Александр Миндадзе

Милый Ханс, дорогой Пётр. Киноповести

Автор и “Редакция Елены Шубиной” благодарят кинокомпанию “Студия «Пассажир»”, киноконцерн “Мосфильм”, ТПО “РОК”, киностудию “Арк-фильм” за любезно предоставленные кадры из фильмов

© Миндадзе А.А., 2021

© Долин А.В., предисловие, 2021

© Бондаренко А.Л., художественное оформление, 2021

© ООО “Студия «Пассажир»”

© Киноконцерн “Мосфильм”

© ООО ТПО “РОК”

© Киностудия “Арк-фильм”

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

На краю

Несколько слов о текстах Александра Миндадзе

Александр Миндадзе вошел в число лучших авторов, пишущих по-русски, задолго до того, как была опубликована его первая книга: это случилось в момент его дебюта в 1970-х. Но не потому, что писал в стол. Напротив, его работы с самого начала были оценены по достоинству, получив довольно большую аудиторию, благосклонную критику и даже профессиональные награды. Просто Миндадзе писал не прозу, поэзию или драматургию, а сценарии.

Он один из тех, чьими усилиями кинодраматургия стала признаваться частью “большой” литературы, выйдя из гетто “служебного”, функционального письма. Миндадзе можно поставить в одну линейку с классиками, чьи сценарии издавались книгами по всему миру, от Ингмара Бергмана до Жан-Клода Каррьера, или – это будет логичнее – выдающимися современниками, которых читать ничуть не менее интересно, чем смотреть, Квентином Тарантино или Ларсом фон Триером. В советское время он удостоился редкой чести – упоминаться в повседневной речи, когда речь заходила о фильмах по его сценариям: “Слово для защиты”, “Охота на лис”, “Армавир” сделаны дуэтом Абдрашитов – Миндадзе, никак иначе. Это не умаляет заслуги Абдрашитова, режиссера с уникальной интонацией и яркой индивидуальностью, но ставит драматурга-соавтора рядом с ним. На равных.

Сегодня – такой парадокс – полнометражные фильмы Абдрашитова не существуют вне сценариев Миндадзе. А вот сценарии Миндадзе вне Абдрашитова живут и на страницах книг, и в картинах других режиссеров (Алексея Учителя, Александра и Андрея Прошкиных), включая самого Миндадзе, с 2007 года наконец-то снимающего кино, конгениальное его текстам. По его немногочисленным, но всякий раз незабываемым, штучным, выламывающимся из любой традиции режиссерским работам сразу видно, как приручали и причесывали Миндадзе другие постановщики. И как чужда ему самому, природному и убежденному радикалу, практика адаптации к норме. Его фильмы – не менее мятущиеся, страдающие, потаенные, чем их трансгрессивные персонажи, наследники по прямой идиосинкратическим героям Достоевского и Чехова. Которым, в свою очередь, во многом наследует в своих, порой близких к театру абсурда, диалогах Миндадзе.

Классик в своем трепетном уважении к национальной традиции, модернист в непримиримой цельности вызывающе литературного письма, постмодернист в бесконечной игре со зрителем и его ожиданиями – Миндадзе взломал лед застойной отмороженности 1980-х, по-своему переизобрел язык восточноевропейского “кино морального беспокойства”, превратив его в кинематограф непрекращающейся тревоги. Размышляя в своих сценариях о природе компромисса, сам ни разу не отступил от последовательной бескомпромиссности.

Единственная тема Миндадзе – катастрофа и человек, балансирующий на грани пропасти. Иногда эта катастрофа внутренняя, никак не связана с косностью и благополучной успокоенностью (впрочем, мнимой) внешней среды, как, например, в “Слуге”. Иногда катастрофа показана как общественный сдвиг: распад – тогда еще неочевидный – иллюзорной утопии СССР никем не был передан так хирургически точно и беспощадно, как Абдрашитовым и Миндадзе в “Параде планет” и “Плюмбуме, или Опасной игре”. Но еще чаще глобальной метафорой и структурным каркасом фильма становится катастрофа в буквальном смысле: авария (“Поворот”), крушение поезда (“Остановился поезд”), гибель корабля (“Армавир”), падение самолета (“Отрыв”), чернобыльская трагедия (“В субботу”), гражданская война (“Время танцора”), мировая война (“Милый Ханс, дорогой Пётр”). В “Паркете” – чуть ли не самом радикальном и ультимативном своем фильме – Миндадзе исследует старение и смерть на правах катастроф, буквально прописанных каждому и слишком неизбежных, чтобы пытаться отвернуться и сбежать от них при помощи игры, танца, любви. Или кинематографа.

Тексты Миндадзе, которые с годами всё сложнее характеризовать словом “сценарии”, тоже катастрофичны и травматичны. Они будоражат и возмущают, не позволяют о себе забыть и отнестись к себе безразлично. Таково свойство подлинного искусства – особенно в России, стране непрекращающейся беды.

Антон Долин

Паркет

1

В январе на Рождество припадаю в восторге на колено и раскидываю навстречу руки. Тангера влетает в объятия. Обрывки платья и есть ее платье. Бедра, грудь, шрам от аппендицита под гримом – все мое это. Ноги не прекращают выделывать на паркете фигуры танго, потому и тангера. В моей позиции мне достается голый пупок с серьгой, и в ухе у меня серьга, жизнь сама рифмует.

Я держу ее. Один во всем зале коленопреклоненный. Юбилей клуба танго “Булат”, двадцать пять лет, отель “Шератон”. Поколения встречаются. Бывшие короли па завалены цветами. Тангеры бегут и бегут с букетами в прошлое к королям. Моя достает изо рта у меня свою серьгу, и я сразу обретаю дар речи.

– Я Какаду. Говорит тебе?

То ли кивает, то ли подбородок в такт дернулся.

– Запоминай. Номер триста пятый. От лифта налево.

Вся страсть в каблучки уходит, бьют в паркет без остановки.

– Ты что же, не узнаёшь меня? Я Какаду, глупая. Тот самый.

Она силится меня поднять, роняет букет, с которым ко мне летела.

– Я был сразу с двумя. Танцевал. И вообще с ними был, да. “Я и две моих телки!”, так называлось. Гвоздь программы. Самый-самый. На бис. Всегда и везде. Но ты тогда еще не родилась, да?

Я крашеный, волосы длинные, до плеч, и лицо старухи. Встаю сам и подхватываю тангеру на руки, еще могу. Несу через зал, и она кричит, очнувшись:

– Куда, дяденька?

– Триста пятый. Обмен серьгами.

И со стороны это убедительно, там, в зеркалах: длинноволосый рассекает толпу с полуголой красоткой на груди, и походка твердая у него, осанка прямая, а пиджак вообще цвета вырви глаз. Вот он исчезает среди танцорской публики, пестрой такой же, попугайской, и снова появляется гордо, а добыча его все неугомонно машет каблучками. Но уже через мгновение там, в зеркале, всё по-другому, и из толпы тангеру выносит вдруг хохочущий увалень, и он тоже при этом танцует. А длинноволосый возникает следом налегке, то есть ни с чем, с растерянно разведенными руками. Облом.

Наяву она мне еще прокричала:

– Эй, а чего ты вдруг попугай?

2

И ведь это начало только, прелюдия милая с серьгой во рту. А дальше вообще себя не помню, кто, что, с ума сошел. Все лица кругом, лица, рыдания или безумный смех с объятиями. Потому что как встреча однополчан эта наша толкотня, похоже очень. Рыскаем по залу, в лица заглядывая, друг друга ищем, с кем давно танцевали, в незапамятные времена. И вот радость тебя ждет, счастье просто, если своего обнял. А не нашел, так быстрей ты еще в толпе, отчаянней и злее даже, и уже судорога пробивает прямо. А вдруг нет того, кого ищешь, не в “Шератоне” этом нет, а совсем на свете? Праздник жизни, если повезет.

Тангеры бывшие смеются звонко, прямо у них колокольчики на старости лет. А я подойду, лицом к лицу тихо встану, и глаза в глаза для опознания. Пугаются дамы, отшатываются чуть не в ужасе, и ведь даже почище рукоприкладства такое. Одна вот, другая и третья уже… И не мои все, обознался опять: “Пардон, мадам, это не вы!” или даже “Гран пардон!”. И остановиться не могу, в толпе мечусь, и волнение только сильней. “Девяносто пятый год. Вы?” И такая мне попадается, лет пятидесяти, что прибегает именно что к рукоприкладству, треснув кулаком в грудь. И с исказившимся лицом каблучком в пах добавляет, растяжка танцорская еще вполне при ней. Достает, сгибаюсь пополам.

Кричу в неистовстве, до чего дошел:

– Я Какаду! Телок отдайте моих! Это же я, гады! Какаду!

Но всегда среди всех одна найдется сердобольная, и тоже лет пятидесяти. Вот и нашлась, отводит в сторонку:

– Спокойно.

– Уже.

– Еще давай.

– Всё, всё. Космонавт.

– Яйца целы?

– Железные у меня.

Утешительница лишнее отметает:

– Я помню тебя. Доволен? Ты Какаду.

– Это я, да.

– И ты был очень, кстати. Даже очень-очень.

Я плыву:

– Вот первый человек, понимаешь?

Неулыбчивая совсем, в очках, смотрит строго, ну такая вдруг с добрым сердцем.

– Про телок давай. Орал как резаный.

Беру шампанское с подноса у официанта и глоток за глотком.

– Партнерши. Две. И я между ними. Давно. Свиньей расстался. Совсем плохо. С одной, потом с другой из-за этой, на которую залез. А знаешь, что скажу? А вот такое. Мы все трое кончали в танце, веришь? На всех шоу. Обязательно. И как тебе это?

– Что?

– Что сказал. У меня чувство вины сильное.

Да она ледяная прямо. Из бокала своего отпила и смотрит сквозь очки, не мигает:

– Ну, там в сиеле партиде есть острые моменты, что и говорить. Или тем более в катрамане, особенно в уругвайской версии. Какаду, низкое в обнимку с высоким. Я разделяю.

Еще шампанское. Пока рассуждает, и с этим справляюсь. Язык уже без костей:

– Ори не ори, нет нигде. И приходит в голову, да, всякое. Мысли нехорошие. А вот что у меня на тебя сейчас встал, это как?

– Это спасибо.

– Катраман у меня.

– Он самый.

– Картинка такая: они с бокалами стоят, вон они, проклятые, и между собой ля-ля. Вижу это. И носы в обиде воротят, и всё затылками ко мне, вроде не они. Валенсия оборачивается и шампанское мне в рожу, в рожу, и прямо ненависть. А Элизабет хохочет. Это как тебе?

И тут ее шампанское становится моим. Выплескивает мне в лицо бокал. И ненависть в очках сверкнула, да.

– Потому что ты вдруг в очках, – оправдываюсь. – Нет, я тебя узнал, даже сразу узнал, но ведь я на тебя, наоборот, через твои очки смотрел, поэтому!

Ответ:

– Про наоборот смешно. Но не поэтому. Потому что правый глаз совсем того… слепой, всё. Ты одноглазый, Какаду.

Неулыбчивое ее лицо тоже становится мокрым вслед за моим, ведь мы уже стоим щека к щеке, обнявшись. В своем льду она хорошо сохранилась. Рука моя скользит по каменным выпуклостям статуи.

– Какаду.

– Я это, я.

– Ты того… Ты ведь сумасшедший, правда.

– Чувства раздирают.

– Какаду, меня тоже на старости лет. Ты перестанешь меня лапать?

На лице статуи волнение вдруг женщины. И носом шмыгает интимно у меня на плече:

– И я тебя уже оплакала, милый. Нет тебя и нет, где же ты?

И я демонстрирую, что я есть. Я начинаю ходить вокруг, рисуя на паркете фигуры, потом хватаю ее и пытаюсь поднять вверх. Руки дрожат, просто вибрируют в напряжении, но у нас все получается как надо, и вот уже статуя со счастливым лицом расставляет у меня над головой ноги, показав, что еще живая.

3

Но приземляется неузнаваемая, в ярости:

– Отвратительно.

– Не понравилось?

– Просто блевать хочется.

И взгляд этот немигающий сквозь очки, свой отвести впору, сначала всё. И скулы сведены сурово, замком будто невидимым стянуты.

– Какаду, чтоб больше этого не было.

Я ловлю ее снова в объятия, позволяю себе.

– Пардон, мадам, – смеюсь, – и даже гран вам пардон, но мы, увы, в программе завтра. Показательно. И одни из всего старичья, как вам? Мы танцуем, танцуем, ты это знаешь?

Опять ответ ледяной:

– Не знаю и знать не хочу. Какаду, вот ты стараешься, молодишься и выглядишь еще больше старичьем. Это про танцы я, если непонятно.

Она стряхивает с себя мои руки. Мстит, суровая, себе за блаженство в стратосфере, не иначе. Стою, ничего не понимаю.

– То есть, коллега, с красотой нашей не рыпаемся? Потомкам в назидание?

– На посмешище. Забудь.

Потомки танцуют кругом под громкое танго, забыв о юбилярах, сами по себе. Лица отплывают и приближаются к нам вплотную, губы слиты в ненастоящих поцелуях.

– Забудь. Никогда, – твердит она как заклинание. В глазах непросохшие еще слезы, но это шампанское.

– Валенсия.

– Кликухи в прошлом.

Вдобавок ко всему уходит. В толпу, в никуда. Нет, догоняю.

– Ножками подыграла.

