Михаил Хлебников

Союз и Довлатов (подробно и приблизительно)

Еще несколько месяцев, несколько лет, и нам будут рассказывать истории, у которых не будет ни начала, ни конца, никто ничего не будет помнить. Подлинные свидетели умрут или превратятся в маразматиков либо будут кем-то завербованы.

Убивать молчанием или писаниной – боюсь, что в этом и заключается великая работа нашего времени.

Л. Ф. Селин

Елене

© М. Хлебников, 2021

© ИД «Городец», 2021

© П. Лосев, оформление, 2021

Пролог

В истории литературы есть отдельные сюжеты, которые со временем укрупняются, превращаются в нечто большее, чем виделось в момент возникновения. Отдельные точки соединяются в линии, которые причудливо изгибаются – возникает рисунок. Завязка одного из них в литературном скандале, произошедшем в 2001 году. Тогда в издательстве «Захаров» вышел «Эпистолярный роман». За игривым названием скрывалась переписка Сергея Довлатова с Игорем Ефимовым. Игорь Захаров, глава одноименного издательства, сокрушался в предисловии к «роману»:

Трудно поверить, но два с лишним года эта книга не могла найти своего издателя – многих смущала «обидная неправда про живых людей, порой – и обидная правда, а иногда – прямая клевета, на которую Довлатов в художественном азарте был вполне способен».

Как вскоре выяснилось, «смущение» издателей объяснялось несколько другой причиной – прямым запретом на публикацию переписки двух литераторов со стороны наследников Довлатова. Логичным продолжением запрета стал судебный процесс, который издательство проиграло.

Самый яркий отклик на «роман» – статья Виктора Топорова «В два смычка, или В литературе некрофилия ненаказуема?». Уже начало ее не может не вызвать живого читательского интереса: «В рецензируемой книге достигнуто редкое даже для культурного слоя единство: паскудство замысла полностью соответствует паскудству исполнения». Вывод: Ефимов банально привлекает к себе внимание публики, явно несоразмерное степени его писательского дарования: «Для Ефимова это, наверное, не столько месть, сколько претензии на собственное место в литературе. Претензии явно несостоятельные». Говоря о мести, автор статьи имеет в виду конфликт между корреспондентами, собственно поставивший точку в их десятилетней переписке, но не в диалоге как таковом.

Нужно отметить, что оттенки скандальности, зрелого абсурда, которые так ценил Довлатов, прослеживаются во многих крупных текстах, так или иначе связанных с его именем. Еще до выхода «Эпистолярного романа» значительный вклад в нарождающееся довлатоведение вносит Михаил Веллер, написавший роман «Ножик Сережи Довлатова». Журнальная публикация состоялась в июньском номере «Знамени» за 1994 год. Похвальная оперативность объясняется спецификой общения Веллера с писателем. Мемуарист разговаривал с Довлатовым по телефону. В романе воспроизведены два диалога, поэтому с высокой долей вероятности можно предположить, что и общее количество разговоров не превышало названного числа. Содержание самих диалогов вызывает смешанные чувства. Веллер в то время – редактор отдела русской литературы эстонского журнала «Радуга». Не могу не привести прекрасное высказывание мемуариста:

Гордо заведовал отделом русской литературы, состоящим из меня одного. В этом есть свои преимущества: когда хоть где-то русская литература состоит из тебя одного.

Прошедшие годы вымыли следы иронии, сегодня Веллер просто и с достоинством принимает факт своего вершинного одиночества. Ну а тридцать с лишним лет тому назад редактор журнала обращается к Довлатову по поводу публикации, точнее, републикации, его рассказов:

– Слушаю, – ответил мрачный и сиповатый русский голос без всяких признаков американской гнусавости и картофельного пюре во рту.

– Сергей Донатович? – осведомился я.

– Совершенно верно.

– Эстония беспокоит. Таллинн.

– Хо-о! – сказал Довлатов.

– Такой русский журнал «Радуга».

– М-угу.

– Мы тут хотим напечатать ваши рассказы. В общем просто обязаны. Как-никак Таллинну вы человек не вовсе чужой.

– Уж как же!..

– Так если вы не против.

Довлатов дает разрешение, предлагая в ходе общения называть его Сергеем. Веллер приступает к редактированию – причине его второго разговора с писателем. Обсуждается первое замечание – число патронов в магазине АКМ. В тексте Довлатова говорится о шестидесяти патронах. Редактор поправляет: магазин вмещает только тридцать патронов. Довлатов соглашается с замечанием:

– Дальше, – спросил Довлатов без излишней приветливости.

– Второе и последнее, – поспешил заверить я и готовно добавил: – Здесь я не буду настаивать. Понимаете, ненормативная лексика – вещь такая, спорная… Но мне кажется, что слово «гондон» правильнее писать через «о», а не через «а». Как бы образование разговорного просторечия по аналогии литературному «кондом», который через «о». Это, конечно, дело слуха, в препозиции стоит редуцированный, но в принципе формальное расподобление при сохранении внутренней семантики идет именно по такому пути.

В общем, на этом все общение закончилось. Сложно сказать – где оно начиналось. Веллер, «гондон» пишущий согласно правилам, очень быстро осознает, что Довлатов не дотягивает до классика: «Стал читать Довлатова и пришел к выводу, что такую прозу можно писать погонными километрами». Но мемуарист почему-то вместо творческого подсчета верстовых столбов поделился своим открытием со своим коллегой – заведующим отделом прозы журнала «Нева» Самуилом Лурье. Тот отреагировал правильно, подтвердив правоту Веллера:

– Господи, да конечно все это полная– радостно сказал Лурье. – Ну, сделали имя, играют в эти игры, сами, понимаете, в это нисколько, конечно, не верят, а если кто и верит – так это уже просто полные… Мы-то с вами прекрасно понимаем, что никакая это не литература, разная, понимаете…. о своей жизни, так кто из нас не может бесконечно писать таких историй.

Конечно, тут можно сослаться на «касательность» отношений между Веллером и Довлатовым. Да и есть один момент, утяжеляющий общение. Довлатов успел прочитать сборник рассказов Веллера и отозвался о нем в одном из писем:

Что делается с сов. литературой? У нас тут прогремел некий М. Веллер из Таллинна, бывший ленинградец. Я купил его книгу, начал читать и на первых трех страницах обнаружил: «Он пах духами» (вместо «пахнул»), «продляет» (вместо «продлевает»), «Трубка, коя в лавке стоит 30 рублей, и так далее» (вместо «койя», а еще лучше – «которая»), «снизошел со своего Олимпа» (вместо «снизошел до»). Что это значит? Куда ты смотришь?..

Веллеру отзыв «Сережи», напечатанный в газете «Петербургский литератор», доброжелатели оперативно зачитали по телефону (тут можно прокинуть параллель с эпохальным общением самого Веллера с заокеанской «покойной скотиной» – определение М. В.). Разочарованность имеет, как видим, несколько личный характер. Но мы вправе рассчитывать на то, что мемуарный продукт с использованием ингредиентов, практически идентичных натуральным воспоминаниям, – «казус Веллера» – понятен. Другая картина должна возникнуть при чтении воспоминаний настоящих друзей Довлатова или тех, кто, по крайней мере, его хорошо знал.

Евгений Рейн в 1997 году выпустил книгу «Мне скучно без Довлатова». После ее прочтения по-настоящему затосковать мог читатель, купившийся на название и купивший книгу. Из трехсот страниц мемуаров Довлатову были посвящены две небольшие ритуальные главы – два десятка абзацев – с ритуально же «прочувствованными» строками:

Я сразу же обратил внимание на очень высокий профессиональный уровень этих рассказов. Это были не смутные разодранные клочки, нет, сюжет проводился изобретательно и отчетливо, характеры обозначались ясно и ярко, реплики стояли на точных местах, были доведены до афоризма, гротеска, пародии.

Сам автор, явно не скучая, «ясно и ярко», рассказывал о том, что его действительно волновало: еда, одежда, кино, встречи со знаковыми людьми. Не без «изобретательности» главные темы переплетаются:

Вошел Пастернак.

– Пойдемте на кухню.

Кухонька оказалась совсем тесной. Мы втроем еле-еле поместились. На столе стояла огромная, по-моему еще дореволюционная, сковорода. И в ней – такая же большая глазунья. Я не поленился – сосчитал желтки. Их было девять.

– Вы знаете, какой у меня в ваши годы был аппетит? Ого! – сказал Пастернак.

Целиком нарезанный кирпич белого хлеба лежал в соломенной хлебнице. На плите кипел чайник, на нем подогревался заварочный.

– Кладите побольше сахара, сахар нужен для питания мозга, он укрепляет память. Как у вас с памятью?

– По-моему, все в порядке, – сказал я и прочитал пастернаковское стихотворение «Здесь прошелся загадки таинственный ноготь…»

Как видим, с гротеском и пародией у Рейна также все неплохо, за исключением вопроса о степени осознанности в использовании этих приемов. Понятно, что название книги – маркетинговый ход. Довлатов к тому времени приобрел огромную читательскую любовь, которую не грех было использовать и немного поскучать.

Уже после «Эпистолярного романа» наших читателей порадовал другой знатный довлатовед – Валерий Попов. Известный петербургский писатель выпустил книгу в серии «ЖЗЛ». Несмотря на респектабельность издания, выход книги был отмечен разборками с наследниками писателя. Нужно сказать, что Попов попытался справиться с нетривиальной задачей – превратить биографию Довлатова в рассказ о другом выдающемся писателе.

К самому Довлатову Попов относится диалектически двояко. Ему он явно нравится в доэмигрантский период. Неудачник, алкоголик, которого биограф ласково так журит: «Эх, зачем же так напиваться – нехорошо. Портвешок с водярой смешивать». Довлатов изводится от невозможности напечататься, а ему в ответ с мурлыкающими интонациями нараспев: «И у писателя Попова не все сразу получалось». В общем, кот Матроскин пишет биографию. Но постепенно возникает такая зримая нехорошая картина, объясняющая «авторскую сверхзадачу». Попов цепко приобнимает Довлатова за талию, потихоньку подталкивая его бедром: «Подвинься, Сережа, дай людям и на других посмотреть». И показывает. Себя. Пример. Довлатов готовится к эмиграции, это факт, но есть и факт, что у писателя Попова выходит первая книга прозы. И ясно, какое событие для автора важнее. Вторая часть книги, отведенная эмигрантским годам жизни писателя, является развернутым ответом на вопрос: «Почему Сережа стал популярным, хотя не совсем этого заслуживает?». Перед нами теперь не симпатичный автору невротик, профессиональный неудачник, но Терминатор, неумолимо марширующий к успеху. Начинает мелькать: «дружил с нужными людьми», «провел удачную рекламную акцию», «участвовал в престижных конференциях», «влез в доверие к издателю». И, естественно-неизбежное: «Плюнул на старых друзей». Читатель, конечно, догадывается, о ком идет речь. Попов умудряется разглядеть какой-то тонкий расчет в запоях писателя. Создается впечатление, что и смерть Довлатова – ловкий рекламный ход с его стороны. Тем более, что к концу жизни, как нам объясняется, Довлатов все равно исписался. Что уж тут жалеть. Да и крупных вещей писать не мог, роман – откровенно неудачен, повести «не центрированные». Я удивлен, что Попов не стал в конце издания приводить список собственных сочинений – десятков «центрированных» повестей и романов. Стилистически текст «центрированного автора» неряшлив.

Не думаю, что он, находясь в Ленинграде, даже в случае благополучно сложившейся судьбы, мог называть даже про себя Владимова, автора нашумевших «Трех минут молчания» и «Верного Руслана», запросто и непринужденно Жорой, а Максимова – Володей. Тут, с высоты нью-йоркских небоскребов он делал это как-то естественно, невзначай – и слегка даже поучающе…

Еще раз: «с высоты нью-йоркских небоскребов поучающе называл Жорой и Володей». Есть и обороты в духе зрелого Зощенко: «Мы молча обнялись, даже слегка поцеловались. Ничего больше сказать я не мог». Промолчим, наверное, и мы.

Глава первая

Как видим, авторы, пишущие о Довлатове, зачастую не свободны – давайте смягчим – от честного писательского эгоцентризма. Но есть попытки разговора о писателе, в центре которого находится фигура самого Довлатова. В сентябрьском номере журнала «Звезда» за 2020 год напечатана статья Александра Мелихова «Очаровательный странник». Как понимаю, публикация есть вариант юбилейного текста, так как совпадает с печальной датой – тридцатилетием со дня смерти писателя в августе 1990 года. Начинается она, как и положено, с признания заслуг автора:

Сергей Довлатов – писатель культовый: его поклонникам он дарит не просто эстетические переживания, до которых есть дело лишь сравнительно узкому кругу ценителей изящного, но – уроки жизни. Он создал обаятельнейший образ беспечного странника, который, словно сказочный Иванушка, и в огне не горит, и в воде не тонет. Ведь самое тягостное в реальном мире – это вечная необходимость быть серьезным и предусмотрительным, а Довлатов создал мир, в котором легкомыслие не карается так жестоко, как в реальности. Еще бы нам не любить этот мир и его творца!

Затем, используя известную ахматовскую метафору, Мелихов предлагает посмотреть: из какого сора вырастает проза Довлатова? А для этого он возвращается к ссоре между Довлатовым и Ефимовым, отраженной в уже знакомой нам переписке. Большая часть текста Мелихова – обильное цитирование переписки. Но проблема не в этом. Цитируются важные и нужные места, но им не даются необходимые, на мой взгляд, толкования. Выводы, к которым приходит Мелихов, трудно назвать оригинальными:

Да, дело искусства – не только раскрывать, но и скрывать от нас ужас и безобразие реальности; не пряча, но преображая страшное в красивое, а противное в забавное. Красота – это жемчужина, которой душа укрывает раненое место, и если под ней нет подлинной раны, не будет и подлинной красоты.

Да, Довлатов ценил банальности, но все же в отточенном виде.

Тем не менее обращение к переписке может дать ключ к пониманию писательства Довлатова. Здесь скрывается одна из загадок. Довлатов много писал о себе, при этом «код писательства», сделавший его личность и книги такими популярными, так и остается нерасшифрованным. Еще в античности использовали прием параллельного жизнеописания, когда «парность» позволяла не просто сопоставить, сравнить отдельные эпизоды в биографии героев, а уловить в оттенках нечто выходящее за пределы конкретных судеб. Я отталкиваюсь от переписки двух писателей еще и потому, что поставленная в ней точка превратилась со временем в многоточие. Разговор, формально завершенный, был продолжен в книгах Игоря Ефимова. Особое место среди них занимает автобиографическая дилогия «Связь времен», вышедшая в 2011–2012 годах. Дополнительным связующим элементом можно считать тот факт, что дилогия выпущена все тем же издательством «Захаров».

Начну с тезиса, озвученного Игорем Захаровым в уже цитированном предисловии:

Ровесники, земляки и старинные приятели, Сергей ДОВЛАТОВ и Игорь ЕФИМОВ еще в 60-е годы были участниками ленинградской литературной группы «Горожане».

Уже первое слово – «ровесники» – вызывает отторжение. И дело не в том, что Игорь Ефимов родился в 1937 году, а Довлатов – в 1941-м. Их разделяют не просто четыре года, величина условная при других раскладах. Писатели принадлежат к разным эпохам. Ефимов – автор, пришедший на гребне оттепели и принадлежащий… Теперь дадим слово, как ни странно, Сергею Довлатову. В повести «Ремесло» он рисует свой непростой путь в литературу. Один из первых заходов связан с попыткой получить одобрение от состоявшихся литераторов:

Я должен был кому-то показать свои рукописи. Но кому? Приятели с филфака не внушали доверия. Знакомых литераторов у меня не было. Только неофициальные.

Среди «неофициальных», но состоявшихся – Анатолий Найман, автор «замечательных стихов», «друг Ахматовой и воспитатель Бродского». Предположу, что Бродскому, который после эмиграции перешел на «вы» со всем ленинградским окружением, подобная характеристика вряд ли сильно нравилась.

Снова отвлекаясь, скажу, что в «других руках» прием получения одобрения работал. Вот Сергей Вольф, к которому безуспешно обращался Довлатов (об этом поговорим несколько позже) с той же самой просьбой – «прочитать и оценить», сам грамотно использовал или даже создал ситуацию «правильного вхождения в литературу». О нем с симпатией пишет знакомый нам Валерий Попов в своей книге без картинок:

Путь Вольфа в литературу был очарователен, хотя, быть может, и чересчур легковесен. Он рассказывал, как, приехав в Москву, сразу нашел в «Национале» Юрия Олешу, и они тут же подружились.

Олеша – доступный классик «второго ряда», который все же мог с кем-то познакомить или отрекомендовать. Интересно, что, воспользовавшись дорогой, проторенной Вольфом, к Олеше целенаправленно отправилась уже целая группа молодых ленинградских поэтов в составе Дмитрия Бобышева и Евгения Рейна. Про группу я не оговорился – только один Рейн тянул на небольшой, но яркий поэтический коллектив. Бобышев в мемуарах воспроизводит эпохальную встречу:

Открывает изящная пожилая женщина в ярком халате с чертами мелкими, но точно набросанными на ее лице колонковой кистью Конашевича – Суок! Пропускает нас в кабинет.

– Студенты из Ленинграда. Как вы сами назначили.

Сам он стоит посреди пыльных рукописей и наслоений журналов – в брюках с подтяжками прямо на нижнюю рубашку: рост небольшой, взгляд колкий, брюшко косит вправо, к печени.

Вчера мы познакомились с ним в «Национале», куда я входил не без робости – место было шикарным, но обстановка в зале оказалась нисколько не натянутой. Мастер был весел и нас вычислил сразу:

– От вас приезжал этот, как его, Вольф.

– А, Сережа! Ну, как он вам понравился?

– Талантлив. Великолепно девок описывает! Каку него там?

«Во время танца она профессионально, спиной, выключила свет».

– Мы хотели бы почитать вам стихи.

– Я стихов давно не пишу да и не читаю. Впрочем, приходите завтра ко мне, поговорим.

– В какое время?

– В восемь утра.

Бобышев и Рейн приходят на встречу, но историческое свидание срывается – Олеша убегает по своим делам. Два молодых поэта не унывают и решают «бить по площадям», точнее, по лестничным площадкам. Благо дом писательский и тут же в подъезде обнаруживается еще один неплохой вариант для исторического вхождения в литературу – сам Пастернак. Друзья решительно стучат в дверь. Описывая вторую эпохальную встречу за одно утро, Бобышев сурово критикует своего друга за неточность в его воспоминаниях. Пастернак вовсе не кормил их исполинской яичницей. Она присутствовала, но щедрым хозяином был не автор «Доктора Живаго», а Владимир Луговской. Понять «забывчивость» Рейна можно. В девяностые годы рассказ о том, как тебя накормил Пастернак – эпизод, наполненный глубоким смыслом и значением. Яркие желтки – «солнце русской поэзии» и прочие приятные толкования. Гостеприимство же порядком подзабытого советского поэта Луговского не несет в себе должного символизма.

Повторю, что прием был действенным и приносил свои результаты: от рекомендаций для публикаций как максимум до материала для написания мемуаров как минимум. Снова из Бобышева:

Например, кто такой Назым Хикмет? Без труда, хотя и не без гримасы, вспоминалось: сталинский лауреат, «прогрессивный» поэт, бежавший из турецкой тюрьмы, куда он был заключен за пламенную любовь к товарищу Сталину и к поэзии Владимира Маяковского.

А кто такой Лев Халиф? А вообще никто, квадратный корень из минус единицы, то есть мнимая величина, поясним это для тех, кто не кончал Техноложки… Но вот Хикмет написал о Халифе в «Литгазете» заметку «Счастливого пути!», там же поместили портрет брюнетистого молодого человека, несколько неплохих стихов – и дело заиграло! Халиф стал знаменитостью (так и подмывает сказать «на час»), вошел победителем в ресторанный зал ЦДЛ да и остался там безвылазно на полжизни.

Довлатов подобной методы избегал. Наверное, во вред себе. О причинах этого мы еще будем говорить. Пока что он обращается к «автору замечательных стихов» с просьбой «оценить».

Довлатов, пользуясь возможностью, регулярно относит Найману рассказы. Найман предпочитает беседовать на общекультурные темы. Наконец он «дает отзыв»:

Прочел с удовольствием. Рассказы замечательные. Плохие, но замечательные. Вы становитесь прогрессивным молодым автором. На улице Воинова есть литературное объединение. Там собираются прогрессивные молодые авторы. Хотите, я покажу рассказы Игорю Ефимову?

– Кто такой Игорь Ефимов?

– Прогрессивный молодой автор.

Здесь все точно и правдиво. Ефимов – «прогрессивный молодой автор». Само понятие «молодой прогрессивный автор» появляется в советской литературе в период оттепели. При всей его размытости в нем можно выделить несколько основных элементов. Во-первых, это освоение западной прозы: Ремарка, Хемингуэя, Сэлинджера. Во-вторых, следствием освоения выступает демонстрация «выполненного домашнего задания» в самой прозе «прогрессивных молодых…»: снижение пафоса, ирония (зачастую натужная). В-третьих, трансформировался образ главного героя: декларировался отказ от одномерно-положительного персонажа, который отныне «сомневается и ищет». Авторы знаковых текстов «молодежной прозы» – Гладилин, Аксенов, Владимов – очень быстро приобрели популярность. Журнал «Юность», на страницах которого печатались многие их вещи, воспринимался как символ той самой «прогрессивной молодой прозы».

Проблема в том, что поход на улицу Воинова как способ вхождения Довлатова в литературу был изначально обречен на провал. С одной стороны, ко второй половине 1960-х «молодежная проза» практически полностью исчерпала себя, уложившись в «славное десятилетие». Напомню, в 1956 году в «Юности» публикуется «Хроника времен Виктора Подгурского» Анатолия Гладилина. В следующем году выходит «Продолжение легенды» Анатолия Кузнецова. Потом следует «юношеский забег» Василия Аксенова: «Коллеги» (1960), «Звездный билет» (1961), «Апельсины из Марокко» (1963). Весь яркий, но не слишком богатый писательский потенциал «молодежной прозы» в концентрированном виде был представлен в названных текстах. Процесс необходимого взросления культовых авторов «Юности» принимал различные, самые драматические формы. Радикальнее всех поступает Кузнецов. После не слишком успешных попыток найти себя в прозе о рабочем классе (роман «Огонь») и семейных неурядиц писатель, «обнуляя судьбу» в 1969 году, будучи в Англии, отказывается возвращаться из творческой командировки. Анатолий Гладилин, так больше и не сумев повторить свой единственный писательский успех, остался в литературе «открывателем темы». Василий Аксенов на долгие годы погрузился в поиски и эксперименты (от создания детских приключенческих книг до написания пародийного шпионского романа и, наконец, непременное авторство в серии «Пламенные революционеры»), которые не всегда были удачными. Поэтому «прогрессивный молодой автор» для общей литературной картины второй половины 1960-х – явный анахронизм.

Но. Игорь Ефимов все же был «прогрессивным молодым автором». Странная «временная петля» объяснима, если пристально рассмотреть то, чем казались и являлись в те годы ленинградские писатели. Всем интересующимся рекомендую прочитать замечательную книгу Михаила Золотоносова, название которой – «Гадюшник» – метафорически точно отражает ее содержание. Основа книги – стенограммы и протоколы собраний Ленинградской писательской организации. Исследователь особо подчеркивает демифологизирующий характер своего труда: «В стенограммах отразилась реальная, не выдуманная мемуаристами, жизнь, отразилась, прежде всего, групповая борьба». Как видим, мемуары выступают в качестве первого и важнейшего источника фальсификации – вольной или невольной. Общим тезисом, из которого следуют все частные следствия, можно считать положение о ярко выраженном провинциализме ленинградской писательской жизни того времени. После убийства Кирова, послевоенного «ленинградского дела» в политическом и культурном отношении «колыбель революции» окончательно лишается последних признаков былой столичности. Об этом в частности рассказывает «Российской газете» в 2008 году такой «свидетель эпохи», как публицист и прозаик Яков Гордин:

– Возможно, я ошибаюсь, но у меня ощущение – оно навеяно мемуарной прозой Сергея Довлатова, в которой много смешного, забавного, что ленинградский общественно-литературный климат тех лет был несколько мягче московского.

– Ну что вы! Он был жестче, гораздо жестче. Например, «дело Бродского», мне кажется, было бы невозможно в Москве. Там даже такие полуоппозиционные писатели, как Евтушенко и Вознесенский, имели личные связи в верхах. А у нас никаких личных связей с Толстиковым (первым секретарем обкома. – В. В.) или товарищем Кругловой (секретарем обкома по идеологии. – В. В.) не было и быть не могло. Контакты с ними были для нас совершенно неприемлемы. К тому же в Москве существовала лишь небольшая группа писателей, требовавших присмотра, а здесь на виду были все. Но вы правы: атмосфера была не то чтобы веселая, но более домашняя, что ли. Наша писательская среда, она ведь состояла из разных людей. Существовал официальный Союз писателей в лице его ленинградского отделения. Тем не менее даже там не наблюдалось полного единения: встречались стукачи, доносчики, но были и достойные люди. Неофициальный круг, к которому принадлежал я, тоже не являл собой человеческий монолит. Было несколько групп, пересекавшихся между собой. Дружеские связи, неприязненные отношения… Нормальное дело.

Определенная вторичность и некоторая «заброшенность», которую иначе можно определить как «самодостаточность», привели к тому, что общественная писательская жизнь определялась не громкими идеологическими или творческими сражениями в силу удаленности штабов, а яростными столкновениями между писательскими группировками, практически открыто сражавшимися исключительно за публикации, тиражи, гонорары. Конечно, формально это подавалось как борьба за «идейность» или «чистоту облика советского писателя». В повести Довлатова «Наши» автор рисует яркие портреты своих родственников. Его тетя Мара – известный в Ленинграде редактор, – помимо дружбы с видными писателями, обладала эксклюзивной информацией о мастерах пера, как правило, невинного юмористического свойства. Подросший племянник расширил рамки и содержание коллекции:

Знала множество смешных историй.

Потом, самостоятельно, я узнал, что Бориса Корнилова расстреляли.

Что Зощенко восславил рабский лагерный труд.

Что Алексей Толстой был негодяем и лицемером.

Что Ольга Форш предложила вести летосчисление с момента, когда родился некий Джугашвили (Сталин).

Что Леонов спекулировал коврами в эвакуации.

Что Вера Инбер требовала казни своего двоюродного брата (Троцкого).

Что любознательный Павленко ходил смотреть, как допрашивают Мандельштама.

Что Юрий Олеша предал своего друга Шостаковича.

Что писатель Мирошниченко избивал жену велосипедным насосом…

Понятно, что информация нуждается в проверке. Но по крайней мере в одном случае «самостоятельные изыскания» Сергея Довлатова находят прямое документальное подтверждение. Речь идет о писателе Григории Ильиче Мирошниченко. Обратим внимание на два момента. Во-первых, узнаваемость. На фоне имен Зощенко, Мандельштама, Алексея Толстого фигура Мирошниченко теряется. Во-вторых, характер злодеяния автора повести «Юнармия» выглядит пародийно сниженным по сравнению с «предательством», «хождением на допрос», «прославлением рабского лагерного труда» и другими не менее тяжкими грехами.

Главное событие в партийной жизни Мирошниченко – коммуниста с 37-летним стажем – произошло 23 декабря 1964 года. К тому времени список его прегрешений был значительно богаче «просто» избиения жены велосипедным насосом. Еще осенью 1962 года его поведение разбиралось на партсобрании ЛО СП РСФСР.

Тогда, например, оказалось, что писатель-патриот, член партии с 1927 г., участник Гражданской, Финской и Великой Отечественной войн, бывший полковой комиссар Мирошниченко не только недоплачивал взносы в партийную кассу и демонстративно отказывался их платить, не только 10 лет сдавал дачу, получая нетрудовые доходы, но еще и бил жену и бросал в нее машинками. Жена была в крови, а машинки потом валялись на полу и на подоконнике.

Золотоносов делает оправданное предположение, что машинки были, скорее всего, не орудиями писательского ремесла, а игрушечными. Подобный диковатый набор обвинений органично сочетался с линией защиты, которую избрал для себя Мирошниченко. С одной стороны, он подтверждал факты семейного насилия, но утверждал, что в действительности это жена била его. С другой стороны, причиной конфликтов объявлялась борьба за здоровый быт.

На протяжении 40 лет у нас бывали, как и в некоторых семьях бывают, всякие недоразумения… Бывали у нас резкие столкновения относительно папирос, она очень курила, бывали некоторые недоразумения семейного порядка, бывали очень резкие столкновения с женой.

Последовавший обмен репликами напоминает сценку из «театра абсурда»:

ЗАВОДЧИКОВ: Речь идет о мордобое. Нельзя же за курение бить по лицу и по ногам!

МИРОШНИЧЕНКО: Ну, почему же вы тогда не ставили здесь вопрос, чтобы я раньше знал, я бы раньше тогда исправился.

(Шум в зале, смех.)

Как видим, представлением по-своему наслаждаются все, включая «обвиняемого». Слова Гордина о «домашней атмосфере» приобретают зримое материальное выражение. За два следующих года Мирошниченко, несмотря на денежное благополучие, так и не сумел, точнее, не захотел, погасить партийные долги. Поэтому в конце 1964 года он и становится героем персонального дела. На заседании всплыл ряд новых прегрешений автора «Юнармии»: от махинаций с комнатой матери до «попытки изнасилования эстонки в Таллине». Тут же всплывают подробности старых разборок с писательницей Верой Кетлинской. Михаил Золотоносов отмечает, что само «дело Мирошниченко» могло быть инспирировано А. Прокофьевым – поэтом и первым секретарем правления СП. Мирошниченко должен был заплатить не только за просроченные партийные взносы, но и за попытку смещения Прокофьева с должности председателя президиума ЛО СП во второй половине сороковых годов. Но высокая шекспировская месть обернулась диковатыми кухонными разбирательствами между представителями ленинградской творческой интеллигенции. Между прочим, разбор «дела Мирошниченко» был предвестником краха не злополучного хулигана и должника по партийным взносам, а совсем иной фигуры.

Так, не без огонька, ленинградские писатели проводили 1964 год. И встретили не менее бойкий 1965 год. Новый год принес две новости. Первая неофициальная для литературной жизни. Весной демобилизуется Сергей Довлатов. Вторая – весной же в ЛО СП принимаются сразу три новых члена. И каких… Дадим слово Игорю Ефимову:

В мае ленинградское отделение Союза писателей как бы признало смену поколений неизбежным злом, с которым придется смириться, и разрешило прием трех новых членов: Битова, Ефимова, Кушнера.

«Майский расцвет» Ленинградского отделения мемуарист связывает с так называемой «брежневской оттепелью». Ефимов выстраивает ряд: выход книг Цветаевой, Пастернака, публикация «Театрального романа» Булгакова в «Новом мире», выдвижение Солженицына на Ленинскую премию, почему-то джазовый фестиваль в Ленинграде, ну и прием трех молодых талантов в недружные, как мы уже знаем, ряды ленинградских писателей. Позволю себе усомниться как в «признании необходимого зла», так и в значимости и связанности деталей в эпической картине «брежневской оттепели». Из того, что приведено выше, складывается несколько другая картина. Скандалы, сотрясавшие писательскую организацию, требовали от руководства какого-то действия. Было принято решение – демонстративное обновление. Целых трех человек. Молодых. Один из них – несомненно «прогрессивный молодой автор». То, что волна, вознесшая «прогрессивных и молодых», уже не только достигла максимальной высоты, но и устремилась вниз – не смущало «обновленцев». Пусть с опозданием, но зато всем понятно и даже немного солидно.

Не без смущения вновь передаю слово одному из трех мушкетеров, побывавшему на аудиенции у кардинала Ришелье. Из мемуаров «гасконца» Ефимова:

Руководил церемонией приема поэт Михаил Дудин. За столом президиума сидели члены секретариата, и среди них мы не увидели знакомых и дружественных лиц. Дудин пытался «провести мероприятие» в дружески-шутовском тоне: «Эх, ребятки, вы да мы, будем вместе топать вперед, дружно, по-товарищески, пока, так сказать, не требует поэта Аполлон…» «Ребятки» сидели с каменными лицами, на улыбки не поддавались, от хлопанья по плечам отшатывались.

Замечательная картина. Немного поднажать, «вспомнить детали». Как избитых бросили ранним утром в воронок и повезли принимать в советские писатели. Как достойно встретили приговор о вступлении и крикнули: «Да здравствует свободная мысль!» Ну и «постоянно отшатывались». Тема «заключения» возникла у меня не просто так. Ефимов следующим образом объясняет причину «принудительного вступления»: «По крайней мере, теперь не смогут обвинить в тунеядстве и отправить в ссылку». Сурово.

Отмечу, что руководил церемонией приема не просто поэт Михаил Дудин, а первый секретарь правления ЛО СП РСФСР. Поэтому хорошее настроение Дудина вполне объяснимо – он только что вступил в должность. Главой ленинградских писателей Дудин стал после дворцового переворота – давняя петербургская традиция – в начале года. 14–15 января состоялось отчетно-выборное собрание ленинградских писателей. На нем лишился своей должности Прокофьев. По результатам выборов он не прошел в состав нового правления, а потому автоматически лишился возможности претендовать на секретарское место. Крушение Прокофьева связано с зачисткой, которая проводилась после смещения Хрущева в октябре прошлого, 1964 года. Прокофьев считался его сторонником и стал удобной ритуальной искупительной жертвой со стороны ленинградской партийной номенклатуры. Конечно, внешне инициаторами смещения Прокофьева были его коллеги-писатели. Один из «грехов», который инкриминировался свергнутому секретарю – участие в расправе над Бродским. К власти пришли как бы либеральные силы – писательскую организацию возглавили Михаил Дудин в качестве первого секретаря правления и Даниил Гранин, избранный вторым секретарем. Понятно, что начинать свою деятельность с ссылки Ефимова, как и любого «прогрессивного автора», никто не собирался. Наоборот, умеренное обновление и омоложение.

А теперь несколько деталей о том, как технически был подготовлен прием. Вступить в ряды советских писателей можно было при наличии значимых публикаций, а самое главное – двух выпущенных книг. Валерий Воскобойников рассказал поучительную историю совместного с Ефимовым вхождения в литературу:

В 1963 году мы впервые напечатали в журнале «Костер» по рассказу и тут же были подвергнуты разносу после знаменитого мартовского идеологического пленума, где Хрущев громил абстракционистов в лице Андрея Вознесенского и Эрнста Неизвестного. А следом в Петербурге на секции детской литературы погромили и наши рассказы. «Погром» кончился забавно: редакторы «Детгиза» позвали нас с рукописями в издательство.

Позволю себе в очередной раз не согласиться с мемуаристом. Погром, пусть даже и закавыченный, вряд ли мог закончиться приглашением в издательство с рукописями. Отметим также большую разницу между громкими событиями в столичной культурной жизни, которые «аукались» еще очень долго в судьбах очень разных людей, и полудомашними посиделками на городской секции детской литературы. Полагаю, что были высказаны ритуальные замечания: «отчетливей показать», «сделать правильный акцент», «развернуть» и т. д. Не следует считать приглашение в издательство «забавным», почти водевильным недоразумением. Шел плановый набор новых авторов, в ходе которого с претендентов сбивали возможную спесь, обкатывали, чтобы те знали, что такое литература и кто есть кто в этом волшебном мире. О том, какие настоящие «забавные случаи» встречаются на пути рукописи к советскому читателю, Довлатов успел рассказать много.

Еще один момент, опровергающий воспоминания Воскобойникова, – свидетельство нашего главного мемуариста – Игоря Ефимова. Правильнее сказать, отсутствие свидетельства. «В связи времен» подробно перечислены все факты угнетения писателя советской властью. Погрома в детской секции там просто нет. Кстати, пунктирно о Воскобойникове. «Погром» отозвался необычно в судьбе молодого автора. На долгие годы он стал достаточно узким специалистом и развлекал детей «среднего возраста» весьма средними же сочинениями вроде «Солдат революции. Фридрих Энгельс: Хроника жизни». В новые времена Валерий Воскобойников переключился на развитие серии «Рассказы о святых». Кроме того, Валерий Михайлович числится в литературных наставниках Марии Семеновой – одной из основательниц русского языческого фэнтези. Почему-то в сознании всплывает довлатовское:

Лениздат напечатал книгу о войне. Под одной из фотоиллюстраций значилось:

«Личные вещи партизана Боснюка. Пуля из его черепа, а также гвоздь, которым он ранил фашиста…»

Широко жил партизан Боснюк!

Вроде бы не о том, но возникает чувство удивительной уместности.

Возвращаясь к Ефимову, отмечу, что помимо отсутствия рассказа о драматическом пути к юному читателю в его мемуарах нет еще одного важного эпизода, который практически обязателен для воспоминаний писателя. Там нет ни одного слова о том, как он начал свой путь в литературе. Не рассказывает Ефимов о первых шагах, поиске, борьбе с языком, желании написать главную книгу в русской литературе, которым переболел почти каждый отечественный писатель. Повествование о жизни молодого инженера, а затем преподавателя в заводском филиале Политехнического института сменяется пресноватыми рассуждениями об искушении «игры с цензурой».

Затем следуют такие же необязательные портретные зарисовки молодых ленинградских писателей: Битова, Вахтина, Вольфа, Грачева, Марамзина, Попова, Шефа. Вот перед читателем Борис Вахтин:

Он был очень заметен в любой компании. Высокий, спокойный, с приветливой улыбкой, со всегдашним искренним интересом к собеседнику.

Мне кажется, автор бессознательно подражает гестаповским закадровым характеристикам из «Семнадцати мгновений весны». О писательстве Вахтина сказано не менее ярко:

Критики, писавшие впоследствии о прозе Вахтина, справедливо указывали на уроки Бабеля, Зощенко, Платонова. Уже в названии повести «Дубленка» слышна благодарная отсылка к творчеству Гоголя.

Мне же безо всякой благодарности с моей стороны слышится отсылка к школьному учебнику литературы: «Что хотел сказать автор».

Далее следуют «благодарности» автора: Сэлинджеру, Бродскому, Солженицыну, так как те «оказали влияние». А потом без перехода о своем дебютном романе:

Да, мое первое произведение, прорвавшееся в печать и имевшее успех, было написано сразу после прочтения «Над пропастью во ржи».

Хорошо, «имело успех», но как было написано, как Ефимов пришел к писательству как таковому? Мемуарист продолжает, не изменяя своей интонации:

Непонятно, как в издательстве «Детская литература» проглядели такое недопустимое непослушание героя. Кажется, расположенные ко мне редакторы убедили директора Морозова, что повесть прославляет дружбу, и он подмахнул разрешение в печать. Вскоре за ней была написана повесть «Таврический сад» – уже в три раза длиннее.

Надеюсь, на этом месте глаз у читателя дернулся. Подобное метрическое отношение молодого писателя к тому, что он пишет, вызывает удивление. Измерение достижений в литературе происходит как-то иначе. Я не хочу сейчас противопоставлять в духе как раз 1960-х «физиков» «лирикам». Но невольно возникает представление, что Ефимов просто перешел на другую работу, сохранив общий инженерно-технический, вернее, «технарский», подход к новому занятию. Как ни странно, об этом совсем скоро напишет Сергей Довлатов.

О длинной повести «Таврический сад» следует все же рассказать. Начинается она очень по-детски, с развернутой жалобы:

Я всегда был такой же, как все, обыкновенный, только меня никуда не принимали. Это у меня была единственная особенность: если мне куда-нибудь очень хотелось, то я уже заранее знал, что ни за что не примут. А может, наоборот – туда-то мне и хотелось, куда не всех принимают.

Повесть о послевоенном Ленинграде, жизни и приключениях Бори Горбачева. Тут есть пленные немцы, хулиганы и прочий «аромат эпохи». Например, диалог Бори с соседкой, которая не пускает его в квартиру, опасаясь грабителей:

– Так говоришь, ты Боря Горбачев. А я кто?

– А вы Александра Пахомовна.

– А фамилия моя как?

– Басилина. У вас в комнате еще телефон, только вы никому не даете звонить.

– Верно, голубчик, верно, не даю. Может, ты и вправду Боря. Голос уж больно похожий.

– Ну конечно, это я. Пустите, мне уроки нужно делать.

– А кто там еще с тобой?

– Да нет здесь никого.

– Как нет? Я же слышу, кто-то дышит.

– Это я сам и дышу. Что же мне, не дышать, что ли?

– Да я не про тебя, я про другого. Ты ему скажи, что у меня в руках топор; как он войдет, так я его по башке и тюкну.

Скажи, что без топора я и не открываю никогда, – пусть уж знает.

– Александра Пахомовна, только вы меня не тюкните. Вы разберитесь хорошенько, прежде чем тюкать.

– Да, Боренька, где ж тут разобраться. Тут уж времени не будет. Да и вижу я плохо теперь, очки у меня неподходящие, давно бы сменить пора, а все некогда.

– Нет, Александра Пахомовна, я, знаете, лучше пойду еще погуляю.

– Погуляй, мальчик, погуляй. Погода-то хорошая?

– Хорошая.

– Дождя нет?

– Нет.

– Ну и гуляй себе на здоровье.

Так и гулял весь день.

Это не так плохо, только возникает явное ощущение затянутости диалога, по причине которой он и «не срабатывает». Заканчивается повесть тоже совершенно детским пассажем:

В саду хорошо, снег лежит на перилах и скамейках, как пирожное, и музыка слышна с катка, и я сначала хочу все поскорее осмотреть, раз уже прорвался, а потом думаю: куда же спешить? Ведь мне и завтра придется сюда прийти, и послезавтра. Конечно, тут будет Сморыга и все его подлости, и сегодня я его перекричал, а завтра неизвестно, да что же делать? Мне ведь теперь убегать от него нельзя, даже если никто не увидит и не узнает, и с этим достоинством своим, которое залезло в меня неизвестно когда и откуда, я еще наплачусь и хлебну горя, но тут уж ничего не поделаешь, – я его ни за что не отдам и буду защищать изо всех сил, и потом, когда мы снова встретимся с Волковым, он посмотрит на меня, сразу все поймет и сам – сам! – подойдет ко мне и попросит, чтобы я его принял в друзья, в физики, или еще куда.

И тогда я подумаю.

Старушечья обстоятельность повествования заставляет подумать, что соавтором молодого писателя была та самая Александра Пахомовна.

В 1964 году Ефимов издает в ленинградском отделении «Детской литературы» свою первую книгу – сборник рассказов и повестей «Высоко на крыше» объемом в 96 страниц. Обратим внимание на похвальную оперативность издательства. Между публикацией первых рассказов и выходом книги – дистанция только в год. Первая книга для каждого автора особенная. С нее начинается его профессиональная писательская судьба. Что написал для юных ленинградцев Игорь Ефимов?

Первая повесть из сборника «Взрывы на уроках» рассказывает о шестиклассниках, на практику к которым приходит молодая учительница истории Дина Борисовна:

Что-то в ней было удивительно всем знакомое и очень историческое, будто виденное в иллюстрациях к «Трем мушкетерам» на пятой полке школьной библиотеки: во всем черном, с большим белым воротником и с волосами до плеч, только с указкой вместо шпаги.

Честно говоря, не совсем понятно, кого имеет в виду Ефимов: миледи, Атоса или гвардейцев кардинала. В любом случае, комплимент сомнительный. Дина Борисовна желает оживить урок, посвященный средневековой науке.

– Алхимия – это почти химия, только без формул, наугад. Вот, например, в вашем химическом кабинете стоят различные банки с порошками и жидкостями. Вы не знаете, что это за вещества, и, если вас впустить сейчас в кабинет, вы, конечно, начнете все смешивать, и получится алхимия. Это очень увлекательная и опасная наука. Вот вы смешали несколько веществ, и получился какой-то неизвестный предмет. – Она вынула из портфеля и подняла над головой небольшую черную таблетку. – Совершенно неизвестно, что это такое. И вдруг…

Таблетка выскользнула из ее пальцев, упала на пол и громко взорвалась.

– Ой! – вскрикнула Сумкина.

– Еще! – зашумели все. – Еще разочек!

Татьяна Васильевна закрыла лицо руками, привстала, потом села обратно и с досадой хлопнула блокнотом по парте.

Татьяна Васильевна – заслуженный старый учитель. Дина Борисовна – молодой и прогрессивный с «небольшими черными таблетками». Понятно, что шестиклассники влюбляются в нее. Помимо пиротехнических фокусов практикантка затеяла с детьми съемку документального фильма об их нелегкой жизни. Татьяна Васильевна считает, что заигрывание с учениками подрывает дисциплину и снижает успеваемость. Но на решающем, итоговом уроке все ответили на пятерки, включая раздолбая Косминского. Дине Борисовне ставят за практику «четверку», и она успевает сделать на педсовете прогрессивное замечание.

– Ну, поздравляю, поздравляю вас, – говорил Сергияковлич. – Я был уверен, что у вас все будет в порядке. Не надо только бояться. Вот и прекрасно, я очень рад за вас. А вы сами рады? Довольны?

– Да, конечно, – сказала Дина Борисовна, но голос у нее был не очень веселый. – Я вам очень благодарна, вы так за меня болели все время. Только знаете, сегодня я почувствовала одну неприятную вещь. Может, это покажется странным, но мне было стыдно ставить им отметки, – будто раздаешь какие-то призы.

– Да, это действительно странно. Как же можно без отметок.

– Нет, я, конечно, понимаю, что без них, наверно, нельзя, но вот у меня было такое чувство. И потом, кажется, я не очень хорошо рассказывала.

Не только вы, Дина Борисовна, и у автора тоже получилось «не очень хорошо». Вторая повесть «Я хочу в Сиверскую» интонационно перекликается с «Таврическим садом». Начинается она так же – с жалобы на сложную детскую жизнь:

Когда я вернулся из школы, мамы еще не было, и я сначала обрадовался, но не очень, потому что все равно ведь, подумал я, она скоро вернется и все узнает.

Мне было так плохо, что я даже забыл посмотреть из окна, как летит снег, вверх или вниз, а сел на стол и начал раскачиваться взад и вперед, хотя ничего такого уж страшного не произошло, и троек я получил меньше, чем Фимка, и по поведению тоже было хорошо, и даже были две пятерки – по истории и по географии. Некоторые прямо завидовали мне, но это, конечно, неважно, потому что мама скажет, что ей совершенно безразлично, как кончает четверть какой-то Фимка или всякий другой ученик нашей школы. Она возьмет табель, наденет очки и начнет водить ногтем по отметкам, а потом придет в ужас. Но не сразу за все, а будет приходить в ужас за каждую тройку в отдельности, а это будет гораздо дольше, чем если бы за все сразу, и хуже всего, если под конец она скажет, что не пустит меня на каникулы к Вадику в Сиверскую. Это будет настоящая гибель.

Саша – главный герой – убеждает читателя, что он очень хочет поехать в Сиверскую к своему «гениальному другу Вадику», который «и на лыжах, и на коньках, и в лесу все знает, и приемник; и все мне объясняет, а я только слушаю, открыв рот, и больше ничего». Но мама Саши ознакомилась с оценками сына, потрясла очками и решила наказать нерадивого ученика – запретить ему поездку к его «гениальному другу». Саша начинает ныть и обещает исправить оценки. Вадик пишет другу «завлекательные письма», обещая Саше множество развлечений:

«А Кадыра, – было написано в этом месте, – который прыгает с трамплина, боится моей Таньки и при ней не ругается и не воображает, ни в школе, нигде. Ты зря думаешь, что Танька нам помешает, потому что она, конечно, не изобретает и ничего такого, но зато она поет и по-французски тоже, и это, помнишь, как Эдита Пьеха: „Та-та-та-ра-ра“. И знаешь, вообще, когда она вечером сидит и крутит ручки у телевизора, у нее волосы длинные и просвечивают, это ужасно здорово. Я не могу тебе объяснить почему, но вот увидишь, тебе тоже понравится…»

Попытки Саши исправить оценки провалились. На уроке истории он вместе с одноклассниками заявляет, что не готов ответить, и получает двойку, которую уже невозможно исправить. Саша прячет классный журнал, а потом бежит на вокзал, чтобы уехать в Сиверскую – к Вадику, Таньке и Кадыре:

Я бежал и думал очень быстро и про все сразу: и про маму, и про журнал, и про Стеллу, и, главное, я думал, что, может, еще не все кончено, мы пойдем ловить рыбу, и у нас с Вадиком хватит времени обо всем поговорить, и мы обсудим с ним и с Кадырой тоже, кем надо быть, чтобы не стать негодяем, и может, тогда все уладится и снова можно будет жить хорошо и интересно, что бы там с нами ни случалось.

Говоря об этой повести Ефимова, понимаю нечто относящееся ко всем его детским вещам. В пересказе они звучат намного лучше. Портит впечатление цитирование. Сюжеты неплохо придуманы, правильно расставлены смысловые ударения. Для своего времени они, действительно, без ерничания, прогрессивны. Все портит деревянность интонации, какая-то внутренняя неподвижность, не позволяющие увидеть бегущего «на последнем дыхании» Сашу, почувствовать страх Бори Горбачева перед гопниками, оккупировавшими Таврический сад. Описывается все правильно, верно, сознание соглашается с автором, но читательское чувство не может собрать из напечатанных слов картину. Кажется, что стоит только переставить местами слова, где-то немного ужать текст, и «заиграет». Музыка, увы, не звучит.

Но объективные современники оценили первую книгу молодого автора иначе. Ефимов-мемуарист, к сожалению, обходит вниманием интересный момент. В скромности его упрекнуть нельзя, но некоторые детали как бы проваливаются. Очень скоро последовал отклик на «Высоко на крыше». И не где-нибудь, а в «Новом мире». В последнем номере за 1964 год мы находим отклик на книгу молодого ленинградского прозаика. Да, в скромном разделе «Коротко о книгах».

Но «Новый мир» создавал репутацию иногда одним только упоминанием какого-то автора. Автор заметки крепко хвалит Ефимова:

Повести и рассказы И. Ефимова неназойливо несут читателю моральные идеалы честности, искренности, справедливости. Они лишены нравоучительности, но незаметно действуют и на маленьких, и на взрослых читателей своей направленностью. И. Ефимов «снимает» дидактику юмором, необычной деталью, неожиданным поступком. В этом сказывается вкус, а вкус – дело редкое.

Далее пересказывается ударный, по мнению автора отзыва, эпизод на лыжной прогулке из «Взрывов на уроке» с участием упомянутого ранее балбеса Косминского. Заключение: «Книга И. Ефимова написана свежим языком, с живыми диалогами, читать ее интересно». Да, смазанно-дежурно, хотя можно извинить, учитывая жесткий лимит на объем текста.

Конечно, интересно, кто автор столь быстрого отзыва. А это не кто иной, как Владимир Марамзин – друг Игоря Ефимова. Он старше и Довлатова, и Ефимова – родился в 1934 году. Марамзин закончил Электротехнический институт, работал инженером, начальником отдела научной информации на одном из ленинградских заводов. Еще в студенческие годы Марамзин посещал Лито при библиотеке имени Маяковского, которым руководил Виктор Бакинский. Ко времени написания отзыва он почти состоялся как «молодой прогрессивный автор». В ленинградских газетах и журналах («Смена», «Костер», «Звезда») опубликовали несколько его рассказов. Как и многие другие молодые авторы, Марамзин пытался войти в литературу с помощью «детских текстов». Самым высоким его достижением следует считать постановку пьесы «Объясните мне кто-нибудь – я скажу вам спасибо» в 1963 году. Сразу же после премьеры пьесу изъяли из репертуара.

Как ни весом, наряду с Андерсеном и Линдгрен, вклад Ефимова в детскую литературу, но для вступления одной книги явно мало. Но у автора есть серьезный козырь. За плечами Ефимова Ленинградский политехнический институт, работа инженера. В тогдашней неофициальной «табели о рангах» техническое образование расценивалось как безусловное преимущество для желающих изменить специальность и перейти в «инженеры человеческих душ». Близость к производству – прежде всего близость к рабочему классу, общение с которым закалит, сформирует правильное советское мировоззрение. Бытовало мнение, что в целом технические специальности выбирают аполитичные молодые люди, ставящие перед собой зримые, достижимые задачи. Об этом со знанием дела говорит и сам Ефимов:

Мы не хуже Юрия Рытхэу знали, какой «товар» требовался в советских издательствах. «Производственная тематика» – вот был священный «сезам», открывавший двери редакций. А разве так уж важно, на каком фоне будет развиваться драма отношений героев? По крайней мере, заводские цеха были моим миром вот уже несколько лет, мне не было нужды устраивать специальные командировки для изучения их.

Замечу, что писатель даже в мемуарах, написанных в другое время и в другой стране, «исправляет» биографию, делая акцент на той самой «пролетарской закалке». Работа в Лаборатории газовых турбин Центрального котлотурбинного института, конечно, предполагала посещение заводских цехов, но вряд ли они являлись «миром Ефимова». Тем не менее «рабочая тематика» присутствует в первой крупной вещи молодого писателя – романе «Смотрите, кто пришел!». Нужно признать, что в воспоминаниях автор делает акцент не на политической подкладке романа, а на эпатажном сексуальном содержании: И я пустил моего повзрослевшего – 18 лет! – героя на завод. А под шум станков, под грохот лебедок, под вспышками сварочных аппаратов мне был разрешен – прощен – казалось бы, непроходимый сюжет: влюбленность подростка в собственную мачеху. Этакая «перевернутая Федра».

Автор, «осознавая непроходимость» «перевернутой Федры», отсылает ее в журнал «Юность», в котором она «попалась на глаза Василию Аксенову». Благодаря рекомендации последнего «непроходимый роман» прошел и был напечатан в журнале. К факту публикации я еще вернусь, а теперь поговорим о самом романе.

Уже название «Смотрите, кто пришел!» вызывает некоторые ассоциации. Оно хорошо сцепляется с названиями других популярных книг того времени: «Будь здоров, школяр!» Окуджавы, «До свиданья, мальчики!» Балтера. Разумеется, это не главное, но следование «духу времени» тоже о чем-то говорит. Что касается содержания романа, то его можно определить как аккуратное копирование всех приемов и тем «молодежной прозы». Я говорил о непременной иронии, которая не всегда была удачной. Открываем роман:

Утром дворник вынес из подворотни поднятую вверх метлу и три раза ударил ею об асфальт. А потом вышел я.

– Да здравствует король! – сказал я негромко сам о себе.

– Привет-привет, – ответил дворник.

К герою на мотороллере подкатывает его друг Толя, и они отправляются на работу:

Толя ехал очень быстро, и лицо у него было такое плоское, будто он уже обо что-то стукнулся.

– У тебя лицо необтекаемое, – сказал я, садясь сзади. – Ты нагнись, а то с таким необтекаемым лицом тебя всякий обгонит.

Есть тут попытка иронии? Наверное, да. Удачна она? Точно нет. К тому же не совсем понятно: в какой момент герой усаживается на мотороллер друга, если «Толя ехал очень быстро с плоским лицом».

Не будем придираться. Потому что дальше – хуже. Олег, так зовут героя, приезжает на работу. Он трудится чертежником в каком-то конструкторском бюро, и заводские цеха также не являются «его миром». Усевшись за рабочий стол, Олег начинает размышлять: размеренно, драматично и словесно обильно:

Как пусто мне было, нехорошо и обидно и ничего не хотелось. Будто меня откуда-то выгнали, откуда-то, куда я и сам бы не пошел, но оттого, что выгнали, было обидно.

Со мной и раньше такое бывало, и я этого очень боялся, потому что я тогда что угодно мог сделать, какую угодно подлость или глупость, и ничуть бы не переживал.

Из гуманных соображений прерву «внутренний монолог» и спрошу читателя, узнал ли он первоисточник. Если нет, еще отрывок, после которого сомнению нет места:

Я стал думать, чего бы мне захотеть. Вот, например, я сижу с гитарой на берегу, что-то пою для себя, а со всех сторон ко мне подходят люди, усаживаются на траву, стоят, обнявшись, покачиваются, по реке подплывают на лодках и поднимают мокрые весла, а я ничего не замечаю и пою сам для себя.

Да-да: «На черта мне их аплодисменты? Они всегда не тому хлопают, чему надо. Если бы я был пианистом, я бы заперся в кладовке и там играл». Смотрите, кто пришел – Холден Колфилд собственной персоной. Ефимов оговаривает, что в то время испытывал влияние Сэлинджера: «от первого лица, с наивной искренностью, с ранимостью, с поисками душевной близости и с чередой горестных и радостных пертурбаций». Все это здорово, но зачем с «наивной искренностью» так близко к чужому тексту?

Помимо «сэлинджеровщины» в «Смотрите, кто пришел!» без труда открываются «поиски душевной близости» с другими мастерами зарубежной литературы. В уже цитированном «Ремесле» Довлатов вспоминает о начале своего литературного пути:

1960 год. Новый творческий подъем. Рассказы, пошлые до крайности. Тема – одиночество. Неизменный антураж – вечеринка. Вот примерный образчик фактуры:

«– А ты славный малый!

– Правда?

– Да, ты славный малый!

– Я разный.

– Нет, ты славный малый. Просто замечательный.

– Ты меня любишь?

– Нет…»

Выпирающие ребра подтекста. Хемингуэй как идеал литературный и человеческий.

Но это 19-летний Довлатов. Почти в тридцать лет Ефимов выдает «на гора»:

– Алло! – сказал Костя. – Ты откуда говоришь?

– Да я здесь, около касс. Ну, так вы пойдете или нет?

– Я ничего не знаю. Ничего не могу точно сказать. Но ты купи мне два билета и жди у входа, понял?

– Что ж я тебе буду покупать! Ты скажи точно: пойдете вы или нет?

– А я тебе говорю, что не знаю. Покупай и не бойся – я тебе заплачу.

– Да ладно. Нужны мне твои деньги!

– Ну, все тогда. Договорились.

– Нет, постой, – сказал я. – Отец уже пришел?

– Пришел. Позвать тебе?

– Нет, не надо. Лучше скажи, как он? Меня ругал?

– Нет. А что?

– Да так, ерунда.

После прочтения романа становится понятной симпатия Аксенова к тексту Ефимова. В его знаменитом «Звездном билете» один из центральных героев – Виктор Денисов – молодой ученый, специалист в области космической медицины. Написанная диссертация успешно проходит все предварительные стадии предзащиты. Виктор проводит дополнительные опыты, и они опровергают не только выводы его диссертации, но и ставят под сомнение исследования смежного отдела:

Рустам Валеев, узкий специалист в области энцефалографии (исследований мозга), проторчал у меня в лаборатории целые сутки. Только люди из отдела В. В. смотрели косо. Дело в том, что моя работа опровергала не только мою собственную диссертацию, но и целую серию работ отдела, руководимого «Дубль-ве», основное направление этого отдела.

Перед Виктором дилемма: промолчать, планово защититься или выступить с докладом, поставив принципы научной этики выше своих интересов и корпоративной солидарности.

В «Смотрите, кто пришел!» Ефимова дается также портрет молодого ученого. Олег, устав во время работы решать экзистенциальные вопросы, отправляется в лабораторию навестить своего друга Давида Яковлевича. Читателю предлагается еще один щедрый диалог.

– Ну ладно, – перебил я его. – Ты лучше расскажи, как у тебя дела. Как твои статьи?

– Да ну их!

– Что «да ну»? Не приняли?

– Ну, приняли…

– Приняли! И молчит. Сколько? Куда? Что из тебя каждое слово нужно вытягивать!

– Приняли все четыре. Доволен теперь? Две выйдут вот-вот, а две в следующем году. Это все по жаропрочным сталям, в специальных журналах.

«Все-таки он, наверное, гений, – подумал я. – Вот я с ним разговариваю так запросто, и вдруг оказывается, что он гений».

– Только все это ерунда, – сказал Давид. – Статьи эти, конференции, доклады – чушь собачья.

– А диссертация?

– И диссертация тоже. Если бы мне удалось что-то настоящее, а это все так… Плохо, мелко. Ведь я не гений, вот в чем вся штука.

Из последующего разговора выясняется, что горькое открытие Давида в отношении себя основано на том, что настоящие гении – сумасшедшие, и у них «ни в чем не было порядка – ни в работе, ни в жизни, потому что они были гениальны». Молодой ученый яростно ругает себя за чрезмерную любовь к порядку, за то, что данные опытов он аккуратно хранит в папочках.

Парадокс в том, что за «любовь к папочкам» можно скорее укорить Ефимова, который достаточно топорно выстрагивает образ «прогрессивного молодого ученого», взятый напрокат из книг других «прогрессивных молодых авторов».

Что касается «перевернутой Федры», то содержание романа, конечно, далеко от буйства античного сюжета. Олег, да, признается в любви Ане – бывшей, кстати, мачехе, которая ушла от его отца, и даже покупает ей в подарок складную резиновую лодку – символ, требующий специального глубокого психоаналитического исследования. Эту благодатную тему я оставляю своим коллегам. Текст рождает несколько иное представление о герое. Дадим ему слово:

Просто я вспомнил, что сам я тоже без конца изменяю всем девчонкам. Однажды я был влюблен сразу в троих, и, главное, это мне гораздо больше понравилось, чем если бы только в одну.

Вообще мне с ними не очень везло. Я был не только длинный, но и красивый, до противного красивый, и они в меня всегда влюблялись сильнее, чем я в них. Иногда я просто не знал, что мне с ними делать, – такая скука.

Перед нами не юноша, обуреваемый темными страстями, а подросток, живущий несколько другими переживаниями. Вспомним, что Олега автор «лепил» с Холдена Колфилда. Из-за этого формально семнадцатилетний герой выглядит временами столь странно. Я не буду продолжать «оперировать», хотя текст это позволяет. В конце концов, «Смотрите, кто пришел!» остался исключительно фактом биографии Ефимова – этапом его личного вхождения в литературу.

Возвращаясь к деталям публикации романа, отмечу, что Ефимов в мемуарах почему-то отодвигает выход журнальной версии на 1964 год, тогда как текст был напечатан в первом номере за 1965 год. Смещение можно, конечно, объяснить давностью лет, элементарной ошибкой. Но тут же всплывают вопросы: как можно забыть, когда опубликовали твой первый роман? Мемуары написаны уже в интернетовскую эпоху, когда дата элементарно проверяется. Выскажу предположение, что сознательно или подсознательно мемуарист пытается «разлепить» взаимосвязанные события: публикация в журнале, выход книги и прием в Союз писателей. Еще раз: январь – публикация, май – прием в Союз. Расстояние слишком малое, чтобы не понимать: молодого автора привели за руку. Гордин в уже знакомом нам интервью «Российской газете» пытается объяснить подобную легкость счастливой случайностью:

Была парадоксальная и довольно занятная ситуация. С одной стороны, мы не чувствовали себя частью этой культурной и политической системы. А с другой – все хотели печататься. Кушнер, Битов, Марамзин, Грачев… Все хотели печататься! И многие прекрасно печатались. Не было человека, который бы сказал: «Не желаю печататься на вашей советской бумаге, в ваших советских типографиях!» Ничего подобного. Хотели войти в культуру, хотели иметь читателей. И в Союз писателей вступали. Очень рано вступили и Битов, и Кушнер. Хотя тут играло роль и везение.

Везение, как я пытался показать выше, напрямую вытекало из гегелевской «случайности как формы необходимости». Осуждать за него глупо. Но странным представляется рассказ о насильственном вручении красных писательских книжечек. Не стоит забывать, что вступление в Союз советских писателей являлось формой пакетного соглашения между творцом и государственной системой. В него входили: признание за вступившим права заниматься литературным трудом в качестве профессионала, доступ к набору социальных благ (медицинское обслуживание, путевки, продуктовые наборы, популярные книжные и периодические издания). Отдельным пунктом, но все же в общем списке шли преференции в публикациях «писателя», вплоть до оговоренного очередного выхода книги. От автора требовалась политическая лояльность, границы которой были хотя и гибкими, но выход за их пределы гарантировал неприятности. Естественно, что «мера ответственности» зависела от статуса нарушителя.

Поэтому слова Ефимова о том, что «хотя бы не отправят в ссылку», представляются мне явным лукавством. Можно сколько угодно повторять о том, как бунтари «каменели лицами» и «отшатывались от хлопанья по плечам», но простая и понятная реальность помимо авторского желания все прорывается на страницы мемуаров. Вот, пожалуйста:

Расщедрившаяся судьба вдруг начала подбрасывать нашей семье удачи одну за другой… Наше заявление на увеличение жилплощади вдруг продвинулось в неведомых нам канцеляриях, и мы получили отдельную квартиру. Союз писателей имел свой жилой фонд и в случае смерти кого-то из своих членов мог проводить жилищную передвижку-перетасовку. Наша удача – стыдно сказать – выпала нам в результате смерти Веры Пановой.

В квартиру Пановой переезжает Юрий Рытхеу, а семье Ефимова достаются четыре комнаты классика чукотской литературы. Сколько бы раз мемуарист не повторял слово «удача», она в данном случае ни в чем не виновата. Перед нами действие того самого «пакетного соглашения». Ефимов прекрасно осознавал природу этого договора. Например, одной из форм легального и легкого приработка являлись встречи с читателями. Автор пишет:

Получить путевку на оплаченное выступление перед читателями мне удалось только два или три раза. То ли репутация у меня была подмочена, то ли просто дамы, ведавшие в Союзе писателей распределением этих выступлений, имели своих любимчиков.

Про «только два или три раза» – вопрос, требующий отдельного уточнения, но интонация и подтекст вполне прочитываемые. Расшифровывается просто: недодали положенного. Тут же Ефимов делится яркой картиной своего выступления в ремесленном училище перед будущими ткачихами. Особо отмечаются «форменные платья пятнадцатилетних женщин, готовых лопнуть под напором весенних соков». Сочинитель детских рассказов испытывает непреодолимое желание крикнуть:

«Все свободны! В сад, в поле, в луга, в озера! Исполняйте завет Творца – плодитесь, размножайтесь и наполняйте землю!»

Тут я комментировать ничего не буду, скажу лишь, что количество встреч все же, полагаю, было избыточным для хрупкого писательского сознания.

Предсказуемы жалобы на трудную литературную жизнь, в которых всплывает имя Довлатова:

Меньше всего платили за внутренние рецензии на рукописи графоманов, присылаемые в редакции журналов, – кажется, три рубля, независимо от объема присланного произведения. Но добрая «Звезда» подбрасывала мне, Довлатову и еще нескольким нашим сверстникам этот приработок довольно регулярно.

Ефимов явно скромничает. Когда Довлатов начал «сотрудничать» с ленинградскими журналами, он сам уже представлял собой некоторую величину в литературной жизни города и явно не нуждался в подобных подачках. Рецензии брались, чтобы подхалтурить на сигареты. Для Довлатова журнальные рецензии – попытка пробиться в литературу.

Глава вторая

Пришло время перейти к тому, как развивалась в это время литературная карьера Довлатова. После возвращения из армии 5 октября того же 1965 года он поступает на работу в многотиражную газету «За кадры верфям» Ленинградского кораблестроительного института. 28 октября Довлатова восстанавливают на русском отделении филологического отделения университета. Через год он переводится на заочное отделение факультета журналистики. Работая в газете, Довлатов публикует не только журналистские материалы: очерки, интервью, репортажи, отчеты, но и выступает в качестве художника. Большинство текстов подписаны Д. Сергеевым. Оклад литсотрудника Довлатова – 88 рублей. В одной из заметок – «Инженер и современное искусство» – есть интересные рассуждения Довлатова о значении искусства в жизни гуманитария. Он не пропагандирует, как можно подумать, стремление к «широкому охвату» гуманитарной сферы, а советует понять, изучать то, что действительно интересно:

Сознательно отказавшись отложной широты взглядов, вы сможете глубоко и прочно постичь те явления культуры, которые вам наиболее близки. У вас установятся интимные отношения с искусством, и вы не станете обесценивать их в случайной беседе. Не гонитесь за друзьями-лириками. Смотрите, слушайте, читайте. Искусство отблагодарит вас за внимание.

При желании Довлатов мог бы привести пример подлинной благодарности искусства – инженер Ефимов.

Вскоре состоялся дебют Довлатова на страницах настоящего литературного журнала. В № 3 журнала «Звезда» за 1966 год публикуется его текст. Правда, это не проза, а рецензия. Обозревается сборник Феликса Кривина «Калейдоскоп», вышедший в прошлом, 1965 году в издательстве «Карпаты». Можно сказать, что Довлатову повезло с его первым автором. К сожалению, писательское имя Кривина сегодня несколько забыто. Но в свое время он имел большую и, наверное, заслуженную популярность. Поэтому не нужно удивляться, что журнал решил откликнуться на выход книги провинциального автора. Известность Кривин приобрел благодаря юмористическим и фантастическим миниатюрам. Форма как бы намекала на возможность широкого обобщения с туманными, но, безусловно, прогрессивными посылами. Например, миниатюра с актуальным для тех дней названием.

Административное рвение

Расческа, очень неровная в обращении с волосами, развивала бурную деятельность. И дошло до того, что, явившись однажды на свое рабочее место, Расческа оторопела:

– Ну вот, пожалуйста: всего три волоска осталось! С кем же прикажете работать?

Никто ей не ответил, только Лысина грустно улыбнулась. И в этой улыбке, как в зеркале, отразился результат многолетних Расческиных трудов на поприще шевелюры.

Молодой рецензент не заставляя себя, искренне хвалит автора:

Кривин как писатель не укладывается в традиционные литературные рамки. Его миниатюры принадлежат к трудному и своеобразному жанру, требующему от писателя изощренной наблюдательности, умения обобщать конкретные факты, придавая им символическое звучание, и выражать свои идеи в форме искусно построенных иносказаний. Но Кривин вырывается за пределы традиционной сказочной поэтики, выходит из круга привычных атрибутов жанра.

Следуя закону жанра, в финале Довлатов находит слова и для собственно критики, которая частично снимается общим благожелательным заключением:

Разумеется, не все равноценно в этом сборнике. Некоторые миниатюры кажутся легковесными и звучат на уровне простеньких каламбуров. Но Кривин давно покорил широкую аудиторию. У него есть свой читатель, человек осведомленный, умеющий оценить и тонкую мысль, и острое слово, отдавая при этом должное легкости и изяществу. Такой читатель с благодарностью примет новый сборник Кривина «Калейдоскоп».

Интересно, что со временем Довлатов несколько изменил отношение к жанру, в котором работал Кривин. Вспомним повесть «Иностранка». Один из ее героев – заслуженный диссидент Караваев – в молодости баловался литературой. В частности он сочинил басню:

Дело происходит в зоопарке. Около клетки с пантерой толпится народ. Внизу – табличка с латинским названием. И сведения – где обитает, чем питается. Там же указано – «в неволе размножается плохо». Тут автор выдерживает паузу и спрашивает: «А мы?!»

