Гобзев Иван Александрович

Хозяин Москвы

Так получилось, что я небесный. Выше только белый, ниже светло-зелёный, затем розовый, жёлтый, оранжевый, фиолетовый и, наконец, синий и красный. Но чаще они известны как салатовый, розэ, еллоу и так далее. Низшая иерархия это коричневые и чёрные. Они почти не отличаются друг от друга, это всякий сброд.

Как я узнал о своём особом положении? Дело было так. Уже лет десять как учёные обнаружили: люди различаются по цветам. Специальный тест позволял разделить всех на цветовые группы. Никто не мог понять, что это значит. Выдвигались гипотезы о различном эволюционном происхождении, об отличиях в биохимии, о том, что это показатель творческих способностей, и даже о божественном знаке. Учёные собирали данные, анализировали, сопоставляли и постепенно стали вырисовываться некие закономерности. Так, было обнаружено, что у светлых, как правило, более высокие интеллектуальные способности, чем у тёмных. Правда, речь шла о стартовых возможностях, о потенциале, который мог быть раскрыт, а мог и не быть, но суть в том, что специальный тест эти способности показывал. Кроме того, обнаружилось, что на высших уровнях власти почти все небесные или белые. То же оказалось и в церкви, епископы – почти все небесные.

Потом началось вот что: постепенно все низшие цвета стали терять хорошие места, а им на смену приходили светлые. В итоге общество разделилось на две части – тёмные и светлые. Но части совсем не равномерные – светлых было в тысячи раз меньше. Например, белых – всего несколько человек, а небесных – пара десятков.

Так вот, дело было так. Я сидел в отделении полиции. Меня забрали за то что я оказался на каком-то митинге. Попал я на него совершенно случайно. Митинг, кажется, был против слияния государства и церкви. У нас в какой-то момент патриарх был избран президентом, и большую часть чиновников заменили церковными служащими. К тому времени я уже перестал удивляться и сопротивляться, всё зашло так далеко, что мне стало все равно. И ни на какой митинг я бы не пошёл. Если бы не девушка.

В общем, меня забрали вместе со всеми. И уже в отделении стали тестировать. Любопытно, что почти все с митинга были низших цветов – из тех, кого уже раньше протестировали. Редко попадался филя или оранж. Таких отводили в отдельное помещение, а всех остальных отправляли в обезьянник. Я вообще был уверен, что я коричневый или чёрный.

– Плюнь сюда, – велел мне полицейский.

Я плюнул в какой-то реагент. И прямо у меня на глазах слюна стала менять цвет, из бело-желтоватой превращаться в светло-синюю, как небо в ясный весенний день, и так же выражение наглого борова на лице полицейского сменялось робким почтением.

– Ого! – воскликнул он изумлённо, – да вы небесный!

Потом со мной на Лубянке беседовали другие, но все рангом пониже – зелёные и розовые. Очень любезно, дружелюбно беседовали.

– Ну что вы затесались в такую компанию? – мягко отчитывали они меня.

В общем, прямо там я был принят на государственную службу. Я вообще-то не верующий, во всяком случае не ортодоксально. Но порядок есть порядок и мне пришлось пройти кое-какие обряды. Отныне я подчинялся только другим небесным и белым.

***

Таков порядок, что раз в неделю, по пятницам, я должен исповедоваться. Мой духовный наставник тоже небесный, он в сане протоиерея. Вообще я должен обращаться к нему «Ваше Высокопреподобие», но как-то в самом начале по неопытности назвал его просто «батюшка», а он и не возражал.

Вот и сегодня пятница.

– Явился, Иван? – спрашивает он добрым голосом. Снимает очки, складывает руки на животе. – Ну, садись!

Он в рясе, блестящая борода с частой проседью лежит на широкой груди, на столе бумаги, бумаги, бумаги – он очень занятой и мне всегда неловко его тревожить.

– Здравствуйте, батюшка, – кланяюсь я, прохожу и сажусь на жёсткий стул напротив него.

Некоторое время он молча смотрит на меня. У него проницательный, напряжённый взгляд из-под густых бровей.

– Красивое имя у тебя. Иван. Русское! Не знаю, но как по мне, так небесный Иван по любому лучше небесного Джона.

Он перекрестился.

– Что скажешь? А, Иван?

– Вам виднее, батюшка!

– Чую, Иван, ты либерал. Наверно считаешь, что все нации одинаковы и всё такое?

Я так в самом деле и считаю, и уклончиво качаю головой.

– Я надеюсь, хотя бы геев и лесбиянок ты не одобряешь? А то церковь против них, – он по-доброму смеётся.

Я оживляюсь:

– Ну как, батюшка, дела мне до них нет, но…

– Вот и хорошо, – перебивает он. – Ладно, кайся.

Я делаю серьёзное лицо. В первый раз, когда пришёл к нему, я по наивности ёрничал и хихикал, так он мне такую отповедь устроил.

– Ну, батюшка, дело такое…

Я вдруг смущаюсь, хотя ещё секунду назад был уверен, что стесняться мне нечего.

– Говори, Иван, говори. Бог всякое слышит и всякому внимает.

– Есть одна чёрная…

– Негритянка что ли?! – повысил он тон.

– Батюшка, она по статусу чёрная.

Он нахмурился.

– Из огня да в полымя. Ну и, Иван? Что?

– Да, вот батюшка… Вот…

Я опускаю голову.

– Похоть?! – резко сказал он, так что я вздрогнул. Глаза его сузились.

Я робко кивнул.

– Прелюбодеяние – грех, если не в браке. Знаешь об этом?

– Знаю, потому и каюсь…

– Ладно, хорошо, что каешься. Накладываю епитимью – чтобы больше не было до женитьбы. Понял?

– Но…

– Чего но?! Свободен, люди у меня ждут.

***

Расстроило меня, что батюшка наложил епитимью. Дело вот в чём. Мне нравилась одна оранжевая. Она из моей команды. Я руководил хозяйственно-административной деятельностью юго-западного района Москвы. Обязанностей много. На деле правда всё мои помощники делали.

Эх, Юго-Западная! Один из любимых моих районов Москвы. Маленький Берн с краю нашей столицы – чистые аккуратные улицы, уютные ухоженные дворики. Хорошие школы, приличные жители. И главное – район зелёный. Множество клёнов, лип сидят вдоль тротуаров, они свешивают ветки через решетчатые заборы, а осенью украшают дорогу разноцветными листьями. Странно, но там, на улочках и в подворотнях Юго-Запада стоит мягкий запах прелой листвы, какой бывает только в лесу или, на худой конец, в лесопарке. Это нежный аромат рождает воспоминания из детства. И вот ты уже замедляешь шаг, внимательнее смотришь по сторонам, глубже вдыхаешь и прислушиваешься к голосу внутри – голосу из далёкого прошлого, который словно зовёт тебя вернуться к своим истокам.

Сколько раз я опаздывал на занятия, когда, будучи репетитором по обществознанию, застревал на этих улицах, пиная и вороша листья, как ребёнок! Поэтому мне особенно приятно было работать на Юго-Западной.

Так вот, есть у меня сотрудница – оранжевая. Она меня соблазняет. Вот, пример. На совещаниях она всегда садится так чтобы оказаться в поле моего зрения и задирает ногу на ногу. Я при этом вижу, где кончаются её чулки и начинается голая нога. У неё такие крепкие, широкие ляжки, как раз в моем вкусе. Нет, не полные, а именно что крепкие, спортивные. Она вся такая – спортивная и мускулистая. На совещании это мешает, я не могу оторваться от её ног.

Я пытался по-разному с ней сблизиться. Несколько раз вызывал в свой кабинет якобы для обсуждения каких-то вопросов. Но не знал, что делать – я сразу смущался под её прямым и смелым взглядом, и все мои планы рушились.

Но вот однажды мы с ней оказались на конференции по вопросам цветовой сегрегации. Мы сидели рядом – она опять задрав ноги, так чтобы я лицезрел голую ляжку, а я скосившись на эту ляжку. Не помню, о чём там говорили докладчики, но в какой-то момент я не выдержал и взял её за руку. Взял и крепко сжал. По некоторым признакам (рука была податливая и влажная) я понял – она не против. После конференции я ей предложил поужинать на днях, она с радостью согласилась.

И вот на теперь – епитимья…

***

Из Франции привезли шип с тернового венца Иисуса. Шип, как считается, божественную силу имеет, действует исцеляюще.

Разместили в главном храме Москвы – Храме Христа Спасителя, в специальном ковчежце для реликвий – из красного дерева в золоте с драгоценными каменами. Народ потянулся со всей России, кто на машинах, самолётах и поездах, а кто пешком, как паломник – чтобы через своё усердие больше благодати получить. Очереди стояли километровые, через все мосты, что на Москва-реке и Яузе. Путаница была страшная, у очереди получилось несколько хвостов. Чтобы дождаться своей очереди поклониться, люди стояли по три-четыре дня. Некоторых с обморожениями увозила скорая помощь, другие теряли сознание от истощения, так и не дождавшись благодати.

Помню, своими глазами видел: несут на носилках одного, забрали из очереди. У него лицо лилового цвета и пальцы белые-белые.

– Пустите, пустите, я почти дошёл!

А ему санитары:

– Браток, у тебя ноги отморожены, как бы не гангрена!

Когда стало ясно, что полстраны не работает – все в очереди к шипу, наш Святейший Президент принял мудрое решение – самолёт с шипом всю Русь облетел, и потом только во Францию вернулся.

Заранее было известно, над какими городами и во сколько пролетит самолёт со святыней. Люди высыпали на улицу (чтобы потолки и крыши не загораживали благодать, не экранировали её) и крестились в слезах, обратившись к небу.

Я по делам в Кондопоге был, когда там как раз пролетало. Вышел, помню, со встречи, и вдруг вижу: граждане прямо на коленях стоят на дороге, машины остановились, все из них повылезали. Одеты в основном бедно и просто, не по погоде. Что же, скромно живём. Зато высокодуховно.

Я тоже шапку снял, перекрестился ради приличия, и в машину свою сел.

– Трогай, – говорю водителю. – В бар какой, мне выпить надо.

***

– Иван Сергеевич, не соглашусь с тобой! – это говорит мой зам и приятель из розовых.

Меня зовут Иван Сергеевич Шмелёв. В точности как русского классика. Но поскольку сейчас никто не читает, то это совпадение остаётся незамеченным. Мы сидим с приятелем в баре на Юго-Западной, пьём коньяк. Я курю, хотя здесь запрещено, но я пользуюсь привилегией небесного.

Мой помощник не соглашается со мной по поводу моих соображений относительно синих и красных, что их нужно отнести к низшей цветовой категории.

– Я считаю, – взвешенно говорит он, – что в таком случае масса отверженных станет слишком велика. И не забывай, что рядовые солдаты, охранники правопорядка – как правило блювари и редиски!

– И что же, – усмехаюсь я, – думаешь, они бунт устроят?

– Не исключено!

– Это вопрос умелого руководства. Не так уж и сложно их держать в подчинении. Кнут и пряник.

– Не уверен, Иван…

– И, кстати, они же ничем не отличаются от коричневых – их почти столько же! Так может тогда и коричневых переведём в элиту? А затем и всех остальных… – разгорячился я.

– Ну, я надеюсь, до этого не дойдёт!

Мы чокнулись и опрокинули по рюмке.

***

Как я уже говорил, я не верующий. В ортодоксальном смысле. В церкви мне тяжело и неинтересно. То есть, первые несколько минут я интересуюсь – я смотрю росписи, если таковые есть, иконы, исследую закутки. Изучаю людей – их удивительные лица. На улице такие увидишь нечасто. Но сама служба меня не интересует. Ритуал мне кажется скучным – то, что было призвано потрясти воображение верующего тысячи лет назад, вся эта позолота, в наш век информационных технологий не производит должного впечатления. Для меня храмы и обряды – ровесники древности, и поэтому они очаровывают, завораживают, но никак не связаны с высшими силами – напротив, если бы вся эта бутафория в самом деле имела отношение к Богу, то я бы расстроился ещё больше, чем если бы Бога не было вообще.

Я не верю в ритуалы. Бородатые упитанные мужчины, которые отпускают грехи, а потом закуривают, садятся в крутую машину и катят, хохоча с кем-то по мобильному, не вызывают у меня доверия.

Как-то я сделал замечание одному иерею из жёлтых, увидев у него на руке дорогие часы.

– Святейший, – сказал я тихо, чтобы не привлекать внимание прихожан, – да у вас же часы за два миллиона рублей!

Я знал об этом, потому что мне недавно на день рождения коллеги подарили такие же.

Он замялся и посмотрел на меня – нет, не испуганно, а как-то растерянно.

Тут какая-то юная бесноватая в инвалидной коляске, с распухшим как воздушный шарик багровым лицом, завизжала:

– Батюшка, а скажите который час, а который час?!

Моему протоиерею донесли об этом разговоре. По башке я получил крепко.

***

Даже белые (хотя я и не знаю ни одного кроме нашего Святейшего Патриарха и Президента всея Руси) обязаны исповедоваться – лично, у собственного духовника.

Все граждане благородных цветов, начиная с синих и красных (так и не было решено, кто же из них выше – синие или красные, их примерно поровну, в пределах погрешности), обязаны исповедоваться раз в неделю. Причём синие, красные и фиолетовые должны ходить на общую исповедь в храм, стоять в очереди и исповедоваться, можно так сказать, почти публично. Это имеет хороший эффект на массы – простые люди видят, что и мы, светлые, тоже каемся.

Проблем, конечно, хватило с представителями других конфессий. Они были против, но что поделать – у нас же государство-то церковное. Так что если против, вас никто не держит – езжайте в Европу, где всем плевать какой у вас цвет, и живите на пособие. Большинство иноверцев оказалось благоразумным – они решили так: ничего личного, только бизнес. Работа есть работа. В чужой дом со своими порядками не лезут. И вот, кстати, с буддистами никаких проблем.

***

– Батюшка, благословите!

Я подхожу к его высокопреподобию и склоняюсь за благословением.

– Эй, милый, так не пойдёт! – вдруг говорит он. – Ты что же это, благословение в формальность превратил?

В самом деле, я подошёл чисто механически, по обычаю, а сам был погружен в свои мысли.

– Это тебе не сигарету выкурить. Тут нужно чувство, серьёзность, осознание происходящего! Как и во всём, что делаешь. – Он сегодня в камилавке и оттого как будто строже.

Я покорно киваю, принимаю благословение и сажусь напротив.

– Ну, что с тобой? – он ласково глядит на меня.

– Работа, – бормочу я.

– Вижу, что не только! Давай говори, что на душе.

Так и есть, все видит, от него не скроешь.

– Батюшка, сомнения одолевают, о вере нашей….

– Вот как! Выкладывай.

Ну я ему и выложил всё.

– Ведь вокруг бедные все, – разгорячился я, – так и наши первосвященники должны быть бедны и давать пример чистого, бескорыстного служения богу…

– Дурак! – взорвался он. – Первосвященники это у иудеев! А у нас архиереи! Дурак!

Я притих. Он остыл немного и мягким голосом произнёс:

– Совсем, я вижу, ты заблудился в трёх соснах. Ну, вот смотри. Кто у нас высшее духовенство? Есть ли среди них кто ниже розэ?

– Насколько я знаю, батюшка, никого нет, – с готовностью ответил я, радостный, что он не гневается больше.

– Вот именно. А что станет, если мы, верховные, будем как всякая чернь в метро ездить и в магазинах в очередях стоять? Будут ли они нас уважать, эти простые и бедные?

– Не знаю… А что, нет?

– Я понимаю твоё сомнение, сейчас разъясню. Так-то ты прав. Но уважать нашу бедность станут только такие как ты – сами высшие и благородные, кто готов оценить подвиг. А чернь – нет. Ведь как она судит? Если человек пешком ходит и бедный, то неудачник значит и не за что его уважать. Значит он и не ближе к богу, а такой же как они. Для них избранный тот – кто и живёт хорошо, лучше! Вот поэтому, милый мой, и приходится нам терпеть все эти излишества.

Он равнодушно обвёл рукой мимо обитых кожей стен, мебели красного дерева и в конце потряс пальцами над своим мобильником из платины, как бы показывая, что это тлен.

– Неужели ты думаешь, что мне это нужно? – после паузы, во время которой он смотрел в окно, куда-то в заоблачные дали, – спросил он.

И не дав мне ответить, ответил сам:

– Это не мне, а им нужно!

***

Еду в своём Патриоте в командировку. Я позади, спереди водитель. Курю в окно, грущу о чём-то. На Патриоте я езжу не из патриотизма. Просто не люблю выпендриваться. Зачем, думаю, к чему? Надо проще быть. Вон другие небесные и светло-зелёные – у кого альфа-ромео, у кого мазератти, у кого ещё что. Но стоп – сам себе тотчас говорю – что же ты осуждаешь? Не себя ли судишь, не сам ли ты хочешь роскошествовать?

Короче мне и так хорошо – в нашем Патриоте: машина просторная, высокая, и красивая. Она у меня синяя, а сиденья из бежевой кожи. Водитель мой Мишка – из красных, парень неплохой, но простой, особо не побеседуешь. Да я и не большой любитель бесед, мне с батюшкой хватает.

– Не суди, и не судим будешь, – говорю я.

– Что говорите? – Мишка спрашивает.

– Да так, ничего. Магазин проезжать будем, остановись. Закусить чего-нибудь хочу.

– Сделаем! – говорит.

Но в пробке стоим. В мёртвой. Иногда вроде тронемся, пару метров проедем и опять – стоп. Я пробки очень не люблю. Просто ненавижу. Во мне сразу всё человеческое умирает от этого стояния. Начинаю весь род человеческий ненавидеть: зачем, думаю, вас столько уродилось и куда вы все прёте! Так ведь по большей части сброд – тёмные все, я тут один наверно небесный. И стою, как все!

– Тихо, тихо, – говорю сам себе, – смирись, они такие же люди, как и ты! Почти.

Но в пробке смириться невозможно. Закуриваю ещё однну и говорю зло:

– Всё, на хер, езжай по встречке.

– Иван Сергеевич, двойная же!

– А мне по херу! – кричу. – Езжай!

Он молча руль влево выворачивает, газу даёт и вылетает на встречку. Едем. Надо, думаю, было мигалку брать, когда предлагали. А я – нет, нет, я против мигалок, мы должны как все…

Слышу сирена. Догоняет ДПС, сигналит, говорит по громкой связи:

– УАЗ Патриот, номер Б111ОГ, прижмитесь к обочине!

– Что делать, Иван Сергеевич? – Миша спрашивает.

– А что тут поделаешь? Прижимайся.

Мы прижались, Миша окошко со своей стороны открыл, подходит к нам не спеша сотрудник, представляется. Вижу по нему, что предвкушает, наслаждается своей властью, попал я, что и говорить. Лицо лоснится, ещё не решил, как наказывать: либо сотку запросить, либо прав лишить.

– Нарушаете! – говорит Мишке холодно, и по интонации сразу ясно, что дело дрянь. Потом нагнулся, заглянул в салон, меня увидел. Тут я и заметил – он всего лишь фиолетовый. – Документы.

– Слушай, – говорю, – друг, отвали. Некогда нам тут с тобой.

– Да как… Да как ты… – побагровел он и к рации потянулся, да только я ему значок свой показал. – Как вы смеете? Я при исполнении…

У меня нервы вдруг сдали.

– Пошёл в жопу! – закричал я на него. – А ну пошёл в жопу!

Он отступил на два шага, но всё не уходит.

– Может хоть штраф заплатите? Оформим, как другое… А то как мне… Что я скажу-то? Видеофиксация же…

– Ну всё, ты достал, – я открыл дверь и сделал вид, что вылезаю.

Он быстро к машине своей пошёл, сел, махнул товарищу и они уехали.

– Куда? Иван Сергеевич? – Миша спрашивает.

– Туда же! За закуской.

– По встречке?

– А что, другую дорогу видишь?

Он тронул, я ещё закурил. Еду, злюсь на себя – вся работа над собой насмарку!

Батюшка со мной потом разговор имел. У нас всегда так: если накосячил, то всё через батюшку идёт.

– Ты совсем что ли обалдел?! – закричал он с порога. – Ты что сотруднику ДПС сказал?!

– Батюшка, так он же фиолетовый был! Почему мне фиолетовый указывает…

– Да не в этом дело! Закон уважать надо!

Стою, голову виновато опустив.

Он сердито водит ладонью по столу и смотрит в сторону. Потом успокаивается.

– Ладно, бывает. И я тоже по встречке езжу, каюсь, что уж там!

– И вы, батюшка?! – с облегчением восклицаю я.

– Бесы всё, бесы путают…

***

– В своей гордыне, – говорит мне батюшка, – ты дошёл до того, что критикуешь церковь и учишь священников, какими им надо быть! И горячо так об этом говоришь… Негодуешь всё?

– Негодую, батюшка, – киваю я.

– Сердишься?

– Да.

– Злишься?

– Да.

– Прямо возмущение тебя переполняет, когда видишь творимую другими несправедливость?

– Всё так!

– А что это значит?

– Что? – не понимаю я.

– Психоанализ изучал?

– Ну так, батюшка, читал немного…

– Так вот, чем более страстно ты негодуешь, тем более это означает, что негодуешь ты сам на себя! Потому ты так злишься на других, потому тебя так задевает чужой грех, что видишь в них себя – и выступаешь против своего греха. Понял?

– Понял…

– Так что если ещё вдруг придёт тебе в голову кого критиковать и осуждать – верный знак, что это с тобой что-то не так. Сразу к себе присмотрись и всё увидишь. А то, как говорят обычно – в чужом глазу и соринку заметят, а в собственном бревно не видать.

– И что же мне делать?

– Не судить и смиряться, вот что!

– Чёрт, а самом деле, – обрадовался я, – всё же просто!

– Ты чёрта-то не поминай! – грозно прикрикнул батюшка. – Если бы просто, то на Земле рай бы уже настал.

***

В кабинет зашла Ольга. У неё нет ко мне никакого дела, и поэтому она слегка нервничает.

– Да? – хмуро спрашиваю я, помня о епитимье.

– Иван Сергеевич, ужин в силе?

– Нет, Ольга. Сожалею, но у меня срочные дела.

– Ясно, – отвечает она как будто немного дерзко, и выходит.

Я бью ладонью по столу.

– Чёрт бы побрал этого протоиерея! Чёрт бы тебя побрал!

В дверь заглядывает секретарша, Мариночка. Она фиолетовая.

– Вы меня звали, Иван Сергеевич?

Я смотрю на неё некоторое время без ответа. Совсем ещё девочка, 19 лет, вместо института пошла работать к нам. Легкомысленная ужасно, постоянно со всеми флиртует, особенно со мной. Стройная фигурка в костюмчике с открытой грудью, юбка выше коленок, накрашена, волосы убраны в пучок на затылке. Не удивлюсь, если однажды она зайдёт вообще голая. Выражение лица обманчиво-наивное.

– Да, – наконец говорю я. – Зайди.

Она заходит и вопросительно смотрит на меня.

– Дверь закрой! На замок.

Она, глядя на меня, за спиной поворачивает замок.

– Иди сюда!

Она подходит нерешительно и становится рядом. Я не грубо, но требовательно беру её за локоть, притягиваю, потом поворачиваю лицом к моему столу и наклоняю, она опирается на него, чтобы не упасть. Потом я закидываю её юбку, спускаю колготки вместе с трусиками, и свои штаны. Она молчит.

Меня охватывает давно позабытая страсть. Я люблю её яростно, сильно, я как будто бью её своим тазом, и стол с каждым ударом отползает к стене. Всё кончается быстро.

– Иди, – говорю я, натягивая штаны, и падаю в кресло. Надо отдышаться. Закуриваю. Наливаю полстакана виски, хочу нажать коммутатор, чтобы попросить льда, но тут понимаю, что лёд надо просить опять же у Мариночки, а звать её опять сразу после такого как-то неловко. Выпиваю так, и закуриваю.

Я сижу, дымлю, и пытаюсь проанализировать произошедшее. Почему мне было столь страстно, отчего мной овладело такое сладострастие, эта животная похоть? И понимаю: из-за епитимьи. Запретный плод всегда слаще. Ну а Ольге тогда чего отказал?

***

Я к новостям равнодушен. А зря. Сидел тут в кабинете. Слышу, в офисе какое-то возбуждение, сотрудники шумят. Ну и пусть, думаю, поваляют дурака. Я сам любил новости, когда делать было нечего, и совсем другая жизнь была.

Открывается дверь, заглядывает мой зам из розовых. Он смешной такой, всегда на подъёме, и любит рассуждать на интеллигентские темы, умные слова вставляет, на философов ссылается. По натуре – нацист. Волосы светлые, немного вьются, глаза голубые, нос римский.

– Иван, – с изумлённой улыбкой говорит он, – ты уже в курсе?

– А что?

– В США президентом всё-таки коричневого выбрали!

И смотрит на меня, ожидая реакции. А я на самом деле не очень-то удивлён. Они там к этому давно уже шли. Последние лет триста. Но чтобы у коллег не сложилось превратное мнение, озабоченно качаю головой.

– Что будет теперь? – спрашивает он. – Как нам с ними-то дипломатию-то теперь вести?

– А никак. Разрыв дипломатии, – отвечаю в шутку.

Я тогда даже не подозревал, что чего прав окажусь.

***

Решил заехать в бургерную. Перекусить по-быстрому, как встарь. Ностальгия. В те времена кем я был? Нищебродом, жалким преподавателем, несчастным онанистом, не ведающим о своей избранности. Жалеть не о чем, конечно, убогие времена. Сейчас другое дело.

Но все равно – жалею. О юности.

Я как зашёл, мне не по себе стало. Столики забиты все – не сесть.

Ладно, думаю, я пока в автомате заказ сделаю, может и освободится где. Набрал на электронном табло бургер, крылышки, картошку по-деревенски с соусами и сок. Заказ быстро собрали, уже хорошо. Взял поднос свой – смотрю, а всё как было глухо с местами, так и осталось. Никуда не примкнуться. Я походил по проходам между столиками, а гнев потихонечку нарастает. Что, не видят что ли, что перед ними небесный? Жопы подняли бы уже давно!

Смотрю, сидят двое воркуют за столиком. Между ними пустой стакан с кофе. Они явно уже здесь давно, и уходить не собираются. Он своей рукой её ручку накрыл и что-то бормочет ей со сладкой улыбкой, а она глазками хлопает, но видно, что не глупая и разговорам цену знает. Он оранж, она синяя. В общем, пользуется положением подлец.

– Поели? – спрашиваю.

– Что?! – спрашивает парень.

– Ну, может освободим место другим?

– Мы ещё не закончили.

Я поставил поднос на их столик, оперся двумя руками и говорю раздражённо:

– А я сказал, закончили!

Он мой значок заприметил, всё понял уже. Поднялся.

– Ты остаться можешь, – это я ей в шутку.

Она улыбнулась в ответ, но всё же пошла с ним. У дверей он обернулся и говорит, холодно так:

– Об этом узнают все! Я известный блоггер.

Я молча показываю ему фак.

***

– А ты молодец, Иван! – это мне батюшка говорит. Он толкает планшет и тот едет по столу ко мне. Я вижу фотографию: я на фоне бургерной показываю фак. Внизу текст: «Небесные совсем обнаглели, считают себя выше правил». И далее подробно описывается ситуация. В комментариях к тексту буря негодования, отметились и очевидцы события.

– Набрал за сутки миллион просмотров. Это успех! – и смотрит так пристально на меня, глаза сузил, как будто сверлит зрачками.

Я почти не дышу, ну, думаю, не обойтись ещё без одной епитими, а он ведь ещё про нарушение предыдущей не узнал!

– Славы захотелось? Тщеславие? Ну что же ты молчишь? Захотел любви всенародной? Чтобы тебя как пидараса эстрадного на руках носили и во все места целовали?

Знаю по опыту, если батюшка ругается такими словами, значит, дело совсем плохо.

– Батюшка, да не в этом дело… – тихо говорю я. – Просто там очереди были и занято всё… Вот я и сорвался.

– То есть это не честолюбие, хочешь сказать?

– Так точно, батюшка.

– Ну-ка в глаза мне гляди и скажи: «Не грех честолюбия это был!» И перекрестись!

Я сделал, как он велел.

– Ладно. Но получается гордыня?

– Она, батюшка, – с облегчением киваю я.

– Плохо! Что ещё натворил?

Я скороговоркой:

– Епитимью вашу нарушил! Секретаршу трахнул! Простите Христа ради!

И затих, испуганно глядя на него.

– Ты идиот, Христа-то не трогай! – прогремел он.

***

В общем, наложил он на меня ещё одну епитимью плюс к той, ещё строже. Даже рассказывать не хочу. Но потом подобрел немного, похвалил, что я покаялся. Потому что, не покаялся бы, было бы плохо. Так и сказал. Из чего делаю вывод, что про секретаршу он сам знал. А откуда – даже предположить не могу.

– А блоггера твоего из бургерной, – сказал он мне на прощание, – мы угомонили. Был бы он не из благородных, сослали бы куда-нибудь в Сибирь. А то и хуже чего. Но повезло тебе, мяфа, что ты не на салатового или розэ не наехал!

***

Когда занимаешь такое высокое положение, следить за новостями просто необходимо. А я всё узнаю мимоходом – из интернета, от коллег. И вот решил включить телевизор в кабинете – впервые. Работать не хотелось, я поручил все ответственные дела моим замам, а за собой оставил только контроль.

Сел на диван, попросил у Мариночки кофе с круассанами. Она их заказывает в венской кофейне на Пятницкой. Доставляют всегда свежие, превосходные, тесто нежное, сладкое, тает во рту.

Выпив кофе, можно и закурить. В общем, жизнь хороша. Я устроился на диване, ноги на журнальном столике, все заботы отошли на второй план, включаю телевизор.

Кстати, Мариночка после того раза всё ждёт продолжения и не понимает, почему ничего не происходит. Всякий раз, оказавшись в моем кабинете, она задерживается, медлит, и смотрит на меня вопросительно. Но я не могу.

– Марина, ещё что-то? – спрашиваю я холодно.

Она с едва заметным раздражением дёргает головой и уходит.

Так, включаю телевизор. Там симпатичная ведущая новостей, с такой типичной для ведущих точёной красотой и неопределённым возрастом между двадцатью пятью и сорока, вдруг заявляет (как обычно торопливо и будничным тоном):

– С сегодняшнего дня вступает в силу закон, согласно которому носителям коричневых и черных цветовых отличий запрещается пользоваться личным автомобильным транспортом. С этого дня считается обязательным…

Я вскочил, открыл дверь и позвал своего зама розэ. Он всегда в теме всех политических новостей.

– Да, Иван? – он размашисто заходит, блестя заячьими глазами.

– Ты в курсе запрета…

Он меня перебивает.

– Да, наконец-то! Теперь дороги свободны будут. Никаких пробок.

– Это хорошо, – соглашаюсь я. – Ненавижу пробки. Но как они перемещаться-то будут? Они же работать должны. Я боюсь, общественный транспорт не выдержит такой нагрузки…

– Иван, ну ты чего вообще? Это же обсуждалось последние два месяца. У них конфискуют личные автомобили, национализируют, затем продадут, а на вырученные деньги создают дополнительные автобусы, троллейбусы, маршрутные такси, велосипеды и самокаты…

– Как мудро, – киваю я. – Слушай, ты только не говори никому, что я об этом не знал. Ок?

– Не вопрос! – усмехается он. – Всегда обращайся.

Он вышел. Надо ему премию выписать на всякий случай, – думаю я.

***

Люблю нежность и ласку. Самое приятное – когда женщина гладит тебя, целует, причём не обязательно в каких-то особо интимных зонах. Спина, плечи, грудь, ступни – божественно. Главное, она должна уметь быть нежной. Делать это легко, воздушными прикосновениями, едва касаясь губами и языком. Есть в этом что-то от материнской ласки – той самой, когда ты лежал совсем крошечный на её большой кровати, а она, сделав тебе сидение из коленей, почти накрыла тебя своим телом и теплом.

Мой друг розовый говорит, что он для себя выбор сделал – это можно получить за деньги. У него нет времени ухаживать за женщинами, а потом ещё и требовать от них то, что ему нужно. На это уходит много времени, да и намного больше денег, чем на проститутку. Хорошая дорогая девушка по вызову сделает такое и так, чего никогда не сделает обычная девушка (если она на самом деле не является дорогой девушкой по вызову).

Но я не согласен, он меня не понимает.

Помню давно, ночь. Мы спим. С той девушкой, из-за которой я оказался на митинге. Мы на стадии общения, когда комфортно спать вдвоём. Она просыпается – ей приснился страшный сон. Я обнимаю её, прижимаюсь к спине, целую в шею и тихо шепчу: «Всё хорошо, моя девочка, всё хорошо, спи». И ещё что-то говорю, говорю, она вздыхает и что-то шепчет в ответ, и пододвигается ещё ближе ко мне. Засыпая, я теряю связь с реальностью и бормочу ей в ухо совсем какую-то чушь: «Спи моя помидорка, мармеладка, хлебушек мой с маслицем, песочек сахарный»… Мне так уютно и хорошо, что я вскоре засыпаю, в полусне продолжая шептать и целовать.

А спустя какое-то время мы просыпаемся оттого что занимаемся любовью. И так страстно, так горячо, и в то же время так нежно, как ни с одной, даже самой крутой проституткой, не будет.

Но цена всего этого в самом деле велика – дороже денег.

***

Молния: красные и синие поражены в правах. Я как чувствовал. Они лишены привилегий светлых и фактически уравниваются с коричневыми и чёрными. Но не совсем, хотя они и тёмные теперь. Право пользоваться личным транспортом они всё же сохранили, в отличие от совсем тёмных. Но все государственные должности для них закрыты, только сфера услуг с запретом занимать управляющие позиции, а в обслуживающий персонал – пожалуйста.

Приятель мой умный, от которого я всё это и узнал, говорит, что стратификация, то есть неравенство, сохраняется всегда. Синие и красные всё равно будут считать себя выше коричневых и чёрных. Но вообще правда, коричневые и чёрные традиционно выполняют неквалифицированную работу, а эти-то всё же специалисты хоть в чём-то.

Если по-человечески, то мне жаль их конечно, потому что на них больше не распространяются социальные программы для светлых. Да и налоги, например, если у светлого ставка 9 процентов, то у тёмного все 50, и значит, они серьёзно урежут свой бюджет…

***

Купил себе новою квартиру в пентхаусе на Новослободской. От работы на первый взгляд не близко, но, учитывая, что теперь дороги свободны, это не проблема. Долетаем с Михаилом за пятнадцать минут.

В районе Новослободской мне нравится. Там старые дома прекрасно сочетаются с новыми, там атмосфера старой советской Москвы c вкраплениями ещё дореволюционной, и в то же время современной.

Есть там на улице Миусской старое здание института. Я как-то решил зайти, посмотреть. Я вообще люблю прогулки по городу: меня волнуют его пейзажи, улочки, переулки, дома… Мне кажется они сообщают чуткому прохожему нечто крайнее важное на своём особом языке, но вот беда – ключа к шифру не подобрать. Такие променады, кстати – ещё одно удовольствие, недоступное тёмным.

И вот, я на проходной. Там охранник и турникеты. Я прохожу между охранником и турникетами.

– Молодой человек! – говорит охранник. – Вход по пропускам.

А у меня с утра очень хорошее настроение было, не хотелось портить. Просто иду мимо. Странный, думаю, человек, видит же, что у меня значок небесного. И тут же замечаю, что у него – синий. А, всё ясно, их же разжаловали. Из элиты в грязь, вот теперь и пытается воспользоваться служебным положением, чтобы реабилитироваться в собственных глазах.

Ладно, я вошёл в положение, хотя и захотелось двинуть ему промеж глаз. Но ладно, ладно. Просто иду мимо и крещусь с молитвой:

– Господи, дай мне сил не беситься! Дай мне сил! Сохрани спокойствие духа моего!

И чтобы занять голову другим, читаю «Отче наш» раз за разом. Как батюшка велел. Слава Богу, у охранника хватило ума ничего мне не сказать вслед. А то бы тут ничего не помогло. Ужасно не люблю, когда разрушают мой душевный покой – он такой хрупкий, как снежинка.

И вот я внутри. Боже, а что там! Коридоры, коридоры, коридоры, вековой сумрак под высокими потолками, пустынные, как будто брошенные навсегда аудитории… Ремонт не делался давно (за исключением фасадной части и парадных холлов), оборудование прошлого века, на полу стёртый линолеум, стены потрескались и побелка с краской облупились. Вдоль стен, на высоте дверных проёмов убегают вдаль десятки проводов разной толщины. Их много, они переплетаются и словно кровеносные сосуды разбегаются по огромному зданию, снабжая его энергией. Меня завораживает это зрелище. Что за человек или демон разбирается в сплетении всех этих проводов, как он отслеживает, что за что отвечает и куда идёт?

Я догадываюсь, что половина из них нерабочие – они остались от прошлой жизни, как теперь уже лишний, отработавший своё генетический код.

В общем, деньги, выделенные на ремонт, явно ушли в другом направлении. Ладно, разберусь.

***

Я, кстати, меценат. Вот в чём дело.

Парикмахерскую, где я обычно стригусь, закрыли. Связано это с тем, что хозяин – синий, а блювари теперь не у дел. Как и другие низшие, синие и красные не имеют больше права выполнять руководящую работу.

Узнал я об этом во время сеанса стрижки. Мой парикмахер, Надежда, вдруг сказала тоскливо:

– Последний день работаем… Хозяин повесился.

Надежда – очень крупная женщина. Она ростом с меня, но при этом шире в плечах, у неё мощные руки и ноги, огромный живот. Во время работы она вращает кресло со мной, вместо того чтобы перемещаться самой, потому что не влезает между мной и столиком с принадлежностями. Работает она очень вдумчиво, сдвинув черные брови и сосредоточив бешеный взгляд на моей голове, ножницы и расчёска в её руках как резец и молоток скульптора. Именно поэтому я стригусь только у неё, несмотря на её устрашающий вид.

Раньше я предпочитал стричься у симпатичных девушек. Стригли они меня чёрт знает как. Это известный факт: его клиент нравится мастеру, если между ними есть какая-то интрижка, пусть даже только на уровне безобидного флирта, то стрижка будет плохая.

Но вот однажды оказалось так, что все были заняты и мне предложили записаться к новому мастеру.

– К Надежде пойдёте? – спросили меня.

– Не помню, не помню, как она выглядит?

– Высокая брюнетка с короткой стрижкой.

– Пойду! – сразу выпалил я, предвкушая.

– Она новенькая, вы её скорее всего не знаете…

– Тем более!

О, – мечтал я по дороге в парикмахерскую, развалившись на заднем сиденье моего Патриота, – высокая брюнетка с короткой стрижкой… Это нечто многообещающее…

И я предался фантазиям.

И тут я вижу эту самую Надежду. Что интересно, не придерёшься, она действительно высокая брюнетка с короткой стрижкой. Но я остался и не пожалел об этом. С тех пор я стригся только у неё, и мои бывшие мастера с недоумением смотрели на наш тандем, пытаясь понять, что я в ней, извращенец, нашёл. О, ограниченные! Повсюду вы склонны видеть только секс!

Со временем я, наблюдая за диким выражением её лица во время работы, пришёл к выводу, что она не безобразна, а даже по-своему красива. В процессе работы она похожа на демиурга, творящего мир. Эта творческая сосредоточенность сродни божественному экстазу, и потому она прекрасна.

Короче я взял её к себе. С одной стороны, жаль потерять такого мастера, где я ещё буду так хорошо стричься? С другой я решил проявить великодушие – она одинока и с двумя детьми. Конечно, чаще чем раз в неделю стричься ни к чему, по мне так и раз в две недели много. Но Надежда сама нашла выход – она стала готовить, убираться и делать мелкий ремонт.

Учитывая всё это, я положил ей зарплату сто двадцать тысяч в месяц.

***

Это было в самом деле великолепное решение – лишить тёмных права владения и пользования личными автомобилями. У нас в стране транспортная система развита достаточно хорошо и можно доехать откуда угодно без излишеств, по скромному. На перекладных и на своих двоих. Благодаря этому те, кому в самом деле нужно быстро и с удобством перемещаться, могут теперь делать это намного эффективнее.

Сегодня, выехав с Михаилом на Проспект Вернадского, я был потрясён. Я заметил только две-три машины впереди и одну позади. Конечно, были ещё всякие автобусы, грузовые, газели, но это не в счёт. Мы ехали 140-160 и только светофоры заставляли нас сбавить скорость. У одного из них я поменялся с Михаилом местами.

О, Боже, это практически давно забытые ощущения свободы и полёта! Ты как будто рассекаешь космическое пространство, не чувствуя притяжения! Вот когда я пожалел, что у меня нет Феррари! Впрочем, это поправимо.

Тут я вспомнил, что мне нужна наличка. Я остановился у Сбербанка и легко, как молодой олень, выскочил на тротуар. Счастливый, в отличном настроении я забежал в тамбур, где стояли банкоматы и увидел очередь. Перестав улыбаться, я спрашиваю:

– Кто последний?

И мужик, похожий на гопника, ответил с характерной усмешкой:

– Не последний, а крайний! Я.

Я почувствовал сильную слабость и даже вспотел. Ничего не могу поделать, ненавижу очереди! Едва сдерживая раздражение и злость, я привалился к стене и стал ждать. Удивительно, до чего же всегда тупы и медлительны люди, стоящие перед тобой в банкомат! Как вяло они возятся, как не той стороной вставляют, как туго соображают…

Настроение было бесповоротно испорчено. Я знал, что его не исправит уже ничто. Разве что чудо.

Наконец настала очередь этого мужика. Я заметил, что он красный – из разжалованных недавно. И, как назло, он не торопился. Развернул бумажник, некоторое время изучал карты, потом вставил одну. Совершал какие-то операции целую минуту, которая мне показалась часом. Потом вытащил карту и деньги.

– Ну, слава богу, – тихо сказал я.

Но тут он достал ещё одну карту и всё началось сначала. А к этому моменту за мной уже выстроилось человек пять.

– Ничего, что здесь люди ждут? – спросил я.

Он, не оборачиваясь, ответил с той же усмешкой гопника:

– Подождёшь.

По мне от негодования словно пробежала ледяная волна. Некоторое время я, как будто потеряв ориентацию в пространстве, крутил по сторонам головой, не понимая, что происходит. Люди в очереди никак не реагировали.

Наконец я подошёл к нему и толкнул в спину. Он повалился на банкомат, но тотчас поднялся и обернулся. Я сразу же двинул ему кулаком. Мужик на вид был мощный, но от неожиданности он не успел защититься и я несколько раз хорошо влепил ему. Я вообще ничем не занимался, драться не умею. Он это вскоре понял и перехватил инициативу, схватил меня крепко и как бросил на плитку – у меня от боли даже дыхание перехватило. Но тут Михаил подоспел, он спец по боям без правил, мужика с первого удара в нокаут отправил, и стал ногами его метелить, старался всё по лицу попасть.

– А ну, сука, не закрывайся! – и злобно так, я от него не ожидал.

Люди в очереди затихли, отодвинулись. Я отдышался, поднялся:

– Стой, – говорю Михаилу, – хорош, убьёшь же!

Уехали мы оттуда. Уже в дороге я понял, что деньги так и не снял.

– Банк увидишь, останови. Только не Сбер.

***

Ехал в Питер – ответный визит к Хозяину северной столицы. Неплохой мужик, только самодур и алкоголик. Тоже небесный. Взял Патриот, потому что дороги у нас, как известно, после зимы тают вместе со снегом. Это, кстати, она из удивительнейших загадок родины – почему у нас такие ужасные дороги каждую весну, как будто после бомбёжки? Говорят, что климат у нас суровый. Не знаю, бывал я в странах, где климат не уступает нашему по суровости, так там почему-то с дорогами всё в порядке. Полагаю, здесь есть некий мистический смысл, не так всё это просто. Что-то символизирует этот факт, сообщает нечто о нашем, как бы сказал Николай Данилевский, культурно-историческом типе.

Смотрю, впереди дорогу слева направо перебегает старуха, прямо по скоростной трассе, никого перехода нет.

– Миша, – кричу, – смотри на дорогу!

Он взял левее, чтобы объехать её. А она засуетилась чего-то и вместо того, чтобы бежать, куда бежала, рванула обратно, как раз туда, куда он повернул. Он по тормозам, да поздно – бах, удар не сильный вроде, но только она, маленькая старушка, на несколько метров отлетела. Я выскочил, вижу – перед капотом туфли её стоят.

Я к ней – не шевелится. Пульс пытаюсь нащупать, а его нет. Мертва. Подошёл Михаил, перевернул её носком ботинка чтобы значок было видно.

– Э, Иван Сергеевич, не беда! Она чёрная. Можем ехать.

Потом к машине вернулся.