– Подмахнула. Заставил.

Истеричка еще оборачивается, и это уже последнее:

– Чтоб я больше тебя не видела.

И не пошел я за ней, в толпе остался. Только голос сквозь танго снова взывает:

– Ну где ты там? Эй? Сюда!

Теперь у стойки бара она, опять с шампанским.

– Без обид, Какаду.

– Сочтемся, Валенсия.

– Не сомневаюсь.

– Уж будь уверена.

Придвигается, заглядывает мне в глаза, даже вдруг по голове погладила, как маленького.

– Лицо от злости кривое. Держи лицо. Ты понимаешь, почему я так? Вижу, нет. Ну, потом поймешь.

И тоже бокал мне протягивает:

– Приглашение послано?

– Кому?

– Знаешь кому. Ей, Элизабет. Ты же проверял, не сомневаюсь, так ведь?

Усмешка все же пробегает по каменным губам, ревнивая тень. И уже поднят бокал:

– Элизабет! Великолепная!

И я эхом:

– Элизабет!

Пьем, пьем.

– О чем подумал, одноглазый?

– О чем и ты, мы же не чокаясь.

Молчим. Статуя подмигивает вдруг пьяно:

– Хорош за упокой, Какаду!

И, легко соскочив с барного стульчика, вклинивается снова в толпу. Подразумевается, что я за ней следую, я на веревочке. Ну, так и есть, следую. Но еще схватила меня за руку, и мы вдвоем бежим, расталкивая людей. Бежим и бежим. Слышу шепот рядом:

– Живая! Какаду, она нас с тобой живей!

Куда мы и зачем, непонятно, но все проворней Валенсия в толпе и не шепчет уже – кричит:

– Элизабет! Где ты? Ты здесь, я знаю! Элизабет!

Мчимся, разбиваем танцевальные пары, напролом мы. И я тоже начинаю кричать бессвязно, получается, просто ору в голос. Валенсия все тащит за собой:

– Элизабет! Где ты? Мы не можем без тебя танцевать! Найдись! Элизабет!

4

И вот в ответ мерещится то ли лай, то ли вой, а потом голоса, возбужденные, друг друга проклинающие. И явью становится картина безобразной свары у стойки портье. Мы с Валенсией прибежали, и ни туда ни сюда, встали как вкопанные: дама в возрасте вселяется в отель, ее не пускают, заворачивают решительно, гневно даже. Потому что в “Шератоне” она не очень смотрится в затрапезной шубе своей до пят, шитой-перешитой, со слякотью на подоле. То есть совсем эта дама тут некстати, в хоромах с праздничной публикой. Пугает еще линялая шляпа на голове с лихо и навсегда когда-то заломленными полями, а горящий из-под шляпы взгляд особенно.

– Ключ! Дал, быстро! – кричит она, топая ногами на портье. – Эй! Алло! Долго еще буду? Ключ мне!

Охрана на стреме, грудью вперед, к дверям уже теснит:

– Пошла, пошла!

Ведь вдобавок с овчаркой гостья, приблудной и облезлой, как она сама.

– В номере со мной будет! Увязалась, и моя, значит, всё! И со мной будет! Я своей жизнью заслужила! Всё, шевелись давай! Ключ мне!

И берут даму под белы ручки, что поделаешь, а она вдруг в объятиях железных кульбит вверх ногами, и вырвалась, и к стойке снова, чтобы всё сначала.

Смотрим мы с Валенсией, оторваться не можем. Жизнь – спектакль.

– Даешь, старая! – восхищается охрана, хватает циркачку за все четыре конечности и к выходу бегом. Невдомек, что взяли в руки змею, рептилию. Извивается, кольцами могучие шеи обхватывает и выскользнула, всё, на свободе опять. Только и из шубы своей тоже вывернулась заодно, и неожиданно предстает перед всеми голой, то есть в платьице прозрачном совсем. А там, на просвет, у старой еще молодо все, радуется охрана.

Тоненькая вдруг, сама почти прозрачная, жеманно руки заламывает, вот такое вдруг из шубы:

– А сейчас как обижусь и ту-ту! В поезд от вас обратно! – Смеется, заливается. – И по шпалам за мной, по шпалам! Уговаривать! А я, хер вам, я с концами!

И Валенсия вслед за партнершей руками всплеснула, узнав:

– Неужели? Она, она! Элизабет! Родная!

А стражи цепенеют: собака воет вдруг. Воет и воет возмутительно среди праздника. Протяжно, тоскливо, даже слишком, публика оборачивается нехорошо, с тревогой. И охранник к овчарке напрямик, реагирует. Ногу уже занес к дверям скорей пнуть, но поостерегся, раздумал. И возвращается крадучись, глаза из орбит лезут:

– Ё-моё, волк! Это к гадалке не ходи! Он! Волк!

Парни дюжие между собой толкуют возбужденно:

– А это что третьего дня как раз в лесу отстрел, было, нет? Было! День-ночь бабахали! И он, значит, от пули к нам, этот, все дела! Ух, жуть! Клыки!

– Глянь еще разок! Может, и не волк никакой! Глянь!

– Ага, глянь! Чтоб вообще порвал?

Один особенно паникует, в тряске прямо:

– Так мы чего, как теперь? Отсюда его как, от нас? И Булат, где, главное, Булат? Скорей! Давайте! Булат увидит, нам вообще хана! Сам порвет хуже волка!

Что делать, не знают. Заметались на месте. Тот, с ногой ударной, к гостье подскакивает, заныл:

– Ты кого ж нам, а? Нет, ты нам кого? Ах ты! Долго думала? Ты волка привела, волчару нам, курва драная!

И Элизабет голос через холл:

– Какаду, отгрузи, ну-ка! В лоб ему!

Высмотрела, видно, в кувырках своих. А может, и не сомневалась, что здесь я, где еще мне? И спокойно позвала, вроде не расставались, всю жизнь друг с другом рядом.

И вот иду я. Шаг, осанка, всё как надо. Волосы мирные до плеч злость маскируют. Обидчик не предполагает, что его ждет, стоит расслабленно. В лоб промахиваюсь, зато на губах кровь, Элизабет заметней. Сам уже на полу я, скрученный в мгновение ока. И нога, та самая, ударная, надо мной занесена, все, казнь. Но замирает нога на полпути, в чем дело? А ботинок кованый опускается мирно к другому ботинку, встает рядышком, и охранник вытягивается стрункой вдруг.

Крепкая, из стали, рука поднимает меня чуть не за шкирку и ставит в полный рост.

– Боевой дух, Какаду?

– Всё выше и выше, Попрыгунчик.

– Выше даже крыши.

– Вообще зашкаливает. С ума уже схожу. Как считаешь, чувства – это что, проклятие такое?

– Это такое, что завтра с барышнями класс покажешь.

Поджарый по-танцорски, по-нашему, и все за шкирку меня держит, разглядывает, кого от смерти спас.

– Не ссы, Какаду. Горбатого могила исправит. Ты такой всегда был, с чувствами. Ну? Ко мне!

Та же стальная рука притискивает в объятии. И я тоже обхватываю голову седую:

– Попрыгунчик, забыл, что Попрыгунчик?

– Я, я! Прыг-скок! Легкий, как пушинка!

– Это твое все?

– Что?

– Отель.

– Половинка.

Близко лицо худое, жесткое, в морщинах глубоких. И глаз внутрь меня уставлен. Зрачок до кишок пронзает, острый, как булат. Так ведь он Булат и есть. С охраной навытяжку, а Попрыгунчик в прошлое упрыгал.

Да нет, вот он, до сих пор легкий, уже на паркете фигуры выделывает, обо мне позабыв. И слышно, как сам себе шепчет: “Прыг-скок! Я Попрыгунчик! Прыг-скок!” Волосы седые на лоб упали, тяжелые глаза прикрыты упоенно. Изящные, нежные па, воздушные кружева. Замирание ног в вышине. И стражи, застывшие в гипнозе. И мой с открытым ртом, с разбитой губы кровь на форменную сорочку капает.

5

С едой Попрыгунчик еще с поднятой своей воздушно ногой, как происходит настоящее светопреставление, кошмар. Волк молнией врывается в переполненный зал и, сделав круг среди многолюдья, выскакивает обратно в холл, а потом и наружу, в дверь-вертушку, уже навсегда, прощай, волк. Все происходит мгновенно и похоже даже на юбилейный аттракцион с оскаленной пастью, когда публике потом только сильнее хочется жить, глотать бокалами шампанское и танцевать танго совсем до упаду. Танго, кстати, не смолкает ни на минуту, аргентинские бандонеоны наяривают вовсю.

Но гости, шарахаясь от волка, падали, однако, всерьез и на ходу в панике безжалостно топтали друг друга. Уже целые толпы сталкивались в хаосе, шли слепо стенка на стенку, отчаяние выглядело правдоподобно. В давке слышались вопли, дамы, путаясь в платьях, ломали шпильки и сверкали, убегая, голыми пятками. В своей атаке на праздник волк успел побывать в объятиях пьяного, даже так. Хохоча над клыками, тот поставил зверя на задние лапы и безрассудно вел в танце. Мы с Валенсией видели это своими глазами, но не поверили, нет. Было и такое, что волк мчался прямо на нас, и Валенсия кричала во весь голос. Еще в толчее очки слетели у нее с лица, нас швыряло, как на корабле в качке. И опять она кричала, в меня вцепившись:

– Ты! Ты втянул! Я не хотела! Вспомни! Я говорила! Знала, что будет ужас! Это ты!

И вот этот волк не волк, или кто он там на самом деле, ускользает с поджатым хвостом. Пьяный все хохочет в одиночестве на весь зал, пока не душат рвотные спазмы. Но партнеры уже ищут друг друга и находят, пошли в танце. Еще слышны здесь и там проклятия со стенаниями, но они удачно вплетаются в переборы бандонеонов, обогащают звучание. У бара очередь, шампанское в самый раз. Зал-корабль отчаливает и опять поплыл после штормовой трепки. И веселье выживших еще веселей.

Мы с Валенсией ищем очки, ходим, нагнувшись чуть не раком. Высматриваем на паркете. Ноги танцующих, ноги… Бесконечные па сводят с ума. Па да па.

– Канитель, Какаду. О чем подумала, знаешь?

– О волке, конечно. Был ли волк.

– Не конкретен, Какаду. Я о хвосте.

– Поджатом.

– Теперь браво. Один волк забежал на территорию другого волка и поджал трусливо. Я доходчиво?

– Вполне. Кто другой?

– Чья территория.

Я показал – чья. Подскочив, поднимаю высоко ногу, изображаю седого Попрыгунчика.

– Ловишь на лету.

– Обострилось все, Валенсия.

Она вглядывается в меня, пальцем погрозила:

– Не пугай.

Со вздохом подбирает с паркета растоптанную уродливую оправу без стекол. Поскорей, стыдясь, убирает с глаз долой, прячет.

Разоружившись, без очков, выглядит прежней, какой давно была, в незапамятные времена. Я не свожу с нее глаз.

– Валенсия, здравствуй.

Смущена, смотрит близоруко, мир уже другой.

– Ха-ха. Это что же, новая жизнь теперь?

– Старая, пардон. И улыбка к нам вернется.

Она подмигивает:

– У меня, гран пардон, запасные в номере, ты как думал?

Мы стоим посреди зала, одни такие без движения. Пары кружатся вокруг, сменяя друг друга. И тут в танце подплывает к нам Булат, легок на помине. Он это, он, собственной персоной.

Валенсия не теряет хладнокровия:

– Булат-попрыгунчик, известный в кругах.

– Танцевальных.

– Ну, этих… определенных.

– Ты откуда это?

– Тебе не дано. Любопытный прежний нос, Какаду.

Но седая голова у Элизабет на плече, в паре они Булатом, в чем все дело. И глаза партнерши прикрыты в блаженстве.

Полушепот опять Валенсии:

– Были мужем и женой. Что с лицом, Какаду?

Пара поворачивается медленно, свой у нее ритм, от всех отдельный. И теперь Булат близко совсем со склоненной головой. И слезы блестят на глазах. Да, плачет он, рыдает, и плечи даже вздрагивают, поверить трудно.

А прожектор из тьмы выхватывает руку Элизабет, не ту, которая на затылке седом, другую, от ласки свободную. Глаза прикрыты, а рука зрячая, сама с глазами, и пальцы в неустанной работе. Ощупывают карманы, поглаживая нежно. Но и внутрь проникают, в глубине шарят, даром, что ли, красивые, длинные.

6

Элизабет впереди в своей шубе, еле поспеваем за ней, за обшарпанным чемоданчиком на колесиках. Коридоры “Шератона”. Из одного в другой переходим. И вот шуба сворачивает, чтобы тут же накинуться на нас с воплем из-за угла:

– Дорогие мои! Боже, как же я соскучилась! Вот вы, вот! Хорошие мои!

Обнимает по очереди каждого и вместе, к себе прижимает страстно, от чувств всхлипывая, а мы растерялись, не понимаем.

– Бедные!

– Чего-чего мы?

– Брошенные!

– Ты нас, что ли?

– А кто, кто?

И даже Валенсия с лицом своим серьезным шубу в ответ гладит растроганно:

– Так мы тоже с Какаду, тоже! Мы с ума вообще, пока тебя искали. По полной, считай, хлебнули!

– Ха-ха, шампанского!

“Здравствуйте” запоздалое со слезами. И Элизабет правда плачет. Так и стоим, сжатые, голова к голове, всё стоим неразлучно.

