуям губы.

От волос незнакомки веяло сладостью медовых трав и терпкостью экзотических цветов. Ее кожа была горяча, грудь – упруга, а зубы ласково покусывали его губу. Но главное – от восхитительной любовницы шло такое неприкрытое желание, почти осязаемое, такое, что его невозможно было не разделить. Возбужденный мужчина принялся ласкать невидимое во мраке, но несомненно, прекрасное тело, и томные вздохи служили ему подсказками, где и как стоит еще погладить или поцеловать.

Любовница тоже не теряла времени даром. Рука ее продолжала скользить по мужской плоти, то слегка сжимая, то приотпуская «добычу». Пальцы другой руки зарылись в волосы мужчины, перебирая пряди и легонько царапая затылок. Не в силах больше продолжать такую сладкую пытку, Эм подмял соблазнительницу под себя и со стоном проник внутрь. Ее тело выгнулось ему навстречу, чувственно задвигались, словно в танце, бедра, и страстные ощущения бурным, нарастающим потоком унесли способность мыслить.

***

Эм проснулся ближе к полудню, чего с ним отродясь не бывало. Во всем теле ощущалась какая-то истома, приятная тяжесть и вместе с ней – невероятная легкость. Следы страстного соития на смятых простынях подтверждали, что потрясающая незнакомка ему не приснилась.

Эм потянулся, встал и прошел в купальню, и снова, как вчера, обнаружил, что за время, потраченное на мытье, кто-то успел бесшумно переменить простыни и убрать постель.

За завтраком, который, наверное, следовало бы считать ранним обедом, Эмрою пришла в голову мысль подглядеть, кто и каким образом заботится о его комфорте. Однако тщетно он подглядывал в замочную скважину – на столе так и стояла грязная посуда, но именно в те несколько мгновений, что наблюдатель отвлекся, волшебство свершилось: стол снова стал пустым и вытертым.

Потерпев неудачу, Эм махнул рукой на тайну этого странного места. Под волшебную музыку, льющуюся неизвестно откуда, хотелось не ломать голову над загадками, а просто наслаждаться: лежать на траве, подставив лицо солнцу, срывать и лакомиться лавандовым виноградом, листать золотообрезные фолианты с рисунками, выполненными искусной рукой с помощью самой тонкой кисти и ярких красок.

«Слишком много я работал,» – попытался оправдать свое ленивое бездействие Эм.

Следующим вечером мужчина нетерпеливо погасил свет и принялся ожидать таинственную незнакомку. У него созрел план – как только она скользнет под одеяло, включить лампу и увидеть, кто же это подарил ему целую ночь блаженства. В томительном ожидании прошел час, другой, воображение рисовало такие откровенные сцены, пожалуй, способные искусить и святого отшельника.

Однако очаровательная любовница не шла, словно дожидаясь, когда мужчина погрузится в сон. И вновь его разбудили жаркие прикосновения и поглаживания, и про свет было благополучно забыто…

– Скажи мне свое имя, – шепнул мужчина в ушко ночной гостьи, заодно нежно лаская его губами.

– Фианель, – раздалось из темноты, когда любовник, уже не ожидая ответа, сжал желанное тело в страстных объятиях, перевернул животом вниз и оказался сверху, наслаждаясь изгибами спины и округлостью упругих ягодиц.

– Фи-а-нель, – повторил он, словно смакуя изысканный десерт. Красивое, волшебное имя как нельзя лучше подходило его невероятной, таинственной любовнице. – А я Эм. Эмрой. Скажи мне, кто ты…

– Тсс… – ответила она. – Не надо лишних слов. Просто возьми меня…

И так откровенно потерлась ягодицами о напряженную мужскую плоть, что одурманенный мужчина на время забыл о разговорах.

Только имя ее шептал. Фианель… Фианель… Фиа. Самая лучшая.

Новое утро, и та же блаженная пустота в голове, истома в теле. Деликатесные угощения и музыка, создающая настроение: днем – расслабленного отдыха, вечером – предвкушения упоительной ночи. Эм поймал себя на мысли, что желает большего.

Ему хотелось увидеть таинственную незнакомку. Как бы она ни выглядела, после того, что было между ними, он будет считать ее прекраснейшей из женщин. Эмрой грезил наяву, как разделит с ней завтрак, как они будут гулять по чудесному саду, разговаривать, узнавая друг друга все ближе и глубже, открывая друг в друге новые интересные грани… Это безумие – не видеть даже лица девушки, не узнать ее характера, и настолько привязаться к ней, испытывать такое острое влечение. Эм считал себя более рациональным и стойким к женским чарам, поэтому неожиданная влюбленность привела его в совершенное замешательство.

И на третью ночь, с нетерпением ожидая прихода Фианели, мужчина решился: он должен раскрыть ее секрет. Больше никаких исчезновений, она должна быть с ним и при свете дня.

Расслабленный мужчина скатился со своей женщины и практически рухнул без сил в подушки. Одной рукой он прижал к себе девушку, привлекая ее голову отдохнуть на его груди. Вторая нашарила веревочный шнур от лампы…

Свет ударил в глаза, на мгновение заставив зажмуриться, но Эм тут же распахнул их, опасаясь, что Фианель испугается и исчезнет.

– Ты прекрасна, – торопливо выпалил он. – Фиа, пожалуйста…

И тут же осекся на полуслове. Нежные слова, которые он готовился сказать, застряли у него в горле. Эмрой был ошарашен и разочарован увиденным настолько, что потерял дар речь.

– Ты! – хрипло и отрывисто смог лишь сказать мужчина.

Нет, Фианель не оказалась безобразной. Более того – она была прекрасна. Стройная фигура, полные груди и роскошные бедра, тонкая талия, водопад густых темных волос, слегка спутавшихся от любовных игр, юное лицо с изумрудного цвета глазами, нежным румянцем и пухлыми от поцелуев губами…

Тем не менее, в глаза Эма застыли отвращение и ужас.