– Вот сука, бампер помяла…

Михаила я уволил. Хотя потом обнаружили в крови старушки алкоголь, причём в таком количестве, что и молодой не то чтобы бежать через дорогу, а ползти бы не смог. Крепкие у нас женщины однако, и коня на скаку, и всё такое.

***

Сидели в баре с моим приятелем-нацистом. Пили крафтовое пиво с лещом и чёрным хлебом. Очень, кстати, рекомендую свежего жирного леща к пиву, его ребра просто бесподобны. Чёрный хлеб лучше, как это ни странно, с изюмом.

Краем уха слушали новости. Рядом всё вертится управляющий в жакете и белоснежной рубашке – он фиолетовый. Хочет получше услужить высоким гостям. Я с ним вполне дружелюбен, в вот мой приятель нет.

– Что ты с ним строгий такой? – с улыбкой спрашиваю я.

Он направил на меня свои заячьи глаза, усмехнулся с удивлением, и ответил:

– Так он же жид. Ты не видишь что ли?

– Ну, возможно, хотя я вот не спец чтобы с первого взгляда. И что с того?

– Как что? Еврейская мафия… Слышал о такой?

Я покачал головой.

– Ну как же. Они же везде пролезли. Ты заметил, что повсюду евреи на главных должностях? На ТВ, в Правительстве, да в любой фирме… А почему? А потому что они пускают только своих, а других нет. В итоге только они и живут хорошо, за счёт всех остальных. Дай им волю, и всё – они в золоте, а народ в дерьме. Поэтому кстати с древнейших времён все просвещённые правители преследовали их.

– Не соглашусь с тобой по поводу просвещённых, по-моему, наоборот…

– Ты хочешь сказать, что Египет, Рим, Испания, Германия в пору своего расцвета и могущества были не просвещёнными?

Я пожал плечами, мне не хотелось вступать в бессмысленный спор.

– Приравнять всех светлых евреев к тёмным, вот что надо сделать, – сказал он, хлопнув по столу.

– Ты знаешь, я не согласен. Честно тебе скажу, не вижу никакой разницы между евреем, русским, китайцем, эскимосом, и так далее.

– Вот по поводу русских ты зря! У нас великое прошлое, великая империя, а какая история!

– Какая история? Наша история начинается где-то века с восьмого-девятого, а до этого всё покрыто тьмой неизвестности… У китайцев, греков, индусов, например, действительно уже была великая история и культура к тому времени, когда славяне ещё по лесам шарились, охотясь и ягоды собирая…

– Да, но согласись, Россия – самая великая! Русский – значит, лучший!

Я внимательно посмотрел в его глаза. Он был совершенно серьёзен. Вот поэтому я не люблю всякие идеологические и религиозные споры.

***

Подозреваю, что в основе политических убеждений чаще всего лежит сексуальная фрустрация. И, пожалуй, не только сексуальная. Недовольный собой и своим положением человек, мучимый нереализованными амбициями, сублимируется в ненависти. В том плане, что всю свою страсть, весь свой огонь, всю злость он переносит на других. А чтобы это выглядело обоснованным, камуфлирует политической демагогией…

Так я размышлял в баре за второй кружкой, когда вдруг до меня донеслось из телевизора:

– Согласно указу нашего Святейшего Президента всея Руси, Красна Солнышка…

Не дослушав, я толкнул приятеля:

– Ты слышал?!

– Что?!

– Ну вот это вот сейчас, про красно солнышко.

– Да, а что? Это уже с месяц как официальный титул нашего президента. По-моему, очень удачно. Ты вообще за новостями следишь?

***

Взял за правило каждый день смотреть новости три раза – за завтраком, в обед и за ужином.

Очень мне нравится ведущая новостей. Чем больше я смотрю на неё, тем больше хочу её. Я не могу понять, сколько ей лет, возможно двадцать пять, но может и сорок. Глаза очень взрослые, а кожа и фигура кажутся молодыми. Спорт и отличный макияж, понятно.

Но она светлая и наверняка чья-то. К ней так просто не подкатишь.

– Депутат от фракции «Гетеросексуальная Россия» Егор Дынин внёс законопроект, предусматривающий наказание в виде лишения свободы до трёх лет за гомосексуализм, – голос у неё строгий и звонкий.

Показывают зал заседаний, на трибуне этот самый депутат. Светловолосый, полный, румяный. Он горячо что-то говорит, и я улавливаю отдельные обрывки фраз:

– Геи, развращение нации, парша педерастии, нет пидорам в православной России…

Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что им движет, зачем он всё это говорит, какое ему дело до этого. Но не могу – у него ясный взгляд, вполне нормальный вид, разве что слишком страстный. Он горит желанием изобличить и покарать.

***

– Батюшка, – говорю я, – благословите!

Батюшка благословляет и добродушно спрашивает:

– Ну как на этой неделе? Обет не нарушил?

– Не согрешил! – радостно улыбаюсь я.

– Ну, так чтобы совсем без греха не бывает, все мы грешники, и если не на деле, то в помыслах.

И он осенил меня крестным знамением.

– Батюшка, беспокоит меня кое-что…

– Что, сын мой?

– Я тут слушал недавно новости, так вот там один депутат внёс закон, предполагающий наказание за гомосексуализм…

– Ну и? Правильно сделал. Или ты не знаешь, что Церковь против гомосеков?

– Знаю, знаю… Но вот в чём дело… Ведь их на самом деле очень много… Повсюду. Чуть ли не каждый второй. И даже в правительстве… Этот закон приведёт только к тому, что геи будут сильнее скрывать свою ориентацию, но останутся геями. Не понимаю смысла… Да и какая разница кто как, извините, батюшка, трахается? Я уверен, что и среди верующих, да и в самой церкви полно…

– Это ты брось! – вдруг закричал протоирей, страшно покраснев. – Это ты брось на Церковь наговаривать! А то как бы не случилось с тобой какой беды!

Кулаки у него сжались так, что золотые перстни с каменьями впились в фаланги пальцев.

– Или ты один из них? – продолжал он кричать. – А? Признавайся? Любишь сзади подолбиться?

– Да что вы, что вы такое говорите… – я вжался в кресло.

Он где-то с минуту молча смотрел на меня. Наконец, разглядев, видимо, что я не гей, он смягчился.

– Смотри, чтоб не было больше этих глупостей! Что Господь Бог наставлял нам?

Плодитесь и размножайтесь. А про Хама, сына Ноя историю знаешь? Вот и считай!

***

– … Святейший Патриарх, Президент всея Руси, Красно Солнышко издал указ, приравнивающий фиолетовых к синим и красным с последующим поражением в правах… С этого момента фиолетовые лишаются всех прерогатив светлых, как-то: замещение руководящих должностей, работы в госучреждениях, посещение публичных мест культурного значения, как кто: государственных музеев, театров, зоопарков, картинных галерей et cetera…

Всё это было настолько поразительно, что я даже не удивился внезапному переходу на латинский.

Я выскочил из кабинета в офис. Среди моих непосредственных подчинённых синих и красных не было никогда, но вот фиолетовые были, причём очень и очень неплохие сотрудники.

Они уже всё знали. Я понял это по их бледным лицам. Как только я вошёл, их растерянные испуганные глаза устремились на меня, словно они искали поддержки, как будто я мог что-то сделать и защитить их. Увы, я не мог сделать ничего. Всё что я смог – это развести руками и покачать головой.

– Очень сожалею, – сказал я.

Одна сотрудница зарыдала, сидя за своим столом. Другой встал, и как зомби начал собирать вещи, хотя это не обязательно было делать прямо сейчас.

– Иван Сергеевич, что же теперь делать? – вдруг спросил он.

Он был мой лучший программист.

– Честно скажу, не знаю, – краснея, ответил я. – Но тебе нечего переживать. Ты отличный спец по бэкэнду и легко найдёшь работу в коммерческой фирме. В конце концов ты можешь уехать заграницу, уверен, будешь нарасхват, да и платить будут в два раза больше.

– Да?! – воскликнула та, которая рыдала. – А я? HR менеджер?

Я невольно развёл руками. Тут сложно чего-то придумать было.

– Кому я нужна? Что мы будем делать с сыном? Квартиру я снимаю, садик платный, у меня кредит… Славу богу, хотя бы мальчик мой розовый!

Как сказать, подумал я, слава или не славу, сына-то, скорее всего, у неё отберут и отдадут в Государственный православный интернат, куда забирали всех светлых детей поражённых в правах синих и красных, а до этого тёмных. Но не сказал этого вслух.

– Вы все подонки, подонки! – услышал я её крик, уже сидя в кабинете. – Вы, белые, зелёные, жёлтые… Вы просто мрази, суки, вы ни на что не способны, только пьёте нашу кровь!

Я позвал Мариночку и велел подготовить документ на премии уволенным.

***

Гнал по проспекту сто девяносто на моём новом Феррари. Красный заметил поздно, когда уже люди шли по переходу. Пришлось резко тормозить. Удалось – прямо перед самой зеброй. Только я довольный откинулся в кресле, как сзади в меня – бам! Не сильно, но ощутимо так, ясно что жопа смята. Оглядываюсь, вижу, Нива. Ну, блин, держись. Я решил, что это дачник. У меня стойкая ассоциация таких машин с дачами.

Авария – это всегда стресс. Особенно, если машина новая и дорогая. Не будешь же на Феррари ездить с помятой жопой! А теперь канитель со страховкой, потом жди ремонта, пересаживайся обратно на Патриот и тому подобное.

Я взял кастет (с некоторых пор вожу с собой) и решительно направился к Ниве. Подошёл со стороны сиденья водителя. Смотрю – точно дачник, на заднем сидении горшки с цветами, ведра с картошкой и яблоками.

– Вылезай, гондон, – громко сказал я. – Разговор есть.

Дачник дверь открыл и вылез. И тут я дар речи потерял – у него на лацкане значок белого. Да и взгляд такой, что без значка понятно – белый. У власть имущих появляется какое-то специфическое выражение лица, что сразу чувствуешь их превосходство.

Он несколько секунд молча смотрел на меня. Я тоже молча стоял рядом, потрясённый и не зная, что сказать – это был первый белый, которого я видел вживую.

Наконец он влепил мне пощёчину. Ещё секунды три глядел мне в глаза, потом сел в машину, сдал назад, объехал меня и с тарахтением умчался.

Я остался на дороге, с кастетом в кулаке и горящей щекой.

***

Молния! Решением суда сайт для ЛГБТ-молодёжи «Дети радуги» закрыт!

В первый раз слышу о таком сайте. Я лежу в постели, только проснулся и сразу в смартфон. Дурная привычка. В этом есть что-то от наркотической зависимости, только удовольствия никакого, одно разочарование и гомофобия.

Ладно, ищу в сети, что это за дети радуги. Мне почему-то представляется куча голых маугли в джунглях, которые резвятся, прыгают с ветки на ветки, играют и смеются. Нахожу – сайт для ребят с нетрадиционной ориентацией. Тут для них всякая информация, чат, форум по разным вопросам. «Если ты обнаружил, что ты не такой как все, тебя не понимают, и осуждают, и ты не знаешь, что с собой делать…»

Да уж, – подумал я, – на Руси геем лучше не родиться… Три года в тюрьме.

Я иду на кухню, чувствуя себя уже конченным мизантропом. Слышал, что одна тётка, актриса прошлого, завещала написать на могильной плите: «Умерла от отвращения». В чём-то я с ней согласен.

Делаю кофе, продолжая читать в смартфоне. Мне уж и противно в него смотреть, но и глаз отвести не могу, это в самом деле какая-то болезненная зависимость.

Известный артист даёт интервью:

– По чести, восемьдесят процентов людей быдло. Ну или, если помягче – агрессивные роботы, запрограммированные пропагандой.

Я судорожно начинаю писать комментарий о том, что не восемьдесят, а девяносто девять, но останавливаю себя.

Какой смысл? Зачем? Что мне даст, если я выплесну негатив наружу? Просто не читай по утрам социальные сети, если хочешь сохранить если уж не любовь, то хотя бы уважение к человечеству. Никогда.

Я делаю пару быстрых горячих глотков. И уже спустя минуту настроение начинает улучшаться, как будто чёртов пасмурный ноябрь внезапно обернулся солнечным апрелем.

Включаю телевизор.

– Ну-ка, ну-ка, – игриво говорю я, – поведай нам, что у вас там!

Но там было всё то же самое.

Депутат от фракции Гетеросексуальная Россия Егор Дынин в кулуарах Думы даёт интервью. Как обычно, он возбуждён, полные щёки румяны, глаза смотрят уверенно и твёрдо. И всё же в его манере есть что-то лихорадочное, напряжённое.

– Да, это большое событие, что наконец этот рассадник разврата закрыли. Теперь осталось привлечь к суду организаторов.

– А как быть детям с нетрадиционной ориентацией? Где им теперь искать ответы на свои вопросы?

– А им не надо искать, – зло отвечает он. – Им нужно лечиться!

Тут он краснеет ещё сильнее, глаза выкатываются и он начинает говорить быстро-быстро:

– Это же всё грязь! Грязь! Короста педерастии на белом теле Руси! Туберкулёзные палочки в лёгких нашего государства! Парша на ляжках культуры! Перхоть мозга!.. Их вообще расстрелять надо, вы понимаете? Это же зло в чистом виде…

– Спасибо, спасибо…. Это был комментарий депутата от фракции Гетеросексуальная Россия Егора Дынина.

***

– Батюшка, что же будет теперь? – это я рассказал духовнику историю с белым на дороге.

– Да ничего, – спокойно ответил он. – Если бы нашумело, то я бы знал уже. Он видимо решил не поднимать вопрос. Так что повезло тебе.

– Ну, слава Богу!

– Не поминай имя Господа бога твоего всуе!

– Так я не всуе… Благодарю ж…

– А вообще по-христиански ты поступил, молодец! – неожиданно он похвалил меня. – Проявил смирение.

– В смысле?

– Ну как же. Сказано же в Писании: если ударят тебя по одной щеке, подставь другую. Вот и ты. Тебе дали по роже, а ты смирился.

Я внимательно посмотрел ему в глаза, но не понял, серьёзно он или издевается.

***

Решил пройтись пешком. По Цветному бульвару. С этим местом меня кое-что связывает. Красивый бульвар. Дорожки посыпаны гравием, по сторонам деревья, стенды, скульптуры. А дальше за проезжей частью слева и справа дома – старые и новые – зарумянившиеся от молодого утреннего солнца, а над ними небо – глубокое, прекрасное, синее – прямо как я.

Я иду не спеша, чтобы успевать наслаждаться. Вдруг замечаю, что позади кто-то шаркает, и уже довольно долго. Оборачиваюсь, вижу: фиолетовый.

– В чём дело? – спрашиваю строго. – Вы меня преследуете?

– Извините, господин небесный, не смею вас обогнать!

– Обгоняйте, я не против…

Он кланяется и торопливо семенит вперёд.

***

Срочно организовали конференцию в связи с ситуацией вокруг фиолетовых, синих и красных. От них поступало очень много жалоб в надзорные органы, заявки на проведение митингов, социальные сети заполнились их гневными репликами. На конференцию были приглашены небесные, салатовые, розэ, еллоу и оранж. Последние – в качестве слушателей. После отстранения фиолетовых оранжевые чувствовали себя не очень – они понимали, что находятся в группе риска и могут лишиться своих привилегий. Понятное дело, оставшись без буферной прослойки, они не на шутку нервничали. А теперь, когда вдруг их лишили права выступления, волнение усилилось. Хотя высшее руководство успокаивало их и давало гарантии, что их репрессии коснуться не могут.

Первым выступали, разумеется, небесные и салатовые. Я выслушал несколько нелепых пафосных докладов, сделанных исключительно для того чтобы прогнуться перед правительством. Потом наступила моя очередь. Я своё выступление не готовил, полагался на экспромт. Естественно, в общих чертах я знал заранее, о чём скажу.

– Дорогие коллеги, – начал я, – мне кажется, мы совершили ошибку…

В зале поднялся гул. Я поспешил добавить:

– По поводу красных и синих у меня нет никаких возражений. Здесь мы поступили совершенно правильно. Их в стране – более миллионов, они масса, и нам такие управленцы не нужны.

Послышались жидкие хлопки, но большинство ждало продолжения – что я скажу о фиолетовых.

– А фиолетовых всего несколько десятков тысяч, если не ошибаюсь, меньше ста. Они явно отличаются от синих и красных – они чище и благороднее, я знаю многих лично. Но главное – кто же будет руководить на местах? Кто будет исполнять работу мелких чиновников, рядовых государственных служащих? Обойдёмся ли своими силами?

– Оранжевые и жёлтые! – выкрикнул кто-то с места. – Их хватит!

Оранжевые зашептались. Жёлтые стали протестовать – многие из них занимали довольно высокие посты, были даже и депутаты, и, понятное дело, замещать возникшие во множестве низшие вакансии после отстранения фиолетовых им не хотелось.

Чтобы разрядить обстановку я решил пошутить:

– Кстати, коллеги! Фиолетовый цвет – один из самых приятных для глаз. Разумеется, после собравшихся здесь.

В зале раздались смешки.

– Это всё ясно, Иван Сергеевич, но что вы конкретно предлагаете?

– Я предлагаю восстановить фиолетовых в правах.

Что тут началось. Кто-то стал аплодировать, но другие закричали с места, что я предатель, иду против веры и отечества, что меня надо отлучить от церкви, и всякое такое. Председатель с трудом их успокоил.

Я не стал досиживать до конца и отправился в бар неподалёку.

Не успел я выпить вторую рюмку кальвадоса, как пришло смс от батюшки:

«Иван, не ссы против ветра. Решение было принято на высшем уровне. Обожжёшься».

В этом обращении читалось явное предостережение, чуть ли не угроза. Несмотря на тревогу, я всё же отметил про себя, что батюшка не мастер идиоматических выражений. «Не ссы против ветра» и «обожжёшься» совершенно не сочетаются между собой. Наверное, тут было бы уместнее использовать другое: «ссать кипятком», тогда ещё можно было бы понять.

Дома долго не мог уснуть. Всё думал, чем для меня может обернуться моё необдуманное выступление.

***

Ведущая лежит на боку, спиной ко мне. Она уснула. Я поцеловал её между лопаток и накрыл голые плечи одеялом. Потом подумал – глупо, как с ребёнком с ней обращаюсь. Приподнимаюсь и заглядываю ей в лицо. В самом деле, спит. Прямо в макияже, с большими золотыми кольцами в ушках. От неё приятно пахнет косметикой. Длинные чёрные ресницы подрагивают, пухлые, зацелованные губы чуть приоткрыты. Я вижу её крупные, неестественно белые зубы.

Да, это случилось – мы с ней в постели. Мне трудно в это поверить, но это произошло. Она, кстати, еллоу.

Она мне жаловалась, перед тем как уснуть, что очень устаёт на работе. Надо постоянно готовиться, быть в тонусе, присутствовать на различных мероприятиях, встречаться с важными людьми. На личную жизнь времени вообще не остаётся, и поэтому у неё нет семьи.

Я верю, что она сильно устаёт. Она уснула внезапно, на полуслове.

Мы встретились с ней на фуршете по поводу присуждения Ордена Благодатного Света Председателю Правительства. Я стоял с мартини у мраморной лестницы, прислонившись в статуе Амура. У меня остеохондроз и всё это стояние заставляет меня страдать. Поэтому я всегда прислоняюсь ко всему, что есть рядом.

Мартини – обманчивый напиток. Вроде он лёгкий, но если не знать меры, то можно очень хорошо убраться. Я в этот вечер знал меру. Настроение было не очень, я не люблю светские рауты, беседу поддерживать не умею. Костюм, правда, мне идёт. Но сегодня я вдруг обнаружил, что сильно располнел и брюки едва застегнулись у меня на животе. Не прийти я не мог – было персональное приглашение.

Вокруг прохаживались другие гости, все люди известные и высокого положения. Они улыбались друг другу и, не прекращая, болтали. Видел батюшку, мы с ним раскланялись и на этом всё.

И тут я заметил её. Она стояла боком ко мне и весело болтала с каким-то розэ. Он явно её клеил, усатый брюнет в смокинге. Потом я узнал, что это известный композитор. Она тоже кокетничала: смеялась его шуткам, несколько жеманничала, и много пила.

Она была прекрасна, хотя и проста. Волосы убраны в хвост, скромное белое платье до колен, белые туфли на высоких каблуках, небольшая сумочка из белой кожи с золотыми застёжками, золотые кольца в ушах и браслеты на запястьях, на в меру открытой груди золотая подвеска. Высокая и стройная, и спортивная – ноги довольно мускулистые. Нос чуть приподнят, скулы резкие. Сочные крупные губы раздвинуты в улыбке, вроде широкой, но открывающей только два передних зуба.

В общем, богиня.

Я пошёл в туалет. Зайдя, я облокотился на раковину и сказал своему отражению в зеркале:

– Иван! Этот твой шанс. Другого не жди. Или так и будешь до конца дней дрочить на неё во время новостей.

Но как себя с ней повести? Это же не девочка-секретарша…

Открылась кабинка позади и из неё вышел пожилой мужчина – салатовый – с ухмылкой. Но, увидев, что я небесный, ухмылку убрал и торопливо покинул туалет. Я вышел за ним.

Она стояла теперь одна и растерянно оглядывалась по сторонам. Её бокал был пуст. Я решительно направился к ней, по пути схватив с подноса официанта бутылку красного.

– Будете? – спросил я, приподняв в руке вино. – Отличное бордо!

– О, когда предлагает такой официант, то с удовольствием, – улыбнулась она, заметив мой знак отличия. – Только это не бордо.

– Иван! – представился я, смутившись.

– Мария, – она протянула мне ладонь – руку уже взрослой женщины. Сколько ей? Тридцать? Меня обдало запахом её духов – как будто тёплый ветер с моря, поднимая занавески, наполняет пространство терпкой свежестью волны, ракушек и водорослей, и пионами, стоящими на столе у открытого окна. У меня даже слегка закружилась голова.

Не зная как быть, я просто пожал протянутую руку, хотя, возможно, следовало бы поцеловать. Она отреагировала на моё пожатие положительно, и я приободрился. Нужно было о чём-то говорить. Она смотрела на меня и ждала. Я повертел головой, отхлебнул свой мартини, и сказал с глупо-ироничным видом:

– Как вам вечеринка?

– Если честно, уныло, – она поддержала мою иронию.

– Да уж…

Темы для беседы закончились, и я замолчал. Выручил меня композитор. Он, оказывается, ходил за вином для Марии. Увидев меня, он заметно расстроился.

– Позвольте представится, – с сухой улыбкой сказал он.

Мы обменялись рукопожатиями и стали о чём-то говорить. С мужчинами мне всегда проще, наверное, потому что они мне не кажутся привлекательными. Во время разговора Мария встала ближе ко мне, из-за чего мы теперь с ней были как бы против него. Это был добрый знак. В какой-то момент я налил нам с ней ещё (себе прямо в уже опустевшую рюмку для мартини) и спросил, демонстративно обращаясь только к ней:

– Вы курите?

– Да, иногда…

– Мы пойдём покурим, – сказал я композитору, который тоже полез уже за сигаретами. Он намёк понял, и мрачно опустил пачку обратно в карман.

Тот вечер в итоге закончился у неё дома. И вот я лежу рядом с ней, вижу волну её тела под лёгким одеялом, вдыхаю запах цветов и моря, и чувствую себя счастливым, несмотря на то, что опять нарушил епитимью. Меня это почему-то сейчас совершенно не заботит, и я улыбаюсь. Сколько же тебе лет? – вдруг вспоминаю беспокоивший меня вопрос. Хотя не важно. Ты великолепна.

***

Теперь мне доставляет особенное удовольствие смотреть новости. Я вижу Марию и думаю: ты моя. Это реально здорово. Я гляжу на её рот, быстро и строго произносящий какие-то слова, и улыбаюсь: «Знали бы вы, что она делала этими губами!» Я даже не понимаю, что она говорит, я просто смотрю и улыбаюсь. И ещё: меня невероятно возбуждает её голос, её серьёзный вид на экране. Невольно я берусь за пряжку ремня, и моё дыхание становится тяжёлым. То же происходит и когда мы просто говорим по телефону. В общем, меня охватывает какая-то дикая страсть при мыслях о ней. Не знаю, наверное, я влюбился.

И вот сегодня, сижу у себя в кабинете, рука непроизвольно на ширинке, смотрю новости. Вечером я еду к ней. В предвкушении встречи совершенно не могу работать. Есть куча дел, кипа документов лежит у меня на столе. В том числе срочное – несанкционированный митинг. Но я не могу. Пусть мир подождёт.

И тут слышу:

– В Думу внесён законопроект о Геоцентрической системе мира. Депутат Антонина Мировая предлагает вернуться к библейским представлениям, согласно которым Земля находится в центре Вселенной…

Я не поверил своим ушам и бросился к компьютеру. В самом деле – это уже во всех новостях. Академия наук оперативно отреагировала: академики протестуют и называют это мракобесием. Но глава академии – митрополит Московский – призывает своих коллег воздержаться от скоропалительных суждений. Читаю его реплику: «В течение тысячелетий ни у кого не вызывало сомнений, что Земля – центр мироздания. Правильно ли огульно попирать традиции, отказываться от наследия предков? Но в то же время не следует, конечно, отрицать и последние достижения науки».

Нахожу в поисковике Антонину Мировую. Доктор философских наук, профессор МГУ. Депутат ГД последнего созыва. Число научных публикаций – 245, основная тема интересов богословие науки. Читаю аннотацию к одной из её статей: «Тёмные уже несколько столетий ухитряются вводить в заблуждение мировую общественность. А между тем стоит лишь обратиться к самому главному из научных трудов человечества: Священному Писанию. Там сказано: «Ты поставил землю на твёрдых основах: не поколеблется она во веки и веки (Пс. 103:5). Восходит солнце и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит (Екк. 1:5). Иисус воззвал к Господу в тот день, в который предал Господь Аморрея в руки Израилю, когда побил их в Гаваоне, и они побиты были пред лицем сынов Израилевых, и сказал пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Авалонскою)! (Нав. 10:12)». Цель данной работы показать, что данные отрывки содержат исчерпывающее доказательство того, что не Земля вращается вокруг Солнца, а Солнце вокруг Земли. От этого один шаг до полной реабилитации геоцентрической системы».

У меня пересохло в горле и чаще забилось сердце. Не может быть, думал я, не может быть, мы же в XXI веке… Она сумасшедшая, закон не пройдёт…

И тут читаю: «Святейший Патриарх, Президент всея Руси, Красно Солнышко поддержал инициативу депутата ГД от фракции «Святая Русь» Антонины Мировой».

***

– Батюшка, да что же это… Всем же известно, что Земля не центр Вселенной…

– Кому это известно?

– Да как же, эксперименты… Телескопы… Гравитация… Более массивные тела не могут вращаться вокруг менее массивных. В конце концов, всё вращается вокруг чёрной дыры в центре нашей галактики.

– Да ну? А Эйнштейн что доказал?

– Что?

– Что всякое движение относительно. А раз нет абсолютного движения и единой точки отсчёта, то что из этого следует?

– Что?

– Что это вопрос веры – что вокруг чего вращается. Это зависит от выбора точки зрения – с нашей, земной, весь мир вращается вокруг нас. Ты в Бога веришь?

– Верю…

– Ну вот и считай…

***

Депутат Дынин, который всё с геями и лесбиянками боролся, попался. Впрочем, я совсем не удивлён. Я даже этого ожидал. Не нужно быть большим специалистом в психологии, чтобы понять, откуда у него росли ноги.

В новостях показали оперативную съёмку. Сотрудники правоохранительных органов врываются в гей-притон, голые мужики разбегаются и прячутся по углам. Оперативники явно знают, зачем пришли – они не обращают внимания на испуганных мужиков, следуют прямо по коридору и уверенно заходят в одну из боковых комнат.

В поле обзора трясущейся камеры появляется недоумевающий депутат, он торопливо прикрывает гениталии простыней, слева и справа от него голые парни. Их быстро прогоняют. Спустя минуту опять показывают ту же комнату – по-прежнему, без одежды, депутат сидит на краю кровати, в очках, и звонит куда-то. Очевидно, покровителям. Но дозвониться, похоже, не может – кто же теперь ему ответит! Простыня пропала, видно всё, но ему уже не до стыда.

***

Мы в постели. Я весь взмок. Сегодня у неё редкий выходной, а я прогулял работу и со вчерашнего вечера у неё. Мы весь день занимаемся любовью. С меня льёт пот, кажется, я потерял кучу калорий. Лучшее средство для похудения – занимайтесь сексом! Но чтобы вот так, как мы с ней, по нескольку часов кряду – это должна быть настоящая любовь. Без любви не будет такой страсти. Без любви быстро начинаешь скучать и видеть недостатки другого, а с любовью нравится всё.

– Маш, знаешь, мне иногда кажется, что у нас в стране происходит какой-то кошмар… – говорю я в перерыве.

Она лежит на боку, спиной ко мне. Я на спине, смотрю в потолок, левой рукой глажу её ягодицы. Я рассказываю ей обо всём, что меня тревожит. Про геев, про геоцентризм, про фиолетовых.

Она расслабленно слушает, не оборачиваясь.

– Я стараюсь не думать об этом, – наконец говорит она, когда я замолкаю. – И так голова постоянно забита. Да и смысл? Я ведь не смогу ничего изменить.

– Да, но это же бред! Почему большинство принимает происходящее так, как будто это правильно, как будто так и должно быть?!

Я разволновался. Она обернулась, облокотилась на мою грудь и нежно поцеловала. Её волосы упали на моё лицо.

– Ванечка, так наверно устроены люди. Не думай об этом.

Да, она права… Вот в самом деле – инквизиция, нацизм, апартеид… Чего только не было! Но чтобы сейчас, когда наконец появился объективный критерий как выбирать лучших, когда страной управляют избранные, и происходит такое!

***

– Садись! – батюшка с порога указал мне на стул, не дав мне возможности попросить благословения.

Вижу, дела плохи. Что-то он прознал.

– Думаешь я не знаю, – пронзительным злым голосом сказал он, – что ты трахаешь эту ведущую? Всё ждал, ждал, когда ты сам покаешься на исповеди, так ты молчишь. Ты что же, на таинство исповеди решил наплевать?

Я опустил голову. Возражать было нечего.

– Как ты мог-то! Плевать хотел на епитимью? На клятву Богу?

Он скомкал какой-то лист на столе и бросил мне в лицо. Такого ещё не было.

– Батюшка, – пробормотал я, не смея поднять глаза, – я люблю её.

Повисло молчание. Что сейчас будет, – думал я, – он бросит в меня стул?

Но он вдруг сказал, более спокойным тоном:

– Бумагу-то посмотри!

Я поднял скомканный лист и развернул. Там была информация о моем повышении. «Назначить Ивана Сергеевича Шмелева Хозяином Москвы». И подпись самого Святейшего.

– В смысле, мэром? – замерев от восторга, спросил я.

– В смысле Хозяином, – буркнул он. – Мэры все на Западе.

– Спасибо! Спасибо! – воскликнул я.

– Да уж пожалуйста! Видишь, какой я подарок тебе приготовил. А ты мне? Спасибо тебе, Иван Сергеевич! Услужил! Подложил, так сказать, дохлую собаку в карман!

Откуда он берёт эти дурацкие выражения? – подумал я, но промолчал.

– Любишь её, говоришь? – спросил он.

– Люблю.

– Ну что же. Ладно. Освобождаю я тебя от епитимьи. Трахайтесь на здоровье.

– Спасибо! Спасибо! – снова закричал я.

– Но только чтобы это…

– Что?

– Без содомии.

***

В новостях на Яндексе молния: «Анальный секс приравнивается к гомосексуализму». Прохожу по ссылке, читаю: «После бурных прений закон был принят в третьем чтении…» Я пытаюсь представить эти прения. Как несколько сотен взрослых мужчин и женщин в течение многих дней спорят об анальном сексе, чтобы потом проголосовать единогласно.

Тут я замечаю, что уже долго сижу, вытаращив глаза, так что кожа на лбу заболела. Я осеняю себя крестом, прогоняя наваждение.

***

– Ты знаешь, – со смехом говорит Маша, положив голову на мой живот и глядя на меня – в её глазах весёлые искорки, – Антонина Мировая вынесла на обсуждение новую инициативу.

– Какую же? – взволновался я.

– Запретить оральный секс.

– Ты серьёзно?!

– Совершенно.

– Какие же у неё аргументы?

– Ну, это богопротивное дело.

– Богопротивное? – удивляюсь я. – Неужели она полагает, что Богу есть дело до орального секса?

Маша хохочет.

– И какое наказание? – строго спрашиваю я, не понимая её веселья.

– Да всё такое же, от трёх лет колонии строгого режима.

– Хренасе! – вскрикиваю я.

Маша гладит меня по животу и ласково говорит:

– Не волнуйся, милый! Мы ведь никому не скажем?

Вот так мы с ней стали сообщниками в богопротивном деле, да к тому же и уголовно наказуемом…

***

– Ты такой красивый, – пишет мне Маша в мессенджере. – И умный. Это так редко бывает у людей с таким статусом.

– Да ну? – не верю я. – Тебя, по идее, должно окружать много статусных умных красивых мужиков.

– Да, но они не скромные. Знаешь, как бывает, наглеют, осознавая свои плюсы. Задирают нос, с такими самовлюблёнными вообще невозможно. А ты скромный.

Я не отвечаю, думаю: хорошо это или плохо? Может я веду себя недостаточно уверенно и надо понаглее? Да и вообще я только с ней такой скромный. Потому что…

«Я тебя люблю», – вдруг пишет она.

Мы ещё ничего такого не говорили друг другу. Я замираю от какого-то очень странного чувства из смеси счастья и тревоги. Как будто это случилось со мной в первый раз. Боже, – обращаюсь я к оконному проёму, – неужели это правда? Она любит меня? Это так странно…

Я пишу в ответ:

«И я тебя».

Потом понимаю, что это звучит, возможно, очень формально и прохладно, и добавляю:

«Я очень сильно тебя люблю».

От неё приходит смайлик.

«Мне надо на эфир бежать. До вечера!»

***

Кажется, ещё Толстой сказал, что без любви жить легче, но нет смысла. Это правда, потому что влюбляясь (взаимно) вдруг понимаешь, что до этого всё было пустым, нелепым, рутинным. Ты и не жил, а влачил существование. И вот теперь всё наполнялось каким-то важным содержанием, расцветало яркими цветами, тебе хочется смеяться и петь, и шагаешь ты особой походкой. Мир улыбается влюблённым.

Кстати, древние греки особо уважали влюблённых. Считалось, что в состоянии влюблённости человек одержим богами. Любовь – это священное неистовство. Если преступление совершалось влюблённым ради того, кого он любит, то наказание смягчали.

***

– К чему эти сомнения! – батюшка качает головой. Потом задумчиво смотрит в окно. Там белые стены и купола. На кресте сидит ворона.

– В том-то и дело, – продолжает он, – что тёмным не дано увидеть внутренний свет светлого, распознать его глубинное духовное великолепие. Так стоит ли судить о себе по тому, как судят о тебе они?

Я молчу, по интонации чувствую, что сказано ещё не всё.

– Мы, светлые, способны оценить друг друга, и нам не надо никаких иных доказательств. Мы видим красоту. Он внимательно посмотрел мне в глаза и добавил:

– Красоту духовную! Которой лишены тёмные. У них даже вкус дурной, ты заметил? Им нравятся посредственные книги, фильмы, картины… Это потому что они лишены способности судить самостоятельно. А у нас есть природный дар – различать прекрасное…

Я покивал. Согласен: мне тоже всегда казалось, что у меня хороший вкус, и я вижу прекрасное, а у остальных очень плохой и им нравится всякое дерьмо.

Потом он вдруг спросил:

– Ну что там с Машкой твоей? Блудите?

– Немного, батюшка… – смутился я.

– Ладно, – по-доброму протянул он. – Дело молодое. Но не увлекайся… Всё это пустое. Любовь пройдёт, а грех?

– Что грех?

– А грех останется!

***

Вся сеть сегодня в трауре. Все пишут: какая боль… Как жаль! Безвременная кончина. Это невосполнимая утрата. Горе, трагедия, потрясение.

В общем, стандартный набор формул, за которыми ноль эмоций.

Умер один из известных в своё время деятелей культуры, на девяносто шестом году жизни. Брэд Питт. Американский актёр несколько лет назад, когда в Голливуде про него совершенно забыли, вдруг принял православие и российское гражданство.

С тех пор он жил на Руси и занимал какую-то почётную должность в Министерстве культуры и духовного просвещения. И вот он умер. Что не удивительно, учитывая его возраст.

Тут я во внезапном порыве открыл текстовый редактор и стал писать завещание. Мне показалось это очень важным, я не хотел чтобы про меня писали, как про Брэда Питта.

«Когда я умру, прошу меня кремировать, скромно, без церковных ритуалов, проводов, речей и застолий. Пожалуйста, не пишите и не говорите про невосполнимую утрату и безвременную кончину, про трагедию и потрясение. Это всё неправда. Едва ли найдётся несколько человек, кому в самом деле будет меня по-настоящему не хватать. То же касается и вас, помните об этом. Во-вторых, смерть – это самое обычное дело в мире, и не надо делать вид, что это трагедия, тем самым вселяя страх в юные сердца, умрут все. Трагедия это обычно для того, кто умирает и его самых близких. Если уж надо что-то сказать, то лучше так: «пришло его время». Я не хочу лицемерия и фальши в надетых масках и постных хвалебных речей у гроба. Без процедуры прощания, пожалуйста, когда малознакомые люди подходят и пялятся на покойника, думая про себя: «вот же, жопа!»

Если хочется помянуть, выпейте, посидите, повеселитесь. Но! Запомните – если вдруг кто-то захочет встать и высказаться в положенном в таких случаях пафосном тоне о покойном, тот мой враг отныне. То же касается и всех, кто захочет поговорить о невосполнимой потере в средствах массовой информации…»

Но тут я бросил не дописав. Чего это я разошёлся? Кто я такой? Брэд Питт – звезда, а я?

***

– Иван Сергеевич, Иван Сергеевич, просим! Надо помянуть.

Вот влип, честное слово. Пришёл на корпоратив Городской Думы, позвали как почётного гостя. Стол шикарный, напитки на любой вкус, духовная музыка, девочки. Ну и звёзды, разумеется, куда без них, самые титулованные деятели культуры. И, конечно, вспомнили Питта, тем более только вчера его в гроб положили!

Кстати, что любопытно – по слухам он завещал свои останки отвезти на родину и там похоронить рядом с бывшей женой Анджелиной Джоли. Но, во-первых, Джоли ещё жива, во-вторых, не известно её желание на этот счёт. Но самое важное – родина-то его теперь здесь! Поэтому Синод решил – лежать Питту в русской земле.

– Иван Сергеевич!

Чувствую, не отвертеться. Не моё это – тосты говорить. Не люблю и не умею. Есть в этом что-то принудительное, какое-то насилие над личностью. Демонстрация силы общества и подавление индивидуальности – давай, вставай и говори, хочешь или не хочешь, и говори хорошо, лги, лицемерь, ибо мы так хотим, таковы правила общежития и кто ты такой, чтобы переть против них.

Я встал. Все затихли. Я немедленно покраснел. Рука с бокалом шампанского задрожала. От этого я ещё сильнее смутился. И начал говорить, сбиваясь и путаясь о волнения:

– Брэд Питт бы хорошим человеком. И прекрасным актёром. Семьянином тоже вроде неплохим, насколько я знаю. Некоторые фильмы, в которых он снялся, вошли в золотую житницу кинематографа. Например…

Тут я понял, что не могу вспомнить пример. Ладно.

– Например, в фильме, где он играет человека, снедаемого внутренними противоречиями, олицетворяет драматургию жизни, выступает как бы героем нашего времени…

Это я говорил наугад, рассчитывая, что такие киногерои есть в любую эпоху.

– Брэд – лицо нашего времени.

Сотни чиновников сосредоточенно смотрели на меня из-за столов, держа наготове бокалы. Кто-то, поймав мой взгляд, стал кивать. Надо заканчивать.

– Помянем же, безвременно ушедшего от нас великого человека. Его уход – невосполнимая утрата для нас. Но он навсегда останется в наших сердцах. Вечная память!

И я торопливо опрокинул в себя бокал, раздражённо думая: «Блядь, Иван, зачем ты это несёшь, сам же был против!»

***

Признаюсь, со стыдом: иногда, слушая новости, я занимаюсь онанизмом. Меня безумно возбуждает голос Марии, даже просто по телефону. А если я вижу её на экране, такую строгую, недоступную, с металлическим оттенком в голосе, то вообще теряю голову. Тогда я закрываюсь в кабинете, сажусь на диване поудобнее, снимаю штаны и приступаю.

Но в этот раз не заладилось, только я начал, как Мария меня ошарашила:

– На заседании Совета Федерации была предложена инициатива, которая уже встретила одобрение в Правительстве и лично у Святейшего Патриарха Президента Всея Руси Красна Солнышка…

Тут поясню: за некоторое время до этого власть в стране была строго разделена на церковную и светскую. Верхняя палата парламента, Совет Федерации, теперь состоит исключительно из церковников, нижняя палата, Дума – из мирян. Хотя, если честно, половина Думы те ещё миряне – как правило, из процерковных партий.

– Ввести запрет, – продолжает Мария с обычной своей интонацией, как будто новость рядовая, – на сексуальные контакты между неженатыми людьми. Цель инициативы – упорядочить половую жизнь и способствовать семейному благополучию нации и росту населения. Наказание за незаконную сексуальную связь предусмотрено в виде десяти лет колонии строго режима…

Дальше я слушать не мог. Я вскочил, подбежал к двери и распахнул её.

– Вы видели? – закричал я взволновано. – Видели это?

Все посмотрели на меня, в офисе повисло гробовое молчание. Никакой реакции. Значит, подумал я, никто ещё не в курсе. Тут я вспомнил, что собирался делать во время просмотра новостей. Так и есть – я выбежал с расстёгнутыми штанами. Я резко захлопнул дверь.

– Боже мой… – прошептал я. – Чёрт, чёрт, чёрт…

В дверь постучали. Я быстро заправился. Это Мариночка. Вид у неё был очень смущённый, она стояла на два шага от входа и не решалась подойти.

– Да? – спросил я строго, как будто ничего не произошло.

– Иван Сергеевич… Тут срочный звонок из Министерства культуры… Вас соединить?

***

– Проходи, – весело сказал батюшка. – Садись. Я надеюсь, ты мне ничего такого показать не собираешься?

– В смысле?

– В прямом! А ты оказывается эксгибиционист.

– Ну… – я побагровел. – Всё не совсем так… Я просто так заработался, что забыл полностью оправиться, когда выходил из туалета… Чисто рабочие моменты…

Батюшка недоверчиво на меня посмотрел.

– Слушай, – сказал он, наклонившись ко мне, – давай так: чтобы таких рабочих моментов больше не было?

– Больше не повторится…

***

Встретились с Машей в кафе днём, решили пообедать вместе в перерыве. Я ждал её уже за столиком, когда она появилась. В этот момент все мужчины обратили на неё внимание – как всегда великолепна и сексуальна, несмотря на строгий деловой костюм. Она прошла ко мне, я встал чтобы помочь ей сесть, она слегка наклонилась и чмокнула меня в щеку.

– Ох, блин, – бросив сумочку на свободный стул, сказала она, – умаялась уже. С утра тренировка, потом парикмахер, визажист, встреча…

Она скинула туфли и поставила босые ступни на мои ботинки.

Я молча любовался ею. Она поймала мой взор и лукаво улыбнулась.

– Знаешь, – сказала она, – сегодня не получится, извини… Занята.

Я резко помрачнел и спросил ледяным тоном:

– Что, всю ночь занята?

Она громко засмеялась, прикрыв лицо руками.

– Я пошутила. Конечно, приходи. Только после девяти, у меня съёмка.

Я покачал головой. Не люблю вот эти вот женские провокации. Ну почему нельзя нормально, по-человечески…

– Послушай, – я поспешил сменить тему. – А что это вообще за разговор про запрет секса…

– А? Ты же слышал? Да-да. Кто не женат, тем собираются запретить. Я вообще считаю, что правильно. Меньше брошенных детей, измен, болезней…

– Правильно? – воскликнул я. – А как же мы?

– Ну, это неплохой повод задуматься.

– Тонкий намёк, – я смутился.

– Но на самом деле там не всех запрет касается, – продолжила она. – Некоторым можно.

– Это кому же?

– Ряду чиновников, спортсменов, военнослужащих – кто в силу объективных причин не может временно ввести полноценную семейную жизнь. По талонам.

– Что по талонам?

– Секс по талонам.

– Секс по талонам?! – закричал я. Люди в кафе обернулись.

Она засмеялась.

– Да не кричи ты так! А то опять перепугаешь всех, как в офисе…

– В каком офисе?