А я, с лаской вразрез, свое:

– А вот что мужик на груди у бабы как баба, это как?

– Опять нос, Какаду! – кричит Валенсия.

Элизабет с ответом тут как тут. У меня на языке, у нее на языке:

– Это мужик понимает, что баба лучшее, что было в жизни.

– Мужик прав, Элизабет.

Она головой качает:

– Не прав!

И чемодан свой подкатывает:

– Бери, галантный. Поехали.

– А номер твой? Идем и идем. Где?

– Мы не в номер.

– А куда?

Шуба без слов поворачивается и опять поплыла крейсерским ходом, занимая полкоридора. Еще и с Валенсией вдвоем теперь в обнимку. Встречные чемоданчики с трудом их объезжают. А из шубы этой извлекаются на ходу то йогурт, то опять йогурт, потом сыр в упаковке, и нарезки колбас – да хозяйка, видно, и сама забыла, что там в карманах у нее, поистине бездонных.

Догадливый я:

– Супермаркет по дороге?

Оборачивается:

– Вопрос опять, Какаду?

– Ответ уже.

Смотрим друг на друга, понимаем. Смеется:

– Не обольщайся. Еще много чего узнаешь, любознательный.

Все быстрее с Валенсией они по коридору, обнявшись. Сыром йогурты заедают. И вижу, как одна другой подножку, украдкой. Валенсия на четвереньках уже, недоумевает:

– Ты чего?

– А чего?

– Да ты ногу мне… Сдурела!

– Сама, сама.

– Сама себе, что ли?

И опять по коридору. Бегут уже, припрыгивают. Догоняю и, разъединив, хватаю за загривки обеих, потому что ведь уже и твердость нужна, пора. И вот держу крепко, и справа лицо, и слева лицо, простые женщины, не первой молодости.

– Какаду, ты властелин наш, вот ты кто!

– Узнаёте?

– Разве забудешь? Ты! Ты! Вернулся!

Стреножил, а получилось наоборот – пришпорил, и чуть не галопом несут уже меня в безумном каком-то восторге. И распевают наперебой куплет на двоих:

– Тангеры мы, тангеры, мы всегда молодые! Какаду, молодые?

– Вы моложе еще! Клянусь!

Хохот:

– Помним клятвы твои! Сам все затеял, а теперь душа в пятки, что мы такие!

Возражать бессмысленно, и я кричу:

– Я, я! Да, я это! Затеял!

7

И вот Элизабет резко притормаживает у какой-то двери, долго роется в карманах. Что еще она оттуда? А пока допевает куплет:

– Ты просто понял, что старый и не хватит на нас сил, так ведь, Какаду?

– На двоих, – подмигивает Валенсия.

Тут уж захохотал я:

– Это мы посмотрим!

Наконец Элизабет находит, что искала, и демонстрирует пластиковую карточку-ключ:

– Он рыдает, что был мудак. Но мудак он не тогда, а вот сейчас, когда распустил сопли. Потому что ты забираешь ключ от его магазина. И ты побеждаешь жадность, которую он сам не в силах преодолеть. То есть ты даже помогаешь человеку справиться с пороком, разве нет, Какаду?

Пока Элизабет с удовольствием разглагольствует, рука ее остается по обыкновению проворной. Карточка-ключ открывает нам путь в офис, и тангеры, не дожидаясь, устремляются нетерпеливо внутрь, и я уже в одиночестве следую за ними по пятам в другой офис, и там тоже никого, и даже потом прохожу насквозь еще в третий, пока не оказываюсь в салоне-магазине, где так же пусто и свет пригашен. Костюмы для танцев вывешены бесконечными рядами, на полках сияет лакированная обувь.

Пройдя этот хитрый и явно запретный путь, остаюсь и впрямь один, а спутниц моих и след простыл. Только костюмы с платьями подозрительно шевелятся здесь и там как живые. И голоса уже, голоса: “Смотри, нет, ты смотри! Какое! А это? Вот это!”

И Элизабет, Валенсия, и опять Элизабет… То профиль мелькнет за манекеном, то нога в ослепительной туфле блеснет. Порознь мы, а все равно вместе. И голос властно зовет:

– Какаду, ты где там? Ну-ка! Сюда!

Валенсия спиной ко мне в проходе в трусах. Продела сверху руки, а вниз платье никак, в плену застряла.

– Запропастился! Помогай! – командует.

Платье узкое, а влезть охота очень, по отчаянным попыткам судя. Шепчет в лихорадке: “Влезу! Надо! Давай!” Включаюсь, и бюст кое-как преодолеваем, но дальше хуже, проблема уже с задом. И так мы, и сяк, а никак. И еще она недовольна:

– Не рви, ты чего, я рвать просила? Тяни!

Опять пробуем. Оборачивается, требует:

– Трусы снимай, ну? С меня трусы, с меня, оглох? Давай!

Подчиняюсь. Трусы падают на пол, и непреодолимый зад вспыхивает белизной, и даже глаза манекена зажигаются.

– Эй, ты там застыл чего? Не видел, что ли?

– Давно.

Ягодицы подрагивают у меня на ладонях как живые.

– Забудь. Тяни.

Влезла. Нежная такая сзади, а обернулась, и лицо суровое, будто не ее, и губы жестко сжаты.

– Я должна, Какаду. Я буду танцевать. Буду.

Полуголая Элизабет тут же вламывается в закуток с горящим взглядом, хватает Валенсию, увлекая за собой:

– А я себе такое! Давай! Я выбрала! Упадешь!

Мне объясняет:

– Мы платья себе на сцену, потом вернем!

– Да потом сами подарят! – не сомневается Валенсия.

Еще раз-другой они являются передо мной в безумии и столь же стремительно исчезают. Невидимо где-то стучат по полу голые пятки, костюмы с платьями вздымаются здесь и там. Волны гуляют по магазину, как при шторме.

И вот предстают неотразимо в своих нарядах. Молодые, полные сил и желаний смелых самых. А ноги, само собой, выделывают па, синхронно туфли сверкают.

Я припадаю на колено, руки раскидываю в перстнях, давно не было. И они в радости от моей радости:

– О, что это? Это что-то вообще невиданное! Что это и кто это? Сладострастный старикашка, он кто?

– Не старикашка он! Повелитель наш! Мы на все, повелитель, на все готовы!

– Да он мустанг, мустанг! Затопчет! Ой, мустанг, не надо! А грива, смотри какая!

А я все с распростертыми руками перед ними, не дрогнув.

8

Это так необычно, что они вдруг обычные. Что, кажется, мы даже незнакомы, и я робею, когда обнимаю их. Никакие не тангеры лихие – женщины две с усталыми лицами, в непарадных юбках да блузках, от пота мокрых. Смущаются, что немолодые, а больше еще от прикосновений моих, будто прохожий подошел и тискает. Об этом и речь:

– Какаду, мы не можем. Мы стесняемся, имеем право.

– Почему это?

– Потому что “Я и две моих тетки!” – смех вообще и грех. И ты нас сам стесняешься.

– Ерунда какая.

– Да мы перед тобой будто голые, не ерунда. Какаду, а очень мы неуклюжие?

В общем, после веселья как похмелье горькое. Передо мной они какие есть. У меня один ответ:

– Болео! Болео супер!

Свободная нога Элизабет колеблется вдоль пола. И нога Валенсии то же самое, только на высоте.

– Выше! Супер, сказал!

– Изволь, милый!

– Не вижу!

– Убери нервы, Какаду!

– Принято. Барридос! – не унимаюсь.

И сдвигаю по очереди мокасином их каблучки, это знак. Да просто сбиваю нетерпеливо – не я, нога моя.

– Грубишь!

Сердятся, вращаясь одна за другой, как заведенные. Нет, остановились и за свое опять:

– Какаду, мы правда ведь незнакомы. Если столько лет не виделись.

– Знакомиться не обязательно, вы танцевать приехали.

– Тоже считаем. Во вред даже. Тем более прошлым знакомством по горло сыты, извини. Лучше не вспоминать.

– А то, не дай бог, забудем, зачем приехали!

Наперебой они. Только заткнуть скорей, продыху не дать:

– Хиро!

Послушно обходят меня кругами, как пони, а куда деться, и я кручусь волчком, моя теперь очередь.

Втроем в репетиционной. И до упаду. На ногах уже не стоим, на которых танцуем. А гармошки всё наяривают, подгоняют. Из компьютера бандонеоны, но здесь будто оркестр, в углу вон том или в этом, или, может, за спиной, только невидимый. А за окнами ни огонька, тьма кромешная.

– Так всю ночь и будем?

– Будем. Барридос!

Тут сбой. Жизнь вторгается.

– Валенсия, бледная ты. Отдохнешь, как?

– Да не устала я, с чего ты?

– Тогда я устала, всё.

Это между собой они. И на пол прямо повалились, сели.

– Спасибо, Элизабет.

– Твоя всегда. Какаду, минута. Засекай.

На часы всерьез смотрю:

– Пошла.

Сидят, ноги вытянув, и вены друг у дружки рассматривают.

– Да ну, у меня хуже еще было, убрала. С хирургом повезло.

– Дашь?

– Твой, считай.

– А как мы?.. Ты вообще где, в городе каком?

Обнимаются, развеселились. Валенсия, как всегда, без улыбки, как-то у нее получается. Еще украдкой меня разглядывают и шепчутся, обсуждают, какой я.

– Какаду, да ты сам колченогий!

– Иди в города играть!

– К нам, Какаду!

Одна жизнь другую отодвинула, и главная какая, не понять уже. Ведь они еще и меня к себе затянули, за брюки стали тащить, и сложился я, на полу уже с ними, всё. И пальцем, как в гипнозе, вожу по венам Элизабет вслед за Валенсией, вот так даже.

А потом еще потянули и вообще между собой положили, я и не заметил. И две женских головы вдруг с обеих сторон на груди, ладонями к себе их прижимаю. И удивляться поздно.

– Вы чего это, стеснительные?

– Мы того это. Мы тебя в плен заманили, чтоб не убежал.

– С ума, что ли, сошли?

– Сойдем, если завтра не танцуем.

– Да кто ж мешает?

– Ты. Вот ты. Не знал, что мы такие стали. Не ожидал. И теперь задний ход. Думаешь, как ноги скорей унести. Что, не так?

И возразить не получается.

– Молчи. Все равно соврешь. Знаем.

Силюсь подняться – припечатывают опять к полу. Лиц не вижу, только какая разница, кто да что, если одно и то же они.

– Какаду, послушай. Вот ты даже не сомневайся. Сейчас так-сяк, но мы день и ночь будем, костьми ляжем, да вот хоть здесь прямо сдохнем, понял ты?

– Понял ты, что уже обратно никак, раз приехали? Значит, правда уже того… на свалку пора? А мы сможем, Какаду. Получится, обещаем. Да мы тебе клянемся, вот так даже!

Прикрываю губы их ладонями, в моей еще власти. Кусают пальцы, не всё сказали.

– Слышал, мы клялись?

– Еще бы.

– Эй, а глаза мокрые вдруг чего?

– Нет.

– Неужели плачешь?

– Я люблю вас.

Тут они замирают ненадолго.

– Соврал все-таки, ха-ха.

– Помните, мы вот так лежали давно?

– А как же. Дуры две голые. Но это были не мы, точно.

В следующее мгновение я оказываюсь на ногах, потому что они беспощадным рывком выдергивают меня с пола. Не сговариваясь, мы расходимся по углам и начинаем самозабвенно чертить на паркете фигуры. И это тоже наш разговор между собой. Вместо слов у каждого отдельная партия, своя особенная дорожка шагов, перебежек и вращений.

Вот закручиваюсь в тугой спирали, лица партнерш мелькают, сливаясь в одно. Это сошлись они в объятии, и я не сразу понимаю, что нежность их смертельная, и на самом деле Элизабет с Валенсией в ненависти душат друг друга. Не веря, подскакиваю и пытаюсь разнять, но тангеры, расцепившись, приходят еще в большую ярость, просто в неистовство. Теперь они машут отчаянно кулачками, повизгивая попеременно от боли и от удачных попаданий. И еще отвратительно таскают одна другую за волосы. В конце концов перекидываются на меня и, позабыв о вражде, тоже хватают за волосы, валят на пол и топчут каблуками, причем каждая желает обязательно лично отметиться, то есть нанести свой собственный точный удар.

Происходит все мгновенно, в полном молчании, я не верю.

Бегут к двери. Обернувшись, Элизабет все-таки кричит Валенсии:

– Я заставлю тебя улыбаться!

И меня не забывает:

– Это ты ей на рожу замок повесил!

Рифмую в ответ поневоле:

– Ты на передок себе замок!

И Валенсия с проклятием успевает:

– Воровка!

Выскакивают одна за другой, хлопает дверь. И я, когда выходил, тоже от души хлопнул.

А в “Шератоне” ночи среди ночи нет: снизу из зала музыка, по этажам полуголые тангеры с кавалерами в бабочках, всё приплясывая. И я, пока по коридору иду, между ними искусно лавирую, тоже танец. Одна чуть с ног не сбивает, без кавалера, но с подушкой в обнимку в чужой номер спешит.

Сделав круг по этажу, возвращаюсь опять в репетиционную, и тут же следом Элизабет является, а за ней и Валенсия. Порознь они, но обе одинаково спокойные, с безмятежными лицами, и как ни в чем не бывало.

– Кунита? С переходом в кортадо, как? И плавно в сакаду? Вспомним, рискнем? – предлагает Валенсия.