Несколько прямолинейный символизм с выпирающей из него крупноформатной моралью чужд довлатовской стилистике. Но это относится к будущему. В начале же 1966 года Довлатов написал рецензию на приятного ему автора. Назвать ее вхождением в литературу, конечно, нельзя. Скорее, Довлатов заявил о намерениях, продемонстрировав определенный навык литературного работника.

Параллельно Довлатов-прозаик пытается найти выход к читателю. Единственное число в данном случае – полноценное отражение действительности. Начинающему писателю нужна профессиональная оценка его первых рассказов. Но тут его ждало разочарование. Во-первых, тематика его рассказов, несмотря на правильные уроки Хемингуэя, оказалась далекой от эстетических исканий и обмороков тогдашней продвинутой литературной молодежи. Об этом Довлатов пишет на страницах того же «Ремесла»:

Я встретился с бывшими приятелями. Общаться нам стало трудно. Возник какой-то психологический барьер. Друзья кончали университет, серьезно занимались филологией. Подхваченные теплым ветром начала шестидесятых годов, они интеллектуально расцвели, а я безнадежно отстал.

Я напоминал фронтовика, который вернулся и обнаружил, что его тыловые друзья преуспели. Мои ордена позвякивали, как шутовские бубенцы.

Я побывал на студенческих вечеринках. Рассказывал кошмарные лагерные истории. Меня деликатно слушали и возвращались к актуальным филологическим темам: Пруст, Берроуз, Набоков…

Все это казалось мне удивительно пресным. Я был одержим героическими лагерными воспоминаниями. Я произносил тосты в честь умерщвленных надзирателей и конвоиров. Я рассказывал о таких ужасах, которые в своей чрезмерности были лишены правдоподобия. Я всем надоел.

Слова писателя не кокетливая игра на публику. Его действительно не хотели замечать и отмечать, он слабо вписывался в «ряды гениев», которые уже составлялись, уточнялись и оглашались. О том, что Довлатов в «списках не значился», с каким-то сладострастием пишет Валерий Георгиевич Попов в биографии писателя:

Краем уха о Довлатове слышали все, но литературная жизнь того времени была такой насыщенной и увлекательной, что его появление (также, как перед тем и исчезновение) сильного впечатления ни на кого не произвело.

Еще до «исчезновения» – призыва в армию – Довлатов пытался получить литературное благословение, обратившись к уже знакомому нам Сергею Вольфу:

Нас познакомили в ресторане. Вольф напоминал американского безработного с плаката. Джинсы, свитер, мятый клетчатый пиджак.

Он пил водку. Я пригласил его в фойе и невнятно объяснился без свидетелей. Я хотел, чтобы Вольф прочитал мои рассказы.

Вольф был нетерпелив. Я лишь позднее сообразил – водка нагревается.

– Любимые писатели? – коротко спросил Вольф.

Я назвал Хемингуэя, Бёлля, русских классиков…

– Жаль, – произнес он задумчиво, – жаль… Очень жаль…

Попрощался и ушел.

Десятилетия спустя в журнале «Звезда» Вольф делился с читателями своими воспоминаниями о Довлатове. Знаменитый, ставший хрестоматийным эпизод в ресторане «Восточный» приобрел одновременно, как это ни странно звучит, и конкретность, и невнятность:

Однажды подходит. Высокий, красивый, якобы застенчивый (да нет, застенчивый!) – огромный, право, на фоне портьеры между залом и, ну как его… не залом…

То ли поклонился, то ли улыбнулся, то ли скомбинировал. Мне пятнадцать, ему – десять. А я покурить вышел, за столиком, где я сидел, я, видите ли, стеснялся. А то накурено, и скрипача Степу, росточком чуть ниже холодильника (куда его однажды и засунули), не видно. То ли Сережа в университете тогда учился, то ли учился писать, – не знаю. То ли знакомы были в быту, то ли нет. Но вот так, о литературе применительно к себе – нет.

– Я, – говорит, – извините, простите, пишу, пытаюсь писать прозу, а вы…

Запнулся. Он-то – никто. А я – мэтр. Уже написал ранние рассказы. В Питере, по углам, из-за моей прозы – переполох. Джойса, говорят, узнают по шороху крыльев. Кому какое дело, что я тогда только фамилию его, Джойса, и знал.

– Я… – говорит.

– Да, – говорю. – Так что же «я»?

– А вы – уже. Не прочли бы вы мои рассказы, так сказать, опусы?

По причинам не литературного, но пресловутого внутреннего литературного свойства, я, кажется, ответил – нет. Да что там! – просто «нет».

«Кажется, ответил „нет“ по причинам пресловутого внутреннего литературного свойства» – пассаж действительно уровня Джойса. Вольф явно не простил: «Жаль, – произнес он задумчиво, – жаль… Очень жаль…» И попытался ответить:

Отсюда, позже, окрепнув уже в некоторой наиболее общей технике свободного прозаического письма (это еще до дружбы с Воннегутом… или потом?), Сережа и родил мифчик, что-де я сказал ему «нет», так как на столе «Восточного» меня ждала рюмка водки и я торопился. Скромен был Сережа необыкновенно, осудил меня лишь за торопливость, а вовсе не за то, что я, наверняка польщенный вниманием юнца, его к этой моей рюмке все-таки не пригласил. Скромен и вариативен необычайно. Позже, когда откуда-то сверху, с малых небес, ему велено было называть иногда меня «старый дурак», он часто ловко уходил от общения, извиняясь по телефону, что – нет-нет-нет! – он занят, приглашен в гости к «приличным пожилым людям».

Тут видим не только чудесные сочетания слов: «окрепнув уже в некоторой наиболее общей технике свободного прозаического письма». Наверное, помимо воли Вольфа, но из сказанного складывается впечатление, что Довлатов нанял Воннегута, который и писал за него «в наиболее общей технике». Понятно, что до встречи с автором «Завтрака для чемпионов» «Сережа» толком писать не умел. Подспудная мысль мемуарного текста Вольфа – обида и непонимание: за что Довлатова читают и любят? Автор пытается и как-то себя заставить «полюбить», несмотря на обиду за «мифчик»:

Ведь сумел он сделаться оформившимся писателем, во многом, а то и целиком, оставаясь для меня «Серегой» и как бы вне его литературы, шутником, уже в России больным клаустрофобией во всех смыслах, хотя тогда не глобальной, хохмачом…

Получилось не очень, учитывая, что «мемуар» о «Сереге» – «шутнике» и «хохмаче», писался для специального «до-влатовского» номера «Звезды».

В те дни, когда Довлатов вернулся со службы и поступал на службу в институтскую многотиражку, литературный Ленинград жил большим событием – ссылкой Бродского. Полтора страшных года изгнания поэта превратились в точку кристаллизации неофициальной литературы. Мгновенно оформилась и всеми была признана литературная иерархия. На ее вершине – северный Овидий. Ссылка Бродского приравнивалась к расстрелу Гумилева и гонениям на Ахматову и Зощенко в конце сороковых годов. Рядом с Бродским его сотоварищи – Рейн, Найман. Был объявлен и предатель – Дмитрий Бобышев, подвергнутый дружному остракизму. Причина его в том, что Бобышев «увел» у Бродского подругу – Марину Басманову. Дело вроде бы житейское, не общественного звучания, но совпавшее с гонениями на Бродского с последовавшей затем архангельской ссылкой.

«Проклятие» бывших друзей со временем не рассеялось, а только укрепилось. Не помогла даже эмиграция. Константин Кузьминский в поэтической антологии «У голубой лагуны» деланно или искренне удивляется:

Никто не хочет писать о Бобышеве. Виньковецкий слишком уважает его, с Горбаневской мой восточно-европейский диалог не состоялся, Леша Лившиц отказывается, придется мне. А я о Бобышеве ничего хорошего написать не могу. Кроме того, что он поэт. Замечательный. И я бы сказал – второй по значимости в Ленинграде, после Бродского. А может, первый.

Судя по эффектному повороту «а может, первый», составитель сознательно идет на провокацию, нагнетая. Но к тому времени это уже не играло особой роли. Поэтическая табель о рангах была составлена, движения какие-то могли быть в третьей лиге, игры в которой серьезных людей не интересовали.

В 2004 году Евгений Рейн дает интервью Николаю Крыщуку для издания «Дело». Как помним, в 1997 году выходят его воспоминания «Мне скучно без Довлатова». Время идет, тоска нарастает и даже арифметически точно удваивается. Интервью называется «Мне скучно без Довлатова и Бродского». В нем поэт касается и обструкции Бобышева.

– Скажите, а Вы с Найманом были с теми, кто после этого случая устроил Бобышеву обструкцию?

– Это тонкая история. Процесс длился долго. Было два суда над Иосифом. К этому все больше подключалась ленинградская интеллигентская публика и окололитературная компания. Это был удобный случай отметиться в безопасной оппозиционности.

Иосиф очень тяжело переживал роман Басмановой с Бобышевым. Он пытался даже покончить с собой. В Эрмитаже, где работали наши приятельницы, стеклом порезал себе вены.

Ему перевязали бинтами запястья и держали его в какой-то комнатке, чтобы родители ничего не узнали. Но слухи кружили в среде оппозиции, и именно в ней, а не в близком окружении Бродского возникла идея устроить Бобышеву бойкот. Получалось, что этот негодяй присоединился к его гонителям тем, что увел девушку Бродского. Никаким гонителем Бобышев, конечно, не был. Но, по ситуации, враг моего врага… Ну, понятно.

Время затянуло раны – реальные и метафизические, но след Сальери тянулся за Бобышевым даже в эмиграции. Распались отношения и внутри оставшейся троицы поэтов. Бродский уехал в эмиграцию. Рейн и Найман переехали в Москву и разошлись по разным компаниям. Найман принял православие, чего Рейн не одобрил («стал бешеным неофитом, большим роялистом, чем сам король») и начал писать мемуары – повод для еще большего неудовольствия со стороны Евгения Борисовича. Мемуариста Наймана он упрекает в написании неправды. Тут снова мистически всплывает тема еды – надеюсь, символическую «яичницу Пастернака» читатель не забыл:

Память у него цепкая, и Найман как бы ничего не выдумывает. Но, если ты пишешь пасквиль, ну, контаминируй, ну, сделай гротеск, ну, сочини что-нибудь – ты же литератор! Достоевский, который ненавидел Тургенева, все-таки придумал своего Кармазинова в «Бесах». Но Найман не может подняться над эмпирической действительностью. Этого ему не дано. Пишет, например, что я пришел к кому-то на день рождения, принес трехлитровую банку абрикосового компота и сам ее съел. Может быть, так оно и было (хотя вряд ли мне это по силам). Ну, и что?..

Липкий абрикосовый след тянется из прошлого, в котором решались важные тогда задачи: кого объявить первым поэтом, а кто должен колдовским образом обернуться, явив свою черную сторону. Я не беру во внимание фактическую сторону дела, меня интересует сам процесс структуризации. Со всеми этими эстетическими играми и историческими потрясениями Довлатов совпадал плохо, попадая не в такт. Переживания лагерного надзирателя на фоне «расправы» над Бродским могли показаться возмутительным легкомыслием или даже откровенным, сознательным кощунством.

Вернемся после продолжительной «прогулки в сторону» к рекомендации будущего абрикосового клеветника Наймана: отправиться на улицу Воинова. Также, как помним, прозвучало обещание-предложение показать рассказы Игорю Ефимову. Найман свое обещание выполнил: Довлатова представили настоящему, состоявшемуся «прогрессивному молодому автору». Итог встречи – приглашение в литературный салон Ефимовых. О знакомстве с Довлатовым в их салоне рассказывает Валерий Попов на тех страницах книги в серии «ЖЗЛ», на которых он вынужденно, отвлекаясь от собственной биографии, говорит о «персонаже»:

Скорее всего, мы могли первый раз «пересечься взглядами» с Довлатовым в известном тогда литературном салоне Ефимовых, существовавшем на Разъезжей улице в небольшой комнате в коммуналке, что нисколько не преуменьшало его значения и влияния. В один вечер там могли оказаться и Бродский, и Уфлянд, и Кушнер, и Марамзин, и Боря Вахтин, и Рейн, и Владимир Соловьев с женой Леной Клепиковой, и много других, кто в этот текст не влезает по причине его сжатости. И кому сесть было негде, тот стоял. Накал веселья и разговоров был такой, что порой забывалось, сидишь ты или стоишь, и вдруг выяснялось, что ты давно уже стоишь и некуда не то что сесть, но даже рюмку поставить. В той толпе, что собиралась у Ефимовых в званые дни, были знакомы не все, знакомились постепенно – и всякий раз оказывалось, что вы уже знакомы заочно.

«Пересекаться взглядами» в салоне у Ефимовых довелось Довлатову не только со своим будущим биографом. Вот как описывает свое знакомство с писателем Людмила Штерн:

Пятнадцатого ноября 1967 года, в огромной коммуналке, на дне рождения Марины Ефимовой, жены Игоря, я впервые увидела Сергея Довлатова.

Обычно в день Марининого рождения к ним приглашалось много гостей – поэты, писатели, в большинстве не печатаемые, художники – участники «бульдозерных» выставок, молодые ученые и инженеры, однокашники Марины и Игоря по Политехническому институту, а также школьные или соседские приятели вроде меня.

Накануне я позвонила Марине с обычными вопросами:

1. Что подарить?

2. Что надеть?

3. Кто приглашен?

На третий вопрос Марина ответила, что будут «все, как всегда, плюс новые вкрапления жемчужных зерен».

– Например?

– Сергей Довлатов, знакома с ним?

– Первый раз слышу… Чем занимается?

– Начинающий прозаик.

– Способный человек?

– По-моему, очень.

– Как выглядит?

– Придешь – увидишь, – засмеялась Марина и повесила трубку.

Не знаю, как отнесся бы Довлатов к содержательной стороне его характеристики в форме «вкрапления жемчужного зерна», но стилистически оно вряд ли его бы обрадовало.

К этому времени он предпринял и другие шаги, помимо посещения званых вечеров у Ефимовых, в попытке обозначить себя в писательстве. Из явных достижений – новая публикация в августовском выпуске журнала «Звезда». Звучит, согласитесь, неплохо. Неплохо до того момента, как мы познакомимся с самим текстом. И снова перед нами рецензия, как и в случае с откликом на «Калейдоскоп» Кривина. На этот раз Довлатов откликается на мемуары Николая Евгеньевича Буренина «Памятные годы». Буренин – «старый большевик», участвовал во многих нелегальных партийных акциях: от устройства явочных квартир до переправки оружия. К его неявным, но похвальным достижениям следует отнести тот факт, что он сумел избежать репрессий конца тридцатых годов. Если перефразировать довлатовскую характеристику одного из его героев, то Буренин «неестественно не сидел». Будучи персональным пенсионером, он доживает до разоблачения «культа личности» и умирает в 1962 году.

Читая рецензию, понимаешь, что Довлатов пытался «закрутить» текст, придать автору мемуаров индивидуальность в духе героев авантюрных романов:

…племянник петербургского городского головы, брат офицера лейб-гвардии кирасирского полка вел рассеянную жизнь богатого дилетанта, ездил на лихачах, одевался у лучших портных и был своим человеком в литературных и музыкальных салонах столицы. Его участие в благотворительных концертах для жителей пролетарских окраин воспринималось как очередная причуда баловня судьбы. Кто мог подумать, что Николай Буренин, используя в конспиративных целях свою репутацию, выполняет сложные и ответственные задания партии.

Кроме этого, Довлатов «гуманизировал» привычный всем образ «старого большевика», благо, что в биографии Буренина имеются для того основания:

Как бы своеобразным литературным фоном книги, так же как и всей жизни Буренина, является искреннее и бескорыстное увлечение искусством. Талантливый пианист, аккомпанировавший крупнейшим артистам России, Буренин с мастерством передает всю глубину и непосредственность восприятия Горьким народной итальянской музыки, с благодарностью вспоминает о его помощи в организации Общества изящных искусств.

Сегодня при некотором старании можно рассмотреть некоторые параллели между Довлатовым и случайным героем его первого «серьезного» текста: «рассеянный образ жизни», «быть своим в литературных салонах». Конечно, необходимо делать «поправку на время». Притаилось рядом и то, что будет отравлять жизнь Довлатову без всяких скидок на эпоху: «дилетантизм». Именно его многие знавшие Довлатова приписывали ему, ссылаясь на «рассеянный образ жизни» и необязательность, поверхностность его литературной работы.

Со своим «сложным и ответственным заданием» рецензент, учитывая понятную ограниченность жанра, справился. В «Ремесле» Довлатов говорит:

Я уже не ограничивался службой в многотиражке. Сотрудничал как журналист в «Авроре», «Звезде» и «Неве». Напечатал три очерка и полтора десятка коротких рецензий. Заказы я получал в основном мелкие, но и этим дорожил чрезвычайно.

Также понятно, что Довлатов рассчитывал на «поступательное движение вперед»: публикация рецензии как уверенный шаг к публикации прозы. При определенных раскладах можно считать, что новая рецензия – небольшое, но движение вперед. От рецензии на художественную книгу автор переходит к отзыву на издание социально-политического характера. Из таких мелких шажков потенциально складывалась литературная карьера. Тот же Игорь Ефимов не брезговал печатать и свои рецензии в «Звезде», уже будучи членом СП.

Кроме свежей публикации в «Звезде» в копилку Довлатова можно добавить еще одну рецензию в «толстом журнале». Речь идет о публикации в № 10 «Невы» в том же 1967 году обзора сборника «На каторжном острове. Дневники, письма и воспоминания политкаторжан „Нового Шлиссельбурга" (1907–1917)». Рассказывая о героях книги, рецензент невольно создает впечатление о «каторжном острове» как своего рода «политическом университете», несмотря на «изуверский режим»:

Петров с гордостью рассказывает о том, как в условиях тюремного режима политкаторжане использовали все возможности для того, чтобы учиться, работать над собой, расширять научный и политический кругозор.

Также высоко оценивает свое пребывание в тюрьме Давид Трилиссер:

Заключенные, оторванные от жизни, налаживали в тюрьме общественную жизнь, организовывали коммуны, устанавливали взаимоотношения, основанные на доверии и товарищеской взаимопомощи. Политкаторжане не довольствовались устными дискуссиями: они писали статьи, создавали значительную рукописную литературу.

Подчеркивается роль «обаятельного южанина Гуссейнова» (Орджоникидзе), развлекающего товарищей рассказами о Пражской конференции и новыми сочинениями Ленина.

В конце рецензии Довлатов выражает уверенность: «Сборник воспоминаний узников Шлиссельбурга никого не оставит равнодушным».

Из интересного в рецензии – обозначение автора. Он именуется как «Д. Довлатов». Вряд ли перед нами псевдоним.

Скорее всего, банальная опечатка в имени неизвестного никому рецензента.

Старшие товарищи Довлатова оценивали развитие автора трех рецензий и «рукописной литературы» сдержанно, можно сказать, «остались равнодушными». Отражалось это, в частности, на формате присутствия Довлатова на ефимовских вечерах. Красноречивое свидетельство Елены Клепиковой:

На вечеринках у Игоря Ефимова, где гостей сажали, как в Кремле или Ватикане, по рангам, Сережа помещался в самом конце стола без права на женщину. То есть из тридцати гостей у педантичного Игоря трое самых ничтожных не могли приводить своих женщин. И Сережа, давя в себе позывы встрять, весь вечер слушал парный конферанс Наймана и Рейна, сидящих по обеим сторонам от сопредседателей Ефимова и его жены. Находясь в загоне, Сережа сильно киксовал и развлекал таких же, как он, аутсайдеров в конце стола. «Смотрите все!» – и подымал с пола стул за одну ножку на вытянутой руке. Говорил, что так может он и еще один австралиец. Единственное, что ему оставалось.

Сразу оговорюсь, что по отношению как к Ефимову, так и к другим лицам автор явно пристрастна, но приведенное свидетельство рифмуется прежде всего с автопортретом самого хозяина вечера – рационального, считающего на ходы вперед.

Молодого автора с небогатым послужным списком и встретила Людмила Штерн на дне рождения Марины Ефимовой. В мемуарах она подробно воссоздает немалые диалоги той первой встречи. С некоторой осторожностью, учитывая как прошедшие десятилетия после знакомства, так и культурные наслоения на сознание – мемуарист уже знает, кого она «вспоминает», – следует говорить не о «воссоздании», а о «создании». Но портрет Довлатова тем не менее получился психологически убедительным:

– По-моему, я не знаком с вами, – сказал молодой человек, протягивая руку. – Довлатов моя фамилия.

Я тоже назвалась.

– Люда Штерн… Люда Штерн, – пробормотал он. – Что вы пишете, стихи или прозу?

– Пишу диссертацию о глинах.

– И где же вы эту глину изучаете?

– В университете.

– Как же, как же… И я там был, но мед не пил. Меня выгнали с третьего курса филфака.

– За что?

– Провалил финский и немецкий. Но зачем вам глины?

У вас вполне интеллигентное лицо, могли заняться чем-нибудь поинтересней.

– Ну, извините, что разочаровала вас….

– Нет, серьезно, что такое глина? Просто грязь.

Довлатов получает отпор от «исследовательницы грязи», поспешно, хотя и с иронией приносит извинения. Далее допрос о литературных пристрастиях: «Как вы относитесь к Фолкнеру?»

Желая продемонстрировать Довлатову, что сфера моих интересов не ограничивается глиной, я заговорила о поэзии, шпаря наизусть Блока, Гумилева и Мандельштама. Боже, какая была память! Сережа вежливо молчал, но, как только я закрыла рот, он занял площадку и пересказал неизвестный мне роман Стивена Крейна «Голубой отель».

Знание русской поэзии – повод не только к продолжению знакомства. Вторая их встреча совпала с первым и последним сольным выступлением Довлатова в Советском Союзе в качестве писателя. Оно состоялось 13 декабря того же 1967 года.

Публике молодого автора представлял Владимир Соловьев – ленинградский критик, вскоре переехавший в Москву. Их дороги пересекутся спустя двадцать лет, когда Соловьев поселится в том же районе Нью-Йорка, что и Довлатов. Показательно, что с Соловьевым знакомит Довлатова именно Ефимов. Об этом Довлатов упоминает в письме от 31 августа 1983 года, опубликованном в «Эпистолярном романе»:

Вожусь я, разумеется, не только с джентльменами… Соловьева видел за пять лет – три раза, провел с ним в общей сложности – час, считаю его штукарем и гнидой, но, хочу напомнить – унаследовал его знакомство – от Вас.

Выступление же Довлатова зимой 1967 года прошло с успехом. Автор в частности читает рассказ «Чирков и Берендеев»:

К отставному полковнику Берендееву заявился дальний родственник Митя Чирков, выпускник сельскохозяйственного техникума.

– Дядя, – сказал он, – помогите! Окажите материальное содействие в качестве двенадцати рублей! Иначе, боюсь, пойду неверной дорогой!

– Один неверный шаг, – реагировал дядя, – ты уже сделал. Ибо просишь денег, которых у меня нет. Я же всего лишь полковник, а не генерал.

Уже в эмиграции Довлатов «пересобрал» рассказ, включив эпизоды из него в повесть «Наши». Выступление закончилось, Довлатов общается с поклонниками, без следа, как отмечает Штерн, «надменности и высокомерия».

Я тоже пробилась к нему и спросила:

– Вы могли бы дать мне почитать другие рассказы?

– Да, да, конечно.

Он ринулся в зал, опрокинув на ходу стоящий в проходе стул, и через минуту появился со своей папкой.

– Вот, пожалуйста. Если понравятся, звоните в любое время дня и ночи, если не понравятся, – не звоните никогда. И не потеряйте, и не порвите.

Далее следует монолог Довлатова. Трудно сказать, насколько он «фактичен» (будем надеяться на сохранившуюся память автора, которой она так хвалилась), но несомненно, что он «довлатовский» по духу:

Я хочу, чтобы вы знали: кроме литературы, я больше ни на что не годен – ни на политические выступления, ни на любовь, ни на дружбу. От меня ушла одна жена и, наверно, скоро уйдет другая. И правильно сделает. Я требую постоянного внимания и утешения, но ничего не даю взамен. Ваше мнение очень для меня важно, потому что я испытываю к вам доверие. Вы так смеялись, когда я читал. Но упаси вас Бог довериться мне. Я – ненадежен и труслив. К тому же пьющий.

Есть в сказанном элемент рисовки, некоторой игры на публику во всех смыслах слова. Но вся жизнь Довлатова подтвердила и показала наглядно – литература его главный и единственный выбор. В нем удивительно цепко и органично соединялись два вроде несводимых друг к другу начала: ощущение необходимости своего писательства и сомнение в своем таланте. Нужно признать, что окружающие всячески поддерживали сомнение. То, что могло сыграть в пользу первого, зачастую попросту не замечалось. После вечера в декабре сразу в январе 1968 года Довлатов участвует в коллективном проекте – вечере творческой молодежи Ленинграда. В поэтической части выступили Галушко, Городницкий, Уфлянд, Кумпан; прозаический раздел представляли Попов, Марамзин, Довлатов. Публике Довлатов представил уже обкатанный материал – «Чиркова и Берендеева». Естественно, что центральное выступление вечера – Бродский, читающий свои стихи. Его выход к публике должен был ударно завершить встречу. Публика отреагировала верно. По свидетельству очевидцев: «На вечере его выступление затмило все: он почти кричал – такая была вложена в его речь интенсивность переживаний. Принимали восторженно». И еще: «Дали Цаава, моя подруга, вспоминала, что Иосиф декламировал таким нервным и напряженным голосом, что она непроизвольно закрыла глаза».

«Неравнодушная общественность» не могла закрывать глаза и отреагировала заявлением от лица руководства литературной секции Ленинградского клуба «Россия» при обкоме ВЛКСМ.

Его авторы отметили общую нездоровую атмосферу вечера с момента его начала:

Что же мы увидели и услышали?

Прежде всего, огромную толпу молодежи, которую не в состоянии были сдерживать две технические работницы Дома писателя. Таким образом, на вечере оказалось около трехсот граждан еврейского происхождения. Это могло быть, конечно, и чистой случайностью, но то, что произошло в дальнейшем, говорит о совершенно противоположном.

Понятно, что две технические работницы не могли противодействовать и тому, что творилось на сцене:

Владимир Марамзин со злобой и насмешливым укором противопоставил народу наше государство, которое якобы представляет собой уродливый механизм подавления любой личности, а не только его, марамзинской, ухитряющейся все-таки показывать государству фигу даже пальцами ног.

А. Городницкий сделал «открытие», что в русской истории, кроме резни, политических переворотов, черносотенных погромов, тюрем да суеверной экзотики, ничего не было.

Даже тихая женская лирика звучала как-то особенно в атмосфере «открытий», «злобы» и «насмешливого укора»:

Не раз уже читала со сцены Дома писателя свои скорбные и злобные стихи об изгоях Татьяна Галушко. Вот она идет по узким горным дорогам многострадальной Армении, смотрит в тоске на ту сторону границы, на Турцию, за которой близка ее подлинная родина, и единственный живой человек спасает ее на нашей советской земле – это давно почивший еврей по происхождению, сомнительный поэт О. Мандельштам.

Понятно, что еще более сомнителен тунеядец Бродский, выступлением которого, как мы помним, вечер и закончился:

Он, как синагогальный еврей, творя молитву, воздевал руки к лицу, закрывал плачущие глаза ладонями. Почему ему было так скорбно? Да потому, как это следует из его же псалмов, что ему, видите ли, несправедливо исковеркали жизнь мы – русские люди, которых он иносказательно называет «собаками».

Обратимся, наконец, к тому, какую реакцию вызвало выступление Довлатова. И тут снова мы сталкиваемся с особым смещением, поворотом. Вот как вспомнил довлатовский рассказ Валерий Попов:

Довлатов читал рассказ о том, как полковник с племянником, напившись, куда-то полетели. Это была простенькая вещь. Я не скажу, что она меня потрясла. Тогда все летали. Летать – это первое, что приходило в голову вольнодумцам.

Прохладное отношение со стороны коллег по сцене компенсировалось, как ни странно звучит, авторами из клуба «Россия»:

Трудно сказать, кто из выступавших менее, а кто более идейно закален на своей ниве, но чем художественнее талант идейного противника, тем он опаснее. Таков Сергей Довлатов. Но мы сейчас не хотим останавливаться на разборе художественных достоинств прочитанных сочинений, ибо когда летят бомбы, некогда рассуждать о том, какого они цвета: синие, зеленые или белые.

То, как рассказал Сергей Довлатов об одной встрече бывалого полковника со своим племянником, не является сатирой. Это – акт обвинения. Полковник – пьяница, племянник – бездельник и рвач. Эти двое русских напиваются, вылезают из окна подышать свежим воздухом и летят. Затем у них возникает по смыслу такой разговор: «Ты к евреям как относишься?» – задает анекдотический и глупый вопрос один. Полковник отвечает: «Тут к нам в МТС прислали новенького. Все думали – еврей, но оказался пьющим человеком!..»

Парадоксально, как повлияли выступление и «заявление» на судьбы участников вечера. Александр Городницкий:

Я после выступления почти сразу уехал из Ленинграда: в 1968 году моя песня «Атланты» заняла первое место в СССР как лучшая песня советской молодежи. И меня послали на Белую олимпиаду в Гренобль как – ни больше ни меньше – «Шансонье СССР – 68».

Неприятности, тем не менее, последовали:

Но потом все репрессии, которых требовали наши обвинители, были применены. Мою книжку «рассыпали», мне было отказано в приеме в Союз писателей. На 14 лет я попал в черные списки – меня нигде не печатали.

Трудно сказать, насколько «репрессии» завязаны на январском вечере 1968 года. Например, у Татьяны Галушко через три года выходит книга стихов «Равноденствие». Валерий Попов уже в 1969 году выпускает свою первую книгу «Южнее, чем прежде». Выступление Бродского – еще один шаг к его поэтической славе, неофициальному статусу первого поэта страны. Его не печатали, но не замечать Бродского уже было нельзя.

Довлатову достался только благожелательный отзыв ленинградских борцов с сионизмом, признавших его талант. Полученную окольными путями копию «заявления» Довлатов ценил по необходимости. Проблема заключалась в том, что его не только не печатали, но и не признавали. Еще раз напомню чеканное: «Его появление (так же как перед тем и исчезновение) сильного впечатления ни на кого не произвело». Якову Виньковецкому – также участнику вечера – Довлатов делает подарок. Из воспоминаний Дианы Виньковецкой:

После этого знаменитого вечера, для более близкого знакомства, Довлатов прислал Якову книжечку «Тля» Шевцова (было такое произведение, осуждающее все виды несоциалистического искусства) с надписью: «Абстрактной, художественной тле от тли литературной».

Важно, что энтомологическое самоопределение не было следствием официальной критики, которая Довлатова просто не знала, а вытекало из общего дружеского отношения к его прозе. Вскоре Довлатов получает другой, куда более профессиональный отзыв на свою прозу.

В декабре 1967 года он отправил в «Новый мир» несколько своих рассказов. Очень быстро приходит ответ от Инны Соловьевой – известного театроведа и критика, сотрудничавшей со столичным журналом. Довлатов полностью помещает отзыв в «Ремесле»:

Эти небольшие рассказы читаешь с каким-то двойным интересом. Интерес вызывает личная авторская нота, тот характер отношения к жизни, в котором преобладает стыд. Беспощадный дар наблюдательности вооружает писателя сильным биноклем: малое он различает до подробностей, большое не заслоняет его горизонтов…

Программным видится у автора демонстративный, чуть заносчивый отказ от выводов, от морали. Даже тень ее – кажется – принудит Довлатова замкнуться, ощетиниться. Впрочем, сама демонстративность авторского невмешательства, акцентированность его молчания становится формой присутствия, системой безжалостного зрения. Хочется еще сказать о блеске стиля, о некотором щегольстве резкостью, о легкой браваде в обнаружении прямого знакомства автора с уникальным жизненным материалом, для других – невероятным и пугающим.

Далее Инна Натановна отмечает, что на рассказах Довлатова лежит отпечаток «прозы для своих», жалеет как таковых молодых писателей, лишенных доступа к читателю. Выражается надежда, что «Довлатов освободится от излишеств литературного самоутверждения, но, увы, эта моя убежденность еще не открывает перед талантливым автором журнальных страниц». В общем-то, благожелательный отзыв. Есть только вопрос из области формальной логики: как можно освободиться от излишеств литературного самоутверждения, если в итоге перед автором не открывается путь на журнальные страницы? Где и каким образом избыть временный, но столь досадный недостаток?

Глава третья

Несколько слов о выборе журнала. Исходя из круга общения Довлатова, можно предположить, что он отправит свои тексты в «Юность», пойдет путем автора «молодежной прозы», который привел к успеху Ефимова. Но судя по деталям рецензии: «уникальном жизненном материале – невероятном и пугающем», речь шла о рассказах, которые позже вошли в «Зону». Именно «Новый мир» открыл повестью Солженицына «лагерную тему» в литературе того времени. Выбор темы и журнала показателен.

Довлатов не хочет в очередной раз писать о сложном внутреннем мире молодого героя, который не поступил в институт, непросто расстается со школьными иллюзиями (первая любовь, предательство друга), получает закалку в трудовом коллективе, а потом и повестку из военкомата. Напомню о судьбе молодого беллетриста Стасика Потоцкого из «Заповедника», который пошел в писатели ради вина и женщин:

Прочитал двенадцать современных книг. Убедился, что может писать не хуже. Приобрел коленкоровую тетрадь, авторучку и запасной стержень.

Первое же его сочинение было опубликовано в «Юности».

Рассказ назывался «Победа Шурки Чемоданова». Юный хоккеист Чемоданов много возомнил о себе и бросил учебу. Затем одумался. Стал прекрасно учиться и еще лучше играть в хоккей. Произведение заканчивалось так:

– Главное – быть человеком, Шурка, – сказал Лукьяныч и зашагал прочь.

Шурка долго, долго глядел ему вслед…

Выбор «Юности» как места дебюта молодого, может быть, даже прогрессивного, талантливого автора неслучаен. «Молодежная проза», как уже говорил, удивительно быстро, за несколько лет, выродилась, утонув в самоповторах и штампах. Герой Довлатова не только успел получить повестку, но уже вернулся из армии с «уникальным жизненным материалом», требующим разговора на другом уровне, отличного от «долго, долго глядел ему вслед…»

Думаю, что Довлатов ощущал в этом отношении некоторую двойственность. Не без оснований он полагал, что «эксклюзивность материала» может повлиять на восприятие текста: этика заслонит эстетику. «Срывание покровов», «кровоточащая правда жизни» вызовут должный отклик, который нельзя будет назвать по-настоящему читательским. Не зря Инна Соловьева говорит об «отказе от выводов, морали». Другое дело, что в этом нет «заносчивости» и «демонстративности». Мораль в неакцентированном виде у Довлатова была всегда. Об этом еще будет разговор. Что касается требуемых «выводов», то одна из проблем «Нового мира» и его авторов тех лет – определенный, школьного замеса дидактизм, который не всегда имеет отношение к морали как таковой. Впрочем, непонимание столичного журнала хорошо рифмуется с реакцией на рассказы из будущей «Зоны» и лиц из ленинградского круга Довлатова. Вернее, кругов, с которыми писатель как-то пересекался. Небольшой толщины, хотя очень емкие мемуары Виктории Беломлинской. Ее муж – Михаил Беломлинский – известный художник. Он, кстати, иллюстратор детских книг Игоря Ефимова, начиная со сборника «Высоко на крыше». Подруга Беломлинской – Людмила Штерн – позвала ее на чтение рассказов Довлатова. Штерн хвалит нового знакомого, Виктория принимает приглашение:

Он тогда читал куски из «Зоны». Кончил читать, и все стали бурно восхищаться. А я, помню, сидела в каком-то недоумении: все-таки мне странным показалось, что вот это, наверное, первый случай в русской литературе, когда писатель описывает заключенных не изнутри, а снаружи, когда позиция писателя – не заключенного страдальца, а охранника.

Хорошо, Беломлинская – взгляд несколько со стороны, как на Довлатова, так и на его прозу. А вот слова профессионала в литературе, связанного с писателем многолетней дружбой. Андрей Арьев – прозаик, критик, в будущем соредактор «Звезды». Из его интервью Николаю Крыщуку в петербургской газете «Дело»:

– Насколько мне известно, ни Валерий Попов, ни Андрей Битов здесь, на родине, не ценили Довлатова как писателя. У тебя тоже так было? Или ты уже в Ленинграде оценил его литературное качество?

– В общем, да. После того, как он вернулся из армии и написал «Зону». До этого в нем было слишком много самоценного юмора, чтобы расценивать его серьезно. Видимо, так к нему и относились окружавшие его литераторы. Плюс к тому он был моложе всей тогдашней питерской когорты, прорвавшейся вперед. Моложе Попова, Битова, Грачева, Вахтина, даже меня немного моложе.

Вызывает уважение честность Арьева, который не стал «подробно вспоминать» о своей высокой, не совпадающей с мнением большинства, оценке прозы Довлатова. А она в отличие от многих «друзей и почитателей» писателя, ставших таковыми после его смерти, – реальна. Об этом Довлатов пишет в одном из писем в конце 1980-х, обсуждая вопрос о своих публикациях на родине:

В ленинградском журнале «Звезда» с некоторых пор заведует отделом критики Андрей Юрьевич Арьев, мой старинный друг, который еще 25 лет назад интересовался моими писаниями.

О различии в поколениях я уже говорил, и здесь также могу согласиться с мнением Арьева. Но вот загадочное высказывание по поводу «самоценного юмора», которого оказалось «слишком много», требует перевода или хотя бы толкования. Можно предположить, что в такой несколько неуклюжей формулировке Арьев пытается сказать, что в человеческом измерении писатель казался интереснее им написанного.

Уже в начале писательского пути Довлатов не попадал ни в один из двух актуальных трендов эпохи: «молодежную прозу» или «новомировскую прозу». Но в любом случае попытка с «Новым миром» – тактически правильный ход. «Бросок на Москву» как попытка преодоления узости ленинградской литературной жизни. В душноватых мемуарах Дмитрия Бобышева есть хорошее объяснение ее особенности на примере одного из ленинградских классиков:

Геннадий Гор. Прозаик-фантаст, пишет для юношества, с сочувствием относится к литературной молодежи. Отнюдь не какой-нибудь идеологический мракобес, но, конечно, советский писатель: долбаный, дрюченый, «проваренный в чистках, как соль», – добавим из уже найденного нами тогда Мандельштама. И – что он может сделать для Вольфа, например? Или – для Наймана, начавшего пером любопытствовать в прозе? Рейн, кстати, тоже пустился повествовать и рассказывать о своих камчатских шатаниях не только в стихах. Да и я сочинил несколько безыдейных опусов в духе Олеши. Вряд ли этот робкоголосый Гор заступится за нас, загнанных в темный угол. Его и до «Литгазеты»-то не допустят. Он может лишь угостить нас чаем с печеньем, что он и делает.

Кстати, на жизнь Довлатова тихий Гор опосредованно оказал нешуточное воздействие. С приемной дочерью писателя – Людмилой Рябушкиной – связал свою судьбу Донат Мечик после ухода из семьи.

Вольф, как помним, отказавшись от чая с печеньем, решил проблему с помощью «дружбы с Олешей». Московский литературный мир был сложнее и перспективнее. Множество издательств, журналов позволяли лавировать, «искать свое и своих» даже молодому автору. Опека со стороны «старшего товарища» ускоряла процесс вхождения в литературу. Ситуация в Ленинграде была принципиально иной. После всех «усушек» и «утрясок» ленинградские писатели остались только с двумя полноценными журналами: «Звездой» и «Невой». При этом «Нева» появилась только в 1955 году. На 1958 год в ЛО СП СССР состояли 314 человек при общей численности членов СП в 4801 человек. Такая концентрация творческих кадров не могла не привести к трудностям на пути к печатному слову даже у профессиональных писателей. Давайте учтем, что небогатыми печатными ресурсами ленинградцы должны были по необходимости делиться с «классиками со стороны». Так, на страницах «Невы» появились вторая часть «Поднятой целины» Шолохова, «Лезвие бритвы» Ефремова. Отличались тиражами и издательства. Напомню, что первая книга Ефимова вышла в 1964 году в ленинградском отделении «Детской литературы» тиражом в 30 000 экземпляров. В московском «материнском» издательстве мы встречаем совсем другие числа. Близкий 1962 год. Сборник Юрия Томина «Атлантида» – 100 000 экземпляров. Неплохо, а бывает еще лучше. «Баранкин, будь человеком!» Валерия Медведева – 150 000 экземпляров. При всей внешне громкой славе Ленинграда, ленинградские писатели находились в положении, не слишком отличающемся от писателей в каком-нибудь крупном областном центре.

Ресурсная ограниченность прямо отражалась на политике, которую проводила верхушка ленинградской писательской организации. Неважно, кто рулил: «условный консерватор» или не менее «условный либерал». Вопросы решались насущные: тиражи, издания, переиздания. Понятно, что тактически «консерваторами» считаться, выглядеть предпочтительнее. Идеологическая выдержанность давала определенные очки. Москвичи могли позволить себе «либеральные игры», имея определенную «подушку безопасности». Тот же Симонов за неполных полтора десятка лет два раза приходил и уходил с должности главного редактора «Нового мира», успев в промежутке побывать главным редактором «Литературной газеты». Уход с писательской должности в Ленинграде означал одно – крах. Переходить было особо некуда, можно было лишь перебраться в столицу.

Известный пример такой «эмиграции» – переезд в Москву Всеволода Кочетова. В 1952 году к нему приходит большой успех после публикации романа «Журбины». Книга о династии потомственных пролетариев получила известность не только внутри страны. «Журбиных» перевели на ряд языков, включая английский, китайский, немецкий, испанский. Писательская удача сопровождалась и административной карьерой. Кочетов в 1953 году получает должность ответственного секретаря правления ленинградского отделения СП. Такое быстрое возвышение нарушило хрупкий баланс в писательском сообществе. В борьбе против «выскочки» объединились представители писательских кланов, до этого не замеченные в дружбе. Соединенными усилиями в конце 1954 года Кочетова забаллотировали, он не прошел по результатам голосования в правление писательского союза. И хотя он потом полгода в 1955 году проработал заместителем главного редактора новообразованной «Невы», всем было понятно, что на этом карьера Кочетова в Ленинграде закончилась. Не помогла тут даже идеологическая выдержанность Кочетова, который, действительно, не просто следовал официальному курсу, но ощущал себя «солдатом партии». При этом ошибочно считать оппонентов Кочетова выразителями либеральных, прогрессивных взглядов. Например, неоднократно он нападал на трижды лауреата сталинской премии Веру Панову, которая прославилась в конце пятидесятых годов высказыванием: «Хватит с нас этой возни с реабилитированными». Особую весомость словам придает тот факт, что к числу посмертно реабилитированных относился ее муж – Борис Вахтин, – отец двух сыновей Пановой. Одного из них – Бориса – и своего мужа Панова всячески отговаривала от участия в кампаниях по защите Бродского, Даниэля и Синявского.

Первый удар по Пановой был нанесен на страницах «Правды». Там в конце мая 1954 года в рубрике «Заметки писателя» появилась статья Кочетова «Какие это времена?», посвященная роману Пановой «Времена года». В начале Кочетов объясняет читателю необходимость ее написания:

Я бы не взялся писать о романе В. Пановой «Времена года», если бы литературная критика хотя бы в какой-то мере определила место этого произведения в советской литературе. Толки о романе В. Пановой самые разнообразные и разноречивые. Одни говорят, что это роман социальнопсихологический, другие считают его бытовым, третьи заявляют: это «сама жизнь», наконец, есть и такие мнения, что «Времена года» – роман о воспитании.

Непростую задачу – разобраться в разноголосице мнений – ставит перед собой Кочетов. Сначала он, демонстрируя объективность, в пяти строчках хвалит автора и его книгу: «Нельзя не присоединиться к тем, кто утверждает, что в романе собран обширный жизненный материал, что изложен он хорошим слогом, что роман читается легко, что в нем поставлены некоторые вопросы жизни». Далее начинается «вместе с тем», ради чего, собственно, и написана статья. Автор упрекает романиста в странной особенности его дарования. Страницы, посвященные «лихим двадцатым» – эпохе нэпа, – написаны «хорошим слогом» и «читаются легко». Но, когда Панова переходит к современности, роман художественно проседает. Есть повод задуматься… Кроме того, следуя порочному принципу объективизма, романист рисует сомнительные безыдейные картинки из жизни:

И не поэтому ли никто по-настоящему не осужден в романе. Коммунист Борташевич застрелился. Ушла от ответственности за антиобщественное воспитание сына коммунистка Дорофея Куприянова. Ушел от ответа молодой мерзавец Геннадий.

Идея о том, что «так тоже бывает», неизбежно приводит к рецидиву мещанской литературы, которая и процветала в двадцатые годы. Кочетов делает закономерный вывод: «С моей точки зрения, этот роман не только не движет нашу литературу вперед – он может толкнуть некоторых писателей на путь мещанской беллетристики, чуждой духу советской литературы».

По воспоминаниям известного критика Андрея Туркова, когда Кочетова упрекали в нанесении удара по тяжело болевшей в то время Пановой, «бестрепетный Всеволод Анисимович заявил: „Мы, дескать, и впредь будем критиковать своих противников, не наводя справок об их здоровье"».

В том же 1955 году Кочетов переезжает в Москву и становится во главе «Литературной газеты». Но еще в 1954 году, предчувствуя скорое падение, Кочетов «передает всем привет» в романе «Молодость с нами», в котором, рассказывая о «судьбах советской интеллигенции», он вывел многих недоброжелателей или тех, кого считал таковыми. Формально роман не имел отношения к ленинградской литературной жизни. Место действия – безымянный крупный город, но не Ленинград, что подчеркивается в тексте. Основные действующие лица не писатели и даже не представители гуманитарных профессий. «Молодость с нами» рассказывает о научно-исследовательском институте, занимающемся вопросами металлургии. Как видим, Кочетов надежно защитил себя от обвинений в прямом очернительстве коллег.

На должность директора института приходит Павел Петрович Колосов – главный инженер металлургического завода. Он недавно потерял жену и пытается забыться в работе. Проблема в том, что институт погряз в склоках, групповщине, поэтому никак не реагирует на производственные нужды. Лидером самой мощной партии является Серафима Антоновна Шувалова – профессор, орденоносец, дважды лауреат Сталинской премии. Она внешне расположена к Колосову, предлагает помощь, советует «присмотреться» к тем или иным сотрудникам института. Панова «проступает» сквозь Шувалову постепенно. Сначала автор рассказывает о семейной жизни Серафимы Антоновны:

Злые языки любят посмеяться над ее мужем, над Борисом Владимировичем: дескать, вот человек, который известен только тем, что он муж Шуваловой, мужчина на побегушках, мужик в доме. Но ведь надо еще знать и те обстоятельства, которые привели ее к близости с Борисом Владимировичем.

Шувалова знакомится с мужем во время войны в блокадном Ленинграде. Фотокорреспондент Борис Владимирович Уральский спасет ее от голодной смерти. А вот уже эти детали непосредственно указывают на Панову. Многие считали ее супруга – Давида Яковлевича Дара – «мужем при жене». Среди ленинградских писателей ходила не слишком приятная эпиграмма:

Хорошо быть Даром,

Получая даром

Каждый год по новой

Книжечке Пановой!

Причина подобного мнения – скромное писательское положение Дара. Как и у Шуваловых, знакомство писательской четы состоялось в годы войны. Следующие «этапы дешифровки» относятся уже к бытовым деталям. Автор подчеркивает исключительно удачное решение «квартирного вопроса» семейства Шуваловых:

Видите, как ее ценят у нас в городе! В каком курятничке горсовет выделил ей квартирку! Князья да графья так, бывало, квартировали. – Белогрудов говорил это уже на лестнице отделанного мрамором просторного вестибюля.

Тут же вновь поднимается тема «неравного брака» сталинского лауреата:

– Все есть у Серафимы Антоновны, всего вдосталь, – продолжал он. – При этом изобилии духовного и материального ей бы мужа поумнее. Мы все скорбим за нее. Диспенсироваться бы ей от товарища Уральского.

Говоря о «доме с кариатидами» с «мраморной лестницей в вестибюле», Кочетов имел в виду знаменитый писательский дом в Ленинграде. Речь идет о доме Адамини на Марсовом поле. Его жильцами в те годы были известные писатели, научные работники: Юрий Герман, Леонид Рахманов, Борис Мейлах. Квартиру в нем получила и Панова после присуждения ей Сталинской премии. Следующий маркер. Собравшиеся у Шуваловой гости проводят время за карточной игрой. Панова любила играть в преферанс, любовно говорила о «пулечке-голубушке». Не раз компанию за карточным столом ей составлял Всеволод Анисимович Кочетов.

Она позже вспоминала:

Отличный партнер, играет легко, шутник, остроумец, душа общества. Говорили мне, что зубы-то у него волчьи, а злобности на троих хватило бы. Играл в преферанс, а у него был булыжник за пазухой. Взял и запустил в меня.

Камней у Кочетова хватало. В его романе Шувалова-Панова пытается не просто затащить Колосова-Кочетова в свою «бандочку». Она пускает в ход женские чары, недвусмысленно предлагая себя новому директору института. Помимо меркантильных соображений ею движет сексуальная неудовлетворенность. Вот ее монолог, в котором она говорит о себе в третьем лице:

Да, Шувалова имеет немало высоких наград. Но она ведь женщина! Вот что надо понять. А женщина, не задумываясь, отдаст все реальное за одну лишь надежду на возможное душевное счастье. Женщина отличается от вас, мужчин, тем, что вы умеете находить счастье там, где она не умеет, тем, что вы умеете быть счастливы своим трудом, общественным положением, всем, что дает вам это положение. А для женщины все это ничто без личного счастья, и все это приобретает для нее значение только тогда, когда и в сердце ее входит счастье. Вы меня понимаете или нет, Павел Петрович? Почему вы молчите?

Павел Петрович тактично промолчал, но за него многое сказал Всеволод Анисимович. Отвергнутая Шувалова организует кампанию против Колосова, обвинив его в подозрительном покровительстве Варе – подруге его дочери Ольги. Серафима Антоновна обвиняет Колосова в том, что он устроил свою молодую любовницу на работу в институт и способствует ее стремительной карьере. Понятно, что Шуваловой движет не только холодный расчет, но месть отвергнутой женщины.

Журнальная версия романа Кочетова вышла в «Звезде» в трех номерах – 9, 10, 11. Отчетно-выборное собрание ЛО Союза писателей, на котором прокатили Кочетова, прошло 6–8 декабря того же 1954 года. Согласно легенде, протестное голосование организовал Давид Яковлевич Дар. Наряду с важными организационными вопросами, тема последнего романа Кочетова приобрела равное им значение. Из мемуаров Кирилла Косцинского – одного из главных скандалистов среди ленинградских писателей. Косцинский пробился к микрофону и пламенно выступил:

Я говорил о недопустимости административного руководства литературой и о критиках, чьи вкусы и литературные оценки удивительно счастливо совпадают со штатно-должностным расписанием правления Союза писателей. И, наконец, заметил я, посредственный роман одного ленинградского писателя, совершенно не замеченный столичной или союзной критикой, был встречен потоком восторженных статей в ленинградской прессе только потому, что автор этого романа был ответственным секретарем ленинградского отделения Союза писателей и членом обкома партии. Речь шла о «Молодости с нами» Всеволода Кочетова.

Серафима Антоновна все-таки дотянулась до «инженера человеческих душ», который претендовал на должность «главного инженера»… Я подробно говорю об истории с кочетовским романом не только из-за живости и живописности фактуры, подтверждающей тезис о непростой и насыщенной жизни ленинградского литературного мира. Как ни странно, этот эпизод напрямую пересекается и даже рифмуется с Довлатовым. Многие знают, что Довлатов работал литературным секретарем у Веры Пановой. В 1967 году его познакомил с матерью Борис Вахтин. К тому времени писательница перенесла инсульт и нуждалась в помощи. Поэтому Довлатов часто бывал в доме на Марсовом поле.

Но с домом Адамини связана и другая – более драматичная – довлатовская история. Помимо названных писателей в нем жила семья другого Сталинского лауреата – Бориса Федоровича Чирскова. Довлатов был хорошо знаком с его сыном, Федором, который также пробовал себя в литературе. Меду ними существовала дружба-соперничество, отягченная влюбленностью Чирскова в Асю Пекуровскую. Вспышки в таком случае неизбежны. Об одном таком эпизоде вспоминает Валерий Попов:

Однажды он даже вызвал Сергея на поединок. Сергей, на голову выше Феди, был настроен насмешливо-добродушно, но Федя с ходу ударил его, и папироска в Серегиных зубах разлетелась искрами. Их стали разнимать – и тогда Федя потребовал пойти и продолжить бой у него дома, в квартире на Марсовом поле, где им никто не будет мешать. И там сразу же двумя мощными «теннисными» ударами сбил огромного Довлатова с ног и пошел молотить, и Сереже пришлось бы туго – но друзья прекратили побоище, с трудом оттащив разъяренного Чирскова.

В последней фразе проскальзывает легкое недовольство автора: друзья могли бы оказаться менее расторопными, а Феде явно не хватило точности и акцентированности ударов. Отступив на поле боя, Довлатов не забыл поражения. О том, как он ответил – впереди.

Но центральный эпизод на первый взгляд диковатой связки Кочетов – Довлатов относится к куда более позднему времени. Первая опубликованная книга Довлатова, «Невидимая книга», вышедшая в 1977 году в знаменитом издательстве Ann Arbor, вызвала оживление в литературных кругах. Связано это не столько с оценкой писательского мастерства Довлатова, сколько с тем, что он использовал имена настоящих ленинградских писателей: как признанных, так и находившихся в глубоком литературном подполье. Сам Довлатов позже определил свой прием: «Доброжелательные иронические зарисовки. Нечто вроде дружеских шаржей». Книгу прочитал Дар, который в 1977 году эмигрировал в Израиль. Он не увидел в ней «доброжелательных зарисовок» или «дружеских шаржей». Реакция последовала в своеобразной форме. Снова Довлатов: «Наводнил Ленинград призывами избить меня». Как и в случае с Кочетовым, Вселенная откликнулась на просьбу: «Его призывы неожиданно реализовались. Я был дважды избит в отделении милиции. Правда, за другие грехи». Как бы ни относиться к супругу Веры Пановой, но он явно обладал каким-то особым даром. Вскоре Довлатов также эмигрировал. Между ним и Даром завязывается переписка с целью «объясниться». Дар аргументировал свой клич «бить морду»:

Эта международная кампания была инспирирована вашим панибратским отношением к вашим же несчастным современникам. Я обиделся за Володю Губина, Юру Шигашова, Холоденко, Алексеева и других весьма талантливых, на мой взгляд, писателей, которые в отличие от вас не обладают могучей, исполинской фигурой, атомной энергией, вашей армяно-еврейской жизнеспособностью. Подтрунивать можно над победителями – Львом Толстым, Владимиром Набоковым, Андреем Битовым, Сергеем Довлатовым, но подтрунивать над спившимися, припадочными, несчастными, всеми оплеванными, честными, мужественными ЖЕРТВАМИ литературы, на мой взгляд, непорядочно.

Объяснение достойное и вызывает уважение. Но кроме этого переписка содержит мотив, возвращающий нас к событиям середины пятидесятых. Дар снова говорит о том, что болело когда-то, но так и не отпустило его:

Читающая публика в России знала меня не только как мужа Веры Пановой и отчима Бори Вахтина. Даже Володя Марамзин узнал меня только благодаря книжке моих рассказов лет за десять до того, как подружился с Борей Вахтиным. И в первом издании «Краткой литературной энциклопедии» ничего не сообщается ни о моих женах, ни о моих пасынках.

Ничего не сообщалось о моих родственных связях ни в газете «Известия», разоблачившей меня как космополита, ни в Постановлении Ленинградского обкома партии о моих сказках. Речь повсюду шла только обо мне как о писателе (ненастоящем, в этом они с вами разошлись). А в журнале «Вопросы литературы» вы могли бы прочитать, что Корней Иванович Чуковский в 66-м году называл меня «замечательным писателем», не зная того, что я – отчим Бори Вахтина и муж Веры Пановой. И это я пишу вовсе не для того, чтобы подтвердить его оценку, так как сам не считаю себя «настоящим писателем». Иначе я не назвал бы свою последнюю книжку «Исповедью безответственного ЧИТАТЕЛЯ».

Если Дар возвращается, наряду с темой «битья морды», к непростому вопросу о том, кто кому муж, спустя четверть века после «инцидента», то не трудно представить остроту проблемы горячей осени 1955 года. Безо всякой конспирологии, имея представление об особенностях литературной жизни «колыбели революции», можно предположить, что голосование было кем-то организовано. И Давид Яковлевич имел на то все основания. «Странное сближение» двух разных книг, двух абсолютно непохожих друг на друга писателей. В большей степени игра случая. Но и на краю оговорки судьбы проступает нечто сближающее их. Оба позволили себе уйти от чистой «литературности», оба перенесли на страницы книг свое отношение к коллегам по писательскому цеху. Осуждать/ воспевать товарища Сталина разрешали себе многие. За этим следовали хорошо понятные, иногда приятные и небесполезные в перспективе «отдачи»: «принципиальная позиция коммуниста» или «смелое разоблачение ужасов тоталитарного режима». Клевета на товарищей по писательскому цеху единодушно оценивалась несколько иначе.

Глава четвертая

После «эмиграции» автора «Молодости с нами» вынужденный антикочетовский союз распался, писатели разбрелись по привычным группам влияния, продолжилась тихая, но упорная борьба за социальные и профессиональные блага. Войти в эту среду – сложная задача со многими переменными, включая административные рычаги воздействия, соответствие «запросам эпохи», элементарное везение. Высокая цена входного билета породила феномен ленинградского самиздата. К середине шестидесятых годов сформировалось поколение молодых писателей, которые «успели» опубликоваться хотя бы в коллективных сборниках, получить «признание» в стенах ЛИТО (литературных объединений). Последние понимались как «кузницы кадров» для молодых авторов. Как правило, они существовали при домах культуры, вузах, ими руководили профессиональные писатели. Через них можно было попробовать «прорваться» на печатные страницы.

Одновременно существовали молодые авторы, которые не рассматривали для себя такую возможность. Они писали, не рассчитывая даже гипотетически на успешное прохождение своих текстов. К ним, например, относился Александр Кондратов. Родившийся в 1937 году – одногодок Ефимова – Кондратов окончил Ленинградскую школу милиции, затем Институт физкультуры и спорта имени Лесгафта. Под псевдонимом Сэм Конрад он пишет стихи и прозу. Его центральная прозаическая вещь – роман «Здравствуй, ад!». Говорящее название не обманывает, роман написан под явным влиянием Генри Миллера, Селина, Оруэлла. Вот отрывок, который можно сравнить с рассказами из «Зоны» Довлатова:

Когда будем брать Кондратова, товарищ полковник?

Под праздники, лейтенант.

Значит, есть время… Поздно-с! «На арест есть санкция».

Выдал – САМ. Печать с когтями вместо подписи. Котел номер два. Третья секция. Ату его! Старшина, обыщите! С поличными – готов!

Первое отделение – судьи. Прокурор, адвокат, режиссер, спектакль… Уголовно-процессуально: бейте по жопе. Не время брать его за яйца, ныне гуманизм. Вот то-то же! То-то!

Что? Недоволен? Попался уж – сиди. Не чирикай, попав в дерьмо, голубчик. Что-что? По закону все, по закону… И – добавить жар, раз хочет убежать. Отсюда, милый друг, не убегают. Заруби это на жопе, если не хочешь на носу… Опять бежать? Ну, это слишком! Часовой на вышке! Не зевай, Мухитдинов, Абкаев, Фомин! Жарь ему в спину из автомата! Зорче стой на боевом посту – бди в оба!.. Падаешь? Корчишься? В судорогах?.. Что?.. По закону, мать твою пять, по закону… По закону, подонок, пис-с-сатель, говно!

При всем «гуманизме» представить подобный текст на страницах советского журнала невозможно. Рассказы же Довлатова могли туда пробиться при некоторых раскладах. Вплоть до конца 1960-х годов граница между позволенным, позволенным условно и запретным в литературе, как и в культуре вообще, определялась опытным путем. Проблема для Довлатова состояла как раз в том, что препятствия на пути к читателю не зависели от его воли. Они возникали сами по себе. Из всех мемуаров, в которых речь идет или заходит о Довлатове, воспоминания Дмитрия Бобышева мне представляются наиболее интересными благодаря авторской позиции. Бобышев честно говорит, что Довлатов ему неприятен. Во время, когда многие «вспоминатели», стиснув зубы, пишут о «дорогом друге Сереже», подобная откровенность дорогого стоит. Вот характерный эпизод из «Человеко-текста»:

В то время ко мне обратился Довлатов (как вначале мне показалось, всерьез) с идеей самиздатского сборника, наподобие несбывшихся «Горожан»:

– В общих чертах все уже «обмозговано», извините за этот советизм, – надо только изобрести хорошее название.

– Название? Вот оно: «Быть или не быть» без вопросительного знака!

– Зачем же, к чему здесь пессимистическое «не быть»? Мы как раз хотим именно «быть».

– Это же «Гамлет», а символически – все мы принцы датские. К тому же, у меня есть стихотворение, дающее на знаменитый вопрос ответ, и не только мой личный: «Быть и противобыть». Такая строчка могла бы даже стать девизом…

Приставка «противо» Довлатова явно не устраивала.

Неприятие «Быть и противобыть» лишний раз свидетельствует о хорошем вкусе Довлатова. Бобышев же выводит отказ от «яркого названия» сборника конформизмом коллеги:

Он был нацелен на профессионализм, на гонорары, наверное, даже на членство в СП, отнюдь не на солидарность отверженных.

Именно Ефимову, показавшему, как «это может получиться», Довлатов был благодарен. Путь Ефимова – нестыдное вхождение в профессиональную литературу, с членством в СП и даже гонорарами. Ефимов не только принимал начинающего автора в своем салоне. Он на какое-то время дал ему иллюзию возможности благородного вхождения в профессию. Речь идет о той самой группе «Горожане», которую помянул Бобышев.

Говоря о «салоне Ефимовых» и группе «Горожане», следует понимать, что они составляют собой явления одного процесса. Легкий литературный дебют подтвердил мнение Ефимова о самом себе – он удачлив. Свои успехи он расписывает по десятилетиям, начиная с детства. Вот началась война. Ефимова с матерью эвакуируют. Анна Ефимова получает направление на работу – преподавателем в колонию для малолетних преступников в нескольких десятках километров от Казани. В колонии Игорь безбедно проводит военные годы. Да, случались неприятные события. Так, мемуарист внезапно заболел непонятной болезнью и четыре месяца провел в постели. Но как он их провел:

Пока я валялся в постели со своей загадочной и нестрашной болезнью, строил крепости из маджонга, листал альбомы с фотографиями и попивал кагор (каждый день мне давали рюмочку для «улучшения пищеварения»), далекий и неведомый мир грохотал, обливался огнем и кровью, перекраивал границы государств, покрывался трупами, дымящимися городами, рухнувшими соборами и вокзалами.

Замечу одно: большинству сверстников Игоря Ефимова улучшать пищеварение не требовалось.

Публикации состоялись, книги вышли, писательский билет получен. Удачу нельзя отпускать. Следующий шаг – утверждение себя в профессиональном сообществе. С этим проблема. Как уже говорил неоднократно, ограниченность ресурсов порождает жесткий контроль за ними. Битова, Ефимова, Кушнера «приняли в писатели» по необходимости, делиться с «молодыми» чем-то серьезным никто не собирался. Битов решает проблему переездом в Москву. Кушнер, как многие поэты, позволял себе странные вещи. Из воспоминаний Николая Крыщука – редактора того самого филиала «Детской литературы», с которого и началась книжная судьба Ефимова. Готовится к печати новая книга Кушнера. Александр Семенович обращается к издательству с двумя просьбами. Одна из них:

Он узнал, что предполагаемый тираж его книги – 50 тысяч.

Это неправильно. У него нет такого количества читателей.

Тираж надо сократить, иначе книга будет лежать на прилавках, а это стыдно. На все наши уверения, что читательская аудитория у него еще больше, чем тираж сборника, А. С. раздраженно отмахивался: «Не надо мне говорить! Я же лучше знаю!»

Конечно, есть соблазн списать эпизод на «игру», но почему-то другие авторы так шутить не рисковали.

Ефимов в шестидесятые уже после принятия в СП выпускает две книги в той же «Детской литературе»: отдельным изданием «Таврический сад» в 1966 году и переиздает в 1969-м сборник «Высоко на крыше». Его заход на территорию детской литературы был вынужденным. Писать для детей ему явно не хотелось, просто это был наиболее быстрый и удобный путь к «настоящей литературе». Из интервью Ефимова «Радио Свобода» в 1998 году:

Я считался детским писателем и входил в Секцию детской литературы в Союзе писателей Ленинграда. Там можно было, заузив себя на этой тематике, не касаться каких-то тем, которые волнуют взрослого серьезного человека. И тогда ощущение невольной неправды если не исчезало совсем, то притуплялось в достаточной мере.

Кстати, «заузили» себя многие ленинградские писатели. И нельзя сказать, что подобная «ограниченность» повредила им как писателям. Вспомним Виктора Голявкина, знакомого нам Сергея Вольфа, написавшего в семидесятые хорошую фантастическую повесть для детей «Завтра утром, за чаем». То, что Ефимов написал не самые удачные детские книги, не делает его автоматически автором взрослой прозы. Успех в детской литературе – не следствие отказа от серьезной прозы. Лидия Гинзбург оставила интересное замечание, касающееся предмета нашего разговора:

Любопытно следить, как жанр рождается из обстоятельств. Из отсутствия бумаги. Из исключения тем не только враждебных, но и нейтральных. Из социального заказа, который становится социальным соблазном – соблазном нужного дела или точного ответа на вопрос. И тотчас же опять взрыв нетерпения и бросок за писательской свободой. Когда свобода невозможна, суррогатом свободы становится условность. Оказывается, что условные темы менее обусловлены, потому что в них меньше контактов с действительностью. Писатель бежит от реальной темы к условной. По дороге он стукается лбом о многочисленные закрытые двери, пока не влетает в полуоткрытую дверь детской литературы, за которой меньше опасных контактов.

Но благодаря именно «условности» возникает эффект смежности – настоящий «детский автор» литературно вкладывается не меньше, а где-то даже и больше творца «большой литературы». В конце концов, формально Евгений Шварц «переписывал» всем известные сказки, «приспосабливая» их под нужды современности.

Чай и другие – менее детские напитки – ждали молодых ленинградских авторов на Разъезжей у Ефимовых. Интересно, что многие мемуаристы отмечают закрытость характера хозяина салона. В воспоминаниях Николая Крыщука Ефимов фигурирует под инициалами И. Е. как человек «строгий и немногословный». У Попова: «умный, основательный Игорь Ефимов», «хмурый, озабоченный Игорь Ефимов». Наконец, Довлатов. Из «Ремесла»:

О Ефимове писать трудно. Игорь многое предпринял, чтобы затруднить всякие разговоры о себе…

Здесь я прерву цитату и вернусь к тексту Довлатова позже. Он важен для понимания многого. Пока же из сказанного становится понятным, что Ефимов не был компанейским человеком, он умел держать дистанцию. Понятно, что «салон» Ефимовых открылся по необходимости – не из желания видеть новые лица, заводить дружбу. Необходимость – желание стать неофициальным центром силы молодого литературного Ленинграда. Полученный писательский билет дал возможность почувствовать себя первым среди прогрессивных прозаиков. Тут можно говорить о некотором разделении литературного пространства. В поэтической части безраздельно царствовал Бродский. Смерть Ахматовой 5 марта 1966 года была воспринята «общественностью» как передача трона наследнику – Бродскому. Отмечу, что событие, произошедшее также 5 марта, но ранее – в 1953 году – смерть Сталина, вызвало куда более ожесточенную борьбу за престол. На прозаическую часть ленинградской литературной «поляны» претендентов было больше, хотя острой борьбы там не наблюдалось.

Но для деловитого Ефимова салон – важный, но не слишком эффективный ресурс влияния. Ставка делалась на иное. Речь идет о литературной группе «Горожане», странное «участие» в которой принял и Сергей Довлатов. История ее начинается с ЛИТО библиотеки имени Маяковского. Именно его посещал знакомый нам Владимир Марамзин. Там Борис Вахтин познакомился с молодыми прозаиками – Владимиром Губиным, Владимиром Марамзиным и Игорем Ефимовым. Вахтин предложил им объединить усилия для преодоления препятствий на пути к читателю. Авторы составили сборник, дали ему название – «Горожане» – и представили его в ленинградское отделение «Советского писателя». Сборник оказался в издательстве в начале января 1965 года.

Напомню, что в январском номере «Юности» печатается «Смотрите, кто пришел!» Ефимова. Его участие в сборнике – рассказы «Скрытый смысл жизни», «Я забыл название», «Автоматика», «Монтекки и Капулетти», «Начальник стенда», переделанные и включенные позже в авторский сборник Ефимова «Лаборантка». Читая же сборник «Горожане», понимаешь, что авторы живут в разных городах. Возьмем повесть Владимира Марамзина «История женитьбы Ивана Петровича». В начале автор расписывается в своем уважении к Андрею Платонову:

Иван Петрович смотрел на свои фотографии детства.

В возрасте двенадцати лет он понравился сам себе больше всего. Это был мальчик с состриженными коротко волосами, не кидающийся чужому взгляду и без особого даже на это желания, с лицом, исходящим вовсю чистотой.

Потом следует урок освоения наследия обэриутов:

Вообще Иван Петрович был человеком на редкость правдивым, и это часто ему шло во вред. Сначала он учился на инженера-электрика, дошел до третьего курса, но никак не мог себе представить электрон. Понимание электрона все усложнялось, и немногие представляли его себе в полной мере, какой он такой? – и волна и частица.

– Да вы бы поверили, и дело с концом, – говорили Ивану Петровичу все.

– Нет, – отвечал Иван Петрович печально. – Как же поверить, если я не представляю? Я не могу, значит, быть инженером, если я не представляю себе электрона.

– Да примите же его как аксиому! – говорили ему и смеялись над ним.

– В это надо поверить однажды, и все, – убеждал Ивана Петровича замдекана.

– Да чего там ломаться-то, надо поверить! – говорили ему ассистенты, студенты, профорг, комсорг, парторг, инженеры, гардеробщица, мать, лаборантки, буфетчица тетя Наташа, вахтер в проходной и кондуктор в трамвае.

– Нет, не могу, – отвечал виновато Иван Петрович. – Я уж должен представить. Ведь электрон же, – на нем все основано, все электричество!