– Ну когда ты без штанов из кабинета выскочил.

– Ты откуда знаешь? И я, кстати, в штанах был!

– Да вся Москва уже знает, я думала ты в курсе… Не волнуйся, милый, – она накрыла мою руку своей. – Я поняла, что ты просто оправиться забыл.

Я сердито пробурчал опять, что не выскакивал без штанов.

***

Звонил батюшка. Он больше не смеялся.

– Иван, дело приняло плохой оборот!

Я сразу понял, о чём он.

– Кто-то из твоих подчинённых выложил в сеть твой выход!

– Я в курсе уже…

– Мы приняли меры, списали это на монтаж, сделанный врагами. Но ты должен выяснить, кто там у тебя шпион! Ты понял, дрочила?!

– Понял, да, понял…

***

После перерыва я вернулся в офис сам не свой и первым делом сел за комп. Сердце часто билось. Я набрал в поисковике «Шмелёв без штанов». Первая же ссылка вела в ютуб на ролик со мной. Полтора миллиона просмотров… В голове зашумело, под пиджаком стало жарко – я вспотел. Я запустил видео.

Боже!.. Вот открывается дверь, появляюсь я – с дикими глазами и расстёгнутыми брюками.

– Вы видели? Видели это?! – отчётливо восклицаю я.

Потом внезапно исчезаю за дверью. Подчинённые изумлённо переглядываются. Раздаётся чей-то голос рядом с камерой:

– Что это значит? Очередное сокращение?

***

Докопаться до истины я не смог. К камерам, ведущим видеонаблюдение в офисе, есть доступ с компьютеров в серверной. Зайти туда может любой, значит, выложить запись мог кто угодно. Ужасно неприятно, когда понимаешь, что среди твоих подчинённых есть предатели, и не догадываешься кто. В лицо все они дружелюбны, милы, приветливы. А за спиной поливают тебя грязью.

Но ничего, у меня есть друг в ФСБ, я попрошу отследить переписку подчинённых в социальных сетях и мессенджерах. Наверняка кто-то проговорится.

***

Бегущая срока внизу экрана: «В 14.00 экстренный выпуск новостей».

Что-то случилось, думаю. Я сижу на диване, смотрю в окно. Вид совершенно прекрасный. Синее безмятежное небо, яркое, но не слепящее солнце мягко заливает город подо мной желтизной. Весна ещё не наступила, но уже чувствуется что вот-вот, а отсюда – с высоты птичьего полёта кажется, что уже вторая половина апреля. В офисе пахнет кофе, а мне мерещится запах свежескошенной травы, от которого так кружится голова. Хочется выбежать на улицу и бежать-бежать-бежать, по сухим и пыльным дорогам, навстречу тёплому ветру и несбывшейся мечте. Но, от себя не убежишь.

– Чем сейчас-то ты не доволен, Иван? – спрашиваю я себя. – Ты элита, у тебя есть почти всё, что можно пожелать. Твоя любовница – самая красивая женщина Москвы. Тебя любят и уважают. Правда, твои сотрудники считают тебя мудаком, ну так что же?

Но что-то не так. Чего-то мне не хватает. Что-то наполняет меня неизбывной печалью.

Звонит телефон.

– Иван Сергеевич, по поводу асфальта и бюджета…

Это мой помощник.

– Слушай, Михалыч, давай сам решай, ладно?

– Понял, Иван Сергеевич…

– Только смотри, головой отвечаешь за неправильное решение!

– Ясно, как обычно!

Я отключаю его. У меня отличные помощники, все специалисты высочайшего уровня и профессионалы. Они делают всю работу, и я им полностью доверяю. Потому что сам ничего не понимаю в управлении городами. Собственно, не я их даже выбирал, их назначили из разных ведомств на уровне Правительства. У меня нет иллюзий, я прекрасно понимаю, что Хозяин Москвы – я только потому что я небесный.

На экране заставка новостей и музыка. Экстренный выпуск.

– Сегодня в 12.00 Верхняя палата Парламента единогласно проголосовала за причисление к лику святых Святейшего Президента Всея Руси Красна Солнышка. С этого момента к его регалиям в обязательном порядке добавляется эпитет «чудотворец».

– Ёб твою! – вырвалось у меня.

Я вскочил и выбежал к остальным.

– Вы в курсе? В курсе? – закричал я.

Ольга кивнула.

– Если вы про Святейшего, то да. В новостях уже есть…

– Интересно, а чего ты вместо работы сидишь в инете?

Она молча продолжала смотреть на меня. Всё остальные тоже – замерев, как бы ожидая, что ещё я сделаю.

– Ладно, – я махнул рукой и вернулся в кабинет.

Когда же он успел скончаться? Новостей об это не было, сразу про канонизацию… Что же теперь будет? Кто станет теперь Святейшим?

И тут я вижу на экране, как живой и здоровый Президент принимает поздравления от коллег в связи со своей канонизацией.

***

Увидел в телепрограмме: «Публичный процесс над И. А. Дыниным».

– Ого, – закричал я, – он уже идёт!

Я выскочил из кабинета.

– Публичный процесс над Дыниным! Всем смотреть!

Сотрудники подняли на меня тусклые, пустые глаза. Не понимаю, за что они меня не любят. В их сдержанных взглядах прямо-таки сквозит холодная неприязнь, которую они вынужденно подавляют, поскольку я начальник, но не до конца – чтобы я понимал, что они считают меня тем ещё говном.

В общем, по их лицам я понял, что именно это они делают – смотрят в сети публичный процесс над Дыниным, вместо того чтобы работать.

Я вернулся к себе. Но остановился у двери, захваченный неожиданной мыслью.

Я снова выглянул и сказал громко и чётко:

– Ольга, Кирилл, зайдите ко мне.

Опять на меня поднялись эти безжизненные взоры. Как будто рыбы смотрят сквозь толщу воды… Неприятное чувство…

Ольга растерянно встала, оправила юбку и пошла ко мне. Я заметил, что она порозовела. Чего её смутило? Думает, что буду приставать? Ну так не буду, у меня Мария есть.

Ладно.

Она села на диван, Кирилл на стул напротив, а я в кресло за столом. С моей позиции был хорошо виден и телевизор, и она. Крепкие широкие бёдра, кружевной край чулка как всегда торчит… Что-то во мне зашевелилось. Я мотнул головой, перекрестился и переключился на телевизор.

Процесс шёл уже вовсю. Дынин был гладко выбрит, ни привычной бороды, ни усов. Бледнее обычного, но взгляд совершенно спокойный и даже как мне показалось уверенный. В костюме, из нагрудного кармана пиджака торчит носовой платок, в галстуке. Очки в чёрной оправе на месте. Камеры часто переключаются и можно увидеть происходящее в зале. Там полно журналистов, многие из них из враждебных нам стран. Вон американцы, вон британские, вон французские и немецкие…

– Да это же мы позоримся на весь мир… – прошептал я.

– Что? Что вы сказали? – спросила Ольга.

– Ничего, ничего. Виски будете?

– Нет, спасибо, – отказалась она и закинула ногу на ногу, так что я заметил трусики. Она прямо взглянула на меня, давая понять, что она заметила то, что я заметил.

– А я буду! – сказал Кирилл.

– Мариночка! – сказал я коммутатор. – Там бурбон стоял под столом у тебя. Принеси, пожалуйста.

Дынин всё молчал, а какой-то дядька всё говорил. Не знаю, кто. То ли свидетель, то ли прокурор, то ли адвокат? Не разбираюсь в судебном процессе.

Появилась Мариночка с бутылкой и бокалом. Увидев Ольгу, она изменилась в лице.

– Три бокала? – спросила она.

– Два, – строго сказал я.

Я налил себе полстакана и сразу сделал пару больших глотков. Достал сигарету, зажёг, предложил Кириллу.

– Здесь же запрещено вроде? – сказала Ольга.

Я проигнорировал это замечание. Чего это она? Я всё время здесь курю. Все же знают это.

Тут наконец слово дали Дынину.

– Раскаиваетесь ли вы? – спросил его судья, сильно наклонившись вперёд и вытянув шею.

– Да, – спокойно ответил Дынин. – Очень. Я очень сожалею, что вёл себя как предатель и подлец по отношению к моей великой и могучей, прекрасной родине, по отношению в любимой моей стране. И к мировому гетеросексуальному обществу!

Конечно, нет мне прощения. Я подлый и гадкий пидорас, я осуществлял свою низкую деятельность, подрывая устои и основы нашей конституции. Я делал это не специально, нет, но… Конечно, заманивая к себе мужчин, я понимал, что совершаю преступление, гнусно лицемерю, плюю вам всем в лицо. Всему миру, своему государству, всем матерям и детям!

Мера пресечения, которую мне избрали – это самое меньшее, чего я заслуживаю…

– Какая мера пресечения-то? – спросил я Ольгу.

– Колония-поселение, – сдержанно ответила она.

– Хорошо, что не расстрел!

– А по-моему плохо, – уверенно сказал Кирилл.

– А я не знаю даже, – сказала Ольга.

– Единственное, о чём я жалею теперь, – продолжал Дынин, – в ожидании исполнения приговора, это нельзя наказать меня как-нибудь более сурово… Например, расстрелять!

***

Я сначала был потрясён, что Мария не бросила меня сразу после ролика, получившего в сети название: «Вы видели это?» Но она общалась со мной совершенно как раньше, между нами и тени не промелькнуло. Но потом я понял, в чём дело. Такова женская природа. Если уж женщина кого-то выбрала, то запас её терпения велик. Она будет держаться за тебя вопреки всему, будет прощать, верить и ждать. Ну, до какого-то предела, конечно. Хотя некоторые терпят всю жизнь – как моя мать, например.

И это вызывает во мне печаль. Я думаю, женщина, едва заподозрив, что её избранник ведёт себя как мудак, должна немедленно, срочно, сию секунду порвать с ним всякие отношения. Потому что мудак не перестанет быть таковым, наоборот, он раскроет весь потенциал своего мудачества со страшной, разрушительной, уничтожающей всё силой, но сделает это постепенно. Все его комплексы, подавленные желания, личные проблемы и злость выплеснутся на ту, что рядом с ним, и поглотят её, утопят, лишат воли. И самое страшное – убьют женственность.

Когда он умрёт, она, уже старая, променявшая свою жизнь на его жизнь – его тщеславие и жалкие устремления, будет подолгу плакать и обвинять себя в том, что мало заботилась о нём. Но пройдут годы, а вместе с ними и страдание, и тогда, когда наступит уже её черед умирать, она скажет своим детям:

– Только не хороните меня рядом с этим мудаком!

Конечно, ко мне это всё не имеет отношения. Моя провинность была смешной и нелепой. А Мария умная женщина, она не из тех неуверенных в себе девочек, за счёт которых в детстве самоутверждались их матери, и которые будут держаться за любого, как за последнюю надежду. Нет, Мария сильная и волевая, и если она выбрала меня, значит я того стою.

***

Подписывал документы сегодня. Мои помощники принесли. Проект Парка в Центре Москвы. Планируется большой парк с различными зонами развлечения и отдыха для низших цветов. Стоимость – я ахнул – десятки миллиардов.

– Всё-таки заботимся о простом народе, – говорю помощникам. – А?

Они кивают с почтением, но молчат, типа подписывай быстрее, лох. А я пытаюсь заигрывать с ними, неловко мне, что меня за пустое место держат. Но от этого нарочитого заигрывания выгляжу только глупее. Лучше уж не выделываться, не изображать из себя то, чего нет, быть с ними сухим и строгим.

Подписываю, там много-много страниц, и читаю заодно – мало ли, чтобы против меня ничего так не было. Хотя вряд ли, конечно.

Подписываю молча, понимаю, что нет смысла делать вид, что я что-то контролирую. Но мысль новая в голову пришла и не удержался я:

– Хотя ведь за эти деньги можно было бы сколько школ, детских садов построить новых, поликлиник! Это же бедным понужнее будет, а?

Помощники точно так же покачали головами, но с улыбками, выражающими сомнение.

– У нас нет бедных, Иван Сергеевич! – сказал вдруг один из них почтительно, но и слегка как бы поучительно.

– Ну да, ну да, – согласился я, и продолжил.

Почти всё пописал, последние пару листов – так, чисто формальных, оставили на пресс-конференцию. Журналисты уже собрались внизу, в конференц-зале, ждут.

– Иван Сергеевич, – говорит помощник, – вы памятку всё-таки ещё раз просмотрите, пожалуйста!

И смотрят елейно, но настойчиво. Ох, и раздражает эта их снисходительная почтительность. Чувствую себя каких-то ущербным, вроде неполноценного принца-наследника при дворе короля, невменяемого придурка, которого все терпят, потому только, что статус у него высокий.

Я не стал спорить, хотя читал уже пресс-релиз. Пробежал ещё раз мельком, там всё просто и понятно, и бросил на стол.

– Ну, я готов, – говорю.

– А вы пресс-релиз не возьмёте? – спрашивают помощники настойчиво.

– Зачем? – тут я уже раздражаться начал. – Я что, по бумажке читать должен?

Они промолчали, склонили головы передо мной.

Вышли мы в холл, направились к лифу, они спереди, двери передо мной открывают, лифт вызывают. В лифте зеркало большое, я как-то себя даже не сразу узнал, когда заходил. В дорогом костюме, высокий, стройный, красивый. И такой элегантный. Сам себе улыбаюсь – обаятелен до невозможности.

Да, какой же я классный!

Вышли к журналистам. Я ручкой им сделал, улыбнулся мило. Они фотографируют, щёлк-щёлк, кто-то не удержался и в ответ мне улыбнулся. Там и зарубежная пресса была. Сели с помощниками, они документы передо мной разложили быстро. И один из них, сука, всё-таки памятку ту возьми да и положи рядом. Я разозлился не на шутку, но не показал, просто взял её и под другие документы засунул.

– Коллеги! – сказал один из помощников. – Минуту внимания! Сейчас Иван Сергеевич сделает короткое сообщение, а потом ваши вопросы!

Я придвинул микрофон, опять улыбнулся и поздоровался.

– Добрый день, друзья! Сегодня важный день. Я утвердил проект создания Национального парка в центре Москвы…

И не могу вспомнить, как правильно парк называется – на языке вертится, но не даётся. Такое бывает от волнения на публике, не можешь собраться. Продолжаю говорить, а сам рою на столе листы, ищу памятку, но никак не могу найти. Смотрю краем глаза на помощника справа, но он сидит с бронзовым лицом и глядит в зал безразлично.

– Парк «Заряди-ка», – говорю наконец я, – станет важным объектом культурного наследия. Но предназначен он в первую очередь для народа. Здесь будет и удивительный ландшафтный дизайн, и зоны отдыха, и развлечения. «Заряди-ка» – уголок природы в самом сердце Москвы!

Говорю, и сам думаю: Иван, блять, только больше не повторяй этого слова! И вдруг опять: –Заряди-ка…

Потом вопросы пошли, все подняли руки, но помощники мои быстренько свернули презентацию. Поблагодарили меня, и уходя сказали, что принесут документы на переподпись. Я не сразу понял, зачем, подписал же.

Батюшка, я прямо предчувствовал, позвонил сразу, как я на свой этаж поднялся.

– Иван! Ты ебанулся?! – закричал он не своим голосом. – Что за Заряди-ка?

– Да я это… Вылетело из головы…

– Да я знаю! Знаю я, что у тебя на уме, олень проклятый! Да Зарядье, пятьсот лет уже как!

– Знаю я, что Зарядье, знаю! – пробормотал я. – Я там жил рядом долгое время…

– Короче, обосрал ты нас на весь мир! Теперь уж ничего не поделаешь, ты раз десять под запись назвал парк этим словечком своим! Останешься ты в истории, Иван, ох останешься на века в памяти народной как мудрый градостроитель!

Я в предынфарктном состоянии в офис зашёл, стакан виски налил, залпом выпил. В общем, чем ты главнее, тем больше ответственности.

***

– Ну, чего сам пожаловал? – ехидно смотрит на меня батюшка. – Нагрешил что ли, невтерпёж исповедоваться? До пятницы не вытерпеть? Хотя с трудом верю в это! Из тебя грехи клещами надо вытаскивать, как у грешника из жопы!

Я проигнорировал его нелепую поговорку. Хотя раздражает. Так ведь нельзя по-русски сказать. Потому что бессмысленно.

Но он сам рад своему остроумию, хохочет. Ладно, хорошо, что в настроении хорошем.

Благословение просить я не стал, сел прямо так.

– Батюшка, – говорю, – у меня такое дело…

– Не мнись, давай своё дело! Ясен пень, что к старому человеку только по делу и придёшь.

– Короче, надоело мне быть подставным лицом. Ну неудобно мне – почти всё за меня решают, а я не причём, только подписываю, как дурачок…

Он внезапно помрачнел.

– А ты как умный подписывай! Что же как дурачок? Да и говорили мы с тобой об этом Иван, говорили уже. Не будет тебе отставки!

– Да не об этом я. Мне бы тоже хотелось поучаствовать. Я ведь коренной москвич, мне есть что предложить…

– Ну и? – усмехнулся он.

– Да не лыбтесь вы так, право слово, как будто я для вас заведомо дебил какой!

– Ты как разговариваешь! – нахмурился он и ударил кулаком по столу, но не сильно, а так, скорее в шутку. – За базаром следи, сопляк!

– Ладно, ладно. В общем, смотрите, какое дело. Вы вот заметили наверно, когда пешком ходите на работу…

Я заухмылялся.

Он сделал кислое лицо.

– Ох, Иван, доиграешься ты…

– Вы заметили наверно, что все тротуары у нас асфальтовые. Потресканые, страшные, ну ходить прямо противно.

– Мне не противно.

– Это потому что вас в Майбахе возят.

– Иван!!!

– Ладно. А в Европе-то тротуары булыжником выложены. И выглядит красиво и долговечно. Асфальт по-хорошему каждый год, ну два-три, перекладывать надо, а булыжник почти навечно. Ну подправил там раз в десять лет, если поехало что, просело, ну и всё. Затратно – это да, я понимаю, булыжник дороже асфальта. Но в долгосрочной перспективе окупится. И главное – граждане будут очень благодарны. Практично и эстетично!

– А деньги-то ты где возьмёшь? Всю Москву булыжником выкладывать?

– Ну не всю… Только тротуары…

Я помолчал. И вдруг не выдержал:

– Деньги не проведение это сраного Мировидения каждый год у нас есть, да? На всероссийский недельный молебен с гуляниями за счёт городского бюджета тоже! На строительство церквей на каждом углу да! А вот на полезное дело какое – так увы, денег нет! Так что ли?

– Ну, про Мировидение я с тобой согласен, – начал он спокойно. – Бесовское дело! Но тут ты не всё знаешь, скоро и там духовность восторжествует, не зря мы всё это купили за баснословные деньги… А вот молебен и церкви ты не трожь!

Последнюю фразу он произнёс с таким тяжёлым взглядом, что я струсил.

– Ну это я так, – примирительно сказал я, – я в общем…

– А ты не обобщай!

Я замолчал. Понял, что ничего не выйдет. Но неожиданно батюшка дал добро.

– Идея у тебя, Иван, неплохая! Только не понимаю, что ты ко мне пришёл? Дай поручение своим замам…

Я как мог сделал взгляд умного проницательного человека, которого не надо принимать за дурачка.

– Я как-то дал поручение асфальт положить на повороте на одной улице, чтобы направо съезжать не по обочине в рытвинах, а по нормальному. До сих пор кладут. Как спрошу их об этом, отвечают: «Работаем!» Скоро год.

– Ладно, Иван, ладно. Я шепну кому надо чтобы поддержали твою инициативу градостроительную. А теперь иди, у меня работа.

Я от радости прямо выпрыгнул из кресла, и счастливый полетел к двери.

Батюшка расхохотался:

– Ну ты прямо как петух горный, Иван!

***

Сидел в кресле. Напротив на кровати лежала Мария в золотистом пышном халате и занималась ногтями. Без косметики и украшений, волосы простой резинкой убраны в хвост. От света бра она казалась ещё загорелее, чем есть. Я сидел и любовался ней. Смотрел на её спортивные длинные ноги, согнутые в коленках, так что ляжки особенно эротично округлялись, на руки, с выступающими прожилками, на профиль с напряжёнными губами и сосредоточенным взглядом. Я вообще падок до женских халатов. Мне кажется они раскрывают сексуальность, и делают женщину более домашней и уютной. Я наклонился, протянул руку и погладил её ноги – от голеней к ступням. Он улыбнулась мне, чуть приподняв верхнюю губу и показав большие белые зубы.

Я отпил белого. Мы молчали, она возилась с ногтями, а я смотрел на неё. Работал телевизор, там заканчивался фильм. Недавно вышел в прокат, но сразу провалился, никому почему-то не понравился, несмотря на мощный маркетинг, хорошие отзывы высокопоставленных чиновников и звёздных актёров. Называется «Монголиянаш». Об отмщении Золотой Орде и возвращении исконных территорий. Рекламные слоган: «Хочешь забрать чужое? Отдашь своё!» Ну и конечно там битвы, интриги и межрасовая любовная линия. Хороший такой блокбастер. А в конце раскосая смуглая девушка говорит русскому герою, держа его за руку и глядя в глаза на фоне великолепного багряного заката в степи: «Ты знаешь, что я поняла? Что я тоже русская!»

В общем, не понимаю, что не понравилось зрителям. Сделано дорого. Да, есть некоторые ляпы – например когда показываются времена Золотой Орды все монголы почему-то исключительно пешие. Ходят пешком и сражаются так же. Ну да ладно, наверно денег не хватило на лошадей. А ещё кстати есть такой вариант, наиболее правдоподобный. Известно, что с некоторых пор всё решает отдел маркетинга. Специалисты определяют, что и как давать потребителю. Тут, в этом деле, правдоподобие и историческое соответствие не играют никакой роли, это всё наоборот может испортить. Наверно маркетологи здраво рассудили, что лошади – это откровенно лишнее, зрителю не понравится жестокое обращение с животными.

Но где-то просчитались же! Зритель счёл, что фильм говно.

– Блин, – сказала Мария, – надо было к маникюрше забежать, чувствую, задолбаюсь сама лак снимать… Вот так к тебе спешила! – и она опять улыбнулась мне, как-то очень по-домашнему.

Промчались титры, начались новости. Ведущий с огромными нарисованными бровями томно посмотрел в экран и начал что-то быстро говорить.

– Маш, ты же знаешь его?

– Знаю, – ответила она, не глядя, – хороший мальчик.

– А чего у него брови не свои… И взгляд такой…

Она подняла голову и посмотрела на него внимательно.

– Нормальный. Он всегда такой. А что? Нравится тебе?

– В смысле, Маш?

– Ну в прямом. Зайка такой… Ты бы хотел с ним отношений? Ну, если бы у нас с тобой ничего не было.

Я не понял, издевается ли она – она все так же сосредоточенно занималась ногтями.

– Ну, – ответил я небрежно, – что значит, если бы у нас с тобой ничего не было? Ты, я вижу, собственница! Я бы хотел с ним отношений, даже несмотря на нас.

– Точнее, – добавил я, – уже хочу.

– Ах ты пидор, – сказала она равнодушно.

Я на несколько секунд застыл, переваривая услышанное. Потом поставил бокал на подлокотник, встал и подошёл к ней.

– Ты чего? – подняла она глаза.

– А вот чего! – закричал я и бросился на неё. Я отшвырнул её маникюрные принадлежности, распахнул халат, и стал стягивать трусики. Она боролась со мной, хохоча во весь голос и продолжая обзывать этим обидным словом.

***

– А я не согласен! – сказал я моему другу из ФСБ. – Не согласен!

Мы с Марией устроили вечеринку. Это была её идея. Что мы всё вдвоём, как будто прячемся от кого-то? Давай пригласим гостей, повеселимся…

Решили у меня. У меня места больше. И вот я пригласил своих друзей, она своих. Я даже батюшку позвал, хотел устроить такой акт примирения и узаконить наши с Машей отношения. Я, конечно, не думал, что он придёт. Даже надеялся, что нет. Но он пришёл, огромный, важный, бородатый. Я боялся, он прямо с порога начнёт в своей обычной манере говорить со мной и опозорит перед людьми, но он был вежлив и сдержан.

Заказали официантов из ресторана, столы, посуду, еду, напитки. Много цветов. Надежде я дал выходной – она уехала к внучке в Улан Удэ.

Мария была похожа сегодня на жену президента США. Сделала такую же причёску, платье в стиле, даже украшения. Это, конечно, всем бросилось в глаза. Не знаю, зачем, это меня немного напрягло, среди гостей ведь были и яростные патриоты. Но она была прекрасна, как роза. Она ходила от гостя к гостю, со всеми общалась, улыбалась, и всякого выслушивала с выражением лёгкого изумления и восторга на лице, из-за чего казалось, что она считает его придурком.

Я же стоял со своим приятелем, он пил виски, я вино, и спорил о народе. Его позиция была мне чужда – он считал, что девяносто девять процентов народа – быдло, которым следует управлять, потому что само оно не в состоянии с собой справится, в силу преобладающих аффектов над разумом. Демократия – смеялся он – да это же профанация! Нигде её нет, ни в США, ни в Европе. Это обман и подачка – народ думает, что принимает решения, а по факту решения принимают за него. И это хорошо, в противном случае был бы хаос, любое государство обречено! И вот с этим я был не согласен.

Он пришёл одетый по-рабочему, в рясе, клобуке и с крестом. Так что непосвящённым было и не понять – кто он, служитель церкви или сотрудник федеральной безопасности. Хотя есть ли разница? В наше время это одно и то же.

– А как же демократия в Афинах в Древней Греции? Принципы правового государства? Свобода слова? – громко возражал я.

– В Афинах была рабовладельческая демократия, не забывай, – спокойно возразил он. – И что значит правовое государство? А у нас какое? Всё по закону. Свобода слова? – ну, пожалуйста, есть Интернет, кто мешает?

– А гражданское общество?

– И вот опять, заметь, ты отсылаешь к разумному большинству, которое является мифом. Большинство – это роботы… Запрограммированные роботы, управляемые дистанционно. Увы это так. Это проявляется во всем. Ну посмотри какие фильмы, книги, бытовые товары, даже идеи популярны? Как правило те, которые хорошо разрекламированы и грамотно поданы маркетологами, политтехнологами и другими специалистами по человеческой психологии. То есть абсолютное большинство людей программируемо, и не имеет своего мнения, не способно относиться критично к тому, чем его кормят. То есть способно – но эта способность управляема. Все эти синие, красные, черные – роботы. Просто роботы. Причём примитивные, я не сравниваю их с искусственным интеллектом на основе сложной самообучающейся нейронной сети. Люди проще. И есть лишь немногие – избранные, кто в состоянии иметь своё мнение. И это мы – розовые, небесные, жёлтые, зелёные… Для меня это и есть важнейший критерий отличия светлых от тёмных. И он работает, понимаешь? Вся история культуры говорит о том, что это работает. Есть масса и избранные. И ты ошибаешься, думая, что в тех же США решения принимает масса. Ничего она не принимает. Она делает ограниченный псевдовыбор из кандидатов, уже запрограммированных в коллективное сознание. Пропаганда и формирование мнения – вот и вся демократия.

– Я считаю, – сказал я, – что эта проблема образования. Если массам дать возможность получить хорошее образование, раскрыть свой интеллектуальной потенциал, который есть у каждого, то тогда большинство сможет принимать адекватные решения! На основе справедливости и равноправия!

– То, о чём ты говоришь – это утопия, – засмеялся он. – Большинство всегда будет отсталым, насильно образование не дашь, если нет к нему способностей. Всегда будет масса – простых рабочих, которые в принципе не разбираются в политике и решения принимают не на основе разума и знаний, а на основе эмоций. Но самое важное другое. Есть от природы способные к самостоятельному мышлению, к критическому отношению, к взгляду со стороны, а есть те, кто нет. Так вот, светлые – это первые, а тёмные – вторые. И тут, друг, ты ничего не сделаешь. Это природа!

Некоторые время батюшка стоял рядом с нами и слушал. Меня его присутствие немного тяготило, поэтому я перестал активно спорить. Дослушав моего друга, он усмехнулся и сказал покровительственно:

– Всё верно изложил. Только про самое главное забыл! Для того и нужна церковь чтобы людей вразумлять. А иначе что дышло, куда сунул, оттуда и вышло.

***

Теперь всё освящают. Так принято. Дома, машины, рабочее место освящали и раньше. Теперь же всякий уважающий себя человек освящает телефон, планшет и ноутбук – три самые важные вещи в его жизни. Что это, простая мода? Не думаю.

Хотя элемент моды, конечно, присутствует. Так стали делать самые богатые – и первые лица государства, и предприниматели и преуспевающие деятели искусства. Они и задали тон.

Прайс, конечно, на это дело разный. В церкви на окраине это стоит умеренно. В центре подороже. А если хочешь всё по первому классу, то ещё дороже. У меня есть знакомый, который даже ходит только в освящённой одежде. Освящены у него парфюм, золотые часы, перстень с изумрудом, и серёжка в ухе. Он говорит, что и сам освящён, но тут я подозреваю, что врёт, насколько я знаю, людей освятить нельзя.

Признаюсь, у меня освящена только квартира и машина. Но тут я не мог отвертеться, я же госслужащий. Мне тогда батюшка порекомендовал знакомого священника. Я у него прямо спросил, без обиняков, сколько стоит. А он уклончиво ответил мне: «Сколько пожертвуете!», и добавил цитату откуда-то: «Но вот что скажу вам: кто скупо сеет, тот скупо и пожнёт, а кто сеет щедро, тот и пожнёт щедро…» Пошёл я в интернет, стал смотреть там. Прайсы в самом деле есть – объявления с ценами по пунктам, что за что и как.

В тот же день у меня была встреча с батюшкой. Я ему со смехом рассказал про этого моего приятеля, который нижнее бельё освящает. Но батюшка не разделил моего веселья.

– Иван, – сменив тон на холодный, сказал он, – что-то я не возьму в толк, а чему ты радуешься? Что веселит-то тебя в этом! Человек воцерковлённый, верующий, денег на благое дело не жалеет… Ну да, может и наивен он немного, перебарщивает, но так получше будет, чем в церковь ни ногой, как некоторые!

И он строго взглянул на меня.

– Так я не о том, – возразил я. – Я же не против. Я про то, что не понимаю смысла освящать вс подряд. Для чего это делается?

– Экий ты чудак-человек! – он откинулся на кресле и отвернулся к окну. – Смысла он не понимает! Зачем!

Он замолчал. Молчал и я. Наконец он сказал:

– Как сказал Владимир Ильич Ленин однажды, один дурак задаст столько вопросов, что и тысяча мудрецов на них не ответит.

Я не удивился цитате, я помнил, что Ленин причислен к лику святых.

Он опять замолчал.

– Понимаешь, Иван, – начал он спустя минуту. – Освящение, конечно, не даёт никаких волшебных эффектов, вроде выздоровления, залога счастливой жизни и безопасности. Священники не маги, и Православная церковь этим не занимается, напротив, она сурово осуждает магию. Чудеса может творить только Бог, а если это пытаются делать люди, то это, как правило, от дьявола, а если это святые праведники – то опять же через благодать Божию… Освящение не за тем делается. Освящение – это акт веры, признание воли Божьей, знак смирения перед ним и отдачи себя в его руки…

– Я понимаю, а зачем машины-то освящать, бумажники, носки? Это же и есть настоящая магия, фетишизм. Те, кто делают это, делают это не из тех соображений, что вы сейчас озвучили, а в надежде на реальную пользу – не попасть в аварию, разбогатеть, не заболеть. И церковь не разубеждает их, а наоборот – деньги на этом зарабатывает!

Он слушал молча. Когда я закончил он ничего не ответил, но совсем потемнел лицом. Мне стало не по себе от его молчания. Но не будет же он меня бить? – подумал я.

– Ты что же, – медленно и тихо начал он, – предлагаешь людей от веры отвращать?

Зазвонил телефон на столе. Он включил громкую связь.

– Машина готова! – сказал секретарь. – Ваше высокопреподобие, пора ехать в аэропорт!

Он поднялся.

– Смотри завтра в новостях дневных. Сам всё увидишь и поймёшь.

***

Мы обедали с Машей у неё дома. На работе я почти не появлялся, уж очень мне там надоело. И главное – незачем. Я просто сказал, что у меня деловые встречи. Замы, конечно, посмотрели на меня косо, как бы спрашивая – какие у него могут быть деловые встречи, если все они у нас?! Но главное в моей профессии – уверенность и отсутствие оправданий. Оправдываются только те, кто хочет чего-то доказать, а если ничего доказать ты не в состоянии, веди себя так, как будто так и надо.

А у неё был перерыв большой. И вот мы встретились у неё дома чтобы провести время вместе и отобедать, еду заказали из ресторана. Я взял лапшу удон с соусом из утки, она какую-то рыбу, пили охлаждённое белое вино.

– Маш, – вспомнил я вдруг, – мне батюшка сказал новости смотреть сегодня днём! Давай включим телек, вдруг что важное. Хотя скорее всего хрень какая-нибудь, но он же спросит потом.

– Я вообще против смотреть телевизор за обедом. Мне и так его хватает, – вздохнула она, – потому что телевизор – это я.

Я не хотел с ней спорить, но тут он спохватилась:

– Слушай, так это наверно связано с освещением ракеты на космодроме Восточный! Мой коллега туда поехал, снимать какого-то важного церковного чиновника… Так какие-то военные спутники на орбиту выводят или на станцию космическую отправляются, что-то в этом роде.

Она взяла пульт и включила телевизор. Как раз вовремя, новости шли. Мы немного опоздали, саму ракету уже освятили, теперь происходило благословение экипажа. Процедуру вёл батюшка. В полном облачении, золотой и величественный, он подходил поочерёдно к молодым крепким парням в синей униформе, брызгал в них святой водой специальной кисточкой, и плотно прижимал к их лицам массивный крест. Впечатывал прямо в губы, как бы говоря своим ироничным взглядом: смиряйте гордыню!

Надо отдать космонавтам должное, ни одна мышца на их лицах не дрогнула. Они никак не выразили своего отношения к происходящему. Вот что значит дисциплина и уважение к приказу командования.

После этого батюшка дал интервью – эксклюзивно для канала, где работала Мария.

– Вы же понимаете, – сказал он, с прищуром глядя в камеру, – почему до этого ракеты падали? Потому что не освящённые были. В космос, видите ли, летали с гордыней – покорители нашлись тут! А дело в том, что без благодати божьей не будет ничего…

– Скажите, пожалуйста, а как объяснить, что вот американцы и на Луне были и тоже в космос спутники отправляют, и космонавтов, но без освящения. А аварий меньше.

– Зря он этого спросил, – с рабочей интонацией заметила Мария. – Молодой ещё, думает что так себе имя сделает, а по факту наоборот будет. Теперь его никто не увидит на федеральном, разве что в регионах.

Батюшка тем временем отвечал невозмутимо:

– А тут всё ясно. Им дьявол помогает. Сатана собственной персоной. Только за такую помощь всегда надо платить! И знаешь, чем?

– Чем?! – спросил корреспондент.

– Душой, – тихо ответил батюшка, проницательно глядя в камеру.

– А может и сойдёт с рук, – сказала Мария. – Возможно, вопрос и запланированный был!

– Слушай, Маш, давай выключим это…

– Как скажешь, – покорно кивнула она. – То включи, то выключи…

***

– Ну что, Иван, посмотрел?

– Да.

– Ну и?

– Ммм… Здорово… – ответил я неуверенно.

– Чего здорово? – рассердился он. – Я про освящение спутников говорю!

– Я понял, понял…

Он был в отличном расположении и, кажется, выпивший.

– Давай что ли отметим это дело? Выпьем по чуть-чуть за освоение космоса?

– Я не могу, за рулём…

– Ой, ну не надо тут это… – скривился он. – При мне-то… За рулём он. Ишь, дерьмо какое занятое!

– Я бы попросил вас выбирать выражения…

Он махнул рукой:

– Машку будешь просить.

Достал бутылку Курвуазье, два стакана, и налил.

Зазвонил коммутатор.

– Господи, выпить не дают, – он включил громкую связь. Звонил секретарь.

– Ваше высокопреосвященство, полагаю, вы должны быть в курсе – ракета, запущенная с космодрома Восточный, упала в Атлантическом океане, спутники погибли…

Батюшка помрачнел. Откинулся в кресле и задумчиво посмотрел в окно.

– Неисповедимы пути господни! Да и лукавый не дремлет… Теперь же всякие бесноватые начнут пересуды, что вот, упал освящённый спутник, станут нападать на Церковь Христову…

Я благоразумно молчал. Он поднял стакан:

– Давай, Иван! Значит, полагает нам Господь испытание. А раз испытывает, значит, любит!

Мы чокнулись и выпили.

***

Батюшка был прав. В сети сразу поднялась волна насмешников. Припомнили батюшке его слова про то, что падают только неосвящённые спутники. Но больше всё же было тех, кто защищал ритуал.

Но в общем это была обычная грызня, троллинг и лай, как всегда бывает в сети. Каждый, как умел, демонстрировал свою животную природу, кто в шутку, кто всерьёз. Про последних мне ещё батюшка объяснил – чем более праведное негодование охватывает человека, чем сильнее он возмущён, тем сильнее затмевается всё рациональное, и тем отчётливее проступают инстинкты – включается бессознательное, так роднящее нас с неразумными нашими предками.

Один комментатор, впрочем, мне понравился. Хоть он был и противником освящения, выступал он без всякого глумления. Выражался аргументированно, логично, ссылался на какие-то источники, взывал к разуму.

«Друзья, – написал он в очередном комментарии, – но это же абсурд! Нет никаких (ни одного!) доказательств того, в чём убеждает нас Церковь! Ну вы подумайте, неужели соблюдение всех этих архаичных ритуалов, возникших в переломный период, когда рационалистическая мысль, выпестованная Грецией, потеряла своё значение и влияние, в период кризиса, эллинистического постмодерна, всеобщей эклектики, потери ценностных ориентаций, аномии, как сказал бы Дюркгейм, разочарования, неужели думаете вы соблюдение этих архаичных, варварских ритуалов может иметь какое-то отношение к спасению и бессмертию? Даже если верить в Бога – было бы оскорблением связывать его с институтом, погрязшим в политических интригах, коррупции и обмане народа…»

Он много чего ещё написал, но его реплики скоро утонили в общем потоке негодования.

– Слишком много буков, – написал один в ответ. Будь проще и люди к тебе потянутся.

А другой пожёстче:

– Тварь!!! Я бы многое отдал за то, чтобы посмотреть как тебя сжигают на костре! А сначала – как пытают – выдёргивают тебе ногти, глаза и твой вонючий член!!!

Надо сказать, что преобладали комментарии второго типа. Именно поэтому, начитавшись их, я проникся симпатией к комментатору – к этому мужественному одиночке, которого травят, как у нас это принято, всей толпой. Я всегда на стороне тех, кого травят сообща, даже если они не правы.

В сети вообще как-то очень много злобы, люди с какой-то осатанелой страстью плюются желчью, выплёскивают переполняющее их дерьмо. Я откинулся в кресле и задумался. Это только у нас или так во всём мире? Наверное, везде так. Не знаю.

Знаю только вот что. Какой-нибудь дядя Вася электрик, милый и добрый человек, душа компании, который всегда поможет и подскажет, на деле и составляет костяк этого зла. То есть именно такие про думающих и живущих иначе пишут: «Убить бы вас, суки!» Кто ко всему чуждому ему, устроенному иначе, иному, относится со страхом. Кто ограничен и примитивен в суждениях, и кого бесит всё, выходящее за рамки его узкого кругозора.

Я перешёл на страницу смелого комментатора. Мужчина интеллигентного вида, лет пятидесяти. Фиолетовый, бывший кандидат философских наук, старший преподаватель Университета «Высшая школа экономики» – тоже бывший. Да и университет бывший – теперь это Приходская школа Владимира Чудотворца.

Посты у него всё скучные – о нарушении прав человека, дальше читать не стал, лёг спать.

***

В телевизоре корреспондент Первого-православного брал интервью у одного из сенаторов.

– Многие недовольны решением о введении санкций на европейскую косметическую продукцию. Разумеется, в первую очередь женщины. Как вы это прокомментируете?

Сенатор, с лицом, как будто вырубленным топором из полена, раздражённо ответил:

– Не понимаю, а в чём проблема? Зачем это вообще – краситься? Человек – не забор. Нормальным мужчинам нравится естественный цвет лица. В конце концов, если очень хочется, есть свёкла, морковь и прочие ингредиенты натурального происхождения – пусть красятся ими!

Я почувствовал острую потребность позвонить Марии.

– Маш, – привет, – можешь говорить?

– Недолго, – тихо ответила она. – Что-то случилось?

– Нет, всё в порядке. Просто тут вроде как косметики больше не будет, сейчас по телевизору узнал. А мне нравится когда ты накрашенная. Но и когда не накрашенная, нравишься не меньше! Просто когда накрашенная – по-другому.

– Не волнуйся, милый, – засмеялась она, – у меня такая работа, что косметика всегда будет! Обещаю тебе не красится свёклой и морковью!

Я немного успокоился.

***

– Москва – Москваград, Санкт-Петербург – Володимир, Казань – Толстой, Новосибирск – Гоголевск, Донецк – Прилепинск…

– Постойте, – говорю я, – почему Прилепинск? Это в честь кого?

– Иван Сергеевич, – отвечает мне правозащитница инокиня Ольга, – это в честь славного воина первой четверти XXI века – Захара Прилепина. Он сражался за свободу украинского народа. И не только!

– В смысле – не только?

– Ещё он пописывал.

– В смысле пописывал?

– Ну, книги писал. Я, правда, не читала, но говорят что достойные. Кажется, ему даже Нобелевскую премию дали. Или это не ему?

Она махнула рукой, поправила очки и стала дальше читать.

Я в составе комиссии по переименованию. Наша задача отобрать достойные новые названия для географических объектов нашей родины. В комиссию включены представители различных социальных групп: тут и чиновники, и деятели культуры, и духовенство, и правозащитники, и представители физического труда. Хотя чиновники, правозащитники и духовенство – это фактически одно и тоже. Но не важно. А, да, есть и оппозиция – главный редактор крупнейшей оппозиционной медиа-корпорации «Эхолот России». Не помню имени, но он у всех на виду – на пуделя немножко похож. Вот уж кому всё сходит с рук! Как он только не наклоняет власть. Забавно притом, что эта медиа-корпорация принадлежит государству. Но, пути Господни неисповедимы.

Читаем дальше:

– Якутск – Достоевский, Нижний Новгород – Александр Невский, Пермь – Яровойск, Сусуман – Шмелёвск…

– Стоп, – говорю я. – Что такое Сусуман?

– Город на Дальнем Востоке, – отвечают мне.

– В первый раз слышу, – с сарказмом замечаю я. – И много там населения, в этом городе?

Последнее слово я выделил интонацией.

Коллеги растерялись, кто-то стал листать бумаги.

– Иван Сергеевич, около пяти тысяч.

– Пяти тысяч? – воскликнул я. – В честь великого православного писателя – городок пять тысяч, а честь какого-то, кто, как вы говорите, «пописывал» – миллионник?

Инокиня Ольга кивала, пока я всё это говорил, потом ответила со сдержанной улыбкой:

– Иван Сергеевич, про писателя, которого вы сейчас упомянули, я не знаю, в списках во всяком случае его нет. Сусуман переименовывается в вашу честь.

Я покраснел.

– Ну, – промычал я, – это уже слишком! Я не заслуживаю…

А сам подумал – вот, суки! Нашли какую-то жопу мира с населением в пять тыщ! Долго искали наверно…

***

– Знаешь, Маш, чего мне часто покоя не даёт? Это я про нас.

– Интересно… – она отложила планшет. – Что у нас нет так? Давай, рассказывай.

Мы сидим у неё на кухне, утро, пьём кофе. Нам обоим скоро на работу. У неё интервью с кем-то из Президентов союзных республик, потом – вечером – выпуск новостей. У меня как обычно – раздолбайство в мэрии.

– Нет, всё так! – ответил я. – Я про твою работу. Вот когда ты ведёшь новости. На тебя же смотрит вся страна. Миллионы людей. И среди них десятки тысяч похотливых мужиков, которые воспринимают новости как порно, и в своём больном воображении прокручивают сцены с тобой!

Она расхохоталась.

– Ой, не могу, милый! Ну вообще на самом деле ты ошибаешься. Меня смотрит не вся страна.

– В смысле?

– Ну, меня смотрят только светлые. У темных другие новости. И другое телевидение вообще. У них приставки специальные и выделенные каналы вещания…

– И что там происходит?

– Ну я особо не знаю. Но там что-то очень напряжённое всё время. Про врагов нашей родины.