– Я тоже подумала. Без куниты никак. Не перейдем. Хоть так, хоть этак, а все кунита, давайте, – соглашается Элизабет.

– Вспомним, придется, – подтверждаю я.

Все-таки было или нет, что друг дружку избили и меня заодно? В танце сходимся, расходимся, и опять близко, три лица стиснуты, и я смотрю, насквозь прожигаю, а в глазах тангер нежность одна. Нет, не может быть. Не было.

Закончили фигуру. На месте встали и стоим, обнявшись. Шепчет Валенсия:

– Не верю, что мы это сделали. Вот не верю.

И Элизабет в волнении к себе прижимает:

– Живые еще, живые. Дорогие мои. Ну, лиха беда начало!

– Вы только не отвлекайтесь больше, – напоминаю я.

– Нет, что ты! Даже не думай! Мы прощения просим! Обещаем!

Чуть не плачут, растроганные. Но только разомкнули объятия, оказалось, еще сильнее во вкус вошли.

– А чего вот стоим, непонятно? Дальше давайте! – требует Валенсия.

Элизабет на меня смотрит:

– Готов, Какаду?

– Есть сомнения?

Они бросаются на свои исходные позиции, только и ждали. Начинают сближение, глаза горят. И по очереди взлетают ввысь с раздвинутыми ногами, как обещано. Одна при этом стонет, другая рычит даже. Кажется, остаются под впечатлением от своих полетов, потому что разом вдруг затихают и уже в полной тишине завершают композицию на паркете.

И так же без слов потом выкатываются за мной в коридор, идут по пятам, не отставая, чуть не шаг в шаг.

9

И в номер даже ко мне следом пытаются войти. Я преграждаю путь:

– Э, нет. Полчаса, милые, чтоб я по вам соскучился.

– У нас полчаса?

– Всё про всё. И ни минутой больше.

Открываю уже дверь, они всё у меня за спиной, не уходят.

– Знаешь, Какаду, – говорит серьезно Элизабет, – я потрясена, в какой ты форме. Правда. Слов нет.

И Валенсия вторит:

– Да, браво тебе, браво. Вообще, что ты все это придумал.

– То ли еще будет.

– Думаешь?

– Уверен. Вы тоже неплохо раздвигали.

Смеются польщенно. А сами вроде нечаянно всё оттесняют от двери, прямо там, в номере, у меня им будто медом намазано, а я так же нечаянно не пускаю, встав часовым в проходе. Мое упорное сопротивление они воспринимают по-своему, то есть уже не сомневаются, что я прячу кого-то за спиной. И, проиграв борьбу, понимающе переглядываются.

– Что ж, Какаду, мы рады, что ты еще мужчина, с этим тоже поздравления, – заключает Валенсия.

– И когда только успел? – удивляется Элизабет.

Валенсия знает:

– Ну, здесь такое количество дурочек, что немудрено. Называется, пусти козла в огород. Не меняешься, Какаду.

Уличив меня в грехах, они наконец удаляются. Элизабет на ходу оборачивается, а как же:

– Силы береги, еще пригодятся.

А дальше вот что. Едва захлопнув дверь, я делаю шаг-другой и падаю замертво лицом на ковер, не добравшись до дивана. Со стороны выглядит так, что я уже и впрямь покинул этот свет, неподвижность моя кажется полной и окончательной, так долго лежу. Нет, ожив, кое-как на полусогнутых ногах перемещаюсь все же на диван. Задыхаюсь, судорожно ловлю воздух, рука одна на сердце, другая приступает к реанимации, забрасывая в рот таблетки, их на тумбочке целая гора. Знаю, что делаю, что, зачем и как, не новичок. Привстав, пытаюсь ремень расстегнуть и, не справившись, иглу себе засаживаю прямо сквозь брюки в зад, шприц уже наготове. Сорочку сдернул, стаскиваю бандаж, живот противно вываливается. И вот сижу, прикрыв глаза, грудь вздымается, и это моя тайна за дверью и есть. Губы свое что-то шепчут, может, молитву, пот градом. И улыбка уже, что выжил, опять пронесло.

А снаружи кулачки партнерш моих, оказалось, колотят и колотят, там время у них другое. И встаю, пошатываясь, труба зовет. В боевой опять наряд свой облачаюсь. Бандаж, сорочка, ремень затягиваю туго… Всё. И в зеркале уже кавалер бравый кивает мне одобрительно и напоследок подмигивает даже: “Держись, Какаду!”

10

Дорожки шагов через зал по паркету. Ко мне навстречу идут и в танце приходят. Волнение.

– Вот мы шли, видел?

– Засмотрелся.

– Как тебе каминада наша?

– Нет слов.

Танцую с ними вместе без остановки.

– Какаду, счастливы мы. Это мы?

– Вы четверть века назад.

Осыпают поцелуями. Одна придвигается, другая. Дрожит голос Валенсии.

– Не знала, что такое еще будет, забыла. И ты счастлив, да?

– Очень.

– Мой хороший. Ты же не умеешь быть счастливым.

– Настало время.

Всё поцелуи, поцелуи. И, кажется, уже долгие слишком, не важно, кто мужчина, кто женщина, все вместе в ласках забылись вдруг, замолчав. Наконец отрываю их друг от друга, и сам через силу от них отрываюсь, и в смущении размыкаем объятия.

– Поднимай, хороший, – шепчет Элизабет, очнувшись.

Она делает шаг мне навстречу, готовая привычно взмыть ввысь, но я хитроумно оборачиваюсь к ней спиной. Удивляется:

– Что ты, Какаду?

– Было уже.

– Калеситы не было.

– Я о поддержке.

– С которой я соскакиваю в калеситу, именно. Что же непонятно?

– Понятно, что справишься без поддержки, не сомневаюсь.

Уже в недоумении Элизабет:

– Какаду, милый, ты с ума? Дай мне зацепиться, я после полета буду в калесите другая!

Я знаю:

– Ты станешь другой завтра на сцене, когда я подниму тебя. Это будет неожиданно, и ты ярче еще сверкнешь. Поверь, Элизабет.

Валенсия в бой бросается:

– Хорош, Какаду, совесть имей! Поднимай давай, ты чего вообще?

И опять нетерпеливый ко мне подход, и снова мой увертливый маневр в ответ. Да, я жить хочу.

Элизабет перестает танцевать, смотрит на меня. И уходит, откуда пришла, в угол к себе, на исходную. Слышу:

– Какаду, мне плевать. Мне вообще на тебя плевать.

– Жаль, что так, Элизабет.

– Ты мне не нужен. Нет, нужен как инструмент, ты это понимаешь?

– Как домкрат, – подсказывает Валенсия.

Я бессильно развожу руками:

– Сломался.

Элизабет только головой качает:

– Неприятная новость, Какаду.

И я в ответ вздыхаю:

– Усталость металла, что поделаешь.

– Ничего. Остается прощальный привет.

– И ты не забудь своей калесите.

Элизабет кивает и отворачивается, кажется, навсегда, и будто нет ее больше, всё. И бандонеоны солидарно смолкают, коду отыграв.

Но Валенсия еще есть, вот она, вцепилась в меня, рвет ворот сорочки, пуговицы летят:

– Какаду, что скажу, послушай, нет, ты послушай! Я уже сама не знаю, чего я вдруг, зачем, кто вообще такая, ну, с танцами этими! Но если сейчас вот сорвется, я тебе тогда не знаю, что… Да горло перегрызу, я лично!

И тут же Элизабет, опять вдруг объявившись, не ждал уже:

– Ду, милый, можно тебя так по старой памяти?

– По очень старой.

– Очень, да. Понимаешь, тут ведь еще дело такое. Я не помню напрочь, как там, чего. Ну, в диагонали этой, как отшибло. Ду, я что подумала… Может, так вспомню, ногами? Вот ты меня на руки если, а я с тебя соскочу и с разгона? Вдруг получится, как?

Не я, руки-домкраты мои сами призывно вверх идут, и Элизабет с места срывается, бежит ко мне. А Валенсия на шее уже повисла, рядом стояла.

11

И мы преодолеваем. Элизабет спрыгивает с меня и уходит в калеситу. И это у нас одно движение такое общее, слаженное и гармоничное даже. Но и помарка вкрадывается, едва заметная, когда за сердце хватаюсь. Жест мимолетный, рука опять сама, но Валенсия разглядела, реагирует:

– Вот!

Оказалось, я под недреманным оком ее, рядом танцует, партия своя у нее, отдельная.

– Что значит “вот”?

– А что значит?

– Ты сказала.

Не дрогнув, отчеканивает:

– Вот – это вот. Что у нас все получается. Нет разве?

Рифмую в ответ:

– А вот и сглазила!

Потому что ведь не получается, наоборот: Элизабет, в кренделях своих запутавшись, на паркете встала и стоит, так и замерла с занесенной ногой, и ни туда ни сюда.

– Забыла. Все забыла.

– Еще. Сначала давай.

– Спасибо, Ду.

– Элизабет, вперед.

Это себе я командую. Чтоб без помарок, жестов предательских. Но опять получается, что не получается, и всё даже хуже еще, и плохо совсем, потому что с Элизабет на руках зашатался я, не повалился чуть на паркет. И только она соскакивает, так кашель ураганный налетает, вообще пополам сгибаюсь. А око Валенсии все в меня уставлено, лицо непроницаемо, и ноги танцуют сами по себе.

Но, главное, Элизабет, споткнувшись будто, посреди зала столбом встает – и ни с места, зря всё. Спиной она к нам, слышно еле:

– Нет.

– И что?

– И всё.

В угол свой идет и там спотыкается, и на этот раз мы к ней бросаемся, потому что безжизненно сползает вдруг по стене на пол, еле подхватить успеваем. Пока держу за плечи, Валенсия, перепуганная, тормошит ее, бьет по щекам, потом, схватив с подоконника бутылку, поливает лицо водой. Обнимает, к себе прижимает: “Дышит! Обморок!” Умоляет очнуться: “Элизабет! Элизабет!” Всё без толку, и не знаем в ужасе, что делать, трупом она без движения, голова безвольно откинута, из стороны в сторону мотается.

Руку протягиваю, хочу лицом к себе повернуть, и тут Элизабет, странное дело, ладонь мою принимается целовать, пальцы губами ловит. И, ожив чудесным образом, сама из объятий вырывается и ложится лицом в пол. И смех сдавленный слышен.

Валенсия лицо утирает, тоже мокрое.

– Началось. Все думала когда. И вот!

– Опять ты “вот”. Что “вот”?

– Вот и купились, ура! – рифмует с пола Элизабет.

Рядом присаживаюсь.

– Вспоминай, сука.

И в коридор выходим. Валенсия вздыхает сокрушенно:

– Не знала, что все так кончится. То есть нет, знала, но думала, уже разучилась обольщаться. Давно не было. Идем, пошли?

– Куда?

– Туда. Сюда. Все равно.

Не дожидаясь, двинулась по коридору. Прячет лицо в досаде.

– Придумаешь, а потом разочарование. Как в молодости.

– Так молодость и есть.

– Когда?

– Сейчас вот. Сейчас, Валенсия.

– Да?

Пытался на ходу обнять – не поняла даже.

– Чего ты?

– Просто.

– Не лапай.

– Ладно.

– Страшно, что сумасшедшая?

– Тогда выглядело обаятельно. Образ.

– Ну, сколько лет. Усугубился образ. А что мы тут тоже вместе с ней малость свихнулись, и не малость?

– Наоборот, нормальными людьми стали.

Она ко мне поворачивается. И подмигивает вдруг вместо улыбки:

– Да мне тоже, Какаду. Не страшно, а наоборот.

Дальше все происходит в одно мгновение. Кажется, я угадываю ее желание, притиснул к перилам, и под моим страстным напором она с готовностью переламывается пополам и в конце концов повисает головой в пролет. Стянутые заколкой волосы маятником качаются над танцующими далеко внизу парами. Я провозглашаю:

– Поддержка наоборот!

И слышу ее ликующий голос в ответ:

– Самый раз!

Расплата неминуема. Едва выдергиваю из пропасти, еще не придя в себя, она предъявляет мне претензии:

– Ты в уме?

– Разве не понравилось?

– Мог не удержать, запросто.

– Обижаешь.

– Да вон на части разваливаешься!

И, передразнивая, она прикладывает ладонь к сердцу, потом и глаз загораживает, не забыла. В общем, полный мой портрет. Ну, и кашляет, конечно, согнувшись, надрывается просто.

– Скажи, Какаду, ты поэтому так распрыгался?

– Поэтому почему?

– Вот потому, что разваливаешься. Ты напоследок, да?

Она с опаской опять перегибается через перила, вниз заглядывает. И, кажется, сейчас осознает только, где была. На лице ужас.

– Боже мой!

– Ты сама хотела.

– Я? Что я? – удивляется она.

И уже прикована к перилам, снова к ним подходит, обо мне забыла. А когда оборачивается, говорит с досадой, увидев:

– Ну, чего прицепился, Какаду? Иди, уходи. К бабам, что ли, своим мифическим, сам-то веришь, что бабы? Или вон к лежачей давай, к ней, полоумной, может, перестанет над нами измываться!

Последнее Валенсия уже прокричала, с собой не совладав, и в конце взвизгнула даже, и тотчас Элизабет отозвалась в ответ с не меньшей яростью, из коридора как раз к нам выскочив, так что получилось, чуть не в один голос с партнершей.

– Ушли! Почему? Да как смели! – топает ногами Элизабет. – Уважение! Слышите? Я требую к себе уважения!