Проблемы теоретической физики отступают перед другим животрепещущим вопросом – сексуальным. Иван Петрович знает, что женщины жаждут «вечного ближнего боя». Одну из атак лихой Иван Петрович проводит на лестничной площадке, провожая случайную знакомую. Все описывается нудно, обстоятельно, с заходом в экзистенциализм:

Так они стояли у окошка, прижавшись, вернее, девушка позволила ему к ней прижаться; немного дольше, чем нужно, был он уже в этом состоянии нежности, и девушка опять удивилась, потому что приготовилась к продолжению боя. Когда наконец он пустил свои ладони гладить везде, где бы им захотелось, девушкины руки крепко их хватали, как жандармы, на окраинах платья – хотя и не прежде – и тут же опять отсылали их к центру, то есть к середине платья, на талию.

Долго продолжался этот бой, с постепенными уступками и отвоеваниями, Иван Петрович всего не упомнил, он был только уверен в своей правоте, он честно знал: это так все и нужно – все, что он делал, и даже досада одолевала не очень, потому что девушка постепенно сдавалась. И каждый раз, когда рука добиралась до теплой, живой кожи тела, Иван Петрович от волнения вздрагивал, словно добирался до голой, живой, человеческой сущности этой девушки, уже не закрытой от него в скорлупу.

Подражательность интонации и приемов прозы Марамзина хорошо были заметны и тогда. Приведу замечательный отрывок из мемуарного очерка Льва Лосева, который, увы, так и не успел полностью закончить книгу своих воспоминаний:

Влияние, подражание – так мне казалось тогда. Марамзин сначала писал под Голявкина, а теперь пишет под Платонова. Получается хорошо, похоже, но у Платонова все равно лучше. Как-то Марамзин пожаловался: «Я стою в Лавке писателей, разглядываю книги. Подходит Рейн с большим портфелем и, не говоря ни слова, со всей силы ударяет меня этим портфелем по голове. „Женя, – говорю, – за что?” Он говорит: „За то, что плохо пишешь”».

Борис Вахтин в повестях и рассказах предлагаемого сборника демонстрирует выученность уроков «Серапионовых братьев». Его повесть «Летчик Тютчев, испытатель»:

Часть населения нашего дома сидела на лавочке возле котельной и миролюбиво беседовала.

– Если, конечно, так, – сказал бывший рядовой Тимохин, – то значит, в этом смысле все так буквально и будет.

– В этом буквально смысле, я считаю, и будет, – сказал писатель Карнаухов.

Но летчик Тютчев сказал:

– Я не согласен. Если бы так было, то уже было бы, но так как этого ничего нет, то значит, и вероятности в этом уже никакой нет.

Старик-переплетчик прикурил у летчика Тютчева и сказал:

– Вот оно как получается, если вникнуть.

Борис Иванов в литературной энциклопедии «Самиздат Ленинграда. 1950-е – 1980-е» с уважением пишет:

Творчество Вахтина – пример глубокой трансформации литературного языка, вслед за переоценкой ценностей, когда существовавший до этого язык был уже не в состоянии свидетельствовать о действительности, напротив – препятствовал этому.

Все хорошо. Но «если вникнуть», как советовал мудрый старик-переплетчик, то тексты авторов «Горожан» объединяет лишь одно качество – вторичность. И не важно, кто кому подражает или у кого учится. Смешно, что, запустив сборник на второй круг, соавторы пишут к нему звонкое предисловие:

Чтобы пробиться к заросшему сердцу современника, нужна тысяча всяких вещей и свежесть слова. Мы хотим действенности нашего слова, хотим слова живого, творящего мир заново после бога.

Желание достойное, но, как убедительно показали авторы – трудновыполнимое. Путь к «заросшим» сердцам современников оказался тернистым.

Появление «Горожан» в издательстве «Советский писатель» не произвело какого-то яркого впечатления. Напротив, Вера Кетлинская в отрицательной рецензии приходит к небезосновательному выводу о «горожанах»: «К концу сборника нагнетающее, тяжелое и безотрадное настроение… Какими серо-коричневыми очками прикрыли авторы свои молодые глаза!»

Об оттенках при желании можно и поспорить, но в яркости соавторов действительно обвинить трудно. Вторая рецензия – одобрительная, принадлежала ленинградскому прозаику Александру Розену. Интересно, что у предполагаемого издания имелись, кроме всего, рекомендация для издательства и вступительная статья. Автором их был… Давид Яковлевич Дар. Вопрос о семейственности повис в воздухе. Здесь явно не хватало ядовитого пера Всеволода Анисимовича Кочетова. Без скандала и разборок издательство вернуло «горожанам» их щедрый подарок. Соавторы не унывали и снова отправили сборник в то же издательство, украсив тексты отрицательными отзывами и новым предисловием:

С читателем нужно быть безжалостным, ему нельзя давать передышки, нельзя позволить угадывать слова заранее.

По поводу безжалостности, пожалуй, соглашусь. Есть такое. А вот по поводу «угадайки» скажу, что словесное жонглирование может быть интересно в литературном цирке, но как яркий короткий номер: между клоунами и медведями на велосипедах. Когда так строятся тексты подряд, то очень быстро возникает усталость от языкового стекляруса. Кстати, в завершении вступительной статьи-манифеста соавторы срываются, пропадает бодряческий, в стиле ранних футуристов тон и появляется интонация великого гоголевского персонажа, лишившегося прекрасного наряда: «на шелку, с двойным мелким швом». Слушаем: «Почему мы не имеем права объединиться в одной книге, как творческие единомышленники – почему, почему, почему?»

Отмечу, что никаких репрессий в отношении соавторов не последовало. Более того, через несколько месяцев Игорь Ефимов «каменел» и «отшатывался» на приемной комиссии, когда его почти втолкали в ряды советских писателей. Вышло, как помним, книжное издание «Смотрите, кто пришел!». Владимир Марамзин не мог похвастаться такими достижениями, но и у него дела шли неплохо. В 1966 году он публикует детскую «познавательную» книгу «Тут мы работаем». Отрывок из нее под названием «Портрет завода как он есть» с подзаголовком «Рассказы человека, не всегда абсолютно серьезного» напечатали в «Юности» в декабрьском номере того же года. Нужно признать, что хотя содержание официальных и самиздатовских текстов Марамзина не совпадают, стилистически они гармонируют. Итак, автор рассказывает подрастающему поколению о прелести работы на крупном промышленном предприятии:

Когда я начал работать на заводе, я думал, что там будет все не такое, как в моей прежней жизни. В нашей школе, например, меня долго отучали от веселости, от живого характера.

– Привыкайте быть серьезными, – говорила нам часто учительница литературы Лидия Сергеевна. – Если сейчас не привыкнете, то потом на работе вам достанется лихо.

Сама Лидия Сергеевна никогда не смеялась, потому что давно приучила себя быть серьезной.

И потом мне не раз приходилось слышать, что, готовясь работать, а особенно на заводе, надобно спрятать в карман всякие свои черты характера, кроме настойчивости, пресерьезности и разответственности.

– Детство кончилось. Все! – говорили мне многие, словно бы с удовольствием. Мол, повеселились, поиграли – и хватит: отрабатывайте нынче за это.

Говорившие не правы: работа на заводе – радость. И начинается работа-радость уже на подходе к месту трудовой вахты:

Утром все мы идем на завод. Кто уже проснулся, а кто на ходу досыпает. Кто торопится, а кто спокойно ему говорит:

– Не торопись, никто твой станок не займет.

Вся улица понемногу втягивается в проходную завода.

И вдруг из проходной мы услышали музыку. Самую веселую музыку. И даже не одну, а сразу две музыки, то есть одну, но из двух колокольчиков, которые силятся друг друга обогнать.

Кто еще не проснулся – тот разом проснулся, а кто был вялый по природе – тот сразу стал по природе не вялый.

– Идем, как на танцы, – сказал Жора Крекшин из соседнего цеха.

– Заманивают нас в завод с утра пораньше, – сказала тетя Настя, а сама довольна, даже пошла поскорее, хотя и знает, что станок не займут.

Оказывается, было решение завкома: по утрам давать из проходной людям музыку. Для утренней бодрости.

Заботится завком о нас о всех с утра пораньше.

Неожиданно в сознании картины «праздника труда» смешиваются с похождениями любвеобильного Ивана Петровича:

Моя соседка по квартире Тоня работает в нашем цеху на монтаже.

Тоня работает хорошо, но всегда говорит своему мастеру:

– Ты меня подхваливай, так я как лошадь работать буду.

Вполне возможно, что трудовой порыв Тони находит свое продолжение в подъездной сцене. Там, как помните, крепкие «как жандармы» пальцы незнакомки (работа на монтаже сказывается) мешали Ивану Петровичу познавать на практике прекрасное. Возникает представление об обратной хронологии единой писательской вселенной Марамзина. Подросток с отставанием в развитии после крепкой заводской закалки поступает по «рабочей квоте» учиться на инженера-электрика, получает от автора имя-отчество и вылетает с третьего курса после эпохальных вопросов о природе электрона. Читая «официальные» журнальные тексты Марамзина «из сегодня», невольно задаешь себе вопрос: видели ли «второе дно» тогдашние редакторы, или принимали его за неумелую, хотя и идейно правильную, стилизацию косноязычной речи пролетарского подростка?

Через три года Марамзин снова радует ленинградскую детвору, издается его новая книга с названием «для своих»: «Кто развозит горожан». Кроме того, все там же – в «Юности» – в 1968 году появляются два его небольших текста в юмористической рубрике «Пылесос» с подзаголовком: «Из цикла „Рассказы горожанина"». Второй привет был передан. Отдельные рассказы печатаются в антологиях и коллективных сборниках. Параллельно развивается диссидентская карьера Марамзина. Начинается она, впрочем, с отстаивания прав самого Владимира Марамзина. Вот как рассказывает об этом Ефимов:

После многолетних усилий ему удалось заключить договор с издательством «Советский писатель» на издание сборника рассказов. Но после вторжения в Чехословакию в 1968 году атмосфера сгустилась, и издание книги откладывали год за годом. Марамзин подал в суд на издательство, а потом с судебной повесткой ворвался в кабинет директора и устроил там настоящий погром. Его привлекли к суду за хулиганство.

Отмечу, что инцидент, по свидетельству Льва Лосева («запустил чернильницей в морду директора издательства»), произошел, собственно, в 1968 году, поэтому «год за годом» – слишком сильное преувеличение. Марамзину повезло, приговор носил мягкий характер – условный срок. Гуманизм советского суда, как тогда писалось в газетах, привел к тому, что состоявшийся хулиган Марамзин распоясался и пополнил список преступных деяний новыми, куда более тяжкими эпизодами.

Он активно распространяет «тамиздат» и «самиздат». В истории последнего он оставил след как составитель пятитомного собрания сочинений Бродского. Для Марамзина диссидентство было игрой, карнавалом, который можно прекратить без особых последствий. Из интервью Ирины Вахтиной – жены Бориса Вахтина – журналу «Сумерки»:

Естественно, это попало в поле зрения людей, связанных с организацией, естественно, стали приглядываться, кто туда ходит, что там такое, как они там собираются. Начиная с 1968 года начали следить. Я помню, в начале 70-х годов Володя представлял, как они придут, будут звонить, он им не откроет, они будут ломать дверь. Мне даже кажется, что иногда он на рожон лез.

В 1974 году дверь пришлось все же открыть. Хотя нужно признать, что некоторая атмосфера «праздника» присутствовала в момент этого невеселого действия. Из воспоминаний Дианы Виньковецкой:

«Владимир Рафаилович – это не первоапрельская шутка», – сказал сотрудник всем известной организации (какой юморист!), когда они пришли обыскивать Володину квартиру.

Судили Марамзина в феврале следующего года. На суде Марамзин полностью признал вину, покаялся и получил условный срок. Михаил Золотоносов приводит фрагменты последнего слова Марамзина по публикации в газете «Ленинградская правда»:

Закон есть закон. И тот, кто преступает его, является преступником. Сегодня я сам сужу себя вместе с вами <…> Раскаиваюсь в содеянном и прошу у суда милосердия.

Особое негодование просвещенной публики вызвал даже не сам факт «раскаяния», а то, что после приговора Марамзин поцеловал руку прокурору. Естественно, прокурор была женщиной. Поступок снизил пафос события, придав ему несколько опереточный оттенок. На мой взгляд, это пример не сервильности, а следование тому самому «языческому началу» в личности Марамзина. Ну и при желании можно увидеть в поступке писателя парафраз из классики:

– Батюшка Петр Андреич! – шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. – Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод… (тьфу!) поцелуй у него ручку.

В том же 1975 году Марамзин благополучно эмигрировал во Францию. Понятно, что его злоключения лежат за пределами истории с «Горожанами».

Правда, ровно через год после инициативы с изданием сборника пострадал Борис Вахтин, но тоже по другому поводу. Его отстранили от ведения на Ленинградском телевидении передачи «Русский язык» за мысль о необходимости сохранения дореволюционных топонимов. Телевизионные репрессии не помешали ему в том же 1966 году посетить Китай. Поездка носила рабочий характер. Вахтин – профессиональный востоковед с ученой степенью кандидата филологических наук – имел крепкие позиции в академическом сообществе. Он заведовал Дальневосточным кабинетом ЛО Института востоковедения. Кроме того, он уже был членом СП, заслужив высокое звание своими переводами с китайского языка. Не будем забывать и об исключительном положении его матери.

Для Вахтина участие в проекте «Горожане» носило характер умеренно острого развлечения. На особые дивиденды от «проекта» он не рассчитывал, но при определенных раскладах успех был возможен. Что касается общих человеческих качеств Вахтина, то большой интерес представляет предисловие к посмертному собранию его художественной прозы. Автор предисловия – Игорь Ефимов. Оно намного интереснее пресного «мемуарного портрета» Вахтина в «Связи времен»:

Умел очень эффективно влиять на ход закулисной борьбы в писательских организациях и принял самое активное участие в перевыборных кампаниях, завершившихся скандальным провалом обкомовских кандидатов на пост первого секретаря Ленинградского отделения Союза писателей – сначала Александра Прокофьева, а несколько лет спустя – Олега Шестинского.

Пример, хорошо опровергающий склонность некоторых авторов биографических исследований к излишней биологизации мотивов и действий своих героев. Хотя Давид Дар не был «кровным отцом» Вахтина, но явно оказал весомое практическое влияние на формирование своего пасынка. Вот что говорит о характере своего мужа Ирина Вахтина в уже известном нам интервью:

Ему были тесны рамки, он все время старался за них выйти. Он много, конечно, занимался Китаем, он делал переводы, он сделал две большие работы, которые до сих пор не опубликованы, они идут, но идут очень медленно. Эти работы отнимали очень много времени, и Боря много над ними сидел, но потом с большим увлечением уходил в русскую литературу. Он вообще был человек, который не терпит слова «должен». Если он должен идти на службу, ему уже не очень хочется.

Тут вырисовывается еще один непростой сюжет – отношения Вахтина с матерью. Говоря о них, Ирина Вахтина старательно обходит острые углы:

Ее влияние было сильным. Он ее очень любил и ценил, как литератора тоже. Иногда немного иронично относился к чему-то…

И дальше практически неизбежные слова:

Конечно, был очень большой пресс над ним, ему было трудно не только как сыну из-под руки матери, которую он очень любил всю свою жизнь, но и из-за отношения окружающих, потому что все говорили: «Ну конечно, он тоже хочет писать, как мамочка». Поэтому он никогда в своей жизни такими тропинками не пользовался, и она ни в чем не помогала ему, кроме, может быть, советов.

Здесь необходимо ради справедливости уточнить: не только советами ограничивалась помощь Пановой. И не только при жизни. Например, сценарий к известному фильму «На всю оставшуюся жизнь» по сюжету повести Пановой «Спутники» совместно с Петром Фоменко написал именно Вахтин. В любом случае, «тень матери», безусловно, нависала над Вахтиным. О характере писательницы можно судить по высказыванию Валерия Попова, который говорит о ней как о «немного жесткой и даже высокомерной». Очередной стилистический срыв Попова, тем не менее, дает представление о том, каким человеком была Вера Федоровна. Вряд ли дети Пановой были избавлены от давления и даже диктата своей непростой матери. Реакция на них предсказуема.

Желание пробиться в литературу самому – демонстрация отдельности и самодостаточности. Проблема Вахтина состояла в том, что его желание быть писателем носило умозрительный характер. Он банально не мог найти, почувствовать героев своей прозы. Надеюсь, читатель не забыл о персонажах повести «Летчик Тютчев…» – старике-переплетчике, рядовом Тимохине. О том, как рождался текст, нам снова расскажет Ирина Вахтина:

А вот «Летчик-Тютчев…» – это Школьная улица. Тогда она воспринималась как окраина, и место дуэли Пушкина там рядом. И там был вот этот внутренний двор, сейчас он немного другой. Школьная, 5. Окно одной комнаты выходило на Школьную, а окно кабинета (комната была солнечная, квадратная, с балконом, Борис очень любил ее) выходило во двор. Большой внутренний двор. Там была и котельная, которую он описал, и стол, на котором вечно «заколачивали» домино. Он не играл с ними, не сидел, но как-то хорошо увидел этих людей. Он всех их поселил в повесть. Мы даже не знали, кто живет на нашей лестнице.

Говоря чуть иначе, Вахтин изучал жизнь народа с балкона своего кабинета. Отсюда и балконно-квадратный стиль письма, геометрически безжизненное пространство его прозы. И в этом трудно винить – научная работа формирует особый тип человека. Скучные академические успехи только подстегивали стремление выйти на свет или, как вариант, создать собственную тень. Невозможность полноценно реализовать себя как писателя соблазняла Вахтина выступить негласным «крестным отцом» ленинградских писателей. Разумеется, при этом недовольство или даже гнев «дона Корлеоне» могли вызвать не только явные враги, но и оступившиеся друзья. Слова Довлатова из «Невидимой книги» воспринимаются теперь совсем иначе:

Излишняя театральность его манер порою вызывала насмешки. Однако же – насмешки тайные. Смеяться открыто не решались. Даже ядовитый Найман возражал Борису осторожно.

Свежеполученный писательский билет охладил пыл Ефимова как в продвижении сборника, так и в каких-то акциях совместно с «творческими единомышленниками». В мемуарах об этом особо не говорится – запасная взлетная полоса не понадобилась, хотя какой-то мелкий профит зафиксирован:

После долгой борьбы сборник был отклонен, но в результате поднятого вокруг него шума – и как бы в противовес ему – ежегодный альманах «Молодой Ленинград» – 1965 дал место на своих страницах всем четверым «горожанам».

Согласимся, мелковато на фоне громких обещаний «пробиться к заросшему сердцу современника». В «Самиздате Ленинграда…» приведена следующая информация о публичной деятельности «Горожан»:

Группа провела несколько литературных чтений в ДК работников пищевой промышленности, в кафе «Молекула», в районных библиотеках. В 1975 группа распалась в связи с арестом, а затем вынужденной эмиграцией В. Марамзина.

Для десяти лет активность совсем несолидная, хотя духовное окормление работников ленинградской «пищевички» несомненно идет в плюс как пример синтеза материального с идеальным. На Владимира Губина анабиоз «Горожан» оказал сильное негативное влияние. В его личном активе самым большим достижением значилась победа на конкурсе рассказов, организованном Всесоюзным радио в 1958 году. Невыход сборника он воспринял как безусловное поражение. Среди «Горожан» он был самым незаметным, видимо осознавая, что его взяли для числа. Собственно, другом своих соратников он и не являлся. И снова интервью жены Вахтина:

Они были очень дружны. Володя [Марамзин], пожалуй, чаще всех забегал… Они очень дружили. Володя необыкновенно тепло и хорошо относился к Борису. Игорь [Ефимов] немного меньше заходил к нам, хотя тоже бывал часто. Володя Губин, пожалуй, меньше всех, и как-то раньше всех и прочнее всех он исчез.

В силу темперамента он не мог компенсировать провал со сборником диссидентской активностью, как Марамзин, или негромкими, но зримыми профессиональными писательскими достижениями подобно Ефимову. Он ушел в тень, продолжал писать. Некоторые его вещи по старой дружбе печатал Марамзин в своем эмигрантском журнале «Эхо», но и они не вызвали никакого читательского отклика, несмотря на похвалы главного редактора: «Сюжетная сторона не играет в его сочинениях существенной роли. Именно язык – его изобразительные и выразительные ресурсы – главное для Губина-художника». Подтверждая свои слова, Марамзин в 1984 году публикует повесть Губина «Илларион и Карлик»:

Среди суматохи насыщенного и напыщенного мордобоя Карлик умел упадать из окна непоруганным экклесиа-стишкой.

Среди провокаций липовых истин и ложных или сверхложных идей.

Среди торжества дисциплины товарищей по топору.

Среди всенародного вопля товарищей в очередях у прилавка на торжище.

Среди помрачительной гонки наперегонки в обустройстве нашего быта, где, сколько туда ни тащи добра, сколько ни вкладывай по каталогу, сколько ни вкалывай, чтобы жилье наконец у тебя засверкало не хуже, чем у соседа, все тебе кажется мало стяжательства для перевеса тщеславных утопий.

Хорошо прочитанный и разбавленный Набоков не позволил создать сюжета, героев, банального смысла. Сам автор, пытаясь сбалансировать текст, достичь эфемерного совершенства, переписывал повесть много лет. Работа над ней растянулась с 1981 по 1996 год. Повесть превратилась в роман и была издана в 1997 году в издательстве «Камера хранения». Олег Юрьев – автор послесловия – с какой-то растерянностью пишет: «О чем эта повесть? О проверке русской речи на предел спрессования? Об испытании русской прозы на предел ритмизации? О контроле русской жизни на предел отчуждения?» Ответ подразумевается, подсказывается – решать должен читатель. Проблема в том, что читателя не нашлось. Ключ или шифр от «камеры хранения» увезли в другой город и забыли. Из Довлатова:

Губин рассказывает о себе:

– Да, я не появляюсь в издательствах. Это бесполезно. Но я пишу. Пишу ночами. И достигаю таких вершин, о которых не мечтал!..

Повторяю, я хотел бы этому верить. Но в сумеречные озарения поверить трудно. Ночь – опасное время. Во мраке так легко потерять ориентиры.

Судьба Губина – еще одно преступление наших литературных вохровцев.

Вот и за этот эпизод Дар призывал «бить морду» Довлатову. К вопросу о «сумеречных озарениях» я вернусь совсем скоро. Губина можно было смело назвать главным литературным неудачником творческого содружества. Можно, если бы к четырем «горожанам» не присоединился пятый – Довлатов. Само участие Довлатова в группе вызывает множество вопросов. Ефимов в ряде интервью и текстов «освещает тему». Но от «раскрытия вопроса» самих вопросов меньше не становится. Фрагмент из интервью Ефимова, данного в 2003 году:

– Вы могли бы назвать условную дату конца существования этой группы?

– Я думаю, что Довлатов говорит об этом в одном из своих интервью. Вахтин пригласил его принять участие году в 68-м, самое позднее – в 69-м. Но уже следующий сборник мы не готовили. Не было сборника, в который Довлатов включал бы свои вещи.

– А почему был приглашен в группу Довлатов?

– Он как-то виделся нам в нашем кругу. Тоже горожанин, пишет про город, тоже невероятно открыт иронии, всему смешному, тоже вглухую не печатается. Абсолютно тот же изгойский статус. Все сводило нас вместе. Он уехал в Таллин, по-моему, году в 70-м. Так что с датами вот так обстояло дело.

По поводу «вглухую не печататься», а также «изгойского статуса» – просто неправда. Напомню о двух детских книгах Марамзина. Абсолютно синхронно с ними, год в год, выходят две книги самого Ефимова: «Таврический сад» и «дополненное и исправленное» переиздание «Высоко на крыше». Помимо этого в «Литературной России» 1966 году печатается его рассказ «Заяц. Сказка для взрослых». В 1968-м – большой рассказ «Телевизор задаром» в «Звезде». Что касается приглашения Довлатова в группу, то нельзя сказать, что отцы-основатели «Горожан» безоговорочно принимали его прозу. Из воспоминаний Дианы Виньковецкой:

О Довлатове я впервые услышала от Бориса Вахтина, который хотел привлечь Сергея в свою писательскую группу «Горожане», хотя и критиковал его прозу за легковесность и «случаи из жизни».

Видимо, наблюдение за своими персонажами с балкона Вахтин считал настоящим, основательным погружением в тему в противоположность довлатовской легковесности. Отмечу типичность претензии Вахтина: «легковесность» хорошо сочетается с «простоватостью», отмеченной Валерием Поповым.

Глава пятая

Литературная карьера Довлатова в те годы ограничивалась двумя прозаическими достижениями. В «Крокодиле» опубликовали два его текста: рассказ «Когда-то мы жили в горах» (1968) и миниатюру «Победители» (1969). Первый рассказ участвовал в международном юмористическом конкурсе «Улыбка-68». С целью подчеркнуть интернациональный характер «праздника смеха» его сопровождала карикатура польского художника Юлиуша Пухальского. Никакого отношения к рассказу она не имела. Сам рассказ Довлатова – вариация «зова крови». В первый и в последний раз в его творчестве возникает «армянская тема». Писатель на эту тему говорил немного, хотя и определенно. Вот часть интервью Довлатова, которое он дал Виктору Ерофееву в конце восьмидесятых:

– А вот сейчас, в связи с событиями в Армении, ваша армянская кровь как-то дает о себе знать?

– Я знаю, что это кому-то кажется страшным позором, но у меня никогда не было ощущения, что я принадлежу к какой-то национальности. Я не говорю по-армянски. С другой стороны, по-еврейски я тоже не говорю, в еврейской среде не чувствую себя своим. И до последнего времени на беды армян смотрел как на беды в жизни любого другого народа – индийского, китайского… Но вот недавно на одной литературной конференции познакомился с Грантом Матевосяном. Он на меня совсем не похож – он настоящий армянин, с ума сходит от того, что делается у него на родине. Он такой застенчивый, искренний, добрый, абсолютно ангелоподобный человек, что, подружившись с ним, я стал смотреть как бы его глазами. Когда я читаю об армянских событиях, я представляю себе, что сейчас испытывает Матевосян. Вот так, через любовь к нему, у меня появились какие-то армянские чувства.

Более того, в частном письме к жене Наймана, Эре Коробовой, в начале 1974 года Довлатов пишет: «Но никто, никто не заставит меня думать <…> о том, как надо себя вести, или об армянских монастырях…»

Вернемся к двадцать шестому номеру журнала «Крокодил» за 1968 год. Начинается рассказ поэтически:

Когда-то мы жили в горах. Наши горы косматыми псами лежали у ног. Они стали ручными, таская на себе беспокойную кладь наших жилищ, наших войн, наших песен. Наши костры опалили им шерсть.

Когда-то мы жили в горах. Серебристые облака овечьих отар покрывали цветущие склоны. Ручьи, такие белые и чистые, как нож и ярость, жадно падали на гладкие камни. Солнце плавилось на наших спинах, а в теплых зарослях блуждали тени, подстерегая простодушных.

В эмиграции в 1985 году Довлатов участвует в странном издании – «сборнике на троих» – «Демарш энтузиастов». Помимо самого Довлатова в нем приняли участие Вагрич Бахчинян и Наум Сагаловский. На его страницах писатель публикует рассказ в новой редакции. В нем появились микроэпизоды «политического» характера:

Дядя Хорен прожил трудную жизнь. До войны он где-то заведовал снабжением. Потом обнаружилась растрата – миллион.

Суд продолжался месяц.

– Вы приговорены, – торжественно огласил судья, – к исключительной мере наказания – расстрелу!

– Вай! – закричал дядя Хорен и упал на пол.

– Извините, – улыбнулся судья, – я пошутил. Десять суток условно…

Старея, дядя Хорен любил рассказывать, как он пострадал в тяжелые годы ежовщины.

И сегодня подобная шутка звучит достаточно двусмысленно. Также добавлена сцена, раскрывающая непростой характер межнационального общения. И снова неугомонный дядя Хорен:

Дядя Хорен поднял бокал. Все затихли.

– Я рад, что мы вместе, – сказал он, – это прекрасно! Армянам давно уже пора сплотиться. Конечно, все народы равны. И белые, и желтые, и краснокожие… И эти… Как их? Ну? Помесь белого с негром?

– Мулы, мулы, – подсказал грамотей Ашот.

– Да, и мулы, – продолжал Хорен, – и мулы. И все-таки армяне – особый народ! Если мы сплотимся, все будут уважать нас, даже грузины. Так выпьем же за нашу родину! За наши горы!..

В крокодиловском варианте он также произносит «панармянский тост», но в смягченном варианте:

Я рад, что мы все вместе… Нам, армянам, нужно держаться поближе друг к другу. Все народы равны в этом мире, но мы, армяне, особый народ, и если мы будем держаться сообща, все будут уважать нас. Так выпьем же за нашу родину, за наши горы!

Но намного интереснее увидеть редактуру текста как такового. Для этого придется вернуться на страницу назад. Вот новое начало рассказа:

Когда-то мы жили в горах. Эти горы косматыми псами лежали у ног. Эти горы давно уже стали ручными, таская беспокойную кладь наших жилищ, наших войн, наших песен. Наши костры опалили им шерсть.

Когда-то мы жили в горах. Тучи овец покрывали цветущие склоны. Ручьи стремительные, пенистые, белые, как нож и ярость, – огибали тяжелые, мокрые валуны. Солнце плавилось на крепких армянских затылках. В кустах блуждали тени, пугая осторожных.

Текст подтянулся, стал строже, ветер времени рассеял «серебристые облака овечьих отар». Выразительные «крепкие армянские затылки» сменили нейтральные «наши спины». «Пугая осторожных» – «подстерегая простодушных», прибавляя в драматизме. Но в любом случае, рассказ сохранил свое настроение – несколько цветисто-культурологическое, «со стороны» описание процесса «утраты корней». Успех от публикации был несколько подпорчен, как ни странно, армянскими читателями журнала «Крокодил». Валерий Попов не без удовольствия свидетельствует:

С рассказом этим сразу же случился скандал. В нем не увидели ни южной патетики, ни лиризма – ничего, кроме зубоскальства. Из Армении в редакцию журнала хлынул поток гневных писем от «трудовых коллективов», общественных организаций и даже от чемпиона мира по шахматам Тиграна Петросяна. Я сам видел письмо на бланке Академии наук Армянской ССР.

Биограф видит в рассказе Довлатова прежде всего холодный расчет: «Попытка прильнуть к армянским родственным истокам и на этом как-то выиграть (дружба народов все-таки!) обернулась провалом». В искусстве «прильнуть» Валерий Георгиевич может сам многому нас научить. Не совсем понятно, как у Довлатова получилось бы просчитать подобный «отскок», неожиданный для симпатичного небольшого рассказа. Попов не останавливается и идет дальше в выводах:

Довлатов делал себя, с самого начала пути. Если не знаешь, что делать, – делай себя. Поднимай свое имя. Это он умел.

Довлатов обладал врожденной способностью «заваривать кашу», возбуждать жуткий скандал и оказываться в центре его. Способность для писателя весьма ценная… хотя и не самая главная.

Волна, поднятая шахматистами, представителями науки и просто трудовыми коллективами, привела к публикации Довлатова в «Крокодиле», которую нельзя назвать очередной или запланированной. В № 33 за тот же 1968 год автор выступил в непривычном для себя жанре «покаянного письма». Оно называется «О рассказе „Когда-то мы жили в горах"». Довлатов пытается объяснить, что «хотел сказать автор»:

Прежде всего, хочу подчеркнуть, что в своем рассказе я попытался с иронией изобразить армян, давно живущих вдалеке от Армении, например, в Ленинграде, потерявших связи с армянскими традициями. И сохранивших, культивирующих лишь чисто декоративные, экзотические, а в конечном счете ложные представления об обычаях своего народа.

Далее, следуя неписаным, но жестко соблюдаемым другим традициям, Довлатов перечисляет выдающихся армян, которые «внесли вклад»: от Мариэтты Шагинян до астрофизика Виктора Амбарцумяна. Следующий шаг – признание отдельных недостатков:

К сожалению, в рассказе имеются досадные неточности, связанные с описанием быта, и я благодарен всем, кто мне указал на них.

Ну а дальше начинается то, что не предусматривалось стилем подобных писем. Автор критикуемого рассказа неожиданно переходит в наступление. Он уже не оправдывается, не объясняется, а обвиняет «трудовые коллективы» в незнании тех самых традиций и обычаев:

Хотя в отдельных случаях можно и возразить кое в чем читателям журнала.

Довлатов возражает сотрудникам Армянского НИИ экономики и организации сельского хозяйства и их поддерживающих редакторов издательства Академии наук Армении по поводу упоминания в рассказе папах, которые якобы отсутствуют среди традиционных армянских головных уборов. Писатель ссылается на симпатичную, гендерно прогрессивную армянскую пословицу: «Вместо того, чтобы бить жену, сними папаху, побей ее и снова надень». Также с помощью фольклора разбирается вопрос о плове. Заканчивается «покаянное письмо» неожиданно лихо:

А за внимание к моему скромному произведению и дружескую критику спасибо!

К сожалению, Валерий Попов привычно обходит фактическую сторону дела, так как занят главным – показать моральную уязвимость своего персонажа, который оказывается не героем:

С одной стороны, Довлатов немного гордился этой вдруг сразу обрушившейся на него популярностью, хранил и невзначай показывал всем эти «знаки внимания», с другой стороны, был напуган и даже ошеломлен.

Не знаю, какие бы письма в подобном случае писал Попов, а в тексте Довлатова нет ни малейшего следа унизительного самооправдания и обещаний больше не повторять ошибок. Достойный ответ, учитывая возможные последствия для автора первого текста, опубликованного в центральном издании. Видимо понимая, что извинениям за крамольный рассказ явно не хватает глубины раскаяния, после письма Довлатова слово берет редакция «Крокодила»:

Публикуя письмо С. Довлатова, автора рассказа «Когда-то мы жили в горах», редакция журнала не может замалчивать и своей собственной вины. Поступившие критические отклики читателей свидетельствуют о том, что работники редакции, готовившие упомянутый рассказ к печати, отнеслись к оценке произведения поверхностно. Они не помогли молодому автору устранить из рассказа ряд мест, легкомысленно и неверно трактующих народные обычаи и традиции. А это и вызвало справедливую читательскую критику.

Но в любом случае письма «трудовых коллективов» не превратились в шлагбаум на пути Довлатова в тот же «Крокодил». Через три месяца во втором номере за 1969 год его напечатали во второй раз. На обложке журнала два волка и козлик распивают бутылку. Серенький козлик обращается к плотоядно ощерившимся приятелям: «Братцы волки, взяли-то на троих, а чем будем закусывать?» Хорошая картинка. Со смыслом. Под обложкой рассказ Довлатова «Победители». Он не самый известный из прозы писателя, хотя заслуживает внимания. По объему он меньше «Когда-то мы жили в горах» – занимает всего треть страницы. «Победители» – грустный рассказ об утраченных иллюзиях, утрате «спортивного интереса» к жизни. В борцовском зале проходит очередное соревнование. Судья-информатор представляет очередных соперников:

«– В синем углу – Аркадий Дысин, в красном углу – Николай Гарбузенко».

После объявления борцы «начинают возиться». Подобная вялость объясняется автором биографией «победителей»: «Оба они весили больше ста килограммов, обоим было за тридцать, оба ходили с трудом, а борьбу уже давно считали ненужной мукой. Но каждый раз тренеры уговаривали их поддержать команду». «Накал борьбы» опускается до нулевой отметки, когда выясняется, что главный судья Лев Епифанов уснул, не выдержав напряженности поединка. «Соперники» застыли – внешний стимул продолжать противоборство ушел. Пробудившись, судья решает судьбу жребием – подбрасывает монету. Уже втроем они покидают спортивный зал: «Через минуту из-за угла, покачиваясь, выехал трамвай. Друзья поднялись в вагон. Трое юношей, по виду студенты, уступили им место». Понятно, что «победители» давно уступили свои места в спорте, ни на что не претендуют, «соревнуясь» по инерции. Их отношение к «празднику спорта» простое: «Борьбу они ненавидели, а зрителей презирали». Ненавидели за то, что «не выбились в чемпионы», довольствуясь ролью статистов, фамилии которых навсегда пропечатаны в конце турнирной таблицы. Довлатов говорит об имитации как саморазрушении, о необходимости «ухода из спорта» в свой нужный и важный момент. Конечно, есть соблазн «углубленно» прочитать «Победителей», перебросить мостик к вечной теме «писатель и литература». Должен ли автор, блюдя «спортивную форму», «накачивать руку» в надежде на внезапное сотворение шедевра – «чемпионство», или лучше «уйти из спорта», занявшись чем-то иным? На мой взгляд, этот небольшой рассказ Довлатова не потерял в силе за пятьдесят лет. И сейчас он читается свежо. Если сравнивать его с текстами, вошедшими в состав «Горожан», прекрасно видно, насколько те – попросту ветхие примеры кокетливых словесных упражнений. К сожалению для Довлатова, Федерация вольной борьбы просмотрела рассказ «Победители», в отличие от чемпиона мира по шахматам Тиграна Вартановича Петросяна.

Наряду с первым своим рассказом Довлатов также включает «Победителей» в состав «Демарша победителей». Для нового издания он перерабатывает и расширяет рассказ. Получает новое имя и национальность главный судья соревнований – Жульверн Хачатурян. Помимо имени он одаривается вставным эпизодом:

Год назад Хачатурян поступал в университет. Он был самым широкоплечим из абитуриентов.

Шел экзамен по русской литературе. Хачатурян всех спрашивал:

– Прости, что за вопрос тебе достался?

– Пушкин, – говорил один.

– Мне повезло, – восклицал Хачатурян, – именно этого я не учил!

– Лермонтов, – говорил второй.

– Повезло, – восклицал Хачатурян, – именно этого я не учил!

Наконец подошла его собственная очередь. Судья вытащил билет. Там было написано: «Гоголь».

– Вай! – закричал Хачатурян. – Какая неудача! Ведь именно этого я как раз не учил!

Перерабатывается диалог между борцами. Если в первом варианте они рассуждают об уходе из спорта и обсуждают прелести дивана-кровати и поэзии, то в «Демарше…» помимо нового варианта диалога с медицинским уклоном возникают иностранные журналисты:

– Если бы ты знал, как я ненавижу спорт, – произнес Аркадий Дысин, – гипертония у меня.

– И у меня, – сказал Гарбузенко.

– Тоже гипертония?

– Нет, тоже радикулит. Плюс бессонница. Вечером ляжешь, утром проснешься, и затем – целый день без сна. То одно, то другое…

– Пора завязывать, старик!

– Давно пора…

– Прости, кто выиграл? – заинтересовался очнувшийся Жульверн Хачатурян.

– Какая разница, – ответил Гарбузенко.

Потом он сел на ковер и закурил.

– То есть как? – забеспокоился Хачатурян. – Ведь иностранцы наблюдают! «Расцветали яблони и груши…» – нежно пропел он в сторону западных корреспондентов.

– «Поплыли туманы над рекой», – живо откликнулись корреспонденты Гарри Зонт и Билли Ард.

На мой взгляд, редакция не пошла на пользу «Победителям». Ушли изящество и точность журнального варианта. Дополнительные эпизоды и вставки утяжелили текст, размыли его философский посыл.

В любом случае обе публикации в «Крокодиле», как во всесоюзном издании, можно трактовать как скромное, хотя достойное обещание писательской будущности. Они тем важны для Довлатова, что у себя в Ленинграде он так и не сумел добиться прогресса, перейти на новую ступень. Вспомним его «успехи» в журнале «Звезда» – рецензия на сборник Феликса Кривина и на мемуары старого большевика Николая Евгеньевича Буренина. Сотрудничество с журналом не прекратилось, хотя трудно говорить о поднятии планки.

Глава шестая

В журнале «Звезда» № 1, 1969 выходит его очередная рецензия. На этот раз Довлатов откликнулся на книгу современника и земляка – Александра Германовича Розена. Мы уже встречали это имя. Он автор хвалебной рецензии на сборник «Горожане» «Узок круг этих людей…» Розен – ровесник века – писал нестыдную прозу о войне. Правда, она несколько потерялась на фоне появившейся тогда «лейтенантской прозы» (Ю. Бондарев, К. Воробьев, Г. Бакланов). В небольшом тексте Довлатов говорит о его очередной «военной книге» – сборнике повестей и рассказов «Осколок в груди»:

Эстетический пафос этой книги сводится к стремлению увидеть каждодневный военный труд, талант, ум, терпимость и волю командиров и бойцов. Отношение писателя к своим персонажам трезвое, честное, обстоятельное. Запоминается образ комдива, волевого, смелого человека, но объективно приносящего порой вред делу своим пренебрежением к военной теории. В образе подполковника А. Розен разоблачает тех, кто одинаково молодцевато докладывает о победе и поражении и чей казенный оптимизм приносил, в конечном счете, на фронте значительный ущерб.

Рецензия завершается несколько казенно: заметно, что автор утратил интерес к жанру, который из возможной ступени писательского восхождения превратился практически в единственный способ общения с читателем:

Александр Розен пишет просто. Ясность – один из его художественных принципов. Стиль книги хладнокровен, а гражданский смысл ее выражается не в тоне, а в сути произведений, во взглядах, пристрастиях и позиции автора.

Итак, Довлатов находится в несколько двойственном положении. С одной стороны, небольшие тексты напечатаны в Москве и даже вызвали нечто вроде скандала, правда, нелитературного свойства, с другой, продвижение в профессиональном литературном сообществе родного города откровенно застопорилось. В это странное время, ставшее, к сожалению, привычным для литературного существования Довлатова, его и приглашают пополнить группу «Горожане». Что для него было самым ценным и желанным в те годы? Напечататься и быть прочитанным. Но Ефимов, напомню, специально оговаривает в интервью: «Но уже следующий сборник мы не готовили. Не было сборника, в который Довлатов включал бы свои вещи». Тогда зачем участие в эфемерной литературной группе Довлатову? Для чего звать нового автора, для которого дорога к читателю самое важное, если собственно заниматься литературой никто и не собирался? Сам Довлатов о «приобщении» пишет так:

Я был единодушно принят в содружество «Горожане». Но тут сказалась характерная черта моей биографии – умение поспевать лишь к шапочному разбору. Стоит мне приобрести что-нибудь в кредит, и эту штуку тотчас же уценивают. А я потом два года расплачиваюсь.

С лагерной темой опоздал года на два.

В общем, пригласив меня, содружество немедленно распалось. Отделился Ефимов. Он покончил с литературными упражнениями и написал традиционный роман «Зрелища». Без него группа теряла солидность. Ведь он был единственным членом Союза писателей…

Короче, многие даже не знают, что я был пятым «горожанином».

Есть ощущение, что не совсем понимает смысл своего участия в «содружестве» и его новая творческая единица. Но в то же время в словах Довлатова что-то проскальзывает. «Горожане» распались, хотя «периодом полураспада» можно назвать практически все время их существования, потому что Ефимов вернулся в «официальную литературу», написав «традиционный роман». Точнее, попытался. Роман «Зрелища», написанный к этому времени, свидетельствует о новом витке развития писателя Ефимова. Незрелое копирование Сэлинджера признано «болезнью роста». Приоритеты сместились, о чем Ефимов рассказывает в мемуарах:

Роман разрастался долго, как дерево, вслепую пускал корни, тыкался ветками в стены цензуры, искал просвета. Уроки Толстого видны и в стиле, и в композиции, при которой сюжетные линии тянутся параллельно, персонажи бродят своими дорожками, изредка встречаясь у камней-развилок.

Автор решил серьезно поспорить с классиком и в длине предложений, которыми славился создатель «Войны и мира»:

Он довольно четко сознавал, что дядя Филипп успел уже подвести разговор к письмам жены, к этим (представьте себе!) еженедельным посланиям, к этим образчикам (вам, как драматургу, было бы интересно) человеческой нелепости, с чудовищною смесью объяснений в любви, оправданий своего бегства десять лет назад и умствований «почему нам нельзя жить вместе», а уж от жены было рукой подать до большой дороги, до вопиющих глупостей всего человечества, и действительно, вот уже начиналось, – но главное, он с острой обидой чувствовал ту любовность, с которой эти двое смотрели друг на друга и в которой ему не было места.

Читая роман, начинаешь понимать вторые и третьи возможные смыслы довлатовского: «написал традиционный роман». Тут речь идет уже не о традиции, а о простом копировании, попытке поймать интонацию когда-то сказанного другим. Говорить о сюжете «Зрелищ» сложно, потому что он тонет в бесконечных описаниях, лишь усиливающих ощущение статичности и «придуманности» в худшем смысле слова. Сережа Соболевский – молодой человек со склонностью к рефлексии (авторское роскошное определение – «самообращенный взгляд») и одновременно «головной» ницшеанец:

Но выходило как-то долго, без заметных результатов – и водку он пытался пить много раз, а все было противно, и на сверстников кидался, не считая, прошивал с независимым видом любую толпу и не избегал при этом задеть кого-нибудь да еще процедить сквозь зубы, а ничего не помогало – каждый раз при этом у него все так же холодели ноги, и голова делалась пустой и звонкой.

Пустоту Сережа пытается заполнить в любительском театре при местном доме культуры, так с детства его томила «неясная мечта о большом зале». Театром руководит актер Салевич. В памяти всплывает вечное: «Развитие народного самодеятельного искусства идет вперед семимильными шагами. Веяния времени коснулись, наконец, и нас – коллективов самодеятельности». Со словами своего киношного коллеги Салевич полностью согласен. Он пытается сломать знаменитую пресловутую «четвертую стену», разделяющую актера и зрителя. Процесс ломки болезнен для окружающих. В прямом смысле этого слова:

Все понемногу замолчали и сдвинулись вокруг стола. В наступившей тишине Салевич негромко сказал «начали», и в тот же момент девушка, незаметно сидевшая рядом с Сережей, взвизгнула, схватила себя за волосы и закричала пронзительным страдающим голосом:

– Врача! Надя, скорее врача! «Скорую помощь»!

– Что с тобой? – закричал кто-то с другого края стола.

– Что случилось?

– Не со мной… Галочке хуже… скорее…

Последнее слово она сказала совсем шепотом, из всех сил глотая и задыхаясь. Сережа, отшатнувшись от нее при первом крике, так и сидел, свесившись на сторону со стула и с ужасом выжидая, когда она закричит опять. Сердце у него учащенно и нервно стучало, он чувствовал, что краснеет, и от этой мысли краснел еще больше.

Сережа устраивается по протекции дяди Филиппа помощником к Салевичу. Длинные монологи о театре, искусстве как таковом прилагаются. Вторая часть истории Сережи – описание его смутных, полуоформленных томлений, связанных с женщинами. Об этом рассказывается, что удивительно, еще зануднее по сравнению с искусствоведческими пассажами.

Пока он был еще в школе и жадно вбирал в себя все, что было про «это», про «нее», пока его мозг без специального приказа выдергивал нужные сведения из книг и анекдотов, из картинок и песен, из анатомии, ботаники, географии и зоологии, из подслушанного, подсмотренного, угаданного и черт его знает, откуда еще, откуда мы все это узнаем, пока эти важнейшие сведения и знания накапливались в нем концентрическими кругами вокруг белого пятнышка в середине, ему казалось, что все его терзания спрятаны там, в этом крохотном пятнышке последней неизвестности, вернее, неизведанности, и, значит, должны иметь конец, казалось, что стоит победить в себе этот последний ужас, это последнее незнание, и наступит, наконец, жизнь.

Читателю еще повезло. Ефимов в мемуарах отмечает, что в момент написания романа он увлекся метафизикой и подумывал украсить текст философскими отступлениями. Для обоснования их появления в тексте предполагалось умертвить «дядю Филиппа». Сереже достались бы записки «эдакого пламенного идеалиста». Можно представить, какого нового уровня нечитаемости достиг бы тогда роман «Зрелища».

Но роман не набрал метафизической высоты по другой причине. Вот как об этом рассказывает сам автор:

В 1967 году «Зрелища», даже не обремененные прямой метафизикой, были зарублены на расширенном заседании ленинградского отделения издательства «Советский писатель». Даниил Гранин представил внутреннюю рецензию на рукопись, начинавшуюся словами: «О чем роман Игоря Ефимова. Не знаю». Это «не знаю» явно указывало на наличие «неуправляемого подтекста», и издательство с облегчением отклонило опасный опус.

Многие современники упрекали Гранина в моральной ловкости, двоемыслии, но в данном случае следует целиком согласиться с его оценкой. Интересно, что у автора есть и другая версия «невыхода» романа. Ефимов озвучивает ее в послесловии к журнальной публикации «Зрелищ» в «Звезде» в 1997 году. Там нет упоминаний Гранина. Теперь все дело заключалось в желании автора убить своего персонажа. И речь идет не о «дяде Филиппе». Разошедшийся не на шутку писатель замыслил уморить главного героя – Сережу. Его должен был убить модный тогда менингит. Подобный ход выдавал в сочинителе отчаянного вольнодумца: «Смерть молодого человека в советской стране была явным нарушением порядка. Разрешить выход такого романа было невозможным по цензурным соображениям». Еще интереснее, что в тексте романа Сережа почему-то не умирал. Подобный казус Ефимов объясняет потерей в редакциях «полной версии» романа. Честно говоря, аккуратный и въедливый Ефимов не производит впечатления человека, отдающего в издательства единственную «неподцензурную» версию романа. Складывается впечатление, что постепенно и сам автор понял смысл слов Гранина о его романе. Он не издается в эмиграции, а публикация на родине состоялась спустя тридцать лет после написания.

Думаю, что невыход романа «Зрелища» весомо укрепил, вернее, не дал разрушить писательскую репутацию Ефимова. Парадокс внешний, но внутренне закономерный. Вторичность «Зрелищ» заставляет вспомнить знаменитое изречение ослика Иа «Какое жалкое зрелище!» из отечественного мультфильма. В напечатанном виде роман мог только повредить. В ненапечатанном виде он заметно выигрывал. К тому времени количество ненапечатанных вещей многими стало восприниматься как своего рода знак качества. Тон задал Солженицын с громкими запретами его текстов, публикаций, постановок. Публика внимательно следила за колесами, наматывавшими круги от корпуса к корпусу, путь которых освещала лишь крохотная свеча на ветру.

Ефимов утверждает, что подпольная слава пришла и к его «запрещенному роману». Автор свидетельствует: «Положительные и даже восторженные отклики доходили до меня в виде коротких реплик или телефонных звонков». Да, хорошо, но лишено убедительности. Как можно в «короткой реплике» отразить всю глубину – реальную или кажущуюся – немалого по объему романа? Думается, что тот же Лев Николаевич одаривался отзывами куда более богатыми, чем: «Старик, ты гений!» или «Плотно пишешь…» Требуется деталь, и мемуарист дает деталь: «Кирилл Косцинский и Ирма Кудрова (тогда – редактор в журнале „Звезда") устроили интимный ужин в мою честь, на котором говорили только о романе». Звучит двусмысленно, но обойдемся без скабрезностей. Участие Кудровой в интимном мероприятии можно объяснить профессиональными причинами: отсрочка на тридцать лет публикации «шедевра» – действительно повод для небольшого праздника. Но что забыл на нем Кирилл Косцинский? Мы уже встречали его имя, приведя его воспоминания в связи с «делом Кочетова». Косцинский – одна из колоритных фигур литературного Ленинграда того времени. Профессиональный военный Кирилл Владимирович Успенский успел до войны закончить пехотное училище, а уже после ее начала – военную академию. Он храбро воевал, был ранен, награжден, участвовал в разведывательных операциях за линией фронта. В литературу он пришел, демобилизовавшись, закончив службу в звании подполковника. Тогда он и выбрал для себя псевдоним «Косцинский». Писал он, конечно, о войне. Например, его повесть «Если мы живы» вышла в 1957 году в тематической серии «Библиотечка военных приключений». Но приключения не оставили Косцинского и в мирное время. Будучи фрондером по характеру, он всячески подчеркивал свою «антисоветсткость»: встречался с иностранцами, слушал и пересказывал забугорные вражеские радиостанции, читал запрещенную литературу. В общем, клеветал. Нужно сказать, что оппозиционность подполковника в отставке носила немного опереточный характер. Довлатов писал в эмиграции:

Вспоминаю, как мы с теткой встретили Кирилла Успенского в многолюдном ресторане на улице Воинова и она укоризненно сказала ему: «Кирилл, почему вы такой небритый?» – в ответ на что Успенский громогласно воскликнул: «Советская власть не заслужила, чтобы я брился!»

Политическая активность и небрежный внешний вид привели к тому, что он получил пять лет. В заключении он увлекся собиранием лагерного фольклора, которое и стало главным делом его жизни. В 1978 году он эмигрировал в США, где сумел удачно устроиться. Косцинский получил университетский грант на издание словаря ненормативной лексики. При этом он намеренно саботировал работу по изданию, чтобы сохранить выплаты по гранту.

Трудно представить искренний интерес Косцинского к роману «Зрелища», исключительно текст которого он обсуждал весь вечер. Хотя, как известно, «широк русский человек».

Вернемся к вопросу: зачем нужно было приглашать Довлатова в эфемерное «писательское» сообщество, которое не собиралось как-то проявить себя в литературном пространстве? Снова вернусь к интервью с Ириной Вахтиной журналу «Сумерки»:

– Какое отношение к «Горожанам» имел С.Довлатов?

– Он пришел самым последним. Причем по одному высказыванию Довлатова, как только он вошел в эту группу «Горожане», тут-то все и развалилось. Это фраза такая емкая, впечатляющая. Почему развалилась с его приходом, не могу сказать, но дело в том, что уже сгущались тучи над Марамзиным и его вот-вот должны были взять. У него уже, кстати, был обыск.

Внятного ответа нет. Есть косвенные свидетельства, которые можно принять во внимание. Есть ощущение, что «Горожане», вернее, их лидеры – Вахтин и Ефимов, решили «поднять ставки». Каким образом это могло произойти? Можно предположить, что камерная ситуация с проталкиванием сборника могла перерасти рамки издательского проекта. «Горожане» поверх издательства, редакторов, цензуры обращаются непосредственно к читателю. Тогда есть смысл набрать авторов для числа, «укрупниться».

Для многих знатоков отечественной литературы напрашивается аналогия с «Метрополем». Напомню его историю. В конце 1978 года группа писателей собрала корпус текстов и представила их под одной обложкой как альманах «Метрополь». Инициаторами выступили Василий Аксенов, Виктор Ерофеев и Евгений Попов. Из известных авторов в альманахе приняли участие Белла Ахмадулина, Андрей Битов, Андрей Вознесенский, Фазиль Искандер. Часть приглашенных именитых литераторов отказалась участвовать в проекте. После колебаний и предварительного согласия изменил решение Булат Окуджава. Юрий Трифонов сказал «нет» сразу, объяснив, что он борется с цензурой с помощью издания своих собственных книг. Другая часть авторов «Метрополя» к тому времени уже обладала именами, но получила известность в несколько других сферах. Например, Юз Алешковский, Владимир Высоцкий, Фридрих Горенштейн, Генрих Сапгир. Детский писатель, актер и бард, сценарист, детский поэт открыли новые грани своего творчества. Наконец, третья группа – малоизвестные авторы: Юрий Карабчиевский, Юрий Кублановский, Петр Кожевников.

Представленные в альманахе тексты обладали различной степенью непроходимости в официальной печати. Например, Белла Ахмадулина на страницах «Метрополя» предстала как прозаик. Ее сочинение «Много собак и собака» наносит удар не по советской власти или социалистическому реализму, а по претензии большого поэта стать автором хоть какой-то прозы:

Комната, одолженная Шелапутовым у расточительной судьбы, одинокая в задней части дома, имела независимый вход: гористую ржаво-каменную лестницу, с вершины которой он сейчас озирал изменившуюся окрестность. С развязным преувеличением постоялец мог считать своими отдельную часть сада, заляпанного приторными дребезгами хурмы, калитку, ведущую в море, ну, и море, чья вчерашняя рассеянная бесплотная лазурь к утру затвердела в непреклонную мускулистую материю.

Если отбросить все округло-вежливые, ускользающие от однозначности определения, то следует спокойно и честно сказать, что перед нами классическая графомания:

Шелапутов обнял разрушенную колонну, вслушиваясь лбом в шершавый мрамор.

В общем, при желании текст можно было назвать смелым экспериментом, поиском новых горизонтов. Евгений Евтушенко – еще один «голос эпохи» – практически в это же время публикует роман «Ягодные места» – такой же по качеству пример стихийного словоизвержения. Он спокойно вышел в двух номерах журнала «Москва», отдельным выпуском в «Роман-газете». Все посмеялись и быстро забыли о шедевре.

К явно непроходным текстам можно отнести рассказы Виктора Ерофеева. В первом – «Ядреной фене» – чтец-декламатор исследует казенные сортиры, пытаясь через надписи и граффити проникнуть в сокровенные тайны бытия.

Дверь цвела. Здесь было все: советы, рационализаторские предложения, похрюкивания, вопли вздыбившейся плоти, элегические остроты, предостережения и угрозы, мрачная и смачная инвектива в адрес Леночки Сальниковой (не сердись, Лена!), отрывки, здравницы, автографы с датами и городами, намеки на толстые обстоятельства, истошные призывы и совершеннейшая дичь.

Пресноватое, несмотря на потенциальную запашистость, блюдо разбавляется щепоткой абсурдизма:

– Отчего это у вас такой мягкий живот? – поинтересовался он.

– Ах, пустяки!

– Нет, все-таки… Хотелось бы знать.

– Вы меня смущаете. – Слезы брызнули. Нина Львовна отворотилась.

– Нет, все-таки, а?

– От клизмы… – она разрыдалась. – Вы – гадкий.

Чтец подумал и сошел с живота.

«Трехглавое чудовище» – смесь политико-эротического треша. Игорь, главный герой, преподает философию в одном из вузов. Он участвует в институтских интригах, которые, впрочем, не угрожают благополучию Игоря, так как он удачно женился на дочери крупного партийного работника. Дерзкие зарисовки вольготной жизни партноменклатуры: игра на бильярде, пожирание клубники с коньяком. Но житейская устроенность не удовлетворяет героя. Удовлетворить его может сексуальная Надя – студентка. Теперь не менее дерзкая эротика:

Он наклонился и, лаская, целовал ее маленькие груди с набухшими сосками, потом – живот, языком щекотал пупок и гладил, гладил руками упругие нежные ягодицы; он спрятал лицо между ее бедер: дурманящая теплота, невыносимое наслаждение, до стона, до обморока – и она впилась! – не больно ничуть! – ему в волосы и вздрагивала от ласк… он застонал, с мукой оторвавшись от нее, и стал, не помня себя, срывать с себя одежду, словно она вспыхнула на нем факелом – и они, голые, жаждущие утолиться друг другом, свалились на диван, обвиваясь ногами, руками, не отрывая губ от губ… и сладкая судорога пробежала по ее чувствительному телу: она тихо ойкнула.

Расчет ясен – ойкнуть должен и читатель, узрев ерофеевское чудовище. Ну а соответствующие инстанции и органы обязаны отреагировать. Естественно, что подобные тексты делали «Метрополь» заведомо непроходным. Организаторы предусмотрели невозможность сепарации, когда отдельные «безопасные» тексты извлекались из корпуса альманаха. Аннотация «Метрополя»: «Альманах „Метрополь“ выпущен в виде рукописи. Может быть издан типографским способом только в данном составе. Никакие добавления и купюры не разрешаются». В наше время прекрасно видно, что свобода творческого самовыражения была всего лишь декларацией. Цель совсем иная – громкая, намеренная скандальная акция с политическим звучанием. Авторы приглашались с расчетом увеличить состав не только качественно, но и количественно. Уже в другое время тот же Ерофеев говорит о том, что организаторы «Метрополя» не предполагали печатать альманах за границей:

Позже нас обвиняли в том, что мы задумали «Метрополь» с тем, чтобы его опубликовать на Западе. Это фактически неверно. Мы отослали – через знакомых, которые с огромным риском для себя взялись вывезти альманах за границу, – два экземпляра во Францию и Америку, но не для того, чтобы печатать, а на сохранение, и в этом оказались предусмотрительны. Когда же случился большой скандал и наши планы напечатать «Метрополь» в стране окончательно рухнули, авторы дали согласие на публикацию альманаха на русском языке в американском издательстве «Ардис».

Согласиться с подобным утверждением невозможно, слишком наивными хотят казаться вдохновители проекта. Другое дело, что не все авторы «Метрополя» имели внятное представление о его целях. Кого-то пригласили просто участвовать в неподцензурном издании… Быть рядом с Аксеновым или Вознесенским, пусть и на страницах неофициального издания – такое, конечно, соблазняло молодого автора. Если продолжить тему прельщения, то приходит на ум классическое библейское высказывание о соблазнении малых мира сего.

Хорошо известен Довлатову один из «метропольцев», который как раз был одним из «малых». Даже не просто хорошо… Им стал Борис Вахтин. И снова интервью вдовы писателя журналу «Сумерки»:

Борису позвонил Вася Аксенов и сказал, что вот у нас возникла такая замечательная идея собрать сборник, мы будем его толкать, пробивать, давайте ваших ленинградцев. Аксенов был в Союзе, но думал ли он уже об отъезде, я не знаю. Борис организовал ленинградскую группу.

«Группа», мягко говоря, не отличалась солидностью. В нее, помимо самого «организатора», входил только молодой прозаик Петр Кожевников, который до этого нигде не печатался. В общем-то, это свидетельствует о падении авторитета Вахтина, который не сумел «подтянуть» перспективные кадры. В альманахе Вахтин представлен повестью «Дубленка», которая уже упоминалась. Повесть – переписанный Гоголь с солидными добавлениями из Булгакова. Филармон Иванович Онушкин – мелкий чиновник («инструктор») из литературно-театрального ведомства, переживает личный кризис. От него ушла жена, зато время от времени захаживает поэтесса Лиза, которая пытается пробить свое творчество с помощью легкого флирта. Герой и Лиза отправляются в театр. И там, в храме искусства, Филармон Иванович испытывает катарсис:

Зажегся свет, поэтесса Лиза повернула к нему лицо, точь-в-точь то самое лицо из сна, белое лицо с серыми глазами, и Филармон Иванович тихо и доверчиво сказал в это большеглазое и мягкое лицо:

– Я хочу дубленку.

Лицо смотрело на него внимательно целую, по крайней мере, вечность, и наконец поэтесса Лиза сказала:

– Хорошо.

Далее начинается погоня за вожделенным тулупчиком с участием инфернальных персонажей и даже говорящего кота Персика (о Булгакове помним). Честная сюжетная вторичность и стилистическая, несмотря на все украшения и серпантин, бледность не дают возможности высоко оценить литературные достоинства повести. В политическом же отношении «Дубленка» не добирает до срывающих покровы с «набухших сосков» рассказов Ерофеева.

Устроители «Метрополя» добились желаемого результата – кампания по разоблачению авторов подрывного альманаха состоялась. Но тут присутствовал тонкий момент. Она ограничилась писательским сообществом. Конечно, говоря о «судилище», участники «пережимают» с драматизмом. Вот как описывает Ерофеев заседание секретариата Московской организации Союза писателей:

Все было заранее срежиссировано. Вставали один деятель за другим и кричали, возмущались, пугали. Кто-то даже всплакнул от ненависти. Грибачев сказал мне в коридоре с блатной доверительностью: «Что бы вы там ни говорили, все равно вам, ребята, хана». Нас было пятеро – составителей. Все было так мерзко, так подло, что нам ничего не оставалось, как вести себя «героически». Искандер сказал о том, что в своей стране мы живем как будто под оккупацией. На Попова особенно разозлились за то, что он записывал их же выступления. Аксенов назвал Союз писателей «детским садом усиленного режима».

Приведенное описание как-то не тянет на сцену расправы над неугодными. Можно согласиться с Аксеновым, есть в ней нечто от детского сада. Подобный «героизм» объясняется просто – все понимали как правила игры, так и то, для чего они сами участвуют в мероприятии. Правда, кое-кто из авторов «Метрополя», благодаря живому, творческому воображению, воспринял виртуальные угрозы серьезно и даже попытался сбежать. В прямом смысле этого слова. 31 мая 1979 года полярная лыжная экспедиция газеты «Комсомольская правда» достигла Северного полюса. Из интервью руководителя той самой экспедиции Дмитрия Шпаро агентству ТАСС в 2019 году:

– Чтобы отпраздновать победу лыжников, на Северный полюс прилетела группа деятелей науки и культуры, в том числе поэт Андрей Вознесенский. Расскажите, как на Северном полюсе оказался поэт и каким он вам запомнился?

– Науку представлял Юра Сенкевич, культуру – Андрей Вознесенский. Мы все были удивлены его прилету. Как мне известно, он подписал какое-то «вредное» письмо, и его ждали определенные репрессии. Чтобы вывести поэта из-под удара, Пастухов остроумно решил отправить его к нам. Он вызвал Вознесенского к себе и сказал, что таким образом можно убить двух зайцев. Вознесенского не будет в Москве, чтобы он не мозолил глаза. Кроме этого, он сможет написать хорошие стихи и поучаствовать в благом деле.

Коллеги, оставшиеся в Москве, не без остроумия нарекли поэта «сдрейфившей льдиной». Но все время на полюсе не отсидишься, да и чувствовал Вознесенский себя там как-то не очень. Деликатный полярник Шпаро: «Андрей был чрезвычайно скромен и немного неуклюж». Пришлось вернуться на большую землю, навстречу гнетущей неизвестности. Коварная и злопамятная власть ничего не забыла. Репрессии последовали незамедлительно: Вознесенскому вручили Государственную премию за сборник «Витражных дел мастер».

Что касается других пострадавших, то тут также есть интересные и даже поучительные моменты. В силу ограниченности объема, коснусь судеб составителей альманаха. Практически никак не отразилось участие в подрывном мероприятии на Фазиле Искандере. У него продолжали выходить книги, он печатался в солидных столичных журналах. Например, в 1981 году в «Новом мире» публикуется его повесть «Бригадир Кязым». Случайность? В 1983 году – краткой эпохе андроповского «завинчивания гаек» – у Искандера выходит сборник «Защита Чика».

Но есть еще характерный пример. Одна из самых популярных передач советского телевидения – «Вокруг смеха». Юмористических программ было совсем немного, и все они находились под жестким контролем, так как юмор мог незаметно для глаз, но ощутимо для сознания зрителя перейти в сатиру, от которой шаг до вольнодумства. Отбор участников передачи сопровождался согласованием, вычеркивались участники, которые лишь «вызвали сомнение». Выпуск «Вокруг смеха» с символическим номером 13, который советские зрители увидели 3 января 1982 года. То есть сама передача снималась в 1981 году. «Сан Саныч» Иванов приглашает на сцену концертной студии трех поэтов: Валентина Берестова, Андрея Вознесенского и Фазиля Искандера. Берестов и почетный полярник Вознесенский читают стихи. Искандер в свою очередь сначала озвучивает ответы на анкету «Литературной газеты». Первый: «Хватает ли у вас чувства юмора, когда вы читаете хвалебную рецензию о своем творчестве?» Ответ автора «Маленького гиганта большого секса»:

– Ну, чувства юмора, по-моему, мне так кажется, хватает.

Но не хватает хвалебных рецензий.

Второй вопрос: «Ваш любимый афоризм».

– Кто приходит вовремя, тот всегда приходит слишком рано.

Глубоко. Дальше поэт Искандер неожиданно радует зрителей прозой – рассказом «Начало», – несколько выбиваясь из состава участников. Ну, чтобы делегация авторов мятежного альманаха «Метрополь» на советском телевидении выглядела еще солиднее, в передачу включили отрывок из спектакля Аркадия Арканова «Выхожу один я…». Перефразируя афоризм Искандера: не слишком ли рано для тех, кто вроде бы не вовремя? Понятно, что карали избирательно, учитывали клановую, национальную и даже семейную принадлежность того или иного вольнодумца. Отец Виктора Ерофеева – дипломат в ранге Чрезвычайного и полномочного посла. Личный переводчик Сталина, помощник министра иностранных дел СССР, заместитель генерального директора ЮНЕСКО. Наказание выбрали дипломатического характера. Виктора Ерофеева по месту работы – Институт мировой литературы – сослали писать историю канадской литературы для Истории всемирной литературы. Литературно-критические тексты Ерофеева, как и проза Искандера, продолжали публиковаться в том же «Новом мире».

В 2015 году Ерофеев опубликовал в журнале «Сноб» мемуарный очерк «Великолепное предательство», в котором даны неожиданные оценки и приведены малоизвестные факты, касающиеся истории с «Метрополем». Рассыпается миф об отважных друзьях-соратниках, бросивших вызов системе. Прежде всего, не было единства внутри «метропольцев». Тут присутствовало привычное для людей, воспитанных на истмате, классовое разделение. Я уже упоминал, что Трифонов отказался участвовать в альманахе. Ерофеев пишет об этом:

В кругу «Метрополя» к Трифонову относились по-разному. Те, кто не терпел любую связь писателей с Союзом писателей, его не любили. Свою нелюбовь распространяли и на его книги. А те, кто строил жизнь на разнообразных компромиссах с властью, считали его виртуозом. Нелюбители Трифонова на наших сходках курили плохие советские или болгарские сигареты, были очень бедны и с восторгом смотрели на метропольских знаменитостей. А знаменитости курили Мальборо и, в духе русской традиции, чувствовали себя слегка смущенными в обществе отвергнутых людей.

Не самые лучшие отношения сложились и между самими авторами. Как свидетельствует автор очерка, Искандер порицал рассказы Ерофеева за «низкий моральный уровень». При этом никто не отмечал, что этическая ущербность могла бы компенсироваться высоким художественным исполнением. Неприятное равнодушие продемонстрировали друзья и в ответ на исключение Ерофеева из СП. Сбежали и отвернулись все. Аксенов, назначенный, по словам Ерофеева, капитаном «Метрополя», не выдержал давления и первым покинул, эмигрировав, тонущее судно. В отместку всю идею организации неподцензурного издания Ерофеев приписывает исключительно себе:

В 1978 году я придумал «Метрополь» в съемной квартирке напротив Ваганьковского кладбища, где теперь похоронены мама и папа, и набросал в записной книжке предполагаемый список авторов. Трифонова там нет. Мой литературный заговор радикализировал меня, превратил в литературного подпольщика.

Переживал автор и за крушение дипломатической карьеры отца, обещая возместить ее своим литературным творчеством:

Кроме моего провала в кругу друзей, я был раздавлен историей с родителями и четко понял, что мне – чтобы как-то оправдать крушение большой отцовской карьеры – нужно стать большим писателем. Иначе все бессмысленно.

После истории с «Метрополем» прошло больше сорока лет. Виктор Ерофеев показал все, на что он способен как писатель. И можно сделать вывод: большая отцовская карьера была погублена напрасно.

Евгений Попов – единственный из составителей, который «тянул срок» полностью. Ему были перекрыты все возможности участия в официальной литературной жизни.