***

– Ну что ж, давай познакомимся наконец, мой суженый, – игриво улыбнулась черноволосая красотка, которую Эм раньше встречал, как бесплотное видение. И хотя Эм был шокирован уже самим фактом, с кем он проводил такие восхитительные ночи, главное он все-таки услышал.

– Суженый?

– Да, – улыбка ведьмы стала еще более томной и соблазнительной. – Ты нашел меня. Мы провели вместе три прекрасные ночи. Теперь мы можем пожениться.

– Я не собираюсь жениться, – ответил Эмрой, не задумавшись, насколько грубо это звучит. Особенно после всего, что между ними произошло. – Я жду объяснений.

В голове у него наперебой толкались мысли и воспоминания. След, видимо, открывающий вход в этот странный мир, услышанные стихи, где тоже говорилось что-то о суженом, но Эм тогда не придал этому значения, потому что не ожидал, что в качестве супруга выберут его…

– Спрашивай, – ведьма облизнула палец и провела им по коже жениха, который слегка отшатнулся.

– Прежде всего – кто ты такая?

– Я – Пляшущая ведьма, – ответила та. – Я творю волшебство своим танцем.

– Волшебство? Ты имеешь в виду, – Эм сглотнул, – черную траву?

– Да, – просто ответила девушка, и на ее любовника нахлынуло чувство тошноты и омерзения к себе самому. Та, о ком он грезил ночами и чьими ласками упивался, оказалась причиной проклятой напасти, от которой гибли его соотечественники… Эм порывисто поднялся с измятой постели и принялся одеваться.

– В чем дело? – ведьма надула губки. – Иди сюда.

– Так это все твоих рук дело? – Эма едва ли не трясло. – Это ты и твои сородичи наслаждаются плясками, не думая, что губят целую страну проклятой травой? А может, и не одну?

– Нет, черная трава – это моя затея, – призналась ведьма. – Мы – Пляшущие ведьмы, так ищем себе мужей. Каждая, как подходит срок, обращается к мудрости Великой матери, и она дает подсказку, как найти себе супруга. Мне выпала Опасная тайна, и вот – ты здесь, мой возлюбленный.

– А ты знаешь, сколько людей погибло во время твоих «поисков»? – взорвался Эм, дрожа от возмущения.

– Какое мне дело до смертных, – вздернула хорошенький носик капризная красавица. – Их век так короток, что его можно не брать в расчет. Забудь и ты о них! Став моим возлюбленным, ты проживешь пятьсот лет, как и я, не старясь и не зная болезней…

– Да пошла ты!.. – не выдержал Эм. – Ты думаешь только о себе! Ищи себе другую игрушку, а с меня хватит!..

– Ты сам меня искал! – ведьма обиженно сжала кулачки.

– Я искал не тебя, – отрезал Эм. – Я искал способ избавить долины от черной травы.

– Это не имеет значения. Ты из тех, кого привлекает Опасная тайна. Пытаясь разгадать ее, ты следовал за мной. И скажи, ведь правда, наши ночи были острее и слаще оттого, что ты не знал, кто я такая…

– Знай я, кто ты такая… – горько произнес мужчина, которого охватил жгучий стыд от одной мысли о том, что проклятая ведьма права – невидимая незнакомка, откровенно ласкающая его в ночи, до сих пор будоражила его кровь. Даже сейчас, когда разочарованный любовник не мог ни минуты оставаться с ней рядом, тело ныло, словно от него пытались отсечь кусок. Горечь сожаления от невозможности повторить страстное слияние мешалась со нестерпимым стыдом за свою натуру.

Ведьма грациозным движением поднялась и обхватила его руками со спины, ее грудь и живот прижались к обнаженной спине мужчины, который стоял, не в силах разорвать это порочное объятие. Больше всего ему хотелось забыть об услышанном, резко повернуться, сжать девушку в своих руках и упасть с ней на еще не остывшую постель… Но это бы значило – предать самого себя.

– Уходи, – глухо сказал Эм. – Вернее, дай мне уйти отсюда.

– Никуда ты не пойдешь, ты в моем мире, – ответила ведьма.

– Тогда отправь меня обратно немедленно!

– Ни за что! Ты будешь моим мужем, – ведьма топнула ножкой и исчезла. Эм остался один в ненавистной спальне, где все напоминало ему о собственном падении. Растерзанная страстными объятиями постель вызывала почти физическую тошноту, и мужчина перебрался на диван в гостиной. Ладно, он еще поговорит с этой капризной эгоисткой и попросит его отпустить.

Но даже на диване ему не удалось отдохнуть толком. Сны были тяжелые. Эм держал в объятиях Фианель, рвал с ее плеч платье, впивался поцелуями в нежную кожу шеи и молочно-белых плеч. Спускался губами все ниже, по обнаженному животу, как вдруг сквозь платье у ног красавицы прорастала черная трава. Словно ползучий вьюнок обвивает колонны разрушенных храмов, так и трава поднималась по телу девушки вверх, обвивая тонкие щиколотки, голени, бедра, живот… Эм поднял голову и увидел вместо лица Фианель измученное лицо Доры.

– Где мой муж? Он жив? – жалобно спросила она и начала плакать.

***

Проснувшись, Эм принялся лихорадочно искать выход из плена. Проигнорировав накрытый стол, мужчина обследовал все стены, пол, даже потолки, сам не понимая, что именно ищет. Потайных дверей тут не было, это он уже знал, а пленившая его (во всех смыслах) волшебница вообще дверями не пользовалась, исчезая и появляясь в любом месте.

Потратив целый день на бесплодные поиски и зверски устав, Эм все-таки решил не пренебрегать ужином, и тут его ждал сюрприз: за столом сидела Фианель.

На ней было синее бархатное платье с глубоким вырезом, а на шее – сапфировая подвеска на тонкой цепочке, спускавшаяся в ложбинку между грудей, словно привлекая внимание к этим и без того заметным полушариям.

– Я подумала, тебе будет скучно есть в одиночестве, – заявила она, наливая ему в бокал лавандовое вино.