– Ладно. Но и среди светлых найдутся тысячи дрожащих мужиков, которые смотрят на тебя только затем чтобы… Чтобы…

– Стой! – оборвала меня она. – Дай угадаю. Смотрят чтобы дрочить?

– Да!!! – выкрикнул я.

Она опять засмеялась.

– Ну милый, зря ты так… Не все же такие как ты…

– Это что ты сейчас имеешь в виду?

– Ну как что. А то ты не знаешь!

– Ты на что намекаешь?

– Да всякий у кого есть интернет знает, что…

Я забрал у неё из рук планшет и кофе.

– Вставай! Пойдём поговорим.

– Пойдём, – она с улыбкой поднялась, – мне есть что тебе сказать! Только давай не очень долго, а то мне на работу…

***

Вот тебе на, бедные школьники, новый обязательный ЕГЭ. «Основы Православия». История церкви, изучение трудов отцов церкви, но в первую очередь, конечно, Священного Писания. Впрочем, к этому давно всё шло. Последние лет пятьдесят. Но вот другая новость показалась мне удивительнее – «Основы христианской веры» как обязательный предмет во всех университетах страны. Читается курс все четыре года бакалавриата, но может продолжится и магистратуре, если выбрал соответствующую специальность. А если ты физик, биолог, математик, программист и т.п., то «Основы» обязательны по любому.

Самое обидное, что приказ о внедрении пилотного проекта новой системы образования в Москве и Московской области стоит за моей подписью. Хотя я только сейчас о нём узнал, из интернета. Да, мои замы приносили мне доки на подпись, но разве я смотрю эти тонны бумаги! Да и смысл – могу ли я не подписать? Это только кажется, что в жизни у нас есть выбор и свобода воли, по фату нет.

Поехал к батюшке, как раз время встречи. Решил с ним перетереть эту тему.

– Здравствуй, отче! – заявил я с порога. Не знаю сам чего, в игривом расположении что ли был.

Он даже крякнул он такой моей фамильярности.

– Ну здравствуй, сыне! С чем пожаловал?

В общем, рассказал я ему о своём недоумении по поводу новой системы образования. Но так, мягко, чтобы не злить его.

– Я конечно «за», – это фразу я несколько раз повторил, про то, что я «за», – дело правильное. Особенно на гуманитарных факультетах, где изучают скажем философию. О чём она? Про что? Всё ведь про какие-то фикции, которые не поддаются никакому измерению…

– Пиздеж один, – кивнул батюшка.

Я сбился. Он обычно не ругался таким словами. Посмотрел на него внимательно, но нет, вроде в порядке, он в обычном расположении.

– Но естественно-научные факультеты? Физика, химия, биология… Там же другое важно знать в первую очередь, как устроено мироздание, из каких элементов состоит и как они взаимодействуют. Каковы реальные законы природы, управляющие всем на фундаментальном уровне…

– А кто создал это твоё мироздание? Кто законы придумал? – прервал он меня.

– Бог? – вопросительно посмотрел я на него. – Но зачем всё же четыре года, а то и больше, изучать «Основы вероучения», можно и покороче, чтобы время оставить для естественных наук…

– Не понимаешь ты, Иван, – устало вздохнул он. – В своей гордыне не видишь многого. Не трата это времени. Уж поверь – Священное Писание и комментарии к нему, тексты древних патриархов, изучение ересей и их опровержение, требует огромных способностей и интеллектуального напряжения. Похлеще высшей математики будет. Все самые сложные проблемы физики ничто по сравнению, например, с тайной Триединства. Так что ум развивает ещё как, получше логики, за четыре года способность к анализу будет такой, что ни одна задача не устоит.

– Вот, кстати, – оживился он, – друзья рассказывали из мира науки. Недавно поступила диссертация на соискание учёной степени доктора наук в области теоретической физики. Там про космологию, голограммы какие-то, квантовую завязанность или как там её. И знаешь что? Ни одной ссылки на Священное Писание! Ну ладно, хотя не ладно, конечно, но допустим, что ладно. Однако нет и никого из православных авторов! Как так? Библиография – более трёхсот ссылок. И ни одной по христианству… Ну, завернули диссертацию к едрёной матери.

– Как зарубили? В смысле? Диссертация-то по делу?

– Иван, ты слышишь что ли плохо? Как по делу? Диссертация по космологии, а про главный научный труд в этой области, где про творение – ни слова!

И он выпучил глаза, с выражением насмешливого недоумения глядя на меня.

***

Объявили экстренный выпуск новостей. Я, стараясь вновь наладить нормальные отношения с подчинёнными, позвал некоторых из них посмотреть. Среди них мой розовоглазый приятель и Ольга.

– Руководители отделов должны быть в курсе изменений в нашей стране, – строго, но не очень убедительно сказал я. Они расселись на диване и на стульях у моего стола, я остался в кресле. Я ловил на себе их опасливые взгляды, кто-то поглядывал на мою ширинку. Мне стало неловко, и я сделал звук погромче.

Проиграла музыка – вступление к новостям из оратории «Страсти по Матфею». Появилась Мария и, как мне показалось, едва улыбнулась, глядя из экрана прямо на меня. Внизу живота потеплело. «Это она специально», – подумал я.

– Срочная новость: депутат Государственной Думы от фракции «За царя и отечество» Антонина Мировая отправлена под арест за внебрачный секс. Интересно, что именно она была инициатором соответствующего законопроекта, вступившего в силу со вчерашнего дня. Напомню, что согласно закону, внебрачный секс приравнивается к уголовному преступлению и карается лишением свободы до десяти лет и отбыванием наказания в колонии строго режима…

Далее оперативная съёмка. С помощью какого-то приспособления сотрудники ФСБ в масках вышибают дверь. Дело явно происходит в недорогом отеле – видны ковры, стены с картинами небольшого формата, незамысловатые плафоны на потолке. Они врываются – сразу человека четыре, если не больше. Перед камерой появляется Антонина Мировая с любовником. Его голова у неё между ног, из-под одеяла видны только его волосатые ноги, она, приподнявшись и натянув одеяло на грудь, в ужасе смотрит на вошедших. Она растрёпана, рот искривлён в немом вопросе. Один из оперативников сдёргивает одеяло, под ним обнаруживается молодой смуглый парень. Он оборачивается и растерянно смотрит в камеру, затем закрывает ладонями лицо. Вся страна видит выпуклый морщинистый живот и дряблые груди шестидесятилетней Антонины Мировой. Но ей сейчас явно не до стыда за фигуру. На экране снова появилась Мария:

– Глава Карельской епархии, епископ (имя не разобрал), начальник Карельского монастыря-поселения, где отбывает наказание Дынин, дал для нашего канала комментарий по поводу случившегося.

Появился бородатый краснощёкий епископ на фоне зимней деревни. Крыши укрыты плотным слоем снега, из труб вьётся дымок, дети катают снеговиков и играют в снежки. Выслушав вопрос Марии, он заговорил, и изо рта повали густой пар.

– Я, как представитель Церкви, считаю, что наказание слишком суровое. Думаю, надо пересмотреть приговор депутату. Учитывая прошлые заслуги, вклад в законодательство… Ну да, бес попутал… Искушение… Всякий может оступиться.

– Каким по-вашему должно быть наказание? – спросила Мария.

– Монастырь-поселение! Тем более рабочие руки нам нужны.

Тут в ухо епископу влепили снежок. Он дёрнулся, потом посмотрел вправо и с хохотом убежал из кадра.

– Попалась, дура… Как говорится, не пили сук, на котором сидишь, – сказал кто-то из подчинённых.

– Вот это да… – протянул мой приятель. – Как же теперь?..

– Да, десять лет – это перебор… – покачала головой Оля. – Но с другой стороны мужики теперь чаще жениться будут. А то как ведь обычно бывает,поматросил и бросил.

***

Меня же во всей этой ситуации заботило другое. Тут налицо чистка рядов. Мировая – еллоу, посаженный до этого Дынин – розэ. Это означало, что даже светлые не защищены от репрессий. Пока что случаев с небесными не было, но кто знает? В общем, я беспокоился. В обоих случаях депутаты были наказаны за аморальное поведение. А я не сомневался, что ФСБ прекрасно осведомлена о моей связи с Марией. Значит, мы были в группе риска.

Когда я поделился с батюшкой своими переживаниями, он постарался меня успокоить.

– Тут какое дело, сын мой. Они же – Дынин и Мировая – нарушили законы, которые сами же и предложили. Тут наказание было неизбежным. Законы, безусловно, отличные, но их авторы – лицемеры…

Я подумал о том, что, вероятно, только лицемеры и предлагают такие законы, но не осмелился это сказать.

– То есть, – спросил я, – я могу не волноваться?

– Как сказать! Это смотря что ты будешь делать. Или точнее – чего не будешь делать.

– В смысле?

– В том смысле, что дурная инициатива наказуема.

***

Я вышел из офиса покурить на свежий воздух. Висит плотный туман. Он пахнет прелой прошлогодней травой. Запах очень приятный, он дурманит и кружит голову. Я закуриваю и аромат исчезает.

По улице бегут мальчишки, одетые чёрт знает во что.

– Молния, молния, молния! Кучин рассекретил небесного! Яхты, дворцы и золотые унитазы!

Они разносят газеты. С тех пор как всем тёмным запрещено пользоваться интернетом, опять вырос спрос на газеты. Запретили, чтобы поддержать печатные СМИ. Нужно признать, что помогло, но, с другой стороны, рухнул рекламный рынок в сети.

– Дай! – зову я.

Побегает чумазый мальчуган, протягивает свежий выпуск. Я протягиваю ему сотню:

– Сдачи не надо.

Он убегает счастливый, крича: «Ребя, ребя, дядя мне сотку дал». Газетный лист приятно шершавый, запах от него сырой, как от мокрой туалетной бумаги, но не противный. Давненько я ничего такого в руки не брал!

На первой странице две фотографии: Кучин и, о боже, батюшка. У Кучина прямой и чуть напряжённый взгляд – направленный прямо в глаза читателю. Батюшка взят в невыгодном ракурсе: стоит на улице с золотым телефоном около своего майбаха и почёсывает живот под рясой. Под фотографией надпись: «На связи с Господом?» В общем, всё ясно, газетой-то Кучин и владеет. Читаю: батюшка мой обвиняется в том, что живёт не по средствам. Яхта за пятьдесят миллионов долларов, вилла за семьдесят, особняки в Москве и Питере, личный самолёт, и т.д. и т.д.

***

Смотрел Марию. Точнее новости, но для меня они неразрывно связаны с Марией. В эфире батюшка – его поймали на выходе их церкви.

– Что вы ответите на обвинения Кучина в коррупции? – налетели на него с камерами и микрофонами.

Батюшка улыбнулся добродушно и посмотрел в одну из камер.

– Ну вы же все умные люди. Верующие, наверно? Что отвечать-то на всякие глупости… То, что он предъявил – это кисель, то, да сё. Это от лукавого у него… В церковь ему почаще ходить надо.

Батюшку заслонили охранники, и он сел в машину.

***

– Читал уже пасквиль про меня? – зло спросил батюшка, благословив меня.

– Слышал, слышал что-то краем уха…

– Да не ври! Об этом на каждом углу. Достал уже этот мудак. Прижал бы я его к ногтю!

Он легонько бьёт кулаком по столу и сердито мотает головой.

Я знаю, чего он злится – Кучин сам небесный, и его просто так не прижмёшь. К тому же, хотя я нюансы политических игр и расстановку сил не знаю, ясно, что у него есть покровители – те, у кого конфликты с батюшкой. Не всё гладко в нашем государстве!

– Ну да хрен ему! – вдруг прокричал он. – Вот наш ответ врагам народа!

И он протянул мне какую-то бумагу. Я аккуратно взял и прочитал. Речь шла о новом назначении – он стал сенатором.

– Вот поздравляю! – воскликнул я. – Это надо же…

Он уловил моё сомнение.

– Чего? – сощурившись, спросил он.

– Да ведь… Очень рад за вас! Редкий случай чтобы протоиерея назначили сенатором… Там ведь всё архимандриты да митрополиты…

– Накося-выкуси, – и он сунул мне под нос кукиш. Потом порылся в стопках на столе и протянул другую бумагу. Смотрю: посвящается в сан протопресвитера.

– Ого! – не удержался я. – Ого!

– А ты что думал? Что духовник у тебя жалкий лох?

– Что вы! Я так никогда не думал.

– То-то! Ладно, – успокоившись, сказал он. – Давай по делу. Как согрешил на неделе?

***

С самого утра творилось чёрт знает что. В социальных сетях все писали только о том, что началась третья мировая война. Однако никаких официальных сведений на этот счёт не было ни в газетах, ни по телевидению. Придя в офис, я с напряжением ждал первого выпуска новостей. Власти должны внести какую-то ясность. Утренние выпуски ведёт не Мария, но сейчас я в самом деле хотел просто знать новости.

В ожидании я порылся в сети в англоязычных источниках. Писали что-то странное – будто наши войска оккупировали соседние государства, что прямо сейчас состоится экстренное заседание СБ ООН, и что члены стран участниц НАТО совещаются уже с ночи. США, Великобритания и ещё кто-то объявили о разрыве дипломатических отношений с Россией.

Наконец, в 11 часов запустили экстренный выпуск. Ведущим был потомок А.С. Пушкина, горячий патриот, С.А. Пушкин.

– … в связи с ростом агрессии западных партнёров было принято решение ввести войска на территорию ряда прозападно настроенных государств, граничащих с Русью, где в последние годы создавались плацдармы для возможного вторжения. Этой ночью верховный главнокомандующий вооружёнными силами РФ отдал приказ о начале войсковой операции. Были введены войска на территорию Украины, Латвии и Эстонии, через Белоруссию и Калининград в Литву и Польшу. Одновременно с началом операции Президент и Святейший патриарх Всея Руси предупредил коллег в ООН и партнёров в НАТО, что ответная агрессия приведёт к масштабному ядерному удару по агрессорам.

– Не может быть, – только и пробормотал я.

Это апокалипсис. Ядерной войны не избежать! Не могут же все остальные страны молча смотреть на происходящее! С минуты на минуту НАТО объявит нам войну и всему миру конец! Удивительно, что они до сих пор это не сделали…

Я снова бросился читать новости в сети. Там было явно информации побольше, чем по телеку, хотя и довольно противоречивой.

С удивлением я прочитал, что Китай занял нейтральную позицию и пригрозил заблокировать в ООН любые действия против России, которые могут привести к разгоранию конфликта.

Как и всегда, меня больше всего поразили комментарии пользователей к этим устрашающим новостям. Изредка встречались точки зрения, осуждающие происходящее, но они стразу тонули в издевательских репликах патриотов, не имеющих отношения у сути вопроса. «Ааа, проклятый либераст, за свою жопу испугался? Ничего, и до тебя доберёмся!» Было и такое: «Превратим НАТО в радиоактивной пепел!»

***

– Батюшка, я вот не пойму, уже неделя прошла, а войну нам так никто и не объявил. Только экономическая блокада…

– И не объявят! Кто же хочет ядерную войну? Кому это надо. Ну а санкции… Чёрт с ними. Переживём! Вон Китай готов поставлять любую продукцию.

– Я слышал… А Китай чего такой добрый? Им то это зачем? Не боятся, что мы и к ним придём?

– Нет, не боятся. Туда фиг придёшь, у них и у самих есть ядерное оружие. Но вообще… Могу рассказать. Только по секрету, понял?

– Конечно! Никому!

– У Китая свой интерес – Мьянма, Лаос, Непал. Когда немного уляжется, они эти страны займут. А дальше будем договариваться о Казахстане… Как-то делить будем, там посмотрим!

***

– Милый, а если начнётся война? – Маша лежит спиной ко мне, а я глажу её. Моя рука путешествует по её горячему, влажному и как будто пульсирующему телу. Я чётко ощущаю текстуру её кожи. От неё слегка пахнет потом, но этот запах так мне приятен, что я поворачиваю её на спину, откидываю руку и впиваюсь в подмышку.

– Я позабочусь о тебе, не волнуйся, – шепчу я, глубоко дыша, – всё будет хорошо… Моя девочка, моя любимая…

Я разлепляю глаза и замечаю, что она улыбается.

– Какая же ты плохая… Выходи за меня замуж!

– Если утром не передумаешь, то давай, – говорит она, смеясь. – Давай покурим.

Мы садимся, она протягивает мне сигарету и зажигает. Я промахиваюсь мимо пепельницы, потому что не могу её разглядеть. Чёрт, и курить с ней так хорошо, так хорошо… Возьму ещё одну. Пока я курю вторую, она садится за моей спиной и начинает целовать меня. Я закрываю глаза и проваливаюсь в рай.

***

– Вот, смотри, – говорит она мне с утра, кидая на кровать распечатку.

Она выглядит отлично, бодра и улыбчива, чего не сказать обо мне. Она собирается, у неё интервью с какой-то шишкой в сенате. Я сажусь, прислоняюсь к подушке, кладу на ноги бумаги. Читаю.

«Еда по талонам для тёмных в день: 150 гр. чёрного или белого хлеба, банка свиной тушёнки (325 гр.) – в понедельник и среду, банка кильки в томате (240 гр.) – вторник и четверг, 150 гр. риса, гречки, макарон или картофеля. По субботам – 200 гр. молока или кефира и конфеты «Батончики» 2 шт. По воскресеньям 200 гр. водки и салат из морской капусты (200 гр.) Кофе или чай выдаётся порционно (в заваренном виде, 200 мл. воды) каждое утро на рабочем месте при условии прихода на работу не позже 8.00 утра.

Зарплата тёмных перечисляется в госбюджет. За счёт этого стало возможным увеличение зарплат бюджетникам: белые – без з/п, небесные – от 1 500 000 рубелей, светло-зелёные – от 1 000 000, розовые – от 500 000, жёлтые – от 250 000 рублей, оранжевые – от 125 000».

– Что это? – спрашиваю я.

– Тема сегодняшнего интервью, – отвечает она из ванной.

– То есть это что, тёмные теперь только по талонам отовариваются, а всю зарплату возвращают в бюджет? Смысл им платить её вообще…

– Да, смысла мало. Ну, может так проще.

– А как с одеждой? Здесь ни слова про одежду.

– Не знаю… Собираюсь выяснить.

Я задумался о судьбе тёмных. Это же они теперь как заключённые. Каково это почти каждый день жрать одно и то же?

– Маш, а почему белые-то без зарплаты? Они уж точно не по карточкам.

Она заглянула в комнату, уже одетая и накрашенная.

– А белым не нужны деньги. Они могут брать в магазинах всё, что считают нужным просто так.

– Ого, круто!

– Ладно, я побежала. Кстати, твоё предложение в силе?

– Какое? – не понял я.

Она подошла, встала коленями на кровать и поцеловала меня. Я попытался затащить её под одеяло, но она вырвалась.

– Мне пора! Пока-пока!

– До вечера.

С порога она напомнила:

– Кофе и сигареты на кухне!

Хлопнула дверь. Я встал и поплёлся на кухню. Что за предложение? Сел, отхлебнул горячий ещё кофе. Потом сделал ещё глоток, и ещё. Закурил. Господи, как хорошо любить и быть любимым!

***

Смотрел интервью с сенатором. Сидит жирный такой, живот вываливается далеко за ремень, салатовый галстук лежит почти горизонтально. Брюки по ширине и длине одинакового размера. Странно, думаю, а почему он в светской одежде? Лицо его лоснится, как будто смазано маслом. Рот очень узкий и толстые губы сложены в трубочку.

– А что, – тонким голосом отвечает он на вопрос Марии, – отличный паёк. И мясо, и рыба, и даже сладкое… Я бы сам такой хотел, но нельзя, я на диете!

Он со смехом хлопает себя по животу.

– Обратите внимание, что и выбрать есть из чего – не хочешь гречу, бери рис, не хочешь рис, бери картофель. Я считаю, что очень неплохо. Мы с тёмными обращаемся намного лучше, чем нацисты обращались с евреями.

– Безусловно, – кивает Мария. – Но как быть с одеждой? Она тоже будет выдаваться тёмным по талонам? В проекте об этом ни слова.

– Хороший вопрос, – задумчиво тянет он, как будто раньше об этом не думал.

Потом наклоняется к ней и доверительно сообщает:

– Я думаю, одежду им будут выдавать на работе. Рабочую. Скажем, комплект на год. А другой им ведь и не надо. А, верно говорю?

И он тонко расхохотался, глядя на Марию. Видно, что он к ней клеится, жирный урод, – думаю я.

Мария смеётся в ответ.

***

– Привет, как ты? – пишет Мария. – Ужасно скучаю по тебе.

Мы не виделись несколько дней, она в командировке.

– Я тоже, – отвечаю. – Только язык до сих пор болит.

– Ну ещё бы! Ты так старательно целовал меня. Не переживай, ты просто уздечку на языке порвал об нижние зубы. Так бывает. К нашей следующей встрече заживёт.

Мне становится слегка неприятно от этой её осведомлённости. Раз она знает, значит, я не первый, кто порвал. С другой стороны, я с самого начала знал, что она не новичок в плане отношений, и мне это нравилось.

Спустя минуту, видимо, догадавшись о моих тревогах, она добавила:

– Я тоже порвала.

Начинается совещание. Руководители подразделений собрались в моём кабинете. Вот Ольга села напротив в кресло, закинув ногу на ногу, так что между чулком и юбкой горит полоса крупной ляжки. Она смотрит на меня внимательно, и в этом её взгляде читается вызов. Но все мои мысли вертятся вокруг Марии. Я вновь и вновь возвращаюсь мыслями к её телу, и к тому, что мы делаем друг с другом. Это навязчивое наваждение и я периодически трясу головой, как будто у меня нервный тик, чтобы прогнать его.

Я рассказываю собравшимся о планах работы, о том, что от нас требуется в ближайшие дни в связи со сложной внешне– и внутриполитической обстановкой.

После совещания Оля задержалась.

– Иван Сергеевич, вы у зубного были? – сочувственно спрашивает она.

– Почему вы так решили? – удивился я.

– Мне кажется, вам сложно говорить…

Да, это правда. Не знаю, куда язык пристроить во рту, чтобы он не болел.

– Устал, устал, – невнятно отвечаю я.

Когда Оля выходит, я строчу Маше смс:

– Чёрт, еле совещание провёл из-за тебя.

В ответ смайлики.

***

Хотел Марии сделать приятное. Купил нам тур в Турцию. Думал, что съездим в отпуск на неделю. Я вообще не большой фанат пляжного отдыха, я предпочитаю по культурным достопримечательностям бродить, но подумал, что нам вдвоём будет не до высокой культуры.

Пляж, Шезлонги… Мы под зонтом лежим рядом. Жгучее яркое солнце, и тихо накатывает море. Рядом бар. Она, закрыв глаза, в полудрёме. Я пью ледяное пиво и любуюсь её сильным, загорелым телом. Он него веет жаром и я представляю, как, вернувшись с пляжа в номер, вдруг хватаю её, не дав зайти в душ, срываю купальник…

Тур стоил 850 тысяч рублей. Я взял лучше предложение из всех, что были на этот период.

И вот, читаю новости: «Росавиация отменяет все рейсы в Турцию в связи со сложной обстановкой в мире». Я даже затрясся от тихого бешенства. Опять? Недавно же только небо открыли…

Звоню батюшке. Он занят. Набираю высокопоставленному приятелю из ФСБ. Что за дерьмо? – спрашиваю.

Он объясняет, что дело тут, конечно, не в обстановке, а просто в том, что Турция осудила возвращение Русью исконных территорий – Литвы, Латвии, Эстонии и прочих. Это как бы ответная мера с нашей стороны – удар по их бизнесу.

Я возмущаюсь, говорю – как же так, русские люди накупили уже кучу туров, нельзя же так с собственными гражданами…

– Иван, – вдруг очень серьёзным тоном говорит он и держит паузу.

– Что?

– Так как маленький. Когда это государству не было насрать на рядовых граждан? Не нашему конкретно, а вообще, любому?

– В смысле? – не сразу понял я.

– В смысле, что для нас – светлых – есть дела и поважнее. А про себя не беспокойся. В министерство туризма позвони, тебе, как небесному, специальный рейс выделят. Полетите с вашей ведущей тушки греть…

– Постой! А откуда ты про ведущую знаешь?!

– Ой, да брось. Все знают. Ну ладно, давай, дела у меня. Надо будет встретиться, посидеть.

– Обязательно! Пока.

– Постой!

– Что?

– Ты это… На ведущей своей женись лучше. А то мало ли что. Сам знаешь, время сейчас военное.

***

В банкомат теперь не попадёшь. Как не зайду – всё очереди. Темные снимают последние сбережения, зарплату они больше не получают. И деньги какие-то смешные – по сто, двести рублей. Выглядят жалко, одежда поношенная и лица не весёлые.

Передо мной мама с девочкой лёт трёх. Девочка дёргает её за палец и повторяет:

– Мама, купишь мне киндер? Мама, купишь мне киндер?

Мама уставшая, смотрит куда-то в себя:

– Ты знаешь, денег нет…

– Мама, ну ты же обещала! Деньги же в банкомате есть!

– Нам тогда на еду не хватит… Что папа будет есть?

– А я с ним киндером поделюсь!

Я вышел, нашёл магазин рядом, купил упаковку киндеров, вернулся и девочке подарил.

– Это тебе от Святейшего, – говорю.

И ушёл. Ну к чёрту, буду водителя в банкомат посылать. Что-то у меня такое связанно с маленькими детьми, не могу видеть всё это.

***

– Ты охерел! – батюшка ударил кулаком по столу.

И глаза сузил, так что брови как штормовые волны над ними нависли, и смотрит на меня пристально, словно самую суть мою читая и не одобряя её.

– Что такое, святейший? – с перепугу ляпнул я.

– Какой я тебе на хрен святейший? Мозги последние протрахал с лярвой своей?!

Я замер. Что не так, думаю, где осечка была?

– Это что такое? – заорал он. И писклявым голосом, покачивая головой, повторил мои слова:

– «Это тебе от Святейшего»! Ты что под трибунал захотел, как враг народа? Или к Дынину с Мировой в пидлагерь?

– Да как же… Да откуда же…

– Да оттуда же, милосердный ты наш! Сразу сообщили! Да не один, а целых трое! Причём не удивлюсь, если среди доносчиков была та самая мама, чью дочку ты вдруг пожалеть решил!

Я опустил голову.

– Хорошо ещё, что сразу мне передали, твой друг из ФСБ, а то – попади не нам – не спасло бы твоё небесное звание!

– Каюсь батюшка… Просто… Просто жалко их стало.

– Жалко?! – опять заорал он. – Жалко у пчёлки в жопе знаешь где?!

Я вопросительно посмотрел на него, не поняв.

– Где?

– В жопе! Ясно?

Я кивнул.

– Ладно, – он успокоился. – Милосердие это, конечно, по-христиански. Только ты не Христос. Или готов на кресте повисеть?

Я отрицательно помотал головой.

– А раз не готов, то и сиди тихо. Вот тебе епитимья. Отныне и до особого распоряжения – никакого секса. Ослушаешься – монастырь.

– Батюшка! – умоляюще воскликнул я. – Да что же это такое опять? Причём здесь секс! Что вы всё секс, да секс… Чего вам это секс?

– Чтооо?! – страшно прогудел он. – Чтооо?! Пошёл вон!

***

– Маш, такое дело… Мне духовник запретил сексом заниматься…

– Надолго? – рассмеялась она.

– Что смешного? До «особого распоряжения»…

– И что же теперь делать, – сдерживая смех, спросила она.

– Не знаю, – тяжко вздохнул я.

– Ну не расстраивайся! Секс это ведь не самое главное в отношениях. Ты же меня любишь не за это, правда?

Мне стало обидно. Я так огорчён, подавлен, а она издевается надо мной. Как будто рада этой проклятой епитимьи!

– Ясно, – пробормотал я. – Ну пока, мне пора. Я напишу.

– Постой, – она обняла меня и ласково поцеловала в ухо. – Не спеши. Давай хоть напоследок согрешим!

Я с удивлением посмотрел на неё.

Она не выдержала и расхохоталась.

– Ну у тебя и лицо! Выражение, как у обиженного енота.

Я попытался встать, но она удержала меня.

– Милый, да брось ты! Этот твой батюшка, как к сыну тебе относится. Уверена, что ничего он тебе никогда не сделает. Покричит, пар выпустит и всё. Ты вообще хоть одну из его сексуальных епитимий выполнил?

– Нет.

– И что тебе было?

– Ничего…

– Ну вот. Расслабься. Пойдём лучше в музей, экспозицию из Уффици привезли.

Мне сразу полегчало.

***

Раньше, бывало, ни в Пушкинский, ни в Третьяковскую не попадёшь. Очереди сотни метров, стоишь под дождём и ветром, мёрзнешь, ждёшь, проклинаешь последними словами Рафаэля, Микеланджело и других черепашек-ниндзя. Ну и стоящим в очереди тоже достаётся. Ну чего вы, думаешь, припёрлись, как будто дел у вас больше нет никаких? Неужели все такие ценители искусства? Ведь большая часть из вас не понимает ничего в живописи и вам что Рембрандт, что Малевич – один хрен. Но нет, стоим, томимся, чтобы потом в толпе поглазеть минуту-другую на пару привезённых полотен. У нас хоть селфи не делают, а в Лувре – так там непрерывная фотосессия с Джокондой.

Любопытно, что когда тёмные были ограничены в правах, так народу ещё больше стало в музеях. Всё они как будто разом ломанулись – словно хотели в последний раз на прекрасное поглядеть. Точнее даже не поэтому, жизнь просто стала такой, что нужно было куда-то от неё уйти. А куда ещё, кроме как к вечному.

Но теперь всё иначе. Никаких очередей. А всё потому, что тёмных нет. В музеи филям, блюварям и редискам тоже запретили.

И вот входим мы, а залы безлюдны, только пожилые тётеньки в форменных костюмах на стульях сидят сами как экспонаты. Никого, тишина, и таинство веков молчаливо смотрит на нас со стен.

И вот, самое главное, подходим к тому, ради чего пришли. Божественный, несравненный Сандро Боттичелли и его «Рождение Венеры». Господи! Меня словно током бьёт и волосы шевелятся на голове, когда я её вижу. Нет ничего прекраснее на свете этой картины. Она одна оправдывает существование человеческой цивилизации.

– Восхитительна, – шепчу я.

– Пойдём, – улыбается Мария. – А то я ревную.

***

Вообще до сих пор не могу поверить, что Мария со мной. Глядя на неё, я всякий раз удивляюсь. Чем я заслужил? Что во мне такого? Она могла выбрать кого угодно. Может, всё дело в том, что я небесный и у неё есть расчёт? Но батюшка внёс ясность.

– Я в этих делах не спец, сам понимаешь, – уклончиво сказал он. – Но кое о чём догадываюсь. Дело такое – у женщины всегда есть расчёт. И если выбирать между тёмным и небесным, то она, конечно, выберет небесного.

– А если она любит тёмного?

– То всё равно выберет небесного. Если не дура.

Я огорчился. Мне показалось, я понял, к чему он клонит.

– Вы хотите сказать, что у Марии есть кто-то тёмный?

Он рассмеялся.

– Ты думаешь мне делать больше нечего, кроме как за твоей бабой шпионить?

***

– Нет плохих и хороших людей, – сказал мне мой приятель из ФСБ. – Есть обстоятельства и наш выбор.

Мы сидим в баре и пьём виски. Я уже хорошо набрался, до того состояния, когда говоришь много и откровенно.

– А как же провидение? Божья воля? – спросил я.

Он смерил меня недоверчивым взглядом.

– Ты это говоришь потому что я в рясе?

Он был прав. Он пришёл в облачении дьякона, и это сразу подействовало на меня особым образом – в нём как будто появилось что-то от батюшки.

– Высшие чины ФСБ обязали вступить в сан, – пояснил он. – Всем дали низшие разряды, так положено. Я вот, видишь, дьякон…

Он усмехнулся и опрокинул стакан. Потом закурил.

– Рясу прожжёшь! – предостерёг я – пепел с угольком упал ему на колени.

– Спасибо, – он стряхнул. – А бывает так, что обстоятельства перевешивают выбор. То есть ты хочешь делать одно, а должен другое. Потому что такова воля государства. Ну или есть ещё чья-либо воля, перевешивающая твою. По сути, человек никогда не выходит из-под родительской власти и не становится свободным. Чем выше мы хотим подняться, тем уже рамки дозволенного.

Я посмотрел на него с уважением. Не то чтобы я с ним был во всём согласен, но рассуждал он очень умно.

– Вот если тебе поручат убивать тёмных? Что ты сделаешь? – вдруг спросил он.

Я растерялся. Я и представить такого не мог.

– Но я чиновник… Это явно не входит в мои обязанности.

– Ну а вдруг?

– Я откажусь…

– Нарушишь приказ? В таком случае тебя самого расстреляют. Ты уверен, что готов умереть за других?

Я вспомнил слова батюшки о том, что я не Иисус Христос.

– А тебе приходится выполнять такие приказы? – спросил я.

– Это служебная тайна, – холодно ответил он и опрокинул второй стакан. – Ещё виски!

К нам обернулся пьяный сосед по барной стойке – салатовый. Взмокший от пота толстый мужик с тремя подбородками. Я уже полчаса наблюдал, как он безуспешно пытался склеить оранжевую, принимая её, вероятно, за проститутку. В какой-то момент ей надоело, она расплатилась и ушла. Он некоторое время смотрел в рюмку, потом переключился на нас.

– Ребята, а вы что это пьёте вражеский вискарь? Пейте русскую водку, – и он помахал рюмкой, расплёскивая.

– Плохо пахнет твоя водка, – усмехнулся мой приятель.

Мужик помолчал, обдумывая эти слова. Видно было, как в нём нарастает пьяный гнев.

– Я не понял. Ты на Русь наезжаешь? – зло сказал он.

– Слушай, – вмешался я, – сиди, пей. Мы тебя не трогаем, ты нас не трогай.

– Я, блядь, задал вопрос! – повысил он голос. – Родину не любите?!

Мой приятель встал, подошёл к толстяку, и как-то очень быстро, так что тот не успел ничего предпринять, схватил его за затылок и ударил лицом о барную стойку – прямо туда, где стояла рюмка. Полилась кровь – рюмка разбилась и рассекла кожу. Толстяк упал, приятель несколько раз пнул его, потом взял стул и врезал по голове. Было что-то странное в этой сцене – как человек в рясе избивает в баре пьяного мужика. Добро должно быть с кулаками, – вспомнилось почему-то мне.

***

Мне нравится невозмутимость Марии. Происходящее в мире её совершенно не волнует. Вернее, она относится ко всему с улыбкой, философски что ли. В то время как во мне растёт ощущение приближающейся катастрофы. Возможно, это профессиональное – к новостям она привыкла относиться как к работе, и неважно, хорошие они или плохие.

Наблюдал сегодня всенародное ликование. Святая Русь присоединила Казахстан, Китай – Мьянму. Люди идут по улице со счастливыми лицами, они ликуют.

– Брат! – кричит мне какой-то прохожий. – Брат! Ты слышал? Казахстан наш!

Я поторопился сделать радостное лицо – чтобы не злить народ, а то можно и в щи всхлопотать, и ответил:

– Да-да! Я в курсе уже!

В его взгляде мелькнула настороженная недоверчивость. Не умею врать и лицемерить, тяжело мне это.

Потом наткнулся на очередь тёмных, они пришли отоваривать талоны. Пункт выдачи довольствия по воскресеньям работал с десяти, но очередь нужно занимать часов в шесть, если хочешь потом успеть на сверхплановую на работу. В ожидании они возбуждённо обсуждали новости. Стоял мороз, изо ртов валил пар. Я заметил, что у многих нет перчаток и зимней обуви.

– Господи, – молился один, сложив у груди мозолистые руки, – вот счастье-то, вот подфартило нам с Казахстаном!

– Ты что несёшь, – возразил ему другой, тоже, видно, рабочий человек, – подфартило. Это не подфартило, это Святейший проявил ум и дальновидность!

Я как заворожённый остановился. Меня необъяснимо притягивали эти люди, их грубые худые лица, простая одежда. В них было что-то дикое, нерафинированное. Вот он, народ… – подумал я.

– А две трети страны в нищете, чего тебе этот Казахстан… – вдруг сказал кто-то.

Я посмотрел на говорившего. Похож на интеллигента, с ним сынишка лет пяти-шести, держит папу за руку и смотрит куда-то в небо.

– Ты откуда такой урод выискался, – с усмешкой спросил его первый говоривший. Ещё кто-то сильно толкнул интеллигента в плечо.

Его дёрнуло, с ним и сына, за руку которого он инстинктивно схватился сильнее в момент удара. Мальчишка испугано посмотрел на папу.

– Эх, повезло, что ты с малышом! – сказал ещё кто-то со смехом.

Один из них наклонился к мальчику и сказал громким шёпотом, так чтобы все слышали:

– Пацан, а папа-то у тебя мудак.

Взрыв хохота.

***

Я ворвался в офис.

– Иван Сергеевич, вам звонил сенатор…

– Потом, потом, я занят, никого не впускать, ни с кем не связывать.

Я рухнул в кресло, достал из стола ополовиненную бутылку коньяка, налил в стакан для воды граммов сто пятьдесят, залпом выпил. Потом повторил, закурил.

Немного полегчало.

Что же это происходит? – сказал я сам себе. Это не может быть по-настоящему. Почему все делают вид, что всё нормально?

Но больше всего меня на самом деле пугало то, что они не делали вид. Они, похоже, действительно считали, что происходящее – нормально.

***

– Пошли они все в жопу! – это я кричу. – В жопу!!! Светлые, тёмные, какая разница? Помазанник божий, говорите? Да хрен он в пальто!

Я пьяный вдребезги стою в дверях кабинета. Не знаю, что спровоцировало меня. Меня всего-то попросили коллеги скорректировать их работу в связи новым указом Президента Всея. Помню, я допил стакан, встал и пошатываясь вышел в офис. И прокомментировал.

Сотрудники не знали, что делать. Некоторые встали и торопливо вышли.

– Да я в рот е-ал это ваше ФСБ, ясно? Я небесный, мне похер всё!!! Любую из вас могу трахнуть, если захочу…. Так-так-так… Ты не бойся, тебя уже… А, вот, ты, новенькая!

Новая оранжевая сотрудница испуганно оглянулась, надеясь, что я имею в виду не её.

– Да, ты! Через минуту жду в кабинете!

Я вернулся и упал на диван. Ну, думаю, сейчас зайдёт, пошлю её на хер. И всё. Дальше тьма. Просыпаюсь ночью, темно, только фонарь в живом шаре из снежинок с улицы заглядывает.

На душе тяжесть, во рту вкус шерсти бродячей собаки. На мобиле непринятые вызовы от Марии и батюшки. Три часа ночи.

Трясущейся рукой я набираю номер. Это простое дело даётся мне с великим трудом – и физическим, и духовным.

– Ваня, – слышу я сонный голос. – Ты?

– Маш, – говорю я срывающимся, как будто дрожащим голосом, – я нажрался, заснул. Прости меня. Весь этот кошмар…

– Поняла. Ну ладно. Тебя ждать? Я омара приготовила. С белым вином.

– Нет, не жди. Я в таком состоянии… Давай завтра?

– Хорошо.

– Прости. Я люблю тебя.

– Я тебя тоже. Давай, приходи в себя.

Она кладёт трубку и мне становится чуть полегче. Наощупь пробираюсь к столу, включаю лампу. Меня знобит. Открываю бутылку вина, бордо. Из горлышка выпиваю половину, жду несколько минут, когда полегчает, потом закуриваю.

Да, думаю я, – глядя на снежный светящийся ком за коном, – на нервный срыв похоже. Что теперь будет? Полная жопа.

Снаружи воет метель, я не слышу звука, но догадываюсь по скорости, с которой летят снежинки. Там безлюдно, машины не ездят. Принимаю решение лечь спать в офисе.

***

– Ну, – здравствуй, – холодно говорит батюшка. Мне дурно, меня подташнивает, и периодически сжимает внутренности.

– Садись, что стоишь! – с деланым радушием говорит он. – В ногах правды нет.

Я медленно сажусь.

– А ты я вижу всё ещё с бодуна? Прям с утра ко мне?

Он молча смотрит на меня. Я отвожу глаза.

– Водку будешь? Налить?

– Нет, спасибо, – хриплю я.

– Я серьёзно. А то как бы ты тут с похмелья не умер.

– Спасибо, не хочу… У меня это, нервный срыв был.

– Правда? А по видео не скажешь!

– По какому видео? – с замиранием сердца спросил я.

– Да вот в сеть уже ролик выложен, на ютубе полмиллиона просмотров. Предыдущий рекорд не побит, конечно, но тоже неплохо! Что же хер-то не достал показать в этот раз?

– Бля! – вырвалось у меня. Я закрыл лицо руками. Больше всего я боялся не того, что Мария увидит, как я там, скажем так, порицаю власть, а то, что новую сотрудницу зову в кабинет.

– Ты это! Ты за языком-то следи! Ты в доме Господнем! – повысил он голос.

– Простите… Что же теперь будет?

– Не знаю, – холодно ответил он.

– Я больше не буду, – вдруг ляпнул я.

– Что? Что это ты несёшь? Что за детский сад, твою мать!?

Он ударил ладонью по столу так, что я вздрогнул.

– Короче, так. Прямо отсюда едешь в наркологическую клинику. Там до особого распоряжения. Мой водитель тебя отвезёт.

– Надолго? – испуганно спросил я.

– Я сказал: до особого распоряжения. Всё!

***

Я в реабилитационной клинике. В отдельной палате. Здесь в целом неплохо, милые медсёстры, чистота, покой. Я под капельницей, вроде как чистят организм. Маше я ещё не звонил, не знаю, что ей сказать. Видела она ролик или нет? Как ей сообщить об этом?

Настроение хуже некуда. Сейчас будут новости с ней. Мне больно смотреть, но я хочу смотреть. Возможно, от наших отношений теперь останется только это – я и телевизор.

На экране появляется Мария. Следуют сообщения про международную обстановку. Русский и турок братья навек – подписан меморандум о совместной борьбе с сексуальными меньшинствами. Лондон обвиняет Русь в методах нацистов, глава Зимбабве едет с данью. Постпред Руси при ООН дал в морду представителю США прямо во время заседания.

Меня все эти новости совершенно не волнуют. Я слежу за Марией, за её как всегда бесстрастным выражением и твёрдым голосом. Мне мучительно тяжело её видеть – оттого что я люблю её, и, как мне кажется, теряю.

– А теперь перейдём к новостям внутренний политики, – говорит она. – Событие дня: небесный стал жертвой спецслужб западных держав.

И тут, во весь экран, показывают меня. Сначала моё фото – я улыбаюсь на фоне глубокого синего неба, снизу надпись: Иван Сергеевич Шмелёв, небесный, хозяин Москвы. Помню это фото – его сделала Мария в Турции.

И дальше видео с моим участием: на весь мир я кричу про хер в пальто, про в рот ФСБ и про трахнуть сотрудницу… Я инстинктивно дёргаюсь в кровати, как будто хочу убежать от этого позора. Стоило ли по федеральному каналу?!

Снова появляется Мария.

– Стало известно, что вражеские спецслужбы, стремясь дискредитировать наше высшее руководство, подмешали Ивану Шмелёву особое наркотическое вещество, провоцирующее нарушение психический функции и вызывающий бред. К счастью, Иван Шмелёв смог преодолеть первые приступы самостоятельно, а дальше ему помогли наши высококвалифицированные врачи. Сейчас он находится в реабилитационной клинике, его здоровью ничего не угрожает.

***

Открывается дверь, я слышу шуршание одежды и сердце как будто обжигает – я чувствую, это она. Так и есть. Она сняла зачем-то туфли и босиком в полутьме направляется ко мне. Запах духов опережает её, я ловлю волну цветочных ароматов.

– Ну как тут больной? – говорит она нежным и тихим голосом.

Мне неловко смотреть на неё от стыда.

– Ничего, – отвечаю я.

Она присаживается на край кровати и кладёт руку мне на лоб.

– Температуры нет. Симулируешь?

– Ага.

– Ты тут надолго?

– Не знаю.

Она посмотрела на меня внимательно. Потом спросила:

– Слушай, хотела кое-что узнать. Ты там у себя в офисе всех трахнуть грозился…

Я побагровел и вспотел. Она сделала паузу, по-прежнему глядя мне в глаза.

– Ну и как? Удалось? А то из ролика не понятно…

– Нет… И я не собирался на самом деле…

Она вдруг захохотала.

– Чёрт, – сказала она, – я давно так не смеялась! Это было нечто!

Видя моё удивление, она поцеловала меня.

– Бедняжка, нервный срыв у него. Обещай не делать так больше, а то мне обидно. Ладно?

– Маш… Выходи за меня замуж?

– Легко!

– А ты родишь мне девочку?