Особое место среди составителей «Метрополя» занимал Василий Аксенов. В это время он готовился к эмиграции. Для публикации в «свободном мире» Аксенов написал два романа: «Остров Крым» и «Ожог». Симптоматично, что в «Метрополь» он отдает не отрывок из романов, а диковатый текст «Четыре темперамента», обозначенный как «комедия в десяти картинах». От высокого драматического искусства там список действующих лиц и набор реплик обозначенных персонажей. Чтобы почувствовать всю серьезность замысла, первая картина балует нас белым стихом. С его помощью к читателю – счастье, что не к зрителю – обращаются: Холерик, Сангвиник, Меланхолик, Флегматик и Разраилов. Вот образец монолога Меланхолика:

Вот угасает день в оранжерее,

На противне котлеты угасают…

Вот угасает мой видеофончик,

Доставшийся в наследство от угасших

Веков – свидетелей истории угасшей…

Вот угасают юные созданья,

И угасают зрелые матроны,

И гаснет Институт омоложенья,

И угасает гаснущий газон…

Вот угасает солнце, в мириадах

Угасших лет Галактика тускнеет…

Начало фразы к угасанью фразы

Неумолимо гаснущих влечет.

Далее автор переходит к прозаической речи, которая никак не отражается на степени осмысленности «комедии», и досыпает персонажей: дядя Витя, Емеля, I Дама, II Дама… Всего в наборе пять Дам. Дополняет карточный набор Любовный треугольник – «изнуренный субъект в трико». Природу драматургического замысла и особенностей его воплощения раскрывает монолог Разраилова:

РАЗРАИЛОВ (подбегает к окну, высовывается, скандально кричат). Опять мешаете? Я буду жаловаться! Чтоб вы шею свернули на вашей войне! (Отходит от окна, фальшиво возмущенный, якобы взвинченный.) Безобразие какое! Вечно этот Орел мешает Эксперименту! (Включает граммофон, тот поет «Черную розу, эмблему печали».) Что же мне делать? Чем заняться? Не онанизмом же, право?

Для благодарного потомства Аксенов обозначил время и место написания пьесы: «Июль-август 1967. Обсерватория – Коктебель». Но и десятилетняя выдержка не сделала текст изысканней. Интересно, что уже в наши дни «Четыре темперамента» издали в сборнике драматургии Аксенова «Аврора Горелика». В аннотации пьесу представили как «философские размышления Аксенова о жизни после смерти». Что ж, вещь посильнее «Фауста» Гете. Политического подтекста на первый взгляд «размышления» не содержали. На второе прочтение пьеса претендовать просто не могла. Единственное, что она подрывала – веру в драматургический талант ее автора. Видимо, Аксенов намеренно отдал в альманах ненужную и неинтересную никому пьесу, придерживая «ударные вещи» для сольного выхода к западному читателю.

Но и литературный «запас» не гарантировал социального благополучия. На слуху «казус Кузнецова». Летом 1969 года Анатолий Кузнецов «выбрал свободу», находясь в творческой командировке в Лондоне. Пикантность ситуации заключалась в цели заграничного путешествия. Кузнецов как бы работал над романом о Втором съезде РСДРП, который проходил как раз в столице Великобритании. К тому же шла подготовка к празднованию юбилея Ленина. Визит одобрили. Кузнецова сопровождал будущий главный редактор издательства «Художественная литература» Георгий Анджапаридзе, который знал английский язык и одновременно приглядывал за писателем. Увы, коварный Кузнецов заманил сопровождающего на стриптиз и сбежал. Самым ценным грузом писателя являлись микрофильмы, по-шпионски вшитые в ткань его пиджака. Содержание микрофильмов – книги Кузнецова, не изданные в СССР, или полные, бесцензурные версии опубликованных. Но продолжить легенду на Западе у Кузнецова не получилось. Он элементарно не был интересен забугорному читателю. Единственное его достижение – публикация полного варианта «Бабьего яра». Книга вышла на нескольких языках, вызвала, как утверждают, восторженные отзывы.

Но новых книг – восстановленных или написанных независимым теперь от партийного диктата автором, почему-то не было. Так, сгинул практически без следа роман «Тейч Файв», написанный «в традициях Кафки и Орвелла». Отрывок из него, напечатанный в журнале «Новый колокол», дает исчерпывающее представление о содержании утраченного шедевра:

Наиболее распространенная степень ужаса наступает, когда у вас в душе уже не осталось живого места, вы видите, что вокруг только низость, ханжество, жестокость, садизм. Вы все понимаете и ничего не в силах сделать, кроме самоубийства.

Вторая степень ужаса – когда вам ломают кости, раздирают рот, бьют в пах, ломают ребра каблуками и вешают за половые органы или, взяв за ноги, разрывают пополам, как это делали солдаты советские с солдатами власовскими, когда те попадали к ним в плен.

Третья степень – вы продаете единственного друга, любимого человека, родную мать и при этом умоляете, чтобы никто об этом не узнал, за что готовы служить нижайше и тайно продавать всех отныне и навсегда.

Здесь можно остановиться и не продолжать перечислять степени «страха и трепета». Последние десять лет жизни Кузнецов трудился на «Радио Свобода», занимаясь тем, за что клеймил советскую тоталитарную систему – пропагандой. Его смерть в июне 1979-го символически рифмуется с активной фазой кампании по проработке авторов «Метрополя». Для должного отношения западного читателя, издателя, критика нужно войти в их мир не комично через стриптиз-бар, став на короткий период героем желтой прессы, а «бросив вызов системе». Составление альманаха и было таким жестом «отчаянного вольнолюбия».

Довлатов в те дни еще в Австрии, готовится к переезду за океан. Но все же он откликнулся на московские события. Его неформальное мнение выражено в письме от пятого марта 1979 года, адресованном Игорю Ефимову:

О «Метрополе» я слышал. То, что он доброкачественный – не сомневаюсь. Как и одноименная ресторация. Тем не менее, есть в этой затее какая-то неуловимая говнистость. Что-то советское в оттенке жеста.

И чуть ниже:

Да главное и не это. Я «Метрополь» не читал. Уверен, что талантливо. И даже смело. Может быть, даже какой-то новый рубеж смелости. Но при том убежден – это не правда, не вся правда. Это, в лучшем случае, усовершенствованное сальто-мортале недомолвок и аллюзий.

В отношении «талантливости» Довлатов честно заочно ошибался, так как альманаха не читал. Но впоследствии дал оценку прозы одного из авторов «Метрополя». К ней я еще вернусь. По поводу смелости. Это была хорошо рассчитанная, дозированная смелость, благоразумно остановившаяся перед чертой, за которой маячила статья уголовного кодекса. Интуитивно верно и точно Довлатов обозначил это коротко и понятно: «говнистость». Составители обезопасили себя, выставив вперед молодых или неизвестных. Последовавшие выводы и решения ударили по ним. И тут мы видим настоящие драмы. Отсекаются от любой возможности напечататься Петр Кожевников, Юрий Карабчиевский, Юрий Кублановский. В 1980 году умирает Высоцкий. Конечно, его смерть напрямую не связана с «Метрополем», но участие в альманахе не решило главной проблемы популярного артиста – легализоваться в качестве поэта. В 1981 году умирает Вахтин, так и не сумевший почувствовать себя настоящим писателем. Думаю, что последним годам и даже месяцам его жизни добавило горечи понимание того, что он оказался статистом в чужой постановке. Привыкший организовывать, направлять, влиять Вахтин превратился в «и др.» – «безвестную жертву режима», как сказал позже и формально по другому поводу Довлатов. Если поднять до уровня метафоры приведенные слова Ерофеева о том, кто что курил, то можно прийти к следующей формуле: курившие «Мальборо» с ними и остались; те, кто обходился болгарскими сигаретами, лишились и этого продукта братской социалистической страны.

Длинное наше, надеюсь небезынтересное, отступление неожиданно закольцовывается. Свой альманах «Метрополь» мог получиться и в Ленинграде. На десять лет раньше. Костяк авторов – «Горожане» вместе с рекрутированным Довлатовым, который должен был стать просто «молодым автором». В их маленьком табеле о рангах «новый соратник» занимал самую низкую ступень. Знал ли тогда о своем звании «рядового пехоты» Довлатов? Неизвестно. Но такое понимание все же пришло к нему. Как помним, «Демарш энтузиастов» – совместный сборник Сергея Довлатова, Наума Сагаловского и Вагрича Бахчаняна. С Сагаловским писатель состоял в переписке. Так как Сагаловский изначально не принадлежал к писательскому сообществу, Довлатов мог позволить себе другую степень откровенности. Отрывок из письма за 29 мая 1986 года:

Возвращаюсь к идее взаимных комплиментов. Хорошо когда-то действовал Марамзин. Году в 67-м он сказал на дне рожденья Леши Лосева: «Довлатов – пятый прозаик земного шара». Умный и точный Леша спросил: «А кто первый?» Марамзин ответил: «Конечно, Боря Вахтин»… Оказалось, что все пять лучших прозаиков земного шара живут в Ленинграде, знакомы между собой и даже сидят за одним столом.

Как видим, состав «лучших прозаиков земного шара» подозрительно напоминает «Горожан». Из пяти его участников Довлатов находился на последнем месте. Снова Довлатов оказывается в «конце стола» в качестве званого, но не избранного. Возвращаемся к замыслу… Инициаторами несостоявшегося проекта выступили Марамзин с Вахтиным. Первый в силу взрывного темперамента, вспомним летающую чернильницу в редакции «Советского писателя». Вахтин – по озвученной тяге к закулисным интригам. Прямое свидетельство – все то же интервью в «Сумерках» Ирины Вахтиной. Речь неожиданно заходит о журнале, который замысливал Марамзин:

Насколько я помню, речь шла о том, чтобы определенная группа имела возможность опубликовать свои произведения хоть где-то. Но ориентация уже шла на то, что, скорее всего, это будет опубликовано на Западе. Чтобы избежать каких-то санкций со стороны властей, нужно было несколько раз достаточно весомо заявить о себе и получить какие-то обязательные, пусть даже отрицательные, но рецензии на некий перечень произведений.

Рецензии, как помним, на «Горожан» были. Как отрицательные, так и одобрительные. Данный этап пройден в 1965 году. Почему не последовал следующий: с публикациями на Западе?

Думаю, что ситуацию спас осторожный, педантичный Ефимов. Что означало появление журнала или альманаха лично для него? Быстрое уничтожение карьеры писателя. Если принимать во внимание недавние события в Москве – процесс Синявского – Даниэля (1966) – и общий достаточно суровый климат в Ленинграде, то последствия могли быть печальными.

В тексте воспоминаний определенное место отводится диссидентской деятельности Ефимова. Нельзя сказать, что они как-то впечатляют. Ефимов навещал Бродского в архангельской ссылке. Для подтверждения факта сфотографировался с изгнанником. Ну, хорошо, молодец, поддержал в трудную минуту. С Бродским связан и другой, не подтвержденный документально, эпизод подпольной жизни мемуариста. Не все знают, но Бродский несколько раз приезжал из ссылки в Ленинград. Делал он это официально, приезды квалифицировались как отпуск. В один из приездов в конце лета 1965 года он неожиданно захотел навестить свою подругу Марину Басманову, находившуюся тогда в Москве. С просьбой о помощи он обратился к Ефимову. Тот ответил коротко: «Для тебя – всегда».

Утром они на такси выезжают в аэропорт. А дальше начинается Ле Карре: рафинированные творцы преображаются, и перед нами матерые спецагенты:

– Упорная, зараза, – говорит вдруг Бродский.

– Что? – не понял я.

– Синяя «Волга». Прицепилась еще на Разъезжей и не отстает.

Люди из синей «Волги» тормозят такси. Потом неожиданно отпускают. Бродский с Ефимовым, подтверждая высокий уровень подготовки, отпускают таксиста и пересаживаются на автобус, который едет в аэропорт. Там они снова видят преследователей из «Волги». Старший знаками отправляет подчиненных искать изобретательных беглецов. Ну а дальше сцена, без которой не обходится ни один приличный шпионский роман или фильм:

Потом поворачивается, видит нас за стеклом, застывает.

Минуту мы смотрим друг другу в глаза.

Читать отрывок, конечно, следует под великолепную музыку Эннио Морриконе из «Профессионала».

Поблагодарим автора за экшн и не будем никак оценивать достоверность изложенных событий. Наверное, Бродский действительно хотел съездить к Басмановой в Москву.

На какой-то момент Ефимов, пишущий мемуары, сам заряжается энергией эпизода. Теперь перед нами несгибаемый боец. Вот он беседует с другим таким же отчаянным, обсуждая вызов в КГБ по делу Марамзина:

В конце концов мы с Даром пришли к выводу, что нас обоих – двух литературных смутьянов – хотели просто припугнуть, чтобы мы вели себя тихо на предстоявшем отчетно-перевыборном собрании в Союзе писателей.

«Подельники» вспоминают, как они «прокатили» на выборах Олега Шестинского. Напомню, раньше Ефимов приписывал заслугу в недопущении обкомовской креатуры Вахтину. С другой стороны, требовались дружеские усилия многих. Отдам должное автору – героических эпизодов немного, Ефимов быстро приходит в себя, тональность меняется.

Вызывают доверие сцены проталкивания текстов в столичные издания. В «родной» журнал «Юность» Ефимов приносит кусок из романа «Зрелища» – повесть «Лаборантка». Сразу скажем, никто не устраивал интимные ужины, посвященные автору и его творению. Повесть получила одобрение заведующей отдела прозы, но требовались визы двух заместителей главного редактора. Начались хождения и разговоры:

– Здравствуйте.

– А, Игорь. Здравствуй, здравствуй. Ты чего?

– Да вот вы обещали прочесть мою повесть.

– Когда?

– Еще два месяца назад.

– Ну уж, не говори. Наверное, две недели.

– Две недели назад вы сказали мне зайти через две недели. Но это было уже пятый раз.

– Вот поди ж ты, как замотался. А все венгры. Слышал, наверное, – декада венгерской литературы сейчас, заседания, встречи, отчеты, переводы. Газету прочесть некогда, не то что рукопись.

Ефимов описывает процесс «выхаживания» текста. Рукопись одобрена, журнал принял ее, но вопрос о сроке выхода номера с повестью открыт. При необходимости редакция сдвинет ее «на подальше», отдав страницы другим, нужным материалам. Ефимов в Москве величина относительная. Ленинградский прозаик не из первого десятка, крепкий «середняк», от которого столичные издания не ждут шедевров. Печатать можно, но можно и не печатать. Пренебрежения к автору нет, но присутствует некоторая «свобода в общении». Приходить и напоминать – правила игры, не прописанные, но соблюдаемые авторами. Правила вырастают из невидимой «табели о рангах». Кому-то достаточно позвонить, а кому-то редакция звонит сама, напоминая, что читатели ждут обещанной встречи с произведением любимого писателя. Средний же автор обязан ходить, вежливо справляться, быть выдержанным, «на позитиве». Вспомним еще раз чернильницу Марамзина. В отличие от своего несдержанного товарища Ефимов следовал правилам. Делал он это осознанно, хотя и с оговорками:

Гордость была непозволительной роскошью. Конечно, можно было бы махнуть рукой на литературную карьеру, вернуться к инженерству. Но это означало бы не просто утрату всех писательских льгот и привилегий (поликлиника, книжная лавка писателей, дома творчества, заграничные командировки, право на дополнительную жилплощадь). Это означало бы конец писательства вообще. Ибо на четвертом десятке не было бы уже сил писать по вечерам, после работы, как это удавалось в двадцать лет.

Здесь честно и со знанием дела перечислены компоненты того самого «писательского соцпакета». Как-то нелепо смотрятся жалобы на «преклонный возраст». Кроме того, ранее автор описывает скуку и безделье, которые его угнетали во время работы в лаборатории. Тут можно с собой прихватить черновик очередного романа и практически свободно творить. Ну и наконец, двадцатилетний Ефимов нас не радовал шедеврами, созданными после работы. Повторюсь, что в мемуарах нет ничего о его первых писательских шагах. Нет никакого «Мартина Идена». Об этом, кстати, писатели любят вспоминать. Особенно те, которые состоялись. А Ефимов явно чувствует себя таковым.

Ну, это приземленные, бытовые вещи. А как же погони, визг тормозов разноцветных «Волг», диссидентство, «сладкий воздух свободы»? «Смутьянство», как утренний летний туман, рассеивается и здесь:

А в лагере уцелеть мне было бы нелегко. Все бывшие зэки сходились на том, что крепкий желудок – одно из главных условий выживания там. При моей повышенной кислотности (любое отклонение от диеты наказывалось приступом изжоги) возникновение и быстрое развитие язвы желудка на лагерной баланде было гарантировано.

Отмечу, что Довлатов объясняет свое «недиссидентство» несколько иначе. Из знакомого интервью Виктору Ерофееву, опубликованного в журнале «Огонек», в части, касающейся причин эмиграции писателя:

Представьте себе – в Ленинграде ходит такой огромный толстый дядя, пьющий. Печатается в «Континенте», в журнале «Время и мы». Участвует в литературной жизни, знаком с Бродским. Шумно везде хохочет, говорит какие-то глупости, ведет вздорные антисоветские разговоры и настоятельно всем советует следовать его примеру. И если существовал какой-то отдел госбезопасности, который занимался такими людьми, то им стало очевидно: надо либо сажать, либо высылать. Они же не обязаны были знать, что я человек слабый и стойкий диссидент из меня вряд ли получится…

Говоря о слабости, Довлатов не подыгрывает читателю, а обозначает свою человеческую предельность – изначальную невозможность совершить определенные действия, понимая их последствия. Объяснение Ефимова – как я мог стать героем, но подвела слабость желудка. Кислотность – препятствие не на пути к подвигу, а к личной честности, на которую способны далеко не все. Осуждаю ли я автора мемуаров за нежелание идти в лагерь или за желание увидеть свою повесть напечатанной? Нет. Вопрос в другом: зачем при этом рассказывать о своем смутьянстве? Тем более, что писались воспоминания не в девяностые годы, когда диссидентство – реальное или мнимое – было ощутимым социальным бонусом. Рассказ о себе – среднем советском писателе – не менее драматичен и интересен. Другое дело, что признать свою «среднесть» оказывается очень тяжело.

Именно в желании печататься столь непохожие люди, как Ефимов и Довлатов, совпадают. И, как полагаю, именно стремление к «легальности» похоронило проект журнала или альманаха, который вынашивали Вахтин с Марамзиным. В итоге Борис Вахтин через десять лет стал рядовым участником чужого проекта. Почти синхронно Владимир Марамзин во Франции начинает свой издательский проект: журнал «Эхо». Увы, он также не стал ярким событием русской литературы. Но об этом я еще скажу.

Глава седьмая

Довлатов хотел одного – быть печатающимся автором. Не самиздатовским, тамиздатовским, а попасть на страницы легального достойного издания. Путь туда – дорога к читателю. Какое-то время можно обходиться эрзацем – друзьями, которые в силу личной привязанности должны не только читать свеженаписанное, но и говорить в лицо автору то, что они думают о прочитанном. Друзья же по той или иной причине меняют свое отношение к тебе и, соответственно, к тому, что ты пишешь. Иногда в болезненной для тебя форме. Людмила Штерн вспоминает о зрелом этапе знакомства с Довлатовым. До этого она хвалила все, что он ей приносил. Как человек литературно чуткий, Довлатов нуждался не просто в лобовом обвинении в гениальности, а в сложном ритуале, состоящем из иронии, недосказанности, сравнения с ранее написанными им же рассказами, наконец, похвалы как таковой:

В те первые годы Довлатов давал мне читать все им написанное. Поначалу мое восхищение его прозой было безграничным. Очевидно, мои постоянные восторги действовали как наркотик для неуверенного в себе молодого прозаика. Со временем я несколько отрезвела и начала замечать и литературное кокетство, и заметное подражание Хемингуэю. Стала позволять себе критические замечания. Иногда, с разрешения автора, я делала эти замечания на полях рукописи. Видит Бог, я старалась быть деликатной, но по неопытности, видимо, недооценивала Сережину ранимость. Он обижался и отвечал высокопарными объяснениями, а то и переходил в атаку. Часто это бывало в письмах.

Письменно Довлатов и отомстил подруге. Через десять с лишним лет. В письме Ефимову осенью 1979 года он отдельным маленьким абзацем говорит о Штерн, которая в эмиграции решила заявить о себе как о прозаике:

Была здесь Люда. Честно попросила высоко оценить ее рассказы.

Вот и ответка за Хэмингуэя, а где-то, наверное, и насмешка над самим собой.

Вопрос о том, почему Довлатов так трудно шел к своему читателю, не праздный. Как правило, ответ на него привычно связывают с гонениями на писателя. Но для того чтобы «преследование властей» ломало жизнь автора, необходимо, чтоб власть заметила чужеродный элемент. Снова шедевр от Валерия Попова. На этот раз содержательный:

Довлатов и советская власть – это был бы такой компот отвратительный. Ведь советская власть очень эстетична, чрезвычайно эстетична. Она очень тонко чувствует не своих. Как нельзя подделать глупость, так невозможно притвориться советским писателем.

На этом месте Валерий Георгиевич споткнулся, так как вспомнил об одном члене Союза писателей СССР с 1969 года. Итак, что делать с самим собой? Биограф Довлатова находит блестящий ход, объясняющий свое нахождение среди «не своих»: «Если я и был им, то по недогляду». Буду занудствовать. Почему не могли проглядеть вместе с Поповым и Довлатова?

Объяснение есть. Соблюду при ответе классическое единство времени и места. В 1969 году в литературной жизни Ленинграда произошли два ярких события. Об одном вы уже знаете: в ряды писателей приняли будущего биографа Довлатова. Вторая новость тоже достойная. Начал выходить ежемесячный журнал «Аврора». У новорожденного издания было целых три родителя: ЦК ВЛКСМ, СП РСФСР и Ленинградское отделение СП. Имена родителей намекали, что страницы журнала распахнутся для молодых авторов с берегов Невы. Напомню одну из проблем ленинградских писателей: ограниченность доступа к периодическим изданиям, список которых исчерпывался двумя журналами: «Звездой» и «Невой». Новое издание благословил, пожелав счастливого плавания, маститый Николай Тихонов. В первом номере он ностальгически вспоминал:

Я хорошо помню «Резец» и «Юный пролетарий». С их страниц на вас смотрели молодые, энергичные лица, с улыбкой и задором. Вы читали прозу и стихи начинающих авторов.

Закономерно перебрасывается мостик к современности:

Новый журнал просто необходим для молодежи! На его страницах будет происходить этот оживленный, никогда не оскудевающий разговор о сегодняшнем дне, о задачах и целях, о темах и о герое нашего времени, о своих переживаниях, о всей широте мира и о молодой жизни.

Журнал оправдал в какой-то степени ритуальные пожелания Тихонова. Он явно выделялся на фоне своих респектабельных старших коллег. С момента его открытия и до 1975 года редактором отдела прозы в нем проработала Елена Клепикова. Ее воспоминания об особенностях рассадки гостей Игорем Ефимовым я уже приводил. Ее муж – критик Владимир Соловьев, тот самый ведущий авторского вечера Довлатова в декабре 1967 года. Осенью 1977 года их семья уезжает в Америку. Давнее знакомство в Ленинграде, а затем бытовое соседство с Довлатовыми в США послужили основой для нескольких книг воспоминаний о писателе. В них помимо чисто мемуарных разделов есть весьма живые разборки четы Соловьева – Клепиковой с врагами семьи, которых накопилось немало. Проблема в том, что эти элементы трудно разделить. С другой стороны, подобная субъективность придает не только живость повествованию, сквозь него прорывается тот самый шум времени, который так ценил сам Довлатов.

Клепикова подтверждает уже неоднократно озвученный факт непопадания Довлатова в тогдашний – конца шестидесятых – неофициальный список «ленинградских гениев». Учитывая, что подобные звания раздавались легко и без особых оснований, как правило, за столом, между второй и третьей, можно смело утверждать, что Довлатов занимал в этом смысле уникальное положение:

Никто его не принимал всерьез – как оригинального писателя или даже вообще как писателя. Помню у Битова, у Бродского, у Марамзина, у Ефимова, у Гордина, да у многих такой пренебрежительный на мой вопрос отмах: «A-а, Довлатов» – его воспринимали как легковеса. Наперекор его телесному громадью. Что любопытно: почти все эти, важные для Довлатова, питерские «состоявшиеся» молодые писатели, игнорируя его, вовсе его не читали, вспоминая сейчас только самые ранние его рассказы. А он писательствовал на родине без малого пятнадцать лет. Точно сказано: «Сережа был для них никто» – в смысле известности и пренебрежения им его коллег.

Учитывая как особенное, то есть хорошее отношение Клепиковой к «легковесу» Довлатову, так и должность, которую она занимала, можно предположить, что удача улыбнется ему именно в «Авроре». Увы, этого не случилось. Довлатов приносит в новый «либеральный» журнал рассказы, пытается наладить контакты, завязать неформальные отношения. Клепикова рисует жесткую сцену приема Довлатова в редакции журнала:

Он стоял в пальто, тщетно апеллируя к аудитории, – никто его не слушал. Был старателен и суетлив. Очень хотел понравиться как перспективный автор. Но главная редактрисса смотрела хмуро. И ни один, из толстой папки, его рассказ не был даже пробно, в запас, на замену рассмотрен начальством для первых «авроровских» залпов.

Тут требуется небольшое отступление. Не претендуя на сенсационность, напомню читателю о первом номере «Авроры» с напутственным словом Тихонова. В номере есть хорошо известные или не полностью еще забытые сегодня имена: Гранин, Шефнер, Володин, разбавленные неизбежной подборкой из «поэтической ленинианы». Переворачиваем страницы и переходим к разделу «Публицистика». Вот начало большого расследования Михаила Сагателяна «Преступление в Далласе: „Кто?", „Как?", „Почему?"». А вот знаменитый питерский краевед Лев Успенский представляет главы из своей новой книги «Записки старого петербуржца». Хорошо, но мы помним слова Тихонова о «не оскудевающем разговоре о дне сегодняшнем». Где актуальные материалы? Есть и они: очерк «Комментарий к песне». Автор – Сергей Довлатов. Текст начинается деловито:

Одиннадцать лет назад триста девяносто девять интеллектуалов из МГУ построили за два месяца пятнадцать жилых домов и несколько животноводческих ферм, войдя под именем «колумбов целины» в историю студенческой республики.

Прошлым летом двести семьдесят тысяч рядовых ее граждан, скромных поселенцев ее новой планеты, принимали участие в сооружении семнадцати тысяч строительных объектов.

Как ни странно, далее серьезность автора и интонации только возрастают:

Целина начинается с песни и кончается песней, но между самым первым и самым последним аккордом гитары происходит нечто такое, что не укладывается в привычный песенный размер, не рифмуется с задорными туристическими словечками, не ложится на музыку дворовых серенад.

Весной под устрашающим лозунгом «Кто не пылает, тот коптит» на восток устремляются эшелоны с гражданами «студенческой республики». Довлатов не ослабляет нажим и наносит неожиданный удар по коллективному читателю и авторам «Юности»:

Десять лет назад по страницам наших молодежных журналов потянулись толпами и в одиночку бородатые туристы с томиком Хемингуэя в рюкзаке и неизменной гитарой. Они бродили по лесам, горам и весям, бойко утверждая на земле романтику дальних дорог, пафос комариного укуса и острые принципы боксерской морали. Они разговаривали с легким голливудским акцентом и были неизменно остроумны: «Интересно, что у него в голове, – задумчиво промолвил Стас. – Я знаю, что у него в голове, – откликнулся Давид, – у него в голове перхоть»… «Перекати-повесть» – классифицировал этот жанр знакомый критик Андрей Арьев.

Дальше автор подмигивает читателю парафразой из Ницше:

Если долго смотреть в степь, пристально и внимательно, она тоже начинает вглядываться в тебя.

В хорошем проблемном очерке невозможно обойтись без портретной зарисовки или интервью. Читателю представляется скромный герой очерка: «ветеран студенческих строек, выпускник Ленинградского кораблестроительного института, инженер Юрий Щенников». Место учебы «ветерана» нам уже знакомо. Да, там, в институтской газете «За кадры верфям», работает журналист Довлатов. Точнее, работал. Напомню, осенью 1965 года писатель принимается на должность литературного сотрудника газеты. Ну а дальше феерический карьерный взлет: с 7 февраля 1967 года Довлатов – исполняющий обязанности главного редактора издания. Конечно, мы понимаем, что в многотиражке главный редактор – зачастую номинальная должность. Но, тем не менее, повышение говорит о том, что руководство института относилось к нему хорошо. Необходимо учитывать еще один фактор – институт относился к закрытым учебным заведениям с особым режимом безопасности и контроля. Подтверждают сказанное и слова вдовы писателя:

С самого начала было понятно, что работа в любой газете, в том числе и в многотиражке «За кадры верфям», для него окажется временной. Ему просто нужно было создать какую-то материальную базу. Тем более что такая журналистика не предполагала дико напряженного режима. Сережа мог себе позволить определенные послабления, и часть рабочего времени он использовал для написания рассказов. В первое время после армии он писал очень много.

Добавлю, что послабления Довлатов мог себе позволить с молчаливого согласия руководства. Он пытается «олитературить» газету. Так, он ведет рубрику «Прочти эту книгу», «Твои друзья – книги». Потом, в конце 1968 года, возникает герой рубрики «На полубаке» боцман Лом Дудкин. Имя персонажа, конечно, отсылает нас к известной повести Андрея Некрасова «Приключения капитана Врунгеля». Неожиданно в апреле 1969 года Довлатов покидает спокойную газетную гавань. Уход вряд ли связан с обстановкой внутри редакции или давлением со стороны начальства. Видимо, накопилась усталость от нескладывающейся литературной судьбы, возникло ощущение бега по кругу.

Но старые знакомства сохранились. Одним из приятелей Довлатова был студент института Юрий Щенников – фотограф-любитель, снимки которого печатались в газете. В январе 2004-го он дал интервью «Радио Свобода», раскрывающее историю написания «Комментария к песне»:

Я уже кончил институт в 1968 году, уже работал на закрытом заводе. Сережа мне позвонил домой, говорит: «Юра, давай встретимся, дело есть». Мы встретились в одном кафе, он говорит – «открывается новый журнал „Аврора", и мне дали там место сделать интервью желательно с ветераном студенческих строек, а я знаю, что ты 4–5 лет был на целине на студенческих стройках, видел твои снимки, помню твои рассказы, я уже кое-что набросал, мне надо кое-что уточнить». И вот он задал мне 2–3 вопроса, мы с ним посидели, выпили, потом он мне позвонил, сказал – журнал вышел. Это 1969 год, номер один. Там интервью – «Комментарий к песне» Сергея Довлатова.

В ходе общения автор очерка затрагивает денежный вопрос:

– Юра, что ты скажешь о злополучном длинном рубле?

– Зарабатывали мы неплохо. Когда вкалывали, не думали о деньгах, а потом они оказались очень кстати. Обрати внимание, как одеты студенты нашей корабелки. Ведь студенческий бюджет не резиновый, а в него все надо втиснуть. Тоскливо жить без книг, без транзистора, без модного костюма.

– Но ведь деньги – зло.

– Зло говоришь? Пожалуй. Но особенно те, которых у нас нет. Я не шучу. Заработанные на целине рубли (не длинные, не короткие, обыкновенные, советские) очень нам пригодились. Это ощущается в течение целого года. Когда работали, забывали обо всем, а кончился срок и пошли за расчетом, не заставили себя уговаривать. И что-то не было среди нас таких, кто бы с негодованием вернул деньги кассиру.

Заканчивается очерк так:

Так как там поется в песне? «А я еду, а я еду за туман…» Между прочим, туманы на целине крайне редки.

Эффектный финал, закольцовывающий текст. Внешняя прозаичность, как бы снижение юношеского романтизма, за которыми скрывается «реальность мечты», очищенная от инфантильного суперменства. Ради справедливости замечу, что в песне за «туманом» следует хорошо сочетающийся с ним «запах тайги». Из приведенных воспоминаний Юрия Щенникова видна серьезность настроя Довлатова. Он не пишет по памяти, специально встречается с приятелем, уточняет фактические данные. В целом испытывает явный подъем по поводу открывшейся возможности: «Мне дали там место». В отличие от рецензий в «Звезде» очерк дает больше возможности показать автора. Довлатов вкладывается в очерк по полной. Отсюда и необязательные, но красочные вставки о «бородатых туристах» с метафорами «ручной выделки»: «пафос комариного укуса», безусловно, цепляет сознание. Легкий наезд на молодежные журналы, рискованное, но аккуратное использование известной цитаты из Ницше.

Если бы подобный очерк написал подпольный ленинградский прозаик, неожиданно получивший доступ к официальному изданию, то публикация подняла бы некоторую волну. Шел бы разговор о том, что талант и на узком пятачке очерка смог показать себя. За этим следовали бы заключения о том, какие шедевры, должно быть, скрыты на страницах его настоящей прозы. Репутация гения крепнет. Проблема в том, что Довлатова не относили к «подпольным гениям». Очерк прошел незамеченным, хотя Щенников говорит в том же интервью «Радио Свобода»:

Об этом материале я никогда не распространялся, потому что на Сережу уже начались гонения всевозможные, и я никогда не афишировал ни этот материал, ни знакомство с ним, а теперь вот всплыло.

Герой очерка ошибается. «Гонения всевозможные» к тому времени, извините за цинизм, превратились в репутационную валюту. Они давали возможность закрепиться в списке «гонимых талантов». Повышение градуса «гонений» автоматически переводило «жертву» в гении. И тут уже вопрос: насколько правильным будет размен? Выгодны ли подпольному гению официальные публикации? Ленинградская неофициальная литература знала примеры «предательства».

Глеб Горбовский к началу шестидесятых числился среди крепких подпольных гениев. Его стихи можно было найти в самиздатовском «Синтаксисе». Многие стихи Горбовского, «теряя автора», уходили в массы, превращались в народные песни: «Когда качаются фонарики ночные», «У павильона „Пиво-Воды"», «Навеселе, на дивном веселе». Увы, в итоге поэт выбрал путь печатающегося автора. Даже несмотря на то, что в середине пятидесятых посещал ЛИТО при ДК Профтехобразования под руководством хорошо нам знакомого Давида Яковлевича Дара. О «несмотря» у нас разговор пойдет совсем скоро. В 1960-м выходит первый сборник Горбовского «Поиски тепла». Спустя три года его пригрело Ленинградское отделение СП, ряды которого он и пополнил. Для многих ревнителей чистоты поэзии Горбовский «закончился». Слава Гозиас в «Голубой лагуне» Кузьминского сказал так: «Русский поэт Глеб Горбовский незаметно скончался в конце 60-х годов ХХ-го столетия, но член союза советских писателей Глеб Яковлевич Горбовский продолжает славное проживание в Ленинграде на Васильевском острове».

Были и другие более причудливые варианты вхождения или полувхождения в официальную литературу. Также в начале шестидесятых среди ценителей свободного слова получает распространение имя Рида Грачева – прозаика и переводчика. Он родился в 1935 году в семье, имевшей отношение к литературе. Маули Арсеньевна Вите – мать Грачева – работала в заводских многотиражках, была спецкором «Комсомольской правды», дружила с Ольгой Берггольц. Зимой 1942 года мать и бабушка Рида умирают от голода в блокадном Ленинграде. Из дневника Ольги Берггольц:

Умерла Маулишка и Лидия Николаевна. Какая я скотина, что не позвонила ей в январе… О, как больно, как хочется исправить это – придти на ту квартиру, сказать ей: «Маулишка, да что ты? Ну же, вставай, живи». Я дружила с ней с 30-го года, и она была моей верной подругой.

Рид попадает в детский дом, откуда уже после войны его забирает дядя. После окончания филфака ЛГУ Грачев недолгое время работал в журналистике – сначала в Риге, потом в Ленинграде. Еще в студенческие годы Грачев самостоятельно овладевает французским языком, что позволило ему впоследствии переводить Сент-Экзюпери и Камю. Собственная проза Грачева с трудом доходила до читателя. Его писательский дебют состоялся в 1960 году. Рассказ «Песни на рассвете» вошел в коллективный сборник ленинградских молодых авторов «Начало пути». В следующем году альманах «Молодой Ленинград» познакомил читателей с рассказом Грачева «Дом стоял на окраине».

В последнем рассказе молодой писатель рисует портреты жильцов одного окраинного дома. Филимонов – формальный главный герой, приходит на место, где когда-то стояло здание. Теперь оно снесено, ландшафт «украсило» «пятиэтажное здание, составленное из бетонных плит». Сознание героя воскрешает образы соседей. Тут жил пожилой художник-оформитель – тайный поклонник абстрактного искусства. Зарабатывал он где-то на стороне:

Возвратившийся из далеких краев, жил шумно, торопливо и жадно. Он набрасывался на работу, на еду, на гостей, втискивался в такси, втягивал в дверцу жену, укатывал в гости, в театр, возвращался, размахивая палкой, закидывая маленькую голову в берете.

Художник принимал гостей, некоторых выгонял за «плохое поведение». Потом жажду общения заменяла жажда приобретательства:

Художник довольно быстро утолил свой голод по искусству, по умным людям и вдруг набросился на предметы. К дому подвозили мебель, художник подпрыгивал около грузчиков, срывая голос, ругался, обнаружив царапины на лаке, треснувшую ножку тахты. Покупки делались сюрпризом для жены, она должна была радоваться удачному выбору, и действительно радовалась, хлопотала, смеялась, затиснутая в комбинезон с брючками. Оба стали одеваться наряднее и чаще уходить вечером, а гости теперь бывали у них реже.

Затем память Филимонова воскрешает другую семейную пару. Следующая экзистенциальная зарисовка:

Он был высокий, с подчеркнуто спортивной фигурой, с модной прической, она – округлая, женственная, белокурая. Сначала они ссорились время от времени, но удивительно тихо – он выходил в коридор или на лестницу и курил, уставясь в пространство. Через час за ним выходила она, и они возвращались вместе. Филимонов догадывался, что эти ссоры вызваны пустыми часами, когда вдруг исчезает невидимый ритм, связывающий двоих. Они не были посвящены в происхождение этого ритма, получили его по наследству, не зная о нем. Они словно ехали на машине, не зная, когда кончится горючее, удивляясь перебоям, но не понимая их. Однако это их беспокоило. Филимонов чувствовал, что они бессознательно ищут какую-то формулу, какой-то рисунок жизни, и поздравил их про себя, когда старый шкаф был выставлен в коридор, а его место занял новый.

При этом сам Филимонов фигура авторского умолчания. Непонятно, кто он, откуда, чем занимается. Не хочется придираться к тексту, но еще одно обстоятельство бросается в глаза. Автор говорит, что «Филимонов прожил в нем не более полугода». Откуда за такой небольшой срок такое знание жизни обитателей, внутренних и внешних изменений, требующих гораздо большего времени? Такое ощущение, что автор парит над домом и его жильцами, взгляд с высоты замыливается, размывается. Налет литературности, придуманности несколько снижает впечатление от писательского дебюта. Намного интереснее Грачев в рассказах, посвященных теме войны и детства. И здесь ничего не нужно было придумывать. Все суше, четче, страшнее. Начало рассказа «Машина»:

Утром тетка сказала:

– А почему ты не спрашиваешь, что с твоей мамой?

– А что мне спрашивать, – ответил я, – я и так знаю: мама борется с фашистами в Ленинграде.

– Твоя мама умерла, – сказала тетка.

Я спросил:

– То есть как умерла? Ее убили фашисты?

– Нет, – сказала тетка. – Она просто умерла. Ну, чего ты уставился? И не заплачет. Бесчувственный звереныш.

Потом она за творогом меня послала, по карточкам получить. Сказала, чтобы я ни с кем не играл и не разговаривал, а то творог кончится.

На Грачева обращают внимание. Он не только становится центром притяжения для пишущей молодежи. Даже старшее поколение спешит отметиться, признать молодого автора. В начале 1990-х Андрей Битов вспоминает яркий эпизод тридцатилетней давности:

Рид Грачев вспыхнул внезапно, звезда первой величины, в 1960-м. Шло традиционное в Ленинграде совещание молодых писателей северо-запада. Благожелательно и осторожно провозглашались наши таланты: молодой, неопытный, перспективный, подающий надежды… Одна лишь Вера Панова, со свойственной ей строгостью и решительностью первой леди ленинградской писательской организации, объявила Рида Грачева талантом бесспорным, зрелым, надеждой всей русской литературы. Мы смотрели на него с ревностью и восхищением.

Неожиданно о молодом авторе узнает и всесоюзный читатель. В июньском номере журнала «Москва» за 1962 год печатается роман Сент-Экзюпери «Военный летчик» в переводе Марины Баранович. Грачев, сам переводивший знаменитого автора, видит, что в публикации отсутствуют последние главы романа. Он пишет статью «Присутствие духа», щедро цитируя в ней пропущенные сомнительные главы. Молодой писатель не только отмечает «грубую бестактность по отношению к шедевру писателя с мировым именем», но и предлагает свою трактовку Сент-Экзюпери, отмеченную, как тогда говорили, печатью внеклассового идеализма:

Как назвать человеческую полноценность, полноту, по законам которой неизбежно будут жить люди? Я бы назвал то, что живет в книгах Экзюпери, старинным выражением: присутствие духа.

На волне первых публикаций, пришедшей известности, знакомое нам ленинградское отделение «Советского писателя» в 1962 году заключает с Грачевым договор на издание его авторского сборника. Объем достойный – восемь авторских листов. В этой ситуации Грачев – первый претендент на вступление в Союз писателей. Но судьба молодого прозаика складывается иначе. Причин тому множество. Одна из них не зависит от воли Грачева. Речь идет о наследственном семейном душевном недуге. Сергей Иванов – знаток ленинградского самиздата – пишет о родственниках писателя:

Дед Рида Грачева – Арсений Петрович Грачев – из русских немцев, дворянин, офицер. Он страдал шизофренией. Застрелил второго мужа бывшей жены и угрожал ей местью. Находился на психиатрическом лечении.

Наследственность наложилась на трагическое детство. Чувство справедливости, нонконформизм приводят к тому, что Грачев отказывается вносить изменения в книгу. Как мы помним, редакторская правка представляла собой целый ритуал. В ходе которого автор должен сокращать, заменять, переписывать. Иногда, для приличия, ему позволяли «сохранить лицо», оставляя без изменений авторский текст, или подвергали его меньшей правке. Естественно, к известным писателям отношение было принципиально иным. К сожалению, Грачев к ним не относился. Идти же на тактические уступки во имя будущего он не хотел. Фрагменты из переписки с издательством:

При обстановке, сложившейся сегодня в текущей литературе, я не могу позволить себе никаких «излишеств», никаких уступок внелитературным соображениям.

Само начало письма не предполагает диалога, ультимативная форма не оставляет пространства для изменения позиции издательства. Грачев объективно загоняет в угол себя и редакцию. Далее он начинает объяснять, почему изменения невозможны, используя литературные аргументы:

Долго работал над двумя очерковыми текстами («Дорога к дому», «Записки простого человека»), но в конце концов мой читательский вкус восстал против совмещения несовместимого. Все хорошо на своем месте. Книга рассказов хороша как книга рассказов.

И дальше слова, возвращающие нас к началу письма:

Если издательство не принимает в расчет изложенные здесь соображения, если его интересы при выпуске книги расходятся с принципом, которым руководствуюсь в своей жизни и литературной работе я сам, значит, я как автор по существу не укладываюсь в практические навыки работы издательства.

«Советскому писателю» принципы жизни Грачева были безразличны. Он, не выпустив ни одной книги, превратился в проблемного автора. Игорь Ефимов в мемуарах посвящает Грачеву три страницы. На первой он рассказывает о своей симпатии к Грачеву:

Я всегда пытался выкроить из деловых пробежек по городу пятнадцать-двадцать минут, чтобы заскочить к нему на сигаретку, на чашку кофе.

Объяснение Ефимовым проблем с изданием книги на второй странице:

В стилистике Грачева не было ничего вызывающего, ломавшего привычные каноны. Почему его так упорно не печатали? Не могу найти другого объяснения, кроме вдруг загоревшихся в памяти строчек Пушкина: потому что «важным людям важны вздоры ⁄ И что посредственность одна ⁄ Нам по плечу и не странна».

Здесь снова придется не согласиться с мемуаристом. Хотя бы из приведенного отрывка из рассказа «Машина» видно, что «стилистика» Грачева не совпадала с трендом эпохи. Интересно другое. Двадцать лет спустя уже в Америке Довлатов загорелся идеей выпустить сборник избранных рассказов шестидесятых. Замысел реализуется совместно с Ефимовым – владельцем издательства «Эрмитаж». Довлатов хочет видеть в числе авторов книги Грачева. Из его письма конца 1984 года:

Жаль, что Вы не включили рассказ Грачева. Я думаю, что его книжку «Где твой дом» можно было раздобыть.

Ефимов отвечает. Во-первых, он хозяин издательства и вправе решать, кого включать, а кого не включать. Ну а во-вторых:

Рассказы Грачева мне никогда не нравились.

Тут, конечно, где-то нужно было поправить. Переписку уже не переписать. Но в мемуарах стоило промолчать или использовать что-то другое из Пушкина. Но в те годы Грачев притягивал читателей именно своей непохожестью. Это прекрасно видели и со стороны. Например, рецензенты сборника. Известный ленинградский писатель и переводчик Нисон Ходза объясняет несовпадение героев Грачева со временем так:

Рукопись наполнена героями неустроенной судьбы, людьми душевно одинокими, легко ранимыми, несправедливо обиженными… Хочется спросить автора: что же будет с этими ребятами дальше? Где силы, противоборствующие глупым, бездушным людям? В рассказах таких сил нет, а потому нет и ответа на эти вопросы.

Но в целом объяснение торможения издания книги банальное: никто не знал, что делать, как вести себя с ее автором, не желающим соблюдать правила игры. Даже неоднозначная рецензия Ходзы заканчивалась вполне доброжелательно, по сути, «приглашением к сотрудничеству»:

Выпустить же книгу Рида Грачева в представленном виде – значит не только оказать плохую услугу читателю, но и поставить под удар молодого одаренного автора.

Ситуация прибавила в драматизме из-за конфликта внутри дружеского круга Грачева. Его инициатор – Андрей Битов. В издательский план 1962 года, кроме сборника Грачева, попала и книга Битова. Отдельные рассказы из книги публиковались и раньше. Тогда молодой писатель и познакомился с особенностями редактуры. Битов рассказывает об этом позже, в третьем лице:

Автор задохнулся от счастья, и на глаза навернулись слезы. Начал читать – и заплакал на самом деле. Шла как раз очередная кампания за чистоту русского языка. Редактором альманаха был писатель, крайне доброжелательный к юному дарованию, настаивавший на публикации его первых рассказов и сделавший своей опытною рукою все, чтобы они «прошли». Вместо «– Здесь чем-то воняет, – сказал дядька», загорелый автор прочитал: «– Здесь пахнет щами, – сказал дядя». Вместо «Красивая ты баба, да дура», дядя сказал: «Красивая ты женщина, но не умна». «Первые шевеления плоти» были заменены на «юные порывы души». И т. д.

Молодой Битов вступает в битву с доброжелательным редактором:

Не все удалось ему отстоять. Разве что «щи» он убрал категорически. Но отказаться от первой в жизни публикации был не в силах.

Сил не хватило отказаться и от первой своей книги – сборника «Большой шар», выпущенного в 1963 году.

Я пошел на то, чтобы в книжку вошло то, что можно было тогда напечатать. Рид же стоял на том, чтобы выпустить книгу на реальном собственном уровне, либо никак. У меня книжка вышла, у него – нет.

Битов вспоминает о репрессиях, жертвой которых он становится:

Помноженная на провинциальный, обкомовский коэффициент, кампания развернулась и в Ленинграде. Дыхнуло 46-м годом, пахнуло «космополитами», Ленинград был уже не Москва, своих абстракционистов удавалось сыскать с трудом. «Большой шар» подвернулся кстати. Особое негодование вызвал именно рассказ «Жены нет дома». Он был осужден на отчетно-выборном собрании писателей Ленинграда.

Публичное осуждение имело странный эффект для писательской судьбы Битова. В 1965 году выходит его вторая книга: «Такое долгое детство». В том же году, как мы помним, вместе с Ефимовым и Кушнером его принимают в Союз писателей. В 1967 году в Москве издают «Дачную местность». В 1968 году система с «особым негодованием» выпускает уже две книги автора.

В 1963 году писательская карьера Битова только набирает обороты. Но сам факт выхода книги, журнальных публикаций вызвал неоднозначную реакцию у соратников, которых уже можно назвать «былыми». Уникальным «документом эпохи» можно считать текст Битова «Из-за угла» – записки автобиографического дневникового характера. Они датированы летом-осенью 1963 года. В него входит «Открытое письмо писателю Р. Г. из Ленинграда и читателю Владимиру Крохе из Таганрога». Все упоминаемые лица зашифрованы инициалами, которые, впрочем, достаточно легко разгадываются. О некоторых из них речь еще впереди. А сейчас нас интересует тот самый заглавный «писатель Р. Г. из Ленинграда». Понятно, что это и есть Рид Грачев. Сам текст – оправдание литературного успеха Битова и объяснение неприязни по этому поводу со стороны коллег и друзей. Автор не изменяет себе, зачастую понять его трудно, хотя, может быть, это зависит от нежелания говорить простые вещи, не украшающие никого. Итак, слова Битова, относящиеся к Риду Грачеву:

Этот человек, несмотря на свой ум и талант, а может, и по свойствам своего ума и таланта, органически не способен видеть самого себя и не способен к общению, вещи самой для него необходимой, непостоянен потому и потому же никогда не сознается себе ни в одном своем естественном помысле, принявшем неблаговидное выражение, и сознание непостоянства своего всегда отодвинет от себя, объяснив это вдруг открывшимся ему несовершенством объекта бывшей любви и нынешнего непостоянства. Я не знаю ни одного человека из числа бывших близкими ему, которого бы он не чернил в ту же минуту или, и это уже свидетельствует о действительно выдающихся качествах объекта, минутой спустя.

Ниже Битов пишет о его «разночинной подлости». Если перевести сказанное, то автор обвиняет своего друга в моральной одномерности оценки окружающих. Отказ от публикации своей книги превращается в форму давления на окружающих, демонстрацию своего нравственного превосходства. Битов, не отказавшийся от книги, воспринимается Грачевым как предатель. В этой ситуации рассуждать о правильности позиций того или другого, наверное, излишне.

Конфликт с неправедными постепенно захватывает все сознание Грачева. Для литературной общественности Ленинграда он становится Савонаролой, бичующим, требующим, призывающим. Немалую долю в этом играет усиливающийся психический недуг. Окружающие невольно чувствовали свою вину. Из письма Тамары Хмельницкой, переводчика и филолога, поэту Елене Кумпан:

Живым укором ходит Рид, больной, растерзанный, израненный душевно. Он весь дрожит и кричит, что гибнет у нас на глазах, а мы ничего не делаем, чтобы его спасти. И мне стыдно своего бессилия – а как помочь ему в главном, не знаю. А бытовое тепло и участие ему не нужны. Он гневно от этого отмахивается. И если он погибнет – будет поздно, а вылечить его может только свободная реализация себя в печати.

Письмо Хмельницкой написано в августе 1965 года. В том же году Грачева поместили в психиатрическую больницу. Авербух – лечащий врач, отнес к одному из признаков душевного расстройства писателя «неспособность адаптироваться к существующим условиям жизни». Звучит символично. Были и другие симптомы – более привычные для психиатрии: суицидальные попытки, приступы ярости. В следующем, 1966 году от Грачева уходит жена, мотивируя разрыв невозможностью жить с душевнобольным, предоставив суду справку о психическом состоянии супруга.

Усилиями друзей Грачева сборник его прозы все же увидел свет. Изданный в 1967 году «Где твой дом» назвать полноценной книгой трудно. Из первоначальных восьми листов осталось только три с половиной. Глеб Горбовский так описывает свое впечатление от встречи с Грачевым в книге воспоминаний «Остывшие следы».

Вижу кричащее болью одиночества, преждевременно изможденное ребячье лицо прозаика Рида Грачева (Вите), эрудита и умницы, бредившего сочинениями француза Экзюпери, переводившего и комментировавшего прозу этого поэта-летчика, Рида Грачева, успевшего издать тонюсенькую (три четверти из представленного им в редакцию было изъято «блюстителями духа») книжечку выстраданных рассказов и в дальнейшем якобы заболевшего душевно, а точнее – не перенесшего надругательства над разумом.

Ради объективности скажу, что не все ленинградские литераторы попали под обаяние образа «проклятого поэта». Дмитрий Бобышев решил познакомиться со знаменитым автором. Они отправились в ближайшую пельменную:

Прикидывая свой бюджет, я соображал: если он заплатит за себя, то у меня должно будет хватить на порцию «сибирских» плюс пиво. Тогда интеллектуальная беседа польется сама собой, весело и витиевато закучерявливаясь жигулевской пеной. Рид безжалостно окоротил мои фантазии:

– Но денег у меня, увы, уже который день – того-с…

– Что вы, что вы, я заплачу, какие тут могут быть сомнения?

Я заказал две порции скользких, дымящихся в холодном воздухе пельменей и, уже смирясь с отсутствием пива, стал смешивать горчицу с уксусом для подливы, как вдруг услышал Рида, нюхающего свою порцию:

– Пахнет только что изверженной спермой.

Отодвинув тарелку, я вышел, выпустив порцию пара из двери забегаловки, и больше уже никогда не видел этого человека.

И такое тоже было.

Довлатов, находясь в армии, не видел начала этой истории. Но прямое отношение к Грачеву он все же имел. В «Невидимой книге» он пишет об инициативе Тамары Хмельницкой – объявить сбор денег для больного писателя. Двадцать шесть человек из числа успешных ленинградских литераторов ежемесячно вносили в «фонд Грачева» по три рубля. Семьдесят восемь рублей для конца шестидесятых – неплохо, если еще учитывать аскетический образ жизни Грачева. Довлатов в то время работал литературным секретарем у Веры Пановой. То есть события относятся, скорее всего, к 1968 году. Именно Довлатова и решили привлечь, как молодого литератора, к самому процессу сбора денег. В «Невидимой книге» воспроизводятся несколько сцен из благотворительного обхода.

Алексей Иванович Пантелеев сказал:

– Деньги у меня есть. Чтобы не беспокоить вас каждый месяц, я дам тридцать шесть рублей сразу. Понадобится больше – звоните.

– Спасибо, – говорю.

– Это вам спасибо.

К сожалению, общение с другими «благодетелями» не отличалось такой простотой и ясностью.

У литератора Брянского я просидел часа два. Все темы были исчерпаны. Денег он все не предлагал.

– Знаете, – говорю, – мне пора.

Наступила пауза.

– Я трешку дам, – сказал он, – конечно, дам. Только, по-моему, Рид Грачев не сумасшедший.

– Как не сумасшедший?

– А так. Не сумасшедший и все. Поумнее нас с вами.

– Но его же лечили! Есть заключение врача…

– Я думаю, он притворяется.

– Ладно, – говорю, – мы собираем деньги не потому, что Рид больной. А потому, что он наш товарищ. И находится в крайне стесненных обстоятельствах.

– Я тоже нахожусь в стесненных обстоятельствах. Я продал ульи.

– Что?!

– Я имел семь ульев на даче. И вынужден был три улья продать. А дача – вы бы поглядели! Одно название…

– Что ж, тогда я пойду.

– Нет, я дам. Конечно, дам. Просто Рид не сумасшедший. Знаете, кто действительно сумасшедший? Лерман из журнала «Нева». Я дал в «Неву» замечательный исповедальный роман «Одержимость», а Лерман мне пишет, что это «гипертрофированная служебная характеристика».

Понятно, что диалог записан не с «натуры». Исходный материал Довлатов всегда дорабатывал, украшал, «извращал», поднимая его до уровня литературы. Но также ясно, что писатель сохранил и передал направление и тональность разговоров. Довлатова сама ситуация обхода – вынужденных бесед с незнакомыми или полузнакомыми людьми, с неизбежными неловкими паузами, безусловно, тяготила. Поэтому:

Конечно, уклонился я от этого поручения. Мои обязанности взяла на себя Тамара Юрьевна Хмельницкая.

Помочь Риду не удалось. Он совершенно невменяем…

Но общественное поручение нашло отражение в мемуарах. Вспомнил об эпизоде тот же Дмитрий Бобышев, рассказывая об алкогольной зависимости Довлатова, который якобы не только пропивал гонорары от написания антиалкогольных статей для заводских многотиражек:

А когда не хватало, собирал дань у всегда чуть виноватой писательской общественности для помощи несчастному Риду Грачеву-Вите (с одним «т»), который почти не вылезал из желтого дома. Представляю себе несколько запущенного «со вчерашнего», но все еще обаятельного динозавра в дверях какой-нибудь литературной дамы, Липецкой или Хмельницкой, когда он излагает убедительную просьбу оказать помощь нуждающемуся молодому писателю, уникальному таланту, может быть, гению, попавшему в тенета душевной болезни… Ну как не оказать, как не сунуть такому пятерку, ну как не добавить, подумав, еще и трешку!

Тут можно и нужно возразить по факту самого «преступления». Во-первых, вряд ли можно было «собрать дань» с дополнительной трешкой у той же Хмельницкой, которая сама и организовала акцию. Упоминание ее имени свидетельствует, что мемуарист попросту не владеет материалом. Во-вторых, Довлатов известен своей щепетильностью в денежных вопросах. Долги всегда выплачивались, кредиторам писалось в ситуации, когда платежи вынужденно задерживались. В переписке Довлатова теме денежных расчетов отведена существенная роль. Здесь он очень напоминает другого русского писателя – Достоевского. В-третьих, вряд ли ленинградская общественность пропустила бы такой «вкусный эпизод», учитывая непростое отношение к Довлатову со стороны многих из тех, кто знал его.

Я пропускаю еще несколько аргументов. Ну и, наконец, главное. Бобышев ничего не придумывает. Он честно, несколько простодушно передает рассказ самого Довлатова. Вопиющий случай не только рассказался, но и вошел в текст эпизода. Вот Довлатов посещает некоего «богача N». Дама выносит ему три рубля:

Мы стояли в прихожей. Я сильно покраснел. Взгляд ее говорил, казалось:

– Смотри, не пропей!

А мой, казалось, отвечал:

– Не извольте сумлеваться, ваше благородие.

«Классическая» проза Довлатова – использование имен настоящих людей, реальных событий с незаметным смещением. При всей близости к «жизненной правде» люди и события перерастают ее, превращаются в персонажей и сюжеты. Обаяние довлатовского письма рождается из ощущения удвоения мира. Действительность освобождается от лишнего, обыденного, сгущается и становится художественной правдой. В это время писатель еще ищет удачную форму и формулу своего писательства, шлифуя приемы и ходы в устных рассказах. Окружающие могли воспринимать писательскую практику Довлатова несколько иначе. Вспоминает знакомый нам Валерий Воскобойников:

Надо отметить, что у Сережи было одно не очень приятное качество: он обожал злословить и сплетничать. Это, кстати, уже в Штатах стало причиной его ссоры с глубоко порядочным человеком Игорем Ефимовым, который, будучи издателем, по сути дела, ввел Сергея в мировую литературу. Оставаясь у меня ночевать, Сережа мог несколько часов подряд рассказывать мне малоприятные вещи о своих ближайших друзьях (я представляю, что он им говорил обо мне!)

Говоря о других «художественную правду», Довлатов не щадил себя. Рассказчик не имеет права быть выше своих героев, давить их правильностью и моралью. Поэтому история со «сбором дани» – пятерок и трешек – для помощи Грачеву соответствует писательской стратегии. Не будем забывать и об особой литературности, даже литературоцентричности Довлатова, которую не замечают порою даже ценители его таланта. Писатель в случае с покаянием Бобышеву фактически воспроизвел известную в русской литературе сцену: Федор Михайлович Достоевский кается в грехе педофилии перед Иваном Сергеевичем Тургеневым. Как видим, Сергея Донатовича с классиком роднила не только строгость в денежных вопросах.

Возвращаемся к публикации Довлатова в «Авроре». Почему все-таки бодрое присутствие с хорошим очерком в особом первом номере журнала не открыло дорогу прозе Довлатова? Хотя кажется, что здесь оставалось сделать только один шаг. Помешала, как ни странно звучит, прогрессивность самого журнала.

Клепикова пишет:

В первые «авроровские» годы сюда заходили, взволнованно и мечтательно, Стругацкие, Битов, Вахтин, Валерий Попов, Володин, Рейн, Соснора, Голявкин, Конецкий – весь питерский либерально-литературный истеблишмент.

Большинство из взволнованных журнал напечатал. Что ж, мечты сбываются. Печатали даже тех, кто вызывал неудовольствие «цензуры». Так, братья Стругацкие получили «черную метку» после публикаций «Сказки о Тройке» и «Улитки на склоне». «Улитка на склоне» выползла на берег журнала «Байкал» в первых двух номерах за 1968 год. «Сказка о Тройке» – продолжение популярнейшего «Понедельника…» – вышла в четвертом и пятом номере журнала «Ангара» того же года. Главный редактор журнала Юрий Самсонов был снят с должности, номера изъяты из библиотечных фондов и помещены в спецхран. Интересное замечание Самсонова о моменте подготовки повести к печати:

В это время в Иркутск прилетел заместитель редактора журнала «Байкал», мой друг Владимир Бараев и рассказал, что в Улан-Удэ работает комиссия из двадцати трех человек, разбирается с опубликованием повести «Улитка на склоне» все тех же Стругацких – путь их пролегал по редакторским трупам.

Замечу, что редакция «Байкала» пострадала в большей степени из-за публикаций в тех же номерах двух глав из книги Аркадия Белинкова «Юрий Олеша. Сдача и гибель советского интеллигента». Летом Белинков вместе с женой отправляются в туристическую поездку в Венгрию. Из Венгрии в Югославию, а оттуда в ФРГ, затем прыжок через океан в США – забористый туристический маршрут. Напомню читателю об эмигрантском журнале «Новый колокол», в котором были напечатаны отрывки из романа Анатолия Кузнецова «Тейч Файв», с которым автор предполагал выйти из советской литературы и войти в мировую. В том же номере журнала – первом и последнем – документальный рассказ Белинкова «Побег», описывающий историю их семейного «рывка на свободу». Для начала автор называет признаки, грозящие скорой расправой над писателем:

Третье издание моей книги о Тынянове погибло, издание книги об Олеше погибло, окончание первой публикации этой же книги в журнале «Байкал» погибло, статья в университетских ученых записках погибла, что уже шестерых из наших близких друзей (а сколько дальних – неведомо) вызывали в Комитет государственной безопасности.

Тут, в общем-то, стандартный набор. А вот дальше эксклюзив:

Виктор Борисович Шкловский, науськанный своей супругой Серафимой Густавовной Нарбут, первой женой Юрия Олеши, и ее сестрой – второй женой Юрия Олеши Ольгой Густавовной Суок, прибежал к заведующему отделом культуры ЦК Шауре и, брызгаясь, визжа и всхлипывая, требовал расправы. У Виктора Борисовича, кроме семейных причин, были и свои собственные, по которым он старался сделать все, чтобы моя книга погибла: в ней было рассказано о нем много такого, что он бы предпочел утаить.

Заманчивый сюжет, но нужно остановиться, отложив его на потом.

Редакцию «Байкала» «осушили» в основном за Белинкова, но в общественном сознании репрессии в отношении «Ангары» и «Байкала» склеились.

В такой ситуации резонно предположить, что от братского писательского дуэта редакции будут шарахаться. Ситуация дополнительно обострилась тем, что книги Стругацких начинает активно публиковать эмигрантское издательство «Посев» и журнал «Грани» – печатные органы НТС. В 1970 году – «Сказка о Тройке», в 1972 году – «Гадкие лебеди». Ничего подобного. Журнал «Аврора», помня о наказе Николая Тихонова – «На его страницах будет происходить этот оживленный, никогда не оскудевающий разговор о сегодняшнем дне, о задачах и целях…» – раскрывает, да что там – распахивает свои страницы для Стругацких. В 1971 году в четырех номерах выходит их «Малыш». Следующий год – «Пикник на обочине», также в четырех выпусках. В 1974-м – «Парень из преисподней» в двух номерах. При этом публикации не были «журнальными» – синоним сокращений зачастую цензурного свойства. В «Комментариях к пройденному» Бориса Стругацкого читаем:

Замечательно, что «Пикник» сравнительно легко и без каких-либо существенных проблем прошел в ленинградской «Авроре», пострадав при этом разве что в редактуре, да и то не так уж чтобы существенно. Пришлось, конечно, почистить рукопись от разнообразных «дерьм» и «сволочей», но это все были привычные, милые авторскому сердцу пустячки, ни одной принципиальной позиции авторы не уступили, и журнальный вариант появился в конце лета 1972 года, почти не изуродованным.

Почему «замечательно» не мог произнести Довлатов? Он также был готов «чистить рукопись», что-то выбрасывать, заменять. Правила он знал «замечательно». Его не приглашали играть по ним. К нему просто не было интереса со стороны редакции. «Пробивание» текстов Стругацких – занятие не только увлекательное, но поднимающее личный и журнальный рейтинг. Естественно, что выход очередной вещи мятежных братьев обсуждалось, опасные пассажи пересказывали, восхищались. Показательно, что сами Стругацкие переживали по поводу относительной аполитичности «Малыша» – своей первой публикации в «Авроре». Из «Комментариев»:

Очень уважаемый нами критик Рафаил Нудельман, большой в те времена поклонник творчества АБС, задумчиво сказал как-то по поводу «Малыша»: «Может быть, чем писать такое, лучше вообще не писать ничего?..» Я, помнится, довольно резко ему возразил. Он, помнится, не стал особенно спорить. Каждый остался при своем мнении.

Мы уже не могли не писать. Мы прекрасно понимали, что имеет в виду Нудель, мы и сами мучились мыслью о том, что выпуская «нейтральные», внеполитические вещи, мы как бы занимаемся коллаборационизмом и против собственной воли поддерживаем – молчанием своим, внеполитичностью, добровольной своей самоустраненностью – этот поганый режим. Но мы уже не могли не писать. Нам казалось (как нашему герою Виктору Баневу из «Гадких лебедей»), что если мы перестанем писать вообще – это будет ИХ победа: «замолчали, заткнулись, перестали бренчать…» А так мы все-таки сохраняли хоть мизерную, но все-таки возможность сказать то, что говорить было при прочих равных условиях не разрешено, да и негде, – вроде той фразы в «Малыше» про «фанатиков абстрактных идей и дураков, которые им подпевают». На эту фразу, разумеется, мало кто из читателей и внимание-то обратил, но для нас она звучала как лозунг, как вызов и даже, в каком-то смысле, как оправдание всех наших действий.

Редакторам, как я уже сказал, Довлатов не был интересен. Он не относился к числу запрещенных авторов. Он не напечатал хотя бы одной «прогремевшей вещи», которая могла создать ему имя. Его рассказы не разоблачали. Их сложно редактировать, вырезая самую крамолу, сохраняя умеренно прогрессивное. Интонацию нельзя вырезать из одной части, оставив в другой. Журнальной практике того времени свойственно следующее. Выбирались несколько ударных текстов, которые привлекали аудиторию, критиков. Их читали, о них спорили, они даже вызывали недовольство у власти. Тогда же возник позитивный образ фрондера-писателя, которого нужно, конечно, где-то и одернуть, поставить на место, но и не забывать о поощрении как неотъемлемом элементе воспитания советского писателя. Чуткие к веяниям эпохи авторы быстро поняли выгоду от такого подхода. Особенно хорошо получалось отыгрывать соответствующие мизансцены писателям с врожденными театральными способностями. Елена Клепикова вспоминает:

Чемпионом в пробивании своих вещей был Битов. У него была своя отработанная тактика давления на главного редактора. При отказе он изображал кровную, готовую в слезы обиду. Стоял надувшись в редакторском кабинете, смотрел в пол, поигрывая ключами в кармане брюк, говорил глухо, отрывисто, горько – и неизменно выговаривал аванс, кавказскую командировку и печатный верняк.

Вспомним еще раз «Чиркова и Берендеева»:

Иначе, боюсь, пойду неверной дорогой!

Возможное недовольство от публикации «сомнительных текстов» купировалось публикацией нужных материалов – идеологически выдержанных, юбилейных и так далее. Оставшееся журнальное пространство «заполняли». И здесь у редакторов отделов появлялось пространство для маневра. Они могли обменяться публикациями с другими дружескими изданиями, напечатать лично им интересных авторов, выдернуть перспективную рукопись из самотека. Как видим, Довлатов формально соответствовал второй и третьей позиции.

Публикация заведомых нешедевров также была необходима. За счет них жила собственно критическая часть критики. Возьмем прозаические публикации «Авроры» начала семидесятых. На них есть критические отклики того времени. Например, в журнале «Юность» в шестом номере за 1973 год мы находим статью «Дебюты „Авроры"». Автор – Владимир Соловьев – супруг Елены Клепиковой. То есть супруга редактирует тексты, а муж беспристрастно оценивает полученный результат. Зачин статьи имеет прямое отношение к Довлатову:

Я начну с того, что прежде всего бросается в глаза: с обилия новых имен прозаиков в «Авроре», и с тех новых «функций», которые выполняют некоторые опытные писатели, вступив на страницы «Авроры».

Соловьев благосклонно отмечает «дебют» Александра Володина и Радия Погодина. Первый «заставляет человека поверить в себя, в свои неиспробованные, непочатые силы». У второго с новыми функциями также все в порядке: «отталкиваясь отложной романтики, приводит к романтике истинной». Немного подумав, осмыслив еще раз повесть Погодина «Мальчик с гусями», критик добирает глубины и расширяет горизонты:

Повесть поднимает вопрос серьезный о связи поколений, об исторической связи времен. Это далеко не простая проблема. Политический и моральный аспект ее, конечно же, важны, но не менее важен ее философский аспект, ибо связь поколений не просто связь людей, пространственная связь, это еще и связь во времени, связь истории…

Тут, соединив, замкнув своим пером времена, Соловьев ощутимо выдыхается и переходит к обзору новых имен. Тех самых – обильных. О которых можно писать без «философского аспекта». Называются имена: Петр Киле, Михаил Мохов, Галина Галахова. Из тех, кто не потерялся во времени: Людмила Петрушевская. О ней Соловьев находит слова, которые бы никто не повторил применительно к творчеству Людмилы Стефановны: «Молодая писательница учит читателя относиться к людям проникновенно и доброжелательно». Мимоходом отмечается, что рассказы «написаны отстраненно, суховато». Куда больших эпитетов удостаиваются две повести Михаила Мохова об учителе в деревенской школе и о журналисте районной газеты:

Обе повести Мохова – удача: и для него и для журнала. Острое проблемное содержание соединено в них с тонкой и интеллигентной интонацией, и все это помножено на талант автора.