– И сделала так, чтобы есть было противно, – огрызнулся Эм, чувствуя себя игрушкой в руках проклятой чаровницы. Сколько бы Эмрой не напоминал себе, что он должен ненавидеть Фианель, но он хотел – действительно хотел – слышать ее мелодичный голос, касаться ее руки, волос, гладкой горячей кожи…

– Какой ты грубый, – хмыкнула Пляшущая ведьма и отправила в рот немного фруктового салата.

– Слушай, зачем тебе я? – с болезненной гримасой дернулся Эм. – Я же сказал, между нами все кончено, отпусти меня обратно в Семидолье.

– Ну вот еще! – искренне возмутилась Фианель. – Ты предназначен мне судьбой, так решила Великая Матерь, я целых десять лет ожидала тебя, мы скрепили наш союз тремя ночами, – на этих словах глаза волшебницы затуманились от приятных воспоминаний, – а теперь ты говоришь, что хочешь уйти?

– Я не люблю, когда решают за меня, особенно в таком деле, как выбор невесты. Уж женюсь я на той, на ком сам решу! – горячо возразил Эм.

– Великая Матерь не ошибается! – запальчиво возразила девушка.

– Да кто она такая вообще, эта ваша Великая Матерь?

– Вам, смертным не дано ее видеть, – и заметив тень разочарования, промелькнувшую на лице собеседника, Фианель лукаво добавила, – но если ты станешь моим мужем, я покажу тебе ее…

– Обойдусь, – буркнул Эм.

Некоторое время они ели молча. Наконец Эм не выдержал:

– А твои сородичи… всем им, чтобы выйти замуж, надо сотворить какую-нибудь пакость людям своим танцем?

– До людей нам нет дела, – ответила Фианель. – Каждая получает свою карту и вольна разыграть ее как угодно. Моей сестре Стелле выпала Дама в беде. И она нашла себе мужа с четвертой попытки. Один оказался трусом и убежал, второй – плохим пловцом и утонул при попытке ее спасти, третий – никудышным любовником… А четвертый – ммм, – ведьмочка закатила глаза и вздохнула с долей зависти.

– А тебе, значит, Опасная тайна, и ты не нашла ничего получше, как обречь на гибель целую страну?

– Я же не виновата, – поджала губки ведьма. – Я просто танцевала, от этого росла трава, а среди вас, людей, все такие трусы! Я ждала столько лет, пока пришел ты. И уж теперь отпустить тебя? Ну уж нет! Ты мне понравился.

– Прекрати говорить обо мне, как о забавной зверушке! – Эмрой грохнул кулаком по столу, жалобно звякнула посуда и из опрокинувшегося бокала потекла лавандовая струйка. – Я человек, я не могу любить по принуждению!

Волшебница хихикнула:

– Ночью тебя тоже принуждали, да?

– Прекрати! – Эм, сжав кулаки, покинул комнату. Нет, он не прикоснется к капризной красотке, пальцем ее не тронет, хотя больше всего хотелось сжать ее плечи, хорошенько тряхнуть, достучаться до ее… совести, здравого смысла, в конце концов!

Мужчина плюхнулся на диван, стиснул руками виски, словно удерживая свою голову от попытки лопнуть. Брак по расчету, любовь по принуждению – вот уж не думал, что его это коснется. Что он будет сидеть в золотой клетке, словно похищенная разбойниками девица, и сносить домогательства взбалмошной ведьмы, пожелавшей его в мужья.

Чертовски приятные домогательства…

Эм несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с мыслями и пытаясь рассуждать отстраненно, словно речь идет не о его судьбе. Какие у него есть варианты?

Первый: принять «предложение» Фианель и стать ее мужем – мужем самой красивой и соблазнительной женщины, упиваться ее роскошным телом, наслаждаться деликатесами и бездельем, а потом исследовать этот странный мир, увидеть Великую Матерь и другие тайны, недоступные простым смертным… И всю долгую многовековую жизнь ощущать себя предателем, который обрек на гибель и лишения столько неповинных людей. Ведь если бы не желание ведьмы заполучить его в качестве супруга…

Хотя, стоп. Ведь Фианель не искала конкретно его, Эмроя, – его подвело желание добиться разгадки тайны черной травы, значит, он не виноват?

Нет, это глупо и недостойно мужчины – так оправдываться и спихивать ответственность. Если уж он, Эмрой, впутался в эту историю, недостойно будет не попытаться найти лекарство от черной травы, избавить людей от проклятущего колдовства.

Эм примерился и ко второму варианту: уговорить ведьму отпустить его и продолжать помогать людям, забыв этот чудесный сон… кошмар наяву… словом, жить дальше, как будто ничего не было. Но сможет ли он забыть Фианель?

Перед мысленным взором Эмроя встала ладная фигурка хорошенькой ведьмы, в ушах словно послышался ее жаркий шепот, а ладони горели, как будто ощущая гладкую нежную кожу. Загадочная, страстная, немного взбалмошная, похожая на балованного ребенка… Впрочем, может, по меркам Пляшущих ведьм она еще совсем девчонка – кто его знает?

Мысли мужчины метались между разными вариантами, и ни одно решение не нравилось Эмрою.

***

Раздосадованная сопротивлением избранника Фианель тоже не находила себе места. Да как он посмел ей отказать, ничтожный смертный, неужели он думает, что найдет кого-то получше? Что сможет забыть ночи, проведенные с ней? Да никогда, проживи он хоть тысячу лет!

Ее осенило: Стелла! Ну конечно, сестренка придумает, что делать. Тем более, что она уже замужем и, видимо, настолько успешно, что от нее уже несколько недель ни слуху ни духу. Наслаждается замужней жизнью, с оттенком зависти подумала Фианель.

Перенесшись в хорошо знакомую гостиную сестры, Фиа зажала себе рот рукой, чтобы не вырвалось наружу удивленное «Ах!», и присела за плетеное креслице – Стелла обожала такой простой, почти деревенский стиль.