И, сорвавшись с места, бежит опять по коридору, в обратную сторону, и Валенсия, просияв лицом, за ней следом. И вот мчимся мы, обо всем позабыв, а Элизабет уже впереди дверь распахивает, зовет:

– Вспомнила! Все вспомнила!

12

То, что демонстрирует Элизабет, превосходит все наши прежние упражнения на паркете, по сути беспомощные топтания, теперь ясно. Легкая и уверенная в своем изяществе, она без единой заминки пересекает зал, одаривая нас на ходу лучезарными улыбками. Перед дверью не останавливается, а так и выходит, танцуя, наружу.

Ждем, когда вернется. Валенсия спрашивает:

– А ты это все за чистую монету принял, что забыла?

– И за кулисами актриса. Важен результат. Ты чего?

Валенсия слезу смахивает:

– Зависть.

– Видишь, тоже играешь.

– И близко нет.

– Думаешь, что не играешь, но играешь, – заключаю я со знанием дела.

Элизабет все не возвращается. Выглядываем в коридор, там никого. Мне непонятно.

– Что за черт? Где?

И ходим уже туда-сюда в поисках. Валенсия исчезает за дверью туалета. Возникнув опять, командует:

– Смотри в мужском.

– Оригинально.

– С нее станет. Давай.

Подчиняюсь. Вернувшись, развожу недоуменно руками.

13

Наконец обнаруживаем в баре на этаже. С рюмкой коньяка за столиком и в полной беспечности. Валенсия решительно садится напротив, лицом к лицу, на диванчике я поодаль примостился.

– Что происходит?

– Утро, – пожимает плечами Элизабет.

– Коньяк.

– О, да!

– Пока мы тебя по унитазам?

Элизабет не слышит, прильнув к окну. Там внизу река, сверкают, наперегонки бегут первые лучи солнца по льду.

– Я навсегда это запомню!

Радуется и просит, требует даже, чтобы мы тоже радовались:

– Видите? Вы видите? Да слепые просто!

И, глядя на нее, стонет Валенсия:

– Ну, тварь! Тварь!

– Какаду, скажи своей жене, пусть закроет рот, – морщится Элизабет.

И Валенсия в ответ морщится тоже:

– Какаду, скажи своей любовнице, коньяк – смерть шизофреника!

И началось…

– Коньяк за здоровье жены! – провозглашает Элизабет.

– Любовнице слава! Спасибо, что мужа увела! – не отстает Валенсия.

Обижаюсь, делаю вид:

– Тебя это радует, Валенсия?

– Мой самый счастливый день жизни!

И смеюсь я, смеюсь:

– Было так давно, что уже не было, вы чего?

Но еще Элизабет вставляет напоследок, успела:

– Она по тебе до сих пор сохнет, смотри!

Мы с Валенсией переглядываемся и даже фыркаем одновременно.

И всё. Сцепились, расцепились. Оказалось, неважно это, вообще не имеет значения. Потому что Элизабет вскакивает вдруг из-за столика и принимается посреди бара ногами выделывать свои кренделя, причем в ярости она.

– Я иду вот так! Так! И еще так! Нате! А потом я так! Видели? А вот вы! Вот, показываю! Вы так и еще так! Ну, допустим, так еще! И что? И всё, больше ничего!

Плюхнувшись опять на стул, сообщает:

– Не могу больше. Не буду. Нет.

Уточняю:

– Чем не угодили?

– Всем угодили.

– Плохо танцуем?

– Хорошо.

– И что ж тогда?

– Не так.

Вот значение в чем. В ногах, ступнях, позициях, таких, сяких. Вдруг это важнее всего, самой жизни даже.

– Не так, – повторяет Элизабет и к окну опять отворачивается. – Я вас ненавижу. У меня поезд через час.

Валенсия удар держит:

– Вали. Мы с тобой тоже нахлебались.

И уже каблуки ее мелькают со мной рядом. Выпорхнула на середину бара, тоже не лыком шита, и в ярости, как Элизабет. И перебежки эти, вращения, замирания ног в вышине, которые важнее жизни.

После полета на место приземляется, на нас смотрит с Элизабет, с одного на другого взгляд переводит:

– А без меня не смогли, ха-ха, парой потом. Никак без меня, что ж вы?

Тангера полуголая напротив, у нас с ней роман мгновенный. Кавалер удачно сидит спиной, а девушка как раз лицом и в глаза мне смотрит. Вняв моим немым мольбам и решив подбодрить, она расставляет под столом ноги, нескромно, выше всех ожиданий. И еще и юбку, изловчившись, вверх не без удовольствия подтягивает, и без того короткую. И мне остается только благодарно приложить руку к сердцу, что же еще.

– Вот! – фиксирует мой жест всевидящая Валенсия.

И начинает ко мне с подозрением приглядываться, а вместе с ней и Элизабет, и всё внимательней они, и с тревогой даже, ведь я так и застыл на своем диванчике, окаменел будто с приложенной к груди рукой, и глаза у меня закрыты.

– А чего он такой? – интересуется Валенсия.

– Какой он?

– Такой. Нехороший какой-то.

– Да, бледный. Какаду! – зовет Элизабет.

Это они между собой. И всё смотрят и смотрят, и сами каменеют в ужасных предчувствиях со мной вместе, уже совсем каменные. Зеваю и открываю глаза:

– Что такое?

Валенсия бормочет:

– Ничего.

– Все-таки?

– Ну, показалось.

– Богатое воображение, – заключаю я.

Элизабет вскакивает:

– Поезд! Мой поезд!

И партнершу против ее воли обнимает, Валенсия отвернулась даже.

– Прощай, моя хорошая! Ты так ни разу и не улыбнулась!

Возле диванчика притормаживает, садится со мной рядом и по щеке гладит:

– И ты прощай, мой попугай. А ты даже лучше стал, знаешь.

– Лучший попугай?

– Да человек, представь себе.

– И ведь правда, самое удивительное, – доносится голос Валенсии, она все сидит, не оборачиваясь.

И тут тангера напротив с опозданием спохватывается и смыкает ляжки. И Элизабет, конечно, порочную связь без труда разгадывает:

– Девушка, ум в передке, где? Возбудила, чуть не сдох!

Дерзкая девушка с ответом не медлит:

– Сама садись, старая, покажи, чего осталось!

Партнер хохочет, и Элизабет вместе с ним смеется в проеме двери. Мы смотрим с Валенсией, запомнить хотим, пока смеется. Но уже нет ее, всё.

И шум в коридоре. На диванчике меня будто подбрасывает. Из бара выбегаю, Валенсия следом.

Элизабет на полу лежит недвижно, вокруг никого, и я бросаюсь к ней, бегу. Валенсия на полпути догоняет, обхватывает на ходу, вдруг руки у нее сильные:

– Стой!

– Да ты чего, чего?

Вырываюсь, а ни с места, хватка мертвая.

– Какаду, терпение.

Так и стоим, держит Валенсия и спокойна, знает, что будет. И дождалась:

– Вот. Полюбуйся.

Элизабет встает как ни в чем не бывало, бодро даже, и на нас оглядывается, на зрителей своих. И пальцем погрозила, что номер не прошел. По коридору устремляется, на поезд скорей. Еще, обернувшись, на прощание воздушный поцелуй посылает.

Валенсия от поцелуя в ярость приходит:

– Чтоб ты сдохла!

И идем с ней молча. Но, не сговариваясь, тут же разворачиваемся и бросаемся за Элизабет следом.

14

Куда! Стой! Я номера ее не знаю! Подожди!

Это я от Валенсии отрываюсь, а она мне в спину напрасно кричит. Зовет, просит, но я все быстрей и быстрей наоборот. По коридорам от нее, лестницам, только не отстает, нет. Тогда за угол встаю, затаился. И проскакивает мимо, не заметив. Всё.

К Элизабет ломлюсь, а дверь открыта.

– Ду, вопрос решенный.

– Не сомневаюсь.

– Я не буду танцевать, не буду.

– Понятно.

– Ты видишь, что меня уже нет?

На самом деле Элизабет есть, но делает все, чтобы не было. Чемодан раскрытый посреди номера, мечась, она вещи в него забрасывает.

– И что ж пришел, если все понятно?

– Ты дверь оставила, чтоб пришел.

Блузку с себя долой, юбку, и бегает в спешке, переодеваясь. В трусах одних и в лифчике, не стесняется, я не в счет.

– Понятно, что непонятно, Ду. Скажи, ты чего вдруг такой?

– Какой?

– Счеты, что ли, с жизнью?

– Ясней давай.

– На сцену за смертью лезешь, куда ясней. Под бандонеоны решил?

– Уж лучше, чем в скорой помощи.

– Давно у тебя?

– Еще ясней, Элизабет?

– Про инфаркт, еще если.

– Месяц.

– По счету какой? Первый, второй, какой? – Пальцы даже загибает, не ленится. – Или?

– Смешно ты пальцами.

– Я спросила.

– Или. Элизабет, откуда знаешь?

Удивляется:

– Да все всегда всё знают, откуда – непонятно. “Шератон” вон весь. Последний танец Какаду.

Радуюсь я:

– И снова знаменит?

– Весь в лучах славы.

Подошла и спиной встает, чтобы лифчик расстегнул, свитер в руках наготове.

– Не разучился?

– Посмотрим.

– Ду, надоело жить?

– Я от себя это гоню.

Оборачивается, грудь тяжело мне на ладони падает.

– Нет, Элизабет, не надоело.

– Сожми тогда, что ж ты?

– А родинки, родинки?

– Убежали.

И снова спиной уже ко мне, не понимаю:

– Застегни.

– Опять?

– Быстро!

И в мгновение ока вдруг в обратном порядке всё: вслед за лифчиком уже и блузка на ней, а потом тут же и юбка, и свитер ненужный в сторону отброшен, и вот передо мной стоит какая была, поверить трудно. И еще в руках у нее пакетик, и она оттуда извлекает что-то, сразу не различишь. А когда надувать стала, оказался шарик, и не простой, а презерватив по всем признакам.

И хоть не сразу я, но догадался:

– Из кармана у меня? И когда успела! Даешь!

Потому что фокус знакомый, было уже. Элизабет не отрицает, а наоборот – жмурится, торжествуя и от шарика не отрываясь. Все надувает, пока не лопается, и даже она от испуга вскрикивает. И настает время моего торжества, объясняю строго, почти лекция:

– Пиджак из клубного гардероба, я выступал в нем четверть века назад. Старый мой пиджак, и содержимое карманов соответственно. Клептоманы, не зная, куда лезут, все равно лезут, они слепы в своей страсти. И клептоманки особенно!

Элизабет в восторге:

– Какаду, браво!

Придя просто в неистовство, она хохочет и уже второй надувает. И к окну скорей бежит, чемодан несобранный по пути ногой отпихивает. Раму распахнула, и ветер шарик подхватывает. И к трубам заводским понес, к клубам дыма, далеко. А мы стоим, смотрим.

– Ты должник мой, Какаду, – говорит Элизабет.

– Это понятно.

– Я из-за тебя осталась, чтоб не сдох. Раз и навсегда запомни.

– Любое желание.

Она взглядом меня окидывает:

– Одно, пожалуй, не поверишь. Хочу с тобой танцевать.

15

И по коридору уже молча идем. Спрашиваю:

– А ты с ним была, когда со мной была?

Элизабет и не поняла даже:

– Что-что? С кем, с кем?

– Ну, с Булатом, с Попрыгунчиком своим?

– Вообще-то я от тебя к нему ушла, в причины не вдаемся.

– Не вдаемся. Но ты с ним была? Не потом, а когда еще со мной?

– Господи, кто о чем. Какаду, заклинило?

– Вот представь себе.

– Тогда не была, а бывала, если еще с тобой была. Черт, еле выговорила! Какаду, ты меня заморочил!

Прибавляет шаг, догоняю. Не знает, как от меня избавиться.

– Ну, раз, может… Уже не помню. Отвяжись.

– Раз или раз-другой?

– Может, и другой, да.

Передразнивая, еще палец на ходу загибаю, третий по счету:

– Или?

– Да.

– Что да?

– Или.

Подталкивает меня к двери, ведь уже мы у номера Валенсии:

– Стучи, зови! Давай! – И сама стучит, не дожидаясь. – Госпожа Валенсия! Дорогая наша, ау! На репетицию пожалуйте!

Тоже включаюсь:

– Наверстывать! Милости просим!

Валенсия за дверью вместе с нами кривляется:

– Бегу, лечу, ау! О, какой сюрприз!

– Счастлива, – кивает Элизабет.

Ожидание, однако, затягивается. В дверь барабаню:

– На выход давай! Ты чего там, эй!

Голос Валенсии:

– Минуточку! Уже секундочку! А вот и я!

16

И является в шубе вдруг и с чемоданчиком на колесиках. И мимо проходит, не заметив. Очки только прощально сверкнули, опять в очках она. Не понимая, мы с Элизабет следом спешим, в лицо непреклонное заглядываем.

– Куда ты, куда? – бормочет Элизабет.

Непреклонна. Хорошо, не безмолвна.

– На твой полоумный поезд вместо тебя.

Решимость такова, что мы с Элизабет просто на месте остаемся без надежды. Нет, семеним, конечно, опять догоняя. И я чемодан у Валенсии вырываю, ухитрился, даже так. А Элизабет, вперед забежав, на пути ее встает, чтобы лицом к лицу.

– Причина?

– Я сама.