Талант.

Я с тайным удовольствием выделяю это прекрасное слово в отдельное предложение и даже в абзац.

Далее критик рассказывает, как он с трепетом читает тексты неизвестных молодых авторов, чтобы использовать в обзорах абзац из одного слова. Абзацем можно наградить Галину Галахову за рассказ «Писатель мира сего – Пиня Глазов», который «написан остроумно, весело и трогательно, в мелодраматическом ключе, сравнительно редком сейчас».

Ну а дальше критик переходит к тому, о чем он предупреждал читателя выше:

Конечно, бывают здесь и, что называется, пустышки, но они неизбежны – процесс отбора, отсева происходит в литературе постоянно.

К таким неудачам журнала Соловьев относит повесть «Провинциальная история» Дмитрия Притулы. Критика не устраивает абсолютно все в повести:

Героям этой истории, врачам и инженерам, уже за тридцать лет, однако уровень их бесконечных разговоров и споров – студенчески-первокурсный. При этом каждый из героев говорит многозначительно, с «думой на лице», и пустословие это на самые высокие темы продолжается со страницы на страницу.

Осуждается и сюжетная линия с изменой, попыткой суицида и смертью одного из персонажей. Особо подчеркивается алкогольный фон повествования:

Весь сюжет протекает под аккомпанемент звона бокалов (или стаканов), у героев уже язык заплетается по этой причине.

Написав о «заплетающемся языке» героев «Провинциальной истории», Соловьев закономерно переходит к языку их создателя. И здесь все нехорошо: отрывисто, краткие фразы, попытки отыскать внешнюю выразительность. В конце текста автор ожидаемо хвалит редакцию за «требовательный и чуткий подход» к современной прозе.

Я думаю, что многие читатели отметили – повесть Дмитрия Притулы в каких-то содержательных и стилистических моментах пересекается с прозой Довлатова. «Звон бокалов», неустроенность героев, порицаемая отрывистость и почему-то осуждаемая внешняя выразительность. Есть и другие параллели между писательскими судьбами Притулы и Довлатова, выходящие за пределы публикации в «Авроре». Притулу – врача по образованию, после окончания института призвали в армию. Армейская среда стала источником написания первой его повести – «Конец комбата Лужина», ставшей предметом персонального разбирательства. Как видим, сходство с историей довлатовской «Зоны» очевидно.

Кстати, разгромный отзыв Соловьева не стал фатальным для прозаика Дмитрия Иосифовича Притулы. Он продолжал печататься в толстых журналах. В 1976 году выходит первая его книга «След облака». В 1978 году он получает писательский билет. Всего как советский писатель он издал пять книг. В одну из них он включает «Провинциальную историю», которая спокойно прошла издательскую редактуру. В 1984 году по сценарию Притулы сняли художественный фильм «Жил-был доктор». Как тогда говорили: крепкий, состоявшийся автор. Никто из редакции «Авроры» не пострадал из-за напечатанной повести. Все понимали, что критика носит несколько формальный характер. При должном развороте пера критик мог отобрать призовой абзац у той же Галины Галаховой, упрекнув ее в мелодраматизме, то есть в попытке потрафить невзыскательному литературному вкусу. Наезд на повесть Притулы – следование принципу 75 %. Это доля удачных, ярких публикаций. Последняя четверть – повод задуматься, сделать выводы, исправить допущенные ошибки.

Советская критика того времени вообще избегала слишком «пристрастных оценок», считая их признаком 1920-х – начала 1930-х годов, когда литературная жизнь кипела, шла борьба различных писательских групп и объединений. Конечно, присутствовала и «жесткая критика», которая заказывалась сверху, но она имела косвенное отношение к искусству. Так наказывались крупные идеологические проступки писателей. Но это был особый жанр, в котором работали особые авторы. Написанные самостоятельно персональные «разгромные» статьи не приветствовались. Так, в 1979 году в журнале «Москва» появилась статья Владимира Бушина «Кушайте, друзья мои», посвященная исторической прозе Булата Окуджавы. Критик в ней не касался политических вопросов, говоря о печальных последствиях поиска автором «Бедного Авросимова» и «Путешествия дилетантов» «внешней выразительности». Бушин просто страницами выписывает особо удачные места из романов. «За окнами брезжили сумерки», «ворона кричала нечленораздельное», «постепенно ударило четыре», «чудо падения от взлета в бездну», «в доме происходил какой-то озноб». Стилистические красоты гармонично сочетались со знанием истории, которое со всей осторожностью можно определить как поверхностное. Статья Бушина вызвала огромный интерес. Ее читали, обсуждали, хвалили и ругали, что для критической статьи нормально и желательно. В итоге следующая литературно-критическая публикация Бушина увидела свет в 1986 году. Незримая конвенция предписывала воздерживаться от субъективизма, демонстрируя взвешенность оценок, использовать риторические смягчающие приемы: «но в то же время», «с другой стороны», «наряду с удачными страницами».

По поводу своих журнальных мытарств Довлатов в середине восьмидесятых написал эссе «Как издаваться на Западе?».

Я начал писать рассказы в шестидесятом году. В самый разгар хрущевской оттепели. Многие люди печатались тогда в советских журналах. Издавали прогрессивные книжки. Это было модно.

Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире». Или, на худой конец, – в «Авроре». Короче, я мечтал опубликоваться где угодно.

Я завалил редакции своими произведениями. И получил не менее ста отказов.

Это было странно.

Я не был мятежным автором. Не интересовался политикой. Не допускал в своих писаниях чрезмерного эротизма. Не затрагивал еврейской проблемы.

Елена Клепикова в книге «Быть Сергеем Довлатовым» также процитировала «Как издаваться на Западе?». С небольшим пропуском. Можно назвать это дружеской цензурой. Читаем:

Я начал писать в самый разгар хрущевской оттепели. Издавали прогрессивные книжки… Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире»… Короче, я мечтал опубликоваться где угодно.

Клепикова вырезала: «Или, на худой конец, – в „Авроре“». Потому что сама шесть лет проработала редактором «Авроры» – хорошего журнала, где печатали Евтушенко, Искандера, Валерия Попова… Ну и не будем забывать братьев Стругацких. Зачем обижать достойное издание? Довлатов стал классиком «потом», когда он жил в Америке. Когда по соседству с ним обитала семья Соловьева – Клепиковой. Потом он умер и о нем можно и нужно писать воспоминания. Мемуарист и тогда, в далекие семидесятые, испытывала явную симпатию к своему герою. Но она была недостаточной для того, что продавливать рассказы и повести Довлатова. Которые могли бы напечатать, но на них не сделать имя редактору, не было «политического подтекста», который делал издание прогрессивным.

С чем можно сравнить положение в литературе Довлатова в те годы? Наверное – топтание на пороге. Куда и зачем идти, ясно, но невозможно сделать шаг вперед, преодолеть расстояние, отделяющее журналиста от молодого писателя. Рецензии, очерки, юморески – все около литературы, но не сама литература. Работа литературным секретарем у Пановой также не приближала к писательству. У Довлатова стремительно развивается комплекс литературного неудачника, скрыть который было непросто даже за маской весельчака, природного рассказчика, излучающего обаяние. Эту незащищенность, уязвимость видели многие.

Вспоминает Диана Виньковецкая:

В лице что-то восточное, древнеримское, гладиаторское, хотя я никогда гладиаторов вблизи не видела. Но во всем внешнем облике изумило какое-то несоответствие между большим ростом и неуверенной походкой, между правильными чертами лица и растерянными губами.

Свидетельство Александра Шкляринского:

Меня поразило («поразило» – слово слишком литературное, но пусть будет) полное несоответствие внешности Сергея, всей его фигуры, его смеху. Вернее, манере смеяться. Тогда мне показалось, что именно смех, говоря словами Булгакова, выдавал Сергея с головой. Поясню.

От такого верзилы под два метра ростом, каким был Сережа, естественно было бы ожидать какого-нибудь шаляпинского рыка, гогота, ржанья… а ничего этого не было. Сергей смеялся каким-то коротким, или, как бы выразились в девятнадцатом веке, конфузливым смехом. И это делало его уязвимее, что ли. Хотя он все время старался демонстрировать именно уверенность и несокрушимость.

Иногда он посреди разговора внезапно втягивал голову в плечи, выставлял кулаки и делал несколько быстрых боксерских движений, как бы напоминая собеседнику, с кем тот имеет дело.

Вообще в те годы Сергей внутренне далеко не так был уверен в себе, каким хотел казаться, и первым выдавал его, да, именно смех.

Слова Шкляринского нуждаются только в одном уточнении: «в те годы» растянулись для Довлатова на всю жизнь. Неуверенность в себе заставляла его постоянно сверять себя с тем, что составляет сущность и причину писательства. Довлатов не только пишет, но пытается понять, почему он пишет. Из письма Людмиле Штерн от 31 мая 1968 года:

Для меня литература – выражение порядочности, совести, свободы и душевной боли. Я не знаю, зачем я пишу. Уж если так стоит вопрос, то ради денег. И я не уверен, что мои рассказы зарождаются именно во мне. Я их не создавал, я только записывал, мучительно подбирая слова, которые бы кое-как отвечали тому, что я слышу, как голос извне. Ты знаешь, что я не отличаюсь большим самомнением. А сейчас пишу тебе совершенно искренне: все, что говорят о моих рассказах, как бы они ни были несовершенны, для меня откровение.

В это время Довлатов практически каждый день бывает в Комарове, где в Доме творчества отдыхала семья Пановой. Он близко соприкасается с литературной средой старшего поколения, не испытывая к ее представителям особого благоговения. Знакомство становится предметом для литературоцентричных шуток Довлатова, к которым он всегда тяготел. Из июньского письма к Штерн:

Дорогая, Дом творчества набит веселым, мохнатым зверьем с человеческими глазами. Среди писателей – довольно много однофамильцев великих людей. В частности, Шевченко и Белинский. Мне нестерпимо захотелось взглянуть на писателя по фамилии Белинский, и я зашел к нему как бы за спичками. Белинский оказался довольно вялым евреем с бежевыми встревоженными ушами.

В эти же дни идет работа над крупным текстом, о чем Довлатов, конечно, пишет своему адресату – одному из немногих читателей и критиков его прозы:

«Записки тренера» подвигаются довольно быстро и сулят 100 страниц. 40 – готовы. В этой повести я использую совершенно новый для себя стиль, который замыкается не на слове, не на драматическом соприкосновении слов, а на тех состояниях, на той атмосфере, что должна быть воссоздана любой ценой, любым языком. В этой повести слова гораздо облегченнее, прохладнее. Я хочу показать мир порока как мир душевных болезней, безрадостный и заманчивый. Я хочу показать, что нездоровье бродит по нашим следам, как дьявол-искуситель, напоминая о себе то вспышкой неясного волнения, то болью без награды. Еще я хочу показать, что подлинное зрение возможно лишь на грани тьмы и света, а по обеим сторонам от этой грани бродят слепые.

Нельзя сказать, что авторская аннотация манит прочитать «Записки тренера». В словах автора присутствует определенное кокетство, игра с модным тогда экзистенциализмом («подлинное зрение возможно лишь на грани тьмы и света…»). Но тут важно другое. Довлатов продолжает искать свой стиль, который позволит говорить о том же «подлинном зрении» без пафоса и завитушек, разделяющих литературу и литературность.

Глава восьмая

Следующий, 1969 год – весьма событийный в жизни писателя. Весной, как мы помним, он уходит из институтской газеты. Также прекращается работа в качестве литературного секретаря Веры Пановой. Уже годы спустя Довлатов в письме к Владимовым, рассказывая о секретарстве, раскрывает долю собственно «литературности» в своей работе:

Лет пятнадцать назад я был чем-то вроде секретаря Веры Пановой с широким кругом обязанностей – от переписки с Чуковским до вынесения мусора.

Можно предположить, что мусор выносился несколько чаще по сравнению с написанием писем Чуковскому.

Годом ранее, в конце мая 1968 года, Довлатова отчисляют с третьего курса заочного отделения факультета журналистики. Причина банальная и многим знакомая – количество долгов превысило критическую отметку. Довлатов спокойно воспринял отчисление. Это совпало с его тогдашним разочарованием в журналистике. Точнее, не в профессии как таковой, а в ее способности помочь войти в литературу. Журналистика и литература. Внешне очень близко, но по существу далеко друг от друга. Довлатов находит весьма неожиданное применение своим, казалось бы, забытым детским талантам. Вот как он пишет об этом в рассказе «Номенклатурные полуботинки», входящем в сборник «Чемодан»:

Демобилизовавшись, я поступил в заводскую многотиражку. Прослужил в ней три года. Понял, что идеологическая работа не для меня.

Мне захотелось чего-то более непосредственного. Далекого от нравственных сомнений.

Я припомнил, что когда-то занимался в художественной школе. Между прочим, в той же самой, которую окончил известный художник Шемякин. Какие-то навыки у меня сохранились.

Знакомые устроили меня по блату в ДПИ (Комбинат декоративно-прикладного искусства). Я стал учеником камнереза. Решил утвердиться на поприще монументальной скульптуры.

Здесь интересно несколько моментов. Во-первых, автор превращает институтскую газету в заводскую. Скорее всего, Довлатов хотел подчеркнуть свою оторванность от творческой, интеллигентной среды. Во-вторых, «идеологическая работа» в редакции «За кадры верфям» сводилась к минимуму. Упор на нее делался в гуманитарных учебных заведениях. Как помним, в выборе тем для публикаций в газете Довлатова не ограничивали. Речь шла о других сомнениях. Довлатову двадцать восемь лет. За пять лет с 1965 года не удалось сделать главного – стать профессиональным писателем. Что в итоге из крупных писательских достижений? Два небольших текста в «Крокодиле», очерк в «Авроре». Меньше одной публикации в год. Сам их характер не дает оснований предполагать, что молодого автора заметили. Нет даже оснований для «преследований» со стороны властей.

Уйдя из бокса, в котором, впрочем, также не было каких-то достижений, Довлатов сохранил спортивный взгляд на жизнь. Победить можно нокаутом или набрать очки. Каковы результаты у других в этом возрасте? Есть чемпионские результаты. Анатолий Гладилин в 21 год – «Хроника времен Виктора Подгурского». Нокаут. Несколько переизданий. Печатается в журналах, выпускаются книги, переводится. Василий Аксенов в 28 лет – «Коллеги». Нокаут. Экранизация через два года, выпускаются книги. Хорошо, это московские авторы. Что у коллег из одного «спортивного клуба»? Игорь Ефимов в 28 лет – роман в «Юности», две книги, членство в СП. Андрей Битов в 28 лет – две книги, членство в СП. Валерий Попов – старше на полтора года – в том же 1969-м выходит первая книга. Аннотация обещает: «Юмор, неистощимая фантазия, бьющая через край творческая энергия – таковы те качества, которые делают жизнь героев В. Попова наполненной и содержательной». Автор согласен с издательством. Через много лет он вспоминает:

В 1969 году я впервые увидел свою книгу в руках у девушки, стоявшей недалеко от «Лавки», на Аничковом мосту. Они с парнем читали и смеялись. Это было – счастье! Там же, в «Лавке», стали впервые продавать Булгакова, Кафку. Строгая «лавочная» комиссия решала, кому их дать, а кто не заслужил. Когда в моем ящике стали появляться дефицитные книги, я прямо почувствовал, как вырос мой авторитет в писательской среде!

Расти у Довлатова было нечему. Его стратегия заключалась в попытке выиграть по очкам. Он вышел на ринг в хорошей форме, нацеленный на победу. На ринге не оказалось соперника, судьи. В зале – зрителей. Бой не состоялся. Клепикова вспоминает слова Довлатова о его писательском самоощущении:

Я была потрясена, когда он, разговорившись, выдал что-то вроде своего писательского манифеста. Приблизительно так: я – писатель-середняк, упирающий на мастерство. Приличный третий сорт. Массовик-затейник. Неизящный беллетрист. У меня нет тяги в будущее. Я – муха-однодневка, заряженная энергией и талантом, но только на этот день. А ее заставляют ждать завтра и послезавтра. А вы предлагаете мне писать для себя и в стол. Все равно что живым – в гроб.

Довлатов искренне не понимал причины отмены поединка. Как помним, он не считал себя политическим или художественным диссидентом. Он им и не был. Между ним и читателем находилась не политическая система, а знакомые, приятели, люди из творческой среды – редакторы, издатели. Довлатов не был писателем в их глазах. Он был слишком шумным, внешне заметным, что зачастую предполагает внутреннюю пустоту. Но не всегда. Каждая неудача, отклоненная рукопись усиливали его сомнения в своем литературном таланте. Довлатовская неуверенность в себе непонятна тем, кто как раз оценивает внешнее. Телесная избыточность рождает иллюзию внутренней мощи. Тощий невысокий неврастеник куда больше соответствует образу писателя. Неважен уровень: графоман или непризнанный гений.

Уход в камнерезы – попытка перезапустить судьбу, выбить камень, застопоривший работу механизма. Сменить профессию, которая максимально отдалит от окололитературной среды, смоет клеймо неудачника. Таких «уходов» в судьбе писателя много. Не толстовского масштаба, но одинаковой природы.

В письмах Штерн о новой работе Довлатов говорит с суровой сдержанностью, приводит весомые житейские резоны, оправдывающие столь неожиданный выбор:

Милая Люда! последнее время у меня не было ни малейшей возможности увидеться или поговорить с тобой. Мы работаем с утра до вечера. На днях сдадим работу, несколько дней пробудем в мастерской на Пискаревке, оттуда я смогу тебе звонить, а потом уедем на неделю охотиться, после чего отправляемся в Баку рубить некоего Мешада Азизбекова, одного из 26 неврастеников.

На службе у меня все в порядке. Тружусь я с большим усердием, потому что хочу в течение года получить квалификацию резчика по камню, с которой я нигде не пропаду. После литературы это самая подходящая профессия.

Пишется письмо усталой рукой человека, определившего ближайшие перспективы своей жизни. Тут все ясно, покойно, предсказуемо. Запланирован даже настоящий мужской отдых – «недельная охота».

В конце года «резчик по камню» дает о себе знать из Кургана. Там он очутился благодаря своему университетскому другу Вячеславу Веселову. Он был старше Довлатова, успел отслужить перед учебой. В отличие от своего товарища Веселов окончил университет и уехал из Ленинграда. Работал журналистом, много путешествовал по стране. Постепенно его интересы смещались к литературе. В 1967-м Веселова принимают в Союз журналистов. Он оседает в Кургане – в городе, где прошли его детство и юность. К нему неожиданно приезжает Довлатов. В книге Валерия Ланина «Ландаун и Конслаев» приводится рассказ Веселова:

– Звонок среди ночи, ответьте Ленинграду, в трубке веселые голоса… Серега говорит: «Ты спишь… с какого вокзала садиться на Курган?»

– С Московского.

– Мы сейчас приедем… До встречи.

Из декабрьского письма Людмиле Штерн:

Милая Люда! Мама, наверно, уже сообщила тебе, что я оказался в Кургане. Намерен жить тут неопределенное время. Это означает, что в «Дельфине» 20-го мы встретиться не сможем. Я не буду излагать тебе все нудные мотивы своего поступка – ты ведь все понимаешь <…>

Тут обнаружились какие-то хаотические возможности заработка в газете и на радио. Более того, у меня есть первое конкретное задание…

По поводу конкретного задания Довлатов не обманывал. Скорее, проявил скромность. За короткий срок он напечатал в местных газетах два очерка. Первый – «В ритме настроения» – опубликован 6 января 1970 года в газете «Молодой ленинец». В нем рассказывается о студентах хореографической кафедры Курганского института культуры. В газете «Советское Зауралье» от 8 января 1970 года появляется «Завтра будет обычный день». Он посвящен ленинской стипендиатке, студентке Курганского педагогического института Зое Евдокимовой. В жанре портретного очерка раскрывается образ современного студента, далекого от представлений о классическом отличнике:

В этой невысокой, сероглазой нарядной студентке нет ничего такого, что наводило бы на мысль о мучительном подвижничестве, суровом аскетизме и унылом самоотрешении. А между тем известно, что ленинская стипендиатка Зоя Евдокимова успевает сделать так много, что буквально заменяет собой маленький коллектив.

Рассказав о многочисленных увлечениях и общественных нагрузках своей героини, Довлатов эффектно заканчивает текст: «Завтра будет обычный день, полный забот».

Интересен не сам очерк, а то, как он отозвался позднее. В уже знакомом нам интервью, которое Довлатов дал Виктору Ерофееву, писатель так рассказывает о начале своего литературного пути:

– Когда вы жили в России, вам удавалось что-то писать, кроме чисто журналистских работ?

– Еще как! Журналистом я стал случайно. А потом, потеряв честь и совесть, написал две халтурные повести о рабочем классе. Одну сократили до рассказа и напечатали в журнале «Нева» то ли в 1967-м, то ли в 1969-м. Она называлась «Завтра будет обычный день» – ужасная пролетарская повесть…

Проблема в том, что в 1967 или в 1969 году, как мы знаем, Довлатов никакую повесть/рассказ в «Неве» напечатать не мог. В «Неве» единственный рассказ Довлатова опубликовали в 1973 году. И назывался он «По собственному желанию». Вряд ли писатель забыл название одной из двух своих самых весомых прозаических публикаций. Скорее всего, он сознательно играл: «Фактические ошибки – моя поэтика». Дело в том, что название «Завтра будет обычный день» – давняя заготовка Довлатова. Еще со времен службы в армии. Из мартовского письма 1963 года Довлатова отцу – Донату Мечику:

Ты спрашиваешь в письме, что случилось со стихами. Дело в том, что с середины февраля я пишу повесть, которая называется «Завтра будет обычный день». Это детективная повесть. Не удивляйся. Там есть и стрельба, и погоня, и розыскные собаки, и тайга, и рестораны, и даже пожар.

Довлатову свойственно использование таких долгоиграющих литературных закладок. Сначала он мистифицирует отца, описывая «детективную повесть» с «тайгой» и «ресторанами». Затем дарит название проходному очерку о студентке, комсомолке, отличнице. Через двадцать лет очерк превращается в «ужасную пролетарскую повесть». Ему явно нравится придуманное название, пародирующее образцы средней советской прозы, подразумевающие как бы внутреннюю наполненность и сдержанный драматизм. Довлатов не раз проходился по ним в своих текстах. Вот картина веселья с фотографом Марковым в «Зоне»:

Все расплывалось у меня перед глазами. Из того, что говорил Марков, долетали лишь отдельные слова:

– Вперед, на Запад!.. Танки идут ромбом!.. Дорогу осилит идущий!

Роман «Танки идут на Запад» принадлежит перу Анатолия Ананьева – тогдашнего «крупного советского писателя», лауреата и орденоносца, забытого давно и, кажется, навсегда. «Дорогу осилит идущий» – совместный роман Валентина Люкина и Юрия Панова. Книга вышла в 1959 году и была забыта в момент своего издания.

Диалог из повести «Компромисс»:

– Тебя Цехановский разыскивает. Хочет долг вернуть.

– Что это с ним?

– Деньги получил за книгу.

– «Караван уходит в небо»?

– Почему – караван? Книга называется «Продолжение следует».

– Это одно и то же.

Не обходит своим вниманием Довлатов и творчество поэтов. Из того же «Компромисса»:

Имеется в виду поэт Богатыреев. Затянувшаяся фамилия, очки, безумный хохот. Видел я книгу его стихов. То ли «Гипотенуза добра», то ли «Биссектриса блюдца». Что-то в этом роде. Белые стихи. А может, ошибаюсь. Например, такие:

Мы рядом шли, как две слезы,

И не могли соединиться…

И дальше указание: «Ночь 21–22 декабря. Скорый поезд Ленинград – Таллинн».

Возвращаясь к курганским публикациям Довлатова, скажу, что вызывает уважение его профессионализм. Конечно, без помощи Веселова ленинградского журналиста, внезапно возникшего на пороге редакции, вряд ли так быстро напечатали. Но также верно, что написание двух портретных очерков буквально с колес требует немалых умений.

В те дни Довлатов не собирался возвращаться домой. Он пишет в письме Штерн о намерении отправиться с геологической партией в горы, которые сулят много хорошего: «Может быть, мне повезет, и я сломаю себе позвоночник». Через несколько дней планы меняются. Довлатов спускается с гор и превращается в рыбака:

В понедельник улечу на местном самолете в Частоозерье на рыбокомбинат. Они набирают людей на последний «неводной и сетевой» лов. Я там пробуду три месяца среди законченных подонков общества, т. е. в самой благоприятной для меня обстановке.

Довлатов не улетел на рыбокомбинат и не «вернулся» в горы. Не стал он и курганским журналистом. Довлатов вернулся в Ленинград, для чего ему пришлось написать письма с просьбой о помощи. Из воспоминаний Дианы Виньковецкой:

Он просит денег взаймы, находясь где-то в городе Кургане.

Его возвращение – указание не только на человеческую слабость, о которой он сам говорил. И это не означает, что рывок на Курган – импульсивное решение, принятое под влиянием момента и алкоголя. Просто его герои жили не там. О геологах в это время пишет свою главную книгу Олег Куваев. «Территория», вышедшая в начале семидесятых, рассказывала о советском сверхчеловеке, очищенном от шелухи быта, избавленном от недуга двойственности – несовпадения идеального и реального. Герои Куваева не рассуждали, а прежде всего делали вещи, на которые многие уже были не способны. И о том, что они делали, они говорили на языке, который большинство начало забывать:

Сейчас я проверю вашу везучесть. Если вы человек везучий – я оставлю вас начальником партии. Если вы очень везучий – вы привезете мне осенью результат, и у вас есть шанс стать настоящим геологом. Если же вы неудачник и ваши люди погибли – я вас отдам под суд и вышвырну из геологии навсегда.

О таких людях стоило написать книгу. «Территория» не превратилась в очередной производственный роман, которые выпускались поточно – сталевары, шахтеры, бесчисленные хлеборобы варили, «давали на гора», сеяли на тысячах страниц. Куваев написал о людях, которых знал, рядом с которыми жил. Невероятный успех его романа – следствие писательского попадания и, одновременно, знак разложения советского общества. Никто прямо не говорил, но все понимали, что они читают о тех самых настоящих советских людях, которые фактически исчезли из окружающего мира. Они вытеснены в окраинные, экстремальные профессии. Довлатов не смог бы написать об этих людях, потому что он не был, в отличие от Куваева, «одной с ними крови». В Ленинграде его ждали свои герои – неудачники, упустившие все свои шансы, но, тем не менее, продолжающие упорно играть. Показательно, что осенью того же 1969 года пишется другая вещь о малых мира сего. Ее герой-автор совершил известное железнодорожное путешествие. Речь, конечно, идет о поэме «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева.

Кстати, Вячеслав Веселов, курганский друг Довлатова, вскоре начинает сам писать прозу. В начале семидесятых он публикует первые рассказы. В 1974 году в Южно-Уральском книжном издательстве выходит его первая книга «Чья-то судьба». Потом была документальная повесть о знаменитом машинисте из Кургана Иване Блинове. В 1979 году сборник повестей и рассказов Веселова выпускает столичная «Молодая гвардия». В 1985 году его принимают в Союз писателей. На фоне Довлатова достаточно скромная провинциальная литературная карьера Веселова выглядит блистательно.

Вернувшись в Ленинград, Довлатов решает снова работать в журналистике. На этот раз он выбирает промышленные издания. Он посещает редакции нескольких многотиражных газет. В частности он побывал в редакции «Скороходовского рабочего», где работала его жена – Елена Довлатова. Кстати, официально брак их был оформлен все в том же событийном 1969 году. За год до того Довлатов официально развелся со своей первой женой – Асей Пекуровской. Если учесть, что мать Довлатова, Нора Сергеевна, трудилась корректором в газетном секторе Лениздата, то можно сказать, что вся семья Довлатовых принадлежала к газетно-издательскому миру. Магда Алексеева, тогдашний главный редактор «Скороходовского рабочего», вспоминает:

Работать в газете, которую я тогда возглавляла, он не остался. Сходил с ребятами в цех, вернулся и сказал: «Пожалуй, я в „Скороход" не впишусь».

Вписался Довлатов в многотиражную газету «Знамя прогресса», выпускавшуюся Ленинградским оптико-механическим объединением (ЛОМО). Оно изготавливало измерительную аппаратуру, фото– и кинооборудование. Естественно, что работали и для военных нужд (танковые и авиационные прицелы, перископы и многое другое). Предприятие отметилось созданием самого большого телескопа в мире, первым промышленным лазером. Возглавлял предприятие в то время Михаил Панфилович Панфилов, получивший в 1966 году первую звезду Героя Социалистического труда. Его Довлатов вспомнил в «Соло на ундервуде», назвав «человеком грубым, резким, но отзывчивым».

Работая в промышленной газете, Довлатов благоразумно избегал посещать заводские цеха. И объяснял это нежеланием отвлекать ненужными разговорами квалифицированных рабочих от их труда. Запомним эту вроде бы проходную деталь.

Упор в газетной работе делался на две темы. Первая – знакомая нам еще со времени «За кадры верфям» – литературная. Вернее, книжно-литературная. Довлатов посещал заводскую библиотеку, знакомился с ее персоналом и назывался «другом книги». Потом просил список злостных должников. Работал он системно. Периодически в «Знамени прогресса» печатались его статьи об отчаянных должниках с призывом вернуть книгу, которую хотят прочитать и другие любители слова. Публикации вызывали нужный эффект: раскаявшиеся возвращали книги и обещали исправиться. Интересно, что читатели газеты откликались в письмах: одобряли подобный метод воздействия. Еще большее одобрение высказывали библиотекари: стеллажи заполнялись после очередной публикации Довлатова.

Вторая тема несколько неожиданная, но, к сожалению, хорошо знакомая самому Довлатову. Это тема пьянства. К ее раскрытию он подходил изящно, отказываясь от лобового: «алкоголь разрушает печень». Довлатов предпочитал литературное воздействие на несознательный, но трудящийся элемент. Чаще всего антиалкогольная пропаганда «упаковывалась» в зарисовки, юморески. Вот, например, «Эффект экономии, или Рассказ о том, как мой дружок пальтишко „обмывал"». Текст опубликован в «Знамени прогресса» в 1972 году под псевдонимом «Д. Сергеев».

Мой дружок Павлуха Дысин решил купить себе пальто.

– Мне нужна добротная вещь, – сказал он, – рублей на 150. Вот в старину нормально шили. Мой прадед, коллежский асессор, скончался в одна тысяча девятьсот седьмом году, а пуговицы от его шинели до сих пор целы!

Короче, пошли мы с Павлухой в ДЛТ. Показывают нам пальтецо, элегантное, модное, цена 125 рублей.

– Отлично, – говорит Павлуха, – к тому же экономия, лишний четвертак вырисовывается. Вы нам чек давайте, а мы пока зайдем кой-куда, обмоем это дело.

Поход «кой-куда» приводит к необходимости выбрать пальтишко поскромнее. После пальто наступила очередь «серенького плащика». Затем приятели приценились к «трикотажным трусикам». В финале друзей увозит «Спецмедслужба». Из наличности у потомка коллежского асессора остались десять копеек. Неунывающий Павлуха не падает духом:

– Отлично, – кричит он, – замечательно! Опять же экономия, за троллейбус платить не надо! И за баню тоже…

Неплохо, особенно про прадедушку – коллежского асессора. Указание на его вечную шинель – отсылка, наверное, к Гоголю.

Еще один любопытный текст из газетной рубрики с перестроечным названием «Негатив». На этот раз Довлатов обращает внимание на проблемы заводского общепита. Начинается он с деловитой позитивной ноты:

Идея комплексных обедов не вызывает сомнения. Она умна и рациональна, поскольку экономит время и облегчает приготовление пищи.

Правильный подход позволяет выбрать обед за приемлемую цену: от 35 до 75 копеек. Но проблема, как всегда, в реализации идеи. Как обстоит дело с «комплексным» харчо? Довлатов демонстрирует хорошую теоретическую подкованность в кулинарных вопросах:

Напоминаем: харчо – это густой бараний суп, с перцем, томатом, рисом и перловой крупой. Доминировать в этом волнующем списке должна баранина. Она абсолютно преобладает над всеми остальными компонентами – над той же перловой крупой, к примеру.

Что же получает на практике посетитель заводской столовой?

В красноватой лужице сиротливо барахтаются перловые крупинки. Мяса нет и не предвидится. Обнаружить его не удалось бы даже с помощью нашей оптики. Оценить и одобрить это харчо мог лишь тот баран, который избежал своей печальной участи и в суп не попал.

Попытка озвучить проблему с помощью «книги жалоб и предложений» наткнулась на непреодолимое препятствие: нежелание сотрудников заводского общепита предоставить эту самую книгу:

Работники столовой берегут книгу жалоб, как первое издание «Слова о полку Игореве»!

Как видим, даже в таком «техническом тексте» автор показывает «руку», способность иронически обыграть обычную, всем известную ситуацию.

Довлатов часто говорил о непересечении журналистской работы с литературой. Из «Ремесла»:

Много говорится о том, что журналистика для литератора – занятие пагубное. Я этого не ощутил. В этих случаях действуют различные участки головного мозга. Когда я творю для газеты, у меня изменяется почерк.

Практика показывает иное. Некоторые из газетных текстов в «Знамени прогресса» Довлатов в дальнейшем использовал в литературе. Напомню о сборнике «Демарш энтузиастов», в котором напечатан рассказ «Когда-то мы жили в горах», в первой версии опубликованный в «Крокодиле». В этом же сборнике присутствует рассказ «Эмигранты». Его первый вариант опубликован на страницах «Знамени прогресса». Два ленинградских приятеля – Коберидзе и Самохвалов – после бурной ночи проснулись в незнакомом месте. Прохожий сообщает им, что они находятся в Новой Голландии. Приятели решили, что они в подпитии перешли границу. Незадачливые «нарушители границы» пытаются понять, как им быть дальше.

– Что же делать? – воскликнул Коберидзе. – Пропадем в незнакомой стране!

– Главное, не падать духом, – произнес Самохвалов. – Ну, выпили. Ну, перешли границу. Расскажем все чистосердечно, так и так.

– Я хочу домой, – сказал Коберидзе. – Я не могу жить без Грузии!

– Ты же там сроду не был.

– Все равно я грузин.

– Ты же не выезжал из Ленинграда!

– Зато всю жизнь варил щи из боржоми.

Друзья принимают решение пробираться на родину, используя знания, полученные на уроках политинформации: «беднейшие слои помогут», отмечает Самохвалов. Но постепенно «жизнь налаживается». «Эмигранты» отмечают, что прохожие хорошо одеты, видят множество автомобилей. Закрадывается предательская мысль – задержаться в мире «частной торговли» и «морального разложения». Отдельно подчеркивается такое преимущество, как наличие ковбойских фильмов. Между тем практически состоявшиеся перебежчики выходят на «блюстителя порядка в серой, удивительно знакомой форме».

Спустя тринадцать лет Довлатов вносит в текст своей старой юморески некоторые изменения. Во-первых, персонажи поменяли фамилии. Коберидзе стал Чикваидзе, Самохвалов превратился в Шаповалова. Появился эпизод, описывающий знакомство будущих «эмигрантов».

Познакомились они недавно. Их сплотила драка около заведения шампанских вин. В тесноте поссориться недолго. Обувь летняя, мозоли на виду.

– Я тебя зарежу! – вскричал Чикваидзе. (Шаповалов отдавил ему ногу.)

– Не тебя, а вас, – исправил Шаповалов.

Затем они долго боролись на тротуаре. И вдруг Чикваидзе сказал, ослабив пальцы на горле Шаповалова:

– Вспомнил, где я тебя видел. На премьере Тарковского в Доме кино…

Кстати, дальше в новом тексте пропадает реплика Самохвалова-Шаповалова о том, что Коберидзе-Чикваидзе никогда не выезжал из Ленинграда. Тут писатель следует «правде жизни». Если в свежем варианте приятели познакомились недавно, то Шаповалов вряд ли в подробностях знает биографию Чикваидзе. Эпизод знакомства превращает условных рабочих в явных интеллигентов: «не тебя, а вас», посещение премьеры Тарковского. Довлатов типизирует приятелей, встраивая их в ряд «своих» персонажей.

Автор дописывает микроэпизод, пародирующий пропагандистские штампы о «коренных противоречиях западного общества»:

– Обрати внимание! – закричал Чикваидзе. – Вот изверги!

Чернокожего повели линчевать!

И верно. По людной улице, возвышаясь над толпой, шел чернокожий. Его крепко держали под руки две стройные блондинки…

Немного изменен финал, образ «блюстителя порядка» приобрел оттенок легкого абсурда и какой-то домашности:

Через минуту друзья, обнявшись, шагали в сторону площади. Там, достав из кобуры горсть вермишели, завтракал блюститель порядка, расцветкою напоминавший снегиря.

Но в целом на удивление текст сохранил начальную цельность. Нельзя сказать, что Довлатов использовал только его отдельные элементы или переформатировал. Это свидетельствует о кооперации «участков мозга» журналиста и писателя Довлатова.

О том, как Довлатов работал в «Знамени прогресса», у нас есть уникальное объемное свидетельство, вызывающее, правда, некоторые сомнения. В газету Довлатов пришел не один, а привел вместе с собой такого же молодого ленинградского прозаика Ивана Сабило. Подкупило Довлатова то, что Сабило был профессиональным боксером, окончившим физкультурный институт имени Лесгафта. Довлатову нравилось вспоминать о своем боксерском прошлом, которое должно было встроиться в писательский образ хемингуэевского толка. Сабило спустя четверть века написал мемуарную повесть, напечатав ее в «Авроре». Здесь прослеживается некоторый символизм. Непечатание при жизни обернулось посмертным коммерческим использованием имени несостоявшегося автора журнала.

Свою повесть Сабило начинает несколько неожиданно, упрекая Довлатова в том, как тот написал неправду о публикации повести Сабило в журнале «Костер». К этому я еще вернусь. Затем не без оснований говорится о внезапно возникших батальонах друзей Довлатова:

Вряд ли кто-нибудь может сказать о себе, что он дружил с Довлатовым. Даже те, кто сейчас публикуют о нем воспоминания, печатают и бесконечно допечатывают его самого.

Себя автор не относит к друзьям Довлатова: мнимым или настоящим, что радует. Довлатов приглашает автора в газету, обещая ему сто рублей – нормальную по тому времени зарплату, если учесть гонорары за дополнительные материалы и премии. Выбор редакции очередной газеты Довлатов объясняет Сабило так:

– Мы с тобой не журналисты. Мы с тобой подневольные люди, которых сюда загнал голод!

Скорее всего, Довлатов кокетничал, драматизировал. Журналистика – единственная профессия, которой он владел, понимая необходимость держать себя в тонусе. Еще больше кокетничал Сабило, когда вспоминал о том, как он восстал против необходимости использовать псевдонимы в публикациях газеты. Требование исходило из желания внешне разнообразить имена авторов:

Я никогда не печатался под псевдонимом – для меня это неприемлемо хотя бы потому, что псевдоним позволяет вкладывать в слово только разум, а не чутье.

Загадочное утверждение. Мемуарист не останавливается на подобном смелом заявлении. Он отказывается писать текст о конфликте между рабочим и мастером, который приказал своему подчиненному сбрить бороду. Сабило видит в этом ущемление свободы – на сделку с совестью пошел Довлатов, написав соответствующий материал. В нем он похвалил заботливого мастера, опасающегося того, что бороду рабочего может затянуть вращающимися частями станка.

Как видим, Довлатов «работает по правилам». Вмененный цинизм – следствие понимания этих правил и естественных ограничений. Довлатов не смешивает журналистику с литературой. Написав хороший материал, он не забывал его, приберегая в качестве заготовки для прозы. В дело шли, как видим, как целые эпизоды, так и отдельные реплики, метафоры.

Сабило сохраняет высказывания Довлатова, касающиеся его эстетических взглядов. Некоторые из них достаточно неожиданные. Мемуарист рассказал, что подарил знакомой на день рождения подписку на собрание сочинений Шолом-Алейхема. Окружающие восхищаются щедрым даром:

– Царский подарок!

– Ничего царского, – возразил Довлатов. – Шолом-Алейхем – обычный местечковый писатель. Но его похвалил Лев Толстой. Будь он жив, его бы страстно полюбили наши местечковые ленинградские журналы.

– Не пугай меня, – попросил я. – У меня в «Неве» лежит рукопись повести «Показательный бой».

– Сочувствую, – сказал Довлатов.

С некоторым недоумением мемуарист описывает этнические изыскания Довлатова:

Как-то прихожу в редакцию – почти все сотрудники стараются вспомнить мелодию песни итальянских партизан. Я напел. Довлатов встал, обнял меня.

– Наш! Недаром имя у тебя библейское – Ванюра! – Ты, оказывается, наш!

– Что значит «наш»?

– Наш, еврейский!

Иван Иванович Сабило начинает подробно рассказывать о своих корнях, упоминает маму – Клавдию Николаевну Бортник. Следует сакраментальное:

– Значит наш!

Сабило продолжает рассказ о древних славянах, об этимологии фамилии Бортник, связанной со словом «борть», отсылающим к собирателям дикого меда. Речь потомка собирателей сладкой лесной добычи переходит к описанию периода монгольского нашествия. Довлатов продолжает упорствовать:

– А если не наш, – веселится Довлатов, – с чего же ты такой талантливый?!

Как видим, высоким искусством троллинга Довлатов владел в совершенстве.

К сожалению, в мемуарной повести присутствуют явные ошибки. Например, Сабило описывает их первый день в редакции «Знамени прогресса»:

Довлатов в новеньких, почти не гнущихся джинсах – вещественном свидетельстве того, что на Западе опубликован его новый рассказ.

Сабило явно торопит время. До заграничных публикаций рассказов еще очень долго. Другой эпизод. Приятели обсуждают политические вопросы. Сабило рассуждает о возможности вступления в партию. Довлатов возражает, ссылаясь на «старого пердуна Брежнева». Возможный член партии вдумчиво возражает:

– Да, геронтократов в руководстве партии много. Их надо разбавить и убавить. Этим нужно заниматься. В партии «этой» Твардовский. И уважаемый тобой Борис Полевой, который печатал тебя в «Юности».

До публикации в «Юности» еще несколько лет. По свидетельству Бориса Клементьева, сослуживца Довлатова по «Знамени прогресса», писатель мало с кем в редакции делился своими литературными заботами:

О том, что Довлатов писал рассказы и мог легко претендовать на звание писателя, мало кто в редакции догадывался. О своем творчестве он практически с нами не делился. Знали только косвенно о его проблемах. Что часто Сергей сидел без работы и если что-то и сочинял, то «все шло в стол». Его категорически нигде не печатали. Это обстоятельство нередко влияло на настроение писателя. К этому же и в семейных делах не все было гладко.

Каковы же в это время успехи Довлатова в «большой литературе»? Насколько «категорически» там складывалась ситуация? Он вынужденно следует привычной тактике «малых шагов». Его продолжает печатать «Крокодил», «национальный скандал» утих. До своего отъезда в Таллин Довлатов публикует там три миниатюры. Интерес представляют две из них. Первая – «У реки» – напечатана в № 19 за 1971-й.

Она рассказывает о молодом студенте – жертве безответной любви. Отвергнутый жестокой Зиночкой, он решает утопиться. Как и многие несчастные влюбленные, он хотел бы видеть, как подействует его роковой шаг на предмет страсти.

То есть идеально было бы сначала утопиться, а потом прийти к той же Зиночке и сказать:

– Полюбуйся, что ты натворила, жестокая!

Но Федя знал: хотя подобная идея с незапамятных времен владела умами всех отвергнутых влюбленных, в полной мере осуществить ее никому почему-то не удавалось.

Федор заходит в реку, вода уже касается его подбородка. Но тут он замечает, что некто решил похитить оставленные им на берегу брюки. Здоровый инстинкт собственника подавляет нездоровый суицидальный порыв. Федор выскакивает из воды и преследует похитителя:

Вор бежал с огромной скоростью. Брюки развевались по ветру. Но ледяная ванна придавала Феде силы. Он настигал.

К погоне неожиданно присоединяется старшина Севостьянов, выслеживающий преступника. Схваченный преступник пытается выдать себя за последовательного гуманиста:

– Я ведь их только почистить хотел, отутюжить и вернуть.

Героизм Федора высоко оценила пресса. В газете появилась заметка в рубрике «Так поступают студенты газотопливного техникума». Впечатленная Фединой славой Зиночка укоряет героя:

– Как вам не стыдно, Федя, вы не звонили мне целую вечность.

Симпатичная вещица. Я намеренно опустил одну деталь – фамилию героя. В тексте он именуется как Федя Чирсков. Да, это тот самый влюбленный в Асю Пекуровскую неистовый Федор, повергший Голиафа-Довлатова. Сражение за предмет страсти проиграли в итоге оба, но шум его породил литературное эхо. Маленький журнальный текст Довлатова не остался без ответа. Федор Чирсков также пытался найти себя в писательстве. Редкие публикации его прозы в ленинградском самиздате, а потом и в официальных изданиях не принесли ему славы. В 1985 году издательством «Советский писатель» был выпущен коллективный сборник «Круг». Книга легализировала целый ряд самиздатовских авторов. Среди них находился и Чирсков. Он представлен там повестью «Прошлогодний снег».

Камерный психологически переусложненный текст раскрывает отношения трех главных героев: Бориса Окоемова, Сергея Меньшина и Аси Узнаевой. За сердце Аси ведут бой мужские персонажи. Борис – персонаж с тонкой душевной организацией – в любви к Асе стремится вернуть восторженность чувств, которые он утратил в свои немалые восемнадцать лет. Мень-шин на фоне утонченного Окоемова выглядит несколько простоватым и даже пустоватым. Он болтун, играет роль «слегка грубоватого, обаятельно неуклюжего мужчины». Его «любовь» к Асе – всего лишь один из этапов «битвы за самоутверждение». Автор меланхолично отмечает внутреннюю неразвитость Аси, которая не дала ей разглядеть глубину натуры Бориса и толкнула в объятия поверхностного Сергея. Не ясно, насколько тогдашним ленинградцам было интересно искать прототипы повести. За океаном же повесть Чирскова нашла, по крайней мере, одного внимательного читателя. Ася Узнаева была узнана. В письме Ефимову от 21 мая 1986 года Довлатов пишет:

О повести Феди Чирскова, напечатанной в ленинградском альманахе «Круг», где я выведен извивающейся гнидой на фоне морального исполина Феди, я Вам уже рассказывал.

Повесть «Прошлогодний снег» не принесла славы своему создателю. Чирсков не стал топиться. Он свел счеты с жизнью, приняв смертельную дозу таблеток в октябре 1995 года в той самой квартире, в которой когда-то состоялась его знаменитая «дуэль» с Довлатовым. Тут ничего, наверное, говорить не нужно.

Вторая миниатюра «Счастливчик» напечатана в № 2 в 1972 году. Герой рассказывает о счастливчике – своем старшем брате. Уже в детстве, упав в колодец, он отделался лишь поцарапанной коленкой, компенсацией «травмы» выступают найденные на дне колодца серебряные часы. Брат всегда выигрывает в лотерею. Удача преследует его с патологической настойчивостью:

На выставках он всегда бывает миллионным посетителем, и ему вручают приз.

Но все рано или поздно должно заканчиваться. Брат стал жертвой ночных грабителей. Один из них нанес ему удар ножом в живот. Герой спешит в больницу. Наконец выходит врач:

– Вашему брату повезло, – сказал он, – бандюга вырезал ему хронический аппендицит.

В эмиграции Довлатов не стал переписывать текст. Он использовал его при создании повести «Иностранка». Среди ее персонажей присутствует нетипичный довлатовский герой – Аркадий Лернер. Бывший режиссер белорусского телевидения не просто выжил, а разбогател в эмиграции исключительно благодаря абсолютному везению:

Сначала его укусил ньюфаундленд, принадлежавший местному дантисту. Лернеру выплатили значительную компенсацию. Потом Лернера разыскал старик, который накануне империалистической войны занял у его деда три червонца.

За семьдесят лет червонцы превратились в несколько тысяч долларов. После этого к Лернеру обратился знакомый: – У меня есть какие-то деньги. Возьми их на хранение. И если можно, не задавай лишних вопросов.

Деньги Лернер взял. Вопросы задавать ленился.

Через неделю знакомого пристрелили в Атлантик-Сити.

В результате Лернер приобрел квартиру. За год она втрое подорожала. Лернер продал ее и купил три других. В общем, стал торговать недвижимостью.

Ну и чтобы совсем стало понятно, когда был написан «Лернер»:

Счастливчик Лернер оказался миллионным посетителем картинной галереи «Родос» и ему вручили триста долларов. Известно также, что до этого в картинных галереях Лернеру бывать не приходилось.

Интересен финал миниатюры Довлатова. Узнав о счастливом, хотя и нежданном избавлении брата от отростка слепой кишки, рассказчик ликует:

– Ура! – крикнул я, подпрыгнул от радости, поскользнулся на кафельном полу и сломал себе ногу.

А вот это уже типический герой Довлатова, жизнь которого раскрыта в одном предложении.

Еще одна серьезная публикация состоялась в 1971 году. Выходит очередной номер литературно-художественного альманаха «Молодой Ленинград». К нему имела прямое отношение Маргарита Довлатова – тетя писателя. Тетя Мара располагала немалым административным ресурсом, занимая высокие редакторские должности в ленинградском литературном мире. Она и стояла у истоков одноименного ЛИТО, созданного в середине пятидесятых при Ленинградском отделении СП. В то время она работала старшим редактором издательства «Советский писатель». Через «Молодой Ленинград» прошли Битов, Пикуль, Конецкий. Уже в 1960 году издается первый сборник.

Показательно, что Маргарита Степановна достаточно жестко оценивала первые литературные опыты племянника. На годы армейской службы приходится пик увлечения поэзией. Довлатов не только читает, но пишет стихи. Мы находим их в сохранившихся письмах к отцу писателя. Осенью 1962 года он с горечью пишет отцу:

Дорогой Донат,

я хочу поделиться с тобой величайшим удивлением по поводу того, что написала мне Мара про стихи. Я сразу заметил, что ты не одобряешь мое желание показать их ей. Но я лишь теперь понял, что моя тетка поразительный случай полнейшей некомпетентности в своей основной профессии.

Недоумевает автор по поводу претензии тетушки к образной и технической стороне его стихов:

Она спрашивает, что такое «живые синеглазые мишени», как можно «бояться пристального взгляда», что такое «волненье рыбака» и т. д. Все ее недоумения трудно перечислить. В заключении Мара пишет, что у меня нелады с рифмой, а ведь это, пожалуй, единственное, что мне без труда дается. Маре ничего о моем письме не говори, но я очень удивился. Как она отважилась вести молодежное литобъединение?

Нужно сказать, что тетя была явно не права в отношении поэтических способностей своего племянника. Об этом свидетельствует малоизвестный, но интересный факт. Довлатов – автор текста песни «Свидание с Ленинградом». Он написал его в 1967 году на конкурс, посвященный пятидесятилетию революции. Музыку к словам написал известный ленинградский композитор Яков Дубравин. Точнее, под готовую музыку Дубравина был сочинен текст песни. Довлатов отказался давать песенному детищу свое имя. Автором слов «Свидания с Ленинградом» был объявлен Валерий Сергеев. Песню исполнил популярный певец Анатолий Королев. Позже ее перепел Муслим Магомаев. Писатель не афишировал своего авторства. В «Заповеднике», впрочем, она упоминается.

Воцарилась тягостная пауза. Затем кто-то опустил пятак в щель агрегата «Меломан». Раздались надрывные вопли Анатолия Королева:

…Мне город протянул

ладони площадей,

желтеет над бульварами листва…

Как много я хотел сказать тебе,

но кто подскажет лучшие слова?!

– Нам пора, – говорю, – заказать еще водки?

Контекст самоцитирования, как видим, не предполагает высокой оценки Довлатовым своего поэтического продукта.

Переход племянника к прозе не смягчил Маргариту Степановну. В эмиграции Довлатов пишет эссе «Мы начинали в эпоху застоя», которое не успел опубликовать. Текст его сохранился в издательстве «Серебряный век». В нем писатель вспоминает о «тетушкином» ЛИТО и своем кратком участии в нем на положении «бедного родственника» в самом прямом значении. Из его руководителей он особо выделяет Израиля Меттера, сказавшего о молодом авторе несколько теплых слов:

Сам я успел побывать лишь на двух или трех заседаниях, которые вел Геннадий Самойлович Гор, а затем его сменил Израиль Моисеевич Меттер, которому суждено было сыграть в моей жизни очень существенную роль. Он сказал мне то, чего я не слышал даже от любимой тетки, а именно: что я с некоторым правом взялся за перо, что у меня есть данные, что из меня может выработаться профессиональный литератор.

И здесь мы снова сталкиваемся с парадоксом Довлатова. Выходец из семьи, имеющей прямое отношение к литературе, он не мог воспользоваться «возможностями». Окололитературное существование не приближало, а удаляло его от писательства. Видимо, Маргарита Степановна предпочитала открывать литературные таланты в молодых авторах, не состоявших с ней в кровных отношениях. Хотя можно предположить иной родственный расклад, связанный с сыном Маргариты Степановны – Борисом. О нем мы хорошо знаем благодаря прозе Довлатова («Наши», «Чемодан»). Из повести «Наши»:

Это был показательный советский мальчик. Пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома. Он вел дневник, куда записывал мудрые изречения. Посадил в своем дворе березу. В драматическом кружке ему поручали роли молодогвардейцев…

Я был младше, но хуже. И его неизменно ставили мне в пример.

Он был правдив, застенчив и начитан. Мне говорили – Боря хорошо учится, помогает родителям, занимается спортом… Боря стал победителем районной олимпиады… Боря вылечил раненого птенца… Боря собрал детекторный приемник.

(Я до сих пор не знаю, что это такое…)

На мой взгляд, приведенный отрывок имеет прямое отношение к особенностям натуры Довлатова. Его человеческая слабость, мучительная нерешительность сформировались под влиянием ситуаций, в которых он всегда был хуже кого-то, отставал, терялся на фоне. Борис – не единственный пример. Вспомним историю дружбы семьи Довлатовых, точнее, Норы Сергеевны, с семейством Черкасовых, глава которой – знаменитый актер Николай Константинович Черкасов. Нора Сергеевна с театральных лет тяготела к «высшему свету». Кстати, обращу внимание на интересный факт. Родные сестры Довлатова имели разные отчества: Нора Сергеевна и Маргарита Степановна. Это не свидетельство того, что они были единоутробными. Просто Нора в свое время решила, что отчество «Степановна» слишком крестьянское, и слегка подправила его. Некоторая претенциозность уживалась в ней с решительностью. Она не только пережила разрыв брака, но и ушла из театра, выбрав далекую от искусства профессию корректора. Поступок для артистической среды необычный. Интересно, что Нора Сергеевна приходит работать в типографию имени Володарского, на место, с которого когда-то начиналась успешная карьера ее старшей сестры. Можно предположить, что Маргарита Степановна помогла младшей сестре с устройством на работу. Дружба с Ниной Черкасовой – единственная оставшаяся связь с театром.

О степени признания Черкасова говорит только один факт – актер пять раз был лауреатом Сталинской премии. Его сын Андрей – одногодок Сергея. Их детство прошло рядом, сына подруги приглашали летом на дачу к Черкасовым. Здесь Довлатов был уже не «бедным родственником». Все мы знаем устоявшийся литературный прием. Бедный мальчик смотрит сквозь щель в заборе на то, как играют, веселятся дети богатых родителей. Мальчик вырастает и посвящает жизнь тому, чтобы сломать забор, перелезть через него, найти в нем дырку, чтобы протиснуться. Проблема Довлатова глубже. Он был как бы по ту сторону забора, но не был своим среди веселых и беспечных детей. Размытость границы не означает ее отсутствия. Напротив, она проявляется в мелочах, заставляющих постоянно ощущать разницу. Из рассказа «Куртка Фернана Леже»:

Андрюше разрешалось шалить, а мне – нет. Вернее, Андрюшины шалости казались естественными, а мои – не совсем. Мне говорили: «Ты умнее. Ты должен быть примером для Андрюши…» Таким образом, я превращался на лето в маленького гувернера.

О разнице в положении говорили мимоходом, как о чем-то несущественном. Нина Черкасова «завидует» подруге:

– Какая ты счастливая, Нора! Твоему Сереже ириску протянешь, он доволен. А мой оболтус любит только шоколад…

Конечно, я тоже любил шоколад. Но делал вид, что предпочитаю ириски.

Я не жалею о пережитой бедности. Если верить Хемингуэю, бедность – незаменимая школа для писателя. Бедность делает человека зорким. И так далее.

Любопытно, что Хемингуэй это понял, как только разбогател.

О том, что «дачные эпизоды» – не полузабытые фрагменты детских воспоминаний, подогнанные под нужды художественной прозы, свидетельствует письмо Довлатова 1983 года. В нем говорится о переезде в Германию семьи Владимовых, эмигрировавших из СССР. С женой Владимова – Натальей Кузнецовой – Сергей познакомился как раз на даче у Черкасовых:

Когда мне было двенадцать лет, я дружил с Андрюшей Черкасовым, сыном знаменитого актера. И вот однажды на даче у Черкасовых, где я всегда проводил лето в качестве разночинца, знакомого бедняка и маленького гувернера, появилась красивая девочка – Наташа.

К слову, Евгений Михайлович Кузнецов – отец красивой девочки Наташи – известный театровед, один из руководителей Центрального управления государственными цирками.

Неравенство присутствовало и в отношениях между сестрами Довлатовыми. Борис был не просто «пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома». Правильность брата – знак правильности семьи. Несмотря на слухи о том, что настоящий отец Бориса – крупный ленинградский партийный функционер Александр Угаров, Маргарита Степановна сохранила свою семью. Ее муж – Аркадий Иосифович Аптекман – занимал крупные должности в писательском мире: заместитель ответственного секретаря ленинградского отделения Союза писателей, секретарь парткома Союза писателей, директор ленинградского отделения литфонда. Показательно, что в прозе Довлатова номенклатурное положение дяди не раскрывается, писатель обходится намеренно туманными фразами:

Он стал административным работником. Он был директором чего-то. Или заместителем директора по какой-то части.

Замечу, что историю с Угаровым – возможным отцом брата, Довлатов озвучивает охотно. Она соответствует эстетике его прозы. Высокое номенклатурное положение родственников проговаривается слабо или вообще замалчивается. Негласное соревнование между сестрами убедительно выиграла Маргарита Довлатова, которая оказалась во всех смыслах старшей сестрой. Состоявшаяся семейная жизнь, высокий социальный статус на фоне неудачной актерской карьеры Норы, ее развода, работы обычным корректором. Естественно, что Бориса не просто «ставили в пример» – он был также зримым и приятным знаком превосходства. В яркой биографии двоюродного брата имеется момент, на котором писатель особо не останавливается. Борис в молодости тоже начинал писать прозу, участвовал в совещаниях молодых авторов. Вопрос «кого двигать в писатели» вряд ли решался в пользу племянника, писавшего плохие стихи и сомнительную прозу. К тому же Сергей так и не сумел получить высшее образование, подтвердив тем самым принадлежность к неудачной ветви семьи Довлатовых.

Одаренный Борис, с блеском окончив Театральный институт, все же выбрал не литературу, а мир кино. И здесь он добился определенных успехов. Борис Довлатов – второй режиссер таких известнейших фильмов, как «Белое солнце пустыни», «На войне как на войне». В то время казалось, что Борис снова уверенно обходит своего брата-неудачника. Сергей несколько терялся на фоне старшего брата. Вспоминает Вера Сомина – искусствовед, учившаяся с Борисом в Театральном институте:

Он по своему типу был Джеймс Бонд. Сережа, кстати говоря, таким не был. В нем была совершенно четкая писательская устремленность. Это было ясно с самого начала. Поэтому он состоялся именно на Западе, что очень редко бывает с русскими людьми. Он оказался организованным человеком – не в смысле идиотской советской дисциплины, а в другом, подлинном, смысле. У Бориса же не было какого-то основного жизненного направления и вообще, казалось, никакого направления не было.

Важное замечание, касающееся «организованности» Довлатова. Но тогда она была скрыта его профессиональными литературными неудачами. У «любимца жизни» Бориса, напротив, судьба складывалась легко и без усилий. Путь к вершинам профессии осложнился внезапно открывшимися криминальными наклонностями Бориса. Все ресурсы, связи Довлатовых – Аптекманов были брошены на спасение и реабилитацию сына. Его карьера, несмотря на все старания, в итоге рухнула после очередного криминального виража. На съемках советского блокбастера «Даурия» Борис Довлатов в пьяном виде насмерть сбил офицера Советской Армии. После отбытия срока он так и не сумел «подняться».

Участие Довлатова в «Молодом Ленинграде» – одно из немногих свидетельств прямой помощи Маргариты Степановны литературно малоодаренному племяннику.

Из имен, которые можно назвать известными, в «Молодом Ленинграде» присутствуют Александр Житинский и Олег Охапкин. Интересно, что у Житинского в альманахе поэтическая подборка. Будущая его популярность связана, конечно, с прозой. Довлатов жанрово не удивляет – он представлен рассказом «Ниже ринга». Рассказ можно отнести к прозе о спорте. Автор пытается «дать настроение», описывая тренировку своих друзей и товарищей:

И все-таки я не жалею, что стал заниматься боксом.

Ты спрыгиваешь с трамвая, помахивая чемоданчиком, идешь к переезду, а потом мимо покосившегося забора, мимо пестрых афиш, мимо рельсов, поблескивающих в траве, – к кирпичному фасаду. Там за тяжелой дверью стук и шорох, резкий голос тренера Мартиросяна, неровный свет люминесцентных ламп, запах мокрой кожи и канифоли.

Сидя на низкой скамейке, ты снимаешь свитер и суконные брюки, страхуешь кисти эластичным бинтом, надеваешь перчатки и, затянув зубами шнурки на запястьях, выходишь из раздевалки. Несколько секунд, опершись на канаты, ты наблюдаешь, как чемпион зоны Володька Морев проводит спарринг, потом пересекаешь зал, оставляя за спиной шорох боксерских кед по брезенту, хлопаешь по плечу Борового, который массирует «грушу» в углу, он, не глядя, кивает, плотный кожаный снаряд бьется под фанерным щитком.

После тренировки герой отправляется в душ, обменивается с товарищами загадочными скупыми фразами. Следующая картина. Герой в качестве зрителя на боксерском матче. Он наблюдает за тем, как сражается его товарищ Рудик Милькес. Надоедливый сосед – лысеющий блондин в мятом костюме – все время кричит, чтобы «синий» – Милькес – перестал защищаться и открылся.

Откуда знать ему, что те, кто на ринге, не обращают на это внимания, что они ко всему привыкли, что настоящий бокс – это поединок с публикой, и оба боксера при этом союзники.

Это и еще многое я мог бы сказать ему: например, что у Рудика Милькеса были другие времена, что на ринге нет слабых, что плохие боксеры покидают ринг гораздо раньше, чем мы приходим посмотреть на них, что все боксеры работают отлично и во многих отношениях они лучше нас, сидящих вокруг ринга, но среди сильных тоже всегда есть победитель.

А больше всего мне хотелось вывести его за дверь и ударить ниже пояса, потому что я давно бросил бокс и с тех пор дерусь не по-джентльменски.

Честно говоря, рассказ не впечатляет. Романтика спорта, крепыш с хронометром – тренер Мартиросян, говорящий афоризмами: «Бокс – это сама жизнь», желание передать хорошо знакомую мысль о том, что боксер сражается не с соперником, а публикой – все это несет отпечаток какой-то сделанности. Кажется, что автор писал это, напрягая желваки. А потом, когда закончил рассказ, молча поднялся, вышел на улицу, нашел первого попавшегося лысеющего блондина и «отработал» его. Насколько «Победители» в «Крокодиле» написаны легче, интереснее и одновременно глубже на ту же спортивную тему. Создается впечатление, что составители дали задание молодым авторам художественно отразить в текстах их непосредственный жизненный опыт. Несмотря на внешнюю пестроту, анкетный опыт Довлатова укладывался в три пункта: бокс – служба в армии – журналистика. Надеяться на прохождение армейских рассказов было рискованно, журналистика как «передний край идеологической войны» тоже могла вызвать повышенный интерес со стороны бдительного редактора. Оставался аполитичный спорт. Интересно, что «Ниже ринга» Довлатов предполагал включить в свой эстонский сборник «Пять углов. Записки горожанина», украшением которого он вряд ли бы стал. Но, тем не менее, публикация состоялась, что должно было принести очко молодому автору.

Теперь перейдем к почти детективному сюжету. Двадцать лет назад в довлатоведении произошло событие. Вернее, Событие. Нашелся ранее неизвестный текст писателя. Более того, жанрово текст нетипичен для писателя. Речь идет о пьесе. В Псковском театре кукол проводили ревизию литературного архива. В ходе нее обнаружили экземпляр пьесы «Человек, которого не было. Пьеса для младших школьников с фокусами, но без обмана». На последней странице – домашний адрес и номер телефона Довлатова. Последние сомнения развеял Андрей Арьев, подтвердивший в интервью авторство Довлатова:

Сергей рассказывал мне ее сюжет, не скрывая, что пишет халтуру – ему надо было чем-то зарабатывать на жизнь.

Через два года, в 2003-м, пьесу поставили в том же театре. Текст пьесы опубликован частично по причине возможных конфликтов, связанных с авторскими правами. Она рассказывает о жизни и страданиях Миньки Ковалева. Герой пытается делать уроки, перебирая задания по арифметике и русскому языку. Гнетущую атмосферу несколько разряжает радиорепортаж о боксерском поединке:

Везет же людям! Получил удар слева! Вот это жизнь! Аплодисменты, крики, шум… А тут… Хоть бы потолок обвалился, что ли, – узнать, как там у соседей дела… «В первый день школьники собрали три мешка картофеля…» Интересно, что нам по русскому задано. (Роется в тетрадях.) Ага. Сочинение. «Кем ты хочешь быть?» А кем я хочу быть? (В недоумении.) Сочинение задали и не предупредили. Кем же я хочу быть? Вообще-то учителем быть неплохо. Ты всем колы и двойки ставишь, а тебе – никто. Зато каждый день надо в школу ходить. Не годится… Ученым – тоже хорошо. Открытие какое-нибудь сделать. Что-нибудь такое выдумать. Например, дважды два будет – семь. То-то все удивятся! Но ведь для этого учиться надо много лет…

Решение приходит благодаря находящемуся по соседству зданию цирка. Туда и отправляется несостоявшийся ученый Ковалев с целью разузнать секреты цирковых артистов. Большое впечатление на него производит «знаменитый фокусник, маг и чародей» Драндулетти и его трюк с появлением из двух разных сундуков, вынесенных на арену. Минька высказывает вслух подозрение, что под цирковой ареной – подземный ход, по которому фокусник перемещается из одного сундука в другой. Драндулетти приказывает поднять сундуки в воздух на тросах и вновь повторяет волшебство. Ковалев понимает, что к профессии фокусника он шел всю свою жизнь:

Мне и учительница все время говорит: «Ты не в цирке, Ковалев!» Сначала я решил быть укротителем. Начал укрощать Вовку Цурикова, отличника. А учительница мне за поведение четверку вкатила. Тогда я решил жонглером стать. Жонглировал на перемене цветочными горшками. Учительница мне четверку на тройку переправила. Тогда я подумал, не стать ли мне фокусником. И такой фокус придумал – завел второй дневник. Один для учительницы, второй для папы с мамой. В одном тройки, в другом – сплошные пятерки. Но учительница этот фокус разгадала…

На этом заканчивается опубликованный отрывок из «Человека, которого не было». Не все поклонники писателя могли посетить спектакль псковского театра. Чем закончилось знакомство героя с загадочным Драндулетти? Выберет ли он сверкающий огнями мир цирка или будет вынужден вернуться к проблеме трех мешков картошки?

Загадки разрешаются просто. Драндулетти для своего главного трюка использует Николая Барабукина. Сам же «маг и чародей» за пределами мира искусства именуется Петром Барабукиным. Эксплуатируя брата-близнеца, он и создает иллюзию сундучного волшебства. Ознакомиться с хитроумным приемом можно при обращении к литературно-художественному сборнику «Дружба», изданному в 1971 году ленинградским отделением «Детской литературы». «Дружба» – альманах, выпускавшийся вплоть до начала 1990-х. В 1971 году вышел очередной сборник. Из хорошо известных нам имен – Иван Сабило с рассказом «На станцию». Присутствует в «Дружбе» такой замечательный детский поэт, как Илья Резник. Опубликовано его стихотворение «Никогда не кончается море». Через двадцать лет отредактированная версия стала хитом в исполнении Татьяны Булановой. Наконец на 131-й странице мы найдем рассказ Сергея Довлатова «Человек, которого не было»:

Знаете, что такое цирк? Это единственное место, где можно показать себя с наилучшей стороны. В самом деле, что бы вы подумали о юноше, который при всяком удобном случае демонстрирует силу и мужество? Или о девушке, которая всеми способами старается подчеркнуть свою красоту и грациозность? Да вы бы назвали их воображалами. А в цирке никто не считает, что это нескромно с их стороны.

В призрачный мир силы и красоты погружается Коля Булавкин. Довлатов привычно переименовывает персонажей. Коля Булавкин в пьесе, конечно, Минька Ковалев. Дрантулетти превращается в Астанелли. После представления Коля проникает за кулисы: видит наездниц, силачей, показывает язык льву. Замечает некоторую странность:

Грустный клоун, смеясь, говорил по телефону, а веселый с мрачным видом читал газету.

Далее еще странице. Он натыкается на Астанелли, который, сидя на сундуке, ест баранку, запивая ее простоквашей. Увидев непрошеного зрителя, волшебник попытался спрятаться. Но повторить трюк не получилось. Николай пытается впечатлить мэтра собственной программой: он показывает «неподвижное сальто» и готов с риском для жизни пройти по проволоке, которая лежит на земле. Астанелли признает таланты молодого коллеги. Потом он признается сам.

Жили два брата-близнеца: Василий и Альберт. Василий отличался любовью к чтению и задумчивостью. Альберта тянуло к красивой жизни:

Я хочу превратить свою жизнь в вечный праздник и быть на нем желанным гостем.

Любитель шума и веселья рано покидает родительский дом. Василий получает специальность ветеринара и уважение односельчан. Альберт однажды возвращается в отчий дом и увозит брата, пообещав тому блистательную артистическую карьеру. В итоге она свелась к появлению из сундука на арене под гром аплодисментов. Все остальное время он тоже проводил в сундуке, скрывая тайну «трюка века»:

Иногда он тайно вылезал из сундука, гладил лошадей и разговаривал с тиграми. Он перестал улыбаться. Он превратился в след пролетевшего облака, в звук падающего снега и значил не больше, чем те слова, что написаны прутиком на воде. Он стал меньше тени, у него не было ни имени, ни лица, несмотря на то что его лицо смотрело со всех афиш.