– Да хоть инопланетянина! – она запрыгнула на меня, уронив капельницу, трубка выдернулась из руки, полилось на пол.

– Я бы всё-таки хотел девочку… – слабо прошептал я.

– Сейчас разберёмся!

– Боже, что у вас тут происходит? Что вы себе позволяете? – это зашла медсестра.

– Изнасилование, – новостным тоном ответила Мария, – выйдите, пожалуйста.

***

Неудачно – Мария в дверях столкнулась с батюшкой. Они встретились глазами и сдержано поздоровались – как люди, много слышавшие друг о другое. Она послала мне воздушный поцелуй и убежала – ей надо было на эфир. Некоторое время я с упоением слушал, как, затихая, цокают по кафелю её каблуки.

Батюшка взял стул от стола, поставил рядом со мной и сел.

– Помнишь, что мы про секс говорили?

– Ох, – с досадой вырвалось у меня, – опять вы про этот секс… Давайте о чём-нибудь другом!

– Ты не дерзи мне! Ишь какой выискался! – он сердито повысил голос.

Зажужжал телефон. Я взял – смска от Марии. «Ничего, что я благословление у него не попросила?» Я хмыкнул.

– Чего смешного? – спросил он. – Твоя небось пишет?

– Да так… По делам…

***

– Лицо российской оппозиции, Леонард Кучин, погиб в автокатастрофе, – слышу в новостях.

Интересно. Захожу в сеть, дай думаю, почитаю подробнее.

Как и ожидалось – западные страны обвиняют в его гибели спецслужбы Руси. Вызываю в кабинет моего розового приятеля.

– Что думаешь по поводу Кучина? – прямо спрашиваю его.

– Честно? – осторожно спрашивает он.

– Честно. Ты знаешь, я не стукач.

– Знаю. Думаю, его и вправду наши грохнули.

– Но зачем? Ясно же было, что все станут обвинять руководство.

– Именно поэтому. Это настолько глупо и явно – убирать главного оппозиционера, что в такое трудно поверить. Вот увидишь, что скоро наши начнут говорить: «Зачем нам это надо было? Нас хотят подставить западные спецслужбы».

Логика в его словах была. Я задумался.

– Слушай, а могли его в самом деле западные убить?

– Вполне, – кивнул он. – По той же причине – всем настолько очевидно, что это такой простой способ подставить Русь, что на него никто бы не решился.

– Мда, – я почесал лоб. – Сложно.

***

Встречался с дьяконом ФСБ. Пили абсент. У меня была конкретная цель встречи, но я скрывал её до поры до времени. Он был хмурый, что-то его тревожило. Иногда сжимал кулаки и бормотал тихо: «Суки!»

– Ты о чём?

– Да так, да так, о делах, – уклончиво отвечал он.

В какой-то момент, когда я решил, что он уже достаточно набрался, я сказал невзначай:

– Да… А Кучин-то… Убрали.

– Помянем, – равнодушно кивнул он и выпил стопку. Шумно выдохнул и закусил селёдкой. – Ну и говно этот ваш абсент…

– Я тут слышал, что Кучина будто бы наши убрали.

– От кого же ты такое слышал, ну-ка, ну-ка, – заинтересовался он.

– Да в курилке, не помню уже кто… Но вот говорили… Ты сам что думаешь?

Он помолчал. Выпил ещё, закурил. И всё молчал. Я уже подумал, что разговор на эту тему окончен, но он вдруг ответил:

– Я не думаю, а знаю. Могу и тебя просветить. Но имей в виду – если дальше пойдёт, мне конец. А заодно и тебе.

– Без вопросов! Я – никому.

– Точно уверен, что хочешь знать?

– Абсолютно.

– Ладно. Короче, так вышло, что убрать Кучина собирались и наши спецслужбы и британские. Две бомбы заложили в машину. Мы и они.

– Вот это да… А какая первая взорвалась?

– А не всё равно? – удивился он.

– Ну вообще да, без разницы…

***

– Слышь, я тут выяснил кое-что, – это мне звонит дьякон ФСБ. – По поводу видео про тебя в сети.

– Ммм, очень интересно. И кто же?

– Я тебе по почте сейчас файл скидываю, сам увидишь. Но работает у вас, точно.

– Спасибо, жду!

Захожу в почту – письмо уже есть. Открываю, и боже мой – глазам своим не верю. Это мой розовый приятель.

Я откинулся в кресле и закурил. Как? Мы дружили… Обсуждали всё на свете… Пьянствовали вместе…

Я встал и вышел из кабинета. Не спеша прошёл к его столу. Он поднял на меня свои кроличьи глаза, улыбнулся и сказал:

– Иван, подождёшь секунду? У меня тут совещание.

Вижу, в самом деле, вокруг сотрудники его отдела.

– Конечно, – отвечаю. – Не возражаешь, я поприсутствую?

– Да без проблем, – удивлённо смотрит он.

Беру от соседнего свободного стола стул, как будто собираюсь рядом сесть. Размахиваюсь и бью его по голове. Он вскакивает, держась за голову.

– Ты что? Ты что, Иван?! – я вижу, как он напуган.

Я хватаю ещё один и кидаю в него. Он бежит. Я бросаю ему в след ещё один.

– Ты уволен! Ты уволен на хрен! – кричу я.

Сотрудники молча и сосредоточенно смотрят на меня. Нет, они не удивлены, подозреваю, что они давно считают меня сумасшедшим и просто опасаются за свою безопасность. Я для них стал как неизбежное зло – вроде периодических землетрясений в сейсмически активном регионе. Мне становится неловко.

– В сущности, – вдруг говорю я громко, – я не злой…

Они, не мигая, смотрят на меня.

***

– Батюшка, это не моё… Ну не могу я.

Я запинаюсь, не зная, как объяснить.

– Я не руководитель, понимаете? С коллективом вон отношения совершенно испорчены, боюсь даже представить, что они там про меня думают…

– Вот как! – качает он головой. – Ну хорошо. Знаешь про отшельников?

– Ну да, слышал… Вы меня сослать куда-то хотите? – насторожился я.

– Да погоди ты! Как думаешь, им в удовольствие аскетический образ жизни? Жить в голоде и холоде, постоянных лишениях и с неустанной молитвой на устах? В кайф?

– Думаю, нет…

– Но они выбрали себе эту жизнь, сочтя её своим долгом. Долгом перед собой и перед Богом. Намёк понял?

– Если честно, то нет… Я пью, курю, жру, трахаюсь, какой же я аскет?

– Как трахаешься? – воскликнул он. – А епитимья как же?

– Ну это я так, к слову… Короче, не понимаю вашей аналогии.

– А аналогия, молодой человек, прямая! Вот и твоя работа – это твой долг. Не хочется? А надо! Ради общества, ради государства. А значит, и ради Бога – поскольку государство и церковь у нас едины.

Я с сомнением почесал голову.

– Фома ты неверующий, – вздохнул он.

***

Любовь – это вот что. Мы засыпаем с Марией, измождённые, и я уткнулся лицом в её спину, чуть влажную и прохладную. Вдруг я замечаю, что у неё между лопаток пахнет парным молоком. Я вдыхаю как можно глубже, и мне, хотя я никогда не любил молоко, тем более, парное, кажется, что нет на свете запаха приятнее.

– Что ты делаешь? – вдруг очнувшись от дрёмы, спрашивает она, но не оборачиваясь.

– От тебя пахнет парным молоком.

– Ты любишь парное молоко?

– Ненавижу.

– Всё понятно.

– Что тебе понятно?

– Любишь меня?

Это был даже не вопрос, в утверждение. И прозвучавшая в нём уверенность уколола меня. Я почувствовал себя уязвимым.

***

Взял привычку рассказывать Марии про своих бывших женщин. Не знаю, зачем это делаю. Она слушает терпеливо, даже смеётся. Но, подозреваю, что местами ей обидно и неприятно. Хотя не уверен. Она совсем не сентиментальна и очень рациональна.

– Был такой случай… Не знаю, рассказывать или нет…

– Давай, рассказывай!

– Ой, лучше не надо… Стыдно как-то.

– Ну уже начал, так нечестно!

– Эх ну ладно… Короче, дело было так. Встречался я с одной девушкой. Плохой девушкой. Мне вообще плохие девушки нравятся.

– То есть, я тоже плохая? Может, ты ещё скажешь, что я на тебя плохо влияю?

– Ну, в определённом смысле, да. Я имею в виду, что мне не нравятся, знаешь, такие, рафинированные девушки. Пресные, очень правильные, серьёзные. Вот как у нас с тобой, например? Мы в постели оказались на первой встрече. Разве это плохо было?

Мария задумчиво смотрела в потолок.

Она повернулась ко мне, подложила руку под голову и ответила:

– Женщины не хотят рисковать. Не ложиться же с каждым, кто нравится, в постель…

– Но ты же легла со мной!

– Ну, – она со смехом откинулась на спину, – ты был такой красивый, такой небесный, так смущался… Как тут было устоять?

– Смущался?!

– Да, очень заметно. Ну и выпила я прилично. Да и не в таком я уже романтичном возрасте, если честно, чтобы днями прелюдии устраивать, когда секса хочется.

Я задумался над её словами, но она потребовала продолжения:

– Ладно, давай уже свою историю!

– А, ну да. Так вот, познакомился я с плохой девушкой. И знаешь, между нами так быстро всё разгорелось. Очень большая страсть. Нам было так хорошо вдвоём, что мы днями не вылезали из постели. Но вот дела складывались так, что нам надо было расстаться. Из-за политики, скажем так. Она была сумасшедшей фанатичной активисткой и требовала от меня того же. И я принял решение. Но я всё никак не мог сказать ей об этом. И в последнее наше свидание так и не смог. Помню, я провожал её до метро. Мы молчали и как-то особенно крепко держались за руки, как будто невидимая сила пыталась нас растащить. Я смотрел на неё и поражался тому, до какой степени она успела стать моей. Подступала осень, облетали листья, и солнце светило на нас, как в последний раз. Я знал, что больше не увижу её и поэтому всё происходящее в тот момент казалось мне особо драматичным. И она почувствовала что-то. Мы вообще хорошо чувствовали друг друга, даже на расстоянии. Она полезла в сумочку и достала оттуда чипсы. Молча стала есть. Потом протянула мне.

– Будешь?

Я посмотрел на эту пачку и увидел на ней рекламный текст: «Возьми меня с собой!»

Я замолчал.

– Ну? И всё? – спросила Маша.

Я сел спиной к ней. Закурил.

– Да, – постарался я ответить безразличным тоном. Я думал о том, что потом, когда мы расстались, жизнь моя потеряла смысл. Весь мир опустел, всё стало ненужным…

Докуривая, я вспомнил:

– Кстати, я ей потом написал спустя год. Я думал, что всё уже прошло. Написал смс: «Привет. Как ты?» Не знаю даже, зачем.

– И что? Она ответила?

– Да. Примерно следующее: «Когда я увидела смс от тебя, я так разволновалась, что свет вырубился. Теперь сижу в темноте».

– И ты больше не встречался с ней?

– Пытался однажды. В итоге оказался в полиции.

***

Батюшка навеселе. Он помигивает мне:

– Садись.

Я делаю движение, как бы собираясь подойти к нему за благословением, но он ожидаемо отмахивается. Когда он выпивши, ему не до этого.

– Садись давай! Ох, Иван, что я тебе сейчас расскажу!

Он хохочет и потирает руки. В первый раз вижу его таким.

– Только смотри, никому! – строго добавляет он. – Это как исповедь, только теперь не ты мне, а я тебе!

– Конечно, конечно, – с готовностью отвечаю я, а сам напрягаюсь, потому что не хочу знать никакие его тайны.

– Слушай сюда! – он делает характерный пьяный жест – наклоняется ко мне и подзывает ладонью к себе. Я наклоняюсь к нему, сдерживая неприятное чувство: пьяные люди глубоко мне противны, хватило в детстве общения с отцом. Но он не замечает моего раздражения, он слишком захвачен собой. Хитро смотря куда-то вкось, он шепчет громко, и я отчётливо ощущаю запах перегара и борща:

– Президент США, Микки Дак, наш агент!

– Как? – я пытаюсь удивиться.

– А вот так! Узнал достоверно! Агент ГРУ он!

– Да как же… Не сказать чтобы он шибко добрые дела предпринимает в отношении Руси.

– Ну а как иначе, Иван! – удивляется мне батюшка. – Шифруется он. Чтобы свои не поняли! И так его уже все подозревают. Но уж экономку он им развалит, будь уверен!

Я не знаю, верить ему или нет. С какой стати такую секретную информацию он доверяет мне? Наверно это просто слухи, и вот он решил поделиться по пьяни. С другой стороны, пьяный человек, даже очень опытный и скрытный, иногда испытывает непреодолимое желание поделится самым интимным, самым секретным.

Возвращаясь в офис, я вспоминаю всё, что знал про Микки Дака. И чем больше вспоминаю, тем правдоподобнее мне кажется услышанное.

***

Машина голова на моей груди. Я глажу её по затылку, там, где проходит пробор и иногда целую. От неё пахнет лесными цветами, соснами, ручьём, ещё чем-то. Сейчас она кажется мне маленькой девочкой, и я к ней чувствую нечто вроде нежной отцовской любви. Я вновь и вновь вдыхаю её аромат, и у меня кружится голова от тихого счастья.

– Я люблю тебя, – говорю я одними губами.

Мы смотрим телевизор. Новости, ведёт её коллега.

– На ежегодном обращении к прихожанам Предстоятель единственно-правильной церкви назвал наконец главную миссию девушек…

– Что значит «наконец»? – не понял я. – В смысле? От него этого долго ждали?

– Она заключается, – продолжила ведущая, – в рождении детей и их воцерковлении.

И как ни в чём не бывало перешла на другие новости.

Я вскочил и сел на кровати.

– Что это было?

– Ты о чём, дорогой? – Маша лениво обернулась и посмотрела на меня.

– Ну вот это вот… Ты не заметила ничего странного?

– Да про что ты?

– Ну как… Какой-то дядька, возглавляющий секту, торгующую ложью, на всю страну заявляет, что должны делать девушки… И это происходит в двадцать первом веке! В век разума, постиндустриального общества! И это показывают по центральному каналу на весь мир!

– Милый, давай не будем об этом… Ты же знаешь.

– Что знаю? Что это опасно? А ты что, донесёшь на меня?

– Ой, всё, – она закатила глаза и отвернулась к телевизору.

Я раздражённо встал, схватил трусы и стал их торопливо надевать.

– Может, лучше свои?

– Чёрт, темно! – зло ответил я.

Я нашёл свои, надел и вышел на кухню.

Сел за стол, не включая свет. За окном сгущался мрак, но небо было видно – в серых и багряных разводах, как будто подкрашенное кровью.

***

Я приглашён на торжественное ежегодное выступление Президента Всея Руси. Смешно, никогда раньше не был в Кремле. Сколько ходил по Красной площади, но всё мимо. И даже в мавзолее не был. Когда-то туда экскурсии водили. А сейчас молодёжь даже и не знает, кто там лежит. Слышал недавно рассказ моей секретарши.

– Ребята, вы не поверите! Оказывается, на Красной площади у нас мумия лежит! Левин, революционер какой-то. А оказывается, что он не Левин, а вообще Ульянов!

– Дура, – прошептал кто-то, – не Левин, а Ленин. Левин в «Анне Карениной» лежит.

Его канонизировали несколько лет назад. Теперь он официально святой. Я думаю, это политический шаг, направленный на примирение с коммунистами, которые никогда не жаловали церковь. Зато теперь лидер КПРФ ни одной важной службы не пропускает в нашем главном храме, что на Кропоткинской.

Слышал краем уха про дебаты, как Владимир Ильича Ленина представлять – как великомученика или чудотворца? Но, поскольку убиенный царь Николай II пошёл как мученик, то Ленина, во избежание абсурда, решили сделать чудотворцем. Я как-то в игривом расположении был, спросил у батюшки, какими именно чудесами прославился Владимир Ильич. Так батюшка таким матом на меня кричал, что я эту тему вообще теперь избегаю поднимать.

Начинается! Я заволновался – никогда ещё не видел его вживую. В зале притихли.

Он выходит не слишком быстро, но и не медленно, и останавливается у края сцены. Смотрит молча на нас. Он в полном облачении, как и полагается. Высокий, с длинной седой бородой. Говорят, чтобы казаться выше, он носит обувь на высоких каблуках. Но не видно – облачение. Многие начинают крестится, кто-то вдруг падает на колени. Меня это немного раздражает, я недоумеваю – почему обязательно при каждом удобном случае надо прогнутся перед начальством донельзя? Ну неужели нашему Святейшему есть до этого дело? Ему же противно должно быть. А вы люди уже немолодые, в сединах, скоро уже и на тот свет пора…

– Встаньте, дети мои, – говорит он.

Ничего особенного, стандартная официальная речь. Про врагов Руси, об успехах в экономике, о росте благосостояния народа, о передовых вооружениях.

Тут замечаю, сосед мой слева платком слёзы утирает. То есть слушает Президента и плачет, растрогался. Ладно, дальше слушаю. И вдруг Президент говорит:

– Скоро, братья и сестры, скоро конец света! Все признаки налицо, нет никаких сомнений. Только последний идиот, только слепец может это отрицать!

И он с вызовом посмотрел в зал.

– Сбываются слова Иоанна Богослова! Апокалипсис близится, одно за другим следуют предсказанные знаменья!

В зале опять начали креститься.

– Что на Западе происходит? Не приход ли это Антихриста?

Он продолжал ещё некоторое время в таком духе. Потом в этом же зале была небольшая пресс-конференция для журналистов, но я ушёл. Мне хотелось разобраться в услышанном, точнее в последней части. Я пошёл в ближайший гастропаб, заказал виски. Но бар был патриотичный, виски оказался только белорусского производства.

Выпив пару стопок, я не удержался и написал Маше.

«Представляешь, Председатель сейчас сказал, что наступает конец света. Я теперь не знаю, как быть с этой информацией. Может, эмигрировать?» Я думал, что она ответит, как обычно, что-то смешное, но ответ был серьёзным: «Милый, осторожнее с смс!»

***

– Батюшка, я вот всё время думаю, после выступления Председателя…

Он взглянул на меня недобро, сложил руки на животе и усталым тоном сказал:

– Опять сейчас будешь кощунствовать? Ты смотри, терпение у меня не бесконечное…

– Да нет, ничего такого, просто… Ну да неважно.

– Ладно, – вздохнул он, – говори уже теперь. Птица не воробей, вылетела, обратно не засунешь.

Я внимательно на него посмотрел.

– Ну, чего? Чего смотришь? – по-доброму сказал он. – Давай уж сюда свои сомнения, выкладывай.

– Да вот тут такое дело… Святейший объявил, что наступает Апокалипсис, предсказанный Иоанном Богословом…

Я выжидательно замолчал. Он никак не отреагировал.

– Не могу понять, какие же такие признаки говорят об этом… – продолжил я.

– Апокалипсис говоришь, – сказал он как особенно тихо. – Апокалипсис. А ты знаешь, что это такое?

Он резко придвинулся ко мне и с прищуром посмотрел в глаза. Взгляд у него стал какой-то дикий.

– Апокалипсис… А ты сам-то кто?! – внезапно закричал он. – А? Ты кто по жизни? Кто такой сам-то будешь? А?!

Я вжался в кресло.

– Я тебя спрашиваю! Отвечай, сука!

Я таким никогда его ещё не видел.

– Да я это… – начал я что-то мямлить в своё оправдание.

– Пошёл вон! – резко сказал он.

***

– Маша, это был такой трэш, ты не представляешь…

Я пересказал ей ситуацию в общих чертах. Она как всегда засмеялась.

– Высокие у вас отношения, милый.

– Ох, всё тебе ха-ха да хи-хи… А я чуть не обосрался от страха.

– Ну ты смотри! Я тебя люблю, конечно, но обосранного домой не пущу.

Я залпом выпил бокал вина и взял новую сигарету.

– Ты не напивайся, пожалуйста, – сказала она, потрепав меня по голове. – А то сам знаешь, в постели ты потом не очень, хоть и с претензиями.

– Да ладно, когда это я с тобой напивался.

– Ну в последнее время постоянно. Что с тобой происходит, расскажешь? Мне кажется, ты нервничаешь.

– Да как тут не нервничать… Слушай, а может он в тюрьме раньше сидел? Типа вор в законе бывший?

Она покачала головой.

– Вряд ли. Как бы он священником тогда стал, да в сенат попал?

Я покивал.

– Ну да, ну да.

***

Батюшка велел.

– Иван, – спросил он, когда я был у него на еженедельной, – а ты в мавзолее уже был?

– Однажды, в школе, – соврал я.

– Как?! Почему? В школе? То есть ты, Хозяин города, ещё ни разу не приложился к мощам нового святого?

– Да ладно, какой он святой.

– Что?! – он вскинул брови. – Святейший Синод определил, что он святой-чудотворец, а ты, обсос, спрашиваешь «какой»?!

Ну вот, подумал я, пошло-поехало опять. Лучше помолчать, подождать.

Успокоившись спустя минуту, он, как я и ожидал, придумал мне епитимью.

– Короче, милый человек. Сейчас же вместо работы езжай поклониться мощам. Да сделай всё как положено, без ёрничания. Там камеры стоят, я потом посмотрю, имей в виду.

– Да как же… У меня собрание…

– Сказал, что работу пропустишь, значит, я тебя отпускаю. Твои замы сами разберутся, не переживай.

***

И вот я еду. Вышел из машины на Площади Революции, дальше не проехать, репетиция военно-православного парада. Но что мне дождь, что непогода, что ветер холодный и простуда, я же на благое дело иду.

Уже издали я заметил змею очереди – больше полукилометра длиной, судя по месту откуда она начиналась, да и то, если она начиналась оттуда, а не намного раньше.

Подошёл к полицейскому, спросил его, сколько в очереди такой стоять. Ответил, что люди часов по восемь-десять стоят. Я батюшке смс написал, объяснил ситуацию. «Ничего, – ответил он, – постоишь!»

Я мысленно обругал его последними словами, но конец очереди не пошёл искать, так как и не думал стоять столько времени. Но придумать что-то надо было. В наглую идти как небесный я постеснялся.

В очереди были люди самых разных каст. Это не удивительно, религия сближает, стирает границы между ланью и волком, между бедным и богатым, между лососем и акулой. Небесного правда ни одного, ну да нас и вообще мало. А вот салатовые, розэ, еллоу и оранж были. Больше всего, конечно, блюварей, редисок и филей. Но подавляющее большинство, естественно, черные и коричневые.

Люди пришли, думаю, не просто так в очереди такой в непогоду стоять. Немало, наверно больных и страдающих. Многие с детьми, совсем ещё маленьких держат на руках, ждут терпеливо, с лицами смиренными и покорными.

Я шапку снял, откинул ворот, так чтобы получше значок мой было видно, и направился прямиком ко входу. Подошёл к полицейским, охраняющим вход, и говорю благожелательно:

– Здравствуйте!

И думаю – узнают или нет.

– Здравствуйте, Иван Сергеевич! – подтянулись, честь отдали.

Узнали.

– Смотрите какое дело, – говорю уже начальственно, – люди с младенцами в общей очереди стоят. А при такой погоде… Надо бы вторую очередь организовать.

Они растерянно переглянулись, потом старший по рации связался с кем-то. Ему что-то долго отвечали. Наконец он убрал рацию и улыбнулся:

– Приказали организовать! Сейчас сделаем, Иван Сергеевич!

Начали двигать ограждения, перегораживать, кричать в мегафон. Я же стою у самого входа и всё не знаю, как попасть. Мог бы прямо сейчас проскользнуть, но выглядело бы это не сказать чтобы…

И тут смотрю: за мавзолеем, под елью притаясь, стоит священник один мой знакомый, приятель моего друга из ФСБ, из того же ведомства, курит.

– Степан! – позвал я его, – Степан!

И руками замахал. Он заметил меня, улыбнулся радостно, сигарету бросил и ко мне подошёл.

– Привет, Иван Сергеевич, как дела? – руку крепко мне жмёт. – А я тут по службе, слежу за порядком так сказать, как бы не было чего. Ты какими судьбами?

– Да вот, зашёл очереди перестроить, чтобы родителей с маленькими детьми пускали первыми. Хотел и сам внутрь заглянуть, да куда там, смотри сколько стоять…

– Да чего же тебе стоять-то? Ты же Хозяин.

– Да, но неловко как-то, что люди подумают…

– Вот что, – он взял меня за локоть, – я тут главный. И я тебя благословляю в очереди не стоять. Сам проведу, пошли!

Я неуверенно голову набок склонил, но последовал за ним.

***

И вот я в святая святых. В сердце Москвы, в храме вождя революции, впервые в моей суетной жизни. В тёмном коридоре я сначала с непривычки ничего почти не видел, кроме стоявших на постах неподвижных фигур полицейских. Но когда попал в залу с Ильичом, глаза уже привыкли, тем более сам он, лежащий на возвышении на богато убранном ложе, был ярко освещён. В золотой ризе с драгоценными каменьями, сверкающими точно звёзды на ночном небе, в белоснежной камилавке, а в руках, на животе сложенных, крест и чётки.

– Едрить! – не сдержался я.

– Тщщщь, – зашипел полицейский и приставил палец к губам.

Я положил руку на сердце, жестом прося прощения.

Люди шли вереницей. Никто не смел задерживаться более двух-трёх секунд. Только вставая напротив Ильича, склонялись низко и целовали гранитные перила. Перила – потому что до стекла, которое скрывает мощи и которое обычно целуют паломники, было не дотянутся никому, если ты не великан. Крестились, просили молча о чём-то, и шли дальше. Одна мама с девочкой задержалась дольше обычного. Обе в косынках, лица похожие. Глаза у матери серые, уставшие и как будто высохшие от бесконечных слёз. Долго она просила о чём-то Ленина неподвижными губами, пока девочка молча стояла рядом и держала маленькие свои ручонки на зацелованном граните. Но никто не проявил нетерпения, все понимали и ждали.

Вскоре подошла моя очередь. Мне уж неловко было проходить мимо просто так, люди стояли всё-таки часами. Поэтому на мгновение задержался я напротив раки, тронул двумя пальцами тёплый гранит и пошёл на выход.

***

Вечером рассказывал Марии о своём посещении Мавзолея. Она смеялась до слёз. Я не мог понять почему, ведь на самом деле ничего смешного в этом не было. Скорее следовало плакать.

Мы сидели при свете камина у меня в гостиной, она с молочным коктейлем, я с пивом, на коленях у неё грелся серый котёнок, которого я ей подарил. Уютно, тепло и по-семейному. За окнами непогода, несчастные тёмные прут куда-то вопреки ветру и судьбе, а мы, счастливчики, сидим напротив друг друга в удобных кожаных креслах и наслаждаемся жизнью.

– Ты знаешь, – говорю я, – вроде недавно к святым причислили, а уже толпы невиданные… Я такого нигде не видел. Ни в Покровском монастыре, ни даже в Троице-Сергиевой лавре.

– Ну, что ты удивляешься… Оповещение было широкое. Хотя я и сама не до конца понимаю. Я человек не церковный, ты знаешь.

– Надо говорить «не воцерковлённый».

– Как скажешь, дорогой, – улыбнулась она.

– Слушай, я кажется понял! – мне вдруг пришла в голову отличная мысль. – Помнишь, была дискуссия, причислять Ленина к мученикам или чудотворцам?

– Было дело. И что?

– Так вот, его логично признали чудотворцем. Но если бы сделали мучеником, стояла бы такая очередь к нему?

– Не думаю, – не уверенно покачала она головой.

– Вот и я не думаю! Люди за чудом стоят!

– Ну, это банально же, милый. Насколько я помню историю, он был тот ещё кудесник!

***

– Батюшка, а нас правда американцы отключат от интернета?

– Сынок, как бы тебе сказать…

И он загадочно посмотрел на меня. Я испугался. Думаю, опять что-то не то спросил, сейчас начнётся как с «апокалипсисом» … Но нет, он, подумав, спокойно продолжил:

– Всё сложнее. Не знаю, готов ли ты правду знать…

– Да как же не готов? Я уже не мальчик давно, да и небесный, сами знаете…

– То, хоть и не мальчик, а в голове у тебя не сказать чтобы много.

Я обиделся.

– Ладно, ты не строй тут из себя барышню. Скажу. Но, имей в виду, больше никому. В общем, мы сами отключаемся.

– Что? Да как же это? А смысл? Это же мы потеряем доступ ко всей информации… Ко всему… К мировой культуре…

– Так и хорошо. Простому народу от неё только вред. Все эти лжеучения, веяния еретические, пропаганда западная – всё сейчас идёт через интернет. От этого разброд и шатания. Ведь наши враги не сидят на месте, всё время ложь и сплети распространяют… А народ нет-нет, да и поверит. А теперь мы говорим: они нас отключают, но мы готовы! У нас есть свой интернет!

Я так разволновался, что стал себя по карманам хлопать в поисках сигарет.

– Ты чего это, курить здесь собрался?! Да не переживай ты так, для нас будет спутниковый интернет. Там, правда, говорят, какая-то задержка…

– Пинг.

– Что?

– Пинг. В мультиплеере не порубишься.

– Не понимаю, о чём ты, о бесовском чём-то… Но нам короче хватит. Порнуху свою сможешь смотреть.

– Я не смотрю порнуху.

– Да шучу я! Что-то ты сегодня Иван какой-то странный. Рассказывай давай, да зубы мне не заговаривай, секс что ли был опять?

***

Выпал снег. Обильный, густой, улёгся как рисовая каша. Я утром вышел, смотрю: боже, всё за ночь укрыло, деревья, машины, дороги… А небо ясное, и нежный свет солнца, ещё чуть розоватый, как бывает по утрам, окрасил дома. И свет этот такой тёплый, несмотря на зиму, ласковый. Я даже остановился, удивлённый, как будто увидел всё это впервые.

Постоял немного, подышал холодным воздухом, и пошёл к машине. Подхожу, и прямо передо мной молодая женщина поскальзывается и падает. Сильно так, бряк костьми об тротуар.

– Ох, – говорит и поднимается, да с трудом, ноги разъезжаются.

В самом деле, скользко, накануне дождь был, а за ночь ледяной коркой всё и покрылось.

– Позвольте, – говорю, – и руку ей подаю.

– Спасибо, – отвечает и поднимается. – Второй раз подряд падаю, до метро не дойду!

– Далеко вам?

– Да на Китай-Город.

Мне не совсем по пути, но я вызвался подвезти. Жалко женщину, с такой обувью – сапоги без рифлёной подошвы – всю дорогу валяться будет. Повёл её к машине, сам чуть дважды не упал, вообще невозможно, подошва скользит как коньки на льду, хотя у меня и зимняя обувь.

Сели, поехали. Сегодня я сам за рулём, водителя отпустил в бессрочный отпуск. Надоело мне.

Едем.

– Спасибо, вам, молодой человек, – благодарит, хотя сама моложе меня. Видно, не признала во мне Хозяина. Это потому, думаю, что я в пидорке и в очках. Может и к лучшему, а то слава у меня сомнительная.

– Точно в ад попадёт, – вдруг говорит она зло.

– Это вы про кого? – спрашиваю.

– Да про Хозяина нашего. Это надо же быть таким гадом, плиткой всё тротуары выложить, да ещё такой ровной и гладкой, что прямо как на катке!

Я пидорку инстинктивно пониже натянул.

– Красиво же, – возражаю.

– А ходить как? Сам-то на машине ездит, пешком в туалет только ходит наверно. Вот я думаю, это он сам решил или помощники его надоумили?

– Какие помощники?

– А вы не в курсе? Все же знают, что он не решает ничего, все решения за него принимает специальный штат. Говорят, там двести человек помощников.

– Ну не двести! Человека три-четыре, я думаю.

– Нет, двести! – резко сказала она.

Я покосился на неё. Оранжевая. Значок «Лево-православного радикального феминизма». Всё ясно, оппозиция. С такими лучше не спорить, всегда настоят на своём. Красивая между прочим. В шапке ушанке старомодной, с ушами завязанными сверху. Но с такой не познакомишься и на свидание не пригласишь – воспримет как патриархальные замашки.

Дальше ехали молча.

Приехали.

– Прошу, – говорю. – На месте.

– Спасибо, – ответила она, выходя.

И сразу чуть не упала, хорошо успела за дверь схватиться. Ноги разъехались смешно.

– Господи, – в отчаянии посмотрела она вверх, – накажи этого безумца!

***

Несмотря на неприятный эпизод с падающей женщиной, настроение у меня было отличное.

Я ворвался к батюшке, подлетел к нему и склонился с улыбкой:

– Благословите!

Он благословил со словами:

– Ух ты, ухарь какой сегодня! Благословляю, но не нравится мне твой настрой. Смирения не вижу. А благословение – не шутка, к нему подходить надо без ухарства и молодечества!

Я нетерпеливо кивнул и сел.

– Вижу, не терпится тебе что-то мне рассказать. Но чувствую, не о грехах речь!

– Не о них, – смеясь, ответил я.

– А чего ты смеёшься? – посерьёзнел он. – Так вот сначала поговорим о грехах! Или ты забыл кто я? Я тебе не какой-то делец, а духовный отец, исповедник твой.

– Так нет грехов, батюшка, – с плохо скрытым раздражением сказал я.

– Как нет? У меня, например, есть! А у него, посмотрите, нет! Ты святой что ли?

– Никак нет.

– Ты брось эту иронию… – напрягся он и строго посмотрел мне в глаза.

Смотрел долго, наверно с полминуты, пока я первым не отвёл взгляд.

– Дрочил?! – вдруг громко спросил он.

Я от неожиданности дёрнулся в кресле.

– Послушайте… – начал я растерянно и уже без всякого веселья, – какое это имеет значение?

– Да уж мне виднее, имеет значение или нет, поверь!

Я промолчал, надеясь, что он сам сменит тему.

– Ну так? – пробасил он. – Было дело?

– Да, было! – с раздражением выпалил я. – Было! А у вас как будто не было! Все дрочат! Если только у них с головой всё в порядке.

– Ишь ты как заговорил! – возвысил он голос и нарочито вытаращил глаза. – Ошибся ты на мой счёт! И значит, у меня, милый друг, выходит по-твоему, не всё в порядке с головой!

Он наклонился ко мне, так что его борода легла на стол.

– А ты вообще в курсе, что это грех? И что это вредно для здоровья?

– Не вредно. Так в 19-м веке считали. Ошибочно.

Он ударил кулаком по столу, всё на нём подлетело.

– Ты не дерзи мне, хрен собачий! – с надрывом прогремел он. – Ты кто такой чтобы спорить со мной?!

Успокоившись немного, он спросил тихо:

– Ну? Какие ещё у тебя грехи были, сын мой…

– Да не вспомню сразу так…

– Но были же?

– Были, – робко согласился я.

– Вот! – торжествующе закричал он и указал пальцем в небо. – Вот! А что я говорил! А ты, – тут он стал меня передразнивать непохожим противным тонким голосом, – ой, батюшка, я безгрешен, тю-тю-тю…

– Иван! – своим уже голосом позвал он.

– Что?

– Это хорошо, что понимаешь, что грешен! Только к исповеди готовиться надо, записывать на бумаге! Понял?!

Я кивнул молча.

– Ладно, – смягчился он. – Выкладывай, с чем пришёл, чего там у тебя было.

– Да так, ничего, не важно.

– Как не важно! Ликовал же весь! Важно, значит…

– Да нет, в самом деле, не важно.

– Ты это! – он опять повысил голос. – Барышню-то обиженную из себя тут не строй! Давай, говори!

– Да вот… Инициативу хотел предложить по области… Садиков мало детских и школ… По десять смен в день учатся… Не хватает…

– А, понравилось значит Хозяином быть!

Я вопросительно посмотрел на него.

– Только ты хоть знаешь сколько жалоб на тебя уже с утра поступило? А твоим бедным помощникам за тебя отдуваться приходится.

– По поводу?!

– По поводу плитки твоей, Иван! Плитки! Я сам сегодня еле до машины от подъезда дошёл, чуть лоб не разбил! А сенатор один, кстати, небесный, – он выделил это слово, – таки разбил!

Я понурился и тихо пробормотал:

– Вот, жопа…

– Это ты сейчас верно подметил, Иван! В общем, иди по добру-поздорову, а помощникам своим премию выпиши. И помни: благими намерениями выложена дорога в зад!

***

А новости тем временем продолжались.

«Как стало известно, благодаря оперативной работе ГРУ, найдены виновники скользкой плитки в Москве. В результате слаженной работы Госдепа, ЦРУ, Моссада и разведок стран блока НАТО, была произведена тщательно продуманная диверсия. Вместо булыжника была поставлена идеально отшлифованная плитка, не предназначенная для условий русской зимы.

Рабочие – коричневые и чёрные в основном – конечно, не могли распознать подделку. По предварительным данным часть диверсантов уже задержана.

Пошли кадры оперативной съёмки – люди в камуфляже врываются в какую-то бедную квартиру, потом показали людей, лежащих лицом в пол.

– Вот это да, – выдохнула Маша, – совсем обнаглели…

– Маш, – мягко сказал я. – Ты веришь в эту чушь?

– В смысле?

– Про диверсию. Не было никакой диверсии.

– Ну, если честно, и правда не очень правдоподобно. Но ты же понимаешь, у меня работа такая… Я не должна раздумывать о том, что говорят в новостях. Потому что сама их рассказываю. И всё-таки, вдруг правда?

– Да ладно, полный же бред! Самое удивительное, что врут так открыто, принимая всех за дебилов. Ну кто же поверит в такое?

– Ну как… Народ. Черные, коричневые. Да и вдруг на самом деле диверсия? Мы же не можем знать наверняка.

– Это была бы самая идиотская диверсия на свете. Но я точно знаю – нет.

– Постой, откуда ты знаешь? Ах, ну да, ты же Хозяин… Всё время забываю…

– Да я сам забываю. Но правда в том, что это я выбирал эту плитку! Я лично дал распоряжение её класть!

– Тыыыыы? – она вытаращила глаза от удивления. – Ах вот в чём дело! Ну ты и гандон мелкий! Я себе сегодня чуть ноги не переломала на этой плитке, такой синяк поставила на жопе, пришлось у косметолога замазывать, боялась, решишь, что это засос!

– Чтооо?! – закричал я. – У тебя засос на жопе? А ну покажи!

– Не покажу!

– Покажешь!

– Нет!

– Да!

***

Наткнулся на улице на огромную очередь. Тянется и тянется, и непонятно, где кончается, уходит куда-то в бесконечность. Я подошёл, спрашиваю у людей:

– Что это? Куда? Святыню какую-то привезли?

– Нет, господин хороший, парк сегодня новый открыли! «Заряди-ка».

И кланяются.

Я оторопел. Но не от новостей про парк, а вот от этого «господина хорошего». Что это? – думаю. Новый титул официальный для небесных? Или граждане наши окончательно сошли с ума?

А про парк да, в самом деле, вспомнил я. Я же документ и подписывал. Его в рекордные строки построили. Тогда ещё параллельно готовились к проведению Чемпионата мира по футболу, Олимпиаде и Мировидению.

Я решил взглянуть на парк, работа подождёт. Всё равно она сама работается. Причём без моего участия явно лучше, чем с моим. А все мои новаторские инициативы потом отменять приходилось. Деньги на ветер. Мне даже намекнули сверху, чтобы я не слишком активничал на своём высоком посту. Деликатно так: «у всех случаются промахи, но как хорошо, когда не регулярно!»

В очереди конечно я стоять не собирался. Я пошёл сразу ко входу.

Иду по набережной, вдоль гранитного парапета, река неспешно несёт свои мутные воды. Ветрено и сыро, и, хотя температура не очень низкая, мне холодно. Ветер бросает в лицо мельчайшие брызги, то ли дождя со снегом, то ли с реки, и от каждого такого порыва пробирает, как говорится, до костей. Но вдалеке над крышами разрывы в облаках, и оттуда пробивается манящая синева как обещание весны. И пусть оно сбудется не скоро, или может очень-очень не скоро, и, возможно даже вообще нет, от этого обещания самого по себе мне становится чуть теплее и легче на душе. Весна есть, она существует, даже если никогда не наступит.

Сотнями метров тянется очередь. В свой выходной люди решили устроить себе праздник, посмотреть на чудо света. Светлых среди них почти нет, но много филей, блюварей и редисок. И тут я остановился. Не пойду, думаю. Ну его.

***

– Батюшка, вот чего я не пойму…

– Ох, Иван, как вижу у тебя такую рожу серьёзную, сразу ясно, о политике пришёл говорить! А я ведь тебе не ведущий ток-шоу, я тебе отец духовный.

Я запнулся. Всё верно, хотел об этом опять, разрешить сомнения.

– Ладно, выкладывай, Фома неверующий.

– Да я вот про что… У нас страна же сотни миллиардов тратит на всякие олимпиады, конкурсы, чемпионаты… А люди-то, в общем, все тёмные, очень бедно живут! Вот смотрите, ведь большей части населения не хватает денег элементарно на одежду, обувь, не говоря уже о каких-то незапланированных тратах. Только за еду люди получается пашут, себя на работе убивают…

Батюшка слушал благосклонно. Я осмелел.

– Это вообще характеристика авторитарных режимов: огромные траты на что-то показное, красивое, но не имеющее никакой практической пользы для людей. Потому что авторитарный режим не думает о людях.

– Как-как ты сказал? – мягко спросил батюшка. – Вот это вот слово…

– Какое?

– Ну это вот, …арный.

– А, авторитарный?

– Хуитарный! – вдруг закричал он. – Хуитарный!

Чуть успокоившись, он заговорил, всё ещё раздражённо:

– Тут ведь какое дело… Если все эти сотни миллиардов, как ты говоришь, хотя не знаю, откуда ты взял эти цифры, пустить на тёмных… Слушай, вот скажи, кто представляет основную оппозицию в демократических странах? Во всех, не только у нас. Средний класс, богатые или бедные, рабочие?

– Конечно, средний класс! – поспешно ответил я. – Бедные рабочие, как правило, не в оппозиции. Они власть поддерживают обычно.

– Правильно. А у нас где недовольных либерастов больше – среди светлых или среди тёмных?

– Среди светлых, конечно! Тёмные все как один за власть. Ну кроме кстати, фиолетовых, синих и красных…

– Ну да это временно! Эти твои фиолетовые, синие и красные сами недавно были светлыми… Вот поживут в простоте и бедности, попривыкнут… Ну уж дети их точно за нас будут. Ну, понял, короче?

– Всё ясно теперь, отец, всё ясно…

– Ой, блин, да лебези ты, – скривился он, – какой я тебе отец…

Я покраснел.

***

Меня пригласили на ток-шоу. На центральном канале, вся страна смотрит. Ведущий – Савельев. С ним по популярности сравнится только Тараканкин. Оба те ещё бляди, если честно. Я не могу поверить, что они и правда верят в то, что пропагандируют. То ли они жесточайшие лицемеры, то ли ненормальные. Савельев салатовый. Ходит всегда в каком-то сюртуке с флотскими пуговицами, плотно облегающем его раскаченное тело. Взгляд у него жёсткий, уверенный, как у сильного человека, имеющего принципы и знающего цену себе и другим.

И вот я согласился. Даже у батюшки благословения не спросил. Потому что уверен, он бы мне не разрешил, учитывая наши с ним разговоры в последнее время. Но хотелось произвести впечатление на коллег и на Марию. Показать себя перед страной в лучшем свете, реабилитироваться.

Тема была заявлена: «Победит ли Святая Русь в войне с США и прочей сволочью». Передача, конечно, подаётся как в прямом эфире, а на самом деле в записи.

Я пришёл заранее, со мной поработали визажисты, потом в студию проводили, усадили за стол прямо напротив ведущего рядом с другими важными гостями. В студии были ещё приглашённые, попроще, поэтому они сидели на стульях вокруг нас.

Я разволновался не на шутку. Всё-таки робкий я по природе, застенчивый, права была Мария. Надо было коньяка выпить, думаю. Ну что уж теперь. Сижу, вида не показываю, но сердце бьётся так, что кажется микрофон на лацкане трясётся. И руки дрожат. Я их на колени убрал.

Выходит ведущий и говорит вступительное слово:

– В название сегодняшнего шоу вынесен вопрос «Победит ли Святая Русь в войне с США»? Но, всем нам ясно, что вопрос чисто риторический. Мы превратим США, да и все НАТО в радиоактивный пепел за считанные часы. Так что правильнее было бы поставить вопрос так: «На что надеются враги России?»

Началась оживлённая дискуссия. Среди гостей был один из Прибалтики, известный политолог, журналист и посланник ЕС. Понятное дело, что он здесь представлял единственную оппозицию. В какой-то момент ему дали слово.