– Понимаешь, что не может так все кончиться, невозможно?

Шла как шла, шага не замедляя. Элизабет в сторону отскакивает, чтобы с ног не сбила, едва успевает. И, догнав, рядом опять идет.

– Подожди, Валенсия. Ничего еще не было.

– Все было. Ты не заметила.

И чемодан свой у меня выхватывает, зазевался.

– Вы меня бросили, теперь я вас.

К лифту подходит. Элизабет смотрит на меня:

– Какаду!

– Бесполезно, если уперлась. И в очках снова.

– Что значит?

– Прощается, всё.

И в лифт с ней сажусь. Элизабет, третья лишняя, на этаже остается.

Встаю на колено, еле уместился. За бедра обнял, за шубу.

– Стало еще противней.

– Права.

Поднимаюсь. Смотрим друг другу в глаза.

– Был такой с попугайской кличкой, чуть что – на колено падал. Еще, по слухам, у него член был огромных размеров, но стоял только в танце. Какаду, кто это?

– На некролог наскребла.

– Доживи. Слишком себя любишь.

Оказалось, мимо меня смотрит, в зеркало за моей спиной.

– А еще, если ты пакли свои носишь, следить надо, вон краска на затылке слезла.

Последнее непереносимо, я лицо, скривившись, ладонями прикрываю. Но она не знает жалости:

– И врал так искренне, что даже плакал – кто это?

Тут, к счастью, двери открываются, и Элизабет уже нас внизу встречает, по лестницам быстрее лифта успела. Валенсия, не церемонясь, ее привычно отталкивает и напрямик через ресторан идет к выходу. И я следом между столиков лавирую, угнаться не могу. Настигнув, опять пытаюсь выхватить из рук чемодан, завязывается настоящая борьба.

И вот мы разом замираем, оглушенные аплодисментами и даже овациями. То есть от неожиданности просто двинуться не можем, забыв про чемодан. Потому что в своем единоборстве вдруг оказываемся как бы на сцене перед большим обеденным столом, и зрители, отложив ложки с вилками, хлопают нам, не жалея сил, и выкрикивают приветствия.

– Валюша, – спрашивает один из зрителей, обращаясь к Валенсии, – скажи на милость, золотце мое, а что это такое, что мужчина у тебя чемодан отбирает?

– Это галантный он, – отвечает Валенсия, – не допускает, чтобы бедная женщина надрывалась сама.

– А в шубе бедная женщина с какой стати? – продолжает допрос зритель.

– А прогуляться решила.

– С чемоданом?

– Еще что в чемодане, спроси! – подаю я недовольный голос.

Дальше так: мы перестаем существовать как трио, зрители вскакивают из-за стола и, заключив в объятия, растаскивают по сторонам. И мальчик с саблей в руке, подпрыгнув, уже у меня на шее виснет, я и глазом не успел моргнуть.

– Дед, дед! – шепчет, личиком своим к щеке моей прижимаясь. – Ты плакал, дед? Покажи! Кто тебя обидел, ты мне покажи только! Я ему!

И сильней только к себе я внука притискиваю. И так расчувствовался мальчик, что сам заплакал.

17

Потому что люди близкие они, родные, и не танцы с ними – жизнь. Валенсия все не верит:

– Вот так сюрприз! Всем сюрпризам сюрприз!

– Малость вы нам смазали с этим чемоданом, что сюда вдруг явились, – сетует все тот же собеседник Валенсии, на чемодане зацикленный. – Должны были в зале нас увидеть, вот тогда совсем сюрприз!

Валенсия представляет:

– Мой благоверный.

Жмем друг другу руки:

– Виктор Иванович. Виктор.

У меня тоже имя есть:

– Герман Иванович. Герман.

– Ивановичи припадают! – провозглашает вдруг благоверный и, к моему изумлению, расставив руки, опускается перед женой на колено. И еще упрекает: – Ну? А вы что же? Не Иванович никакой!

– Научила? – спрашиваю Валенсию.

Она и не скрывает:

– Мы в тебя иногда играем, да.

– Увековечиваем. С полным уважением, – заверяет супруг, отряхивая брючину. И я смеюсь вместе с ним. – Вот, Герман. Наслышан, как видите.

– Как вижу, много интересного, Виктор?

Благоверный на Валенсию смотрит, улыбаясь:

– Предполагаю, только видимая часть айсберга.

– Давно растаявшего, – поясняет Валенсия.

Супруг руками разводит сокрушенно:

– В связи с всеобщим потеплением климата.

Добродушный он, со спокойной усмешкой, четки в руке умиротворяют. Другой рукой Валенсию обнимает, и она его тоже, крест-накрест они.

– Мы тут уже все перезнакомились, – сообщает, – и, можно сказать, даже притерлись, так что команда поддержки в сборе!

– Нам сегодня это очень нужно, очень! – кивает серьезно Валенсия.

Сменила, значит, гнев на милость, мы с Элизабет переглядываемся. У нее тоже теперь кавалер, он и вовсе на руках ее держит, как принцессу, и молодой совсем. Еще и певец вдруг оказалось.

– Слава юбилярам! Легендарному трио браво! – выводит на весь ресторан бархатным баритоном. Люди за столиками аплодируют.

– Роман – лауреат конкурса, поет в опере Риголетто! – гордясь, сообщает Элизабет сдавленно: парень ее в страсти совсем придушил.

Благоверный доволен:

– Риголетто с нами!

– Не подкачаем! – подтверждает кавалер.

– Не подведем! – в восторге Элизабет.

– Если юное дарование не придушит, – заключает Валенсия.

И мне ласки перепадает, тоже возле меня женщина, а как же. Ростом маленькая, коротышка, приходится на цыпочки ей встать. Волосы мои с плеч собрав, в пучок закалывает и шепчет:

– Курочка. Ходишь курочкой.

– Что такое?

– Глаз, глаз, папа. Боком ты. Следи за собой.

– Ага. Принято.

И вот как-то само собой получается, что за столом мы уже среди приехавших, и вписались на удивление, как все стали, никакие не танцоры – люди просто, и люди обычные, добропорядочные, более всего трапезой озабоченные.

И перед нами официант навытяжку, пожалуйста. И кавалер Элизабет не сомневается:

– Суп для мадам!

– Я мадам, но суп какой? – интересуется Элизабет.

– Все знает человек. Предупрежден.

– В курсе, – кивает официант.

– Хотелось бы и мне, – капризничает Элизабет.

Кавалер обижается:

– Недоверие? Гороховый. Но без животных жиров, конечно. Просим прощения?

– Да, Ромка. Спасибо.

Благоверный Валенсии возмущается даже:

– Это какой же гороховый без свиной рульки, я извиняюсь?

– А вот такой. Протестный, считайте, – провозглашает кавалер.

– Ха-ха, против режима?

– Не ссать! Горох против свинины, ха-ха!

Благоверный тоже провозглашает:

– А для другой мадам как раз свинину! Насчет свинки как, золотце?

– Как вы страшно сказали! – вскрикивает Элизабет.

– А по-моему, ласково, нет разве? Свинка, – удивляется благоверный.

Элизабет головой качает:

– Тем отвратительней, ведь еще вчера бегала и у нее колотилось сердце!

– Кстати, тоже деликатес, хотя совсем не уверен, что вчера, – улыбается благоверный.

И Элизабет ему улыбается, друг другу они язвительно:

– Постами себя дрочите, а после свиней жрете, как свиньи!

Благоверный спокоен, строгий стал даже:

– Мы как звезда возгорелась. С сегодняшней ночи терпели долго-долго. Ты не трогай нас, родная.

– Свинку! – диктует официанту Валенсия.

И последние уже раскаты грома:

– Свинкой на сцене и будешь, – пророчит Элизабет.

Кавалер ее обнимает, шепчет:

– Моя звезда не на небе, моя вот она! Ты знаешь!

– Ромка, знаю.

– К твоей рифма напрашивается, – бормочет еще Валенсия, ее слово последним должно быть. И тишина, всё.

Мирно, усыпляя, звякает посуда, и внук у меня на коленке, супом его кормлю, на ложку дую, чтобы нечаянно не обжечь. Капризничает:

– Горячо!

– Подул.

– Мало.

– Ложку за меня, ну-ка!

– Обойдешься.

Удивляюсь:

– Платон, ёлки, век не виделись. Мог бы полюбезней. Ну, за маму тогда!

За маму все-таки проглотил, сжалился, тем более тут же сидит.

– Вер, – спрашиваю ее, – в темных очках чего? Удобней чтоб прятаться?

– Ага. Светобоязнь. Слезы сразу. Третий год в них.

– Третий год плачешь, то есть, пардон, наоборот, не плачешь? Вот денег возьмешь, раз приехала, сколько, не знаю.

– Спасибо.

– Сколько-то отслюнявят. Вер, тут бассейн у них знатный, между прочим.

– “Шератон”, между прочим. Из-за денег, думаешь, приехала?

– Думаю… Неважно, что я думаю. Смотри, какой Платон вымахал. Чего вообще молчишь? Хоть бы слово от тебя, а, Вер?

– Ты говоришь.

– Я, да. Ты уголек? Уголек или нет? В постель к нам, помнишь, с мамой по утрам залазила и обжигала, горячая такая?

– С температурой все детство.

Сквозь дымку ее проклятых хамелеонов вижу, как лупится на меня бесстрастно.

– Думаю, из-за бассейна ты, вот что думаю. Вон ты в купальнике уже. Брюки обтягивают, видно.

– Так пойди еще купи, – оживляется. – Зад неформат!

Я снимаю с нее очки, мы смотрим друг на друга, сидя близко. Тянусь к ней, глажу по щеке:

– Доченька.

Она прикрывает глаза ладонью, загораживаясь.

А внук уже под столом, и ультиматум:

– Мороженое!

Приходится лезть за ним, вытаскивать. Непросто, он в грудь мне саблей упирается.

– Ты рыцарь?

– Я разбойник.

Под скатертью жизнь своя. Толстая ножка дочери выбивает нервную дробь. Ступни Элизабет, не зная покоя, в движении артистическом меняют позиции. А еще рука Валенсии сжимает ляжку мужа.

В мире явном, не тайном, когда возвращаюсь, Валенсия сообщает:

– Вот Витька бросился сломя голову, а это, скажу, катастрофа!

– Витька… Витька какой? – не понимаю.

– Да я Витька, я! – тычет в грудь себя благоверный. – Она что я сюда вот, а у нас дома ремонт!

– Представляешь, что там они нахерачат-напортачат, когда без хозяйского присмотра? – жалуется Валенсия и за рукав даже меня дергает. – Да мама не горюй, в ужасе я просто!

Другая рука ее под столом тоже, видно, свое дело делает, благоверный только выдавливает слова невразумительные, тем более еще и жевать приходится:

– Армяне, золотце.

Лицо Валенсии по обыкновению ничего не выражает, остается каменным.

– Что – армяне? Армянский коньяк лакают за здоровье Вити-лоха!

Дернувшись, муж в себя приходит, отринув вожделение. Судя по всему, сбросил страстную руку, и вот он уже прежний опять, с непобедимой своей усмешкой:

– А я вот армянам доверяю. Себе на уме люди, а добросовестные. Если б другие, допустим, работали, ну, всякие эти там разные, не хочу называть… Стоп, стоп, стоп! Мы ж не шовинисты, правильно?

Тут Элизабет голос:

– Внимание! Всем внимание!

И Валенсия уже в предчувствии:

– Всё! Понеслась! Держитесь!

Элизабет и впрямь выкидывает очередной номер, на этот раз задрав вдруг ногу над столом на всеобщее обозрение. И крутит своей неугомонной ступней с назиданием, показывает:

– Если б я тогда сделала вот так, то есть правильно, мы бы долго еще танцевали, а вас бы никого на свете не было. Но я сделала так, то есть неправильно. И вот вы. Приятного аппетита!

– Что, твоя ошибка? – спрашивает кавалер, не преминув чмокнуть ступню, благо прямо под носом у него.

– Ну, почему же. Импровизация.

– А партнеры не поняли?

– И не могли партнеры.

– А что ж ты тогда? – теряется в догадках кавалер.

– А ничего я. Просто все когда-то кончается, даже танцы, – удивляется вопросу Элизабет и все смеется, не может успокоиться. – Взмах ноги – и внук клянчит мороженое! Дай, Какаду, дай ты ему, уже я тебя слезно прошу!

– Ты попугай, дед? – изумляется внук.

И официант появляется, принес суп Элизабет.

– Протестный, свинья не ночевала! – торжествует кавалер. – И сейчас, минутку, мое признание. Готова выслушать? – спрашивает он Элизабет. – Твое, теперь мое?

– Просто вся внимание.

– А вот волнуюсь, – хитро щурится кавалер.

Уже и Валенсия не выдерживает:

– Да не тяни ты, господи!

И кавалер объявляет:

– Я суп сам приготовил. Ну, тут соображения гигиены, так что не совсем сам, но под моим руководством точно. Подтверди, – просит он официанта.

– Повар в обмороке до сих пор, – кивает тот.

– Поэтому разрешите, – кавалер зачерпывает суп, – первая ложка моя?

Едва проглотив, он откидывается на стуле и начинает хрипеть. Мы смотрим, оцепенев, потом, вскочив со своих мест, обступаем его запрокинутую бритую наголо голову. Благоверный Валенсии, крестясь, взывает напрасно:

– Риголетто!

Стоим беспомощно, что делать, не знаем, пока коротышка в очках-хамелеонах не растолкала бесцеремонно, грубо даже:

– Отвалите! Ушли! Я медсестра!