Коля и Василий убегают из цирка. Василия ждет родной дом и экзистенциально состоятельная профессия ветеринара. Изящный рассказ с «двойным дном».

И здесь возникает вопрос. Почему Довлатов умалчивает о своем рассказе? Он не однажды – в беседах, письмах и в собственных книгах – упоминает ранние тексты, но избегает говорить о «рассказе, которого не было». Случайность ли это? Почему изящный детский рассказ, лишенный политической конъюнктуры, становится предметом умолчания? Может быть, Довлатов забыл о нем, посчитав рассказ абсолютно проходным текстом, написанным ради денег? Нет. Снова вернемся к воспоминаниям Ивана Сабило. Он воспроизводит разговор с Довлатовым, касающийся истоков текста:

– Ты знаешь цирк? – спросил я.

– Нет, только клоуна Карандаша. Мне было лет 16, когда я увидел его на арене. Внешне – копия Чарли Чаплина, «маленький человек». Помню, смеялся от души, когда он изображал сцену «В саду». Потом на улице мне показали крохотного человека и сказали, что это Румянцев – знаменитый Карандаш. Меня поразило, что насколько этот уличный человек не соответствовал человеку манежному, цирковому. И понял, что либо здесь, на улице, либо там, в цирке, он – человек, которого нет. И написал рассказ про иллюзионистов.

Можно ли верить мемуаристу, который, как мы помним, весьма «волен» в своих воспоминаниях? В пользу Сабило говорит тот факт, что и он один из авторов того выпуска «Дружбы». Там у него, как помним, также опубликован рассказ.

Нормально, что два малопечатаемых автора обсуждают свои тексты, изданные под одной обложкой.

Тут можно только гадать. Один из возможных ответов в общем отношении Довлатова к детской литературе. Напомню, что для многих знакомых писателя (Игорь Ефимов, Сергей Вольф, Владимир Марамзин) детские книги – способ протиснуться в литературу. Елена Игнатова в очерке «Опасные знакомства» вспоминает:

В 60-е годы многие молодые писатели нашли прибежище в детской литературе: сочиняли сказки, пьесы для кукольных театров, печатались в пионерских журналах. Так в Союзе писателей появились авторы историй про лягушат, пионеров, медвежат – авторы, которые хотели бы писать совсем о другом. О правде жизни – такой правде, чтобы у читателя почернело в глазах. Но они откладывали главный труд на потом или писали урывками, и в глазах чернело не у читателей, а у них самих – пили по-страшному.

Кто-то поднимался на следующую ступень, кто-то оставался в спокойной гавани «для среднего и старшего школьного возраста». Например, Игорь Ефимов при необходимости спокойно возвращался к «истокам своего творчества». В этом же 1971 году в журнале «Костер» выходит его повесть-сказка «Плюс, Минус и Тимоша». Рассказывает она об одном не слишком усердном ученике:

Один обыкновенный мальчишка по имени Тимофей, или еще по-другому Тимоша, как к нему обращались, когда просили чего-нибудь невозможного (например, не стучать кастрюлей о кастрюлю), или, по-третьему, Тимка, как его звали, чтобы не путать с соседским щенком Бомкой, – да, так вот этот самый мальчишка широко раскрыл свои зеленые глаза и сразу же крепко закрыл их, потому что ему ужасно не понравилось то, что он увидел.

Как и герою Довлатова, Тимоше «ужасно не нравится» сидеть над домашним заданием и пытаться решить арифметическую задачу. Нерадивый ученик переносится в «страну математики», где его терзают доктор Минус и доктор Плюс, требующие, чтобы он арифметически правильно прибыл в пункт А из пункта Б. Тимоша сбегает, спасает из дымящегося автомобиля Желтенького. Попутно отовсюду требуют что-то разделить или умножить. В финале Тимоша возвращается домой, находит правильное решение задачи. Бабушка радостно сообщает по телефону родителям, что Тимоша отказался играть в футбол и занимается музыкой. Даже на фоне ранних не слишком интересных детских книг Ефимова повесть выделяется какой-то откровенной занудливой правильностью, вторичностью («руки нужно мыть с мылом», «уроки делать вовремя, не отвлекаясь на улицу») и тоскливостью. Несмотря на это, а может, и благодаря этому, повесть в этом же году вышла отдельным изданием в хорошо знакомом нам ленинградском отделении «Детской литературы» тиражом в 75 тысяч экземпляров.

Довлатову подобные литературно-арифметические упражнения не подходили. Несмотря на юмор, который дети прекрасно чувствуют в тексте, словесное ненатужное изобретательство, дар его как писателя лежал в принципиально иной области. Он не мог выдавать тексты с моралью, демонстрировать хотя бы сдержанный оптимизм. Если бы он продолжил «Человека, которого не было», то шансы Василия на возвращение в родную деревню в качестве местного Айболита далеки от стопроцентных. Герои Довлатова часто убегают: от призрака проигрыша к неминуемому поражению. Из сентябрьского письма 1974 года Довлатова Эре Коробовой:

Эра! При всем моем уважении к Володину, Голявкину, Григорьеву и особенно – к В. Попову я для детей писать не умею и не буду. Не мое это дело. Спасибо за хлопоты.

Еще одно приятное событие состоялось уже в Москве в 1972 году. Стотысячным тиражом выходит антология «Нестор из „Крокодила"» – сборник лучших вещей журнала с 1922 года. Среди авторов мы находим Сергея Довлатова с его рассказом «Победители». Воспоминания о том, как «советская власть» отвергала и преследовала неугодного автора, теряются на фоне таких простых фактов. «Крокодил» не только печатает Довлатова, но и включает ранний рассказ в число лучших публикаций за полвека, слабо интересуясь моральным обликом автора.

Продолжилось «плодотворное» сотрудничество Довлатова со «Звездой». К сожалению, жанр довлатовских публикаций не изменился. На страницах журнала появились две его новые рецензии.

Обращает на себя внимание текст Довлатова, посвященный стихотворному сборнику Александра Шкляринского «Городская черта», опубликованный в № 2 за 1972 год. Его имя нам знакомо: Шкляринский оставил интересные воспоминания о писателе, которые я приводил. Довлатов до этого не откликался на поэтические книги, так что рецензия уже этим привлекает к себе внимание. Текст Довлатова начинается с краткого отчета об успехах отечественной поэзии:

За последние десятилетия наша поэзия заметно преобразилась. Элементарная поэтическая техника стала чуть ли не всеобщим достоянием, и теперь уже никого не удивишь оригинальным сравнением, многозвучной рифмой, затейливой и сложной метрикой.

Но есть и отдельные недоработки и даже провалы. Одним большим не по-хорошему глубоким провалом является сборник Александра Шкляринского «Городская черта»:

Тем более теперь бросаются в глаза поэтические дефекты, относящиеся к области профессиональной техники. В стихах же Шкляринского встречаются многие разновидности художественных недостатков – от сомнительных рифм до стереотипных метафор, от пренебрежения грамматикой до безвкусицы.

Довлатову в сборнике не нравится все. Начинает он с негодной рифмы «живут-переживут», напоминающей, по мнению рецензента, бессмертное: «ботиники-полуботинки». Укоряет критик поэта за строчку: «Домой иду с батоном узеньким». Сужается хлебобулочное изделие исключительно ради последующей рифмы «музыка». Далее обращается внимание на смелые образные решения Шкляринского:

Мы птицами были,

Мы просто забыли,

Что значит свободный полет перьевой.

Заступается Довлатов за Пушкина, который «тростью сердился». Пушкинская тема особенно близка автору сборника. Вот он обращается к портрету Анны Керн:

Здравствуй, Аннушка, младая генеральша, —

Уж позволь мне так, я тоже Александр.

Рецензия явно написана с душой, Довлатов не ограничивает себя привычными сглаживающими оговорками «но в то же время», «отдельные удачные строки обращают на себя внимание». Заканчивается текст припечатывающим ударом «трости»:

Встреча с новым поэтическим именем должна быть праздником для читателя. Поэт не должен спешить с изданием книги. А издательству следует внимательней относиться именно к первому поэтическому сборнику автора. Иначе праздника не получится.

В № 9 за тот же год последовал отклик на повесть Энны Алленик «Анастасия». Автор – средний ленинградский прозаик, часто писавшая на медицинские темы. Врачебная линия присутствует и в «Анастасии», хотя центральный мотив иной – антирелигиозный.

В одном из родильных домов блокированного Ленинграда появляется на свет младенец с ясным, необыкновенно привлекательным лицом. Его мать, доведенная до отчаяния предательством любимого человека и невзгодами военной поры, отказывается от ребенка, ставшего для нее тяжкой обузой. Игоря берет на воспитание медсестра родильного дома Анастасия Петровна Караваева, тетя Настя, как ее называют «в миру», или «раба божия Анастасия», как она значится в церковных списках активных прихожан.

Ясное и привлекательное лицо уже выросшего Игоря Лукашова пытаются использовать церковники, внушив ему мысль о его особом духовном предназначении. Но в юноше пробуждается талант художника, которому узок мир церковного догматизма. В душе Игоря разгорается внутренний конфликт. И тут в дело вступает писательская специализация Алленик. Кто и где может помочь талантливому молодому человеку сбросить религиозные путы? Конечно, врачи в психиатрической больнице.

Довлатов пытается выскочить из ловушки, в которую его загнал рецензируемый текст:

Произведение Аленник многозначно. Его можно причислить и к разряду антирелигиозной литературы, если понимать под религией противоречивый комплекс нравственных, исторических и житейских представлений. Нередко мы имеем дело с произведениями, в которых антирелигиозная пропаганда низводится до уровня борьбы с суеверием и сатирического осмеяния духовенства. В этих книгах поборники религиозных идей неизменно изображаются как отталкивающие в своем лицемерии ханжи, а то и заурядные мошенники, прикрывающиеся из корысти елейной маской «слуги божьего». В повести «Анастасия» судьба Игоря Лукашова становится полем глубокой и убедительной дискуссии. Есть какое-то грозное обаяние в тете Насте, с ее одинокой преданностью вере, с ее аскетизмом и полным самоотречением.

Но каким бы обаянием ни обладала тетя Настя и каким бы поле дискуссии ни было глубоким, единственное спасение для Игоря – совершенно мирской врач-психиатр Бобышев. Довлатова подобное совпадение несомненно порадовало, если учесть, что в том же 1972-м Дмитрий Бобышев принимает православие. Но есть и другое более важное событие, рифмующееся как с текстом повести, так и со временем публикации рецензии – 4 июня 1972 года Бродский покидает СССР. Игорь Лукашов вышел из психиатрической больницы, освободившись от заботливого доктора Бобышева. Без сомнения, Довлатов осознанно обыгрывает возникшие параллели. В рамках формально узкого жанра писатель создает «второй текст», прочитывающийся без особого труда.

Показательно, что Бобышев в те годы превратился в удобную мишень для битья. Например, Андрей Битов для очередного альманаха «Молодой Ленинград» написал рассказ о морально нечистоплотном инженере. Добрый человек из редакции позвонил Дмитрию Бобышеву и рассказал о готовящейся публикации, которая его может заинтересовать. Из мемуаров Бобышева:

Там был напечатан рассказ Битова с главным персонажем по фамилии… Бобышев. Этот ничем не примечательный Бобышев («маленький человек» – традиционный тип в отечественной литературе) служил инженеришкой в какой-то конторе, ленился, мелочно обманывая начальство, хотя и трусил, но прогуливал, ходил в рабочее время в кино, пытался даже завести легкую связь со случайной девицей, но сробел и пожмотничал, ну и так далее. Словом, становился Бобышев именем нарицательным для мелкотравчатости и моральной нечистоплотности. Мокрица он и дрянь.

Поэт отправляется в редакцию отстаивать честное имя и доходит до главного редактора. В итоге Битова вынудили изменить фамилию. Речь идет об известном рассказе Битова «Пенелопа», вышедшем в альманахе за 1965 год. Сам рассказ написан тремя годами ранее по следам всем известных событий: истории Марины Басмановой. В дальнейшем Битов вернул персонажу его родную фамилию. Можно сказать, что Бобышев стал своего рода прообразом Семецкого. Любители отечественной фантастики поймут, о чем идет речь. Так что Довлатов с явным удовольствием включился в популярную литературную игру.

Глава девятая

При желании можно увидеть писательский прогресс Довлатова. Два рассказа в коллективных сборниках, публикации в «Крокодиле», включение в серьезную антологию. Издательская «щедрость» прямо отражается на финансовом положении Довлатова, страдающего от вечного безденежья. Из письма отцу от 27 июля 1971 года:

«Крокодил» заказал мне два фельетона. Я их кое-как написал и отправил. Один кошмарный про взятки, а другой менее пошлый про сферу обслуживания. «Молодой Ленинград» мы с Леной подписали к печати, «Дружба» с цирковым рассказом выйдет в сентябре. В «Звезду» приняты две рецензии. Одна, первая, появится в сентябре. Есть еще мелкие работы в «Костре» и Лениздате.

Короче говоря, в сентябре у меня не будет ни копейки долгу, да еще живая наличность, рублей 150!

Отчего же тогда через год в сентябре 1972-го писатель уезжает в Таллин? Известно авторское объяснение – экзистенциальный побег героя, о котором рассказывается в повести «Компромисс».

Как обычно, не хватило спиртного, и, как всегда, я предвидел это заранее. А вот с закуской не было проблем. Да и быть не могло. Какие могут быть проблемы, если Севастьянову удавалось разрезать обыкновенное яблоко на шестьдесят четыре дольки?!

Шестьдесят четыре дольки не смогли компенсировать побег девушек из балета на льду («поели», «выпили» и «ретировались»), которые являлись важной частью намеченного праздника.

Шаблинский встал и говорит:

– Поехали в Таллинн.

– Поедем, – говорю.

Мне было все равно. Тем более, что девушки исчезли.

Шаблинский работал в газете «Советская Эстония». Гостил в Ленинграде неделю. И теперь возвращался с оказией домой.

Севастьянов вяло предложил не расходиться. Мы попрощались и вышли на улицу. Заглянули в магазин. Бутылки оттягивали наши карманы. Я был в летней рубашке и в кедах. Даже паспорт отсутствовал.

Свидетели опровергают картину целиком, включая художественную разделку яблока. Михаил Рогинский/Шаблинский, выпускник журналистского факультета ЛГУ, приводит свой вариант приезда Довлатова в Эстонию:

Сережа позвонил мне из Ленинграда и сказал: «Знаешь, у меня срываются некоторые обязательства перед журналом „Нева“. Мне заказали материал о рабочем классе, а подготовить его никак не получается. Аванс, к сожалению, уже израсходован. Мне нужно где-то укрыться. Скажи, есть ли такая возможность в Таллинне?» Я, естественно, ему сказал, что такая возможность есть.

И это свидетельство также рождает вопросы. Каким образом Довлатов хотел укрыться в Эстонии? Чего он мог вообще опасаться? Литературных коллекторов, присланных журналом «Нева», которые потребуют отдать не один, а два материала о рабочем классе? Речь, видимо, идет все же о другом. Наступили не календарные, а настоящие «социокультурные» семидесятые. В литературе они означали сокращение возможностей для молодых авторов. В шестидесятые неизвестный сочинитель мог прорваться на журнальные страницы, прислав рукопись, которая выуживалась из самотека. Так состоялись, как я уже говорил, авторы молодежной прозы. Теперь же «вхождение в литературу» обставлялось рядом условий.

Автор должен доказать свое право на сочинительство. В двадцатые годы условием приобщения к писательству была принадлежность к правильному социальному классу. Шахтеры, металлурги, рыболовы писали свои зачастую корявые романы, исходя из собственного опыта. Теперь речь шла о сопричастности правильному социальному действию. Правильная биография начинающего писателя должна включать в себя, например, поездку на комсомольскую стройку. Причем можно было работать не бетонщиком, а журналистом, освещающим трудовые подвиги. После двух-трех лет наблюдений за свершениями выходил сборник очерков, рассказов или повесть. Многое зависело от степени раскрученности, известности «стройки века». Оптимальным считалось съездить за биографией на БАМ. Все эти ритуальные «хождения в народ» объяснялись борьбой с мелкотемьем, подрывающим героическую сущность социалистического реализма. Понятно, что тот же Трифонов мог спокойно писать свои знаменитые «бытовые» московские повести, так как уже обладал именем. Молодой автор должен был дорасти до «мелкотемья» посредством описаний трудовых свершений.

Но и в этом случае «писательский билет» не гарантировался. Как мы помним, для вступления в Союз писателей требовалось два книжных продукта литературного свойства.

Издательский процесс все более окукливался, строился по схемам незримых взаимозачетов. При издании книг принималось во внимание множество факторов – литературный также присутствовал, но не был определяющим. Подобную ситуацию можно охарактеризовать как нечто среднее между кумовством и коррупцией. Случались интересные казусы. Практически без журнальных публикаций сумел издать несколько книг Владимир Маканин. Он в 1971 году поступил на работу в издательство «Советский писатель». Занимался Маканин редактированием серии «Путь в незнаемое. Писатели рассказывают о науке». Работа в издательстве и оказалась путем Маканина к изданию его собственных книг. Из интервью писателя:

Несколько лет им делал журнал, чтоб не сидели там под развесистым интегралом. Это было как безумие, все стали писать о теории относительности, о квантовом распаде, о молекулярном строе – в общем, обо всем, что модно, не очень понимая, что это такое. Все сочиняли, писали о физиках. Это требовало какой-то руки корректорской. Вот я вел этот журнал. Не вел. Вели его Даниил Семенович Данин и Галина Борисовна Башкирова. Они собирали, а я, так сказать, уже внутри все утрясал. Тем не менее именно поэтому я издал пять книг.

Первая «Прямая линия». Четыре книги я издал за счет того, что я редактор. Тогда это не называлось коррупцией, считалось, что, если человек работает в издательстве, он может нечасто, но все-таки издавать свои книги. Это поощрялось. Там все издавались, я не был один такой. Я был белой вороной в другом смысле – я много писал. Я довольно быстро рос. У меня были и слабые вещи, но каждая написанная слабая вещь, если я ее публиковал, она становилась чем-то. Да, тебя не читали так, как журналы, тебя не знали, но это была маленькая лаборатория. Ты сам уже знал, что ты опубликуешься.

В данном конкретном случае повезло Маканину и в итоге русской литературе. Но на фоне единичного маканинского везения судьбы других молодых авторов выглядели печально. Многие застревали в положении вечно начинающих. На них элементарно не хватало ресурсов: журнальных, издательских. В таком положении оказался и Довлатов. Редкие публикации отдельных рассказов и рецензий не решали проблему вхождения в профессиональную литературу, а отодвигали саму возможность. За семь лет литературных занятий не состоялось ни одной заметной журнальной публикации. Самой известной так и остался тот самый первый рассказ в «Крокодиле», вызвавший волну гневных писем трудовых коллективов Армении. Но и тот скандал потух, не дав ничего автору. Два рассказа в коллективных сборниках прошли незамеченными. В этой ситуации игра на выигрыш по очкам уже не имела большого смысла. Какие-то шансы могли появиться только после выхода книги. В Ленинграде на это Довлатову рассчитывать было бессмысленно. Он числился по разряду второсортных сочинителей, обивающих пороги редакций с рукописями, которые никто даже не собирался рассматривать. Редкие публикации – рецензии или «юмор на последней странице» – только подчеркивали его принадлежность к литературным неудачникам. Писательское сообщество воспринимало их не в качестве первых шагов молодого таланта, а как предел возможностей неудачливого автора. В рассказе «Поплиновая рубашка» (сборник «Чемодан») Довлатов рассказывает очередную версию знакомства с женой. С целью произвести впечатление на девушку герой ведет ее в Дом литераторов:

Я был уверен, что встречу какую-нибудь знаменитость.

Можно было рассчитывать на дружеское приветствие Горышина. На пьяные объятия Вольфа. На беглый разговор с Ефимовым или Конецким. Ведь я был так называемым молодым писателем. И даже Гранин знал меня в лицо.

Но перспективный статус «молодого писателя» перечеркивается автором многотомной ленинианы Данчковским:

Я, понизив голос, шепнул Елене Борисовне:

– Обратите внимание – Данчковский, собственной персоной… Бешеный успех… Идет на Ленинскую премию…

Данчковский направился в угол, подальше от музыкального автомата. Проходя мимо нас, он замедлил шаги.

Я фамильярно приподнял бокал. Данчковский, не здороваясь, отчетливо выговорил:

– Читал я твою юмореску в «Авроре». По-моему, говно.

Версия знакомства с будущей женой строго художественна. Отношение ленинградского литературного истеблишмента к «молодому автору» передано точно. К тому же «молодым автором» называть Довлатова можно было с определенной натяжкой. Ему шел четвертый десяток – возраст для уже состоявшегося молодого автора, а не сочинителя сомнительных юморесок.

Кстати, несколько слов о строгом критике журнального юмора. Довлатов подробно говорит о его биографии:

Когда-то в Ленинград приехали двое братьев из Шклова.

Звали братьев – Савелий и Леонид Данчиковские. Они начали пробовать себя в литературе. Сочиняли песенки, куплеты, интермедии. Сначала писали вдвоем. Потом – каждый в отдельности.

Старший из них слегка подправил фамилию, выбросив «лишнюю» «и», превратившись в поляка. Младший сократил фамилию до Данча, но не отрекся от шкловских корней. Сокращение фамилии укоротило жизнь Леониду Данчу – он сгинул в годы борьбы с космополитами. Савелий же нашел для себя благодатную нишу:

Сначала он написал книгу «Володино детство». Затем – небольшую повесть «Мальчик из Симбирска». После этого выпустил двухтомник «Юность огневая». И наконец, трилогию – «Вставай, проклятьем заклейменный!»

Исчерпав биографию Ленина, Данчковский взялся за смежные темы. Он написал книгу «Ленин и дети». Затем – «Ленин и музыка», «Ленин и живопись», а также «Ленин и сельское хозяйство». Все эти книги были переведены на многие языки.

Прототипы братьев отыскиваются без труда. Лениновед «Савелий» – Аркадий Миронович Минчковский, стойкий «Леонид» – Евгений Миронович Мин. Аркадий Минчковский действительно подправил родительскую фамилию Минчиковский, ополячив ее. Все остальное – творческое осмысление действительности. К счастью, Евгений Мин благополучно пережил не только борьбу с космополитами, но и младшего брата Аркадия. Он относился к средним ленинградским писателям, сочинял лирико-юмористическую прозу. Книги Мина выходили нечасто, но регулярно. Аркадий Минчковский приобрел гораздо большую известность и признание. От неплохой военной прозы он постепенно переходит к детской литературе. Смена жанра удалась: книги выходили часто, иногда на год приходилось по два-три издания. Детские книги Минчковского и сегодня читаются хорошо, написаны живо и без излишней дидактики. Естественно, «Володиного детства», как и всей последующей ленинианы, в его библиографии нет. Довлатов здесь сознательно смещает, уравнивает детскую литературу с унылыми пропагандистскими сочинениями. Быть детским автором, как мы знаем, ему не хотелось, к взрослой прозе его не пускали. Кстати, Довлатов формально обязан Минчковскому, так как боксерский рассказ в «Молодом Ленинграде» появился в тот момент, когда главным редактором альманаха был как раз «автор» «Володиного детства».

Между прочим, образы братьев Минчиковских стали объектами вдохновения не только для Довлатова. В девяностые годы выходят автобиографические романы Вильяма Козлова, в которых рассказывается о писательской жизни Ленинграда того времени. «Нерв» повествования – борьба между патриотами и «космополитами». Козлов относит своего героя к патриотам. Вот одна из сцен романа:

Не успели мы занять столик у окна, как подсели два брата – Тодик Минский и Додик Киевский. Оба уже навеселе. Выглядели они довольно вальяжно: оба невысокого роста, с брюшком, коротко подстриженные, бородатые. Тодик Минский в серой тройке с синим галстуком, а Додик Киевский в синей тройке с серым галстуком. Первый писал длинные и скучные повести, второй – короткие скучные новеллы на деревенские темы. Братья были знамениты еще и тем, что один из них записался в паспорте русским, а второй – евреем. Когда они были вместе и навеселе, то нередко заводили разговоры, потешавшие присутствующих в кафе. Тодик Минский – он был по паспорту русским – резко критиковал родного брата за язык его рассказов, дескать, он обедненный, будто это перевод с иностранного, в ответ на что Додик Киевский – и по паспорту, и по рождению еврей – похвалялся, что он подражает лучшим образцам западноевропейской литературы, в его новеллах нужно искать скрытый подтекст…

Лейтмотивом титанических столкновений писательских кланов являются две мысли: спасет ли русскую литературу Андрей – герой Козлова, и получит ли он новую квартиру? Как понимает читатель, эти проблемы связаны намертво. Вся борьба писателей сводилась к отстаиванию личных прав материального толка и покушению на небогатые литературнополиграфические ресурсы (премии, звания, должности в редакциях, издания книг).

В гораздо лучшем положении находились авторы из союзных республик. Их издавали на регулярной основе, заполняя графы «развитие национальной литературы». Требования «трудовой практики» авторов, обязательной идеологической нагрузки текстов были смягчены или даже отсутствовали. Если брать Эстонию, то в это время там взошла звезда Яана Кросса. Писавший в 1950-1960-е годы стихи, Кросс переключился на прозу. Его первые прозаические вещи выходят в конце шестидесятых. Уже в 1971 году его избирают главой Союза писателей Эстонской СССР. В виде «трудовой практики» ему зачли почти десять лет лагерей и сибирской ссылки. Кросс писал исторические романы с подтекстом: критика императорской России рождала понятные всем аллюзии. Супружеская чета Бээкманов – Владимира и Эмэ – писала тексты, в которых советская критика благожелательно отмечала «антивоенный пафос», «тревогу о будущем в эпоху НТР». На «большой земле» подобное называлось несколько иначе: аполитичным пацифизмом или неверием в созидающую силу разума. Книги эстонских авторов не только регулярно издавали, но и переводили на русский язык тиражами, позволявшими прибалтийским писателям вести независимый образ жизни. Вот как Михаил Веллер – знакомый нам автор мемуаров о Довлатове – описывает свой визит в дом Бээкманов:

Я явился в их дом с опозданием почти на час (это в пунктуальной Эстонии!), небритый, простуженный, с грязным носовым платком, воняя сигаретами «Прима». Дог бегал меж голубых елей под достойным двухэтажным домиком в фешенебельном пригороде. Хозяин вышел навстречу в белой сорочке с бабочкой. Хозяйка была в черном платье типа коктейльного от Шанель. Я был уместен на этом мини-рауте, как чесотка при молитве. Скатерть была камчатной, кофейник – серебряным, конфеты – импортными (в советские времена!). Хозяева держались с ровным дружелюбием подлинных аристократов.

Но внутри республиканских издательских квот также выделялась доля книг для этнических меньшинств, проживающих в республиках. К ним относились, прежде всего, русскоязычные авторы, которые могли рассчитывать на относительно быстрое и безболезненное издание книги. Таким русскоязычным автором и решил стать Довлатов. Это был технически грамотный, правильный ход. В Эстонию Довлатов поехал за книгой.

Его поездка была продумана и подготовлена. В воспоминаниях Сабило упоминается желание Довлатова уехать еще во время работы в «Знамени прогресса». Помимо поставленной задачи – издание книги – можно выделить и глубоко личную причину. Приехав в чужой город, писатель «обнулял» все свои неудачи, начинал жизнь с «чистого листа». Первая запо пенная строка листа – семейное положение. В сентябре 1972 года в Таллине писатель находит приют у Тамары Зибуновой, с которой случайно и мимолетно познакомился в Ленинграде. В отличие от гуманитарного окружения Довлатова, его новая знакомая имела естественнонаучное образование: она окончила Тартуский университет по специальности «физика твердых тел». Попросившись на разовую ночевку, Довлатов приложил все усилия, чтобы остаться. Вспоминает Тамара Зибунова:

Съезжать от меня не собирался. Решил ухаживать. Через полтора месяца я поняла, что надо или вызывать милицию, чтобы его выселить, либо сдаться. Его одна из литературных версий знакомства с женой Леной «Меня забыл Гуревич» – копия начала наших отношений, только наоборот, он попал в дом, из которого ему не хотелось уходить. Хотя Рогинский ему все время предлагал более состоятельных женщин и удивлялся его упорству:

– Тамарка же нищая!

И хотя Довлатов, по словам Зибуновой, не был ее типажом, в итоге она «сдалась», помощь милиции не понадобилась. Поиски работы осложнялись отсутствием прописки. Знакомые Тамары помогли Довлатову устроиться в кочегарку, в которой он проработал около двух месяцев. Подобное «мартиниденовское» начало не испугало Довлатова. Он обладал способностью мобилизовываться, когда перед ним возникала конкретная проблема. По сути, он пытался в ускоренном режиме, вырвав лист с двойками из дневника, создать правильный вариант самого себя. Катание тачек с углем, как это ни парадоксально, помогало проекту. Фиксировалась нижняя точка, которую необходимо преодолеть. Каждый шаг в этом положении был движением вверх.

После суточных смен Довлатов обходит печатные издания, предлагая свои услуги. Первая удача – многотиражка «Моряк Эстонии» – привычный для Довлатова формат. Там он получает должность ответственного секретаря. К ней прилагалось место в общежитии, что снимало вопрос с пропиской, а значит, и с легализацией в Эстонии. Параллельно Довлатов штурмует более серьезные издания. И здесь его также ждет успех. Внештатно он сотрудничает в «Молодежи Эстонии» и «Вечернем Таллине» – газете, которая открылась летом того же года и потому нуждалась в авторах. Но для продвижения гипотетической книги необходима работа в центральной партийной прессе. К такому изданию относилась «Советская Эстония». Первый текст в газете, подписанный фамилией Довлатова, появляется в декабре 1972 года. Инна Гати, заведующая информационным отделом газеты, вспоминает о своем знакомстве с Довлатовым:

Уж теперь не помню, кто привел его в редакцию газеты «Советская Эстония» и почему – в мой отдел. Было это в начале семидесятых. Порог кабинета перешагнул высокий, большой человек, коротко стриженный, с внимательно заинтересованным взглядом. Человек сказал: «Хочу работать в газете».

Гати отмечает, что Довлатов очень спокойно относился к правкам, принимая правила игры. В качестве разрядки он мог позволить себе сочинить «восхваляющий» бдительного редактора текст на официальном бланке газеты:

Обрезанье – мое ремесло!

Человек в коллективе трудом приметен. Четверть века, не покладая ножниц, руководит отделом информации И. И. ГАТИ (Гос. автор, третирующая инспекция). За эти насыщенные вдохновенным творчеством годы ею выброшено из текста 1492 удачных оборота, 763 ярких метафоры и 254 точных сравнения. Общая цифра сэкономленных ею средств за счет недовыплаченных авторам гонораров составила 1 592 336 рублей.

Удачи вам, вдохновенный обрезатель!

На снимке: И. И. ГАТИ выступает на могиле одного из авторов, кончившего жизнь самоубийством.

Прочувственный текст подписан С. Докладовым. Автора панегирика больше беспокоили не правки, а уменьшение «строчности», что напрямую влияло на сумму гонорара. Несмотря на свой отъезд или благодаря ему, он заботился о семье, оставшейся в Ленинграде. Новая семья также требовала расходов. Не всегда выручала и легкость пера. Довлатов вынужденно обращался к «творческому архиву». В ход шли старые ленинградские публикации. Например, «Экономический эффект, или Рассказ о том, как Никеша Квакин пальтишко покупал» порождает эффект узнавания «Эффекта экономии, или Рассказа о том, как мой дружок пальтишко „обмывал"», напечатанного, как мы помним, в «Знамени прогресса».

Собственно, литературные дела Довлатова сдвинулись с мертвой точки удивительно быстро. Случилось это после приема Довлатова на штатную должность в «Советскую Эстонию» в тот самый отдел информации, которым руководила Инна Гати. Случилось это летом-осенью 1973 года. Во многих источниках указывается неверная дата – 1972 год. Это странная ошибка, учитывая известный ход событий: приезд Довлатова в Таллин в начале осени 1972-го, работа в кочегарке, должность ответственного секретаря в «Моряке Эстонии». Все требовало времени. Но и годовой путь к работе в «Советской Эстонии» – невероятно быстрое достижение. Понятно, что поступить на службу Довлатов мог только при симпатии со стороны Гати. Кроме того, назначение визировалось «сверху», так как республиканская газета занимала важное место в системе партийной агитации.

Доброе расположение руководителя отдела информации к своему новому сотруднику постоянно испытывалось на прочность главной проблемой Довлатова:

Наши отношения с ним тоже не всегда были ровными. Случались и раздоры. И неизменно по одному и тому же поводу: время от времени Сергей исчезал, уходил «в загул». Естественно, у меня это вызывало резкий протест. Судите сами. На отделе информации в «Советской Эстонии» лежала большая нагрузка – почти в каждом номере выходила наша полоса «Люди. Факты. События». А работало в отделе вместе со мной всего четыре человека. Когда Сергей после двухтрехдневного «выпадания» возвращался, я с ним ссорилась.

Проблемы с алкоголем начинали приобретать системный характер. Звучит это несколько казенно, но отражает характер писателя. Запои выдергивали его из нормальной жизни, обостряли депрессивное состояние Довлатова. В эти моменты у него всплывали те самые детские комплексы, о которых я уже говорил. Неполная семья, бедность, превосходство окружения и ближайших родственников. Зибунова в интервью Даниилу Смирнову вспоминает о его психологическом состоянии в моменты алкогольных обострений:

Это ощущение неполноценности у него осталось. Он на меня иногда кричал и упрекал в том, что я выросла в полной семье, нигде не прибеднялась, меня никуда не пристраивали.

Иногда ровное течение жизни прерывалось приездом ленинградских приятелей Довлатова. И нельзя сказать, что ими двигали исключительно дружеские чувства. Например, к нему приехал Владимир Уфлянд. В то время Уфлянд сотрудничал как текстовик со знакомым нам Яковом Дубравиным – автором музыки к «Свиданию с Ленинградом». Их песни исполняли такие популярные певцы, как Мария Пахоменко и Людмила Сенчина. Полученные гонорары нужно было отоварить. Считалось, что в богатой Эстонии «все есть». Уфлянд приехал с ясной конкретной целью – купить плащ. На вокзале его встретили Довлатов с Зибуновой. Для гостя приготовили культурную программу, недаром Довлатов придумал для «Советской Эстонии» авторскую рубрику «Гости Таллина». Но в реализацию задуманного вмешалась сама жизнь. Полноценно осуществить удалось только первый пункт:

Мы отправились в «Мюнди бар», который работал до двух ночи и был самым престижным местом в городе. И это был единственный выход в город Уфлянда. Все дальнейшие дни прошли при задвинутых шторах на улице Рабчинского. Окна моей квартиры выходили на юго-запад, и всегда после 10 утра было солнце, а Сергуня с похмелья не выносил яркий свет. Причем Сергей с похмелья тяжело вставал и был мрачен, а Володя как жаворонок. Вставал, варил кофе, спускался вниз в магазин за портвейном – в моем доме в подвале был магазин с винным отделом, который открывался в 8.00.

Положение осложнилось появлением Леонида Шоттера – старого знакомого Зибуновой. Шоттер пришел не пустым, а с портфелем водки. С другой стороны, несмотря на новый фактор, негативно влияющий на восприятие света, удалось подтянуть культурную составляющую досуга – Шоттер хорошо пел и играл на гитаре. Наверное, излишне говорить, что Уфлянд так и не сумел обновить гардероб.

Поэтому слова Довлатова в ответ на невысказанные, но готовые к озвучиванию упреки Гати по поводу очередного нарушения трудовой дисциплины явно не были отговоркой.

– Ничего не говорите, Инна Иосифовна. Все слова, какие вы можете и даже не можете произнести, я уже сказал себе сам.

Довлатову невероятно повезло с начальником – Гати по-настоящему заботилась о нем. Из воспоминаний Бориса Ройтблата – молодого журналиста, работавшего в «Советской Эстонии»:

Довлатов не приходил в редакцию по нескольку дней. Гати умела покрывать его прогулы. Редактор крутил носом, но молчал. Он боялся Гати. Она была в Таллине баронессой. Так ее называли. Ее муж, хорват Гати, был большой человек в министерстве строительства, имел связи. Редактору она говорила, что Сережа занят очерком. А мне она говорила просто: помалкивай. Я и так помалкивал. Но вся редакция и так знала, что у Довлатова – опять запой. «Что это с ним? – спрашивала дама из партотдела. – Тоска?» Потом запой кончался – и Довлатов рано утром приходил в кабинет.

Но несмотря на срывы и постоянные проблемы с деньгами, настроение у Довлатова в то время было приподнятым.

Ему удалось, или казалось, что удалось перезапустить судьбу. Из ноябрьского письма за 1973 год Эре Коробовой:

В Таллине спокойно, провинциально, простой язык и отношения. Улицы имеют наклон и дома тоже. Таллин называют игрушечным и бутафорским – это пошло. Город абсолютно естественный и даже суровый, я полюбил за неожиданное равнодушие ко мне.

В письме обращают на себя внимание слова о «равнодушии» в позитивном ключе. И это не игра в парадоксальность. Довлатов почувствовал, что он выскочил из поля зрения судьбы, которая всегда предлагала ему выбор между плохим и худшим. Равнодушие судьбы можно назвать свободой. Но порой она напоминал о себе. Один из знаков особого положения Эстонии – послабление, как это ни странно звучит, в области азартных игр. На ее территории проводились неофициальные чемпионаты Советского Союза по бриджу. Один из участников соревнований пишет:

В Прибалтике бриджистам нет нужды прятаться от полицейских ищеек, вынюхивающих «незаконные организации» («больше трех не собираться!»). Там в бридж играют даже министры, директора заводов, председатели парткомов-исполкомов. Им ничего не стоит арендовать на несколько дней какой-нибудь спортивный зал или кафе и гостеприимно предоставить его фанатикам, съезжающимся со всей страны. Они не боялись, что их обвинят в организации подпольного игорного дома, как это случилось впоследствии с бриджистами Ленинграда. Все наши попытки получить от Центрального комитета по физкультуре и спорту разрешение на легальное проведение всесоюзных турниров не увенчались успехом.

Автор описывает то, как он пришел к этой замечательной, увлекательной игре и обнаружил символическое совпадение своего увлечения с интересом к бриджу у другого человека:

Поначалу мы играли по маленькой в тот домашний бридж, за которым проводили вечера наши предки, называя его «винтом». В дневниках Льва Толстого «винт» упоминается часто, обычно с раскаянием, что вот мол опять поддался соблазну.

Пришло время раскрыть имя свободолюбивого бриджиста. Им оказывается Игорь Ефимов. Увлечение игрой совпало со временем написания знакомого нам романа в толстовском стиле «Зрелища». Автор «Войны и мира» также играл в «винт». Так, символически, за одним карточным столом расположились партнеры по игре: Лев Николаевич и Игорь Маркович. Толстовская высокая ставка подтверждается романными ходами Ефимова. Партнеры становятся абсолютными чемпионами. Но это, конечно, литературный бридж. Для получения чисто спортивного удовольствия Ефимов ездил в Таллин. Многие слышали: «джаз – музыка сытых». По аналогии «бридж – игра для скучающих». И это справедливо для Ефимова. Его литературные дела в те годы шли средне, без особых взлетов. Про взлет я говорю не без причины. В 1973 году в ленинградской «Детской литературе» издается книга Ефимова «Сильнее ветра, быстрее звука», в которой рассказывается об истории авиации, начиная с Можайского и братьев Райт. Перед этим в 1971 году, как вы помните, выходит арифметическая сказка «Плюс, Минус и Тимоша». Успехом подобное назвать сложно, книги свидетельствуют лишь о том, что Ефимов присутствует в профессии.

Резкий «набор высоты» мог последовать после события в жизни Ефимова, которое рифмуется с эстонской эмиграцией Довлатова. Речь идет об учебе Ефимова на Высших литературных курсах в Москве. На них он попал благодаря участию в драматургическом семинаре в Ялте в 1969 году. Одним из руководителей семинара был Владимир Федорович Пименов – ректор Литературного института. ВЛК – дочерняя структура института. Ефимова пригласили в гостиничный номер Пименова и сделали предложение. Приглашение сопровождалось солидной аргументацией для солидного автора. В мемуарах Ефимов воспроизводит названные резоны:

Отдельная комната в общежитии, стипендия в 150 рублей, которая выплачивается и во время летних каникул, лекции по истории мировой культуры, просмотр зарубежных фильмов, недоступных простым гражданам.

Вряд ли Ефимова прельстила лекционная программа. Скорее, его привлекло то, что не проговаривалось, но подразумевалось. Помимо образовательной части, курсы предназначались для сокращения дистанции между перспективными провинциальными авторами и столичными «литературными ресурсами»: журналами, издательствами. Поступление на ВЛК свидетельствовало, что Ефимов понимал, что его литературная карьера движется по нисходящей траектории. Быстрый старт, издание романа, а потом потеря темпа. Столичные издания им не интересовались, книги продолжали выходить, но лишь под маркой «Детская литература». Роман «Зрелища» сгинул в издательских тенетах. «Горожане» существовали лишь как воспоминание о неудавшемся проекте. Нужно было как-то напомнить о себе, возобновить или наладить связи со столичным миром. Поэтому:

Я с благодарностью принял предложение и в сентябре 1971 года вселился в просторную комнату на последнем этаже стандартного здания на улице Добролюбова.

Отметим некоторую синхронность. Ровно через год Довлатов также уезжает из Ленинграда. Правда никто не собирался ему выплачивать полторы сотни рублей, обеспечивать бесплатным жильем и показывать запретные иностранные фильмы. Довлатов желал одного – издать, наконец, свою книгу. Ефимов поехал «ускорять» карьеру. Оба были недовольны тем, что у них было на тот момент.

О результатах «учебы» Ефимова я еще скажу. А теперь вернемся к картам. Ефимов приезжал в Таллин на чемпионат страны по бриджу и мог встретиться там с Довлатовым. Он и встречался, хотя в его воспоминаниях свидание не нашло отражения. А вот воспоминания Тамары Зибуновой восполняют досадный пробел:

Первый раз был с молодой дамой. У него был номер в «Виру». Самой престижной таллинской гостиницы по тем временам. Даму поселил к нам. Поэтому и ночевал у нас. Одновременно у нас гостил Саня Лурье.

Оставим «житейские мелочи» и обратим внимание на реакцию Довлатова, встретившегося со «старым товарищем». Снова воспоминания Тамары Зибуновой:

И Сергей, и Лурье в присутствии Игоря за столом вели себя так, как будто перед ними Лев Толстой. А они жалкие никчемные литераторы. И Игорь это принимал. И даже поощрял. Я была в бешенстве от такой наглости в моем доме! Сережа, вызвав меня на кухню, умолял меня не выступать. Говорил, что я что-то недопонимаю. Игорь великолепный писатель. Мне было невыносимо воспринимать эту атмосферу за моим же столом.

Это не веселая пьянка с модником Уфляндом. Ефимов – живое напоминание о положении Довлатова в литературном Ленинграде. Как помните, на вечеринках у Ефимовых место Довлатова в конце стола – среди «черной публики». Изменились время и место. Отношение осталось тем же самым. В чем причина подобного постоянства? Известное высказывание Фицджеральда о том, что «очень богатые люди не похожи на нас с вами» можно перенести на отношение Довлатова к печатающимся авторам. Богатство приходит не только вследствие трудолюбия и знания рынка. Существует таинственная врожденная связь с деньгами, они сами выбирают того, к кому придут. Таким богачом в глазах Довлатова и был Ефимов. Ранние публикации, членство в СП в неполные двадцать восемь лет. Даже выход детских книг Ефимова не изменяет отношения. Вспомним, что в письме к Эре Коробовой, перечисляя детских авторов, Довлатов не называет автора «Тимоши». Это так, всего лишь литературная халтурка для поддержания финансов. Серьезный и немногословный Ефимов обещает и делает нечто большое – настоящую литературу. Отсутствие проблем с алкоголем и уверенность в себе – патологическом счастливце, завершают, венчают образ «великолепного писателя». Не вызывает сомнения, что Ефимову льстило подобное отношение. Он попросту был с ним согласен.

Эпизод, описанный Тамарой Зибуновой, показывает, насколько Довлатов неуверен в том, что его писательская судьба может измениться. При этом «объективные предпосылки» свидетельствовали о возможности такого поворота. Работа в крупнейшей республиканской газете не единственное достижение. Издание книги перестало быть мечтой литературного неудачника и превратилось в близкую перспективу для респектабельного журналиста. И здесь также сыграла роль компактность Эстонии. Эльвина Михайлова, приятельница Тамары Зибуновой, работала в издательстве «Ээсти Раамат». Она заинтересовалась прозой Довлатова. Для него подобная ситуация первая в его литературной жизни. Интерес выразился в просьбе составить сборник прозы. Его писатель составляет и подает в издательство в сентябре 1973 года, отметив таким приятным образом первую годовщину своего пребывания в Эстонии. В письме к отцу не без драматизма рассказывается о книжных хлопотах:

Занимаюсь книжкой упорно, на уровне последнего шанса.

Следующая удача – журнальные публикации прозы. Первая из них – рассказ «По собственному желанию» в № 5 «Невы» в 1973 году. Это первый полновесный рассказ Довлатова в настоящем толстом журнале. Именно его он переименовал в «Завтра будет обычный день» в интервью Виктору Ерофееву, назвав его «ужасной пролетарской повестью». Следуя авторской уничижительной характеристике, нужно ли закавычить удачу?

Понятно, что сейчас рассказ читается совершенно иными глазами, когда ты знаешь, кто его автор. Попытаемся определить степень «ужасности». Молодой рабочий Борис Сорокин решил уволиться с завода, на котором он проработал год. Он отправляется в заводоуправление на беседу с Виктором Павловичем Жуковым – заместителем директора по кадрам. В ходе разговора выясняется, что претензий к предприятию, руководству и оплате труда у Бориса нет. Им движет пробудившийся дух странствий:

– Да все нормально с жильем. Только надоело, – вдруг произносит Борис, – надоело. Сидишь на одном месте. Хочется мир увидеть, в загранку пойти, с геологами… или, там, рыбу ловить… Слышали такую песню: «А я еду, а я еду за туманом…»? Это про меня.

Жуков высказывает резонное предположение, что туман находится в голове будущего геолога. Попутно вспомним очерк из «Авроры» «Комментарий к песне», в котором Довлатов также прошелся по «гимну романтиков и первопроходцев». Сейчас сложно отыскать причину неприязни писателя к творению Юрия Кукина. Важнее другое – общая внутренняя связность, сцепленность прозы Довлатова. Случайная деталь из проходного очерка прорастает в рассказе, потом неожиданно переходит в другой текст.

Жуков вручает Борису «бегунок», и тот отправляется собирать подписи. Собственно весь рассказ – обход Сорокиным подразделений завода. Отдел кадров, библиотека, цех, спортивная секция. Постепенно Борис понимает, что завод – не просто место его работы. Эти люди, с которыми его связывает нечто большое, намного важнее «загранки» и «ловли рыбы». Нельзя сказать, что все этапы «прозрения» прописаны глубоко и сильно. Так, схематично правильно выстроен, но не убедителен образ заводского садовника Ядова, о котором заводская газета напечатала очерк «Одержимый красотой». Он украшает территорию завода клумбами, газонами, стены цехов увиты декоративным плющом. Встретившись с Борисом, он начинает говорить монологами, излагающими суть «цветочной эстетики».

– Художником, – задумался Ядов. – Самая изысканная живопись мертва, а цветы… Кончится зима, и я высажу розы, – он воодушевился, – древние эллины в праздничные дни украшали гирляндами роз свои жилища. Розами венчали победителей, розами убирали новобрачных, розами осыпали покойников и надгробные камни. Роза – символ близости и доверия.

Ядов не успокаивается, демонстрируя прозорливо отмеченную заводскими журналистами одержимость. Он делится с Борисом глубоко идущими планами по выведению черной розы, к месту цитирует Блока, потом переходит к селекционным опытам Гете.

Еще больше схематизма в общении Сорокина с заводским библиотекарем Валентиной Петровной. Автор подчеркивает исключительно ее высокий статус, она «главная заводская красавица», несмотря на очки:

Многие девушки стараются ей подражать, шьют себе узкие темные платья, гладко зачесывают волосы и так же близоруко щурятся.

Валентина Петровна строжится и недовольно щурится, слушая знакомый нам рассказ о прелестях свободной моряцкой жизни. Высказывает сожаление о нереализованных проектах:

– И все-таки жаль, ведь у нас была намечена такая широкая программа.

Вроде бы достаточно, можно идти получать подпись в спортивную секцию. Но неожиданно библиотекарь догадывается о причинах увольнения читателя. Он решил стать писателем:

– Видите ли, художник бессознательно стремится к переживаниям, ему необходимы разнообразные импульсы, которые он реализует потом на бумаге или на холсте. Трудно судить, может быть, вы стали бы хорошим писателем, но ведь большинство из нас обыкновенные люди, благородные, чистые, трудолюбивые. Им не выпало чести прославить свою родину, но они ее создали, они ее любят и защищают. И все-таки это обыкновенные люди, такие, как вы и я. Нужно много мужества, чтобы это признать, честно работать, любить и быть счастливым…

Выскажу догадку – садовник Ядов пристроил свою внучку на теплое библиотечное место. Понятно, что в конце Борис поймет свою глубокую внутреннюю связь с заводом, решится открыть свои чувства строгой вахтерше Зине Яковлевой и сомнет в кармане «бегунок». Писалось ли это раньше? Много раз. В большинстве своем намного хуже, что, впрочем, не делает рассказ Довлатова лучше.

Но все же все эти натянутости, заданность отступают, когда прорывается настоящая проза Довлатова. А она здесь есть. Вот эпизод с участием той же Зины:

Год назад Зина Яковлева слегка прославилась, задержав на вахте шофера, который хотел вывезти под сиденьем краденый фотоаппарат. После этого было собрание. Шофер Коровин сидел на видном месте под вымпелом с надписью «За успехи в соцсоревновании» и кусал носовой платок. Он зачем-то приоделся и нацепил спортивные значки.

– Да, у нас есть что украсть, – говорил председатель товарищеского суда, – а значит, надо быть бдительным вдвойне.

Написано живо, с хорошими деталями, с интересным до-влатовским речевым оборотом: «Да, у нас есть что украсть». Авторское недовольство как этим рассказом, так и повестью «Интервью», о которой речь впереди, носит сложный характер. Дело не в том, что Довлатов написал халтурный текст – причину его личного стыда. Из интервью Виктору Ерофееву:

Есть люди, у которых разница между халтурой и личным творчеством не так заметна. А у меня, видимо, какие-то другие разделы мозга этим заняты. Если я делаю что-то заказное, пишу не от души, то это очевидно плохо. В результате – неуклюжая, глупая публикация, которая ничего тебе не дает: ни денег, ни славы.

О «разделах мозга» мы помним. Этими же словами Довлатов объяснял разницу между его газетными публикациями и прозой. И в том случае они оказались не совсем отдельными. Проблема в том, что «По собственному желанию» не совсем халтура, и в этом отношении он лишен цельности. Куски настоящей прозы делают весь текст фальшивым и условным. Настоящая халтура обтекаема, не задевает никакие «разделы мозга», особо не компрометируя автора в силу своей заведомой вторичности.

Без сомнения одно. Какими бы объективными недостатками ни обладал рассказ, он существенно повысил статус Довлатова. Теперь сборник прозы готовил не просто журналист главной республиканской газеты, но и автор, печатающийся в толстом журнале. Но впереди Довлатова ждал еще больший успех.

Связан он с одним из двух главных журналов страны. К тому времени соперничество между «Новым миром» и «Юностью» несколько сглаживается. Вынужденный уход Твардовского с поста главного редактора в 1970 году свидетельствовал о решении власти «снять с баланса» издание явно оппозиционной направленности. При этом сам характер вольнодумства сложно выразить в каких-то идеологических формулах. Не было единства как внутри редакции, так и среди авторов журнала, что служило дополнительным фактором раздражения. Ядро журнала – разделы критики и публицистики – лишилось самых своих ярких авторов. Новое руководство журнала решило восполнить некоторый дефицит внимания со стороны читателей привлечением свежих авторов в отдел прозы. И здесь читателей ждали некоторые сюрпризы. Например, на страницах «Нового мира» начинает печататься Василий Аксенов – традиционный автор «Юности».

У главного молодежного журнала страны проблемы были несколько иные. Прежде всего, стремительно состарилась «молодежная проза». К началу семидесятых имя того же Гладилина вызывало исключительно ностальгические чувства. Он принадлежал к эпохе, которая ушла в прошлое. Вообще, смена эпох – нормальное явление при наличии тех, кто готов принять эстафету. А с этим возникли вопросы. Молодежной поколенческой прозы семидесятых не получалось. Отдельные интересные авторы – да, возникали. Но из них не складывалось направление. Пришло время одиночек, каждый из которых решал сам и за себя.

В подобной ситуации многое решала случайность. Вестником судьбы в случае Довлатова выступил безымянный сотрудник «Юности», приехавший в Эстонию. Ограниченность пространства и возможного круга общения сделали встречу реальностью. Довлатов получил заказ на повесть о рабочем классе, к которой можно было приложить рассказ на вольную тему. К предложению он отнесся ответственно, хотя и без особого воодушевления. Из декабрьского письма отцу за 1973 год:

Ничего сугубо задушевного не сочиняю, но готовлю очерк для «Невы» в счет аванса и еще раз переделываю опротивевшую мне повесть о раб[очем] классе.

Судя по последовавшим событиям вскоре текст был дописан. Последовали уточнения. Полевой написал Довлатову письмо, которое стало предметом особой гордости писателя. Он упоминает о нем в очередном послании отцу. Полевой подтвердил намерение напечатать повесть и рассказ. Общий объем – три авторских листа. Довлатов решает использовать «окно возможностей» по полной. Параллельно подготовке сборника, текстов для «Юности» он собирает малую юмористическую прозу для издания книги в серии журнала «Пиккер». Судя по тому, что Довлатов ошибочно назвал издание «Риккером», тесных связей с журналом у него не было. Планы остались только в письме, но действительность не обижала автора.

Борис Ройтблат вспоминает о звонке из Москвы в редакцию «Советской Эстонии»:

– Здравствуйте, это Борис Полевой, журнал «Юность», – сказал телефон. – Могу я побеседовать с Довлатовым?

Борис Полевой был тогда знаменитостью. По юности лет – у меня пересохло в горле. Я еще не разговаривал со знаменитыми писателями. Я разговаривал с Довлатовым – но кто мог знать, что он станет знаменитым?!

– Момент! – вдруг охрипшим голосом сказал я.

И побежал в кабинет редактора: звать Довлатова.

Я запомнил, как бежал к телефону Сергей. Он был огромным, в огромных ботинках. Бежал он как-то неуклюже. Он волновался – как ребенок. Я впервые видел его таким. Собственно, это и было единственный раз: такая непривычно суматошная взволнованность Довлатова.

Он вбежал в кабинет. Я – за ним. Он схватил трубку:

– Алло, это Довлатов!

Он о чем-то говорил с Полевым. Не помню, о чем. Разговор был недолгим. Довлатов сиял: в журнале «Юность» приняли его рассказ «Интервью».

Вспомним утомительное хождение в редакцию этой же «Юности» Игоря Ефимова. Постоянное откладывание решения, «доброжелательное» безразличие, дружеские сетования на загруженность. Стиснув зубы, Ефимов «выходил» публикацию. Во втором номере «Юности» за 1974 год напечатали его повесть «Лаборантка». Повесть Довлатова «Интервью» увидела свет в шестом номере. Публикация состоялась в особом пушкинском номере. На 1974 год приходился полуюбилей – 175 лет со дня рождения классика. Обложку номера украшал лежащий с книгой Александр Сергеевич. Содержание – текст Довлатова. Молодой журналист отправляется на задание – взять интервью у молодого передовика Горелова – коммуниста, спортсмена, представителя крепкой рабочей династии.

Журналисту задание неинтересно. Он размышляет над вечными неразрешимыми вопросами искусства. Его «поток сознания» перенасыщен культурными символами настолько, что пробуждает подозрение в дилетантизме:

Красота должна сопротивляться, – формулировал молодой газетчик, – пыльный кусту дороги мне милее голландских тюльпанов, которые бесстыдно выставляют напоказ свои яркие краски. Мне чужда знойная прелесть Южного берега Крыма, мне претят архаические красоты старого Таллина, так же, например, как живопись Куинджи, сияющая фальшивыми драгоценностями, или даже музыка Шопена, столь удобная для любви. Мои кумиры – неуклюжий, громыхающий заржавленными доспехами Бетховен, вечно ускользающий создатель Тристрама Шенди, безжалостный, мертвенно-зеленый Брак…

По поводу заводского брака журналист беседует с Павлом Гореловым. Он пытается на ходу склеить материал из штампов и заготовок, которыми уже как-то научился пользоваться:

– Ясно. Простите, что это за штука?

– Магазин сопротивлений.

– Значит, вы склонились над магазином сопротивлений?

– Вроде бы склонился.

– Вас, очевидно, можно сравнить с хирургом, который щупает у больного пульс. Могу я так выразиться: «Напряженный пульс прибора»?

Постепенно разговор выползает из колеи привычных газетных производственных вопросов-ответов с заходом в тему «личных увлечений». Выясняется, что отец Горелова – инженер, работающий на этом же заводе. Павел несколько неожиданно объясняет выбор рабочей профессии эстетическим фактором:

Возьмем поэзию. Ты выразил чувства, которые для тебя все, а другому они кажутся пошлыми. Читаешь дневники великих писателей – они до смерти не могли понять, нужны ли их книги. А когда я работаю, все по-иному. Я точно знаю, что хорошо, что плохо…

Сейчас к отцу и мачехе ушла жена Горелова – Катя. Она недовольна тем, что муж отказался от должности мастера-наставника в ПТУ, к которой прилагалась новая квартира. Горелову же интересно его занятие: «работа не должна быть тупее человека».

Беседа затягивается, журналист узнает о конфликте Горелова с бывшим близким другом. Ссора произошла из-за воровства на предприятии. Левка Махаев украл «сопротивление» – дефицитный товар для радиолюбителей. Произошел «обмен мнений с помощью жестов». Ситуацию будут разбирать на рабочем собрании.

В задумчивости безымянный журналист возвращается в заводскую редакцию, в которой кипит жизнь:

– Черт возьми! – крикнул шеф. – Кто утащил мои ножницы? Чем я теперь буду создавать передовицы? – Он заметил в дверях корреспондента. – Ну как, есть что-нибудь в блокноте? Учти, к среде ты должен выдать двести строк.

– Я постараюсь закончить к среде, – ответил он. – Тут сегодня в красном уголке собрание, я бы хотел присутствовать. И вообще мне надо подумать…

Многоточие предполагает, что полученный урок не пройдет даром. И от фальшивой живописи Куинджи, минуя мертвеннозеленого Брака – переброшен мостик к настоящей жизни.

Да, трудно назвать этот текст Довлатова безусловным шедевром. Сама его идея, конструкция не оставили автору возможности показать свои сильные стороны. Попытка очеловечить образ «правильного рабочего» провалилась. Сочетание брутальности, сознательности и иронии в Горелове выглядит неубедительно. «Интервью» в отличие от «классического Довлатова» выглядит затянуто-вымученным. Из того, что можно назвать относительными достоинствами.

Интересен прием, когда диалоги полностью лишены авторской речи и ремарок. Нет никаких «бросил острый взгляд», «рассеяно пригладил волосы». Технически достойная задача – не дать читателю потеряться в определении источника речи. В будущем лаконизм и отказ от «украшательств» станут стилеобразующими для прозы Довлатова. Пытаясь оживить текст, Довлатов вводит в него микроновеллу, хорошо знакомую нам по «Соло на ундервуде».

– Чем больше узнаешь, тем труднее вникать… Когда я был студентом, явился как-то раз к профессору на консультацию. А он зачет принимает. Название темы на доске «Образ лишнего человека в русской литературе». Двадцать гавриков строчат, не поднимая головы. Профессор меня и спрашивает: «Сколько бы вам понадобилось времени, чтобы осветить эту тему?» Я отвечаю: «Дней пять». «Ну вот, – говорит профессор, – вы бы управились за пять дней, мне двух лет мало, а им трех часов достаточно».

Хорошо, но как-то снова плохо бьется с образом «передовика». Кажется, что автор остановился на грани, за которой Горелов начнет декламировать Лорку и сделает несколько дельных замечаний о живописи кубистов.

Интересно, что в то время сам Довлатов оценивал «Интервью» не так уничижительно. В письме отцу он определил качество отправленных в журнал текстов так:

Один из рассказов – ничего себе, повесть хуже.

«Хуже» не означает плохо. Кроме того, показательно, что «Интервью» включается автором в готовившийся сборник. К его составлению Довлатов подходил с особой тщательностью, неоднократно заменял тексты, располагал их в новом порядке. «Интервью» в готовой верстке идет третьим, сразу после «Солдат на Невском», том самом «ничего себе» рассказе. Его «Юность» не стала публиковать. В переработанном виде он вышел в литературном приложении к «Новому американцу» в 1980 году, а потом перепечатан в знакомом нам «Демарше энтузиастов».

В любом случае, сам факт появления текста в «Юности» качественно изменял статус Довлатова в Эстонии. Сразу после выхода журнала Довлатов пишет письмо Людмиле Штерн. В нем явная досада от того, что «Солдаты на Невском» так и не увидели свет, несколько уравновешивается пониманием важности события в продвижении сборника:

Для меня и для местного издательства это сильный прецедент. Тут есть чиновники, которые текста не прочтут, а рожу и фамилию запомнят.

По поводу «рожи» и текста отклики последовали быстро. В том же письме Довлатов пишет о получении открытки с известной стихотворной рецензией на повесть:

Портрет хорош, годится для кино,

Но текст беспрецедентное говно.

Довлатов высказывает предположение об авторстве послания:

Это кто-то напрягся из тусклой челяди Б., я думаю.

Независимо от того, кто сочинил эту не самую изящную эпиграмму, она исходила из ленинградских литературных кругов. Удивляет общее отношение к Довлатову. Ему ставится в вину публикация конъюнктурной повести, вышедшей после почти десятилетнего обивания редакционных порогов с практически нулевым результатом. Интересно, что при этом явно «заказные» вещи известных советских авторов проходили под рубрикой «вывернутые руки писателя» или «все равно сумел сказать правду, мы все поняли». Цитирую:

Затем начались разговоры о съезде. Большинство подпольщиков держалось ленинской линии, один лишь Караман Джаши сетовал по поводу раскола, говорил об авторитете Плеханова и Мартова, об аргументации меньшевиков. Товарищи темпераментно ему возражали, русская речь перебивалась грузинской, перед носом Джаши мелькали сложенные в характерную щепоть пальцы.

Красин глядел на бледные от подземной жизни лица друзей и думал о них с теплотой и гордостью. Какая духовная сила у этих людей, добровольно вычеркнувших себя из нормальной жизни, какая преданность идее!

Хорошо ведь? Могу еще!

Ленин обнял Красина за плечи.

– Я очень рад, что у нас сейчас с вами полное единство мнений. А помните, как мы ссорились из-за ваших примиренческих вывихов?

– Это прошлое, – улыбнулся Красин. – Я понял, что меньшевики – закоренелые оппортунисты, но объединяться-то все-таки надо, надо… Жизнь диктует, ничего не поделаешь.

– Объединить две части – согласны! Спутать две части – никогда, – воскликнул Ленин.

Кому принадлежат эти казенные строки с деревянной интонацией? Не буду томить. Василий Павлович Аксенов. Роман «Любовь к электричеству. Повесть о Леониде Красине». Первая публикация – журнал «Юность» 1971 год, № 5. В том же году отдельное издание в серии «Пламенные революционеры» двухсоттысячным тиражом. Аксенов также обладал интересной внешностью. Сколько килограммов открыток должен был получить он?

В книге «Аксенов», написанной Евгением Поповым и Александром Кабаковым, есть эпизод, в котором авторы обсуждают «Любовь к электричеству». Вот слова Кабакова, отражающие «понимающий» подход:

Нет, давай разберемся. В литературном смысле и эта книжка сделана безукоризненно. Хорошо продумана по композиции. Легкая, но не легковесная. С использованием сюрреалистических приемов – вроде явления читателю этого самого спящего городового или фантасмагорической вставки странной совы. Вася физически, просто физиологически терпеть не мог тоскливый реализм.

Ну и неизбежное за авторством того же Кабакова:

Думаю, что во всех подобных случаях вообще и в случае Аксенова в частности и другие объясняющие мотивы имеются. Например, желание хоть чуть-чуть расширить рамки. Ну, не опозориться, оскоромиться большевистской скоромностью лишь по минимуму.

Думаю, что Аксенов также мог бы думать о своих друзьях с «теплотой и гордостью».

Возвращаемся к литературным делам Довлатова. Книга уверенно шла к печати, проходила редактуры. Параллельно этому возрастала неуверенность самого Довлатова. Она имела разные источники. Перестав быть мелким неудачливым ленинградским литератором, Довлатов не сумел почувствовать себя своим в Таллине. Достаточно быстро стерлось ощущение анонимности, того самого равнодушия, о котором я уже говорил. Он пишет отцу в 1973 году:

Таллин очень претендует на сходство с Западом, и это ему понемногу дается в игрушечном, бутафорском и немного фальшивом смысле.

Постепенно формируется понимание, что и анонимность существования носит условный, фальшивый характер. Из письма отцу за 1974 год: «Здесь гнетущая теснота, и ты всегда на виду».

Жизнь на виду парадоксально сочеталась с литературным одиночеством. Учитывая литературоцентричность Довлатова, угнетающее обстоятельство. Из беседы Елены Скульской с Александром Генисом на «Радио Свобода» в сентябре 2019 года:

Не очень сладко ему было в Таллине. Он был несоразмерен этому городу. У него не было возможности выбора друзей, приятелей, знакомых. Когда мы с ним сидели на планерках, он все время говорил мне: «Самое ужасное, что когда вы начнете писать воспоминания, то напишете, что все эти люди мои друзья». Я говорила, что: «Ну Сережа, вы же дружите и с этим, и с этим». Он говорит: «Представляете, какой позор для большого писателя, чтобы эти люди были моими друзьями».

Конечно, Довлатов не ощущал тогда себя «большим писателем». Он еще не был готов начать работу по соединению «литературы» и «действительности», тому, что можно назвать особой довлатовской «клеветой на жизнь». Но ему нужны были «исходники», запас эскизов на будущее. Он понимал это интуитивно. Писательское существование – самая благодатная среда для черновых набросков. А что касается таллинской литературной среды, то просто и кратко он ее охарактеризовал в очередном письме отцу в 1973 году:

Русской литературы в Таллине нет, зато эстонцы печатаются почти без цензуры.

Но все эти «неудобства» простительны ради главного – первой книги. В итоге в 1974 году Довлатов подписывает договор с «Ээсти раамат». Ему выплачивается аванс – полторы тысячи рублей. Сумма достойная, но не перекрывающая общие долги Довлатова, составляющие 1800 рублей. Гонорар от «Интервью» – четыреста рублей – также был потрачен быстро и частично эффективно. На последние пятьдесят рублей после двух дней размашистого праздника Довлатов покупает пылесос матери Зибуновой.

Книга тем временем преодолевала все новые ступени редактуры. Состав менялся, возникали претензии к отдельным рассказам и даже словам. Из письма Довлатова Эре Коробовой от 29 сентября 1974 года:

В одном месте вычеркнули слово «киргиз». Это, видите ли, может быть воспринято как намек на национальные проблемы Эстонии. Просто киргиз, ей-богу.

Против Довлатова сыграл фактор, который изначально помогал ему. Малолюдность русского литературного мира в Эстонии помогла попасть его текстам в издательство, ускорить этапы прохождения рукописи на пути к книге. Главный редактор «Ээсти раамат» Аксель Тамм симпатизировал Довлатову, считал его ярким прозаиком. Но в тот момент сработала «теснота» Таллина, о которой писал Довлатов. На ударные темпы подготовки книги обратило внимание политическое руководство. Из «Невидимой книги»:

Наконец пришла из типографии верстка. Художник нарисовал макет обложки – условный городской пейзаж в серо-коричневых тонах.

Мне позвонил Аксель Тамм. Я заметил, он чем-то встревожен.

– В чем дело? – спрашиваю.

– ЦК Эстонии затребовал верстку. В среду – обсуждение.

Я нервничал, ждал, волновался.

Книгу обсудили и разрешили печатать. Больше не было никаких препятствий, кроме того, что мы размыто называем судьбой. Довлатов всегда чувствовал ее присутствие. В 2008 году Евгений Рейн дает очередное тематическое интервью со смутно нам знакомым названием «Не хватает Довлатова», вышедшее в журнале New Times. Он касается в нем и темы «рока»:

В каждой ситуации есть вариативность. С ним же в каждой ситуации случалось все самое плохое. Почему? Так распоряжались высшие силы. Например, эта история с гранками…

Дальше автор демонстрирует приблизительность знания «этой истории»:

– Да у многих такое бывало.

– Ничего подобного. Он специально приехал в Эстонию.

Он провел книгу через советское издательство до «чистых листов»! Это же был не самиздат! И надо же, чтобы эта книга попала под обыск КГБ. Это же какая случайность по теории вероятности!

«Эта история» достаточно известна, поэтому изложу ее пунктирно. Довлатов знакомится с Владимиром Котельниковым – молодым человеком, близким к художественным и диссидентским кругам. Он взял у Довлатова цикл его армейских рассказов, составивших позже основу «Зоны». Котельников обещал показать рукопись своему дяде, который занимал высокий пост в комитете по кинематографии. В это время группа эстонских активистов обращается с петицией, в которой требовали прекратить русификацию республики. КГБ проводит профилактические мероприятия: обыски, вызовы на беседы. Прошел обыск и у Котельникова. Наряду с набором молодого диссидента с эстетическими наклонностями – Солженицыным, Гумилевым, Мандельштамом – была изъята рукопись Довлатова. Это произошло в декабре 1974 года. Буквально в эти дни становится известно о беременности Тамары Зибуновой.

Мгновенно поступает распоряжение о приостановке работы с «Пятью углами». Фактически ее изъяли на пути к типографии. Никто не мог объяснить причины запрета. Довлатов идет в местное КГБ, где ему говорят, что претензий к нему нет. Доброжелатели предлагали Довлатову покаяться. В частности, отец Елены Скульской предложил вариант широкого комплексного покаяния:

Я пошел к Григорию Михайловичу Скульскому. Бывший космополит, ветеран эстонской литературы мог дать полезный совет.

Григорий Михайлович сказал:

– Вам надо покаяться.

– В чем?