Прижавшись спиной к спинке кресла Фиа закрыла глаза, но увиденного было достаточно: ее сестрица была очень, очень счастлива замужем. Как и ее муж – счастливые новобрачные ее не заметили. Яростный скрип дивана, тяжелое мужское дыхание и безумные женские стоны заставили незваную гостью заткнуть еще и уши. Фиа с удовольствием бы покинула дом сестры, но для следующего перемещения требовалось некоторое время – восстановить силы.

«Надеюсь, они не собираются заниматься этим до утра, – подумала Фианель. Сквозь непрочную преграду ладоней до нее доносились, хоть и приглушенно, все эти непристойные, интимные звуки, заставляя воображение расцветать пышным цветом. – Ну и что, у меня были ночи не хуже!»

Фианели повезло: через несколько минут она осторожно отняла ладони от ушей, поскольку молодожены притихли. Выглянув из-за кресла, Фиа подмигнула сестре, которая сидела на диванчике, удовлетворенно рисуя пальчиком какие-то затейливые узоры на блестящей от пота коже расслабленно лежащего перед ней мужчины. Стелла, совершенно не смутившись, щелкнула пальцами, и обе ведьмы мгновенно перенеслись в другую комнату, где Фиа устроилась на бесформенном кресле-мешке, а ее сестра вальяжно прошествовала к шкафу и лениво начала копаться в нем в поисках халата.

– Ну ты и бесстыжая, – фыркнула Фианель, глядя, как Стелла накидывает на себя легкий короткий халатик. В каждом шаге и движении ведьмы чувствовалась приятная усталость, которая бывает только после близости с пылким и очень-очень любимым мужчиной.

– Кто бы говорил, – парировала хозяйка дома. – Вваливаешься без приглашения…

– А нечего заниматься этим в гостиной!

– Дурашка, – снисходительно обронила старшая сестра. – Всегда на кровати – скучно. К тому же мой муж такой нетерпеливый, м-м-м… Давай, выкладывай, что там у тебя стряслось. Я же вижу.

Фиа некоторое время поколебалась – не очень-то ей хотелось рассказывать правду после того свидетельства взаимопонимания супругов, которое ей случилось наблюдать, – но в конце концов, ведь именно за этим она и пришла, к чему скрываться?

– С моей судьбой что-то не так, – со вздохом призналась младшая ведьма. – Мало того, что я ждала его столько лет, так он еще и оказался страшным занудой! Какие-то людишки ему дороже меня!

– Ну-ка, ну-ка, по порядку, – Стелла сделала легкое движение рукой, и возле ног Фианели появилась изящная вазочка с розовым мороженым. Сама же волшебница наколдовала себе ягодный коктейль со льдом. – Какие людишки? У тебя же выпала Опасная тайна?

– Да, – Фианель ковырнула ложечкой мороженое. – От моего танца стала расти черная трава, для людей это оказалась смертельная штука, куда уж опаснее? Я уже отчаялась: избранник не приходил и не приходил! А когда наконец, он меня нашел… заявил мне, что я эгоистка, гублю его страну, и что он знать меня не желает!… – обиженно выпалила она.

Стелла, выслушав обиженную сестру, с облегчением улыбнулась:

– И только-то? Я-то думала, он в постели опозорился. В этом деле он хотя бы хорош?

– Он… да мне вообще не понравилось! – покраснев, заявила Фиа. – Скучный, вялый, и член у него маленький, и… – она лихорадочно придумывала, что еще бы такого нелестного сказать в адрес заупрямившегося жениха, но Стелла зашлась в приступе хохота. – Нет, честно!..

Но сестра продолжала хохотать, опрокинув стакан с остатками коктейля.

– Ага, значит, все прошло замечательно. Сестричка, ты совершенно не умеешь врать. Ну и ты явно его не оставила равнодушным, кто же устоит против такой куколки. Ну, потерпи пару дней, подуется немного, пообижается, изголодается по тебе…

– Он просит отпустить его! – в отчаянии заявила Фианель. – К людям! Черная трава для них, видите ли, опасна, и он собирается потратить свою жизнь, чтобы их лечить!

– Ох уж эти мужчины… – качнула головой Стелла. – Ну, пойди да пообещай ему, что как только он перестанет упрямиться, ты очистишь все от черной травы.

– Я же не сумею, Стелла! – в отчаянии воскликнула младшая. – Чтобы управлять своими чарами в полную силу, я должна прожить в браке не меньше трех лет!

– А у него будет время проверять? Займешь его чем-нибудь интересным, и не вспомнит!

Фианель задумалась. Представила себе Эмроя, боль в его взгляде, когда он узнал ее… Его непонятная принципиальность, готовность пожертвовать долгой жизнью и собственным счастьем – ведь инстинктивно девушка чувствовала, что она крепко запала этому упрямцу в душу…

– Вспомнит, – устало вздохнула она. – Я ж говорю, зануда…

– Тогда попробуй с ним поговорить, – серьезно предложила Стелла.

– О чем это? – удивилась Фианель.

– Да о чем хочешь. Все зануды любят поговорить даже больше, чем кувыркаться в постели, – авторитетно заявила Стелла. – Попробуй, а потом приходи, расскажешь, что вышло! А я пока пойду натворю что-нибудь и притворюсь беспомощной – мой Рон обожает меня выручать и спасать. Мужчины такие смешные!..

– Ладно, – Фиа покосилась на растаявшее мороженое. – Спасибо, сестричка, попробую…

***

Эм отложил очередной фолиант. Убедившись в невозможности выбраться из этого мира без помощи хозяйки дома, мужчина занял свой досуг копанием в книжках. Он изучал свойства местных растений – возможно, найдется что-то мешающее черной траве расти – и тогда можно будет все-таки уговорить ведьму отпустить его, захватить с собой нужное вещество и наконец-то покончить с проклятием Семидолья…

Черная трава росла в мире Пляшущих ведьм. Но – как безобидный сорняк, быстро рассыпающийся в пыль, служившую удобрением для местных растений, вроде золы. В родном мире Эмроя чужое растение подавляло местную флору и провоцировало гниль, плесень и рост поганых грибов.