– Ну вы знаете, – с сильным акцентом заговорил он, – я вот ехал когда, а я приехал на машине из Литвы, поскольку люблю путешествовать, я вот обратил внимание на дороги, села… То есть я заезжал, съезжал с трассы и смотрел, где и как… Ну вот, дороги, их же как будто неандертальцы строили… А в деревнях-то что? В провинции в целом? Там же нищета, разруха и алкоголизм. То есть я это к тому, что в первую очередь государство должно заботиться не о владычестве в мире, а о собственных гражданах, об инфраструктуре… Вон Германия, например, после Второй мировой войны этим и занялась. И какой там уровень жизни? А в Советском Союзе, победителе, что было?

Все разом закричали. Но Савельев их кое-как успокоил. И попросил гостя не оскорблять Святую Русь и говорить по существу темы ток-шоу. Тогда гость сказал:

– Я, честно, не понимаю этой ракетно-ядерной бравады… Вы что, всерьёз думаете, что сможете противостоять НАТО? Да и если дойдёт до ядерной войны, то в пепел превратится не США, а вся планета Земля.

Тут опять поднялось волнение, и кто-то попытался начать драку.

Савельев наконец обратился ко мне за комментарием, как к «опытному хозяйственнику».

– Я не согласен про дороги и деревни, про разруху и бедность…, – начал я, – То есть да, проблемы ещё есть, но они решаются очень активно. И в целом уровень жизни выше, чем скажем был после… Э… Великой отечественной войны. Но вот про ядерную войну согласен полностью. Мне кажется надо быть конченными кретинами чтобы не понимать, что применение ядерного оружия приведёт к апокалипсису, и больше ни к чему.

Тут все набросились на меня. Основная претензия была в том, что как я, небесный, могу быть такой непатриотичной мразью. Я тоже стал что-то кричать. Савельев нас кое-как успокоил, но тут опять взял слово иностранный гость:

– Вообще, это ваше деление на светлых и тёмных полная дикость… На основании цвета какого-то плевка миллионы людей фактически превращать в рабов. Да вы хуже нацистов…

Савельев изменился в лице:

– А вот это уже серьёзное оскорбление всей нации!

И он сделал шаг к гостю. Тот понял, что его будут сейчас бить и выставил руки перед собой. Савельев легко их отбросил и ударил его в лицо.

– Ах ты говно такое! – закричал он. – И ещё ведь смеешь пользоваться великим и могучим!

Гость упал на пол и попытался заползти под стол, но вскочили другие гости и стали бить его ногами.

***

Потом в сети было обсуждение ток-шоу. Ну там всё понятно, как обычно, налетели тролли. Я-то знаю, что эти тролли сотрудники специального отдела ФСБ. Это мне мой друг рассказывал. Их задача утопить в массе комментариев любые здравые и рациональные замечания против существующего порядка.

Скоро мне надоело читать эту чушь, и я решил посмотреть новый документальный фильм про русскую глубинку. Мне нравятся фильмы этого режиссёра, они очень настоящие, жизненные, показывают мир с другой стороны, с той, что ближе к природе, к нашим корням, от которых мы так далеко ушли в современных городах.

И вот стал я смотреть – на канале в сети. Смотрю, смотрю и замечаю: всё режиссёр ругает советскую власть. И репрессии, и раскулачивание, и гибель русской деревни, и только типа сейчас сельская жизнь в дальних регионах России начинает налаживаться.

Тут мне стало интересно, что на этот счёт тролли из спецотдела ФСБ пишут. Дело в том, что в последнее время это не модный тренд ругать советскую власть. Не случайно вон Ленина канонизировали, а Иосифа Сталина, я слышал, хотят ввести в число апостолов Иисуса Христа. Формально вопрос решён, Святейший дал добро. Нет только ясности за каким номером его подавать. Тринадцатым? Но если считать Павла, то получится четырнадцатым. А если считать Матфия, который занял место Иуды Искариота, то каким – пятнадцатым? Или всё же четырнадцатым, поскольку Иуда Искариот выбыл и больше не апостол? Но тогда, если он совсем выбыл, то получится тринадцатым!

В общем, этот нюанс породил ожесточённые споры в богословской среде. А они, эти споры, как известно могут тянуться чуть ли не столетиями и потонуть в крови. Вспомним хотя бы дискуссию вокруг фелиокве!

Вопрос, конечно, очень сложный, поскольку требует добавления новых глав в Евангелия. Называться будет Евангелие от Иосифа Виссариона (Виссариона добавили, чтобы никто не мог подумать будто речь идёт об отце Иисуса, что было бы явным кощунством). Батюшка сетовал, что составление текста поручили группе каких-то современных известных православных писателей, но он сомневался, что у них хватит веры на это великое дело.

В общем, стал я смотреть комментарии под фильмом. Всё ожидаемо. То есть агрессивно, тупо и необоснованно, но в том и сила их – что никакая здравая дискуссия невозможна, любые аргументы и доказательства бесполезны. Вот например, типичное:

«Я вот думаю, победил бы народ в Великой отечественной если бы не союз? Шагнул бы в космос? Дед дожил до седых волос – разве плохой союз?! Толи я что-то не понимаю, может объясните? А дороги, письменность, кто им дал? Да и не было никаких репрессий и коллективизации! Это выдумка всё и подтасовка фактов! Да и нищеты не было в советское время! Поволжский голод – ложь всё! И после войны сразу хорошо жили, пока не пришли ваши демократы-пидорасы, всё хорошо было!»

И всё в таком духе.

***

– А тогда, – торжественно сказал батюшка, – когда останутся одни светлые, вот тогда и будет царствие небесное на земле!

– Не думаю, – возразил я. – Среди светлых тоже всякие есть.

– Всему свой срок. Тут нужно время, как для эволюции этого мракобеса Дарвина. Он конечно неправ, нет никакой эволюции, но вот идея эта естественного отбора, есть что-то в ней… Так и тут, в результате постоянного отбора, чистки рядов, отсеивания плевел, будет создано наконец общество безупречных! А иначе как? Пока люди говно, ты хочешь, чтобы в мире разум и справедливость восторжествовали? Это как вообще? Нет, дорогой мой. Отбор и воспитание, образование, прививание правильных ценностей…

– Ну уж это сложная задача. В мире миллиарды…

– Да постой ты со своими миллиардами! Я про светлых говорю. Миллиарды – это тёмные, а с них спрос какой? С ними бесполезно что-то делать, они по природе рабы, не способны узреть истину и благо.

– Прям как у Платона, – пробормотал я.

– Чего? Чего у Платона?

– Да есть у Платона проект идеального государства. Там похожие идеи.

– Текст пришли-ка, я почитаю, – заинтересовался он.

– Ладно, мне на работу пора.

– Давай, давай. Ступай с богом. И Платона не забудь! У меня сегодня вечером время как раз будет.

Я уже вышел, как он меня позвал:

– Постой-ка, Иван! Из головы совсем вылетело! А что это ты в шоу том делал, у этого извращенца Савельева? Я же не благословлял тебя.

– Простите, батюшка, но мелочь такая, что вас беспокоить, – напрягся я.

– Ладно, иди. Но в следующий раз ко мне сначала. А это ты хорошо сказал, что уровень жизни у нас теперь выше, чем раньше.

Я понял, что всё остальное вырезали. Ну и хорошо.

***

Мы сидим в ресторане. Это очень дорогой ресторан, но уютный и простой на вид. Свет не слишком яркий, где-то играет тихая музыка, за соседними столиками сидят такие же обеспеченные, как и мы пары. Выбрала его Мария. Счёт здесь приличный, в среднем десятка с человека.

Маша, как женщина опытная, не позволила мне выбирать вино. Поняла, что я буду выпендриваться, и возьму какое-нибудь очень дорогое, но не обязательно вкусное, поэтому сразу взяла винную карту в свои руки.

– Можно, милый? – нежно улыбнулась она мне, так что я не стал спорить.

Она полистала, полистала, и у меня почему-то сложилось впечатление, пока глядел как ловко она обращается с винной картой, что она здесь уже была. Я не стал выяснять чтобы не создавать напряжения. Но вероятно, очень вероятно, какой-нибудь похотливый политик сыпал тут деньгами перед ней после интервью, острил, а она вежливо смеялась (и может быть даже искренне). А потом, а потом…

Меня больно укололо.

– Всё в порядке? – спросила она и посмотрела на меня.

Ничего от неё не скрыть, она подмечает малейшие волнения во мне.

– Да-да. Всё ок. Ну как, выбрала?

– Да… Вот это вот бордо.

Мы заказали. Она взяла какой-то салатик, я же, как деревенщина из глухой провинции, сразу проявил свою суть. Как говорит батюшка, пусти свинью в храм, она и там грязи найдёт. Набрал я устриц, и фуа-гра, и чёрной икры и ещё чего-то дорогого и вожделенного.

– Ты наверно голодал в детстве? – засмеялась Маша.

Я покраснел. Она взяла меня за руку.

– Ты такой милый. Кушай на здоровье.

Принесли вино. Отличное, насыщенного тёмно-рубинового цвета, с лёгким ароматом виноградной косточки, и ещё чем-то, что вызвало перед глазами образ душной виноградной лозы под палящим солнцем. В принципе, хорошего вина достаточно выпить один бокал. Потом уже вкусовые рецепторы притупляются, и для продолжения можно пить любое другое дешёвое.

Когда принесли мои блюда и стали расставлять на столе, Маша, наверное, желая меня поддержать, стала всё это пробовать и хвалить.

– Вам всё нравится? – спросил официант.

– О, да! – ответила она. – Особенно, он.

И фамильярно указала на меня вилкой.

Я засмеялся. Она как всегда была великолепна, каждое её слово, каждый жест были так легки и уверенны! Обычно как бывает: люди чего-то смущаются, в чём-то неуверенны, чувствуют себя не ловко и бывают неуклюжими. Но у Маши всё было ловко. И даже то, что абсолютно у всех неловко, у неё было ловко. Я не мог понять, то ли это природное её качество, то ли следствие огромного жизненного опыта. То ли я просто до такой степени влюблён.

Мы взяли ещё одну, белого. После красного белое пить конечно смешно, но Маша решила видимо подыграть мне и не изображать перед официантами светскую пару. В общем, мы сидели, пили, болтали о всяких глупостях.

***

Полночи пить, курить, и потом протрезветь и ехать на работу не самое прекрасное, что может случиться. Мир вокруг как будто рябит, и теряет чёткость, смазывается. В голове туман, на уме страдание. Сразу одолевают неприятные мысли, начинаешь во всём сомневаться и обо всём жалеть.

Зачем было столько пить? Мне же хорошо было с ней и так…

От кофе-машины тянется горький аромат. Несмотря на самочувствие, я вдыхаю его с жадностью, он так приятен, так ностальгичен, что я зажмуриваюсь от удовольствия. От кофе меня немного отпускает, я многозначительно поднимаю брови, шумно выдыхаю и беру сигарету.

– Ну? Как ты? – спрашивает Мария.

Она садится рядом в халате. Халат наверху открывает уголок груди, похожий на сердце.

– Не смотри на меня так, – смеётся она. – Мне надо на работу собираться.

– Ладно, – улыбаюсь я.

Она не пьёт кофе, она его выпьет на работе. Она ходит и собирается.

– Ты знаешь, – вдруг говорю я. – Мне кажется, меня на работе не любят.

– Я думаю, ты преувеличиваешь. Ну как тебя можно не любить?

Он подошла, наклонилась и поцеловала меня.

– Ты же такой милый. Небритый. Опухший. Перегаром прёт.

Она ушла. Я посидел ещё некоторое время, думая над её словами. Да, она права, я совершенно напрасно жду любви от подчинённых. Это какие-то комплексы у меня.

***

На улице мне снова поплохело, кофе выветрился. Я зашёл в какое-то кафе и выпил две кружки пива. Потом перед самой работой выпил ещё две. Неумолимо приближался день и мне нужно было появиться на служебном месте. К счастью, телефон молчал – меня никто не искал. Я купил в магазинчике упаковку пива – шесть банок, пачку сигарет, и пошёл в офис.

Я изо всех сил старался не покачиваться. Но так всегда получается – если стараешься, то обязательно выйдет наоборот. И пару раз меня немного занесло в сторону. Я кивал сотрудникам, но задерживал дыхание и не здоровался вслух, чтобы не дышать на них.

В руках у меня был пакет с упаковкой пива. Это было глупо, с чего я решил, что смогу пройти незаметно? Путь через офис к моему кабинету показался мне долгим. Все смотрели на меня, кто мельком, кто задерживая взгляд. Никто не улыбнулся и не посмел пошутить – думаю, это после истории с моим розовым приятелем они оробели. Но и страха в их глазах не было, просто какое-то безмолвное напряжение.

Я зашёл в свой кабинет, бросил пакет на диван и сел в кресло. Но сразу встал, вернулся к дивану, достал банку, открыл и отхлебнул, и снова сел за стол. Закурил.

Хотя я был недавно на улице, только сейчас я заметил, что там дело к весне. Снег ещё не сошёл, но солнце упорно лилось на город, и частью заливалось в мой кабинет, на диван. Я поднялся и встал под божественные струи. Глядя вниз, на крыши, на деревья, я чувствовал, что вот-вот, совсем скоро, случится взрыв весны, и всё внезапно покроется почками и травой.

***

В общем, в итоге я сидел на диване, пил пиво и со слезами умиления смотрел телевизор.

– Моя Машенька, моя милая, – бормотал я, роняя слезы на грудь.

Периодически я вытирал рукавом сопли и издавал рыдающие звуки.

Не знаю, что меня так разобрало. Накатила печаль, какая-то ужасная милота, сентиментальность и жалось к себе. Сидя там на диване, в слезах и соплях, я как бы созерцал обречённость своего существования, тщету моих надежд и мечтаний.

Тут я вспомнил, что Мария наверняка когда-то была маленькой девочкой. Белобрысой девчонкой с ямочками и синим взглядом. Мелкая хулиганка, любимица бабушек и дедушек. Как и все почти дети, она смотрела на мир с верой и надеждой, и улыбалась ему!

А что потом? А потом началось всё это… Какие-то бесконечные похотливые мужики, стрессы, зло, и работа-работа-работа…

Тут я зарыдал в голос, но спохватился, испугавшись, что меня могут услышать подчинённые. Я промокнул глаза каким-то документом, открыл последнюю банку и закурил. Подумал, что какой-нибудь идиот обязательно бы сказал: «не последнюю, а крайнюю».

По телевизору показывали сюжет об установлении демократии в Республике Косово. Малолюдные улицы, по которым едут танки, разбомблённые дома. Появляется бодрое лицо корреспондента:

– Фактически за одни сутки, благодаря умелой тактике наших вооружённых сил в Республике Косово установлена Православная демократия! Люди ликуют! Наконец-то они смогли сделать свой выбор!

Снова появилась Мария.

– Привет, милая, – махнул я ей.

– В связи с установлением в Республике Косово православной демократии противники референдума срочно созывают Совет Безопасности ООН…

Я нашёл под диваном телефон и набрал батюшке.

– Алё, духовный отец…

– Чего тебе, давай быстрее, у нас экстренное заседание.

– Я спросить только хотел, что такое православная демократия.

– Что у тебя с голосом?

– В смысле? – я похолодел.

– Нажрался?

– Да что вы! Я на работе!

– Как будто ты не жрёшь на работе!

– Да я не…

– Чего не? Не, не, не… Ни бе, ни ме. Давай, закройся там, и не выходи пока все не разойдутся. Потом на такси домой езжай. Всё!

Я бросил телефон на ковёр.

– Козёл.

Он меня разозлил. Я хотел по-человечески. А он как всегда.

Пиво кончилось, Мария исчезла. Шла реклама предстоящих выборов.

«А ты уже выбрал участок для голосования? – спросил голос из телевизора. – Помни, что за бойкотирование выборов полагается от трёх до пяти лет колонии строго режима».

– Что за блядь! – воскликнул я и схватил телефон, чтобы позвонить батюшке, но вспомнил, что только что звонил ему и чем это кончилось. Я явно не поспевал за новостями. Они сыпались на меня как метеоритный дождь. Я поболтал пустую банку. У Мариночки есть ещё коньяк. Но коньяк сейчас совсем никак. Вот пива я бы ещё выпил.

Я встал и решительно направился двери. Открыл её, встал на пороге.

– Уважаемые коллеги, – сказал я, и тут заметил, что над моей головой струится сигаретный дым. Он вытекал из кабинета, и это было красиво, как на старых китайских акварелях.

Сотрудники обратили на меня свои заготовленные взоры. Я усмехнулся.

– Кто из вас может точно объяснить, что такое православная демократия? Тут мне поставили задачу сверху, я хотел сам, но решил дать кому-нибудь из вас шанс.

Никто не отозвался. Они просто молча смотрели.

– Ольга, через десять минут жду в кабинете с текстом. Марина, зайди.

И я скрылся в кабинете.

Зашла Марина. У неё другой взгляд, чем у них.

– Марина, извини, но могла бы ты сходить за пивом?

– Иван Сергеевич, я секретарь вообще то, а не курьер…

– Да-да, и я очень это ценю. Но просто… Послушай, Мариночка, я знаю, ты хорошо ко мне относишься. А я выпил уже прилично, не хочу тут пьяный ходить, понимаешь? И так уже засветился…

Она обиженно молчала.

– И это будет исключительный случай. А ты меня очень выручишь. И я тебе премию выпишу. Идёт?

Она улыбнулась.

– Ох, ну ладно, Иван Сергеевич! Но только ради вас.

– Спасибо, спасибо, Мариночка! Возьми упаковку немецкого. Там шесть банок по пол-литра должно быть. Только вот я не хотел бы чтобы это видели… Ты можешь их из упаковки вытащить и положить в сумочку свою?

– Иван Сергеевич, так шесть никак не влезут… Вы дамскую сумочку видели?

– А ты четыре в сумочку, а две в карманы куртки?

– Так торчать будут…

– Ладно, давай просто четыре.

***

Через какое-то время я вспомнил про Ольгу.

Так, сказал я себе, а десять минут-то, наверное, уже прошли? И что теперь делать? Прямое неподчинение? Идти выяснять отношения публично? Или лучше потом, когда протрезвею?

Тут открылась дверь и зашла Ольга. Я вздохнул с облегчением. Она протянула мне лист с напечатанным текстом.

«Православная демократия – это власть народа (от др. греческих «демос» – народ и «кратос» – власть), основанная на признании христианских ценностей основой всех демократических процедур. В частности, если говорить о выборах, то это означает, что к выборам допускаются только православные и выбраны могут быть только они же. Христианская вера становится основным цензом для претендентов на выборные должности».

Очень кратко. Я искоса посмотрел на Ольгу.

– Иван Сергеевич, а как насчёт карьерного роста? – вдруг спросила она.

– Я тебе премию выпишу, – строго ответил я. – Спасибо, свободна.

Она развернулась и пошла. И столкнулась в дверях с Мариночкой. Та в куртке, из сумочки торчат банки.

– Иван Сергеевич, – радостно сообщила она, – всё-таки взяла шесть. Влезло!

Я поморщился. Ольга пропустила её, потом посмотрела на меня и сказала:

– Приятного вечера, Иван Сергеевич!

***

Я простудился нешуточно. У меня бывает. Начинается всё с лёгкого першения в горле. Потом насморк подтягивается. В голове появляется тяжесть. Потом заболевает в груди в самом верху и начинается кашель.

Пришёл к батюшке.

– Ну, милый, с чем пожаловал? – он кажется был в расположении.

– Да так, приболел вот, батюшка.

– Так это тебе не ко мне надо, а к врачу. А ко мне с душевной болезнью!

– Есть и душевные вопросы…

– Ой ли? – усмехнулся он. – Ну давай, выкладывай.

– У меня вот сомнения по части выборов.

– Ох, чую опять ересь понесёшь… Ты как этот, змей-искуситель. Только никого не искусишь, потому что зубов нет!

И он расхохотался, так ему понравилась эта шутка. Я смиренно молчал.

– Давай, Иван, не томи!

– Батюшка, я вот слышал, что теперь за уклонение от выборов статья?

– Правильно слышал. И хорошо! Потому что что такое выборы? Гражданский долг! А какой же это долг, если никто никому ничего не должен? Более того, я тебе знаешь, что скажу по секрету?

– Что?

– Вообще планы такие… – он помахал пальцами перед собой и посмотрел в окно. Оттуда ласково светило и доносилось щебетанье.

Он замолчал. Наверное, задумался, стоит ли откровенничать.

– Планы такие. Всех тёмных лишить права голоса. Не понимают он ничего в политике. Куда им выбирать? Тёмным только в церковь, а не на выборы.

– Это правильно, – кивнул я. – У низших тёмных выбор на эмоциях, ничего рационального…

– Да ты постой, постой! Что-то новенькое? Это какие такие низшие тёмные? Али я пропустил чего? Не слышал!

– Ну это, я…

– Да уж я понял, что ты! Все по филям, блюварям да редискам скучаешь? – повысил он тон. – Заруби себе на лбу, они тёмные и точка!

Я виновато покивал но поправил его:

– Только «на носу».

– Чего?!

– Ничего, ничего…

– И женщин лишить права голоса, – вдруг добавил он.

– А вот это уже бред! – взорвался я.

– Да много ты понимаешь! – зло посмотрел он, прямо как в тот раз. Я понял, что сейчас начнётся.

– Ой, – воскликнул я. – У меня же совещание через двадцать минут! Вылетело…

– Много ты понимаешь!!! – он всё расходился.

Я встал и направился к двери.

– Ты куда пошёл?! Я с тобой не закончил!

– Прошу прощения! Мне правда пора! – и я выскочил за дверь. И поскакал по ступенькам.

– Стой!!! – донеслось мне вслед.

Я достал телефон и отключил его.

***

– Маша, мне кажется, батюшке моему к психиатру не помешало было. Его так перекрывает порой, что страшно смотреть. Я такую аффектацию только у уголовников видел. Вот я уверен, что в таком состоянии он мне увечье может какое-нибудь нанести.

– Ну он же отходит потом?

– Отходит. И как будто всё в порядке. Добрый становится. Но вот это и странно, перепады такие, понимаешь? Был бы он всегда злой, я бы не волновался. А тут не знаешь, когда его накроет…

– Ну, милый, что тут скажешь. Я не врач. Наверно психика у него повреждена.

– Да уж, мне тоже так кажется.

– А ты вот что… В следующий раз предложи ему записаться к психотерапевту. У меня есть хороший, могу порекомендовать.

– Ты что? – испугался я. – Если я ему скажу такое, он меня чётками задушит!

Маша расхохоталась.

– Да шучу я, что ты такой серьёзный!

– Ага, смешно тебе… Понимаю, мне тоже было бы, если бы не надо было к нему каждую неделю на поклон ходить…

***

Был на заседании в Думе. Я боялся, мне придётся выступать перед всеми этими мудрыми мужами, законодателями, умнейшими людьми страны. Но слава богу обошлось – выступал мой зам, один из тех, кто в теме, и кто реально за всё отвечает, а я сидел в зале и слушал.

Зам начал так:

– Сам Иван Сергеевич простыл, голоса совсем нет. Но всё что здесь мной будет сказано – он подтвердит.

Меня не предупредили, что у меня голос сел. На меня устремились взоры, кто-то пожелал скорейшего выздоровления. Я важно покивал.

Зам начал доклад. О перспективах развития столицы.

Сосед, лысый и с усиками – известный режиссёр, не помню, как зовут – спросил меня:

– А с дотациями на культуру-то как? Как с дотациями, Иван Сергеевич?

Я хотел было что-то промямлить в ответ, но тут вспомнил, что у меня голоса нет.

– Хрррр, – прохрипел я и виновато развёл руками.

– Понимаю, понимаю… – ответил он.

После доклада, на выходе из зала на нас набросились журналисты. Рядом со мной оказался один могущественный политик, лидер фракции в Думе. Пока за меня отвечал мой зам, я смотрел на этого лидера во все глаза и не мог оторваться, потому что впервые видел так близко человека, к которому привык ещё с детства. Он уже давно превратился в легенду, стал элементом мирового культурного кода, чем-то вроде памятника на площади – стоит и стоит, не замечаешь, а убрать, так сразу поймёшь, что его нет.

И тут я вдруг заметил, что этот уважаемый человек держит за жопу журналиста, который берёт у него интервью. И не просто держит, а прямо тискает её, хватает своей старческой пятерней и судорожно елозит по ней.

У меня буквально глаза на лоб вылезли. Я перевёл взгляд на моего зама. Он никак не реагировал.

Когда мы вышли на улицу и пошли к машине, я не выдержал и спросил:

– Ты видел? Видел это?

– И не раз, – усмехнулся он.

– Да как же? Как же так? А закон?..

– Давайте не будем об этом, Иван Сергеевич. Вы вон небесный, а я место потерять не хочу.

***

Встретился с приятелем своим из ФСБ. В баре. Он как обычно в рясе, усталый, не весёлый. Накатили мы с ним.

– Может, к девчонкам? – предложил вдруг он.

– Нет, я пас. Сам знаешь, у меня девушка.

– Знаю, знаю… Ну и что? У меня тоже вон… Даже не девушка, а жена. И детей двое. Поэтому и хожу по девочкам. Ты как женишься, тоже начнёшь! Помяни моё слово. И это только на пользу отношениям! Главное, чтобы жена ничего не знала!

Я уклончиво покачал головой. Вообще я с ним встретился с конкретной целью, хотел поговорить кое о чём. Но не решался начать.

– А давай абсента пару долбанём? – предложил я.

– Отчего же нет? – он посмотрел на часы. – Давай.

Мы выпили. Он скривился, достал сигарету и торопливо закурил.

– Ну и гадость этот твой абсент…

Через стойку к нам перегнулся бармен:

– Господа, у нас здесь не курят!

– Пошёл на хер.

– Молодой человек! – это девушка справа. – Вы могли бы не курить? А ещё и священнослужитель! Вон крест какой. Не стыдно вам?

Если бы это был мужчина, то началась бы драка, конечно. Но я всё равно напрягся, зная крутой нрав моего приятеля. Однако он весело рассмеялся.

– Деточка, не курить не могу. А вот засадить тебе вполне!

Тут я решился на свой вопрос:

– Слушай, интересно, а у нас во власти есть геи?

– Чего это ты вдруг? – он продолжал смеяться. – Решил сделать карьеру?

Я ему рассказал про политика, который на моих глазах лапал за жопу молодого парня журналиста.

Он посерьёзнел.

– Иван, ты меня удивляешь. Все знают, что он гей. Но это только между нами, ладно?

– Да как же? Да как же так? А Дынин?

– Ну Дынин неугоден стал… А этот твой такой вес имеет, столько лет в политике… Его уж лучше и не трогать. А вообще я тебе вот что скажу. Геев вокруг полно. Они повсюду. И половина парламента, половина правительства – геи. Знаешь, как в Администрацию Президента кандидатуры отбираются?

– Как? – выпучил я глаза.

– Через постель.

– Да как же! – воскликнул я. – Уголовная же статья!

– Ну вот так вот… Это большая политика, брат.

***

– Заходи, сын мой. Что с мрачной рожей пожаловал?

Я зашёл, попросил благословения и сел. В самом деле, настроение у меня было не очень. Я не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил к делу.

– Нельзя ли меня освободить от должности и поручить что-то попроще? Я не карьерист, многого не надо. А позориться уже не могу больше. Всё.

– Так ты и не позорься, милый мой! Кто же тебя заставляет с голым хером по офису бегать!

– Да я не про это… Я же не понимаю ничего в своей работе! Это срам какой! Я же типа как свадебный генерал, вроде человек важный, а пустое место на самом деле. Мне как вопрос кто задаст простейший по делу, так я краснею и ответить не могу! Меня поэтому подчинённые и не уважают, видят же, что я подставное лицо, а делают всё мои замы.

– Так-так-так… Ясно теперь… Ты вот что… – он посуровел.

– Ой, блин, только можно без этой уголовщины? Откуда в вас это? Протоиерей же…

От моей наглости у него брови на лоб залезли, так что камилавка приподнялась.

– Да ты как со мной разговариваешь, сопляк? – спросил он, но не гневно, а удивлённо.

– Ладно, ладно, простите, но в самом деле… Вы иногда просто это… Того.

– Что того? Ты поучать меня собрался? Замечания мне делать?

Он уставился на меня. Я не выдержал его убийственного взора и опустил глаза.

– А? Жопа с ушами?

– Ваше высокопреосвященство, как вы выражаетесь?

– Что?! Ты ещё стебать меня надумал? Гандон штопаный?

Я засмеялся.

– Чего смеёшься? – спросил он строго, но не зло.

– Да так. Обороты ваши…

– Обороты…

Он вдруг достал из-под стола бутылку с мутной жидкостью. Налил себе полстакана и выпил.

– Ох! – сказал он. – Сладко! Тебе не предлагаю, потому что старших не уважаешь. И к церкви никакого почтения, хам и трепло.

Мы помолчали.

– Короче, – наконец сказал он, – ты про эти свои тревоги забудь. Нам нужен свой человек на этой должности, понял? И всё тут. А что не знаешь, как ответить на вопросы, так на то тебе и замы, они на всё ответят. Про подчинённых тоже не переживай. Чтобы уважали, нужна сила и уверенность. Хотя тут, учитывая что ты тюфяк и мяфа, ничего наверно не поделаешь. Всё, иди.

***

Решили взять отель с Марией. Чтобы разнообразить наши отношения, внести что-то свежее. Не потому что нам стало скучно или мы друг другу надоели. Нет, просто захотелось романтики. Я забронировал прекрасные апартаменты, и мы там встретились около девяти. И тут очень неудачно оказалось, что у меня экстренное совещание в Правительстве Москвы и Московской области. Что-то там случилось, какая-то свалка несанкционированная загорелась и пожар распространился на соседнюю деревню. Никто, к счастью не пострадал, но всё равно, неприятная история, дым и вонь на пол-Москвы.

Там все мои замы будут, понятно, и другие чиновники. Толка от меня немного, но как Хозяин должен присутствовать.

И тут я придумал такой ход. Написал замам, что не смогу быть очно, поскольку у меня очень важное деловое мероприятие, которое невозможно отменить, но смогу присутствовать онлайн.

С Марией мы встретились в девять, а совещание в десять. Я заранее ноутбук приготовил, поставил на край кровати.

Сели мы пить холодное шампанское со свежей чёрной икрой прямо из Астрахани. Очень приятно пообщались и время пролетело незаметно, и вот уже пора к совещанию подключаться. Мне сделали звонок за пять минут до начала, я ответил и присоединился, но благоразумно отключил камеру чтобы не видно было, что тут происходит, и микрофон сразу после того как поздоровался, так что я их слышу, а они меня нет.

Они начали обсуждать, естественно, кто виноват и что делать. А мне эта ситуация показалась очень возбуждающей: идёт совещание, высокопоставленные чиновники решают важные дела, а мы тут сидим, невидимые и не слышимые, болтаем и пьём вино. Повинуясь внезапному порыву страсти, я протянул руку и решительно забрал у Мария бокал. Она всё поняла и прильнула ко мне. Я принялся её раздевать. Стянул платье, снял лифчик, трусики, и стал целовать её тело.

Довольно долго и самозабвенно я занимался ей. У меня настойчиво звонил телефон, но я не обращал внимание, мне было не до этого.

– Поворачивайся, – сказал я.

Она перевернулась, я резким движением поставил её на коленки.

– Отшлёпаешь меня? – тихо засмеялась она.

Меня этот смех подстегнул, и я выхватил из джинсов ремень.

– О боже, – прошептала она, – ты что надумал?

Вместо ответа я сложил ремень вдвое и с размаху влепил ей по ягодицам.

Она взвизгнула. Я ударил ещё и ещё. Телефон не переставая звонил, она вскрикивала, а я прямо озверел от возбуждения.

– Милый, милый, хватит, пожалуйста, – стонала она в перерывах между воплями.

– Скажи спасибо, что не пряжкой!

Я отбросил ремень и резко вошёл в неё.

– Ну, как тебе, сука? – прохрипел я.

– Волшебно… Чёртов извращенец…

– О да, я извращенец, а ты шлюха! Поняла? Шлюха!

– Да, да, я такая плохая девочка… Я блядь…

Тут всё и закончилось. Я упал на неё.

– Может ответишь, – вздохнув, сказала она, – там тебя кто–то очень хочет.

Я встал и взял телефон.

Зам звонит.

– Да? – раздражённо спросил я.

– Иван Сергеевич, вы не могли бы выключить камеру и звук! Тут такое дело…

– Так я же выключил, – пролепетал я и наклонился к ноутбуку.

Так и есть, прямая трансляция. Я голый стою перед камерой. Они там что-то обсуждают, делая вид, что ничего не замечают, а перед ними огромный экран со мной. Я захлопнул ноутбук и с ужасом посмотрел на Марию. Видимо, когда я раскидывал её вещи, они неудачно упали и…

– Что случилось? – спросила Маша.

Я молчал.

– Ну, что? Что у тебя с лицом?

– Они это…Всё видели и слышали…

– П-дец! Ты совсем что ли?

– Прости, пожалуйста…

– О боже! Ну что ещё от тебя было ждать… Знала же…

– Это случайно вышло…

Опять зазвонил телефон. Я в страхе посмотрел на экран: так и есть, батюшка. Господи, только не это.

– Ну отвечай уж давай! – она резко встала и принялась быстро одеваться.

– Да? – я принял вызов.

– Ты совсем там охренел?! – закричал он трубку.

Я выключил телефон. Маша посмотрела на меня какими-то особенным, новым для меня взглядом.

– Ну ты и мудак.

Схватила сумочку и направилась к двери.

– Маша, постой!

Она остановилась и выдохнула шумно в потолок:

– Ты постарайся всё разрулить, мне такая известность совсем не нужна! Я пока в порно-актрисы не записывалась.

***

На следующий день утром я приехал в офис к девяти, чего не бывало уже много месяцев. Едва я вошёл, на меня устремились десятки одеревенелых взглядов. Я понимаю, они все были в шоке. Ещё бы! Они не могли понять, как только меня земля носит.

Я сдержанно кивнул и прошёл в кабинет. Я ещё ничего не предпринимал, потому что надеялся, что проблему решат за меня. Но был готов и к худшему.

Со страшным сердечным боем я открыл крышку рабочего ноутбука и зашёл на новостной сайт. Всё новости были обо мне. Я открыл первую в списке.

«Новая провокация Госдепа! ЦРУ использовало загримированных актёров, чтобы дискредитировать Хозяина Москвы Ивана Сергеевича Шмелёва…»

Я с облегчением вздохнул. Нашёл слитое из зала заседаний видео.

Там было всё.

– Ну, как тебе? – с диким выражением говорю я и хлещу Марию по жопе.

Я инстинктивно закрыл лицо руками. Оно горело.

Я захлопнул ноутбук.

На какое-то время я словно окаменел. Я сидел, застыв, и смотрел в точку перед собой. Периодически у меня возникал внутренний порыв достать виски, но рука лишь еле дёргалась, и оставалась на столе. Интересно, – подумал я, – поверит ли кто-нибудь, что это провокация Госдепа?

Мне пришло смс. Я трусливо заглянул в телефон. Мария.

«Милый, ты отлично всё разрулил! Только давай больше без таких историй? Мне начальство такой втык сделало. Я думала, что уволят. Моя мама в полном шоке была. К счастью она поверила, что это Госдеп».

«Прости, любимая, – быстро напечатал я. – Больше никогда такого не повторится!»

«Не могу быть уверена. Ты же такой мудак! Ладно, целую, до вечера».

Я немного приободрился. С Машей, слава богу, всё обошлось. Оставался батюшка.

***

– Можно? – робко сказал я, стоя на пороге.

Батюшка удивлённо поднял брови и спросил каким-то театральным тоном:

– Что с тобой, Иван? Я тебя не узнаю? Обычно ты так уверенно заходишь, прямо как к себе домой!

Я молча покивал.

– Ну проходи! А что благословение не просишь?

Я склонился за благословением и он влепил мне крепкий подзатыльник. Я отпрянул.

– Садись! – грозно крикнул он.

Я сел, побледнев. Кажется, у меня затряслись ноги.

– Мил человек, ты совсем что ли оебенел?! – закричал он.

Я потупился.

– Весь мир уже второй день смотрит как ты стегаешь по жопе эту тварь!

Я смотрел в пол, но чувствовал его взгляд.

– И скажи мне, кстати, ты почему это делал с такой рожей? Как будто белены объелся? А?

– Страсть, батюшка, – прошептал я.

– Что? Страсть, говоришь?! Да тебе надо в порно-ужасах сниматься!

– Этого больше не повторится…

– Да ну? Отчего же? А ты знаешь, что у тебя в сети уже фан-клуб появился? Сотни тысяч человек по всему миру! Ты почитай, чего они там в каментах пишут! Иван Сергеевич, вы наш кумир! Самый крутой панк на свете! Я хочу стать таким же политиком, как вы!

Он помолчал, вспоминая что-то.

– А, вот, мне это понравилось больше всего: «Истинное лицо политики в России!»

– Мне очень жаль, – пролепетал я.

– Жаль ему! – опять заорал он. – Пошёл вон отсюда! Пошёл вон!

Я вскочил и быстро вышел.

Теперь можно было расслабиться. Самое неприятное что могло случиться, уже случилось. Буря прошла. И странно, без епитимьи обошлось, наверно, он забыл из-за раздражения.

На улице я попытался закурить, но у меня дрожали руки. Я бросил сигарету и направился в кафе напротив. Это всё же чудовищное чувство, когда ощущаешь себя полностью, на сто процентов жалким ничтожеством.

***

Новости. Я опять что-то пропустил. Оказывается, был референдум.

– Подведены итоги референдума, – говорит Мария.

На шее у неё едва заметный след засоса – замазанный тональным кремом, но всё равно заметный. Это я случайно поставил. А она мне фингал поставила. Но мне без разницы. Кажется, я даже горжусь этим. Подчинённые-то ко всему привыкли, и я их не в состоянии удивить.

– Сто процентов наших граждан проголосовали за изменения в конституции, согласно которым Президента Святой Руси можно избирать навечно, – продолжала она.

Как это так? – подумал я. – Почему навечно? Может, Маша формулировку перепутала? Наверно пожизненно.

Вечером я спросил её об этом.

– Нет, милый, именно навечно. Так будет сказано теперь в конституции. Меня специально перед выпуском проинструктировали, что не пожизненно, а именно навечно. Это официальная формулировка.

– Ну он же умрёт рано или поздно!

Она вздохнула.

– Милый, давай не будем.

***

Совсем уже почти наступила весна. Раньше я ждал её. Потому что она приносила обещание новой жизни. Она, конечно, всегда обманывала, всё шло по-старому, и я знал, что надеяться не на что. Но всё равно ждал. Первое тепло, ручьи, запахи прошлогодней трухи и оживающих растений, и нежное солнце.

Весна пробуждает какие-то несбывшиеся детские мечты. И кажется, что вон там за домами, где небо скрывается за деревьями и мягкий розовый свет, тебя ждёт что-то иное, но очень классное, такое, что и должно было быть с самого начала.

Но миг радости и просветления сменяется глубокой печалью. Потому что непонятно откуда, но ты точно знаешь – ты туда никогда не попадёшь.

– Сидел бы и радовался, – сказал мне мой приятель из ФСБ, – у тебя самая красивая девушка России, ты Хозяин Москвы, денег навалом, можешь позволить себе всё что угодно, любые развлечения и приключения. И главное, ты – небесный! Миллионы продали бы душу, чтобы оказаться на твоём месте.

Да, он был прав.

Но вместо того чтобы радоваться, я напиваюсь в одиночестве. Может просто такой я человек? И в какие условия меня не помести, везде будет то же самое?

***

– Ну привет, мил человек! – батюшка был в настроении. – Садись давай! Да иди ты со своим благословением. Просто садись.

Я сел. Он вытащил из тумбочки литровую бутылку очень хорошего коньяка.

– Какие планы на сегодня, порнограф?

– Ну как, рабочее совещание в четыре…

– Всё ясно! Значит, свободен. Выпьем!

Это было неудачно. Мы вечером планировали с Машей встретиться, провести время спокойно и по-семейному, без алкоголя.

– Я сегодня не могу, – попытался я вяло возразить, – у меня дела важные…

– Ой, брось, какие у тебя дела! Хозяин-то ты фейковый! Или ты про Машку? – он недобро прищурился.

Я обиделся на «фейкового».

– Сами таким назначили! Я не просился…

– Да ты не дерзи! – повысил он тон. – Говорили уже об этом!

Он достал широкие стаканы и налил в каждый по половине.

– Такой коньяк так не пьют, – сказал я. – Его из специальных бокалов цедят. С сигарами.

– Бля! Умный какой нашёлся, – батюшка противно скорчился. – А то я не знаю. Только я не цедить сегодня намерен, а пить! У меня событие!

– И какое же?

– Дело такое, мой дорогой, что через месяц быть мне Председателем Правительства!

И он пристально посмотрел на меня, ожидая моей реакции. Должен сказать, мне было совершенно всё равно, но чтобы не обижать старика, я вскинул брови и воскликнул:

– Ого! Поздравляю!

– Спасибо! Ну за это и выпьем.

Мы чокнулись, и он опрокинул стакан. Я сделал небольшой глоток. Заметив это, он покачал головой:

– Ой-ой-ой, нехорошо! Обижаешь меня! Ну-ка, давай-ка, брат, до дна!

Спорить было бесполезно. Я выпил всё, и он тут же налил ещё.

Меня передёрнуло. Коньяк, тем более хороший, это совсем не тот напиток, который можно пить залпом по сто пятьдесят граммов.

– Закусить бы чего… – пробормотал я.

– Сейчас организуем!

Он нажал какую-то кнопку и сказал:

– Петька, быстро дуй в магазин. Да, в рыбный этот. Возьми осетрины копчёной, сёмги и форели слабосолёной, ну и икорки всякой… Нет, чёрной не надо, не люблю её. Хотя нет, возьми пару банок Хозяину, он любитель её пожрать! А, устриц сахалинских!

Я нахмурился, но не стал вдаваться в расспросы. Он все равно не расскажет, откуда знает про мои вкусы. Проще смириться с тем, что ему всё про меня известно. Я перекрестился.

– Ты чего крестишься? – с подозрением спросил он.

– Да так, прошу прощения у Господа за то, что пью во время рабочего дня.

– Ай, юморист какой! Да ты все рабочие дни напролёт жрёшь, как сивый конь!

– Ну а что же мне ещё делать, раз Хозяин я фейковый.

– Да нормальный ты Хозяин, брось. Был бы ненормальный, убрали бы уже.

Мы выпили ещё. По желудку разлился жар, потом утих и превратился в приятное тепло.

Солнечный свет за окном как будто вспыхнул ярче, намекая о наступающей весне, и нежно-пахуче, волнительно подуло, как будто заиграла фортепианная пьеса «к Элизе». Мне захотелось курить.

– Как в райском саду, – заулыбался батюшка, глядя в окно. – Иди сюда, посмотри.

Я встал и прошёл к окну с его стороны стола. Впервые я оказался в такой позиции. Меня это смутило. Он похлопал меня по пояснице, наклоняя к окну.

– Да смотри!

Я выглянул. В самом деле, очень милый и аккуратный сад, с деревьями, прудом и цветочными клумбами. Пахло старой заводью, щебетали первые птицы. Я вдохнул глубоко и у меня чуть закружилась голова. Батюшка продолжал похлопывать меня по пояснице.

– Курить хочешь? – вдруг спросил он.

– Да, – кивнул я.

– Кури, – он наклонился и достал пепельницу с низу тумбочки.

Я откинулся в кресле и закурил.

***

Когда принесли закуску, мы уже были сильно хмельные. Батюшку я таким никогда не видел, он раскраснелся, скинул свой клобук, седые волосы растрепались. И как-то лицо у него изменилось, словно он вдруг снял маску и предстал самим собой. Речь у него тоже стала другая, если раньше в его тоне преобладали растянутые и гнусавые нотки, словно он службу в церкви читает, то сейчас она стала проста и безыскусна.

Хотя вот я вообще против того чтобы человек был самим собой с другими. Лучше оставаться в маске и сохранять дистанцию (даже по отношению к себе). Не для других – а ради самого себя. Чтобы не превратиться в свинью.

Батюшка много говорил, зло и быстро, про какие-то свои политические дела. Те гандоны, и эти гандоны, эти суки, и те суки. Много важной, и даже подозреваю секретной информации сообщил мне он, но мне всё это было не интересно. Я далёк от мира интриг и политических игрищ.

Поскольку литр был почти допит, закуска подоспела вовремя, а то я сегодня ничего не ел. Я набросился на еду. Сейчас, подумал, допьём и я убегу. Ещё успею до вечера отойти немного. Но у батюшки были другие планы. Как только мы допили, он достал новую бутылку – водку ноль семь.

– Я сегодня никуда не тороплюсь, – сказал он и разлил в те же стаканы. Он сильно захмелел и много пролил на стол.

– Сейчас, напишу на работу только, – сказал я и взялся за телефон. Было ясно, что мне не уйти.