– Это не важно. Главное – в чем-то покаяться. Что-то признать. Не такой уж вы ангел.

– Я совсем не ангел.

– Вот и покайтесь. У каждого есть в чем покаяться.

– Я не чувствую себя виноватым.

– Вы курите?

– Курю, а что?

– Этого достаточно. Курение есть вредная, легкомысленная привычка. Согласны? Вот и напишите: «Раскаиваясь в своем легкомыслии, я прошу…» А дальше – про книжку. Покайтесь в туманной, загадочной форме.

Покаяние уже было лишним. События набирают оборот. В феврале Довлатова увольняют из «Советской Эстонии» после собрания редколлегии газеты. Увольнение делает пребывание в Таллине ненужным и даже рискованным. По этому поводу Валерий Попов делает обобщение шекспировского толка:

Ситуация типичная, я бы сказал – универсальная. Злодеев нет, а зло побеждает. И упрекать вроде некого. Все хотели как лучше. Это и повергает в особенное отчаяние.

В очередной раз не соглашусь с биографом писателя. «Зло» совершается не само по себе. Оно движется нашей волей или отсутствием ее. Но без людей злу, увы, не обойтись. Если поддержать высокий философский уровень, предложенный Поповым, то напомню о тезисе Блаженного Августина: «Зло – это отсутствие добра». Довлатова не покарали, не внесли в какие-то страшные «черные списки». С ним решили порвать отношения «на всякий случай». Превентивно отреагировать на возможные упреки в потере бдительности. Его было не жалко. Помните, как Довлатов написал о равнодушии Таллина? Теперь оно показало себя во весь рост. В письме к отцу писатель упоминал «бутафорность» эстонской жизни. Если продолжить аналогии, то эстонскую словесность можно определить как «кукольную». Все как у взрослых, но только в уменьшенном масштабе. Эстонским авторам позволялось больше, потому что это никому не мешало. Из «Ремесла»:

Молодой эстонский поэт выпустил книгу с фаллосом на обложке. Такой обобщенный, но узнаваемый контур. Не перепутаешь… Я не хочу сказать, что это высокое творческое достижение. Просто факт, свидетельствующий о мягком цензурном режиме.

Шалуны… В условном Ивановском книжном издательстве такое бы не прошло. Для прибалтийских авторов – хулиганство, за которое можно посмеиваясь сделать мягкий выговор, внушение. Но все «свободы» и приятное комфортное существование – вспомним «конфеты» Бээкманов – строились на непроговоренном, но жестко соблюдаемом договоре, основной пункт которого – как раз та самая игрушечность, отделенность от мира взрослых. Нужно чистить зубы и вовремя ложиться спать. А то будете похожими на Сережу. Говоря об «игрушечности» эстонской литературы, я использую это понятие не только как метафору. Именно в те годы появились на свет известные герои эстонской прозы: Муфта, Пол ботинка и Моховая Борода. Первая часть сказочного цикла Эно Рауда вышла в 1972 году в знакомом нам издательстве «Ээсти раамат». А как раз в 1975 году, когда рассыпали книгу Довлатова с последующим выталкиванием неугодного автора из республики, вышла вторая часть сказки о похождениях маленьких забавных существ – накситраллей. Можно предположить, что продолжение серии Рауда – куда большее событие для эстонской литературы по сравнению со злоключениями непонятного ленинградского журналиста.

В те дни в Таллин с делегацией «Авроры» приехала Елена Клепикова. Командировка имела целью расширить редакционный портфель, найти новых авторов для журнала. Миссия оказалась выполнимой благодаря общему качеству эстонских авторов:

В отличие от питерских авторов, которых цензура все больше браковала, эстонские авторы писали патриотично, лирично и серо. То, что надо.

После необременительных мероприятий мемуарист в компании с Кушнером отправились на прогулку. Поэт предложил Клепиковой показать «что-то очень любопытное». Недолгое путешествие заканчивается на окраине Таллина. Дом, встретившая их незнакомая молодая женщина – Тамара Зибунова:

Он сидел на полу, широко расставив ноги, как Гулливер с известной картинки, а перед ним – как-то очень ладно составленные в ряд шеренги бутылок. На глаз – около ста. Может быть, больше ста – винных, водочных и, кажется, даже коньячных. Неизвестно, сколько времени он пил – может быть, две недели. Это было страшное зрелище. Я и сейчас вспоминаю его с дрожью. Во-первых, невозможно столько выпить – фактически, весь винно-водочный погребок средней руки – и остаться живым. А во-вторых, передо мной сидел не алкоголик, конечно. Передо мной – в нелепой позе поверженного Гулливера – сидел человек, потерпевший полное крушение своей жизни.

Глава десятая

Довлатов встал и уехал из Таллина восьмого марта 1975 года. Через несколько дней он пишет письмо Елене Скульской:

Здравствуйте, Лиля!

Пятый день я в Ленинграде. Занимаюсь ремонтом. Местные «пикейные жилеты» вникли в ситуацию и утверждают, что за книжку обидно, прочее – ерунда. Работой пока не интересовался. У Джойса один рассказ начинается так: «Он вернулся назад той же дорогой, которой ушел…» С другой стороны, Томас Вулф назвал один из своих романов «Домой возврата нет». Короче – неопределенность.

На то они и «пикейные жилеты», чтобы весомо и с апломбом утверждать истины, не нуждающиеся в этом. Здесь можно согласиться с Еленой Клепиковой – удар оказался страшным. Дополнительное переживание – предательство со стороны коллег по «Советской Эстонии», многие из которых считались друзьями опального автора. Об этом с горечью пишет Довлатов в следующем письме Скульской:

Трусливого, угодливого, мерзкого спектакля, который усердно разыграла наша холуйская редколлегия, я никогда не забуду и не прощу. Нужно время.

Удар со стороны «друзей» был особенно сильным – как раз в редакцию, «по месту работы» сотрудники КГБ передали рукопись, изъятую у Котельникова. Коллектив дружно осудил и проголосовал за избавление от очернителя. Время не помогло – свидетельство тому «Компромисс», изданный в 1981 году. Состояние Довлатова отражено в его письме Тамаре Зибуновой от 15 марта 1975 года:

Мне все еще нечего тебе сообщить. Сижу дома. Жуткие скандалы. Работой еще не интересовался.

«Обида за книжку» не проходит:

Перебрал рукописи и обнаружил, что у меня бесследно сгинуло несколько рассказов. Особенно жалко «Тетю Дашу», ведь ее можно напечатать.

Позвони Эльвире, узнай, нельзя ли получить назад оригиналы мои, не гранки, а рукопись, там ведь отредактировано все, мне рассказы эти нужны в законченном виде. Особенно «Тетя Даша».

Безнадежная борьба за сборник продолжалась почти до конца года. В итоге в ноябре был получен официальный ответ от издательства:

Издание Вашей книги было остановлено по известным Вам причинам. В настоящее время вернуться к вопросу ее издания не представляется возможным также потому, что республиканское издательство по существующему положению издает на русском языке лишь произведения местных авторов.

Обида на издательство осталась у Довлатова до конца жизни. Во время перестройки уже по воле «Ээсти раамат» родилась идея наконец издать многострадальный сборник. Довлатов отнесся к предложению резко отрицательно. Из письма Тамаре Зибуновой от 6 января 1989 года:

Теперь насчет «Ээсти раамат». В свое время, напоминаю, у меня был договор с издательством, и я условия договора выполнил, то есть представил текст нужного объема и в удовлетворительном качестве, а издательство со своей стороны условий не выполнило, то есть книжку мою не опубликовало. Другое дело, что оно это сделало по указанию свыше, но факт остается фактом: не я перед ними в долгу, а они передо мной. Если издательство хочет вернуться к выполнению своих обязательств, то пусть и проявляет инициативу. О том, чтобы делать книжку в том виде, как она подавалась в 73-м году, не может быть и речи, тех рассказов просто не существует. Но я готов в ответ на их запрос представить другой сборник такого же объема.

Еще одно испытание – бытовая сторона. Довлатов вернулся в Ленинград без денег, работы. Семейный вопрос приобрел причудливый характер. Дело в том, что Довлатовы официально развелись в 1971 году. Работая в Эстонии, Довлатов выплачивал алименты. Произошедшее «воссоединение семьи» трудно назвать благостным. Очередное хождение по редакциям привело к привычным результатам: туманным обещаниям мелких публикаций. В это невеселое время Довлатов и садится писать знакомую нам пьесу «Человек, которого не было». Пишет он ее по совету Льва Лосева – успешного детского драматурга. Его имя уже появлялось в нашем повествовании. Пришло время сказать о нем несколько слов.

Одногодок Ефимова – Лосев родился в 1937 году в литературной семье. Его отец – Владимир Александрович Лившиц – достаточно известный и успешный советский поэт, сценарист и драматург. Именно по его совету Лосев осваивает такую специфическую денежную нишу, как драматургия для детских кукольных театров. С 1962 года Лосев работал в детском журнале «Костер». Уже в том же году он сумел «пробить» публикацию Бродского на страницах журнала.

Из интервью Лосева на радио «Эхо Москвы» в 2009 году:

Я познакомился с Бродским в 1962 году, в том же году, когда я начал работать в журнале «Костер». Тогда Бродский пришел ко мне в поисках какого-нибудь литературного заработка. И довольно успешно, к моему удивлению, мне и моим коллегам в журнале удалось убедить наше деятельное начальство опубликовать стихи Бродского уже в ноябрьском номере «Костра» в 1962 году, было опубликовано его прелестное стихотворение, поэма практически, «Баллада о маленьком буксире».

Публикация молодого поэта не принесла неприятностей. Лосев медленно, но уверенно рос в должностях, заняв в итоге место руководителя массового отдела «Костра». Помимо службы в журнале и сочинения пьес, со временем Лосев все больше внимания уделяет взрослой поэзии. Его стихи получили известность в узких кругах. Печатать их в официальных изданиях Лосев не спешил. Довлатов видел в Лосеве состоявшегося литератора. Наверное, ему казалось солидным и основательным такое спокойное разделение двух сфер. Мрачноватый, немногословный Лосев хорошо выпивал, но не перешагивал черты, за которой начинался классический алкоголизм. Довлатов мог и в этом видеть признаки профессиональной состоятельности, умение ограничивать слепые порывы страстей. Из воспоминаний Льва Лосева:

Я был всего на четыре года старше, но тогда мы были молоды, и такая разница казалась большой. С самого начала Сережа стал ко мне относиться с подчеркнутой почтительностью. Я был для него если не ментором, то старшим товарищем: он, например, мог спрашивать у меня советов (житейских или литературных), которых я ему дать не мог, в чем честно признавался.

Лосев взял шефство над начинающим драматургом. В этом он проявлял присущую ему строгость, используя проверенные временем методы стимуляции творческой работы. Из октябрьского письма Довлатова Тамаре Зибуновой:

Кажется, неплохо выправил пьесу. Леше понравилось. Он опять со мной ласков, приносит из буфета кексы.

Есть в этом что-то по-хорошему пионерское. К сожалению, пьеса, как мы знаем, так и не пошла. Финансовое положение Довлатова стремительно ухудшалось. Из июльского письма Тамаре Зибуновой:

Ты спрашиваешь, зарабатываю ли я на хлеб. Дела обстоят так. Вот уже четыре месяца мой средний заработок – 30–40 рублей. Мать дает на папиросы и на транспорт. И немного подкармливает. Все эти месяцы я занимал, где только можно. И вот образовался долг – 250 рублей по пятеркам и десяткам.

В августе Довлатов на короткий срок приезжает в Таллин. Восьмого августа у него рождается дочь, которую назвали Александрой. Писатель официально признает ее своим ребенком с соответствующим оформлением документов.

Неожиданно рождение дочери «рифмуется» с благоприятным поворотом в жизни писателя. Осенью сотрудница «Костра» Галина Георге-Осинская уходит в декретный отпуск. В журнале появляется вакансия временного сотрудника – редактора в отдел прозы. В этом отделе работал хорошо нам знакомый Валерий Воскобойников. Вместе с Лосевым он отправляется к редактору «Костра» – Святославу Сахарнову, который, поддавшись на уговоры, принимает на работу Довлатова. Жизнь приобретает некоторые разумные черты.

О работе в журнале мы еще поговорим, а теперь еще одна короткая цитата из очередного письма Тамаре Зибуновой от 22 октября:

Игорь Ефимов очень мрачный.

В чем причины такого настроения? Особых поводов для грусти не было. Напротив. Год 1975-й для Ефимова выдался весьма успешным. Можно сказать, урожайным. Во-первых, выходит его очередная детская книга: «Пурга над „Карточным домиком"». В журнальном варианте она была напечатана как раз в «Костре» в первых четырех номерах за 1974 год. При этом тираж новой книги составлял приятное круглое число – сто тысяч экземпляров. На этот раз Ефимов пробует себя в научно-фантастическом жанре. Ребята из интерната отправились на новогоднюю лыжную прогулку. В дружную сплоченную компанию Димона, Лавруши и Стеши затесался хронический неудачник и прилипала Коля Ешкилев – он же Киля:

Если в траве где-нибудь притаивался осколок стекла, он обязательно напарывался на него босой ногой. Если мосткам через ручей приходило время сломаться, они ждали именно того момента, когда Киля ступит на них. Стоило ему выйти в чистой рубашке, как пролетающая сорока капала точнехонько на отутюженный воротник. Наконец, единственный раз, когда он решился принять участие в обычном развлечении своих одноклассников и сбросить из окна третьего этажа бумажную «бомбу» с водой, она взорвалась во дворе интерната прямо у ног проходившего Алексея Федотовича, директора.

Как и положено неудачнику, Киля подворачивает ногу. В это время начинается пурга, ребята заблудились. Случайно они натыкаются в лесу на «трехэтажный дом». Окна его освещены, но внутри никого нет. Первым делом голодные, замерзшие лыжники набрасываются на еду, которую находят в доме. Еды очень много, так как здесь, внутри дома, имеется кафе:

Целые подносы с пирожными, блюда студня, украшенные нарезанными цветами из морковки, жареные котлеты, сыр, банки компота, горшочки со сметаной, золотистые копчушки, гирлянды сарделек, бутылки лимонада – и все это сверкало, манило, переливалось.

Не буду придираться к сверкающим и переливающимся котлетам. Интрига в том, кому предназначаются дефицитные продукты. К сожалению, автор срывает завесу таинственности. Пока ребята расправляются с едой, действие переносится в научный институт. Тут все и открывается. В лесном доме проводились опыты по очистке сознания от негативных переживаний. Рассказывает бородач – директор института:

– «Мнемозина». Так звали богиню памяти у древних греков. Он работает на принципе биорадиоволн. Вы, наверно, слыхали о биотоках мозга? Это связано одно с другим, но биологическое радио – область новая и очень мало изученная. Идея Сильвестрова: установить радиосвязь с клетками головного мозга, как бы нащупывать их частоты и затем включать глушащее устройство, добиваться того, что академик Павлов называл торможением некоторых участков коры больших полушарий.

В это время ребята обнаружили несколько человек в бессознательном состоянии. Понятно, что опыт пошел не так и биорадиоволны свернули куда-то не туда. Но ситуацию можно исправить – щелкнуть тумблером и склеить порванную магнитофонную ленту. Действием руководят взрослые по радио. Кто из ребят легко и правильно соединил края ленты? Конечно, Киля. Последняя страница повести. В прямом эфире Димон обращается к матери героя:

– Тетя Катя, я вам хочу сказать про Кольку: вы не знаете… Не знаете, какой он выдающийся. И мы не знали… Пусть! Пусть выдающийся неслух! Зато мы-то все оказались слишком послушные. Нам приказали бежать из здания, мы и драпанули. А он – нет! Единственный не послушался и остался… Просто почуял. Почувствовал, что нельзя уходить. Если б не он… Я тоже чуял, что нельзя, но не так сильно – и ушел. Эх, зря я вам рассказал. Вы теперь еще больше его ругать будете… Но мы его теперь знаете как будем защищать! А что – даже и от вас. Потому что он теперь всегда – с нами. Навсегда… И если кто-нибудь в деревне или интернате хоть пальцем…

Нельзя сказать, что повесть Ефимова – шедевр детской литературы. В ней нет особых достоинств. Характеры персонажей трафаретны или отсутствуют полностью. Димон – здоровый – выжимает сорок килограммов на силомере правой рукой и тридцать шесть левой. Стеша – справедливая. Лавруша не обладает вообще никакими качествами – он третий в компании. Сюжет провисает после интермедии с учеными. Но в целом текст динамичней и не такой рассудочно назидательный по сравнению с ранними детскими повестями писателя. Так что «Пургу над „Карточным домиком"» можно назвать самой удачной жанровой вещью Ефимова.

Но повесть должна отойти на второй план на фоне главного достижения писателя в 1975 году. У него выходит сборник взрослой прозы «Лаборантка». Издан он в «Советском писателе» тиражом в тридцать тысяч экземпляров. Помимо «Лаборантки», в книге присутствуют еще несколько рассказов, напечатанных в «Звезде» в первой половине 70-х. Главной, ударной вещью должна была стать «Лаборантка». Именно ее Ефимов «выхаживал» в «Юности», которая опубликовала ее в прошедшем – 1974 году. У повести есть своя история – она часть известного нам романа «Зрелища», который много раз пересобирался.

Главный персонаж, инженер-конструктор Троеверов, руководит лабораторией, проектирующей турбины. Среди его сотрудников – молодая сотрудница Лера Костовская. Троеверов испытывает к ней сложные чувства. Я здесь не случайно использую это стершееся слово, так как Ефимов пытается рассказать о них именно сложно, прописать психологически точно. «Точно» он понимает как «подробно». В повести очень мало прямой речи персонажей или диалогов. Это еще больше утяжеляет ее. Вот характерный эпизод. Находясь в командировке, Троеверов пытался проявить свои чувства через недвусмысленные физические действия. После этого отношения между ним и Лерой достигли следующей ступени сложности:

С этого вечера отношения их круто изменились. Они говорили теперь мало и с трудом, старались избегать друг друга, и Троеверову казалось, что так и должно быть, что это справедливо. Конечно же, он оскорбил ее, и не тем, что пытался обнять, а скорее тем, что так легко отпустил, – он кругом виноват перед ней, она имеет полное право презирать его, вот и презирает. Ему уже не по силам было разглядеть, как за ее внезапной холодностью и насмешливыми гримасками проступает все тот же инстинкт нравиться и соответствовать – пусть даже соответствовать приходилось теперь его чувству вины и недовольства собой. Раз такой умный и многознающий человек робел и смущался, заговаривая с ней, наверное, в этом было что-то дурное, и она отвечала ему резко и презрительно не по собственному своему убеждению, а лишь по беспредельному доверию к истинности всего, что он говорил и чувствовал.

Попытка косплеить Толстого, о чем сам Ефимов говорит в мемуарах, привела к тому, что он механически воспроизводит размерность толстовских периодов, пытается «соответствовать» в глубине психологического анализа. Но читая это, понимаешь, точнее, чувствуешь, насколько это далеко от Толстого. Многословие в описании тончайших внутренних движений не приводит к возникновению объемных образов героев. Здесь на удивление все плоско, в лучших традициях Лавруши. Иногда автор пытается «добавить», индивидуализировать. Использует для этого даже немногочисленные диалоги. Вот сцена, в которой Троеверов провожает Таню – свою жену, которая уезжает на несколько дней в гости к его родителям. Они прощаются на перроне:

– Я только начала говорить…

– …что это тебе не нужно, – перебил ее Троеверов. – Это я прекрасно понял. Мне только интересно – тебе не нужно от меня или вообще ни от кого? Подумай как следует и подготовь бережный ответ.

И тут понятно, что «бережный ответ» был «подготовлен» самим Ефимовым. Он «подслушал», «подсмотрел» необычное словосочетание и «ввернул» его. Получилось инородно и как-то нелепо. Иногда автор забывает, что он рисует полутонами, и срывается в бодрый канцелярит. Страдающий от любви Троеверов напрашивается в командировку в подшефный колхоз, чтобы держаться подальше от Леры. Там он руководит заводской бригадой. Подходит время зарплаты. Троеверов считает, что эффективней привезти деньги заводчанам на поля, не отрывая их от работы. Идею он озвучивает руководству по телефону:

Троеверов, который ходил на почту обсудить этот вопрос с замдиректора по телефону, хорошо все предварительно обдумал с обычным своим пристрастием к окончательной пользе дела, так что замдиректора во всем с ним согласился. Они были почти одного с ним возраста и обычно легко сговаривались о самых сложных делах, не боясь при этом порой забираться в отвлеченные области психологии труда и организации производства.

Зарплату привозят на заводском автобусе. Решение оказалось вдвойне эффективным. Заводчане получили зарплату. В качестве кассира приехала Лера, которая отдалась Троеверову в «опустевшем доме».

Для тех, кого увлек сюжет. Пропускаю «психологические навороты». Троеверов уходит от Татьяны. Через год у них с Лерой рождается ребенок. Трудно сочувствовать Татьяне, одобрить решительный мужской поступок Троеверова, порадоваться за Леру, которая обрела нелегкое женское счастье.

Причина ясна – условность героев, утомительная вторичность в описании внутреннего мира. На повесть откликнулась Ирма Кудрова – рецензией в ноябрьском «Новом мире» за 1974 год. Речь в ней идет о журнальной публикации «Лаборантки» в «Юности». Рецензент сравнивает детскую и взрослую прозу Ефимова. И находит, что они различаются:

«Взрослую прозу» Игорь Ефимов публикует не часто. Его имя лучше знают, пожалуй, юные читатели, для которых он написал несколько отличных книжек, полных юмора, озорства, «опасных» ситуаций и всяческих неожиданностей.

Действительно неожиданные слова. Хорошо, переходим к «взрослому» Ефимову:

Во «взрослой» прозе Ефимова действие развертывается неторопливо, в спокойном будничном обрамлении, так что иногда и неясно поначалу, что же тут, собственно, считать главной линией действия.

Осторожный заход Кудровой – не все поймут сразу, нужно потерпеть, «вчитаться» – превращается в итоге в оправдательную речь:

Не странно ли: повесть «Лаборантка» завершается тем, что инженер уходит от своей жены; но как же все это окончательно сделалось – разрыв, уход из дома, – в каких обстоятельствах, подробностях? А неизвестно. Не важно.

Залихватское «не важно» не скрывает, а подчеркивает дефект текста Ефимова. Если бы он действительно был написан большим прозаиком, то не потребовалось бы «объясняться», читатель не заметит «провалов», погрузившись в текст. Его литературная плотность должна перекрывать плотность быта. Доброжелательный критик пытается использовать метафоры, хваля повесть:

Повествование напоминает иногда стилистику кардиограммы: это запись взлетов, падений и всплесков сиюминутного состояния героя. Мы видим, как властно управляют им неосознанные толчки чувств.

Оставлю придирки по поводу «стилистики кардиограммы». Тут вопрос в ином: насколько интересно и нужно читать «кардиограмму»? И ответ будет не в пользу сердцеведа Ефимова. Густота линий самописца – обман. Прибор не подключен к живому человеку. С некоторым отчаянием Кудрова еще раз хвалит автора:

Психологический анализ – одно из основных достоинств письма Ефимова.

О его качестве я уже говорил, поэтому не буду повторяться. О том, каким может быть психологический анализ, читатель мог составить представление по роману Владимира Богомолова «В августе сорок четвертого…», вторая часть которого напечатана на страницах того же номера.

Понятно, что рецензия должна была подогреть атмосферу перед выходом сборника. События не случилось, книга прошла незамеченной. Для Ефимова это было ударом. Нашлись, впрочем, читатели, которые выразили свое мнение:

Прочтите и «Лаборантку» Игоря Ефимова. Это скучно, но здорово.

Кому принадлежит эта странная рекомендация? Она из очередного ленинградского письма Довлатова своей таллинской знакомой Елене Скульской. С каким бы почтением ни относился автор письма к Ефимову – «великолепному писателю», и он не мог не видеть провала книги. В этом отношении 1975 год в писательской жизни Довлатова и Ефимова странно пересекается. Довлатов лишается возможности издать книгу, его литературное существование, а значит, жизнь как таковая под угрозой. Ефимов – книгу издает, которая ничего ему не прибавляет, а где-то и убавляет. Бурный взлет писательской карьеры десять лет тому назад – выход романа в «Юности», последующая книжная публикация, перевод на эстонский язык, принятие в СП – оборачивается прозябанием на вторых ролях. Он окончательно превращается в «среднего ленинградского писателя». Вряд ли амбициозный Ефимов считал это положение пределом своих возможностей. Метафорически точно о положении Ефимова в те годы написала Елена Клепикова:

Бродский эмигрировал в Америку, Битов, Рейн и Найман – в Москву, Ефимов какое-то время удачно изображал остров – в изоляции от чумного литературного материка.

«Лаборантка» должна была стать эффектным рейдом, выходом на оперативный простор. Реальность показала несколько иное. За годы пребывания на острове Ефимов переродился в Робинзона Крузо, о существовании которого мало кто уже помнил. Ефимов, подчеркивающий, в том числе и в мемуарах, свою отдельность, обязан был понимать: красивая поза должна подкрепляться текстами, демонстрирующими правильность выбранной позиции. Увы, не получилось.

Кстати, «над схваткой» он встал не сразу. Еще в конце 60-х Ефимов с азартом принимал участие в разборках ленинградских писателей. В уже цитированной книге М. Золотоносова «Гадюшник» восстановлен один из таких эпизодов. На этот раз боевые действия шли вокруг отчетно-выборного собрания ЛО СП в апреле 1969 года. Шла увлекательная игра под названием «голосование». Ее особая прелесть состояла в том, что голосование было тайным и поэтому можно было разыгрывать множество комбинаций. Общее отношение к кандидатам в члены правления высказывалось в ходе дискуссии. Как всегда дружное сообщество мастеров слова мгновенно раскололось на группы и «партии». Некоторые писатели организовывали группу, состоявшую из одного человека. На собрании от 10 апреля выступил и Ефимов. Он дал отвод Вильяму Козлову:

Емельян Козлов принимал участие в обсуждении работы детской редакции Ленинградского радио. Он среди других членов комиссии, участвовавших в обследовании этой работы, писал рецензию на работу детской редакции Ленинградской радиостудии, в которой не оставил камня на камне от деятельности этой студии… Как дальше разворачивалась эта история, я не имею возможности здесь излагать потому, что мои сведения об этом – только слухи. Я не был на этих собраниях и не могу им апеллировать. Я знаю выступление и поступок Козлова и даю ему отвод.

Странное выступление, включая переименование Козлова, оставляет ощущение непроговоренности контекста, требующей объяснения со стороны мемуаристов и исследователей. В письме Золотоносову в 2010 году сам Ефимов объяснил свой поступок так:

Насколько я помню, он полил идейно-разоблачительной грязью произведения других ленинградских писателей, использованные детской редакцией для радиопостановок: Радия Погодина, Виктора Голявкина, Сергея Вольфа, Игоря Ефимова, Якова Длуголенского, кого-то еще.

«Кто-то еще» будет избыточным для списка, так как главная фамилия, как понимаете, прозвучала. Но кристально ясной ситуация становится после знакомства с мемуарами Ефимова, в той части, где он рассказывает о своей жене:

Марина тоже понемногу подрабатывала пером – ее поприщем была журналистика. Детская редакция Ленинградского радио, в лице Лии Абрамовны Флит, сумела оценить ее таланты…

Тут, наверное, прибавить особенно нечего. Во многих воспоминаниях авторы, принадлежащие к разным лагерям, говорят об ожесточенной борьбе между «патриотами» и «либералами», «антисемитами» и «мучениками пятого пункта». Это была всем приятная внешняя сторона «литературных войн». Ее участники чувствовали себя идейными борцами, отстаивавшими правду. Она же заключалась в унылой грызне за «материальные блага», так мощно стимулировавшие творческий процесс ленинградских писателей.

Для объективности скажу о том, что вызывает симпатию в Ефимове. Постепенно он начал действительно «отъезжать», сторониться бушующих страстей писательского сообщества. Много лет, начиная с 1970 года, он с семьей проводит летние месяцы в деревне Усохи Псковской области. Помимо семейства Ефимовых на отдых сюда приезжали и другие ленинградские семьи:

Ядро колонии составляли три семейства: Ефимовы, Гордины и Петровы. Про Гордина уже было рассказано выше. Его жена, Наталья Леонидовна Рахманова, Тата – для друзей и родных, дочь известного киносценариста и писателя, Леонида Николаевича Рахманова, – прекрасная переводчица с английского. Как раз в 1970-е она работала над первым полным переводом «Хоббита», и наши дети имели возможность читать эту книгу прямо с машинописных листов.

«Ядро» притягивало к себе персонажей хорошо знакомых читателям книги: Штерны, Найманы, Сергей Вольф. Жарятся шашлыки, ловится рыба, вечера проводятся в оживленных беседах при свечах – электричество в деревне часто отключали. Нельзя сказать, что отпускники веди исключительно дачный образ жизни. Они не отгораживали себя от местных, принимали посильное участие в общей деревенской работе, несмотря на внешнюю во всех смыслах инородность:

Единственный из нас, кто не укладывался в представления деревни о еврейской нации, был Яша Гордин. По избытку сил, по доброте и сердечной отзывчивости, он все лето тратил свою энергию на полезные дела, безвозмездно помогая сельчанам: окучивал картошку, латал крышу, рыл колодец, пилил дрова, вскапывал и поливал огород, чинил ограду, а умирал кто – помогал и могилу выкопать. Деревня его боготворила.

При этом жители Усохи далеки от фольклорного образа наивных, простоватых пейзан. В их суждениях проскальзывает здоровый скептицизм, объектом которого становятся самые неожиданные предметы и события:

Летом 1971 года вся деревня очень переживала гибель трех советских космонавтов при разгерметизации корабля «Союз-11», спускавшегося на Землю после долгого полета. Жена Савелия Ивановича, Ирина Ивановна, причитала:

– Ну, кого летают, куцы? Разве мыслимое это дело – до Луны долететь?!

– Американцы, вот, долетели, – говорит Марина.

Старуха смотрит на нее и качает головой.

– Взрослая ты вроде женщина, а повторяешь такую ерунду.

Не были они там никогда – и весь сказ.

– Да как же? Ведь и фотографии сделали, и киносъемки показывали…

– Эва, фотографии! В пустыне своей наснимали и морочат дурачков. Наш Сережка не хуже может наснимать – на пустыре за домом.

Сам Ефимов заслужил признание сельчан практически подвигом: он сумел вызволить коня из ловушки: разъехавшиеся доски старого моста образовали дыру, в которую провалились задние ноги лошади. С видимым удовольствием, не рисуясь, мемуарист описывает нехитрую сельскую жизнь, которая явно устраивала, отвечала его темпераменту. Ефимов обладал прекрасным личностным качеством – способностью к душевному комфорту в любой ситуации. Да, в этом чувстве ощущается оттенок некоторой человеческой ограниченности. Ему нравилось то, что он делал, писал, его окружение. Мы можем по-разному называть это свойство, в зависимости от нашего отношения к человеку: от «принятия себя» до «самодовольства», но нельзя не признать его позитивности для «носителя». Оно служит защитным коконом, амортизируя даже самые сильные удары судьбы. Я находил или пытался найти параллели между двумя писателями: Ефимовым и Довлатовым. Но есть главное, что различает их. Довлатов был полностью лишен «внутренней гармонии», прекрасно осознавал, мучительно переживал очередной провал. То, что я говорю, кажется известным, но есть авторы, предлагающие «переосмыслить», взглянуть по-новому. В тематическом довлатовском номере «Русского пионера» в 2015 году напечатан текст Валерия Попова «Единственный вариант гениальности». В нем он предлагает свежее прочтение Довлатова из нашего времени:

Мы живем по-довлатовски: «не паримся» понапрасну, как нас вынуждали раньше, воспринимаем жизнь ярко, но легко, наслаждаемся «освобождением речи» – что Довлатов считал одним из главных наслаждений жизни.

Увы, Довлатов «парился», «банный день» растягивался на целые годы. Бан следовал за баном. И тут не нужно ничего открывать, достаточно прочитать его письма. После возвращения в Ленинград Довлатов в очередном письме Елене Скульской сказал об этом так:

Дела мои обстоят… как бы это выразить. Представьте человека, который обокрал сберкассу. И еще не попался.

То есть дела его как бы хороши. Вот и у меня такая же история.

И это не единичная история, связанная с запретом книги. Яркое, но лишь очередное событие из череды внутренних и внешних катастроф. Окружающие хорошо запоминали их, старательно вспоминая соответствующие эпизоды для свежих мемуаров. Из уже цитированного интервью Рейна для New Times:

Он мечтал познакомиться со знаменитым писателем тех и нынешних лет Василием Аксеновым. А я – приятель Аксенова, и тогда, и теперь. Это был 1972 год. И я позвонил Аксенову, который о нем уже знал, и сказал: «Сережа Довлатов хочет с тобой познакомиться». Он ответил: «Гениально, я приглашаю вас в ЦДЛ на обед. Завтра в 7 часов вечера я за вами заеду». В полседьмого приходит ко мне Довлатов. Видно, что он страшно старался: он никогда не носил такой цивильной одежды, а тут на нем свежая сорочка, галстук… Вижу, что он вне себя – нервный, мятущийся, речь сбивчивая. И не пьяный при этом!.. Без десяти семь он хватает пальто и шапку и убегает…

Одна из проблем Довлатова не в том, что он убегал, а в том, что его никто не останавливал. Кто-то элементарно не замечал, кто-то считал «побеги» естественной реакцией литературного неудачника. Довлатов хорошо помогал окружающим его почувствовать себя успешными и благополучными литераторами. Ефимов явно был одним из этих людей. Даже неуспех «Лаборантки» не изменил его самоощущения большого состоявшегося писателя. При этом положение Ефимова можно считать блестящим исключительно на фоне таких неудачников, как Довлатов.

Приход в редакцию «Костра» не изменил ощущения полного провала. К тому же должность временного сотрудника не сулила особых перспектив. Помня о предательстве «друзей» из «Советской Эстонии», Довлатов отнесся к своим новым коллегам настороженно. Из «Ремесла»:

Я спросил одного из работников журнала:

– Кого мне опасаться в редакции?

Он ответил быстро и коротко:

– Всех.

Автором решительного ответа является Валерий Воскобойников. Ему Довлатов дает развернутую характеристику, видя в авторе «Утренних колоколов» пример наиболее удачного вхождения в литературу:

Об этом человеке стоит рассказать подробнее. Начинал он с группой очень талантливой молодежи. С Поповым, Ефимовым, Битовым, Марамзиным. Неглупый и даровитый, он быстро разобрался в ситуации. Понял, что угодить литературным хозяевам несложно. Лавры изгоя его не прельщали. Он начал печататься.

Его литературные данные составляли оптимальный вариант. Ведь полная бездарность – нерентабельна. Талант – настораживает. Гениальность – вызывает ужас. Наиболее ходкая валюта – умеренные литературные способности.

Читая эти слова, невольно ловишь себя на мысли, что Довлатов пишет о самом себе – напомню эпизод из мемуаров Елены Клепиковой:

Я – писатель-середняк, упирающий на мастерство. Приличный третий сорт. Массовик-затейник. Неизящный беллетрист.

Платой за входной билет в литературу становится добровольная ссылка в гетто детской литературы, где Воскобойников формально преуспел:

Он умерил свой талант. Издал подряд шестнадцать книг. Первые были еще ничего. Но с каждым разом молодой писатель упрощал свои задачи. Последние его книги – сугубо утилитарны. Это – биографии вождей, румяные политические сказки.

Насколько Довлатов справедлив в своих претензиях к Воскобойникову – человеку, которому просто повезло? На его месте мог оказаться и он.

По поводу следующего эпизода я думал: включать его в текст или нет? Победила не жажда скандальности, а осознание необходимости проговаривания вещей, без которых наша история будет неполной.

В 1990 году Владимир Соловьев издает роман «Роман с эпиграфами, или Утешение в слезах». Книга вызвала некоторую сенсацию. Причина – «исповедь» автора, признание в сотрудничестве с КГБ. В частности, рассказывается о поездке в 1972 году Соловьева с Клепиковой в Финляндию и Швецию. Перед ней состоялась содержательная беседа Соловьева с «Юрием Ивановичем», на которой обсуждались различные варианты провокаций со стороны западных спецслужб. Автор, по его словам, вел себя дерзко и вызывающе: «срывался», «переспрашивал» и даже «поддразнивал». Приняв это во внимание, органы перестраховались и приставили к вольнодумцу еще одного информатора из литературной среды – молодого писателя Валерия В.

Вместо того, чтобы планомерно отслеживать и фиксировать возможные колебания автора, Валерий занялся банальным крохоборством: прихватывал мармелад в коробочках, который выдавали за завтраком, собирал коллекцию фирменного гостиничного мыла. Но самое главное отступление от морального облика советского писателя – Валерий собрал внушительную коллекцию порнографии, с которой и погорел при прохождении таможенного контроля в Шереметьево:

Таможенники, довольно вежливо пропустив пять-шесть человек и весьма небрежно просмотрев их чемоданы, как звери набросились на Валеру, когда дошла до него очередь. Порнография с него сыпсалась, как рыжие листья под осенним ветром. Из чемоданов, из карманов, из рукавов, из-за пазухи, и конца обыску видно не было. Мне было глубоко его жаль, но я не мог оторваться от гнусного и унизительного этого зрелища.

Выяснив глубину нравственного падения Валерия В., автор переходит к его следующим грехам. Из пристрастия к порнографии как-то неожиданно вытекает провокация в отношении Михаила Хейфеца, которого растленный эротоман якобы сдал. Хейфецу вменялась работа над собранием сочинений Бродского. Да, тем самым – составленным Карамзиным. Как видите, наше повествование обладает всеми признаками романа. Сюжетные линии вроде бы расходятся, но потом неожиданно соединяются в новой точке.

Соловьев продолжает встречаться с кураторами. Цель по сути единственная – благородная – разоблачение Валеры, его низкого морального облика. Но тут в тексте встречается странная нестыковка. Очередной «Борис Павлович» сетует на низкое качество человеческого материала, с которым приходится иметь дело:

– Вы же к нам, Владимир Исаакович, не идете работать по чистоплюйству своему! Разве мы выбираем? Мы канючим, унижаемся! А с Валерой В. нам просто повезло: сама рыбка шла, грех было не взять! Сам просил, чтобы взяли, умолял, все стокгольмскую свою историю замаливал – и по сю пору…

Тогда из сказанного вытекает, что контакт или сотрудничество с органами – результат неудачного провоза порнухи и, соответственно, не было никакой слежки за Владимиром С. и Еленой К. со стороны Валерия В. Роман Соловьева вызвал некоторый эффект на родине. В газете «Ленинградский литератор» появился ответ Валерия Воскобойникова «Открытое письмо писателя Валерия Воскобойникова „Мой ответ майору Соловьеву"». В нем дана новая трактовка событий. Да, был порнографический журнал, который обнаружили у Воскобойникова бдительные таможенники. Но он принадлежал Соловьеву, попросившему Воскобойникова по-дружески помочь пронести через таможню «глоток свободы». После этого Воскобойников вынужденно пошел на контакт со спецслужбами. По мнению автора письма, Соловьев, как раз выполняя поручение органов, организовал провокацию с порножурналом. Спустя годы Михаил Хейфец выпустил книгу «История одного политического преступления», в которой попытался представить свою версию событий. Но она только запутывает, хотя автор неожиданно признает версию Воскобойникова правдоподобной:

Воскобойникову я, признаюсь, поверил. Во-первых, сама по себе постановка мизансцен, действительно, есть истинное увлечение людей из славных органов. Оперативники в принципе рождены для постановок и разыгрывания театральных спектаклей в жизни (в конце концов, кажется, Маркус Вольф, шеф разведки ГДР, высказался, что суть работы разведчика есть влезание кому-то в доверие и как следствие – предательство доверившегося тебе субъекта! Лучше не определишь суть этой профессии – что «разведчика», что «шпиона»). Валерин вариант дал, по крайней мере, внятное объяснение, почему в романе резидент мог обсуждать поведение сексота с другим осведомителем. Если Валеру вербовали с подачи Соловьева, тот изначально «находился в курсе» и таиться от него не имело смысла…

Кто-то кого-то подставляет, потом следует провокация в отношении того, кто подставил. Нужен Юлиан Семенов, чтобы разобраться в хитросплетениях давней истории. Мне кажется, что глубокое и точное понимание ситуации выразил Довлатов. Снова из характеристики Воскобойникова:

Женственная пугливость делала его игрушкой любого злодейского начинания. За каждым новым падением следовало искреннее раскаяние. И в конечном счете – полное безысходное одиночество.

Здесь та художественная правда, которая глубже и точнее любого скрупулезного исторического расследования. Порочность лимитированных благ в том, что человек готов защищать свое «особое положение», смешные по сути привилегии, чередой компромиссов, которые рано или поздно, накапливаясь, приводят к падению.

Поэтому ответ «Всех» на вопрос Довлатова можно считать искренним, продуманным и в какой-то степени метафизическим.

Восемь месяцев работы в «Костре» прошли в иной атмосфере по сравнению с таллинским периодом. Полтора года в «Советской Эстонии» – время ожиданий, которые сбывались на глазах. Публикации, как бы к ним ни относиться, в толстых журналах, сотрудничество в нескольких солидных изданиях, а главное – работа над книгой. В детский журнал на временную работу пришел человек, у которого ничего не получилось. К тому же осенью семью Довлатовых постигло горе – умирает Маргарита Степановна, вслед за которой, не вынеся удара, уходит из жизни ее муж. Последние годы тетка Довлатова сильно болела. Физическое недомогание усугублялось крушением надежд, связанных с единственным сыном, чувством ненужности после ухода на пенсию.

Виктор Конецкий – один из подшефных Довлатовой – в повести «Кляксы на старых промокашках» выразительно описал посещение болеющей Маргариты Степановны:

Последний раз видел ее в больничной палате на двадцать мест в клинике 1-го Медицинского института. После очередного сердечного приступа. Ее туда увезла «неотложка». Я вошел в палату: двадцать железных коек, застеленных серыми армейскими одеялами. На койках лежали женщины, все одного возраста, т. е. без возраста.

Я робко пробормотал:

– Маргарита Степановна, вы тут?

Одна из зековских серых фигур поднялась с койки:

– Вика! Зачем вы пришли в этот гнидник?

– Так получилось.

– Последнее ваше письмо было из Мурманска. Я думала, вы еще далеко. Не смотрите на меня…

– Знаю я все эти «не смотрите на меня».

– Курить принес?

– Да. Чисто американские.

– Тогда иду.

И она пошла ко мне, качаясь и виляя между коек. Серый арестантский халат распахивался на жутких ногах и жуткой груди.

Так мы повидались в последний раз.

Она была уже абсолютно одинока.

Может быть, Конецкий по-писательски пережимает, сгущая краски, но общая мрачноватая атмосфера им передана верно. Не зря Довлатов позднее в письмах не раз говорит о печальной судьбе Маргариты Степановны. Так в письмах к И. Меттеру неоднократно упоминается «бедная Мара», «любимая несчастная тетка».

Маргарита Довлатова и ее муж Аркадий Иосифович умерли в ноябре 1975 года.

Себя и окружающих Довлатов видит иначе по сравнению с благополучным таллинским периодом. Глава о журнале в «Ремесле» называется просто и доходчиво: «Клубок змей». Для всех сотрудников «Костра» находится меткое недоброе слово:

Заместителем редактора «Костра» был старый пионервожатый Юран. За восемь месяцев я так и не понял, что составляет круг его обязанностей. Неизменно выпивший, он часами бродил по коридору. Порой его начинала мучить совесть. Юран заходил в одну из комнат, где толпилось побольше народу. Брал трубку:

– Алло! Это метеостанция? Фролова, пожалуйста! Обедает? Простите… Алло! Секция юных натуралистов? Валерия Модестовна у себя? Ах в отпуске? Извините… Алло! Комбинат бытового обслуживания? Можно попросить Климовицкого? Болен? Жаль… Передайте ему, что звонил Юран. Важное дело… Алло!..

Секретарша однажды шепнула мне:

– Обрати внимание. Юран набирает пять цифр. Не шесть, а пять. И говорит разную чепуху в пустую трубку. Симулирует производственное рвение.

Смешная сцена, которая имеет свою предысторию и послесловие. Спустя многие годы сотрудники «Костра» делились своими воспоминаниями о работе с Довлатовым. Рассказал о своих впечатлениях и главный редактор – Святослав Сахарнов. Он мягко, с пониманием литературных приемов Довлатова, говорит о неточностях в портретных зарисовках. Эпизод со штопором и начальником отдела спорта Верховским:

А ведь Верховский был человек, у которого трагически сложились и личная жизнь (два неудачных брака), и литературная судьба (был подающим надежды поэтом). Мало того, искренне посвятил всю жизнь делам пионерской организации, верил в нее.

Копорина – ответственный секретарь, которая видит вокруг себя только ошибки, упрекающая Довлатова в том, что он улыбается на редакционном совещании. И здесь Сахарнов тактично указывает на избыточность черной краски:

А была она несчастной женщиной со всеми достоинствами и недостатками старой девы. Никто в редакции, конечно, ее не презирал. Не очень любили – была чрезмерно требовательна, мелочна. Но ответственный секретарь таким и должен быть.

Неожиданно мемуарист видит стопроцентное попадание в действительность – приведенный эпизод с заместителем главного редактора, фамилию которого Довлатов сократил на одну букву:

О моем заме Юркане написано прекрасно, ярко, сочно, через поступок – телефонные звонки – ярчайший портрет случайного человека.

Довлатовский подъем к вершинам реализма объясняется просто. Сахарнов пришел в журнал в 1973 году, за два года до Довлатова. По старым добрым аппаратным традициям он начал работу с зачистки тех, кто составлял окружение предыдущего главного редактора. Юрий Юркан возглавил пионерский отдел «Костра» еще во времена редакторства Нины Косаревой – в начале шестидесятых. Из ее воспоминаний:

Учредили мы новый отдел – пионерский. Возглавил его замечательный педагог Юрий Антонович Юркан. Занимался он непосредственно организацией работы с читателями.

Нина Косарева в будущем – первый главный редактор «Авроры». А предшественник Сахарнова – Владимир Торопыгин – ушел из «Костра» опять же на должность главного редактора «Авроры», сменив на посту Косареву. Сахарнов принялся разрывать «связь времен». Первой жертвой стал Феликс Нафтульев – глава отдела публицистики. Сахарнов выразил ему недоверие. Состоялось профсоюзное собрание, на котором сотрудники не сумели отстоять своего коллегу. Следующим пошел Юркан. Из воспоминаний Осинской-Георге, которую как раз и замещал Довлатов:

А главный взялся за Юркана. Не верил в его больное сердце, госпитализацию считал спектаклем. Едва войдя в редакцию, громко спрашивал: «Что, Юрий Антонович еще жив?» И Юрия Антоновича не стало…

Нужно сказать, что Довлатов не только «ярко» и «сочно» написал о Юркане, но и отметился не совсем доброй шуткой. Снова Осинская-Георге:

Вскоре после похорон Юркана наступил день рождения сотрудницы журнала Наташи Кротовой. Хлебосольная новорожденная пригласила коллег к столу. Почтальон принес телеграмму: «Мысленно с вами. Юркан». Конечно, все возмутились. Решили выяснить, чья эта непристойная шутка. На почте выяснили – Довлатова. Когда тот пришел в редакцию, мы спросили: «Как ты мог, Сергей?! Ты нес гроб этого человека! А Наталье каково получить в день рождения послание от покойного?!»

Как ни странно, Сахарнов вызывает у Довлатова нечто вроде симпатии, которая объясняется долей мизантропии, свойственной главному редактору детского журнала. Из письма Елене Скульской:

Я работаю в «Костре», где официально являюсь единственным порядочным человеком. Мой гл. редактор (морской писатель Слава Сахарнов) публично и доказательно объявил, что дельфины лучше и важнее людей. Не говоря уж о Лохнесском чудовище… Есть и другие. Есть старая дева (Вы бы ей не понравились), которая, упрекая меня на редсовете, сказала: «К нему заходят люди!» Тогда я возразил: «Кому же заходить, вшам?» Она обиделась и справедливо решила, что я ее обозвал вшой.

Помимо борьбы с наследием прошлых редакторов перед Сахарновым возникла новая проблема, которая поставила под угрозу его собственное редакторское положение. Неожиданно собрался в эмиграцию спокойный и рассудительный Лев Лосев. Это было связано с его желанием изменить «способ существования». Писание стихов «в стол» перестало удовлетворять солидного детского драматурга. О каких-то возможностях «устроиться» в Америке ему писал Бродский, который относился к Лосеву с большой симпатией. Подача документов на выезд главы журнального отдела вызвала бы большой шум. Поэтому было принято решение отпустить Лосева на творческую работу, обрубив тем самым его формальную связь с журналом. Удар от журнала отвели, и в феврале 1976 года Лосев улетел в Америку. Довлатов, как помним, пришел в журнал с подачи Воскобойникова и Лосева. Понятно, что его работа после эмиграции Лосева стала «совсем временной», без всякой надежды на перевод в штатный состав. Поэтому он мог позволить себе некоторые вольности, включая необычные поздравительные телеграммы.

Черный юмор соответствовал настроению и положению Довлатова. В редакции он занимался «черной работой» – отвечал на письма читателей. Служебным положением он воспользовался дважды. В июльском номере за 1976 год опубликован его очерк «Мы с вами говорим на разных языках». В нем он использовал эстонскую заготовку. На прием к врачу приходит Алексей Таммисте – известный баскетболист. Он страдает от приступа радикулита. Врач обещает, что через шестьдесят часов спортсмен будет в порядке. Точность своего предсказания он объясняет немецкой педантичностью. Сцена в мюнхенском отеле. Встречаются два человека. У одного на лацкане жетон «USSR». К нему обращается «приземистый толстяк, увешанный значками»:

– О господи! Маркузе! Ты ли это, старина?! Не узнаешь?

– Здравствуй, Гейнц фон Книбуш. Как ты располнел! Бывшему спортсмену это не к лицу.

– Я вообще изменился, дружище! Стал другим человеком. Ты не веришь?

– Хотелось бы верить, Гейнц.

– Так протяни же мне руку, дружище!

– Я не могу этого сделать, Гейнц. Мне ампутировали ее под Витебском.

– Какое несчастье! Ты сражался на восточном фронте?

– На Белорусском фронте, в частях Советской Армии.

Минутная пауза. Затем Гейнц фон Книбуш еле слышно произносит:

– Ты убивал соотечественников, Маркузе? Ты убивал немцев?

И слышит в ответ:

– Я убивал фашистов!..

Написано так, что еще немного и документальный очерк превратится в образец прозы обэриутов. Нарочитая плакатность, деревянность диалога весьма далека от стилистики Довлатова. С другой стороны, здоровый абсурдизм намекает на авторское начало в тексте. Действие переносится в Берлин в эпоху Веймарской Германии. На стадион спешат юные спортсмены: Маркузе и Гейнц. Маркузе из бедной семьи, и отец одобряет его занятия спортом, так как он «помогает забыть о голоде». Совсем из другого дома отправляется на тренировку Гейнц. Его отец, ротимстр фон Книбуш, надевает бриллиантовые запонки. На столе английский джем, мельхиоровый кофейник. На Гейнце «костюмчик, сшитый лондонским портным». Гейнц отказывается от спарринга с Маркузе, так как от того пахнет луком. Юный боксер осознает несправедливость мира. Дальше участие в коммунистических митингах, схватка с Гейнцем, неспортивно размахивающим железным прутом. Ударом справа Маркузе отправляет его в нокаут. К власти приходят нацисты. Распространение листовок, подполье, арест и снова Гейнц уже в звании обера.

Общение с Гейнцем в современном Мюнхене заканчивается фразой, давшей название очерка. А сам очерк закольцовывается сценой баскетбольного матча. На площадке прыгучий и подвижный Таммисте. Прыжок:

Мяч дразняще замирает и, чуть помедлив, опускается в корзину.

Зал взрывается овациями и приветственными криками. В нем есть особый зритель:

И лишь один, может быть, самый горячий болельщик не аплодирует. Не может. Правая его рука в кармане. Счастливо улыбаясь, он незаметно идет к выходу.

Но ведь эти аплодисменты звучат и в его честь.

Трудно назвать это хорошей детской прозой. Тем более, что в этом же номере печатается классическая повесть Юрия Коваля «Пять похищенных монахов». Есть с чем сравнить. Но какую-то свою воспитательную и просветительскую работу очерк выполнил. Проблема лишь в том, что о незаурядном человеке пришлось рассказывать предельно заурядным журналистским слогом. В следующем номере – новая публикация Довлатова. О ее истории вспоминает Сахарнов:

Однажды Сергей приходит и говорит: «Святослав Владимирович, мне нужны деньги. Можно напечатать рассказ в „Костре"?» – «Несите». Приносит. Хороший рассказ, написанный, вероятно, специально для этого случая. Франция, век восемнадцатый, гостиница, ночью приезжают какие-то таинственные люди, утром уезжают. Очень хорошо написано, но нет конца. Модерн, не для детского журнала. Говорю: «Поправь». Через час приносит – появился яркий конец. Если я не ошибаюсь, рассказ напечатали в одном из летних номеров, хорошо заплатили. Ни он, ни я рассказ всерьез не приняли. Признаюсь, если бы это было по уровню в духе Голявкина или Коваля, я, вероятно, заинтересовался бы, а так – нет.

Эта публикация Довлатова – часть сложного журнального материала. Сначала мы читаем письмо шестиклассника Бори Шереметенко из Ленинграда. Он пишет о том, что недавно причитал роман Дюма «Три мушкетера», вдохновивший его на благородные поступки – он теперь защищает тех, кто слабее. Чтобы подчеркнуть свою связь с героями романа, Борис сделал деревянную шпагу. Он просит, чтобы редакция рассказала о писателе и его книгах. Редакция откликнулась и напечатала два текста. Один – маленький документальный очерк Самуила Лурье. Да, того самого Лурье, который через двадцать лет подтвердил предположение Михаила Веллера, что проза Довлатова – никакая не литература, а «разная, понимаете… о своей жизни, так кто из нас не может бесконечно писать таких историй». Мини-очерк Лурье «Он был похож на Портоса» написан так, что можно наглядно убедиться – уровень «разной…» иногда убедительно демонстрируется несколькими строками:

Он искал приключений и выдумывал их. Его произведениями зачитывались Маркс, Толстой, Достоевский, Чехов.

Вводный текст Лурье хорошо оттеняет рассказ Довлатова «Двести франков с процентами». Он занимает ровно одну журнальную страницу:

На окраине Парижа в самом конце грязноватой улицы Матюрен-Сен-Жак есть унылый шестиэтажный дом. Под чердаком его снимал мансарду высокий кудрявый юноша с азиатскими глазами.

Юноша служит младшим делопроизводителем, жалованья не хватает даже на скромную еду. Весь рацион составляют разбавленное вино и лук. Лук юноша ненавидел – привет Гейнцу фон Книбушу. Иногда в долг он берет немного жареной картошки у папаши Жирардо – хозяина таверны «Сосновая шишка». Долг накапливается, однажды юноша исчезает. В конце концов Жирардо разоряется, таверна закрывается, и он торгует тем же самым жареным картофелем с лотка. В один прекрасный день его встречает сбежавший должник. Он богато одет, шумно приветствует своего незадачливого кредитора, обнимает, «стараясь не помять жабо». Хорошая деталь. Общая сумма долга – двести франков. Отдать ее он не может, но обещает обессмертить старика. Проходит три месяца. Внезапно запертую «Сосновую шишку» атакует толпа «чистой публики». Она требует открытия заведения. Потрясенный Жирардо узнает, что его «обессмертил» писатель:

– Жизнь теперь представляется в розовом свете!.. – воскликнул герцог. Затем он и его друзья направились в кабачок «Сосновая шишка» на улице Матюрен-Сен-Жак, где достопочтенный мэтр Жирардо чудесно накормил их.

Имя должника и сочинителя – Александр Дюма.

Да, рассказ не уровня Коваля или Голявкина, но и цель его иная. Мне кажется, что это рассказ, несмотря на его «коммерческий» характер, с определенным подтекстом. В то время Довлатов сам готовил сюрприз для коллективного папаши Жирардо, в котором раздает долги с процентами даже тем, кто не числился в его кредиторах. Имя сюрпризу – «Невидимая книга». В ней он впервые обкатывает на практике прием, ставший основой его стиля, а может быть, и жанра. О нем он пишет в очередном письме Елене Скульской:

Мне кажется, основные нынешние лит. тенденции – документ и свободная манера. Их надо увязать. Далекие тенденции рождают поле, напряжение.

«Увязывает» Довлатов вдали от читательских глаз. Мы знаем с точностью до дня, когда закончилась его работа над повестью.

Последняя страница «Невидимой книги»:

Двадцать четвертое апреля семьдесят шестого года. Раннее утро. Спят волнистые попугайчики Федя и Клава. С вечера их клетку накрыли тяжелым платком. Вот они и думают, что продолжается ночь. Хорошо им живется в неволе…

В копилку же официальных публикаций писателя можно добавить три юморески в «Авроре», одну из которых – «Дозвонился» в № 10 за 1975 год – автор самокритично в письме назвал «маленьким говняным рассказиком». Тут, конечно, сразу вспоминаешь сановного Данчковского-Минчковского из «Чемодана» и его аналогичный по содержанию отзыв. Для автора публикация юморесок уже не путь к нормальному писательству, а способ просто заработать несколько десятков рублей.

Кроме «прозы» выходит несколько рецензий. Самая первая – отзыв на сборник Нины Петролли «Первое лето». Рецензия в «Звезде» по времени параллельна «маленькому рассказику» – явный результат планового обхода ленинградских редакций после возвращения из Таллина. Книгу Довлатов оценивает двойственно. К минусам он относит явную подражательность и склонность к шаблонам:

Перечитайте этот абзац: «…Ночь была теплая, ласковая.

И небо распахнулось во всю ширь. Вечное, не зависящее ни от каких людских войн…» Знакомый мотив? Ну, конечно же «Война и мир», раненый Андрей Болконский на поле сражения… Дальше:

«– Эх! Черт возьми! Можно еще жить на этом свете, если есть трава звенящая!..»

Припоминаете? Разумеется, Достоевский, «Братья Карамазовы», Иван, клейкие листочки. И еще:

«Вырастить бы цветок небывалый! Такую красоту, какой еще на земле не было… Разве плохо память по себе оставить? Да еще красотой…» Опять затертая интонация, выщербленная тысячами перьев.

И наконец, банальное до пошлости:

«До чего же интересная штука – жизнь!»

Кажется, что после такого суровый рецензент предложит автору выйти из литературы. В духе Фаины Раневской. Но неожиданно Довлатов обращает внимание на то, что перевешивает и подражательность, и банальность: автобиографичность, «насыщенность памяти» деталями, которые преодолевают литературность многих текстов Петролли. Блокадный Ленинград. Героиня заходит в пустую ленинградскую квартиру:

Пол с выщербленным паркетом. Видно, люди тут жили честные – рубили мебель, а паркет не жгли…

Заканчивается рецензия осторожным оптимизмом в отношении писательского будущего автора:

Как сложится ее дальнейшая писательская судьба? Найдет ли Петролли в сегодняшнем, будничном, такой же добротный и выразительный материал? Читатель ждет ее новых книг. В лучших рассказах Нина Петролли заявила о себе как способный литератор.

Увы, даже эта осторожная оценка оказывается чрезмерной. Нина Петролли умирает в 1978 году, за несколько месяцев до эмиграции Довлатова. Уже написанные или неоконченные вещи – рассказы, повести, роман – так и остались неопубликованными. Наверное, скромная по объему рецензия Довлатова – единственный «развернутый» отклик на ее творчество.

Через полгода «Звезда» напечатала следующую рецензию Довлатова. В № 4 за 1976 год писатель обозревает сборник «Окно» – русских поэтов Эстонии, – выпущенный хорошо ему знакомым издательством «Ээсти раамат». Необязательный текст заканчивается обязательным выводом:

Однако просчеты не заслоняют достоинств сборника. Читая его, убеждаешься: в Эстонии, богатой литературными традициями, крепнут голоса молодых русских поэтов.

Но пока, уйдя из редакции «Костра» – надежда на повторную беременность «сотрудницы Галины» не оправдалась, – Довлатов достаточно быстро находит себе занятие. Он снова уезжает.

Глава одиннадцатая

Как помним, Ефимов с семьей и друзьями проводил летние месяцы в Псковской области. Туда и направляется писатель, но не отдыхать, а зарабатывать на жизнь. Два сезона он отработал экскурсоводом в Пушкиногорском экскурсионном бюро. Устроился он туда благодаря помощи Андрея Арьева. На полгода он переезжает в деревню Березино. В «Заповеднике» герой по наивности вселяется в полуразрушенный дом:

Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление.

На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.

В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из «Огонька». Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг, заменявший гирю, касался пола…

Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа.

Откровенно говоря, я немного растерялся. Сказать бы честно: «Мне это не подходит…» Но очевидно, я все-таки интеллигент. И я произнес нечто лирическое:

– Окна выходят на юг?

– На самый, самый юг, – поддакнул Толик.

Мрачноватое описание жилища героя не соответствует действительности. «Домик Довлатова» уверенно стоит под березами и по сию пору, принимая гостей, приезжающих в Заповедник не только за «пушкинской атмосферой», но и чтобы увидеть легендарные окна, выходящие на юг. «Страшное впечатление» необходимо для законченности образа главного героя, жизнь которого стремительно катится под откос: литературные неудачи, алкоголизм, семейные конфликты с последующей эмиграцией жены и дочери. Отдельно маячат неизбежные неприятности, связанные с литературными публикациями героя на Западе. И здесь Довлатов также «переосмысливает» реальность. Все это было, только не в такой сгущенности событий. Елена Довлатова и дочь Катя эмигрировали в феврале 1978-го.

Отзывы коллег на довлатовские «прогулки с Пушкиным» достаточно противоречивы. С одной стороны, отмечается «живость изложения», артистизм Довлатова. С другой – имелись явные проблемы с «методологией» – несоответствие утвержденной программе, самовольные сокращения времени экскурсии. Делалось это не из диссидентских соображений, а из нормального желания схалтурить. Что касается концептуального отношения Довлатова и его друзей к несколько «прянично-мультипликационной» атмосфере Заповедника, то высказывались предложения дожать, поднять уровень включенности гостей. Галина Доброзракова приводит интересное свидетельство Александра Буковского, одного из старейших экскурсоводов Заповедника.

В ресторане «Лукоморье», где некоторые экскурсоводы собирались после экскурсии, родился такой бредовый проект. Группа идет из Михайловского к «Трем соснам» вдоль Маленца. И вдруг маленькая девочка (эту роль мы отвели Маше, дочери Андрея Арьева) летит к экскурсоводу и кричит: «Тятя! Тятя! Наши сети притащили мертвеца!» И далее: «Врите, врите, бесенята, – заворчал на них отец, – Ох, уж эти мне робята! Будет вам ужо мертвец!» А кто-нибудь в болотных сапогах с жуткой медленностью будет тащить сеть из озера. Увы, дальнейшего развития этот сюжет не получил. Были некоторые «задумки» и с Балдой, и с Русалкой.

Несостоявшийся перформанс – пародирование усилий руководства Заповедника по воссозданию «мира Пушкина», которые ленинградские литераторы считали бутафорией, убивающей живой дух поэта:

Когда мы огибали декоративный валун на развилке, я зло сказал:

– Не обращайте внимания. Это так, для красоты…

И чуть потише – жене:

– Дурацкие затеи товарища Гейченко. Хочет создать грандиозный парк культуры и отдыха. Цепь на дерево повесил из соображений колорита. Говорят, ее украли тартуские студенты. И утопили в озере. Молодцы, структуралисты!..

Пассивная борьба с «колоритом» и «атмосферой» в повести несколько отступают перед странно открывшейся связью героя с Пушкиным. Примечательный отрывок из «Заповедника»:

В местной библиотеке я нашел десяток редких книг о Пушкине. Кроме того, перечитал его беллетристику и статьи. Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина. Его готовность принять и выразить любую точку зрения. Его неизменное стремление к последней высшей объективности. Подобно луне, которая освещает дорогу и хищнику, и жертве.

Не монархист, не заговорщик, не христианин – он был только поэтом, гением и сочувствовал движению жизни в целом.

Его литература выше нравственности. Она побеждает нравственность и даже заменяет ее. Его литература сродни молитве, природе… Впрочем, я не литературовед…

Тут автор и герой несколько лукавят. «Литературоведение» как раз засушивает ощущение Пушкина. В чем одна из наших целей, когда мы читаем жизнеописание, биографию того или иного «замечательного человека»? В конечном счете, это не уточнение хронологии, не поиск неизвестных деталей или свидетельств современников. Мы примеряем на себя «жизнь классика», пытаемся найти какие-то соответствия между «ним» и «собой». Открытые или попросту додуманные параллели, совпадения дарят нам краткую, но утешительную иллюзию о смысле и значимости нашей собственной жизни. Те качества, которые «не рифмуются» с нашим характером, мы относим к причинам, не позволившим нам воплотить себя. Говоря о «высшей объективности» поэта, Довлатов в очередной раз возвращается к тому, что мучило его всегда – несоответствию своего «я» миру, невозможности испытать «покой и волю», преодолеть постоянное ощущение надвигающейся катастрофы. Некоторая внутренняя зависть к «олимпийскому равнодушию» Пушкина – предчувствие очередного удара судьбы, которым становится решение жены героя эмигрировать. Другое дело, что сам поэт не обладал этим счастливым равнодушием: его смерть – подтверждение того. Но и «зависть» героя к Пушкину носит высокий характер. Вот внешне скупая, но очень выразительная сцена:

Я отправился в Святогорский монастырь. Старухи торговали цветами у ворот. Я купил несколько тюльпанов и поднялся к могиле. У ограды фотографировались туристы. Их улыбающиеся лица показались мне отвратительными. Рядом устроились двое неудачников с мольбертами.

Я положил цветы и ушел.

Тут, наверное, не нужно комментировать по поводу того, что и почему «отвратительно». На мой взгляд, проза Довлатова как раз наполнена «сочувствием движению жизни в целом». Не буду углубляться в стилистический анализ, но уроки пушкинской прозы отчетливо различимы в довлатовском письме: лаконичность, внешняя простота и то общее воздействие, что не поддается формальному исследованию.

Повесть наполнена внутренними отсылками, которые не всегда видимы читателю. Многие помнят сцену, когда герой во время своей первой экскурсии, рассказывая посетителям о няне Пушкина, допустил ошибку, которая могла стать роковой:

И наконец:

– Поэт то и дело обращался к няне в стихах. Всем известны такие, например, задушевные строки…

Тут я на секунду забылся. И вздрогнул, услышав собственный голос:

Ты еще жива, моя старушка,

Жив и я, привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой…

Я продолжал декламировать, лихорадочно соображая:

«Да, товарищи, вы совершенно правы. Конечно же это Есенин. И действительно – „Письмо к матери". Но как близка, заметьте, интонация Пушкина лирике Сергея Есенина! Как органично реализуются в поэтике Есенина…» И так далее.

Отсылка к есенинскому «Письму к матери» не случайна. В семье Довлатовых это стихотворение имело особое значение. Именно оно стало основой для поэтического упражнения отца Довлатова. В конце двадцатых голов он активно пробовал себя в литературе. Одним из заходов в поэзию Доната Весеннего (представим на миг судьбу Довлатова, если бы отец сделал псевдоним официальной фамилией) был перепев модных тогда есенинских строк.

Где теперь ты, старенький мой ребе,

Так же ль ходишь, ноги волоча?

Помнишь, мы, без сахара и хлеба,

По утрам холодный пили чай?

А потом, когда туман белесый

Запрягает солнце, как в хомут,

Мы с тобой ходили часто к лесу

И старались покорить Талмуд…

Так прошла мальчишеская удаль,

Но теперь я много старше стал,

И забытый ветхий том Талмуда

Я давно сменил на «Капитал».

Только ты не видишь в этом толку

И меня, наверное, клянешь,

По субботам в старенькой ермолке

В синагогу медленно бредешь.

Ну а я, когда смолкают трубы,

Я тогда в ячейке или клубе

До утра возиться бы не прочь.

Безусловно, эти отцовские строки хорошо знал и Довлатов. Поэтому смещение носит не только литературный, но и семейный характер.

В чем-то пребывание Довлатова в Заповеднике действительно параллельно пребыванию Пушкина в Михайловском. Как и поэта в ссылке, Довлатова навещают столичные друзья. Одним из них был Евгений Рейн. Он приехал в «пушкинские места» в командировку от журнала «Пионер». Командировочные быстро закончились. Не обошлось, видимо, без содержательных посиделок в «Лукоморье», «Витязе» и других важных местах Заповедника. Довлатов уезжает навестить семью. Друзья, вы помните гигантскую яичницу, абрикосовый компот? Кулинарное воскрешение прошлого продолжается, открываем новый продукт:

Довлатов, когда уезжал, сказал, что я смогу каждый день бесплатно брать молоко у какой-то Матрены Тимофеевны. Но к молоку неплохо бы еще что-то. Я был моложе, у меня был лучше аппетит… И вдруг дома я случайно увидел, что икона, которая была в углу, как во всякой русской избе, висит косо. Меня это заинтересовало, и, взяв стул, я посмотрел, почему она висит косо. И увидел, что там лежит огромный, килограмма на три, кусок сыра, который Довлатов положил за икону, чтобы я его не нашел. И я съел этот сыр…

Без всякого снобизма и насмешки я благодарен Евгению Борисовичу. На все возможные упреки в непоследовательности изложения я могу теперь возразить, указав на «хлебные крошки», рассыпанные щедрой рукой мемуариста. В какой-то степени они уплотняют повествование, даже позволяют говорить о сюжетном разнообразии.

Вернувшись и обнаружив пропажу сыра – потенциальной закуски, – Довлатов хотел поколотить мемуариста, но быстро остыл. С бутылкой водки они отправились к местному жителю Африкановичу, который в обмен на сто граммов снабдил их луком, огурцами и жареной картошкой.

Нервничать Довлатову приходилось из-за многого. Помимо личных проблем, появился повод ждать неприятностей от карающих органов государства. Писатель решился на отправку своих текстов за границу. Это был нелегкий выбор. До последнего Довлатов пытался официально зайти в литературу. Рассказывает об этом в частности Николай Крыщук, работавший старшим редактором в «Детской литературе».