Быстрым, ловким движением она сует пальцы в разверстую певческую пасть и, как пинцетом, извлекает из глубоких недр ее косточку, обломок.

– Свиная, – бесстрастно определяет официант.

Неудачливый повар все сидит, зажмурившись, в поту, перепуган до смерти. И первым делом пробует голос, вспомнив, что певец. Рулады плывут по ресторану. Следом певцу приходит мысль, что он еще и кавалер и настает время открыть глаза. И Элизабет ненаглядную рядом не обнаружить. Партнершу ее Валенсию тоже. И меня, длинноволосого, за столом обеденным больше не увидеть. Сгинули мы, всё. Потому что трапезе конец.

18

Валенсия в платье, том самом, в которое влезла едва. Без трусов, а лицо все равно постное вечно. Элизабет с прикрытыми в блаженстве ресницами. И я перед переполненным залом на сцене, может, и боком чуть, но только не курочкой, а петухом боевым, виды видавшем. И в восторге партнерши, тем более в танце заставляю до члена дотрагиваться, ручками женскими управляю хитро. И шепчет Валенсия:

– Спасибо, милый!

И Элизабет то же самое:

– Милый, спасибо!

Их, благодарных, в стратосферу я отправляю: одна за другой взлетают на железных руках-домкратах, и там, в вышине, Валенсия рычит по-звериному от счастья.

Танец весь от начала до конца под овации в “Шератоне”. Не фрагменты неуклюжие – целиком. И было ли: лица искаженные, ругань? Не было. А что возраст, хорошо и очень даже, потому что в аргентинском танго только души возраст. Кавалер Элизабет тенором бархатным прославляет нас, когда на поклоны выходим. И Валенсии благоверный на колено припадает, объятия распахнув:

– Браво!

А шустрый внук мой на сцену лезет, слезы на глазах:

– Дед! Дед!

И вместо меня уже публике раскланивается. Потому что столбом стою без движения. Осознать не могу, что живой.

19

После выступления сразу, в себя еще не придя, по коридору спешим. И Элизабет на радостях опять за свое – на пол повалилась и лежит.

– Не сейчас, милая, хорошая, не сейчас, – просит Валенсия. – Нам еще переодеться! И вниз скорей, бегом!

А я недоволен даже:

– Нашла время! Булат деньги обещал, ведь упрыгает!

Лежит, ноль внимания. Дальше по коридору бежим. Валенсия меня останавливает, было уже, театр этот:

– Смотри!

Ждем, когда встанет. Элизабет без движения. Но нас теперь не перехитрить:

– Пусть без зрителей доиграет!

Смеемся громко, чтоб слышала. И я за собой Валенсию увлекаю.

20

На прощальном фуршете Булат опять себя любит и ноги высоко поднимает, приговаривая:

– Прыг-скок! Я Попрыгунчик.

И со мной шампанским норовит чокнуться:

– Телки… Скажи, вот интересуюсь, “Я и две мои телки!”, ну, номер твой, это ты чего? Тогда ж телки еще женщинами были!

И все он меня, гостей расталкивая, преследует, заклинило:

– Какаду, стой! Тогда ж в коровнике телки, а ты? Чего вообще такое, Какаду!

И вдруг останавливается он, обо мне забыв, потому что на Валенсию натыкается, на лицо ее каменное.

– Элизабет! – кричит вдруг не своим голосом Валенсия.

Видит все она, хоть спиной стоит. По стенке, бочком пробираются санитары в униформе, с пластиковым черным мешком. Никто и не замечает среди праздника, одна во всем зале Валенсия только.

21

Съезжаем с берега на лед, застряли в снегу, ни туда ни сюда. Спрыгиваем наружу в метель, вытягиваем из автобуса Элизабет. И к кладбищу двинулись напрямик через реку, как хотели, только с ношей на плечах, с гробом. Команда поддержки громкоголосая, она же и похоронная теперь, в скорби немая.

И идем скользя, враскорячку к крестам на другом берегу, не чертыхаясь. А позади “Шератон” в огнях уплывает в снежном мареве, с окном вместе, откуда Элизабет на реку смотрела. Да уплыл “Шератон” уже, всё.

Скользим, скользим. Пока не валимся чуть с гробом вместе. И на снег скорей гроб ставим, крышку чтобы поправить, съехала. Мертвое лицо Элизабет возникает на мгновение во мгле, и теперь выражая превосходство над живыми. И кавалер молодой рыдает: “Мама, мама!” – потому что сыном ее, оказалось, был.

Пробуем по льду гроб толкать, но подняли опять, несем. Отстаю, вдруг Валенсия на руке тяжело повисла. Ни слезинки, губы сжаты, прячет отчужденно лицо…

Упала, за собой тянет, и я лежу рядом, пока она рыдает. Муж оглянулся издали и больше не оборачивается. Карабкается по склону за гробом, уже на другой берег затаскивают.

Мерещатся волки среди крестов, стая вдруг в снежной пелене. И такое даже, что один среди всех бег замедляет. И вой будто тоскливый доносится.

Чуть не волоком за собой Валенсию тяну. Размахивает руками, стараясь ударить, не хочет идти. Горе сильнее, чем мое горе. Сбрасывает с руки перчатку, решив, что так больней мне будет. Хрюкнув, бью тоже, бью и тащу опять. Пока не притискивает она властно к себе, намотав на кулак длинные мои волосы.

И я не верю, увидев близко вдруг улыбку на нежном, залитом слезами лице, раскрытые в волнении навстречу губы.

Но тут все и меркнет, уже ничего не вижу. Меткий снежок залепил мой единственный глаз. Внук спуску мне не давал, тут как тут был.

2019

Милый Ханс, дорогой Пётр

1

Весной сорок первого в цеху себя не помню, кто я, что и откуда, позабыл даже, что Ханс. Еще Вилли с Отто в аврале со мной возле печи стекловаренной. Отто закатывает горшок с шихтой в печь, и мы с Вилли мечемся по ступеням туда-сюда, как заведенные. От окна смотрового к топке на подземный этаж и к окну наверх обратно. Не люди уже – механизмы.

И варка за варкой. Снова печь на всю мощь запускаем и за стеклом побежали вдогонку. За собой сами угнаться не можем, на ногах уже не стоим. В многолюдном цеху выплывают и гаснут наши лица в завесе шихтовой пыли. Отто опять с тележкой-лафетом. И я с лопатой возле угольной топки. У окна смотрового Вилли. И Отто снова, мы с Вилли, и Отто опять. Заглянет Вилли в печь, и в глазах у самого стекло плавится.

2

Но люди мы были, хоть люди печи. И каждый волнение по-своему прятал, как умел. Грета, приникнув к окуляру спектрометра, изучала осколок сваренной стеклянной массы, наш осколок, и мы стояли вокруг, нависая над ней нетерпеливо. И придвинулись ближе еще, когда она подняла голову, оторвавшись наконец от прибора. Но вместо слов женщина легкомысленно сняла спецовку и, женщиной став, опять склонилась над осколком. Вилли совсем разволновался, что она в блузке, и положил пятерню на ее взмокшую шею, даже сжал слегка, но Грета не заметила. Мы все нависали над ней, и каменная складка губ лаборантки не предвещала ничего хорошего – целиком лица видеть не дано было.

Отто отодвинул женщину от прибора, приподняв вместе со стулом, и приник сам, тоже слился надолго. Нет, скинул еще очки, они мешали. Потом он встал и стоял удрученно без слов, только таращился близоруко. Вилли следом нагнулся и, глядя в окуляр, языком сокрушенно цокал, ухмылка при этом блуждала в усах. И я тоже посмотрел, и на прибор со злостью махнул, будто в приборе дело было.

А Грета все сидела, отвернувшись к стене. И вдруг вскочила, с искаженным лицом стала Вилли в грудь колотить, вспомнив ласку. А может, стекло бракованное или всё сразу, очень уж она отчаянно. Вилли терпел, кулачки ее в воздухе лениво ловил и опять ухмылялся. Не иначе, ухмылка была к нему приклеена.

3

И за столом потом весь вечер ни слова. При этом мы обходительны были и друг за другом даже ухаживали, спеша скорей тарелку передать или вовремя хлебницу с солонкой придвинуть. И Грете вместе все старались угодить, а она за нами сразу за всеми присматривала. Только молча это всё и мимо куда-то глядя. И в тишине посуда звенела, и помимо воли кое у кого животы урчали не в унисон довольно. И долго мы так в любезности взаимной, пока Отто не потянулся с солонкой к тарелке Вилли:

– Поухаживаю, вы не против?

– Сделайте одолжение, – чинно кивнул Вилли.

Отто стал трясти солонкой, тряс всё и тряс, но Вилли доверчиво оставался в рамках этикета:

– Достаточно, благодарю. Ну, много уже, пожалуй. Да слишком даже, куда вы столько?

Отто в лицо ему рявкнул:

– А туда, куда и ты! Бракодел усатый! Как ты! Вот так! – И он показал – как, свинтив крышку и до конца опорожнив солонку перед носом Вилли. – Кадмий свой в шихту! Сыпал и пересыпал, гад! И стекло с пузырями! С шампанским вдруг! Что за праздник у нас, Вилли? Святого Йоргена?

– Святого Вилли! – рассмеялась Грета.

И в голос сразу все закричали, кто за столом был, и я первый, будто и ждал только:

– Цинк! Там цинк еще! Муть еще эта в сердцевине от цинка! Кто цинк забрасывал, кто?

И Грета, само собой, позлорадствовала, в стороне не осталась:

– Пузыри пузырями, так мутное еще! С ума, что ли, сошли?

Вилли, посидев с ухмылкой своей непрошибаемой, тоже уже кричал, присоединившись:

– Да все вообще мутное, все! Мы мутные! Чего мы здесь, зачем? Неделю жилы рвем! Что происходит?

Отто тут же властным жестом все и остановил, что сам затеял, уже не рад был. И даже вдруг обиделся он, так показалось.

– А что происходит? Ну, ошибки, да, так не бутылки же, оптическое стекло варим, к чему истерики? И с хитрыми еще присыпками стекло, то пробуем, другое… – Он пожал плечами. – А вообще, мы это уже всё проходили в Йене, если кто запамятовал. Тоже сначала ни шатко ни валко, а потом? Триумф! Ну, это я для паникеров, – усмехнулся Отто. И уже очками зловеще засверкал, становясь опять Отто, и мы притихли сразу под его острыми взглядами. – Впрочем, плохую работу не стоит списывать на наши опыты, не так ли, коллеги? Путать одно с другим? Я о санкциях, как вы догадались. Увы, будут самые беспощадные, предупреждаю. Ну-ка, Ханс, принесите бумаги, посмотрим по сетке, что же мы там не так!

А меня уже за столом не было, вернее, я уже входил с бумагами, научившись угадывать желания.

– Кстати, Ханс, не ожидал, что вы такая истеричка, – сказал Отто.

И взял бумаги, стал смотреть.

– Вилли, – пробормотал он, – на шампанское закрываю глаза, раз вы такой уж святой Вилли. Другой раз будет штраф. Третьего не будет: чемодан – Бремен!

– Гамбург, – уточнил Вилли.

Помолчав, Отто отшвырнул бумаги.

– Всем спокойной ночи. Приношу извинения за резкость.

Мы сидели, соблюдая субординацию, и ждали, когда он первым поднимется. И правильно, ведь и Отто все сидел, не вставал, кивая самому себе:

– В графике еле-еле. Но в графике, так ведь?

И вот все закончилось, он пошел к дверям. Но нет, обернулся еще, морщась:

– Вилли и Грета, игры ваши бросьте. Избавьте от скучных зрелищ.

Всё, ушел. Раздалось громкое чавканье: Вилли, отодвинув свою соленую тарелку, ел из общей кастрюли. Давился прямо.

4

Нет, и это еще не конец, наоборот, начало только, потому что ведь всё нам мало. Это с виду люди, а в жилах вместо крови расплавленное стекло бурлит. Вот Вилли вдруг из комнаты пулей в пустой коридор выскакивает! Все по комнатам своим уже, отбой, а он вылетает, и тут же ему Отто навстречу, как чувствует!

– Из Йены фасовка заводская! Из Йены! – хрипит Вилли. – Фасовка с кадмием, понял ты? Чего я там не так, когда фасовка стандартная! Моя рука только!

Отто в лицо ему хохочет:

– Вот! Рука, именно! Пьяная твоя!

– Да когда это я?

– Всегда! Фляжка в кармане!

Я из-за двери выглянул, глазам не веря: схватка вдруг, рукоприкладство! Да, ткнул Вилли Отто в грудь той самой пьяной рукой, посмел! И Отто ткнул Вилли прямо в ухмылку, обменялись! И мы с Гретой их разнимаем, руками машем тоже, но непонятно уже, кто кого и за что. Грета кусается даже. Что такое это?

Дальше так: Вилли как выскочил, так первым в комнату свою обратно и вваливается, из схватки выдравшись. И Отто, еще в дверь его побарабанив, за собой тоже дверью от души хлопает. И тишина вдруг, пустота, как ничего и не было. Мы с Гретой скорей по углам своим разбегаемся от греха подальше. И только хлопают за нами за всеми двери, хлопают.

А потом я не глазам, уже ушам своим не верю: неужели в коридоре опять?! Выскочил, а там Отто уже Вилли за грудки трясет, сам хрипит теперь:

– Говори! Цель твоя какая! С кадмием! Знать хочу! Цель!