– Ай, да пиши своей Машке, я не против.

В самом деле, писать я собирался, конечно, ей.

«Милая, прости. Меня батюшка бухать с ним заставляет, шансов уклониться нет. Боюсь, буду сегодня сильно пьяный, он не на шутку разошёлся». Она ответила сразу: «Хорошо! Давай тогда на завтра перенесём, не хочу чтобы ты был пьяный!»

Мне стало немного обидно. Раньше она любому мне была рада. «Прости, – написал я. – С завтрашнего дня всё будет по-другому».

Да, – подумал я, закуривая, – действительно, хватит. Пора заканчивать это!

– О чём задумался? – спросил батюшка.

– Да так. О будущем!

– Так давай выпьем за это! – он поднял стакан. – Выпьем за великое будущее нашей родины! Ты патриот?

Я не был в настроении подыгрывать ему.

– Да, но не в том смысле, что вы.

– Это в каком же тогда?

– А вы в каком?

– Понятное дело в каком! Всё делать во славу и величие моей родины! А другого смысла и быть не может…

– А я патриот в том смысле, что люблю родные места – те, в которых вырос и с которыми связана моя жизнь…

– Да ты не патриот тогда, а говно!

– Сами вы говно, – сказал я.

Он замолчал, пытаясь сфокусироваться на мне. Произошло нечто из ряда вон выходящее, но правильно среагировать он сейчас не мог, слишком много выпил.

– Мы с тобой об этом после поговорим, – наконец сказал он и поставил стакан на стол. Потом поднялся и медвежьей походкой направился ко мне.

Встав у моего кресла, он спросил:

– Ты знаешь, Иван, я тебя из всех выделяю… Ты мне как сын… Родной…

Он замолчал. Из окна повеяло холодом и резко потемнело, как бывает перед грозой. Вдруг в самом деле грохнуло, да так, словно купол небесный треснул. Ярко вспыхнуло, на миг осветив правую половину батюшки. И спустя секунду зашумело: гул стал нарастать, быстро превратившись в грохот водопада. Это был настоящий, первый весенний ливень.

Господи, как же я соскучился по тебе! – подумал я. – Мне бы выйти и встать под твои струи…

– А знаешь, почему ты Хозяин Москвы?! – пьяно, перекрывая дождь, прокричал батюшка.

Я поднял глаза на него

– Потому что я тебя люблю! – и тут он вскинул рясу, сдёрнул с чресл подштанники с трусами и обнажил то, что я меньше всего на свете хотел видеть.

– Давай! – заорал он и попытался ухватить меня за голову.

Я вырвался, вскочил и побежал. Я слетел вниз по лестнице, выбежал на улицу, чуть не попал под машину, и помчался куда глаза глядят под оглушающим дождём.

***

Проснувшись, я первым делом полез в телефон. От батюшки ничего. Только от Маши сообщение ночное, когда я уже спал.

«Милый, смотри, что я тебе вяжу». И фото – шерстяные носки с оленями. Чёрт, она ещё и вяжет. Как это трогательно. Но почему олени?

«Моя любимая, – написал я, – извини, я спал уже вчера, не мог ответить. Чудесные носки, я буду носить их всю жизнь!»

Я подождал, она не ответила. Наверное, на работе. Я тяжело поднялся и сел на кровати. Вчера я ещё сильно добавил после расставания с батюшкой. Ещё бы, такие новости… Что теперь будет? Дурно в душе и теле, слов нет. А надо ехать на работу. И пива выпить. Только сначала в душ и побриться. И зубы почистить непременно!

– Надежда! – прокричал я.

Тишина. Я думал нет моей великанши парикмахерши, но тут она появилась. Как всегда в обтягивающем трико.

– Да, Иван Сергеевич?

– Кофе сделайте, пожалуйста! И пострижёте меня? Только по-быстрому.

– Сделаем! – улыбнулась она. – Перепили?

– Есть немного…

– Ничего, будете в лучшем виде!

В ожидании кофе я включил телевизор. Так и есть, Маша ведёт новости.

– Сейчас идёт несогласованный митинг в центре города. Несмотря на предупреждение, десятки школьников вышли на улицы с плакатами: «Земля – не центр мира!» Они требуют возвращения архаичных взглядов на Вселенную, согласно которым у неё нет центра. Представители православной общественности выехали на место, в городе дежурят наряды полиции. Кадры с места события.

Я вижу, что митингующих там явно не десятки. Их тысячи. Парни и девчонки, такие юные. Кто-то замотался шарфами до самых глаз, они идут нестройными рядами, что-то кричат, они наглы и бесстрашны.

Звонит телефон. Господи, это батюшка. Мне страшно брать трубку. Но делать нечего, беру и робко говорю:

– Да?

– Ты чего там сидишь? – бодро кричит он как ни в чём не бывало. – Давай, собирайся, дуй в центр!

– Я? Да я-то зачем?

– А кто? Я? Кто хозяин Москвы?

– Да что я там делать буду… Там дети какие-то…

– Хуети! Там их знаешь сколько? Они всю Москву разнесут. Да и движение парализовано.

– Понял, сейчас…

***

Я еду на Тверскую площадь. Меня лихорадит. В окно бьёт яркое солнце, мне жарко и душно. Я открываю окно и курю. Я думаю о том, что я им скажу. Они ведь правы, и я на их стороне.

На подъездах к Тверской всё забито. Сотни школьников тянутся к площади. Повсюду автобусы, полицейские стоят группами в касках, с щитами и дубинками. Школьники их не боятся, что-то выкрикивают, бросают в них окурки и пустые бутылки. Представители порядка никак не реагируют. Кажется, их взгляды обращены внутрь, в тёмную бездну.

Машины сопровождения включают мигалки, мы медленно пробиваемся сквозь толпу. Дети хлопают руками по стёклам и кричат.

Я вылезаю из машины, ко мне сразу пытаются пробиться репортёры, но меня берут в кольцо охранники и ведут к лестнице на импровизированную трибуну. Мне становится не по себе, я забываю о похмелье, теперь у меня дико дрожат руки и трясутся ноги от страха. Впервые я всерьёз жалею о том, что я небесный. В голове крутится дурацкая поговорка: «хочешь кататься, люби и саночки возить». Каким же надо быть идиотом, – раздражённо возражаю я, – чтобы любить возить саночки! Ведь понятно, что всё хотят только кататься.

Итак, я на трибуне. У меня перед лицом микрофон. Повсюду – на всей площади и по улицам толпятся подростки, она забили город до горизонта. Крестовый поход детей, – почему-то подумал я.

– Ребята, – начал я, и мой голос жутко и незнакомо прозвенел над площадью.

– Мы тебе не ребята! – крикнул кто-то.

Но всё же они поутихли и обратили своё внимание на меня. Им было интересно, что я, представитель власти, скажу.

– Друзья! – сказал я. – Вы прекрасно знаете, что ваш митинг, если это можно так назвать, не санкционирован… Я предлагаю вам разойтись по домам, и решить всё по-хорошему… Я на вашей стороне…

– Да это же Шмель! – закричали внизу. – Вы видели его видосы на ютубе?

В толпе одобрительно зашумели. Похоже, здесь были мои фаны. Вот она, моя аудитория, подумал я и воодушевился.

– Друзья! Так мы ничего не решим! Провоцируя полицию, не вернуть Землю на положенное ей место… Надо действовать по-другому! Нужно сделать петицию! Я сам её напишу!

Но я в целом понимал, что ребята пришли не затем чтобы просто так вот разойтись. Это же молодость, драйв. Праздник должен продолжаться. Им нужно что-то посильнее.

– Предлагаю, – закричал я, чтобы перекрыть шум, – создать молодёжный комитет по решению разных проблем! Чтобы ваше мнение тоже учитывалось! А чтоб немедленно приступить к работе, объявляю двухнедельные каникулы прямо с этого момента!

Тут они все разом закричали. Я не мог понять, хорошо ли я придумал или нет, не слишком ли в этом много фальши, потому что юность очень восприимчива ко лжи. Поэтому на всякий случай я повторил как можно твёрже:

– Объявляю двухнедельные каникулы прямо с этого момента! Прошу моих помощников подготовить соответствующие документы.

***

Я пошёл с трибуны. Тут только я заметил, что у меня звонит телефон. Батюшка.

– Да? – закричал я, пытаясь перекрыть рёв толпы.

– Ты что несёшь там? Какие каникулы? Какой комитет? Это не тебе решать! Ты что, министр образования?

– Ну тогда приезжайте и решайте сами!

– Ты рот закрой! И слушай сюда внимательно! Ситуация выходит из-под контроля. Ты должен отдать приказ о начале силовой операции против нарушителей правопорядка.

– Я?! Почему я?

– А кто? Давай, делай свою работу!

– Нет. Я объявляю каникулы!

И я отключился.

Рядом со мной были силовики. Я плохо их знаю, но кто-то из высших чинов московского МВД – мои знакомые розэ и салатовые.

– Ну? – спросил они. – Чего? Операцию начинать?

– Сами решайте, – пробормотал я. – Я уже всё сказал.

На меня посмотрели с непониманием.

– Мы это, никак не можем сами решать! Нам приказ нужно от Хозяина. А Хозяин тут вы.

Я оглянулся на своих замов. Они пожали плечами, развели руками.

– Ну? – опять спросил салатовый из силовиков. – Начинаем операцию?

– Нет, – тихо ответил я.

И пошёл. А ребята в толпе скандировали: «Шмель! Шмель! Шмель!»

А я шёл прочь от трибуны и думал, что вот, всё-таки решил повисеть на кресте. Было мне мучительно, но и как-то на удивление легко, как будто я скинул с себя тяжёлый груз.

***

Но всё же кто-то отдал приказ. Полиция вдруг двинулась на толпу, сжимая кольцо.

Я пошёл дальше. Я не при чём, я не при чём, – повторял я и старался не смотреть на происходящее. Но скоро я уткнулся в спины оцепления и смотреть мне пришлось.

Наивные школьники, они думали, что могут что-то противопоставить своими жалкими шарфами и пластиковыми бутылками! Их стали быстро собирать и кучами загружать в автобусы. Тех, кто сопротивлялся, били дубинками. Где-то послышались выстрелы – резиновые пули.

Неподалёку молотили какого-то худого и лохматого парня. Грузный полицейский повалил его на асфальт и бил ботинком по лицу, а другие держали. И в его толстых округлившихся губах я отчётливо читал: «Убери руки, сука, убери руки!», чтобы ему было удобнее бить парня по лицу. Уж не знаю, что тот сделал, но должно быть оказал сопротивление.

Вскоре школьники поняли, что всё очень серьёзно и началась паника. Они метались по площади, пытаясь вырваться из оцепления, как дикие зверята в клетке, но не тут-то было, их ждали повсюду.

Я продрался между полицейскими и пошёл. С моим значком небесного мне нечего было бояться. Я шёл и шёл, а вокруг меня метались перепуганные люди, но я был словно призраком среди них.

И тут ко мне подскочил какой-то старшеклассник с перекошённым ртом и плюнул в лицо. Я хотел просто утереться и пойти дальше, но он не остывал, и стал бить меня, а потом повалил и вцепился в горло. Он что-то кричал мне яростно, но я не понимал ни слова. Я никак не мог его скинуть, но наконец мне удалось его перевернуть и подмять под себя. Тут уж я сам вышел из себя и как будто обезумел, и стал со всей силы бить его кулаком по лицу, так что из носа у него брызнула кровь. Тут подоспела моя охрана, они перевернули парня лицом в асфальт и заломили ему руки. Я сказал им, чтобы они оставили его, где есть, но появилась полиция и потащила его ко всем остальным, в автозаки.

Меня отвели в машину. Я сказал, чтобы везли на работу. Ответа от Маши всё не было.

Резкие контуры неба резали мне глаза. Я открыл окошко и закурил, но дышать было нечем, дым застрял в горле, и я выбросил сигарету.

***

Уже поздний день, половина четвёртого. Мария всё ещё не ответила мне. Первый раз такое, она никогда так долго не молчала. Она не играла со мной в эти девчачьи игры, не мучала, не провоцировала, не изображала обиду. Она была прекрасной женщиной. И я вдруг ужаснулся – почему я думаю о ней в прошедшем времени? Почему была? Она есть у меня.

Должен признаться, события на Тверской меня уже почти не беспокоили, их место заняла Маша. Она как будто стала центром моего мира, и захватывала его весь по мере того, как я ждал от неё смс. Я и раньше это знал, что она мой мир, но теперь ощущал особенно отчётливо. Я написал ей ещё несколько сообщений. Самое неприятное, что они отмечались как прочитанные, но ответа всё равно не было. Может быть, ей некогда? Из-за этих событий завал на работе…

Наконец четыре часа, я дождался новостей. Сейчас я её увижу, хоть какое-то облегчение.

Заставка, музыка, всё такое. Я взял ещё одну сигарету. Тошнит уже от курения, но это нервное, не могу остановиться.

И появляется не она. Сидит лысый, накрашенный мужик с выражением превосходства на роже, которую я в первый раз вижу.

– Сегодня на Тверской площади! Видео с место событий! Наш Хозяин лично принял участие в подавлении спланированного Госдепом восстания! К счастью, нападение на силовые структуры успешно отбито, все зачинщики арестованы. И это благодаря умелой и своевременной координации действий Иваном Сергеевичем Шмелевым!

И тут, о боже, камера показывает меня. Как я сижу верхом на школьнике и бью его кулаками по лицу.

Я схватил ещё одну сигарету, хотя во рту была предыдущая.

В кадре снова я. Стою на трибуне, растрёпанный, с опухшим лицом и здоровенными кругами под глазами, кричу что-то. Но про каникулы и комитет ни слова, вырезали.

Звонок. Я схватил телефон, Мария! Нет, это батюшка.

Он хохочет в трубку.

– Ну ты мил человек даёшь! Ай в тихом омуте черти водятся…

– Я не могу сейчас говорить, извините, – и я отключил его.

Мне стало дурно, так дурно что я как будто почувствовал все свои внутренние органы. С Марией что-то случилось. Случилось что-то страшное. Я вскочил, подбежал к окну и стал креститься.

– Господи, пожалуйста, сделай так чтобы с ней всё было в порядке! Отними у меня, что угодно, но пусть только с ней ничего не случится! Даже её у меня отними, только пусть с ней всё будет хорошо!

Я набрал её номер. Раздались длинные гудки. Мне стало страшно и опять очень дурно, но не знаю отчего. Нет ответа. Я набрал снова. Сбросила! Я набрал опять. Опять сброс! Я звонил ей снова и снова, пока она не выключила телефон.

Я написал ей сообщение:

«Ответь хоть что-нибудь, чтобы я знал, что всё в порядке».

И стал ждать.

Тревога разрослась до кошмарных размеров. Она колыхалась внутри меня, завывала, била, как метель, а иногда вдруг острыми шипами пронзала насквозь. Она как будто ледяным языком облизывала моё сердце, и холод разносился по всему телу после каждого её прикосновения.

Я чувствовал, чувствовал, что случилось что-то ужасное! Или это моё больное воображение?

Сообщение! Теперь от неё.

«Я видела видео с тобой там… Это ужасно. Как ты мог? Это же дети…»

«Ты видела только монтаж! – ответил я, – Ты же сама знаешь, как это на тв делают!»

«Нет, я видела всё… Твоё лицо, твои крики с трибуны… И ты отдал приказ!»

«Я не отдавал! Это сделал батюшка! Я не мог ничего поделать!»

«Ты мог! Ты просто трус и подонок!»

«Маша, прости! Я люблю тебя!»

«Не пиши и не звони мне больше никогда. Нас больше нет».

Я написал ей ещё несколько сообщений. Но она не отвечала.

– Марина! – закричал я в лихорадочном возбуждении, и не узнал свой голос.

– Да, Иван Сергеевич? – вбежала она через секунду, испуганная моим воплем.

– Иди в магазин, купи две бутылки виски! И ещё пачку сигарет. Нет, две! И побыстрее!

– Да как же я пронесу незаметно?

– А хрен с ним! Неси заметно! И кстати, тебе премия.

– За что? – удивилась она.

– За то, что ты такая хорошая!

Она закрыла дверь за собой, но вдруг снова открыла:

– Иван Сергеевич!

– Ну чего тебе?

– Я смотрела новости… И хочу сказать, что вы такой молодец! Спасибо, что защищаете нас!

Меня передёрнуло.

– Давай, беги уже!

Она ушла. И только сейчас, оставшись наедине с самим собой, я осознал всю катастрофичность этого машиного сообщения: «Ты просто трус и поддонок». Это было что-то ужасное и невозможное. Я и представить никогда не мог, чтобы она мне такое написала. Меня лихорадило и трясло, тряслись даже глаза, и я всё делал какие-то хаотичные движения руками, пытаясь как-то совладать с волнением.

***

Пасха. В Иерусалиме сошёл благодатный огонь. А я сижу в офисе под палящим в окно солнцем и пью. Я мог бы закрыть жалюзи, но у меня нет моральных сил на это. Вместо этого я передвигаюсь по комнате прочь от солнца, ища тень как вампир. Я просто пересаживаюсь с места на место. В какой-то момент я оказался на полу.

Мне всё время кажется, что Мария вот-вот позвонит. Сколько раз так бывало в других отношениях, что на меня обижались, а потом сами и звонили. А Мария самая покладистая из всех. Но, тем не менее, я отчётливо понимаю, что она не позвонит.

Мне не даёт покоя вопрос, где я совершил ошибку, когда настал переломный момент в наших отношениях? Я не верю, что это произошло на митинге детей. Критическая масса накопилась раньше, а митинг стал предельной точкой, когда произошёл взрыв.

И права ли она? Мог ли я что-то делать? Почему я трус? Почему подонок? И хотя я искренне считал, что её обвинения несправедливы, всё же она была права – я трус и подонок, но по какой-то другой причине.

Телевизор весь день включён. Я жду новостей с Машей, но её нет. Видимо, взяла отгул. Вдруг я представил её в обществе какого-то лощёного небесного в ресторане. Мне стало не по себе.

Звонок – опять батюшка. Сегодня день еженедельной исповеди. Я должен быть у него. Он звонит уже в третий раз, и я понимаю, что придётся ответить.

– Христос Воскресе! – сказал я.

– Воистину! Где тебя черти носят? Почему не у меня?

– Я болен… Подхватил что-то…

– Болен? А что у тебя с голосом?

– Осип…

– Осип? А, по-моему, брат мой ситный, ты нажрался! Ты чего себе позволяешь в светлый праздник Пасхи?

– Не брат, а друг…

Я не в силах слушать его. Больше всего в общении с ним меня утомляет эта необходимость постоянно оправдываться, как будто я в самом деле виноват в чём-то. Пошёл ты, – думаю я и отключаю телефон.

– Марина! Марина!

Заходит Мариночка.

– Почему вы на полу, Иван Сергеевич? – с тревогой спрашивает она. У неё такие большие и красивые глаза.

– Потому что мне здесь хорошо. Иди-как в магазин и купи красного вина. И скажи сотрудникам, что ко мне никому нельзя, я очень занят. И вот, объяви сегодня короткий день – до двух. Как все разойдутся, вызови мне такси домой.

***

Четыре часа. Офис опустел. Только Мариночка сидит играет в тетрис, ждёт, когда везти меня домой. Но я не спешу, потому что совершенно не понимаю, что мне делать дома. Там мне будет пусто и одиноко, и это меня страшит. Уж лучше набраться посильнее до того, как я попаду домой, чтобы сразу там уснуть.

Опять новости и опять без Марии.

– Лампаду, зажжённую от благодатного огня, сошедшего в Иерусалиме, провезли вокруг Кремля, по Садовому кольцу, по Московской кольцевой автодороге и тринадцать раз по кольцевой линии метро.

Я мысленно задался вопросом, почему именно тринадцать, но ведущий тут же пояснил:

– По числу апостолов Иисуса Христа, плюс Иосиф Виссарионович.

Меня охватил мистический ужас.

Я всегда боялся потерять связь с реальностью. Мне снилось иногда, что этот мир не настоящий, и вдруг он начинает рушиться на глазах, распадаются привычные связи, всё, имеющее прежде значение, исчезает, и у меня начиналась паника. И вот, это происходило прямо сейчас, наяву. Торжествует абсурд, бессмысленный и беспощадный.

Мир не утроен разумно, – сказал я себе, – не надейся.

И самое страшное, что миллионы людей, видя эти новости про путешествие благодатного огня, воспринимают это так, как будто всё в порядке, как будто так и должно быть! И даже радуются! И ведущий вон с совершенно серьёзной рожей. Никто не задаст вопрос: а зачем? Зачем его провезли по кольцевой линии метро?

Я гоню прочь от себя этот вопрос, потому что возможные ответы вселяют страх и тревогу, они окончательно разрушают веру в осмысленность мира и человечество.

У меня возник порыв немедленно выброситься из окна чтобы покончить со всем этим и не знать, чего будет дальше.

Но я боюсь. Права была Маша, я трус.

***

Не могу поверить, она ответила. Я звоню ей весь вечер, набираю и набираю, на столе всё в пепле, липко от вина, пустые бутылки, пепельница с высокой горкой окурков. Я вообще не думал, что она ответит, я просто звонил на автомате. И вот вдруг:

– Ну сколько можно! Я объяснила тебе! Всё кончено!

– Слушай сюда, – как мог строго сказал я, но речь подводила, слишком пьяный, – слушай сюда, или ты сейчас же приедешь ко мне, или у тебя будут проблемы!

Она отключилась.

– Алё! Алё! Маша? – испуганно закричал я.

Я бросил телефон на пол. Смс. Я подобрал его. От неё!

«Оставь меня в покое! У меня теперь другой человек».

Это было жестоко. От удара отчаяния и боли меня не спасла даже безумная доза алкоголя в организме. И хуже всего, меня тут же захватила страшная ревность.

– Ах ты сука, – громко сказал я, – всё теперь ясно! Так вот в чём дело! Ты просто завела себе другого, и видимо уже давно! И просто искала повод чтобы расстаться. Ну ничего-ничего! Я сделаю так, что тебя уволят! Ты будешь уборщицей на вокзале работать! И придёшь ещё умолять меня о прощении! Шлюха!

И тут я заплакал. Зарыдал, как ребёнок.

– Маша, Маша, – всхлипывал я, роняя на ковёр слёзы. – Маша, ну ты чего… Я так тебя люблю…

Вошла Мариночка.

– Иван Сергеевич, вам такси вызвать? Все уже разошлись…

Я наскоро вытер лицо руками, шумно втянул сопли и ответил:

– Нет, спасибо. Я сам вызову, иди домой.

– До свидания, Иван Сергеевич.

– Постой… Как ты думаешь, что делать, если ты безответно влюблён?

Она посмотрела на меня с удивлением.

– Я не знаю… Наверное, сказать об этом?

– Так всё, иди давай.

***

Мысль о том, что у Марии кто-то появился и именно поэтому она меня бросила, не давала мне покоя. Я начинал думать об этом с самого утра, как просыпался. И не в силах справиться с этой мыслью, напивался.

Подошло время очередной встречи с батюшкой. Но я и не думал с ним встречаться.

– Иван? Ты ничего не забыл? – его знакомый до отвращения голос.

– Я не могу. Я болею, – и я отключил его.

В восемь утра я шёл в ближайший магазин, чтобы выпить пива тут же во дворе и ехать потом на работу. Весна совсем в разгаре, солнце ослепительно отражается от окон, тепло и в то же время свежо, как бывает только во второй половине апреля. Высокая уже трава разрослась по газонам, на ветвях вылезли россыпи блестящих зелёных листиков. Запах сногсшибательный, проникающий в самую душу, захватывающий, тревожащий.

Я взял две банки, свернул в дворовую тень под ещё голые ветки большого вяза, и немедленно выпил одну. Потом закурил и открыл вторую.

На работу я приехал уже сильно окосевший. Когда не ешь ничего (а есть я не мог, при мысли о еде у меня начинались панические атаки) быстро пьянеешь, тем более если пьянка идёт вторую неделю.

С собой я нёс пакет с восемью банками. По пути зашёл в туалет. Ну и лицо. Даже не круги, а квадраты под глазами. Кожа красная, глаза в сеточках сосудов, выражение дикое.

Ну и ладно, – сказал я себе. – Мне не стыдно. И я решительно прошёл через офис, неся свой пакет. Я даже не стал здороваться. Пошли они на хер. Всё равно они ненавидят меня.

***

– Привет! – звоню своему другу из ФСБ. – Можешь говорить?

– Да, только недолгого.

– У меня короткий вопрос. Ты не в курсе случайно, у Марии кто-то есть? Точнее, давно? Просто хотел узнать, всё-таки женится собирались…

Я замолчал. Мои слова показались мне самому неубедительными.

– Откуда я знаю, – ответил он каким-то странным, как мне показалось, тоном, – я за ней не слежу… Но в принципе, если тебе очень сильно надо, я могу навести справки, хотя это не моя епархия…

– Ладно, спасибо. Не надо. Счастливо!

Как-то подозрительно он со мной разговаривал, – подумал я. – Точно она с кем-то встречается, и он знает об этом. Причём знал всегда! А я-то, я-то… Был для неё просто интрижкой?

И тут меня пронзила неприятнейшая мысль – так он же, этот приятель мой, с ней и встречается!

Я замахал руками перед лицом, прогоняя эту мысль. Нет-нет-нет, с чего ты взял, Иван? Это вообще паранойя… Но почему у него такой подозрительный голос? А с чего ты взял, что он подозрительный? Может, пить надо меньше?

Я подошёл к двери и распахнул её.

– Ольга, зайди!

Спустя полминуты она зашла и встала у стола, сложив руки на животе. Я поднялся, пошатнулся и подошёл к ней. Схватил за талию и притянул к себе, чтобы поцеловать. Она резко вырвалась.

– От вас пахнет…

– Как ты с начальником?! Как ты с начальником смеешь?

Она выбежала. Я упал на диван.

– Ну и иди! – визгливо вскрикнул я.

***

Звонок от батюшки. Девять утра. Ну что тебе надо, заколебал.

– Да? – грубо ответил я.

– Включи новости! – страшным голосом сказал он.

И отключился.

Я поднялся с дивана встревоженный. Что-то случилось. Я нашёл пульт на ковре и включил телек.

Новости. Мария.

– Наши специалисты уже установили, что видео смонтировано ЦРУ и это очередная инсинуация, направленная на дискриминацию Ивана Сергеевича Шмелёва…

– Что за твою мать?! – воскликнул я.

Но уже пошли другие новости – про бомбёжку Киева войсками НАТО.

Я бросился к столу и подёргал мышь, чтобы разбудить комп. Набрал «новости Иван Шмелев Хозяин Москвы». В топе новостей – про мои домогательства к сотруднице, и ссылки на соответствующее видео.

Включаю. Смотрю. Качество среднее, но то, что в кадре я, не может быть никаких сомнений. Вот я встаю из-за стола и петляющим шагом, какой-то ссутулившийся и кривой, направляюсь к камере. Тяну свои лапы и прижимаюсь. Тьма.

– От вас пахнет… – раздаётся голос Ольги.

– Как ты с начальником? Как ты с начальником смеешь? – отвратительно кричу я.

Камера разворачивается и стремительно вылетает в офис, навстречу круглым глазам моих подчинённых.

Всё ясно. Всё ясно, блин. Она же руки на животе держала. А в руках телефон был. Она приготовилась, как будто знала! А я как мог не заметить? Ну да я же пьяный был в дребезги!

Я положил голову на стол и застонал.

О Господи, и эти новости я услышал от Марии!

– Иван Сергеевич? Всё хорошо?

Это Мариночка.

– Да-да. Иди передай Ольге, что она уволена на хер.

– Её уже уволили.

– Кто?!

– Ваши замы.

– Ах, да…

***

Видел интервью с депутатом Госдумы. Не помню, как её зовут. Крупная женщина такая, с лицом, как будто топором из бревна вырубленным.

– Как вы прокомментируете обвинение Ивана Сергеевича в домогательствах?

– А что тут комментировать? – спросила она и тяжело посмотрела в камеру. – Я вот сколько лет живу, а меня никто не дамагивался. А ведь красавицей была не то что эта шлюха. И не дамагивался никто! А если бы кто-то попробовал, я бы так в бубен дала, что дамагалка отвалится. Я ведь чемпион Европы по толканию ядра.

Порыл по сети, поискал ещё новости про меня, почитал комментарии к ним. Кто-то пишет, что я подонок, кто-то, что это очередной крутой постановочный видос от «Шмеля». Только специальные агенты ФСБ отстаивают, что это происки ЦРУ. Ну и ещё есть такие, кто просто оправдывает меня: «а чо, нормальный мужик!»

***

Шёл по улице домой. Решил по пути в магазин зайти. А у магазина ребята стоят, молодёжь. Курят, болтают о чём-то, смеются. Намётанным взглядом я сразу определил: двое жёлтых и один оранжевый.

– О, да это же Шмель, – воскликнул кто-то.

– Иван Сергеевич, – попросил другой, – дадите автограф?

– В другой раз, ребята, – махнул я рукой.

– Ну хоть покурите с нами.

– Ладно.

Я остановился рядом с ними, вытащил пачку, достал сигарету. Один из них как-то нарочито услужливо протянул мне зажигалку.

– Иван Сергеевич, а мы ваши поклонники. Все ваши видео смотрим!

– Молодцы… Ну там не всё смотреть стоит…

– Ну отчего же! Всё круто! Особенно где вы чувака на площади метелите и к сотруднице пристаёте.

Я напрягся. Их дружелюбие стало казаться мне наигранным.

– И ещё, Иван Сергеевич, а это правда, что вы всегда бухой и за вас всё ваши замы делают?

– Ясно, – я бросил сигарету на дорогу. – Идите на хер.

– Ну что же вы мусорите! А ещё хозяин Москвы!

Я направился к магазину.

– Да сам иди на хер, – негромко сказал кто-то из них.

Я резко развернулся и пошёл обратно. Они спокойно смотрели на меня. Один из них достал телефон и включил камеру. Но я был уже вне себя.

– Кто это сейчас сказал?

– Что сказал, Иван Сергеевич? Вам послышалось наверно… Или померещилось…

И они засмеялись.

Я размахнулся и попытался ударить ближайшего шутника в лицо. Он отпрянул, я попытался снова, в итоге мы сцепились и повалились на асфальт. Его друзья не стали встревать, наверно потому что я небесный, а бить небесного – уголовное преступление. Пока мы возились, они снимали всё это дело на камеру.

– Мелкий ублюдок, – шипел я, пытаясь применить болевой приём, – да ты знаешь каково это – быть Хозяином Москвы? Когда тебя бросила любимая женщина, когда ты никчёмный и пустой мудак, когда у тебя нет за душой ничего, кроме этого сраного значка?

Парень видимо занимался борьбой. Довольно быстро он оказался за моей спиной и выломал мне руку так, что я не мог пошевелиться.

– Иван Сергеевич, – спокойно сказал он, – если сдаётесь, то рукой свободной постучите.

– Сучонок, Иван Сергеевич никогда не сдаётся!

Однако ясно было, что сейчас он мне просто руку сломает, и мне пришлось постучать. Он тотчас меня отпустил и легко вскочил на ноги. Я сел. Слёзы обиды наполнили мои глаза. Они продолжали снимать.

– Камеру уберите, уроды!

– Иван Сергеевич, имейте в виду, это не мы на вас напали, а вы! Всё снято на камеру!

***

– Мать твою! Чёрт! – это были первые мои слова, когда я проснулся на диване в своём кабинете.

Всё, всё и всё, я должен уволиться. Тут нет вариантов, уволиться, уехать из страны, сменить пол… Тьфу, внешность то есть! Нужно срочно снять все деньги, пока мало ли, не заблокировали мои счета!

Тут я смутно соображаю, что никаких денег у меня особо нет, я всё тратил на подарки Марии, рестораны и всякое веселье. Вот и коллекционером недавно стал. Надо мной висит знаменитый шедевр Хая Мудли «Детская мазня». Похоже не детскую мазню, но на аукционе стоило за сто миллионов.

Надо срочно продать! – лихорадочно соображаю я. Вскакиваю и бросаюсь искать телефон. Ползаю на четвереньках, залезаю под ковёр, заглядываю под диван. Я падаю и переворачиваюсь на спину, внезапное возбуждение обернулось бессилием.

– Господи! – восклицаю я и вскакиваю. Залезаю на диван с ногами – так и есть, почти посредине «Мазни» торчит окурок! Холст прожжён практически насквозь. У меня холодеет тело и волосы встают дыбом.

– Так, – бормочу я, – кто эта сука? Какая сука это сделала?

Моё воображение захватывают всевозможные подозрения. Пока я спал здесь пьяный, пробралась Мария и, чтобы отомстить мне, сделала это? Тем более это она рекомендовала купить эту картину! Но, подумав, я понимаю, что это бред. Мысли о Марии отзываются болью в области живота – говорят, там болит, когда проблемы с поджелудочной. Только у меня проблемы с Марией!

Я становлюсь на колени и начинаю плакать.

– Маша… Машенька, – захлёбываюсь я, сглатываю, кудахчу и утробно рыдаю, – Мааашааа… Машенька… Мария ты Магдалина… Дева моя Мария…

Я слышу себя со стороны, и решительно вытираю слезы.

– Ты допился, Иван, – говорю как можно строже, – ты чего несёшь вообще?

Я встаю с колен и опять вижу прожжённого Хая Мудли – сигаретой марки, которую я обычно курю, в центре. В этот момент я вспоминаю, кто виновник.

– Ладно! – решительно говорю я, подхожу к двери и распахиваю её.

В офисе никого нет. Какие-то компьютеры работают, какие-то нет. В общем беспорядок – всё выглядело так, как будто его покидали в спешке.

***

Красивый юноша восточной внешности рассказывает новости. Он загорелый, из розэ, с полными сочными губами, большими глазами. Ресницы разлетаются и медленно смыкаются и мне кажется я слышу едва различимый хлопок. Маша как-то в шутку говорила, что ей нравятся такие вот губастенькие и глазастенькие смуглые мальчики. Меня захватывает приступ ревности. Я вообразил её с ним в постели. Точнее я не воображал, они сами ворвались в моё воображение: голые в золотистой полутьме, мокрые, блестящие. Его пухлые губы приоткрыты, а глаза наоборот призакрыты, с его жарким дыханием вырывается «Ах, Аааааах», беспомощное и полное блаженства… Они качаются, как в лодке, скользят, сглатывают, подёргиваются от мурашек, и «ах, аааах, ааааааах»… А он ресницами: хлоп, хлоп.

– Только не это, – шепчу я, стиснув зубы.

– Патриарх Константинопольский предан анафеме! – вдруг объявляет ведущий. – Из заявления пресс-службы Московского Патриархата следует, что евхаристическое общение между двумя церквами более невозможно. Отныне всякий, кто решит посетить службу Константинопольской православной церкви в любом её приходе попадёт прямо в ад!

«Трампарарампампамтамтам», – это новостная заставка пошла и анонсы других новостей.

Я замер с сигаретой, забыв даже о Маше. Мне не послышалось, он именно так и сказал «попадёт прямо в ад». Отчётливо и буднично.

Но я не успел осмыслить новость во всём её значении, потому что моё внимание захватила следующая новость:

– В центре Москвы совершенно нападение на Хозяина нашей златоглавой столицы, Ивана Сергеевича Шмелёва!

И мелькают кадры – очевидно из того самого ролика, который снимали ребята. Я пьяный лежу на асфальте, меня бьёт парень.

Появляется ведущий.

– В ходе спецоперации ФСБ все нападавшие пойманы и уже дают признательные показания. По предварительным данным была совершенна спланированная акция преступной ячейки тайного крыла Пентагона в Москве. Предварительно избив Ивана Сергеевича, диверсанты вкололи ему препарат, подавляющий волю и заставляющий жертву говорить всё, что от него потребуют, и заставили его произнести лживые фразы, порочащие его личность и государство…

Я выключил телевизор. В интернет лучше не заглядывать, ясно, что там всё это уже со вчера…

– Марина?! – в отчаянном порыве зову я.

Тишина. Никого нет.

И тут тишину прорезает звонок телефона. Я вздрагиваю. Батюшка! – каким-то мистическим образом угадываю я.

***

– Ты совсем осатанел, милый друг? – страшным голос кричит батюшка. – Быстро ко мне! От меня в Сибирь поедешь.

С тяжёлым сердцем я вызываю такси. Потом выхожу и стою на холодной сырой улице. Моросит дождь, дует промозглый ветер, но мне всё равно.

Ума не приложу, что мне делать в Сибири. Там я наверно совсем сопьюсь. Хотя больше я боюсь какого-нибудь другого наказания от батюшки. По дороге пишу Мариночке:

«Ты не знаешь, куда все пропали из офиса?»

«Иван Сергеевич, здравствуйте! Вы нас всех выгнали, сказали, что мы теперь безработные, потому что мэрия закрыта».

Я поднимаюсь к батюшке. Тихо стучу.

– Заходи! – резкий окрик.

Я робко вхожу и останавливаюсь на пороге.

– О, посмотрите! Он не мылся, не брился и неделю не менял трусы! И так он ходит на работу.

Я молчу и напряжённо думаю, к чему это он про трусы.

– Ааа, – продолжает батюшка, – так он же теперь не ходит на работу! Мэрия же закрыта! Вот какой он крутой, смотрите, взял и упразднил институт градоначальства, который не им, заметьте, не им, а самим богом был установлен!

Я невольно поднял глаза и посмотрел на него.

– Чего пялишься? Чего-то не так я сказал? Не нравится, что я про бога? Ах ты сука, ублюдок гребаный, тварь сраная, твою мать!

Он схватил планшет со стола и с силой бросил в меня. Я прикрылся руками, планшет ударил меня в плечо.

– А ты не закрывайся, падла! – закричал он.

Он весь покраснел. Ему стало тяжело дышать. Он схватился за сердце и скривил лицо.

– Ой-ой-ой, Иван, – прошептал он, – жаль я стар и немощен стал, а то бы сейчас вот этими вот ногами, этими вот, видишь? Надавал бы тебе по роже!

Некоторое время, отдыхая, он смотрел в окно. Потом трижды перекрестился.

– Планшет сюда дай!

Я поднял планшет, приблизился и протянул ему.

– Садись! – рявкнул он.

Я сел на краешек кресла. Он что-то поделал в планшете и протянул его мне.

– На, смотри! Да внимательно!

Я догадывался, что там будет.

И в самом деле. Ютуб, пятьдесят миллионов просмотров. Я лежу на асфальте, в слезах, и, хлюпая, хнычу:

– Когда тебя бросила любимая женщина, когда ты никчёмный и пустой мудак, когда у тебя нет за душой ничего, кроме этого сраного значка?..

– Что это? – вдруг снова заорал батюшка, так что у меня сердце вздрогнуло.

И передразнивая меня, повторил:

– Когда ты никчёмный и пустой мудак, когда у тебя нет за душой ничего, кроме этого сраного значка… Значит, сраного значка? Да? Ты, небесный и сравниваешь своё высочайшее положение с говном?

– Я не это имел в виду… – промямлил зачем-то я. Зря я это, конечно, вот эти вот дурацкие оправдания не приносят никакой пользы, это я понял ещё со времён школы. Но всё равно, на одни и те же грабли…

– А что ты имел в виду? – сразу же ухватился он. Что, поясни, пожалуйста?!

Мне нечего сказать, я молчу.

– Ты знаешь, что интересно? – уже спокойнее говорит он. – Что на Западе тебя признали самым популярным блоггером в мире! И ты там номинирован на какую-то премию. И большинство считает, что всё видео постановочное.

– На какую премию? – не удержался я.

– Вы посмотрите! – закричал он. – Посмотрите на него! Оживился! Премию захотел!

Успокоившись, добавил:

– Какая-то эмтиви авардс, хрен его знает. Но ты её не получишь, не переживай. Потому что через неделю уезжаешь в Сибирь. Уволить тебя нельзя, ты небесный… Да и не в этом дело.

Он вздохнул.

– А в чём дело? – осмелился спросить я.

– Ну да, – кивает он, глядя в сторону, с явным раздражением, – куда тебе знать! У тебя дела поважнее, ты за новостями федерального собрания и администрации Президента Всея Руси не следишь.

Он молчит и смотрит в окно, бледный. Я гадаю, что сейчас будет, он заорёт, бросит в меня что-то или ещё что. Но он просто говорит:

– Ты бессмертный теперь. Таков указ высочайший. Всё мы, стоящие у кормила государства, теперь бессмертные.

Я не понимаю его.

– Я не понял, – признаю я. – А что будет, когда мы умрём?

– А мы никогда не умрём, – спокойно отвечает он. – Когда придёт срок, мы во плоти взойдём на небеса и превратимся в святых. Нас будут почитать в церквах, возносить нам молитвы, поминать в определённый день. Просить об излечении. То есть понимаешь, ты, говно такое, что ты уже святой практически?

Помолчав, он продолжил с особым почтением в тоне:

– А вот Президент Всея Руси, Красно Солнышко, когда наступит черёд, перевоплотится для новой жизни и вернётся к людям в новом теле. Потому что как люди без него?

– В смысле? – не поверил я. – Как перевоплотится? Метемпсихоз что ли?

– Ай умный какой! – с сарказмом покачал головой батюшка. – Иль реинкарнация ещё сказать можно! Думаешь, я этих слов не знаю?

– Да я не про это! В православии же нет переселения душ…

– А ты кто такой, чтобы говорить мне, что в православии есть, а чего нет? Всё, приём окончен.

***

Вот уж правду говорят, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь!

Я сначала подумал, что батюшка пошутил про премию. Но нет, только выйдя от него, я сразу зашёл в сеть (из огня да в полымя). Действительно, я номинирован на самую престижную премию для блоггеров в мире – MTV Blogger Awards. Её мне ещё не дали, но во всех почти англоязычных источниках я проходил как претендент номер один. И это было заслужено – число моих подписчиков превышало сто миллионов. Обидно, что тот, кто создал канал «Шмель», и размещал на нём видео, думаю, зарабатывал очень и очень неплохие деньги на мне.

Вот так. «Самый популярный блоггер в истории WWW». Странно в жизни бывает – стремишься к одному, позиционируешь себя как-то, думаешь, что ты такой-то и такой-то и хочешь преуспеть в том-то и том-то, а в итоге оказывается, что твой талант совершенно в другом! И многие, – подумал я с горечью, – так и умирают, не найдя себя.

Но всякую радость что-нибудь, да омрачит. Я тут же сообразил, что в Сибири у меня едва ли будет возможность и дальше радовать моих поклонников. В глуши, в тайге, среди оленей и кур, и остатков малочисленных народов Севера разве что сопьёшься окончательно.

Хотя и там при желании можно что-то придумать! Правда, дело в том, что я ведь ничего и не придумывал. Все эти мои выступления были чистой случайностью, стихийным порывом. Так наверно и создаются шедевры.

Я полистал комментарии под видео с моим последним перфомансом. Их набралось несколько тысяч, но сразу стало ясно, что преобладают положительные отзывы. Были конечно и агрессивные, куда уж без них. Но все они были такого рода, что дискредитировали не меня, а своих авторов.

А Мария? Что интересно подумала Мария? Неужели она не пожалела теперь, что бросила меня – звезду с мировым именем? Этого я не знал, и знать не мог. Но какое-то сладостное и одновременно горькое чувство зашевелилось в глубине, что-то вроде мести – мне ведь так хотелось чтобы она жалела!

***

Меня опять вызывал батюшка. В этот раз он был мягок, как в старые добрые времена.

– Садись, – сказал он сразу, минуя моё желание взять у него благословение. – Обойдёмся без этого, Иван, хорош лицемерить. Знаю я, как тебе нужно моё богословие…

– Почему… – стал я оправдываться, – я человек верующий…

– Ты ещё скажи, что в церковь ходишь!

– А как же, бывает…

– Бывает! – горько усмехнулся он. – Вы послушайте его! Он, оказывается, иногда соизволяет… Вот что, Иван! Это и хорошо, что ты туда не ходишь, потому что если бы ты и в церкви отмочил какой-нибудь свой номер, то тебя сожгли бы на костре и я бы первый поднёс факел!

– Ну почему… – опять попытался я возразить, но он меня резко оборвал:

– Хорош оправдываться! Хватит! Что за манера у тебя подростковая… Я, я, я, не такой, не сякой…

Мы помолчали. Он сидел с таким лицом, как будто съел кислое говно и ему теперь очень неприятно.

– Ох, Иван, – наконец тихо произнёс он, – умеешь ты настроение с утра испортить.

– А это вы серьёзно, что меня бы сожгли?

– А ты не знаешь? Новости смотришь, Хозяин, твою мать, Москвы? Хотя какой ты уже Хозяин. Другой назначен…

У меня внутри похолодело, но я постарался не показывать вида. Он продолжил:

Ещё вчера в первом чтении приняли закон о Ренессансе Инквизиции.