Туда писатель приносит заявку повести, в которой скрестил два нелюбимых им жанра: детскую литературу и детектив. Неожиданно Довлатов решил написать повесть о советском разведчике. О детской литературе я уже говорил. Отношение к детективной литературе становится понятным из письма Довлатова Ефимову от 30 августа 1982 года. В то время Ефимов закончил свой второй эмигрантский роман «Архивы Страшного суда», написанный в жанре шпионского романа. Он отправляет рукопись Довлатову, ожидая получить хорошо выстроенный хвалебный отзыв. Отношение Довлатова к Ефимову подчеркнуто уважительно – пока еще сохраняется дистанция, заданная прошлым. Но, тем не менее, он пишет:

Вы, наверное, знаете, что я совершенно не интересуюсь детективами в чистом виде – вроде Агаты Кристи, вяло приемлю Сименона за душевную теплоту и лишь бесстрастно готов констатировать мастерство какого-нибудь «Гиперболоида инженера Гарина», с которым Ваш роман имеет жанровую близость. Короче, все это мне не близко…

Любопытно, что Крыщук, принадлежа к молодому поколению ленинградских писателей, просто не знает, кто такой Довлатов. Его имя полностью выпало из актуальной памяти. Редактор предполагает, что автор что-то уже написал, и просит принести «что-нибудь почитать». Буквально на следующий день Довлатов приносит тексты из будущей «Зоны». Молодой писатель снисходительно отмечает влияние Бабеля и Платонова. Спустя годы, перечитав повесть, он уже не обнаруживает следов подражания.

Заявка составлена и подана на редакционный совет:

И тут, как мне тогда представлялось, начался мистический театр. К самой заявке претензий не было, но Стукалин был очевидно против того, чтобы мы ее приняли. За отсутствием аргументов, он то и дело обращался ко мне:

«Ну что, вы не понимаете?» Я не понимал. «Мы должны смотреть дальше и глубже. За этой заявкой стоит биография автора. Вы понимаете?» Я не понимал. Даже те из редакторов, кто хотел помочь директору, не решались вербализовать его подтекст. Их и его стыдливость мне до сих пор не совсем понятны.

Абсолютное повторение таллинской истории – торжество подтекста, пауз, выразительных взглядов. Никто не знает, но автора лучше обойти, литература от этого не пострадает. Детская и шпионская литература, наверное, нет. Финал отношений с редактором выразительный:

Довлатов исчез. Летом он обычно ездил в Пушкинские горы. Там, между прочим, пожаловался нашей общей знакомой, вернее, моему другу с детства и его знакомой А. А., что вот как ему в очередной раз не повезло: его редактор в «Детгизе» оказался кагэбэшником. Отпор он получил столь сокрушительный, что тут же извинился и пообещал переговорить со всеми, кому успел сообщить эту ложную информацию.

Удивительно, насколько долго, «до последнего» не оставляет Довлатов попыток найти выход к читателю. Для тогдашнего литературного андеграунда подобная зацикленность на читателе – свидетельство писательской несостоятельности. Этих настроений не избежали даже известные печатающиеся авторы. Хорошо нам знакомый Владимир Марамзин в интервью Дмитрию Савицкому для «Радио Свободы» в 2000 году сказал ясно и просто: «Меня читатель совершенно не интересует».

Сильное заявление несколько обескуражило Савицкого, и он решил уточнить, смягчить категоричность высказывания: «В какой-то степени тебя должен интересовать читатель, наверное, молодой, новый?»

Но Марамзин не желает отступать:

– Нет, читатель не интересует меня. Я думаю, что у меня есть какой-то внутренний читатель, у меня есть любимая жена, которая мой самый главный, самый основной читатель. У меня есть друзья. Вот на кого я ориентируюсь, больше ни на кого. Так было всегда.

Друзья, жена, родственники – замечательно, но Довлатову этого мало. Он принадлежит к той основной традиции русской литературы, для которой читатель – необходимое условие писательского существования. Настоящий читатель невозможен без книжной или журнальной публикации текста. Почти никто из больших русских писателей не состоялся, работая «в стол», рассчитывая на одобрение вечности. Единственное исключение – Булгаков, отлученный от литературы, когда он уже был писателем, автором изданной книги. Напомню слова Чехова – самого близкого Довлатову классика – о готовности печататься хоть на подоконнике. Есть особое писательское состояние – видеть свой текст напечатанным. Сладкий ужас от того, что поздно, его не изменить, читатель не поймет или ему будет слишком понятно, недруги, потирая руки, прочитают вслух неудачные места. Но без этого писательства быть не может. Написанное тобой нужно отпускать. И тут уже возникают варианты. В зависимости от сочетания типографских знаков на белом листе ты станешь посмешищем, тебя могут не заметить или кто-то поймет, что ты писатель, сказавший ему/за него нужные слова.

Но дело в том, что Довлатов, как я говорил много раз, не находил особого признания со стороны своих коллег. В этом как-то трогательно совпадали взгляды авторов из литературного подполья с мнением состоявшихся печатающихся писателей. Из журнального варианта «Невидимой книги»:

Да нет же! В том-то и ужас, что нет! Я выслушал сотни, тысячи отзывов о моих рассказах. И никогда, ни в одной, самой убогой, самой фантастической петербургской компании меня не объявляли гением. Даже, когда объявляли таковыми Гал едкого и Холоденко.

(Поясню. Галецкий – автор романа, представляющего собой девять листов засвеченной фотобумаги. Главное же действующее лицо наиболее удачного романа Холоденко – презерватив.)

И это первые имена на первой странице повести. Без упоминания Сталина, Берии, застенков НКВД. Фамилии ленинградских кудесников слова не выдуманы. Валерий Холоденко – создатель романа «Сильный ловец перед Господом». В энциклопедии ленинградского самиздата о романе почтительно сказано:

Пронизанный культом тела и поэзией эротической чувственности, распространялся в самиздате и получил высокую оценку в литературной среде.

В 1992 году роман Холоденко напечатали в журнале «Нева». Никакой реакции со стороны читателей и критики. Тему «поэзии эротической чувственности» можно назвать центральной для творчества Холоденко. В 1972 году в знакомом нам сборнике «Молодой Ленинград» публикуется рассказ «Мир на двоих». Филипп и некая Алька едут в электричке за город. Выходят в тамбур покурить. Алька объявляет, что хочет уйти из художественного училища, так как разочаровалась в своем творчестве.

– Филипп, скажи что-нибудь. Ты будто и не рад, что мы едем вместе?

– Ну что ты, я очень рад.

– Тогда о чем ты думаешь?

– О тебе…

– Что же ты обо мне думаешь?

Филипп не ответил.

– Наверное, думаешь то же, что и я. Я уже говорила тебе, что хочу уйти из училища?

– Нет… Но почему ты вдруг решила?

– Почему? Да потому, что я бездарна, совершенно, начисто. Так что, думаю, будет лучше, если я уйду.

Филипп в душе считает, что Алька действительно бездарна, но объясняет подруге, что она талантлива в жизни. В ответ Алька хочет «поиграть его шевелюрой». Пара прибыла в комнату, которую снимает Филипп. Алька предлагает снова покурить, замечая, что Филиппу должно нравиться, как она курит. Потом, подтверждая тонкость натуры, Алька убегает. Филипп курит и размышляет о творчестве. Алька возвращается… Финал рассказа лирически напряженный:

И солнце погасло в сомкнувшихся глазах.

Почему я так подробно говорю об этом рассказе? Он – сокращенная версия повести «Законы молитв». А по поводу этой повести Холоденко получил письмо от своего наставника в литературе:

Ты – явный и блестящий ученик Томаса Манна и Владимира Набокова, единственный их ученик в советской литературе. Спасибо тебе за то, что ты научил меня писать о сексе.

Кто же обрел способность, открыл те части речи, которые выражают интимные чувства, движения духа и плоти? Это хорошо нам знакомый Давид Яковлевич Дар. Именно к нему в ЛИТО «Голос юности» ходил Валерий Холоденко. Стиль письма на грани кликушества. Похвалы и объявления о приходе нового гения всегда сопровождались словами о необходимости хранить писательское слово в глубокой тайне. Холоденко внял предостережениям учителя. Следующая его публикация состоится только через двадцать лет. Кстати, интересно, что сам Дар не следовал своим советам. Его книги периодически издавались. С начала 60-х и до эмиграции в 1977 году он выпустил пять книг. Немного, но учитывая его лень, можно считать, что почти все им созданное обрело свой печатный вид. Большая часть творческой энергии Дара уходила на общение с пишущей молодежью, ценившей разбитного «Деда». Как раз об этом вспоминал Довлатов в очерке «Последний чудак». Чудаческие наставления и оценки привели к тому, что ученики Дара действительно ощутили себя гениями. Сценка из «Ремесла»:

Пьяный Холоденко шумел: «Ну и жук этот Фолкнер! Украл, паскуда, мой сюжет!..»

Интересно, что в журнальном варианте на месте автора «Шума и ярости» значился писатель из ГДР Гюнтер де Бройн. В эмиграции Довлатов решил несколько поднять и без того высокий градус безумия. Уверовавшие в свою значимость ученики Дара творили широко, считая каждое свое слово «откровением». Поэтому Владимир Лапенков, петербургский прозаик и мемуарист, с явной симпатией говоря о Холоденко, вынужден признать:

Текстов Холоденко осталось сравнительно много, но они плохо отформатированы, что называется, требуют некоторой редакторской работы.

Давид Яковлевич предлагал ученикам держаться высоты, которую он обрел сам. Снова из воспоминаний Владимира Лапенкова:

Дар был сложен даже чересчур для тех лет: игровой, ироничный, парадоксальный и хулиганствующий.

«Ну и как вам сегодняшнее писательское собрание, Давид Яковлевич?» – спрашивал у него местный писательский «стукачок».

«А […] я ваше писательское собрание и всю вашу советскую власть!»

Орел? Орел! Это можно и нужно обсудить за стаканом, славя «Деда». Никаких компромиссов, только чистое искусство с подогревом. Алкоголизм, неустроенность, постепенный, но необратимый переход из «богемы» в «маргиналы» делали будущее всех птенцов гнезда Дара безрадостным. Наверное, доля вины в этом принадлежала их заводному учителю. Из эссе Довлатова «Мы начинали в эпоху застоя»:

В Доме культуры «Трудовых резервов» вел ЛИТО Давид Яковлевич Дар, который никому из своих воспитанников не помогал пробиваться в печать и, наоборот, внушал им, что литература – занятие подпольное, глубоко личное, требующее от художника особого психического склада.

Дар не просто требовал от учеников молчания. Тяжело он переживал любой намек на литературную состоятельность своих подопечных. Один из самых тяжелых ударов для него – выход книг Андрея Битова. Помешать этому он не мог, «объяснить» – пытался. Я уже цитировал битовский внежанровый текст «Из-за угла». Есть там выразительный кусок, посвященный «неблагодарному учителю»:

Ну, Д.-то вообще весь понятен, что-нибудь в таком стиле, что Битов кончится, как только утихнет у него сексуальное расстройство, или что Битов зазнался и заелся и не сможет писать от ожирения, или что Битова задавит своим творчеством жена-писатель. Это все понятно у Д., который все причины с рвением первоклассника отыскивает в патологии и те три или четыре причинки, по которым считает, что пишет сам, рассматривает распространяющимися на все человечество. Поэтому ему, конечно же, непонятно, как может писать человек, если он не низкого роста, не урод и не еврей и женщины его любят, как может писать человек, столь внешне не похожий на низенького уродца-инородца, которого женщины не любят, то есть на него самого.

Поэтому ярость Дара в отношении «Невидимой книги» Довлатова понятна, как и призывы физически наказать клеветника. Во-первых, напечатана, во-вторых, показывает воспитанников Дара в крайне невыгодном свете. Сейчас, спустя почти полвека, можно сказать, что оценка Довлатовым ключевых фигур ленинградского самиздата оказалась верной. Никого из них время не сохранило.

Возвращаясь к роли «друзей и близких», отмечу, что здесь было не все так хорошо. Прохладное отношение друзей к прозе во многом исходило из оценки Довлатова литературным бомондом. В тех случаях, когда они слышали о таком авторе. Красноречивый эпизод из воспоминаний Елены Скульской. Довлатов работает в Пушкинских Горах. Собирается материал, который потом превратится в «Заповедник» – одну из лучших довлатовских повестей. В письме к таллинской знакомой приводятся отдельные микроэпизоды, включая телефонную жалобу туристки в Пушкинских Горах некой «Алке» на отсутствие мужского пола: «Многие женщины уезжают, так и не отдохнув». Скульская в это время сама отдыхает в Коктебеле – любимом месте творческой элиты:

Принесла письмо на пляж Дома творчества писателей, где собиралась компания прославленных драматургов того времени: на их спектакли невозможно было достать билеты, их закрывали на худсоветах и опять открывали; к драматургам прилетали на несколько дней знаменитые актрисы, и на верандах читались пьесы, которые «они ни за что не пропустят!» Так вот, на пляже я прочла им строчку из письма Сергея про Алку. Все мрачно промолчали, я бы сказала, были удручены моей выходкой. Один из них, кумир сотен тысяч, потом мягко вычитывал мне: «Ты пойми, здесь же собрались люди с безошибочным чувством реплики. Это совсем не смешно, это пошло, а ты цитируешь с упоением, будь осмотрительней!» Я тут же выразила в ответном письме Довлатову сомнение в качестве «Алки». Какое счастье, что он ко мне не прислушался.

Хорошо не то, что Довлатов «не прислушался», а плохо, что слышать подобные оценки ему приходилось часто. Учитывая его мнительность и неуверенность в себе, можно представить, с каким постоянным преодолением самого себя он работал. Увы, но подобное снисходительно-брезгливое отношение к Довлатову и его прозе в известной мере сохранилось. Дмитрий Быков в очерке о Катаеве походя называет Довлатова «недалеким человеком». Быков в очередной раз не попал. Довлатов, к сожалению, давно уже далеко от нас, а вот Дмитрий Львович по-прежнему утомительно близок. Если такое говорится сегодня, можно представить, что он слышал тогда. К чему свелось его положение? Уходить в самиздат он не хотел. Писатель тот, кого читают не потому, что тот «подпольный» и «запрещенный». Политическая актуальность преходяща, а настоящий писатель как раз пытается преодолеть текучесть времени. Из интервью Довлатова Джону Глэду:

Мне же всегда в литературе импонировало то, что является непосредственно литературой, то есть некоторое количество текста, который повергает нас либо в печаль, либо вызывает ощущение радости, который вынуждает нас с увлечением себя прочитывать.

На помощь со стороны влиятельных «либеральных кругов» рассчитывать не приходилось. Вынужденный отчаянный шаг – публикации в эмигрантских изданиях – ставил под вопрос не литературную будущность Довлатова, а возможность его обычной жизни в стране.

Решение Ефимова эмигрировать психологически объяснимо. Оно связано с осознанием того, что его литературная карьера не просто застопорилась, а уверенно движется вниз. Кормиться за счет детских книг ему не хотелось, редкие взрослые книги проходили справедливо незамеченными. Авторские амбиции подкреплялись тайными козырями из писательской колоды Ефимова. Как помните, в период написания романа «Зрелища» он увлекся метафизикой. Интерес не был сиюминутным. Писатель прочитал последовательно Шопенгауэра, Канта, Кьеркегора. Частично освоив сокровищницу мировой философии, Ефимов приступает к ее пополнению. Он благожелательно отмечает заслуги предшественников:

АРИСТОТЕЛЬ вгляделся в правила, которым следуют все разумные люди в своих рассуждениях, и создал свою знаменитую «Логику».

В 18-м веке КАНТ вгляделся в науку математику, основы которой находятся в сознании всех людей…

Далее следует краткий пересказ из «Философского словаря» любого года издания. Об априорной форме чувствования и о вещи-в-себе.

Шопенгауэра и Кьеркегора я пропускаю. Один вглядывался в волю, другой в «духовные искания всего человечества».

Наконец, апофеоз – ради чего мыслители прошлого напрягали зрение:

В 20-м веке ЕФИМОВ вгляделся в необъяснимую радость игры, испытываемую всеми людьми, и предложил рассматривать боль и удовольствие как важнейшие формы познания, дарованные нашей воле: боль – физическая или душевная – всегда говорит о сужении нашей свободы, нашего царства я-могу; удовольствие, радость – всегда о расширении границ этого царства.

Небольшой абзац – выжимка из философского труда Ефимова, названного «Практической метафизикой». Он не просто его пишет, а отправляет за рубеж. Придумывается хитрый псевдоним, призванный запутать ушлых следователей: Андрей Московит. Он как бы намекает на столичное происхождение вольнодумца. Отдельные главы «Практической метафизики» опубликованы в 87–88 номерах «Граней». К ним написал большое предисловие с хорошим названием «Философами рождаются» Роман Редлих – один из руководителей НТС. В отличие от автора, Редлих имел профессиональное философское образование, полученное в Берлинском университете. Несмотря на это, он смело объявляет «Практическую метафизику» «вкладом в сокровищницу философской мысли». В конце предисловия Редлих советует Московиту доработать труд в духе солидаризма – идеологической основы Народно-Трудового союза.

Честно говоря, не хочется глумиться над трактатом Ефимова, так как в нем чувствуется искренняя увлеченность автора своим трудом. Парадокс в том, что этого нельзя сказать о его художественной прозе – вымученной и неживой. Но проблема в том, что Ефимов «изобретает велосипед». Часть работы – пересказ концепций «вглядывавшихся». То, что автору кажется оригинальным изобретением – хорошо известно из работ Хейзинги (философия игры) или Бубера (концепция Я-Мы), русских космистов. Да, можно сослаться на то, что их работы неизвестны в Советском Союзе, но налет вторичности от этого никуда не исчезает. Постоянное обращение к эмпирике – СССР закупает зерно у капиталистических стран, а крестьяне кормят хлебом домашний скот – снижает «метафизику», демонстрируя любительский характер сочинения. Идею того, что эволюционирующее «Мы» преодолевает устремленность «Я» к диктатуре, также трудно назвать свежей. Ефимов делает ряд смелых прогнозов, касающихся основных сфер жизни. Понять степень их «сбываемости» можно по следующему пассажу:

Философские идеи проникают в жизнь причудливыми и, как правило, очень долгими путями. Но что-то говорит мне за то, что эта книга найдет отклик в умах и сердцах уже нынешнего поколения. Слишком близко она касается страстей и политики, чтобы оставить кого-то равнодушным.

Я предвижу, что у практической метафизики будет много противников, – им мне нечего больше сказать. Будет и много искренних сторонников – к ним я хочу обратиться с самым настоятельным увещеванием.

Неизбывное самодовольство «философа» не прибавляет к нему симпатии. Нужно сказать, что Ефимов проявил чрезмерную осторожность, тщательно маскируя следы своего авторства. Опубликованные главы не взорвали умы современников. Их никто не заметил. Кроме предисловия Редиха других отзывов не последовало. Автор пошел на немалый риск и дал прочитать «Практическую метафизику» профессионалам. К их числу относилась известный специалист в философии Пиама Гайденко. На ее работу о Кьеркегоре Ефимов написал хвалебную рецензию, которую напечатала «Звезда». С такой предысторией «прирожденный философ» вполне оправданно рассчитывал, как сказал Довлатов, «на объективно высокую оценку». Но, увы:

Ее реакция на мою «Практическую метафизику» была уважительной, но сдержанной.

Очень обтекаемо по форме, но предельно ясно по содержанию. Для того же Довлатова это стало бы ударом. Ефимов же рассудил иначе. В ценности своего труда он ни капли не сомневался. Видимо, проблема в том, что книга вышла не полностью. Вот если бы ее напечатать полностью, сделать доступной для широкого круга читателей, начать с русскоязычных, а потом достучаться до иноязычных «умов и сердец». Одна из целей эмиграции, как это ни странно звучит – полное издание «Практической метафизики». Во втором томе воспоминаний Ефимов говорит о первых своих авторских шагах в Америке.

Свой главный философский труд «Практическая метафизика» я готов был набрать сам вечерами и оплатить типографские расходы. Проффер согласился дать ему марку «Ардиса», включить в каталог и в систему распространения, что было необычайно важно.

Профферы – Эллендея и Карл – владельцы легендарного издательства «Ардис», занимавшегося русской литературой XX века. Они издавали как эмигрантов, так и писателей, живших в СССР: от Набокова до Ахматовой, Булгакова, Платонова, Мандельштама. Несмотря на авторский ряд издательства, Профферы спокойно приезжали в Союз, участвовали в различных культурных проектах, включая Московскую книжную ярмарку. Кроме столицы, семейная пара американских издателей посещала и Ленинград. Готовя почву к возможному отъезду, автор «Практической метафизики» проявляет здоровую практичность, обхаживая Профферов. Во время прогулки по вечернему Ленинграду Ефимов сначала выразил восхищение по поводу намерения «Ардиса» издать романы Набокова, а потом «не удержался и воскликнул»:

– Ах, как бы я мечтал работать в подвале вашего «Ардиса», кем угодно – редактором, наборщиком, корректором! Разумное и посильное дело, без постоянной необходимости врать и изворачиваться – больше мне ничего не нужно.

Думаю, что Профферов удивило несколько мазохистское желание Ефимова отправиться в их подвал, чтобы избавиться от вранья. С другой стороны, Петербург, воздух героев Достоевского… Ефимов где-то понимает и даже разделяет их удивление:

Я был привилегированным российским литератором, живущим в центре прекрасного города, шествующим от успеха к успеху.

Тут уже будем удивляться и мы. Привилегии – есть, квартира в центре Ленинграда – факт, помним. Но где победное шествие писателя Ефимова? Мы что-то пропустили в его творчестве? Есть такой момент. В 1977 году подошла очередь Ефимова отметиться в неоднократно упоминавшейся политиздатовской серии «Пламенные революционеры» – приюте всех свободомыслящих писателей. С предложением написать очередную книгу серии к нему обратилась Алла Пастухова – редактор «Политиздата». Будучи женой Юрия Трифонова, она «причастна» к появлению в серии его романа о народовольцах «Нетерпение», который и сегодня не потерял своей художественной и исторической ценности. Также могу назвать хорошие романы Юрия Давыдова «Две связки писем», «Завещаю вам, братья». Большинство же книг серии не пережило своего времени, хотя их авторами были известные писатели. Об Аксенове я уже говорил. Анатолий Гладилин написал роман о Робеспьере, Окуджава о Пестеле, Владимир Войнович в «Степени доверия» рассказал о Вере Фигнер. Участие в проекте преследовало две цели. Авторы отрабатывали/получали повышенный гонорар за «идейность сочинений» и демонстрировали политическую благонадежность. Большой популярностью серия не пользовалась. Она была попросту скучной.

Ефимов выбрал в качестве своего «пламенного революционера» Джона Лилберна – деятеля Английской революции XVII века, одного из лидеров левеллеров – движения, отстаивавшего интересы «широких народных масс». Лилберн – автор большого количества памфлетов, часть из которых он выпустил анонимно, призывавших защитить завоевания революции. Сначала Лилберн выступал как сторонник Кромвеля, но после того как тот стал, по сути, диктатором, перешел в лагерь его решительных противников. В силу специфики английского общества политический радикализм левеллеров органично сочетался с религиозным диссидентством. Тот же Лилберн в конце жизни примкнул к квакерам. Скорее всего, автор в какой-то степени отождествлял себя со своим героем. В наличии – подпольные сочинения и репутация диссидента. Если первое – реальность, как бы ни относиться к философским упражнениям Ефимова, то вопрос с репутацией, по крайней мере, спорен. Исторический и писательский книжный Лилберн попадает в 1649 году под суд – за разжигание народного недовольства. Высокий книжный характер обвинений Лилберну подчеркивается автором:

Последние недели перед судом его держали в такой строгой изоляции, что дознаться, в чем будет состоять обвинение и под каким предлогом они решили покончить с ним, так и не удалось. Теперь он знал точно: за книги. Только за писания. Никакого разговора о дутых роялистских заговорах, о связях с двором наследника Карла – такой клевете просто никто не поверил бы.

Ясно, что Ефимов «примеряет на себя» страдания долговязого Джона, который был триумфально оправдан и выпущен на свободу под давлением «английской улицы». Проблема в том, что никто не знал о бунтарстве Ефимова. Слова мемуариста о «клейме неблагонадежности, поставленном ленинградским КГБ на писателе Ефимове» выглядят несколько мечтательными. Хотя стилистически они совпадают с приведенными выше речами: заклейменный автор скрывается в сладостном сумраке подвала, где готовит свое отмщение миру.

Ретроспективно Ефимову не хочется признаваться, что эмиграция, затеянная под лозунгом покорения «умов и сердец», полностью провалилась. Поэтому в ход идут банальные рассуждения о том, что после падения коммунистов к власти придут «поклонники Гитлера» и «мафиозные группы». Ефимов «воспроизводит» свое настроение:

Мысли эти повергали в настроение грустной безнадежности. Они убивали надежду на перемены к лучшему, и жизнь тускнела и увядала на глазах.

Щепотка элегии и тавтологии странно смотрится на фоне рассказов о движении писателя Ефимова от одного успеха к другому. К ним мы причислим издание «Свергнуть всякое иго». Тираж – триста тысяч экземпляров. Реакция со стороны критики и читателей нулевая. Ее отсутствие автор также объясняет необычно:

Она была опознана как товар, годящийся для сбыта на черном рынке, через книжных барышников, по цене, значительно превышающей официальные рубль пятьдесят. Продавцы не спешили предлагать ее покупателям, а придерживали для распределения между знакомыми и деловыми клиентами.

Другими словами, на «черном рынке» возникла новая валюта – серые политиздатовские томики с портретом Джона Лилберна. Жаль, что Ефимов не домыслил курса: сколько томиков шли на обмен, допустим, джинсов Levi’s? Каковы были биржевые колебания между «Современным польским детективом» и «Свергнуть всякое иго»? Загадка исчезновения книги решается просто. Она, не вызвав особого интереса, тихо легла на книжные прилавки или была поставлена между другими «пламенными революционерами» на библиотечные полки.

В год отъезда Ефимов успел выпустить очередную детскую книгу. В ней собраны старые известные повести с относительно новой «Пургой…». Тираж издания – сто тысяч экземпляров. Непосредственно готовясь к отъезду, Ефимов не только не прерывает связей с «Детской литературой», но и пишет заявку на очередную книгу. На всякий случай. Заключается договор. Герой новой книги – Томас Джефферсон. Редактор книги – знакомый нам Николай Крыщук. О возможной эмиграции Ефимова начинают ходить неясные слухи. Редактор желает объясниться с автором, чтобы не ставить в неловкое положение издательство:

В этот раз он сказал больше, чем за все наши предыдущие встречи. Как быть? Ходить по инстанциям и объяснять, что он не собирается уезжать? Но это все равно, как если опровергать слух, что ты голубой. Все равно не поверят. Но я-то должен ему поверить. У него на попечении четыре женщины (две дочери, жена и бабушка жены). Разве он сумасшедший, пускаться с ними в неизвестность? Кроме того, русский писатель может уезжать за границу только для того, чтобы там умереть. Вне стихии уличной и трамвайной речи писать современную прозу невозможно.

Хорошо сказано, с душой. Заявку утвердили, а вскоре стало известно, что Ефимов уезжает. Он вернул полученный аванс и подписал на прощанье Крыщуку книгу: «Вам, быть может, лучше удастся прижиться на ниве российской словесности».

В середине-конце 1970-х поток уезжающих из страны усилился. У каждого был вроде бы свой повод для эмиграции, но в целом можно выделить несколько причин. Первая из них – экзистенциального толка. Семидесятые – эпоха зримого благополучия, которое имело один существенный недостаток. Был хорошо понятен его предел. Каждый понимал, что ему полагается – состав набора и время получения. Последнее – не метафора. К красным дням календаря выдавались/выкупались праздничные наборы с дефицитными товарами. Наборы были разные: все зависело от статуса получателя. Например, профессору вуза полагалась банка красной икры, а доценту – только коробка со шпротами. При этом все знали состав очередного набора. В условиях рассасывания идеологической основы советского общества подобные меры поощрения вызывали невольное раздражение. Возникало чувство социальной тесноты. Запад выбирался не как антитеза миру развитого социализма, а как что-то иное, не имеющее даже политической окраски. Можно предположить, что к числу этих уезжающих относилась и жена Довлатова. В книге «Довлатов», составленной Анной Коваловой и Львом Лурье, приводятся слова вдовы писателя:

Я наконец решила рискнуть. Устав ждать, я категорически заявила, что так жить больше не буду, и мы с Катей стали собираться в путь. Конечно, тогда ни в чем нельзя было быть уверенной. Приедет Сережа к нам или не приедет, я не знала. Прощались мы по-серьезному. Но у меня уже больше не было сил на такую жизнь. Мне ужасно хотелось что-то поменять. Я просто устала. Мне казалось, что, пока я еще в состоянии, я должна попробовать начать какую-то другую жизнь. Ведь у меня не было никаких особых претензий. Все, что было нужно, – это кардинальная перемена. И эмиграция предоставила мне возможность этот план осуществить.

Другую категорию составляли те, кто считал, что им «недодали». Как правило, это были люди, достигшие достаточно высокого уровня и застрявшие на нем. Особенно болезненно воспринимались успехи других. В «копилку недовольства» шли несыгранные роли, запрещенные выставки, неизданные книги, отказы в туристической поездке за границу. Последнее невольно провоцировало желание «назло системе» отправиться в путешествие без обратного билета. К подобным «жертвам режима» можно отнести и Ефимова. Конечно, для комфортного существования в свободном мире требовалось свидетельство нонконформизма. В отличие от других писателей, Ефимов сделал ставку на свои философские трактаты. К этому времени он написал еще одну работу: «Метаполитику», развивающую идеи «Практической метафизики». В этом можно увидеть рациональное зерно. Художественные тексты с местным колоритом требуют погружения, на которое пойдет не каждый даже просвещенный западный читатель. Универсальный язык философии, апелляция к вечным проблемам представлялись куда более выгодным вложением. Практически гарантированный, по мнению автора, триумф первого бестселлера обратит внимание публики на вторую книгу, что закрепит успех. Грамотный маркетинговый расчет. Естественно, для начала требовался какой-то источник существования. Работа шла и в этом направлении:

Все же Профферы в очередной приезд пообещали мне место редактора у себя в «Ардисе» – как-нибудь выкрутимся.

Глава двенадцатая

Ситуация Довлатова была совсем иной. Ряд событий продолжал подталкивать его к отъезду. К ним следует отнести, прежде всего, факт появления его произведений за границей. И здесь имелись утяжеляющие будущую ответственность моменты. Во-первых, он не использовал псевдонимы, а отправил тексты под своей фамилией. Использование псевдонима считалось смягчающим вину обстоятельством. Во-вторых, место публикации его прозы. В февральском № 14 журнала «Время и мы» опубликованы два его рассказа из «зоновского цикла»: «Голос» и «На что жалуетесь, сержант?». Затем в № 24 появляется первая часть «Невидимой книги». Ее завершение мы находим в № 25 журнала следующего, 1978 года. В одиннадцатом номере журнала «Континент» за 1977-й опубликован армейский рассказ «По прямой», позже включенный в состав «Зоны». Кроме того, в том же 1977 году в «Ардисе» отдельным изданием выходит «Невидимая книга». О своем знакомстве с Проффером Довлатов вспоминал позже, уже в Америке. В начале 1980 года после долгих откладываний готовится к выходу первый номер «Нового американца». Довлатов загодя, «на потом», пишет маленькое эссе о своем знакомстве с главой «Ардиса», которое хочет включить в блок материалов, посвященный издательству. Его он и посылает Ефимову, который в то время сидел в подвалах «Ардиса». Называется оно «Воспоминание с легким акцентом».

Итак, Довлатов идет на встречу со своим возможным издателем. Он волнуется, проигрывает в сознании разные варианты знакомства, самый лестный из которых – признание внешнего его сходства с Хемингуэем с последующими приятными литературными параллелями. Реальность оказалась несколько иной:

Встреча состоялась. Он ждал меня. И я вошел…

На диване сидел вялый мужчина в «приличном» костюме.

Он дремал.

– Здравствуйте, – сказал я.

Мужчина с заметным усилием приподнял веки. Затем опустил их.

– Вы издаете мою книгу? – спросил я.

Проффер кивнул. Точнее, слегка качнулся в мою сторону.

И снова замер, обессилев полностью.

– Когда она выйдет? – спросил я.

– Не знаю, – сказал он.

– От чего это зависит?

Ответ прозвучал туманно, но компетентно:

– В России так много неопубликованных книг…

Наступила тягостная пауза.

Внезапно Проффер чуть напрягся и спросил:

– Вы Ерофеев?

– К сожалению, нет, – ответил я.

– А кто? – слегка удивился Проффер.

Издатель объясняет вялость и дремоту воздействием специфического отечественного алкоголя под названием «Семь, семь, семь». Довлатов уходит от издателя в растерянности: его единственный издатель – «вялый тюфяк». Проходит время, и автор эссе узнает, кто такой Карл Проффер:

Блестящий профессор русского языка и литературы. Автор двух книг и бесчисленных научных статей.

Издатель-энтузиаст, спасший от гибели сотни произведений многострадальной русской литературы.

Процветающий книготорговец, наделенный вкусом, отлично знающий рынок и способный им управлять.

Ну и не самая последняя деталь биографии:

Муж красавицы Эллендеи и отец троих детишек. (А казался таким вялым.)

Юмористическое эссе, на мой взгляд, куда ближе к реальности по сравнению с мемуарами Ефимова. Для Проффера неизвестные советские гении не слишком различимы. Есть несколько знаковых текстов, среди которых и «Москва – Петушки», которые следует издать вне очереди, а все остальные составляют фон. Хор тоже нужен. Для сопровождения вокальной партии. В этом отношении слова Ефимова об отношении Проффера к нему как к процветающему писателю, шагающему от успеха к успеху, следует признать некоторым авторским преувеличением. Доказательство простое – наделенный вкусом и знающий рынок Проффер не спешит публиковать сочинения Игоря Ефимова. Если судить по неоконченным мемуарам Проффера, то его больше интересовало литературное прошлое, чем настоящее. С видимым удовольствием вместе с женой он посещает вдов великих, ставших великими вдовами: Надежду Мандельштам, Лилю Брик, Елену Булгакову. С ними у владельца «Ардиса» сложились доверительные отношения. Об их глубине свидетельствует следующий выразительный эпизод. Профферы общаются с вдовой Мандельштама:

Однажды мы говорили о том, какие книги могли бы ей прислать, и я почему-то затронул тему порнографии. Она сразу заулыбалась и сказала притворно-умоляющим тоном: «Ах, если бы вы прислали мне какую-нибудь порнографию! Обожаю порнографию!» Позже Эллендея принесла ей Cosmopolitan, и они обсудили типичные статьи.

Н. М. отнеслась к этому с большим интересом. С журнала разговор переключился на Hite Report. Эллендея рассказала ей о темах, рассмотренных в этой работе (мастурбации, стилях сексуального поведения, лесбийстве). «Правда, – сказала Н. М., – можете прислать мне экземпляр?» Мы прислали. В следующем году (1978) его привезла Кристина Райдел. По ее словам, они с мужем, Уэйном Робартом, преподнесли Н. М. несколько вещей. Прежде всего – разные сорта чая «Твайнинг» и три куска затейливого английского мыла с рельефной короной по случаю серебряного юбилея королевы…Кристина дала Н. М. Агату Кристи и Ф. Д. Джеймс – Н. М. выразила сомнение, что та будет так же хороша, как Агата Кристи, но обещала попробовать прочесть. Последним Кристина вынула Hite Report и напомнила ей разговор с Эллендеей. Н. М. рассмеялась и сказала что-то в таком смысле: ну, сейчас я ни на что не годна, болею. Но завершила с широкой улыбкой, что тотчас примется за Hite Report, когда они уйдут, – развлекусь, по крайней мере. Немногие русские дамы восьмидесяти лет отреагировали бы так же.

Что-то подсказывает – Ефимова вряд ли баловали чайком и мылом с коронами. Да и просвещать о «стилях сексуального поведения» его также не спешили. Из современных авторов абсолютным признанием у Профферов пользовался только Бродский. Что касается отношений Ефимова с «Ардисом», то тут есть один примечательный момент. Как я уже сказал, Профферы не горели желанием печатать Ефимова. Обращаемся к мемуарам Ефимова. Новый потенциальный бестселлер от автора также в будущем сверхуспешной «Практической метафизики» – «Метаполитика»:

Приезжавшие из Москвы Копелевы передали пакет от Профферов – гранки готовившейся к изданию «Метаполитики». Впоследствии я узнал, что текст набирал Лев Лосев, подрабатывавший в «Ардисе» редактурой и корректурой… Видимо, тогда же, в «Ардисе», книга попалась на глаза Бродскому, который потом предлагал американским университетам дать мне прочесть по ней курс для студентов и аспирантов факультета политологии.

Примечательный текст. Профферы, два раза упоминается «Ардис». Что должен подумать читатель? Да, книга вышла в «Ардисе». Ничего подобного. В 1978-м «Метаполитика» выходит в Strathcona Publishing Company – издательстве, зарегистрированном в Детройте. «Ардис» выступал лишь как дистрибьютор книги. Другими словами, Профферы не захотели печатать «бестселлер» в своем издательстве. Безусловный удар по самолюбию Ефимова вынудил его даже десятилетия спустя маскировать провал. Возвращаемся к эссе Довлатова о Карле Проффере.

Несмотря на еще свежую тогда обиду, из ардисовских подвалов пришла весточка – укоризненное письмо в защиту хозяина. Ефимов вменял Довлатову неуважительное отношение на примере возмутительного «вялого тюфяка», предлагал заменить ужасное вино «Семь, семь, семь» на портвейн «Три семерки». Если у кого-то были сомнения по поводу чувства юмора у Ефимова, думаю, что они рассеялись. Тут можно заметить, что скромный успех детских сочинений автора «Взрывов на уроках» объясняется во многом патологическим отсутствием чувства юмора. Для детского сознания серьезность равняется скуке.

«Время и мы» – ежемесячный журнал, основанный в 1975 году в Израиле Виктором Перельманом. В начале 70-х он работал спецкором в «Литературной газете». В 1973 году эмигрирует в Израиль. В первом номере создатель журнала заявил о его оппозиционном характере. Впрочем, оппозиционность подавалась вне политических программ, партий и движений. «Время и мы» претендовали на отстаивание духовных индивидуальных ценностей, задавленных железной поступью XX века. Из программного заявления в первом номере журнала:

Оглянитесь – миллионными тиражами поступает на книжный рынок литературный ширпотреб, столь далекий от запросов взыскательного читателя. Читатель этот не может не ощущать, как потребительские инстинкты все более поражают сферу духовную. Его все более волнуют фундаментальные вопросы жизни: зачем он в этом оглушающем двадцатом веке? Что несет ему день сегодняшний и чего ему ждать от будущего? Проблемы эти, не подвластные ни партиям, ни идеологиям, и должны лечь в основу нравственной программы журнала.

В художественном отношении объявлялась война «убожеству среднего вкуса», сурово порицались такие темы и жанры, как «секс, спорт и детектив». Понятно, что декларация не могла подтвердиться журнальными публикациями в силу ограниченности круга авторов и тех проблем, которые они считали актуальными. С самого начала среди них преобладали диссиденты, политические активисты. Много материалов журнала посвящено еврейской истории, проблемам сионизма, современного Израиля, что объясняется местом издания. Наверное, из всех авторов того времени самым внеидеологичным являлся как раз Довлатов. По крайней мере, «секс, спорт, детектив» в «Невидимой книге» отсутствовали. В «Голосе» тема секса в армейском антураже присутствует, но подана на редкость несексуально. Вообще, Довлатов один из самых «неэротических писателей» XX века. Об этом следует подробнее поговорить позже.

Самой криминальной следует признать публикацию в «Континенте». И дело здесь не в содержании рассказа «По прямой», а в самом журнале. «Континент» по праву считался самым антисоветским из известных эмигрантских изданий. При этом он был полноценным профессиональным литературным журналом. Признаки того – профессиональная верстка, редактура, а главное: гонорары, порой весьма недурные, выплачиваемые авторам. Чтобы понять степень опасности публикации в «Континенте», приведу только названия некоторых материалов из того же номера: «Катынь 1940», «Русские политзаключенные Владимирской тюрьмы о проведении национальных референдумов», «Из пресс-конференции А. И. Солженицына корреспондентам мадридских газет». Да, тут не аполитичная борьба с литературным ширпотребом в «Времени и мы». В отличие от израильских публикаций «Континент» дал на Довлатова авторскую справку:

ДОВЛАТОВ Сергей – родился в 1941 году в Ленинграде. Учился в Ленинградском университете на факультете журналистики, оттуда был взят в сармию, служил на севере. Работал журналистом в Ленинграде, затем в Таллине. Более 15 лет пишет прозу, но смог напечатать лишь несколько рассказов. В 1973 году в Таллине была набрана книга его рассказов, но по приказу из КГБ набор был рассыпан. Сейчас живет в Ленинграде.

Как видим, справка составлялась со слов, близко к реальности, но с фактическими ошибками. Нельзя сказать, что в эмиграции совсем не знали о Довлатове. В 1976 году, незадолго до его первых публикаций в издательстве «Посев», выходит книга Юрия Мальцева «Вольная русская литература. 1955–1975». Ее автор, московский переводчик и преподаватель Юрий Владимирович Мальцев, активно участвовал в диссидентском движении. Неоднократно получал предупреждения, принудительное лечение в психиатрической больнице. В 1974 году Мальцев эмигрирует. Понятно, что большая часть материала собиралась еще на родине и отражает степень известности авторов «вольной литературы» в неофициальной среде. Там есть Довлатов. Информация о нем располагается внутри текста о прозе известного нам Александра Кондратова – автора «Здравствуй, ад»:

Нечто среднее между «черной» прозой и детективом мы находим в повестях Сергея Довлатова – полууголовный мир, острые ночные ситуации, экзотические драматические сцены, динамичные сюжеты. Кое-что из своих произведений Довлатову удается печатать.

Думаю, что о прозе Довлатова исследователь также пишет «со слов» слышавших о ней, в отличие от текстов Кондратова, название и содержание которых Мальцеву, по крайней мере, знакомы. Интересно, что Эдуард Лимонов назван «экстравагантным юмористом».

Но и такие данные более чем исчерпывающи для компетентных органов. И здесь снова привычная для Довлатова проблема – отсутствие внятной реакции. Да, его не берут на работу даже в многотиражную газету, но пока ярко выраженного давления нет. Все на уровне невнятных слухов, неясных ощущений колебания почвы под ногами. Настроение Довлатова резко меняется. В какой-то момент он вроде бы собрался уезжать вместе с женой и дочерью. Из письма Тамаре Зибуновой от 6 июня 1977 года:

Тамара! Мне, очевидно, придется уехать… Так складываются обстоятельства. Я хочу знать, подпишешь ли ты в этом случае бумагу об отсутствии ко мне материальных претензий. Сообщи экстренно и однозначно – да или нет. И если можешь, не слишком оскорбляй меня при этом. И пожалуйста – сразу ответь.

Нервное состояние не могла сгладить и публикация последнего официального текста Довлатова в Союзе. Это очередная рецензия в «Звезде» в № 8 за 1977 год. Это самый объемный литературно-критический текст Довлатова, – 11 тысяч знаков, три страницы журнальной площади. Выбор рецензируемого текста необычен для Довлатова. Он откликнулся на литературоведческую книгу Анатолия Горелова «Три судьбы», изданную годом ранее. Судьба самого Горелова достаточно примечательна, чтобы сказать о ней несколько слов. Он родился в 1904 году в еврейской семье. Настоящая его фамилия – Перельман. Уже в 1929-м Горелов становится главным редактором «Резца» – двухнедельного «рабочего литературно-художественного журнала». С 1934 по 1937 годы Горелов возглавлял «Звезду». Арестованный в 1937-м Горелов попал под бериевскую амнистию. В 1949 году он попадает под новую волну – кампанию по борьбе с космополитами. Горелова ссылают в Красноярский край, откуда он возвращается в Ленинград в 1954 году. Удары судьбы не сломали его. Он активно участвует в литературной борьбе, принадлежит к либеральной части ленинградских писателей.

Впрочем, «Три судьбы» далеки от актуальных политических баталий. В книге рассматриваются жизнь и творчество Тютчева, Сухово-Кобылина и Бунина. Оценивая книгу, Довлатов выделяет часть, посвященную Тютчеву. Рецензента особо интересует анализ поэтической пары Пушкин – Тютчев. Горелов выступает против традиционного записывания больших русских поэтов позапрошлого века в «ученики и продолжателей пушкинской традиции». С явной симпатией Довлатов описывает уход Горелова от канонического прочтения:

Он противопоставляет Тютчева не частным сторонам поэзии Пушкина, а его поэтической программе, выраженной в таких стихотворениях, как «Вольность», «Поэт», «Пророк». Анализ этой проблемы Горелов резюмирует прямо: «Приобщение Тютчева к „пушкинской плеяде" возникло в порядке литературной легенды». Правда, тут же исследователь добавляет: «Это не значит, что духовный опыт Пушкина по-своему не был впитан поэзией Тютчева».

Но тут же следует критика в адрес автора книги:

К сожалению, это ответственное заявление не расшифровано. Всякий русский литератор многим обязан Пушкину. Но если затрагивается вопрос о преломлении пушкинской традиции «по-своему», то именно это «по-своему» и важно в первую очередь растолковать.

Довлатову важно услышать о том, как Тютчев, современник Пушкина, не отталкиваясь от «нашего всего» и не становясь в его тень, сумел найти свой язык, открыл собственный мир. «По-своему» чувствуя внутреннюю связь, идти своей дорогой. В это время писатель работает над «Заповедником», поэтому разговор о книге Горелова связан с тем, что действительно волновало писателя.

Высокие творческие конфликты накладывались на житейские, бытовые проблемы. Довлатов с трудом нашел работу, рифмующуюся с жизнью целого поколения. Он устраивается сторожем на самоходную баржу «Алтай». Для него это безусловный личностный срыв. Журналист и экскурсовод опускается на одну из низших социальных ступеней. Среда, в которую попал Довлатов, учитывая «алкогольный фактор», представляла немалую угрозу его нормальному существованию. К тому же решение Елены Довлатовой приняло необратимый характер. Дочь балтийского моряка, воевавшего в морской пехоте, последовательно и жестко претворяла свою идею в жизнь. Из интервью Елены Довлатовой журналу «Огонек» в 1998 году:

Я не могла больше ждать, пока Сергей решится на отъезд.

Я не сомневалась, что будет трудно, но хуже быть не могло. Я готова была на любую физическую работу, на любые бытовые сложности, только бы избавиться от ощущения безнадежности и страха перед КГБ, все ближе подбиравшегося к Сергею… Если что-нибудь решу – стену лбом прошибу, но добьюсь своего. Однако преодолеть нерешительность Сергея мне долго не удавалось.

Замечу, что волевое решение Елены Довлатовой в некоторой степени напоминает уход Норы Сергеевны из театра. В довлатовской семье женщины часто принимали «мужские решения». Нерешительность самого Довлатова была связана с ясным осознанием того, что он и его проза не нужны западному читателю. А к настоящему читателю выход перекрыт. Иногда в сознании он обыгрывал мысль об отъезде, но всячески снижал пафос возможного поступка. В такие моменты он представлял себя прагматичным, деловым человеком. Лев Лосев в «Меандре» вспоминает случай, относящийся к концу 1976 – началу 1977 годов. В Америке он около года, работает в знакомом нам «Ардисе». Карл Проффер попросил Лосева выступить на конференции Американского союза гражданских свобод в Айова-Сити. Ранним утром безмашинный Лосев ждет автобуса до аэропорта. Город начинает оживать. Машины, звезды, самолеты, свет неоновых вывесок. Неожиданно приходит понимание чуждости этого мира, в котором ты, тем не менее, находишься. Лосев переполнен нахлынувшим чувством:

Я захватил с собой несколько писем, на которые надо было ответить. И вот при свете уличного фонаря я стал писать Довлатову. Он тогда прицеливался к отъезду и просил рассказывать ему о жизни в Америке. И я постарался описать, подробнее, чем здесь, что я вижу и чувствую в этот предутренний час на окраине Энн-Арбора. Недели через четыре он прислал смешное письмо, сварливо выговаривал мне за ненужные сентименты. Писал, что его интересует не это, а «сколько стоят в Америке спортивные сумки из кожзаменителя».

Игры в отъезд заканчиваются в январе 1978 года. Елена Довлатова неожиданно быстро получает разрешение на выезд. Буквально перед отлетом она с подругой идет на прогулку, падает, ломает руку. 1 февраля Елена с дочерью Катей улетают в Вену. Довлатов провожает их. Простудившись, он лечится проверенным народным средством. Вызванный врач констатирует алкогольное опьянение. Довлатова увольняют. Лишившись семьи и работы, он впадает в прострацию. Из мартовского письма Тамаре Зибуновой:

Милая Томушка! Меня опять поперли с работы. Отчасти сам виноват, отчасти – происки. Ты, конечно, подумаешь: «Запил». Верно, было дело. Я и в Таллине пил. И про таллинские мои дела многие говорят: «Выгнали за пьянку». Короче, поперли… От Лены важные, хорошие и благоприятные для меня сведения. Они в Риме. Собираются в Штаты. Все идет нормально, без срывов, хоть и без триумфа. Надежды подтвердились. Остальное дело времени, терпения и удачи.

В подобной ситуации всегда требуется помощь от человека спокойного, обладающего способностью объяснить ситуацию, подсказать оптимальное решение. Таких людей вокруг Довлатова было всегда немного. Определенной подвижностью, живостью психики обладали даже формально удачно социализированные типы. Из «Заповедника»:

Живописец Лобанов праздновал именины своего хомяка. В мансарду с косым потолком набилось человек двенадцать. Все ждали Целкова, который не пришел. Сидели на полу, хотя стульев было достаточно. К ночи застольная беседа переросла в дискуссию с оттенком мордобоя. Бритоголовый человек в тельняшке, надсаживаясь, орал:

– Еще раз повторяю, цвет – явление идеологическое!..

(Позднее выяснилось, что он совсем не художник, а товаровед из Апраксина двора.)

В сложной ситуации помощь пришла от Ефимова. Из ранее цитированного письма к Зибуновой:

Игорь Ефимов оказался замечательным человеком. Единственный не алкоголик, с которым я поддерживаю отношения. Добрый, внимательный, чуткий, полезный. Остальные – шутники, эгоисты и сплетники. А он занят делом. И еще чужими делами. Он мне чрезвычайно полезен.

Шутником Ефимов не был точно. По его словам, готовиться к отъезду он начал с 1973 года, после возвращения с Высших литературных курсов. Он берет частные уроки английского языка. Но это еще не готовность к эмиграции, а действия «на всякий случай». Решающими доводами выступили два уже названных момента. Неуспех взрослой прозы и написание философских трактатов. Никто не преследовал писателя, свидетельством чему – заключенный в «Детской литературе» договор и выплаченный аванс. Но деньги возвращены, семья деловито собиралась, лишние вещи оперативно распродавались. Разъехались по новым хозяевам мебель, коллекция репродукций. Ефимов вполне искренне давал советы Довлатову, подсказывал, как себя вести в ситуации, когда он сам сделал окончательный выбор. Довлатов продолжал тянуть. Полгода, начиная с февраля 1978 года – один из самых тяжелых периодов в его жизни.

Я уже говорил о последней публикации Довлатова в стране на страницах «Звезды». Но парадокс в том, что параллельно шли другие его тексты. Знакомый нам «Молодой Ленинград». Выпуск за 1977 год. Открываем 192 страницу. И мы встречаемся с «молодым прозаиком» «Сергеем Далматовым». Автора из молодежного альманаха мы встретим еще раз. В поздней повести Довлатова «Филиал» немолодой эмигрантский писатель Далматов едет на конференцию, посвященную русской литературе. Там он сталкивается со своей первой любовью – Тасей. Далматов с грустью вспоминает молодость: учебу в университете, роковую встречу с Тасей: «Так началась моя погибель».

Итак, три рассказа «Далматова»: «Голубая лошадь», «Старуха», «Ларек», «Цветы жизни». В хармсовской по духу и названию «Старухе» к сорокалетнему токарю по ошибке приходит пожилая натурщица. Вместо того, чтобы спокойно уйти, пенсионерка переходит в наступление:

– Хватит трепаться, рисуй, кому говорят! Подумаешь, токарь! Был токарем, стал художником. Все равно сейчас ни Тицианов, ни Чюрленисов нету, на художников дефицит. Рисуй, кому говорят, зря, что ли, я на такую верхотуру к тебе забиралась? Бери краски и мажь, молодому художнику все сойдет…

В сумке у натурщицы отыскались несколько тюбиков краски. Работа закипела. Без особого вдохновения с рабочей основательностью токарь, используя синий и фиолетовый цвет, создал портрет женщины. «Модель» забрала его. Вскоре картина появилась на выставке молодых художников. Завод выделил молодому таланту трехкомнатную квартиру в качестве студии. Мэтры одобрили смелое сочетание красок. Бывший токарь превратился в профессионального художника. Продолжая «творить», он размышляет о непростых путях, приводящих людей к искусству:

Плюнул я и пошел домой холсты марать, неудобно как-то: ко мне домой представители общественности завода приходят посмотреть на творческую личность, выращенную в родной среде, поинтересоваться успехами. Нельзя же людей подводить! Зато теперь с каким сочувствием я отношусь к некоторым пожилым людям: молодым писателям, режиссерам, композиторам!.. Кто знает, может, и этим ребятам тоже какая-нибудь старуха жизнь испортила?

Тут следует лишь сказать, что к Довлатову «старуха» так и не пришла.

Поразительно, что «Сергей Далматов» появляется перед читателями в «Молодом Ленинграде» за 1979 год. Там напечатаны три рассказа «Далматова». В одном из них – «Кране» – снова возникает тема творчества. Молодой композитор никак не может поймать вдохновение. Он бродит по недавно купленной кооперативной квартире. Новизна имеет яркие признаки: не хватает ручек на дверях, которые плохо закрываются. Кроме того, плохо установленный кран время от времени издает различные звуки. К ним-то и прислушивается незадачливый композитор. Написана первая песня:

Редактор даже подпрыгнул, как папуас во время исполнения ритуального танца:

– Гениально! Чувствуется свежая струя… Не хуже, чем у Таривердиева!

По сути, перед нами вариант «Старухи». Юморески не претендуют на что-то особенное. Следы знакомой нам довлатовской стилистики присутствуют, но не определяют собой тексты. Интересно другое. Насколько наплевательски редакторы отнеслись к публикации не сомнительного литератора, а настоящего эмигранта под весьма прозрачным псевдонимом. Вот если бы эта легкость и небрежность проявили себя десятилетием ранее…

Но вскоре ситуация разъяснилась. Привычным, не лучшим для Довлатова образом. Из письма Довлатова Тамаре Зибуновой от 5 мая:

Милая Томушка! Это письмецо сразу же истреби. И сведения не разглашай. Дела обстоят так. Последние три-четыре недели ощущался заметный нажим. Опрашивали знакомых. Тех, кому я должен быть антипатичен. Чтобы охотнее давали показания. Как и в твоем случае. И снова ошиблись. Затем меня поколотили среди бела дня в милиции. Довольно ощутимо. Дали подписать бумагу, что я оказывал «злостное сопротивление». Чего не было и в помине. Я подписал, а то снова начали бить. И вышибли передний зуб. Эта бумага с моей подписью (если они захотят) – 191 статья, до 5 лет. После меня вызвали и отечески спросили: чего не едешь. Я сказал – нет вызова. Да и не решил еще. Они сказали, не надо вызова. Пишите, мол, хочу соединиться в Риме с женой. Я говорю: нас развели в 71 году. Что же я, в СССР восемь лет не соединялся, а теперь вдруг соединюсь в Риме. Они говорят: ваш развод – формальность. А мы не формалисты. В общем, я написал это дурацкое заявление. Знаменитый Боков поставил резолюцию – оформить. Я начал собирать документы.

Стало понятно, что Довлатову предлагают уехать не как опальному писателю, а в качестве частного лица. С одной стороны, это ускоряло отъезд, а с другой свидетельствовало о том, что для власти он не представлял особого интереса. Прежде всего, как писатель. Было решено помочь в принятии окончательного решения. 18 июля Довлатова задержали и оформили на пятнадцать суток. До этого на «Радио Свобода» состоялась читка «Невидимой книги». Радиоголоса и сообщили об аресте Довлатова. Из воспоминаний Людмилы Штерн, которая с семьей к тому времени уже переехала в Америку:

Наш общий друг, ныне покойный Яша Виньковецкий, связался с Андреем Амальриком, и они подняли на ноги и «Голос Америки», и «Би-би-си», и «Свободу». Мы с Витей названивали в Ленинград, поддерживая и обнадеживая Нору Сергеевну. У меня был доступ к таким известным журналистам, как Роберт Кайзер из «Вашингтон пост» и Патриция Блэйк из журнала «Тайм», коих я и задействовала.

Не остался в стороне и Ефимов. Он со своим семейством прибыл в Вену 7 июля. Столица Австрии была перевалочным пунктом на пути в Америку для большинства эмигрантов из СССР. Там его застает известие о заключении Довлатова. С ним созванивается Марамзин и просит найти выходы на австрийскую прессу, чтобы поддержать информационную кампанию в поддержку Довлатова. Кстати, сам Марамзин предугадал возможные последствия для Довлатова после первых публикаций того в неподцензурной прессе. В своем журнале «Эхо» (1978, № 3) он публикует развернутый обзор эмигрантских изданий и их авторов:

Ленинградец Сергей Довлатов мужественно начал печататься на Западе («Континент» № И, «Время и мы» № 14). Если живешь в Ленинграде, это особенно опасно. Ленинградское КГБ старается компенсировать свою бездарность утроенной жестокостью. Писателя Михаила Хейфеца всего лишь за недоказанное намерение опубликовать статью-предисловие к стихам Бродского бросили на четыре года в лагерь строгого режима. Рассказы Довлатова полны юмора – этого особенно не терпит наша власть, как всегда бывает перед концом империй. Однако я понимаю Довлатова. Написанные вещи все равно существуют в мире, ими пропитывается воздух, и они не менее опасны, если даже не напечатаны (тот же Хейфец). Мне было радостно читать здесь эти рассказы, знакомые еще в Ленинграде.

Ефимов включается. Об этом он напомнил в одном из последних писем Довлатову в январе 1989 года:

И по Вене бегал три дня, пытаясь устроить в местные газеты статью про невинно арестованного в Ленинграде Довлатова, поднять на ноги «Эмнисти интернейшенал».

Кроме того, Ефимов пишет о Довлатове статью «Как превращают писателя в уголовника»:

В Союзе писателей он не состоит, хотя у него есть все данные, чтобы считаться профессиональным литератором: талант, успех у читателя, множество написанных за последние 12 лет произведений, признание собратьев по перу, одобрительные отзывы, полученные во многих редакциях и издательствах. Нет только одного – напечатанной и выпущенной в Советском Союзе книги. Один сборник его произведений был подготовлен к печати в 1973 году, но рукопись случайно попала в КГБ, там прочли, остались недовольны.

В конце статьи компетентный прогноз:

К ряду громких литературных дел в Ленинграде (Бродский, Эткинд, Хейфец, Марамзин) теперь, очевидно, прибавится еще одно.

Довлатова выпускают так же неожиданно, как и арестовали – без отбытия полного срока наказания. Полученного тонуса хватило на полное оформление документов на выезд и подготовку к отбытию. Узнав об этом, Ефимов не без раздражения – мрачное пророчество, увы, не сбылось – записывает в дневнике:

Итак, все наши хлопоты, писания статьи, перевод, визит в газету, отыскивание портрета – все пойдет лишь на то, чтобы потешить Сережино тщеславие. Что ж, если выбирать между лагерем и фарсом, то да здравствует фарс.

Вряд ли «Сережа» в те дни переживал по поводу своего портрета в австрийской прессе. Ему и Норе Сергеевне пришлось спешно готовиться к отъезду. Относительно легко решалась проблема, связанная с имуществом. Из предисловия к «Чемодану»:

Через неделю я уже складывал вещи. И, как выяснилось, мне хватило одного-единственного чемодана.

Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне тридцать шесть лет. Восемнадцать из них я работаю. Что-то зарабатываю, покупаю. Владею, как мне представлялось, некоторой собственностью. И в результате – один чемодан. Причем, довольно скромного размера. Выходит, я нищий?

Как же это получилось?!

Книги? Но, в основном, у меня были запрещенные книги. Которые не пропускает таможня. Пришлось раздать их знакомым вместе с так называемым архивом.

Рукописи? Я давно отправил их на Запад тайными путями. Мебель? Письменный стол я отвез в комиссионный магазин. Стулья забрал художник Чегин, который до этого обходился ящиками. Остальное я выбросил.

Так и уехал с одним чемоданом. Чемодан был фанерный, обтянутый тканью, с никелированными креплениями по углам. Замок бездействовал. Пришлось обвязать мой чемодан бельевой веревкой.

При всей любви к гиперболизации и художественному украшению, связь с реальностью здесь явно прослеживается. Хлопоты и суета позволяли не думать о будущем.

24 августа вместе с матерью Довлатов улетает из Ленинграда.

Жить ему оставалось ровно двенадцать лет.

Эпилог

Я хотел закончить книгу частью под названием «Пролог-2», которая как бы намекает на продолжение. Устыдившись неприкрытого кокетства, я отказался от задуманного. Но не от сделанного. Почему книга заканчивается эмиграцией Довлатова? Тому есть ряд причин. Самая главная – сюжетная законченность всех линий. Писать об эмигрантских годах писателя необходимо с чистого листа. Не будем забывать, что эмиграция – обнуление судьбы. Герои заходят на новый круг, и здесь начинается совсем другая история. С иным ритмом, рисунком и финалом. В следующей книге будет другой мотив.

Еще одно важное обстоятельство – эстетика. Сошлюсь на слова самого Довлатова в одном из его писем:

Я не люблю толстые книги с мелким шрифтом и тесными строчками. Вернее, так: толстые книги Диккенса или Драйзера люблю, но свои сочинения в виде толстых книг абсолютно не представляю.

Мне кажется неправильным дарить публике кирпич, перевязанный юбилейной ленточкой. Подобная тяжеловесность была бы нелепа на фоне прозрачной прозы Довлатова. И так как я не претендую на академичность, то позволил себе проявить здоровый авторский волюнтаризм.

Он же – причина некоторой размытости оптики. Читатель может упрекнуть меня в том, что Довлатова в книге мало, а не-Довлатова – много. Отказ от центрирования также носит принципиальный характер. Иначе тексту грозит опасность жанрового смещения в сторону жития. Благо или, точнее, к сожалению, жизнь Довлатова подталкивает к этому. Понять судьбу Довлатова невозможно без обрисовки других персонажей русской литературы тех лет. И тут важна историческая точность. В литературной картине той эпохи фигура Довлатова находится совсем не на первом плане. Я попытался придать книге объем как раз через создание перспективы.

Еще важный момент. Один из первых читателей книги заметил, что я «всех ругаю». В пристрастности себе отказать не могу, но я всегда давал возможность героям высказаться. Ирония, надеюсь, снижает разоблачительный пафос, даже если он присутствует. В книге не так много «героев», но «злодеев» в ней еще меньше. Даже Игорь Ефимов подается не как «черное отражение» Довлатова. И в его случае присутствует своя непростая драматургия. Я уверен, что писательство, благодаря чувству меры и проговариванию, спасает нас от совершения чрезмерного настоящего зла.

И последнее. В 1982 году Довлатов пишет письмо Нине Берберовой. Незадолго до этого он прочитал ее биографическую книгу о Марии Будберг «Железная женщина». Довлатов хвалит Берберову за жанровое разнообразие исследования:

В ней есть черты биографии, авантюрного романа, культурного трактата и физиологического очерка.

Мне бы хотелось, чтобы это получилось и у меня. Пусть даже отчасти.

Послесловие

Автор благодарен всем, кто помогал писать эту книгу. Слова признательности, как правило, пишут в начале, но я выбрал этот вариант. Если читатель добрался до конца – высок шанс его благосклонной оценки книги. Поэтому именно сейчас я хочу выразить свою признательность. Я благодарен Тамаре Зибуновой и Елене Скульской, которые терпеливо отвечали на мои многочисленные вопросы. Огромная благодарность Галине Александровне Доброзраковой – одному из лучших специалистов по творчеству Сергея Довлатова. Без ее помощи работа не была бы такой продуктивной.

Большое спасибо сотрудникам Новосибирской областной научной библиотеки. Алла Алексеевна Аксененко, Ольга Дмитриевна Владимирская, Татьяна Николаевна Красникова помогали и поддерживали меня в моих поисках. Огромная признательность директору библиотеки – Светлане Антоновне Тарасовой – создателю уникальной творческой атмосферы.

За дружеское участие и поддержку благодарю Валерия Павловича Копнинова, Михаила Алексеевича Косарева и Михаила Николаевича Щукина.

Главная благодарность моей семье, вынесшей все тяготы, связанные с «творческим процессом».

Избранная библиография

Аксенов В. Любовь к электричеству. М.: Издательство политической литературы, 1974.

Белинков А. Побег//Новый колокол. 1972. № 1.

Битов А. Аптекарский остров. М.: ACT, 2013.

Бобышев Д. Я здесь. Человекотекст. Книга первая. М.: Вагриус, 2003.

Бобышев Д. Автопортрет в лицах. Человекотекст. Книга вторая. М.: Время, 2008.

Бузинов В., Крыщук Н., Самойлов А. Расставания с мифами. Разговоры со знаменитыми современниками. СПб.: ИП Князев, 2010.

Вахтин Б. Портрет незнакомца. СПб.: Журнал «Звезда», 2010.

Вахтина И. «Горожане» (Встречи в «Сумерках») // Сумерки. 1991.№ 11.

Веллер М. Не ножик не Сережи не Довлатова. М.: ACT, 2006.

Виньковецкая Д. Единица времени // Звезда. 2008, № 3.

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПБ, 2002.

Горбовский Г. Остывшие следы. Л.: Лениздат, 1991.

Грачев Р. Сочинения. СПб.: Журнал «Звезда», 2013.

Доброзракова Г. Мифы Довлатова и мифы о Довлатове. Проблемы морфологии и стилистики. Самара: Изд-во ПГУТИ, 2008.

Доброзракова Г. Поэтика Довлатова. СПб.: Алетейя, 2019.

Довлатов С. Жизнь и мнения. Избранная переписка. СПб.: Журнал «Звезда», 2011.

Довлатов С. Сквозь джунгли безумной жизни. СПб.: Азбука, 2003.

Довлатов С. Собрание сочинений в 4-х томах. СПб.: Азбука, 2000.

Дружба. Литературно-художественный сборник. Л.: Детская литература, 1971.

Ефимов И. Высоко на крыше. Л.: Детская литература, 1965.

Ефимов И. Лаборантка. Л.: Советский писатель, 1975.

Ефимов И. Метаполитика. Detroit: Strathcona Publishing Company, 1978.

Ефимов И. Практическая метафизика. М.: Захаров, 2001.

Ефимов И. Связь времен. Записки благодарного. В Старом свете. М.: Захаров, 2012.

Ефимов И. Связь времен. Записки благодарного. В Новом свете. М.: Захаров, 2011.

Ефимов И. Свергнуть всякое иго. М.: Издательство политической литературы, 1977.

Ефимов И. Смотрите, кто пришел! // Юность. 1965. № 1.

Ефимов И. Таврический сад. Л.: Детская литература, 1978.

Ефимов И. Эпистолярный роман. М.: Захаров, 2001.

Золотоносов М. Гадюшник. Ленинградская писательская организация. Избранные стенограммы с комментариями (Из истории советского литературного быта 1940-1960-х годов). М.: Новое литературное обозрение, 2013.

История одного политического преступления. Харьков: Права людини, 2006.

Коллекция: Петербургская проза (ленинградский период). 1970-е. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2003.

Ковалова А., Лурье Л. Довлатов. СПб.: Амфора, 2009.

Козлов В. Карусель. СПб.: ВИС, 1995.

Колобродов А. Неактуальный юбиляр…//Волга. 2011. № 9.

Кондратов А. Здравствуй, ад! Лирический дневник 1957–1967 (Избранные главы) // Новое литературное обозрение. 1996. № 18.

Конецкий В. Кляксы на старых промокашках. СПб.: Блиц, 1997.

Коробова Е. Об отце Сергея Довлатова как доносчике // Вопросы литературы. 2020. Вып. 3. URL: https://voplit.ru/column-post/ ob-ottse-sergeya-dovlatova-kak-donoschike/

Косцинский К. В тени большого дома: Воспоминания. Tenafly, 1987.

Кочетов В. Молодость с нами. Л.: Советский писатель, 1956.

Крыщук Н. Пойди туда – не знаю куда. Повесть о первой любви. Память так устроена… Эссе, воспоминания. СПб.: Геликон Плюс, 2017.

Кузнецов А. Тейч Файв//Новый колокол. 1972. № 1.

Лосев Л. Меандр. М.: Новое издательство, 2010.

Мальцев Ю. Вольная русская литература. 1955–1975. Франкфурт/М.: Посев, 1976.

Мелихов А. Очаровательный странник// Звезда 2020. № 9.

Метрополь. Ardis Publishing, 1978.

Молодой Ленинград. Л.: Советский писатель, 1977.

Молодой Ленинград-79. Л.: Советский писатель, 1979.

Переписка Сергея Довлатова с Ниной Берберовой // Звезда. 2016. № 9.

Попов В. Довлатов. М.: Молодая гвардия, 2010.

Попов В. Южнее, чем прежде. Л.: Советский писатель, 1969.

Проффер К. Без купюр. М.: ACT; Corpus, 2017.

Рейн Е. Мне скучно без Довлатова. СПб.: Лимбус Пресс, 1997.

Сабило И. Человек, которого не было //Аврора. 1996. № 11–12.

Самиздат Ленинграда. 1950-е – 1980-е. Литературная энциклопедия. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Скульская Е. Компромисс между жизнью и смертью. Сергей Довлатов в Таллине и другие встречи. М.: Азбука-Аттикус; КоЛибри, 2018.

Соловьев В. Три еврея, или Утешение в слезах. Роман с эпиграфом. М.: Захаров, 2002.

Соловьев В., Клепикова Е. Быть Сергеем Довлатовым. Трагедия веселого человека. М.: Рипол Классик, 2015.

Стругацкий Б. Комментарии к пройденному. М.: ACT, 2018.

Топоров В. Похороны Гулливера в стране лилипутов. СПб.: Лимбус Пресс, 2002.

Турков А. Что было на веку… Странички воспоминаний. М.: МиК, 2009.

Фесенко А. С. Д. Довлатов в биографии университета и ленинградской журналистике. СПб., 2017.

Холоденко В. Мир на двоих // Молодой Ленинград-72. Л.: Советский писатель, 1972.

Чирсков Ф. Прошлогодний снег//Круг. Л.: Советский писатель, 1986.

Штерн Л. Жизнь наградила меня. М.: Захаров, 2016.

Content

Михаил Хлебников
Союз и Довлатов (подробно и приблизительно)

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Послесловие

Избранная библиография