День давно прошел, и вспыхнувшие сами с наступлением сумерек светильники давали приятный слабый свет, но читать было уже темновато. Музыка, как всегда романтичная и волнующая, на этот раз с легкой ноткой грусти, царапающей сердце, разливалась в воздухе.

Пляшущая ведьма появилась посреди гостиной неожиданно. На сей раз она была в серебристом платье, обтягивающим фигурку, как вторая кожа. Ткань платья заманчиво мерцала в мягком полумраке.

– Привет, – сказала она, пряча глаза.

– Здравствуй, – Эм встал, но не подошел и не произнес более ни слова, ожидая, когда волшебница раскроет цель очередного визита.

Фианель грациозно вспорхнула на спинку кушетки, на которой до ее появления располагался упрямый избранник, и бросила на собеседника быстрых взгляд своих бездонных, опушенных черными ресницами глаз.

– Я пришла… поговорить.

– Я слушаю, – вежливо отозвался Эм, скрестив руки на груди. Потом, заметив нерешительность и подавленность юной ведьмы, решил ее подбодрить. Все-таки, может, она не так уж виновата?

«Подумай о тех, кто лишился семьи и крова!» – заговорил голос совести, но Эмрой загнал его поглубже. В самом деле, успеет еще наобвинять, куда важнее понять, зачем она это сделала и как это можно исправить. Как она расстроено выглядит, какие поникшие у нее плечи…

– Я слушаю, Фиа, – повторил он уже мягче и опустился на противоположный конец кушетки. Взгляд его уперся в стройную щиколотку на лиловом шелке сиденья.

– Стань моим мужем – и я очищу все долины. Решай, – на одном дыхании выпалила девушка.

Эм вздрогнул. Предложение было ошеломляющим в своей нахальности.

– Нет, – ответил мужчина со скептической ухмылкой. Опять она за свое! А он-то, дурак, растаял, был готов выслушать ее, утешить, обнять… Нет, обнять – это чересчур, поскольку Эмрой не знал, сможет ли не зайти слишком далеко, прикоснувшись к этой прекрасной девушке…

Изумрудные глаза смотрели на него, наполненные досадой, гневом и обидой. Эм не мог отвести взгляд от лица волшебницы. Если бы она была обычным человеком, он бы женился, не раздумывая, если бы она не заварила эту кашу с черной травой…

Эм поперхнулся собственными мыслями.

– То есть, если ты своим танцем смогла вырастить черную траву, то и можешь избавить от нее земли Семидолья?

– Могу, – после едва заметной паузы выдохнула Пляшущая ведьма.

– Тогда сделай это прежде, чем мы свяжем себя узами брака, – произнес Эм ровным голосом.

На миг Фианель вспыхнула от радости: он все-таки согласен, значит, он любит ее!

– Какая разница? – капризно искривила губы Фиа. – Я хочу сначала свадьбу…

– Я сказал – нет! – повысил голос Эм. Ведьмочка надулась. Она сидела на спинке кушетки, так забавно наморщив лоб и накручивая на палец темный локон, что мужчина снова смягчился.

– Слушай, – спросил он почти дружеским тоном, – а зачем тебе так нужно замуж?

– Мы все выходим замуж, когда приходит срок, – Фиа помедлила, но решила все-таки поговорить, по совету Стеллы. – Мы идем к Великой Матери, берем у нее подсказку и отправляемся в мир людей.

– То есть, если бы тебя нашел не я, а кто-то другой, – задал вопрос Эм, ощущая неожиданный укол ревности, – ты бы собиралась выйти за него?

Вопрос застал Фианель врасплох. Она не думала об этом: так уж повелось, что если разыграть карту подсказки, непременно приходит тот, кто будет наилучшей парой… А вдруг они с Эмом не подходят друг другу? Вдруг она ждала не его? Раз уж у них одни сплошные ссоры…

Но когда Пляшущая ведьма представила, что сейчас отпустит Эмроя и примется искать нового возлюбленного, ей стало как-то холодно и горько. Мужчина напрягся в ожидании ответа, уставившись на серебристые блики ткани платья на плечах девушки.

Фианель молчала. И только она открыла было рот, чтобы признаться в своих чувствах, ее будто ударило. Обидные слова, отказ мужчины, с которым она собралась связать жизнь, вспомнились неожиданно, будто яркая вспышка. Нет уж, после такого она не будет унижаться перед этим… бесчувственным сухарем, пусть ему тоже будет больно, как и ей.

– Если бы меня нашел кто-то другой, порешительней и похрабрей, – заявила девушка заносчиво, – я бы уже наслаждалась счастливым замужеством. А не уговаривала бы сейчас, обещая потратить медовый месяц на… прополку сорняков!

Эм дернулся, будто его ужалила пчела.

– Все, хватит! Отправляй меня обратно немедленно! Я и без тебя справлюсь, сам найду управу на это проклятье, хоть обпляшись во всех семи долинах! И будь проклята та ночь, когда я вообще к тебе прикоснулся!

Девушка ахнула. Поссорившиеся влюбленные резко поднялись со своих мест, сверкая друг на друга глазами. Из-за расширенных в полутьме зрачков глаза обоих казались черными и блестящими, как локоны Фианель.

– Ах, так, – произнесла ведьмочка, пытаясь унять нервную дрожь в голосе, – тогда знай, я вообще в постели с тобой притворялась!

– Переживу, – проворчал отвергнутый мужчина.

– Мне было противно! И целуешься ты… тошнит от тебя! И член у тебя маленький! – выкрикнула Фиа свой последний козырь.

Эм схватил ее за запястье, сжал – несильно, но чувствительно.

– Да плевать я хотел на твои слова, ты можешь отправить меня обратно? Или на самом деле ты не хочешь меня отпускать, потому что на самом деле все твои вопли – неправда?

– Да проваливай! – в голосе Фианели стояли злые слезы, и знакомые клубящиеся вихри окутали их.