– В смысле – Ренессансе?

– В прямом. Закон так и называется: «О Ренессансе Инквизиции». Или ты не знаешь, что такое Ренессанс, интеллектуал ты наш?

– Да знаю я, возрождение… Просто у нас не было никогда инквизиции…

– Ну вот. Теперь будет. В Патриархате скоро организуют особый отдел по борьбе с преступлениями против веры. И там всё строго… Пытки, костёр. Никто не застрахован.

Он достал из тумбочки бутылку коньяка и стакан, налил себе. Засунул руку за воротник, потёр шею, оттянул рясу от горла, как будто ему душно было.

– Вчера с новым Хозяином посидели… Тоже не дурак выпить, как и ты! Выпить не дурак, а по работе – полный мудак!

Он выпил залпом, покраснел, скривился и прокряхтел:

– Тебе не предлагаю, тебе нельзя.

Переведя дух, он сказал уже нормальным голосом:

– В общем, Ваня, не духовник я тебе больше. Будет у тебя другой. Сам понимаешь, я в Москве, ты в Сибири. Не уверен, что он будет так же терпелив, как и я. Человек он суровый, либерал. Всё пост, да молитва, да самобичевание. Закрывать глаза на твои проделки он не будет. Так что смотри, на костёр не попади! Зла я тебе не желаю, потому что полюбил тебя…

Я невольно вздрогнул.

– Ты чего?

– Ничего…

– Полюбил я тебя, как сына. Ну да ладно! Удачи тебе!

Я понял, что аудиенция окончена, встал и направился к выходу. Перешагнув порог я повернулся к батюшке, перекрестился и отвесил поклон, как при выходе из храма. По растерянности. Он глаза открыл широко от удивления, но дверь тут сама доводчиком закрылась.

Я вышел в новую жизнь.

***

Первым делом я зашёл в сеть посмотреть, кто новый Хозяин. Человек мне незнакомый почти, один раз только видел его мельком в Совете Федерации, вроде как сенатор он был, и епископ конечно же. Небесный. Понять – повышение это или понижение я не мог. Вроде к Сенаторам требования повыше. А Москвой управлять – всякий дурак может, ты только делай, что помощники говорят, да бумаги подписывай.

Хотя может быть и так, что решили поставить Хозяином как раз человека, который в теме и дела будет делать, а не свадебного генерала вроде меня. В общем, не знаю. Но вид у него такой жёсткий, взгляд колкий, ясно, что с ним не забалуешь.

Ладно. Но обидно всё же где-то в глубине души. Неужели я был так плох?

Набрал свою фамилию в новостях. Так и есть, уже везде написано. Вот, например – «Ивана Шмелёва переводят на должность Хозяина Сибири, в особо сложный регион, как опытного хозяйственника, зарекомендовавшего себя…» Дальше я читать не стал.

А вообще я люблю природу. Там тайга, дикие животные… И Мария меня там быстрее отпустит, в глуши. Может и жизнь там начну нормальную наконец, а не вот это вот всё. Да точно начну…

Тут я вспомнил слова батюшки про инквизицию. Набрал, смотрю, в самом деле, да. «Закон о Ренессансе». Причём батюшка-то ошибся в названии, не «… о Ренессансе Инквизиции» а просто о «… Ренессансе». Закон только первое чтение прошёл, но уж ясно было, что спущен он с самого верха и пройдёт все остальные, с мелкими поправками для приличия. Как батюшка и сказал, будет создан Отдел с преступлениями против веры «Святая инквизиция». Среди полномочий предусмотрены: «…допрос с пристрастием, колесование, четвертование, дыба, костёр и проч., в зависимости от тяжести преступления». Основанием для вступления полномочий в силу, то есть, инициации деятельности Отдела являются свидетельские показания очевидцев, наблюдающих случаи ворожбы, ереси, неуважения в вере и проч.

Я занервничал. Надо было спросить у батюшки, кто мой духовник новый!

***

– Иван Сергеевич?

– Я, – хрипло и раздражённо ответил я. Я спал, звонок разбудил меня.

– Это отец Иоанн.

Голос был вежливым, но в нём чувствовалась настойчивость и какое-то давление.

– Что за Иоанн?

– Ваш новый духовный наставник. Отец Елизарий дал координаты…

– Какой отец Елизарий?

– Ваш предыдущий духовный наставник.

Чёрт, я и забыл уже, что его так зовут. Да и знал ли вообще когда? Вот, ведь бывает…

– Я вас слушаю, – я поднялся с кровати, невольно бросив взгляд на смятую постель. Наволочки пожелтели от пота, простыня собралась трещинами и вся в каком-то соре, одеяло сбилось в пододеяльнике, но мне всё лень поправить. Надежда хотела поменять, но я ей запретил, это бельё помнило ещё тело Марии. Запах уже давно выветрился, но её волосы всё ещё оставались. Поэтому я всё спал как бы с ней, с частичкой её. Конечно, лучше было бы выбросить это бельё, но я не мог. Закрыв глаза, я увидел перед собой её лицо, и в который раз ужаснулся мысли, что она не со мной. Я чувствовал, что это нечто неправильное, даже невозможное, противоречащие смыслу моей жизни – то, что она не со мной. Это чувство в последнее время посещало меня часто и каждый раз вызывало панику.

– Этого не может быть, – пробормотал я, с силой зажмурившись и замахав свободной рукой перед лицом, как бы отгоняя её призрак.

– Иван Сергеевич? – сказал отец Иоанн. – Вы меня слушаете?

Нет, я его, честно говоря, не слушал.

– Прошу прощения, отец Иоанн, связь плохая очень, обрывается… Вы не могли бы…

– Иван Сергеевич, вкратце – предлагаю сегодня увидеться.

– Ммм, дело в том, что я ещё не в Сибири… Нужно завершить дела здесь, и я только через неделю…

– Вы меня не услышали. Я в Москве-граде. Жду вас в семь вечера по адресу переулок Обуха, дом пять. На охране скажете, что вы ко мне, вас проводят.

И он отключился. Я же остался в некотором недоумении – он не приглашал, а приказывал мне явиться.

***

По дороге на Обуха пять посмотрел в сети, что там находится. Научный центр неврологии! Однако. Ладно, может, он учёный по совместительству. Это обычное дело, среди наших чиновников высшего разряда немало поэтов, художников и учёных. Посмотрел историю – раньше там располагался НИИ, который занимался исследованиями мозга Владимира Ильича Ленина. А ещё раньше там была христианская больница, построенная на деньги немцев-лютеран – в начале XX века. А революционное дело Ленина спонсировала, кстати, Германия… Вот совпадения!

Теперь называется «Отделом исследований мозга».

Тогда не очень удивительно, что там делает о. Иоанн – определённая логика есть. Ленин же святой. Но всё же…

Я ехал на метро. Было пасмурно, пробки и я решил не брать машину. К тому же я люблю иногда пройтись по старым московским улочкам и переулкам. Что-то в них есть такое, что щипает меня за душу. Бывает, увидишь какой-нибудь двор, или особняк за забором с запущенным садом или просто видавший виды фасад, и что-то накатывает на тебя…

Да и в метро я не был давно. А там люди – красные, синие, фиолетовые. Оранжевые с жёлтыми редко попадаются. Чёрных и коричневых не видел, но им вроде, не помню точно, кажется запрещено пользоваться метрополитеном. Фили держатся особняком от блюварей и редисок. Хотя и приравнены к ним давно уж. Изображают из себя благородных. Что напрасно – только больше раздражения у народа вызывают. Бывших начальников не любят, а если те ещё и воображают, то тем хуже.

В вагон еле втиснулся, час-пик, так ещё не все влезли, куча людей на перроне осталась.

На меня все они даже смотреть боялись. Ну, конечно, небесный и в метро, это что-то вроде богоявления. Конечно, я как в вагон зашёл, сразу полвагона поднялось, в том числе женщины и старика – место мне уступить. Я запротестовал – жестами показываю, что постою. Но никто обратно не сел.

В общем, тягостное чувство. Вышел из метро на Курской – как из ада в рай, сразу полегчало. Больше, решил, в метро ни ногой.

А на улице благодать. Перешёл Садовое и двинулся по Воронцову полю. Небо густое, серо-белое, сыплет редкими тяжёлыми каплями.

Свернул на Обуха. Тут моё сердце замерло – я здесь жил давным-давно, и сейчас как будто услышал зов из детства. Словно самого себя маленького встретил. Постоял с минуту как заворожённый, прислушиваясь и приглядываясь.

Пошёл дальше. Смотрю по карте в телефоне – вот оно, Обуха пять, оно же, кстати, Воронцово поле четырнадцать. Красный кирпичный старый дом, обширный, с длинными фасадами, шпилями, фронтонами и башнями. Стиль не могу определить, но есть что-то готическое.

Вход я нашёл не сразу, потыкался с разных сторон. На проходной сказал, что к отцу Иоанну и попросил объяснить, где его найти. Но охранник проигнорировал мой вопрос и потребовал предъявить документы. Я даже не нашёл слов от удивления, и проверил только, виден ли мой значок небесного. И взглядом дал понять охраннику, куда надо смотреть.

– Ваши документы, – твёрдо повторил он.

Охранник не рядовой – жёлтый. Но всё-таки.

– Ты ненормальный? – спросил я.

– Ваши документы, – повторил он, беря рацию. – Иначе я буду вынужден вызвать службу безопасности.

– Нет у меня документов! Я их не ношу с собой! – раздражённо повысил я голос.

– В таком случае я не могу вас пустить.

Я взял телефон, нашёл звонок о. Иоанна и набрал ему. Звонить пришлось долго, минут двадцать. Я уже был на улице, крайне злой, и собирался ехать прочь, когда он ответил.

– Отец Иоанн у аппарата! – бодро сказал он.

– Добрый день, – не скрывая раздражения начал я, умышленно не обращаясь к нему как положено, – это Иван Шмелёв. Я пришёл, как мы и договаривались, к девяти. Меня какой-то мужик странный, жёлтый, не пускает без документов, а я не понимаю, какого чёрта мне документы нужны, раз я небесный.

– Ну-ну, будет вам, – Иван Сергеевич, – расхохотался он. – Не сердитесь, прошу прощения покорно! Моя вина – забыл сказать про документы. Объект у нас режимный, так не пускают.

Успокоившись, я вернулся. На походной меня встречал сам отец Иоанн. Высокий, стройный, взгляд острый. Волосы тронуты сединой, зачёсаны назад, усы подковой, борода клином. В чёрной простой сутане.

Не дожидаясь моей просьбы о благословении, которой и не было бы, он кивнул с кроткой и мягкой улыбкой, и сказал:

– Пойдёмте.

Мы куда-то пошли. Коридор, второй, третий, лестница вниз, кирпичные своды, тусклый свет. Я заметил вдруг, что о. Иоанн оставляет за собой мокрые следы, но что это, во что он вляпался, при таком освещении было не разобрать. Навстречу нам попался монах.

Он склонился при нашем приближении и произнёс:

– Благословите, Великий инквизитор!

***

Мы зашли в подвальное помещение. Там был яркий свет, который меня на секунду ослепил. Но я сразу понял, что происходит тут что-то необычное.

– Иван Сергеевич! – громко обратился ко мне о. Иоанн, – узнаёте еретика?

На столе посредине комнаты лежал мокрый грязный человек, привязанный за руки и на ноги тросами к какому-то механизму. Под столом решётка для слива, и шланг. На бетонном полу красные следы. Это же дыба! – сообразил я.

– Боже мой, – прошептал я, покачнувшись, – это что такое…

– Это ваш друг, Иван Сергеевич! Точнее тот, кто выдавал себя за него! А на деле злейший враг Господа Бога нашего.

– Ну-как, Серёжа, взбодри!

Толстый мужчина в балахоне потянул за какие-то рычаги. Тело на столе напряглось, натянулось и человек закричал. Тут я его узнал, это был мой розовый приятель Кирилл. Он тоже меня узнал.

– Иван! Иван, – торопливо прохрипел он, – это ты?! Пожалуйста, забери меня отсюда!

– Не спасать он пришёл тебя, – строго сказал о. Иоанн. – А свидетельствовать! Давать показания против тебя, грешника.

– Я и так вам всё рассказал, всё вам рассказал, – заплакал он.

– Только то, о чём мы сами сказали, да. А о чём мы не спрашивали? Ну-ка, Серёжа…

Тут меня начало рвать. И зрелище было невыносимо, и запах. Я бросился к выходу.

– Иван! – закричал мне вслед о. Иоанн. – Куда вы? А показания?

За дверью меня основательно вырвало. Я постоял некоторое время согнувшись, опираясь рукой на стену, отдышался. Потом ответил, не заходя обратно:

– Я не буду давать никакие показания… Вы чего творите?!

– Иван, Иван! – тонким голосом звал меня Кирилл, – не уходи! Это из-за тебя! Прости, пожалуйста, я не знал, что творил… Я буду молиться за тебя всю жизнь…

– Кирилл! – закричал я. – Я вообще не знаю, почему это с тобой делают! Я постараюсь помочь!

В дверном проёме появился о. Иоанн и показался мне на две головы выше, хотя роста мы были почти одинакового. Он посмотрел мне прямо в глаза этим своим острым, пробивающим взглядом, и сказал спокойно, вдруг перейдя на «ты»:

– Не могу тебя отпустить. Я теперь отвечаю за твою душу, сын мой.

– Да пошёл ты в жопу, маньяк грёбанный! – закричал я ему в лицо. Я захотел двинуть ему, но сдержался, испугавшись, что могу оказаться рядом с Кириллом.

Он ничего не ответил, продолжая напряжённо пялиться на меня. Кирилл заверещал:

– Ты не прав, ты не прав! Отец Иоанн очень, очень хороший человек! Он добрый… Он… Отзывчивый!

Я уже бежал к выходу, втайне боясь, что мне не дадут уйти. Похоже, в этом месте социальное положение ничего не значило, если даже розового вот так запросто пытали. Но меня никто не остановил.

***

Звонил батюшке, пытался что-то сделать для Кирилла. Но батюшка говорил холодно, сказал, что помочь ничем не сможет. Не его епархия, как он выразился, Святая Инквизиция подчиняется напрямую Президенту Всея. А про этого «козла» розового он слышал, и поделом ему.

Обессиленный, я заглянул по пути к метро в какой-то бар. Утро, зал пустовал. Работал телевизор, шли новости. Подошёл официант, я заказал пиво.

Была сводка уголовной хроники. Показали арест правозащитника, который в интернете «глумился», как выразился ведущий новостей, над освящением ракеты. Задержание проводила недавно сформированная оперативная служба Святой Инквизиции. Крепкие бородатые люди в шлемах и бронежилетах поверх чёрных сутан волокли задержанного по асфальту. Он дико озирался по сторонам, уронил очки, но их никто подбирать не стал. На меня почему-то произвели впечатление грубые сапоги оперативников с подбитыми гвоздями большими подошвами. Они быстро мелькали над дорогой, унося бедолагу в подвалы о. Иоанна.

***

Лежал в постели, Надежда на кухне завтрак готовила. Кстати, о Надежде – думаю всё, брать её с собой в Сибирь? Если честно, ничего из прошлой жизни брать не хочется, а хочется начать с чистого листа. Но и так просто бросить её жалко. И тут меня осенило – я оставлю ей квартиру!

В Сибири-то мне новое жилье дадут, и думаю что хорошее. А там я и денег накоплю. Вряд ли зарплата маленькая будет.

Настроение поднялось. Я нашарил телефон в складках одеяла. Первым делом по привычке – новости на закрытом канале для светлых. Первым, но не на первом – я инстинктивно избегаю новостей Первого канала, потому что не хочу видеть Марию. Мне и при одной мысли-то о ней сердце распирает как будто приступ начинается.

Смотрю результаты пресс-конференции нового Хозяина Москвы. Читаю: «Одной из важнейших задач считаю приведение в порядок Парка «Заряди-ка». Практически с самого начала это место стало излюбленным для интимных свиданий молодёжи. Камеры постоянно фиксируют таковые встречи в различных уголках Парка. Впрочем, неудивительно, как корабль назовёшь, так он и поплывёт…»

Ага, это камень конечно в мой огород. Ты и подсидел меня наверно, милый человек!

Ну а что такого? Отчего молодым людям в Парке не заняться любовью?

***

В Англии массовые протесты. С погромами. Люди переворачивают и жгут машины, разбивают витрины, нападают на полицейских. Остров охвачен бурей народного негодования. Что они требуют, эти радужные флаги?

Требований много, но вот основные: повышение зарплат; сокращение налогов; остановить приток мигрантов; отставка премьер-министра, доступное жильё, новые рабочие места, выйти из НАТО и вернуться в Евросоюз.

Продолжается это уже две недели. Арестованы сотни участников движения, но оно не ослабевает, а как будто наоборот набирает силу, привлекая всё новых членов.

Премьер-министр, реинкарнация Маргарет Тэтчер, молодой и симпатичный мужчина аристократического вида, призывает граждан войти в русло диалога. «Нападать на полицейских, уничтожать чужое имущество – недопустимо…», – сказал он. И ввёл чрезвычайное положение. Тут я с ним согласен – ну смысл бить витрины и жечь машины? Ты же не государству этим вредишь, а обычным согражданам, таким же, как и ты. Ну да, они побогаче, но дело не в них… Всё-таки, подумал я, такие протесты в основе своей имеют животную природу. Включаются биологические механизмы, оставленные нам в наследство предками-приматами. По сути мы хотим иметь, доминировать и получать удовольствие, и в рамках протеста пытаемся облечь это в рациональную форму, как будто на самом деле требуем справедливости. Да вот, если бы мы хотели справедливости, то наше поведение при этом было бы рационально, а не до такой степени эмоционально.

Так что прав премьер. К тому же, если честно, я без изумления не могу читать про их требования. Средняя зарплата по стране в разы выше, чем у нас, огромные пенсии, и вообще, качество и уровень жизни принципиально иные.

Кто-то из наших первых лиц прокомментировал события в Лондоне, сказал, что мы такого у себя не допустим, ибо «не хотим как в Лондоне». В сети немедленно запустили опрос: «Хотим ли мы как в Лондоне?»

Пока я изучал результаты опроса, появилась новость: Маргарет II (английский премьер) согласился пойти на уступки и удовлетворил часть требований: повышение зарплат на двадцать процентов и предоставление налоговых льгот.

Большинство принявших участие в опросе, свыше восьмидесяти процентов, высказалось за то, что оно хочет «как в Лондоне». Мне стало интересно, кто же это? Уверен, что светлые, у которых и так всё есть. А у черных и коричневых вообще интернета нет, так что они участие не принимали.

***

Я лежал пьяный и обоссанный на диване в офисе, когда это произошло. По закону дорабатывал две недели, перед вступлением в должность нового Хозяина.

Распахнулась дверь и стремительно зашли то ли четверо, то ли пятеро. А может их было вообще двое: я в таком состоянии был, что могу только одно утверждать – они вошли.

Вошли и встали напротив меня. В чёрных сутанах. Видимо, они растерялись, увидев, какой я хороший.

– Вы кто? – спросил я.

– Иван Сергеевич, – сказали они вежливо, – вам придётся пройти с нами. Вы арестованы.

– Ха-ха, – ответил я. – Вы знаете, кто я? А вот ваших знаков отличия я не вижу.

– Нам они не нужны. Мы из Святой Инквизиции.

– Инквизиции? Ха-ха… – тут меня схватили довольно больно подмышки и поволокли прочь из офиса.

Подчинённые мои, глядя на всё это, поднимались со свих мест и снимали на телефоны. Их лица выражали возбуждение (ещё бы, такое видео!) Что же пускай! И обсосанный Иван Сергеевич побьёт все чарты, даже именно поэтому и побьёт, что обоссанный.

Я задорно улыбнулся в камеры.

***

– Не хотели вы по-хорошему, Иван Сергеевич! – это говорит мой духовник, отец Иоанн.

Я сижу подвале Института мозга в камере за железной дверью. Отсюда не убежишь.

– Батюшка знает, что я здесь? – спрашиваю я.

Он весело смеётся.

– Батюшка! Вот уж слово… Вы про Святейшего Председателя Правительства, я так полагаю? Это не имеет значения. Святая инквизиция починяется напрямую Святейшему Президенту.

– Вы собираетесь меня пытать? Это ни к чему, я готов сразу сознаться во всём, что требуется. Я беру на себя всё.

– Иван Сергеевич, как же вас пытать-то можно! Небесный, Хозяин Сибири! Нет-нет-нет…

– А что с Кириллом было? – мне показалось, что он издевается. – Тоже не пытали?

– Вы про своего приятеля розового? А вот он заслужил, да, в своём упорстве и ереси. И ведь, если помните, его подлость зашла так далеко, что он предал вас, своего друга и покровителя. А как он потом свидетельствовал против вас… Жаль, вы этого не слышали. Но с такими как вы, так нельзя. Кто же пытает Святых?

– А что тогда вам нужно от меня?

– Ничего особенного. Небольшая процедура. В результате вы отбросите свои дьявольские заблуждения и очиститесь.

О стоял надо мной такой высокий, худой, седобородый и смотрел этим своим пронизывающим взором. Признаюсь, мне стало страшно. Вот это всегда меня пугало в кино, когда кто-то оказывался в руках маньяка. Тут все слова бесполезны. Плачь, умоляй, ползай на коленях, ничего не поможет.

– Вы знаете, я ведь не всегда был священником. Я доктор биологических наук. Специалист в нейробиологии. Неплохо по современным меркам разбираюсь в мозге. Многие думают, что Святая Инквизиция – это что-то вроде испанской средневековой инквизиции. Это глупо и грубо. Сейчас в нашем деле всё поставлено на научные рельсы.

– Вы знаете, – говорю я, – всё это мне очень интересно, правда, я и сам интересуюсь наукой, но в моём положении сложно сконцентрироваться на отвлечённых беседах…

– Конечно! – без обиды сказал он. – Я рад, что вы образованный человек. В таком случае постараюсь объяснить. Если говорить просто, суть дела такова. В наших генах записана информация о физическом устройстве организма. Вся возможная. Во многом и за психическое устройство также отвечают гены. Я даже считаю, что полностью, современная наука говорит об этом вполне однозначно. Заметь, сын мой, я не приписываю духовное генам! Это ясно, душа не лежит в области физического, она имеет божественную природу, сверхфизическую. Но не стоит путать душу и психическое. Психическое – различные прописанные на уровне нейронных связей структуры – обусловлено генетически, ну или в некоторых случаях приобретено, однако остаётся физическим. Как, например, черты личности – они в значительной степени обусловлены социальным окружением индивида, однако от этого не перестают иметь физическую природу, которая может быть редуцирована к связям нейронов в мозге. Другое дело душа! Она вообще не может быть сведена к физическому. Впервые это доказал, кстати, философ Дэвид Чалмерс, которого вы, вероятно, знаете…

Он вопросительно посмотрел на меня, как бы проверяя мою эрудицию. Да, я знал этого философа. Он был когда-то очень популярен в России. Злые языки говорили, что по одной причине – он доказывал, что сознание не является физическим процессом и тем самым реабилитировал философию. Он как бы заявлял таким образом, что философия не мертва, ей есть ещё чем заниматься. Это было так радостно воспринято именно в России, потому что здесь, в отличие от Запада, где давно уже философия была в тесном союзе с наукой, философия по-прежнему носила умозрительный характер прошлого тысячелетия, и была откровенно лженаучной дисциплиной. Все, конечно, ухватились за идею Чалмерса, отечественные философы могли теперь сказать – не всё можно свести к физике, так что наша деятельность оправдана! Хотя на Западе над ним больше смеялись, чем воспринимали серьёзно.

В какой-то момент Русская церковь поняла, что идеи Чалмерса можно использовать для обоснования существования души, как единосущной Богу нефизической субстанции. Тогда Чалмерс был уже всеми забытый старик. По слухам, мы ему сделали предложение, от которого нельзя отказаться, и он крестился в православной вере, а после смерти был канонизирован. Таким образом, Дэвид Чалмерс стал Блаженным Давидом.

Отец Иоанн заметил, что я заскучал.

– Буду короче, – сказал он. – В общем, ещё в конце двадцатого века учёные научились заставлять некоторые гены кодировать нужные белки. А белки, как вы знаете, отвечают практически за всё процессы в нашем организме. Сейчас технологии намного усовершенствованы и мы можем напрямую управлять генами. Впрочем, не все гены пока поддаются такому воздействию, и мы применяем старый дедовский метод – курс правильных белков инъекциями. Что это значит? А то, что можно управлять желаниями человека. Можно поменять местами то, что ему нравится и что не нравится. Скажем, обожал мясо и вино. Сделаем так, что возненавидит, перейдёт на хлеб и воду. Любил кого-то? Разлюбит – проще простого, вообще человек перестанет понимать, как он мог что-то испытывать к этому объекту… Нравились игры, но не нравились книги? Сделаем наоборот!..

– Постойте, – перебил я, – то есть вы можете управлять любовью?

– Да это уже давно могут, – удивился он моей неосведомлённости. – Легче лёгкого – подавляются определённые химические реакции, запускаются другие, и вскоре вы уж ненавидеть будете того, кого любили. Правда, сначала конечно нужно локализовать в мозге соответствующие сигналы, области…

– Да, кстати, – обрадовался он, как будто вспомнив нечто приятное, – мы избавим вас от вашей бесовской одержимости Марией. И не смотрите так, об этом все знают, а уж мы-то и подавно обязаны знать о страданиях наших чад!

***

Я кричал, я был против. Я не хотел расставаться со своими привычками. Я спорил, я умолял, убеждал. Я доказывал, что если я изменюсь, то это буду уже не я, и что от меня не будет пользы. Отец Иоанн справедливо на это отвечал, что от меня и так не было никакой пользы, а скорее вред, и теперь будет наоборот. Ещё он сказал, что я похож на заключённого, которого хотят освободить, а тот со слезами на глазах держится за клетку.

Он был прав. Смешно, но я не хотел чтобы они заставили меня разлюбить Марию. Несмотря на то что больших страданий, чем от моей любви к ней, я в жизни не испытывал. И тем не менее я цеплялся за неё, как в самом деле одержимый.

Люди сами виноваты в том, что так много страдают – они не отпускают свои страдания, не хотят выйти из заключения. И их сложно в этом обвинять, нужна большая смелость чтобы выбрать свободу. Я бы так и не выбрал никогда, если бы это не сделал за меня отец Иоанн.

***

– Вы выйдете отсюда другим человеком, – говорит мне девушка в белом халате. Она очень мила и улыбчива.

Я на лежаке, вроде тех, что стоят на пляже. Разница с обычным лежаком в том, что я пристёгнут. Руки и ноги плотно прижаты к поверхности, так что я почти не могу пошевелиться. Это даже скорее похоже на стоматологическое кресло – уже само по себе старая психологическая пытка.

– Сейчас придёт доктор Франкенштейн, операция недолгая, – опять улыбается мне девушка.

– Вы серьёзно? Франкенштейн? – изумляюсь я.

– Да, это его фамилия… Николай Юрьевич Франкенштейн, – она перестаёт улыбаться и бросает на меня хмурый взгляд.

Видимо, решила, что я не люблю евреев.

– Всё в порядке, – поспешно говорю я, – всё в порядке. Просто я знал одного Франкенштейна… Точнее, не я знал, а…

Я понимаю, что все эти оправдания ни к чему, и говорю ей в шутку:

– А что вы сегодня вечером делаете? Может, поужинаем после операции?

Она улыбается в сторону и смущённо розовеет, но явно не из-за лестности моего предложения, а потому что считает оперированных ущербными. Это понятно, я тоже так считаю.

– Я пошутил, – говорю я, – извините. Просто подумал вот, у меня ведь нет семьи. Любимая женщина, пляж у моря, дочь на руках, солнце в её волосах, волны и рыбы у берега… Ну, понимаете… Дети любят на живность всякую смотреть. И камни в воду кидать. Мы бы ходили с ней по линии моря, собирали ракушки и красивые камни, а некрасивые кидали бы в воду.

– Уверена, у вас всё ещё будет, – холодно говорит она.

***

Появился Франкенштейн. Пожилой, в очках, и тоже улыбается. Он похож на какого-то очень положительного персонажа из семейного фильма. Вроде старого волшебника и друга детей.

– Здравствуйте, Иван Сергеевич! – очень громко сказал он. – Извините за задержку.

Он проходит мимо, меня обдаёт запахом супа – солянки или борща.

– Препарат не так приготовили, поверите ли, – доверительно сообщает он мне, – всё пришлось самому переделывать. Ох уж, эти ассистенты…

Он сокрушённо покачал головой, делая что-то на высоком столике.

– Что за препарат? – спрашиваю я.

– А? – спросил он вполоборота. – Препарат? Да ничего особенного, на самом деле наркоз.

– Наркоз? А как же корректировка личности?

– Это особый наркоз. Вы будете в сознании, но пассивном. Будете воспринимать, но без обострённой обратной реакции. Это важно – во время процедуры избежать каких-то нервных ситуаций, психозов. Иначе всё можно испортить!

– Не переживайте, – он обернулся и широко улыбнулся мне, – бояться совсем нечего! Всё безболезненно и гладко. Но такова психика человека – цепляется, паникует. Нейронная система – это взаимосвязанный, слаженно работающий (у здорового человека) комплекс. Менять надо сразу всё, иначе будут флэшбэки. Предшествующие состояния будут возвращаться, более того, одна часть нейронной сети может перестроиться под изменённую и начать выполнять её функции…

– То есть, вы сотрёте мою личность?

– Ну, конечно, нет! – засмеялся он. – Вам разве не объяснял отец Иоанн? Если полностью стереть, то откуда взять новую? Вы же превратитесь тогда в ребёнка. Нет. Но мы полностью откорректируем. Вы не переживайте, механизм отлаженный. Настроим гены, зафиксируем кодирование нужных белков, проведём психокоррекцию, заодно решим все ваши психологические проблемы – станете абсолютно здоровым человеком. Вы ведь знаете, что многие наши болезни от головы? Вот-вот. А голова во многом от того, как работают гены. Такие дела, такой замкнутый круг.

Он как будто говорил сам с собой.

– Процесс не очень долгий. А раньше на это тратили годы, – задумчиво добавил он. – Бывало, всю жизнь, и безуспешно…

***

А потом меня отпустили и я поехал домой. Никаких изменений я не заметил, я вышел от них тем же самым, каким они меня привезли к себе, разве что меняя трясло от нервного напряжения.

Первым делом я зашёл в бар и хорошо напился. Я пил, курил, и думал о Маше, я писал ей смс, рассказывая о том, что случилось. Она, конечно, не отвечала, но я хотел проверить, что я чувствую к ней. Всё было как прежде, мне было больно.

Потом я задумался о том, что надо ей отомстить и завести себе девушку. Но это уже в Сибири, – думал я. Я буду снимать с ней всякое видео и слать его в «Шмель». И на этом видео я буду счастливым.

***

На следующий день я проснулся с ожидаемым похмельем. Работал телевизор. Симпатичный ведущий рассказывал новости.

– В связи с тем, что мэрией было принято решение построить на месте парка «Заряди-ка» храм, начались протесты. Местные жители мотивируют своё недовольство тем, что парк был подарен гражданам городом, и является общественным местом проведения досуга.

Показывают место событий. Парк огорожен сеткой, по периметру полиция. За сеткой видны экскаваторы и каменные плиты. Часть деревьев повалена. Вокруг много граждан, некоторые с плакатами, лица напряжённые. По телевизору не разобрать, но по внешнему виду протестующих могу определить что там есть и светлые. Не белые и небесные, конечно, но салатовые и розэ найдутся. А иначе, если бы только тёмные, то просто разогнали бы без освещения в прессе.

– Ситуацию согласился комментировать Председатель Правительства отец Елизарий, – продолжал говорить ведущий.

На экране появился батюшка, сидящий за своим столом, в столь знакомой мне резиденции.

– Я недавно узнал случайно о протестах… – покачал он головой. – Что тут скажешь. Люди обычно просят чтобы храм построили, а эти не хотят… Надо разбираться. Подозреваю, что там не местные жители, а приезжие всякие протестуют, и не исключено, что проплаченные сами знает кем…

И он со значением посмотрел в экран.

– Скажите, пожалуйста, – обратился к нему корреспондент, – так что же с храмом-то? По слухам, будет приостановлено строительство?

– Откуда такие слухи? – вскинул брови батюшка. – Храму быть!

Конец новостей. Я потянулся к телефону, проверить по привычке, не ответила ли мне Маша. Но вдруг понял, что мне всё равно.

Стал читать новости. Там опять всё про храм. Вижу комментарии, почти все против стройки на месте парка. Вот пишет один, сто процентов светлый: «Я люблю гулять по городу. Гуляю часто. И не могу сказать, что у нас мало храмов, что их не хватает… Может где-то в другом городе – да, нужны, но у нас? Они же и так на каждом шагу. Я не против, конечно, я сам регулярно захожу. Нравится смотреть, послушаю иной раз, но в старые хожу, новодел не люблю. А вот парков – мало, да…»

Ну и комментарии ему: «Секта торговцев ложью распространяет свою сеть!», и всё в таком духе. И только один положительный нашёл (и то наверно от спецотдела ФСБ): «Чем больше храмов, тем лучше! Что вам эти парки? Там разврат и порок, суета и грех! Храм же – дом Господа нашаго!» Так и написано «нашаго». Ну ладно. А я согласен с этим. В самом деле, чем больше храмов, тем лучше. Вон, на праздники, вроде Рождества или Пасхи, все храмы забиты, не протолкнуться. Значит, нужны они людям! А те, кто протестует, так это меньшинство не верующее, с жиру бесятся светлые либералы, ну и бывшие светлые. А вот думаю чёрных и коричневых среди протестующих ни одного!

Я бросил телефон, сел на кровати с мыслью, что надо послать Надежду за пивом. И понял вдруг, что не хочу ничего алкогольного. Рядом лежали сигареты, но мне противно было на них смотреть. Как же это можно вдыхать в себя эту дрянь… – подумал я с удивлением. – Жжёная бумага, табак и ещё чёрт знает что, а запах-то какой тошнотворный…

Но больше всего меня удивило внезапное изменение моего отношения к Марии. Я встал и принялся убирать комнату, размышляя о ней. Если честно, то она не красавица. Сложена не совсем пропорционально. Всегда слишком накрашена. Старается выглядеть значительно моложе, чем есть. Не очень образована. Порочна и вульгарна. Меркантильна – ясно, что её интерес ко мне был во многом обусловлен тем, что я небесный.

Я же, презирая столь высокое моё положение, унижался перед ней и давал волю низменным страстям… Как говорят, любовь слепа. Ты не видишь ничего ясно, пока влюблён, ты в плену своих иллюзий. Ты принимаешь земное за небесное. Теперь-то, в свете холодного и ясного разума, я понимал, как смешно это было. И, несмотря на выпитое вчера, я почувствовал огромное облегчение. Я вдруг понял, что мне впервые за долгое время хорошо и легко – оттого что меня не беспокоят мысли о ней. Я как будто выздоровел от продолжительной и тяжёлой болезни, которая мучила и мучила меня, не отпуская, и я так привык к ней, что уже и не думал, что можно жить иначе, без постоянных страданий.

Но страдания нужны, – понял я, – для того чтобы уметь наслаждаться обычной жизнью. Только в сравнении понимаешь ценность рядовых радостей. Что это за радости? Это просто мир вокруг тебя, общение с людьми, твоё дело.

Какое моё дело? Моё дело свято – я небесный и на мне лежит огромная ответственность за простых людей.

***

Заходил к батюшке попрощаться.

– О, не ждал, не гадал! – засмеялся он. – Садись, мил человек, гостем будешь!

Я подошёл сначала за благословением. Он благословил, но мне показалось, что наполовину шуточно. Я не понял этого его балаганного настроения.

– С чем пожаловал?

– Проститься, батюшка. Завтра еду в Сибирь.

– Ух, Иван, отродясь тебя таким серьёзным не видел… Ты как с отцом Иоанном, уже наладил общение?

– Наладил, батюшка. Человек он прекрасный и серьёзный, – я сделал акцент на слове серьёзный, – знает своё дело, и как учёный, и как духовный наставник.

– Вот оно как… Что же, это хорошо! Видно зря я был о нём плохого мнения…

– Очень зря, батюшка. Я думаю, вам следовало бы с ним познакомится поближе.

– Ну это уж ты мне предоставь решать, что мне следует, а что не следует.

– Он, – продолжил я, проигнорировав его последнее замечание, – может очень помочь заблудшим. Наставит на истинный путь, избавит от дурных привычек и греховных влечений…

– То-то и оно, я вижу тебя уже избавил? – он достал бутылку коньяка. – Будешь по рюмашке на прощание?

– Спасибо, не пью больше и вам не советую. Алкоголь растормаживает участки коры головного мозга, которые отвечают за контроль поведения, пьяный более не сдерживает свои инстинкты и ведёт себя как животное…

– Ты это, Иван, брось лекцию мне читать, не дорос ещё…

Он налил, выпил, выдохнул, и внимательно на меня посмотрел.

– Ну что ж, желаю тебе удачи. Не поминай лихом. Если обидел чем, не держи зла.

***

Не сдержался, упал на колени перед отцом Иоанном, целовал его руки, а потом и ноги. Он всё понял, не торопился поднимать меня, не отнимал свои руки от лица моего. Я же плакал, и целовал. Руки у него худые, жилистые, пальцы тонкие и длинные, как и должны быть в моём представлении у святого. Я любил его, любил всей душой, и эти его руки, сухие, с плохо остриженными и не совсем чистыми ногтями были мне родными, как руки матери и отца одновременно – такие, каких я никогда не знал в своём детстве!

– Спасибо, – лепечу я, задыхаясь от сладостной муки раскаяния, охватившей всего меня, – Спасибо вам, спасибо за всё!

– Не за что, Иван, – говорит он, и наконец поднимает меня с колен. – Я сделал то, что должен, тут не о чём благодарить. Теперь и ты дальше делай то, что должен.

Он обхватывает мою голову, притягивает и целует в лоб. Он уходит, я знаю, у него много дел.

Некоторое время после беседы я сижу на скамейке в Храме Ильи Пророка на Воронцовом Поле. Это резиденция о. Иоанна, прямо рядом с Институтом мозга. Мне так хорошо, так светло и легко. Кажется, вместе со слезами из меня выходит всё то что дурное, что я копил и носил в себе с самого детства.

С о. Иоанном договорились, что я буду ему исповедоваться раз в неделю по сети.

***

Опять эти круглые ждущие глаза. Так должны смотреть на инопланетянина, который вдруг появился ниоткуда и совершенно не ясно, на что способен. В них и напряжение, и недоверие, и злоба, и тупое сопротивление неизвестно ему. А вот страха нет.

Впрочем, понятно, почему они такие. Теперь понятно. Теперь, когда пелена спала и я вижу ясно, у меня нет вопросов. Так заядлый курильщик страдает одышкой, у него болит голова и постоянно плохое настроение, и он в принципе знает, что это из-за сигарет, но это знание для него как в тумане, не чёткое, полной уверенности нет, он сомневается и ищет ещё тысячу причин чтобы объяснить плохое самочувствие. Но вот когда он бросил, и симптомы исчезли, всё сомнения в их причинах сразу отпадают.

Так и я теперь ясно видел своё прошлое.

Я зашёл собрать вещи. Здесь оставалось кое-что важное для меня. Все уже знали, что я назначен Хозяином Сибири. Они рассматривали это как моё поражение, и радовались. Они думали, что это ссылка. Я для них был теперь ничто, но всё же такое ничто, которое может вытворить нечто.

Пока я собирался, постучала Мариночка.

– Иван Сергеевич, можно?

– Входи.

Она зашла испуганная и неуверенная. В руках у неё было полотно формата А2.

– Что это?

– Вам. От сотрудников. На прощание…

Я взял в руки постер. На нём я в нелепой позе, словно падаю, пьяно хохочу, джинсы мокрые. От моей головы в разные стороны расходятся разноцветные лучи.

– Это кто тебе дал?

– Оля, – прошептала Марина.

– Ладно, иди.

Постер я бросил в мусорную корзину. Да, с этой проблемой ещё надо разобраться, опозорился я изрядно на весь мир. Так быстро не забудут, пройдут годы. Но первым делом надо закрыть канал.

Подхватив сумку, я вышел.

Сотрудники провожали меня молчаливыми взорами. Оля смотрела в монитор. У всех было такое выражение, как будто они сейчас расхохочутся.

***

Вещи собраны, утренним самолётом в Хабаровск. Все дела сделаны, успею ещё и выспаться. Надо перед сном поужинать и новости посмотреть. Возьму теперь себе это за правило – чиновник такого уровня как я должен знать, что происходит в стране. Я и раньше их смотрел, но, во-первых, нерегулярно, во-вторых, только по одной причине и, в-третьих, пьяным.

Надежде я дал расчёт. Это возмутительно, как раньше я делал ей такие преференции, когда все остальные тёмные занимают положение, назначенное им самой природой.

– Иван Сергеевич! – она стоит на пороге с большим рюкзаком и чемоданом, монументальная, с выражением греческого бога на каменном лице. – Так я поеду. Спасибо вам за всё!

– Пожалуйста, – киваю я нехотя. – Всего хорошего.

Она стоит, мнётся.

– Что такое?

– Иван Сергеевич, да ведь я не знаю, как до деревни добраться. Нам же на транспорте запрещено. На попутках?

Я чувствую укол совести. Это всё же я сам, из-за собственной глупости и непонятной сентиментальности поставил её в такое положение. Вдруг я соображаю, что она родом-то из-под Хабаровска.

– Вот что, Надежда, я оформлю вас спецрейсом. Заодно захватите мои вещи. Всё равно мне нужен кто-то, кто это повезёт.

Я немедленно звоню и договариваюсь.

Надежда сияет, её зевсоподобное лицо расплывается в улыбке.

– Вы не думайте, – строго говорю я, – это не значит, что я продолжаю нуждаться в ваших услугах. Я просто помогаю вам, поскольку сам поставил вас в неловкое положение.

Она недоверчиво кивает. Вижу по ней, что думает: «как же, куда он без меня, кто хозяйство будет вести?» Она уходит в свою комнату, ждать машины на спецрейс.

Я включаю телевизор, пора смотреть новости. Доброе всё-таки у меня сердце, – думаю я.

Новости ведёт Мария. Выглядит как обычно, бронзовая кожа, глаза слишком очерчены тушью, широкий и большой рот с яркими губами. Причёска новая – волнами уложенное каре. Ей не идёт, с этим каре она похожа на грустную собаку. По моему жизненному опыту, если женщина резко меняет причёску, значит очень хочет кому-то понравиться. А после ей самой это не нравится, что она такое натворила с собой, и ходит грустная.

О боже, – думаю я вдруг, – как это мелко всё! Люди живут и думают только о том, как бы завлечь в свои сети другого! И для чего? Чтобы утолить своё самолюбие – это раз, и похоть – это два.

И перед моим внутренним взором проходят картины моей прошлой жизни, и так они все отвратительны, так нелепы и постыдны, что я от смущения закрываю лицо рукой…

– Указом Святейшего Президента всея Руси, Красна Солнышка с сегодняшнего дня жёлтые и оранжевые объединяются в один статус: «желтанж», без изменения статуса последних… На экстренном объединённом заседании Федерального собрания в срочном порядке решался вопрос о замещении освободившихся должностей…

Потом она перешла к другим новостям, по-прежнему грустно и как будто умоляюще смотря на меня не мигающими глазами, и рассказала о беспорядках в ряде городов, спровоцированных тёмными.

Так вот почему она грустная, – неожиданно сообразил я. – Она же жёлтая! Наверное, боится теперь работу потерять! Она всегда всего боялась… Что же?! Найдёт себе влиятельного поклонника? Или нет?

Я осуждаю, но без зла, я желаю ей блага. А решение правильное, жёлтые только по видимости из благородных цветов, на деле они с оранжевыми ближе к фиолетовым.

Я съел простой и лёгкий ужин, принял душ, совершил молитву о нашем руководстве, и отправился в постель. Укладываясь, слышал разговор Надежды по телефону – между нашими комнатами сквозная розетка и потому хорошая звукопроницаемость:

– Да уж знаешь, лучше бы пил! – и смеётся.

***

Ранним утром я у подъезда, жду пока грузят мои вещи в машину. Пришло смс.

«Ты как?»

Это Мария.

А на улице совсем наступила весна. Подуло порывисто, понесло ароматами набухающей зелени и первых цветов, полыхнуло огнём одуванчиков. Я что-то вдруг вспомнил, вспомнил что-то очень важное и давнее. Попытался ухватить, но не смог и это сдуло, и осталось только вот это вот чувство, что ты вспомнил, но неизвестно что.

Я убрал телефон и сел в машину.

Content

Гобзев Иван Александрович Хозяин Москвы