Эм увидел пейзаж родного Семидолья. Раннее прохладное осеннее утро, краешек солнца показался над почерневшим лугом. Никаких чудесных цветов и лавандовых ягод, все просто и привычно. То самое место, вон – его старая одежда, превратившаяся в мокрые грязные тряпки, а вон валяются нетронутыми его короб и дорожный посох. Даже самый жадный и отчаянный вор не решит наживаться на брошенных вещах в зараженной местности…

Волшебный сон закончился и больше не повторится. Подавив вздох сожаления, Эм пробурчал:

– Так-то лучше.

Резко отвернулся и быстро зашагал прочь, стараясь не оборачиваться – а желание остановиться, подойти к ней, не прощаться вот так, врагами, ворочалось внутри горячим комом.

Фианель смотрела вслед удаляющейся широкой спине и растрепанному светлому затылку.

– Подожди! – окликнула она. Эм остановился, запретив себе оборачиваться, и молчал.

– Не уходи… – произнесла дрожащим голосом Фиа. – Мы станцуем вместе, и все очистится.

– Я не умею танцевать, – донесся равнодушный ответ, и мужчина сделал еще несколько шагов прочь. Когда Эм все-таки не выдержал и обернулся, ведьмы уже не было. Она исчезла – может быть, навсегда. Мужчина до боли прикусил губу. Внутри все жгло, дыхание стеснилось в груди. Он не чувствовал себя победителем, не чувствовал, что поступил правильно – щемящее чувство тоски и непоправимой утраты не покидало его.

***

Наверное, со стороны это смотрелось эффектно и немного пугающе: тонкая девушка, окутанная водопадом густых темных волос, казалась совсем маленькой и хрупкой в этом величественном гроте, где под высокими каменными сводами восседала, скрестив ноги и сложив руки на груди, многоглазая глиняная статуя. Выпуклые очи ее были похожи на живые, словно статуя Великой Матери следила за посетительницей внимательным, пронизывающим взглядом.

Пляшущая ведьма переминалась с ноги на ногу, как провинившаяся школьница: все дерзкие мысли, теснившиеся у нее в голове, еще не решились облечься в слова, слишком уж кощунственной представлялась такая неслыханная дерзость.

И все же Фианель решилась:

– Я… – начала она хрипловато, поскольку во рту совсем пересохло от волнения. – Я пришла за своей судьбой.

Но ритуальная фраза на этот раз не сработала, статуя осталась неподвижной и безмолвной, поскольку Великую Матерь не обманешь: эта дочь ее уже приходила за судьбой и получила свою подсказку. Фианель подождала и, набрав побольше воздуха в грудь, заявила:

– Великая Матерь, это какая-то ошибка! Я делала все, как ты велела, но ничего не получается! Он, мой избранник, посмел не любить меня! Он назвал меня эгоисткой! Я хочу забыть его, хочу другую карту, дай ее мне!

Статуя не подавала никаких признаков жизни. Отчаявшаяся Фианель продолжала обличать Великую Матерь, почти срываясь на крик, которого никогда не слышали эти стены:

– Ты нарочно решила меня помучить? Почему у моей сестры все получилось, а мне попался какой-то… бракованный мужчина! Почему ты не можешь дать мне другую карту? Если ты решила, что этот наглый, противный зануда, помешанный на спасении своих сородичей чудак – моя пара, ты просто… просто глины кусок!..

Осекшись на последних словах, молодая ведьма испуганно вжала голову в плечи, ожидая заслуженной кары. Но наказания не последовало, словно Великая Матерь не слышала обидных слов, а может, отнеслась к ним, как обычная мать смотрит на истерику трехлетней капризной дочурки, с детским «не бу-уду!» топающей ножками.

– Дай мне подсказку, пожалуйста, – совсем по-детски шмыгнув носиком, прошептала ведьма. – Ты же видишь, я совсем запуталась!

На миг Фианели показалось, что один из множества глаз божества подмигнул ей, но, возможно, это были блики от ярких факелов, парящих вокруг статуи.

Поняв, что ответа не будет, и горько вздохнув, разочарованная ведьма покинула грот. Едва переступив порог, она почувствовала головокружение и медленно осела на землю. Веки ее дрогнули и опустились, дыхание стало сонным и размеренным.

***

Эм устало опустился на свою лежанку. За окном бушевала пурга, словно стремясь засыпать узкие улочки одного из неприметных городков Четвертой долины. Молодой лекарь только что вернулся от больного, изрядно продрог и сейчас грел себе воды – умыться и напиться горячего чаю. Горло саднило, в конце концов, это будет смешно – лекарь, который сам себя не уберег от простуды.

Весна в этом году запаздывала, зато зима с явным наслаждением пользовалась дополнительным временем. Эмрой лечил простуженных, вправлял вывихи подскользнувшимся на обледеневшем тротуаре и часами просиживал за столом, смешивая разные ингредиенты в надежде создать средство, которое станет губительным для черной травы.

За окном стоял мороз, но на сердце у мужчины было не теплее. Жизнь без Фианели стала какой-то невыносимо пресной, и если днем еще можно было забыться за врачеванием, то ночи превратились в пытку. Узкая койка казалась ему слишком широкой и пустой для него одного.

Время стирало остроту размолвки, и злиться на ведьмочку уже не получалось. Эм часто размышлял – не слишком ли грубо он с ней обошелся. Виновата ли она в своей природе, которая творит губительные чары; в традиции принуждать мужчин к браку, завлекая их к себе? И главное – всю осень Эм не слышал ничего о новых вспышках роста черной травы. Это давало надежду, и в голову все чаще прокрадывались предательские мысли: найти Фианель снова. Но как? Где теперь отыскать след, соединяющий ее и его мир? Ведь след нужен свежим, а если Фиа решила больше не танцевать, то это значит, что больше Эм ее не увидит…

От этой мысли остро захотелось плакать навзрыд, но мужчина лишь сурово сжал зубы. Он сделал свой выбор: предпочел самой удивительной и загадочной девушке на свете свое призвание – приносить пользу людям.

А нужен ли он этим людям? Эм вздохнул, наливая себе душистого чая, настоянного на смородиновых листьях. Вчера, несмотря на все его усилия скончался больной с воспалением легких, а родные, обратившиеся к нему слишком поздно, устроили скандал, обвиняя во всем не совершившего чуда целителя.

А чего стоит та старая история с пройдохой-аптекарем, решившим нажиться на страшной беде? При этом воспоминании Эмроя всегда охватывал недостойный лекаря приступ ненависти и равнодушия к людям. Пусть выпутываются как знают, как они надоели своей мелочностью, жадностью, капризами, пренебрежением к его советам… Сегодня он вылечил очередного обывателя, а завтра исцеленный на радостях напьется и проломит голову ближнему своему. Разве Эм – бог, чтобы решать, кто останется жив, а кто нет?

С первым глотком чая приступ мизантропии отступил, и лекарю стало немного стыдно. Он вспомнил, как светились глаза Ханса, когда тот понял, что останется жив. Вспомнил его жену и детей, которые отчаянно надеялись на скорую встречу с главой семейства. Сколько их было, благодарных взглядов и слез радости? Да, пожалуй, есть ради чего жить.

Однако благодушный отдых длился недолго. В дверь постучали. Это оказался соседский мальчишка, с матерью которого было неладно.

Эмрой мгновенно подхватил свой короб с инструментами и снадобьями и поспешил к страждущей. Женщина средних лет лежала на постели бледная и измученная – у нее было сильнейшее отравление.

После применения рвотного снадобья лекарь наказал сыну почаще поить маму водой и собирался откланяться.

– Простите, – слабо улыбнулась больная, хотя в глазах ее стояли слезы. – У меня нет денег заплатить вам. Мы задолжали за комнату, сыну нужны были сапожки…

– Не беспокойтесь, – ответил Эм, захлопывая короб и вставая.

– Нет, мне мучительно, что я ничем не могу вас отблагодарить, – смущенно ответила женщина. – Если бы вы немного подождали… Я даю уроки танцев, и как только у меня будут ученики…

Эмрой вздрогнул и замер.

***

Фианель встрепенулась, вырвавшись из внезапно сморившего ее сна. Странное, яркое, но туманное по смыслу видение еще предстояло разгадать, но несмотря на это, Фиа поклонилась входу в грот Великой Матери и произнесла слова благодарности.

Фиа увидела во сне новую карту. Она лежала поверх Опасной тайны и называлась «Взросление». А что, разве она маленькая? Не созрей она для замужества, ей бы нипочем не выдали ту, первую подсказку…

Потянулись скучные, однообразные дни. И если поначалу Фианели доставляло удовольствие мысленно ругать сбежавшего избранника на чем свет стоит, то чем дальше, тем светлее становился его образ.

Она соскучилась.

И что бы она там ни наговорила Эмрою про неумение целоваться и крошечный член – она понимала, что это было просто желание посильнее его задеть. И скорее всего, он это почувствовал.

Желание увидеться было настолько нестерпимым, что Фиа решилась отправиться в Семидолье.

Родной мир Эмроя встретил ее холодом и снежной крошкой. Сотворив согревающее заклинание, невидимая никому Пляшущая ведьма огляделась.

Она стояла во дворе какой-то покосившейся хижины, настолько бедной, что неостеклененные окна были забиты тряпками. Двор был укутан снегом, по высоте почти дораставшим до низенького плетня.

Скрипнула дверь, и во двор вышла девушка. Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не печать усталости на загрубевшей от мороза коже и не прохудившееся, залатанное пальтишко да протертые валенки, явно великоватые для ее ног.

Девушка направилась к поленнице, укрытой от снега навесом, взяла несколько поленьев и печально вздохнула, глядя на скудные запасы дров. Невидимая Фиа последовала за ней в дом.

Каким убогим показалось ей жилище! Это был чистый, но очень бедный и холодный дом. На полке стояли чистые тарелки с обколотыми краями, скатерть была старенькой и заштопанной, а в углу возле печи ворочалась под тонкими тряпками, изображавшими одеяло, какая-то больная старуха.

Девушка принялась растапливать печь. Под расстегнутым пальтишком у нее обнаружилось полинявшее платье из грубой шерсти.

– Сейчас будет теплее, мама.

– Брось, доченька, – хрипловато заявила старуха. – Запасы дров-то тают… Снег бы так таял, как они, что-то весна в этом году к нам не торопится.

– Ничего, хватит, – упрямо тряхнула головой дочь. – А не хватит, так лавку сожжем.

Только тут Фиа обратила внимание, как мало в комнате мебели.

– Ох, доченька, – запричитала мать, когда в комнате стало немного теплее. – Чаяла я увидеть, как ты замуж выйдешь, да внуков мне на радость родишь, а вот видать, не увижу.

– Что ты говоришь, мама, – немного сердито возразила дочь. – Проживем мы зиму, не беспокойся. Еще недели три, и весна придет, вот увидишь, уйдем мы отсюда.

– Ох, доча, куда я с моими ногами-то? Да и трудно старое дерево-то пересаживать, – вздохнула старушка. – Здесь я отца твоего встретила, здесь век прожила… Ты ведь уже и сговорена была, как раз бы свадебку сыграли осенью… А теперь? Из-за травы проклятущей никого не осталось. Сбежали все.

Трава? Фиа невольно вздрогнула. Вид чужой нужды, рожденной от ее волшебства, стал для нее неприятным откровением. Ей захотелось что-нибудь сделать для этой упрямой девушки, так стойко переносящей лишения. Пляшущая ведьма слегка крутанулась на месте.

Из окна попадали тряпки.

– Ох, да что же это… – девушка бросилась поднимать, но тут же застыла, широко распахнув глаза, а потом принялась их тереть и яростно щипать свою руку.

Выбежав на улицу, девушка убедилась – жалкая кучка дров превратилась в большую, ладно сложенную поленницу. Теперь-то уж точно не придется сжигать последние две лавки!

– Чудеса… – бормотала она, схватив поленья, стремясь сжечь их, пока они не исчезли туда, откуда появились.

«Вот оно каково – помогать», – подумала Фиа, и неожиданно прониклась этим чувством. Значит, Эм посвятил свою короткую жизнь помощи нуждающимся?

Глядя на посветлевшие лица матери и дочери, Пляшущая ведьма покраснела. Дело-то ведь не в дровах, а в черной траве. Шаг – и Фианель перенеслась на ближайшую поляну из тех, где она когда-то беспечно танцевала.

Разрыв ладошками снег, она увидела потрескавшуюся бесплодную землю, покрытую темно-серым пеплом. Прижав руку к земле, ведьма напряглась, сосредотачивая в пальцах потоки тепла. На земле появились очертание ее ладони – темная, жирная земля, даже с прорастающими зелеными стрелками травинок. Фиа отняла руку.

Нет, она не сможет.

Незамужняя ведьма плохо контролирует силу. Брак с избранником открывает перед ней огромные возможности, позволяя использовать чары, как говорится, на полную катушку.

«Сам виноват, – подумала обиженно Фиа. – Если бы он согласился, я бы все исправила! А теперь не буду!»

Потратив последние силы на переход в свое жилище, Фианель улеглась спать. Но наутро она поняла, что увиденное вчера не отпускает ее.

«Помогу им еще разок», – подумала она.

***

Эм с наслаждением подставил лицо весеннему ветру. Какая чудесная пора! Листья, едва проклюнувшиеся из почек, окутывали деревья зеленой дымкой. Задержавшаяся весна словно торопилась наверстать свое опоздание.

Эм шел по Четвертой долине в поисках очагов черной травы, чтобы опробовать на ней новое изобретенное им средство. Однако в мире происходило что-то непонятное. Уже в трех придорожных гостиницах никто не мог ему ответить на расспросы о черной траве – словно не знали вообще, о чем речь идет.

Все это было странно и требовало проверки. Конечно, в первую очередь Эмрой подумал о колдовстве Фианель, но тут же отбросил эту мысль – станет она стараться, как же. Наверное, уже забыла про него и нашла себе кого-нибудь подходящего…

«И с членом побольше», – хмыкнул он, вспоминая детскую попытку ведьмы оскорбить его.

Эм вздохнул, вспоминая, как хорошо им было в объятиях друг друга. Что бы она там ни говорила в пылу ссоры. Эти вздохи, ласки, прильнувшее тело, движения навстречу – не подделаешь. Для этого надо быть опытной актрисой, а Фиа ей не была. И все-таки, как же хотелось надеяться, что она все еще не замужем…

Наконец Эмрой добрался до той поляны, где он когда-то дотронулся до рокового следа, который перенес его в мир Фианели.

Вернее, это должна была быть та самая поляна. Но вместо черных стволов ее окружали зазеленевшие деревья, а в траве – самой обычной, зеленой, подмигивали желтыми глазками цветы.

Что за чертовщина?

И тут он почувствовал странное волнение. Обернулся резко – и увидел знакомый силуэт, окутанный темными волосами.

Они стояли друг напротив друга, глядя в глаза. Первой заговорила Фианель, быстро и сбивчиво:

– Я сделала это не для того, чтобы ты на мне женился… Просто захотелось.

– Захотелось, – повторил Эм, не отрывая от Пляшущей ведьмы внимательного взгляда.

– Да! – запальчиво произнесла та. – Я по-прежнему ненавижу твоих людишек! И тебя тоже, ученого сухаря, который…

Эм шагнул вперед и взял ее за руку.

– Который приглашает тебя на танец. Ты ведь согласна, Фиа?

Изумрудные глаза Фианель широко раскрылись, она открыла рот, чтобы сказать очередную колкость – и не смогла. Воспользовавшись ее замешательством, Эм одной рукой взял ее дрожащую ладошку, положил вторую свою руку на тонкую талию и решительно закружил любимую в танце.

Фианель трудилась несколько месяцев. Несмотря на то, что ее силы еще не раскрылись полностью, она упрямо, кусочек за кусочком очищала землю от черной травы и ее последствий. Старшая сестра, удивленная тем, что никогда не могла застать Фианель, поддалась на уговоры и тоже использовала свою силу. И пусть Стелла не могла вернуть жизнь тем, кто погиб, она даровала забвение и утешение их семьям. Горе притуплялось, а в жизни наступала светлая полоса.

– Он хоть стОит таких усилий? – спросила как-то раз Стелла, когда очередная семья находила силы жить дальше.

– Стоит, – грустно улыбалась младшая. – Он – стоит.

***

– Пап, ты обещал мне сделать игрушку! – Сид дернул отца за штанину.

Начало июня выдалось солнечным и теплым. Ханс сидел на скамеечке возле своего нового, нарядного дома, выкрашенного светло-желтой краской и с яркой черепичной крышей. Стор неподалеку возился с котенком, заставляя питомца потешно ловить бантик на веревочке.

– Посмотри под своей подушкой, – Ханс усмехнулся в усы, глядя, как сын с визгом уносится прочь.

Через окошко глава семьи кинул взгляд на Дору – жена с сияющим лицом сидела на такой же сияющей кухне, сосредоточенно вышивая маленькую белую распашонку, лишь изредка отвлекаясь на побулькивающий котелок с супом.

«Черной травы больше нет, и никогда не будет, – подумал Ханс с улыбкой, вспоминая, как в конце прошлого лета уже видел ту самую черноволосую ведьму. Но теперь она танцевала не одна – ее уверенно и плавно вел в танце партнер с волосами цвета соломы, чьи руки когда-то спасли Хансу жизнь. Под их невесомыми шагами подымались головки цветов, выглядывали из травы красными капельками первые летние ягоды, а деревья вокруг шумели ветвями, словно в такт неслышной музыке.

Content

Лимонова Мила Когда ведьма танцует