И Вилли руку ту самую пьяную снова над ним заносит:

– Чтоб очки у тебя с пузырями, профессор!

А Отто в лицо Вилли опять хохочет:

– Э, нет! Ответ неверный! Ты подсиживаешь! Да! Ты меня! Мистер Кадмий! Отзовут, думаешь? Да тебя первого, если что! Я позабочусь!

И Вилли со своей ухмылкой опять:

– Написал уже? Когда ж успеваешь доносы? Между варками?

И вдруг голос мой у Отто за спиной. Нет, не я это, я в дверях стою, а голос мой сам говорит:

– Ночью он!

Отто удивляется, Вилли даже отпустил:

– Это ты, полторы извилины? Ау! Ты, что ли? Заговорил, смотри!

Но Грета из другой комнаты тоже выглядывает – выйти не может, разделась, видно, уже:

– Кто, с кем, куда! Прямой репортаж! На нас на всех строчит профессор…

– …по доносам, – вставляет Вилли.

Отто, не веря, головой в лихорадке крутит, со всех сторон обложили.

– Отчеты не значит доносы! – кричит. – Я обязан в командировке как старший! Обязан!

– Про цинк напиши, что сам закидывал, не забудь, – напоминает Грета. – Что муть вся от тебя. Сам на себя можешь?

Отто на нее смотрит и головой качает:

– Ах ты, лиса, лиса! А ведь сама ждешь не дождешься, когда нас наконец с испытаний попрут! Что, нет?

– И Маттиаса с другой бригадой на замену пришлют, – вставляет опять свое Вилли, не удержался. – А ты покусала меня, лиса. Теперь бешенство, как?

Грета улыбается:

– Ты лекарство свое волшебное скорей. Фляжка где у тебя?

– В кармане левом нагрудном, – кляузничает голос мой. В дверях стою и стою, окаменел уже.

Грета все с улыбкой:

– С Маттиасом мы год врозь. Нет, полтора уже. Маттиас при чем?

И она из-за двери вдруг к нам выходит в волнении, как из-за кулис, забыв, что полуголая, и повторяет свой вопрос:

– При чем Маттиас? Был да сплыл Маттиас! – пожимает плечами, глядя удивленно, и сама себе будто удивляется. – Сынок у меня на руках, малютка. Это я уже с животом на свадьбе была, ха-ха. Сейчас его на бабушку оставила, чтобы тут с вами. Потому что нам ведь жить не на что, и я очень от этого стекла завишу, понимаете? А вы всё варите, варите и никак? Не можете, да? Ненавижу вас! – кричит Грета.

Себя не видела, зато мы Грету всю сразу увидели, какая она на самом деле была. Резинки ярко-красные чулки на поясе держали и отвлекали очень от наготы, от пушистого холмика между ног даже. Мы замерли, не в силах от Греты оторваться, и она продолжала упрямо перед нами стоять, хотя понимала уже свое положение. Нет, не двинулась, спохватившись, опять свое только прокричала:

– Ненавижу!

И Вилли взвыл, отворачиваясь:

– Да пошли вы все!

А Отто бормотал, но во весь голос громко:

– Проклинаю тот день, когда с вами со всеми связался, проклинаю!

И руки то к небу театрально воздевал, то за голову снова хватался по очереди он.

5

К столу Отто опять пошел. Достал бутылку коньяка из буфета и на край присел. Пока наливал, мы с Вилли уже рядом встали, потом сели, но он на нас даже не посмотрел, от фужера не отвлекаясь. Не по-немецки полный фужер был.

Сам выпил и тоже нам налил, знал, что придем, не сомневался. И глаза поднял наконец:

– Что это, а? Что это было все?

– Необъяснимо, – выдохнул Вилли.

Я объяснил:

– Не знаем, что варим, и себя не знаем.

– Нет, себя сначала не знаем, стекло потом, наоборот, – подмигнул грустно Отто и опять в фужер свой налил.

– А сухой закон? – ухмыльнулся Вилли, вернулось самообладание.

– Сам на себя напишу, – всерьез кивнул Отто.

Вилли к фужеру не притронулся. Достал фляжку и, четко отмерив глоток, завинтил крышку. Напиток свой предпочитал.

Отто ударил по столу кулаком, быстро окосел:

– Мы знаем, что варим! Знаем! Мы варим оптическое стекло с новыми примесями! Увеличиваем многократно силу линзы! Чтобы совсем далеко и совсем рядом, как я вас! Вот как я вас сейчас! Вижу тебя, Ханс! Не надо с таким видом, будто лимон проглотил! Нет, мы знаем, мы это всё на своей шкуре! – Он всё кричал, потом смеяться стал и опять подмигивать, но весело уже. – А стекло не хочет, может такое? Ну не хочет стекло, чтобы многократно, бунтует! И так мы, и сяк мы, а оно всё ломается, как баба, капризничает!

– Хуже. Как целка, – пояснил Вилли.

– Да, сравнение в данном случае корректное. Мы, как ни крути, первопроходцы, а кто же мы? – согласился Отто.

– Вот и мы тоже капризничаем, я это и имел в виду, – закивал я, подводя итог.

Вилли опять из фляжки профессионально хлебнул, свое расписание было.

– Сейчас вот что у нас? Май, что ли, конец мая? И чего будет? А вот я сам не знаю, чего. С тридцать девятого дом строю под Гамбургом, третий год уже, так чего будет, спрашиваю? Я к чему подсчеты: в августе этом, сорок первом получается, как раз мне заем возвращать, так, нет? А если, ну, если сейчас, допустим, завалимся? Нет, мы не завалимся, ну а вдруг? Тогда вообще я без штанов, как Грета наша, только хуже еще! Заем на мне непогашенный, капут! – Вилли икнул, за фляжкой было потянулся, но повременить решил. – О чем я это, Отто? О том, что я не человека подсиживаю, не тебя в данном случае, я стекло только! Один у меня стеклянный интерес! Да я вообще из вас из всех заложник первый! – взвизгнул вдруг он слезливо и глотнул всё же, крышку развинтил-завинтил. И сказал другим голосом уже, в улыбке расплываясь: – А дом под крышей уже! В Мёлль ко мне, в Мёлль! Рай, коллеги! В августе милости прошу!

– Принято! В августе! – опять закивал я, как заведенный. – А ну-ка, дружок, скажи мне, с рыбалкой там, в Мёлле, как?

Еще Отто вдруг к Вилли потянулся, руку его с силой сжал, у самого даже пальцы побелели:

– Вилли, не переживай. Получится.

– Не сомневаюсь, – ухмыльнулся Вилли. – Когда профессор сам, как зверь, с тележкой за троих!

– А кому же с тележкой? – удивился Отто. – Я с этими примесями сам всё затеял, один чудак на всю Германию! Кому же еще с тележкой, Вилли?

В волнении он очки снял и опять таращиться стал, пугать нас, непонятно на кого глядя. На самом деле всё к объятиям шло, давно пора уже было. И вот Отто к Вилли повернулся – и понятно стало, что на него смотрит.

– Претензии взаимные, ну, ерунда это, ну, чушь собачья, да? А, мистер Кадмий? Мы ж с тобой оба хороши, нет разве?

И они скорей притиснулись друг к другу лбами, и слезы пьяные на глазах стояли.

Вилли вставил все же, опять не удержался:

– К Хансу только претензий никаких, вот такой у нас Ханс!

– Как себе доверяю, не знаю почему, – выговорил Отто, с трудом уже, но выговорил.

Я плечами только пожал, что оставалось:

– Знаю, что делаю.

– И что же ты? – раздался вдруг сзади смех Греты.

– Что говорят, – отчеканил я.

6

И тут же оглушительно заиграл марш, и все сразу отодвинулось, что было, и потеряло смысл. Грета включила на всю мощь проигрыватель и уже ходила под пластинку у нас за спинами. Изо всех сил тянула ноги на высоких каблуках и сама себе отдавала честь, на ней ведь пилотка с гербом еще была. Узкое платье особенно мешало, но Грета, спотыкаясь, упрямо вышагивала, а мы, едва поспевая, головами за ней туда-сюда вертели.

Потом она плюхнулась на стул рядом и, закинув ногу за ногу, приказала:

– Только не о стекле, договор? Не о стекле!

Отто скорей очки нацепил:

– О чем хочешь, моя золотая!

– А штраф сразу, тоже договор?

Мы закивали разом, на всё согласны были:

– Штраф! Конечно! Еще бы! Договор!

Грета выпила из фужера и достала портсигар, на нем свастика была выбита. Закурила, выдув высокой струей дым. И мы опять содрогнулись от ее близости, только даже сильней еще. Привстав, она налила себе опять из бутылки, и Вилли хватило времени, чтобы положить ладонь на ее выпуклый скульптурный зад, сама ладонь пошла, помимо его воли. Грета ласково покрыла его руку своей, в другой фужер держала. И продолжала стоять, что сказать, не знала.

И сказала, как пароль:

– Свинец, Отто!

– Мимо! – отрезал Отто, сразу чудесным образом протрезвев.

– Эту паутину марганец еще дает.

– Пальцем в небо опять! – отмахнулся Отто.

– Отто, паутина по всему периметру, это что? Вот что такое это? – не унималась Грета.

– Это паук завелся, паучище в стекле!

Разговор вдруг поверх всего, слова – рапиры. Или остальное все до сих пор поверх было. И не Отто пьяный вдруг, а очкарик жесткий Грету глазами сверлит, накаляясь все сильней от ее изысканий.

– Еще, дура, свинец приплела! Долго думала? С марганцем! А еще чего? Давай, ко времени как раз букет весенний!

И Грета, стальной струной распрямляясь, упрямый подбородок навстречу воинственно тянет, тоже Грета не Грета уже. И марш не слышен, хоть грохочет во всю мощь, что это?

– Отто, я на оптике за семь лет глаза сломала!

– Сломала, именно!

– Отто, нам самый раз в линзу на самих себя взглянуть, не находишь? И понять, что с нами со всеми сейчас?

– Или чтобы в линзу на нас на всех из Йены. Ты это? – сверкает очками Отто.

– Чтобы ты себя сам увидел, как глупо злишься!

– Для этого линзу сделать надо, только и всего, милая Гретхен!

Тут и я вступаю:

– Сейчас мы только пьяную можем!

– Зато патриотическую! – ухмыляется Вилли, уже потеряв над глотками контроль. Ведь ласковая ладонь Греты своей жизнью живет и гладит его, несмотря ни на что, и сам он тоже дрожащей рукой плоть ее округлую тихо жмет, и это тайна их.

Но ведь разрядил, снял он вовремя накал, молодец. И теперь все к Вилли оборачиваются, в глаза заглядывают:

– Ты к чему, Вилли? Патриотическую? Ты это к чему?

И кричит Вилли:

– К тому! “Парадный марш стрелков”, вот к этому!

И марш сразу опять к нам придвинулся, и Грета прежняя на стул снова плюхнулась, хохоча:

– Ну, штрафуйте меня, штрафуйте!

Содрогнулись мы опять, в какой уж раз. Сидела в пилотке своей, чуть расставив ноги, и на нас смотрела с призывом даже:

– Штрафуйте, ну?

Смеялась, что не шевелимся, призывам не внемлем. И вскочила, за рукава тянуть нас стала, пока за собой не вытянула и в строй маршевый не поставила. И шагали, ноги задирали, старались. Кроме Вилли, он на месте своем так и остался, не на шутку упершись, со злобой вдруг. Пьяный уже совсем, что ли, был.

И друг за дружкой, задыхаясь, опять мы приземлялись за стол, а Грета мимо шлепала и шлепала босыми ногами, о туфлях позабыла давно.

Отто сидел, обхватив голову руками.

– Перекликается, нет? – пробормотал вдруг.

– Что с чем? – услышал Вилли.

– Что-то с чем-то. Не знаю. Марш этот с чем-то. Нет?

– С чем? – не понимал Вилли.

– Чего еще не знаем, – кивнул я.

– Я зато знаю, понял сейчас, – сказал Отто. – Она линзу сделает. Вот женщина эта. Мы под кнутом ее.

Мы опять стали смотреть на Грету, и Вилли произнес с несвойственной ему задумчивостью:

– Интересно, она сделает, а вот кто из нас ее сделает?

Мы засмеялись, потому что и так было ясно кто.

– Нет, – замотал головой Вилли.

Я спросил, угораздило:

– А кто же, кто?

– Ты, – отозвался Вилли. – Ты, Ханс.

И все опять засмеялись, и я первый, не поверив.

Отто удивился:

– Чего не пьешь, друг Ханс?

– Смена, – напомнил я.

– Ну, поспать еще успеем, – успокоил Вилли.

Теперь удивился я:

– Сейчас смена, вот она!

В окнах темно было. Но сквозь марш гудок уже властно прорывался, первый, заводской.

7

А за стенами, оказалось, тоже жизнь была. Дрезина тускло фарами светила, нас поджидая. И люди в полутьме в прицепе сидели, вспыхивали папиросками. Мы полезли к ним в прицеп, и Грета только успела руками всплеснуть:

– Где мы, боже? Я забыла! Решила, глупая, что я в Германии!

Веселье еще гуляло в ней, и мы не без труда затолкали коллегу внутрь, сами запрыгнув следом. Дрезина пискнула и покатилась по территории завода. Контуры строений едва вырисовывались на сером небе, день все медлил, не наступал. Прицеп болтало на разбитой узкоколейке, колеса отчаянно визжали.

Отто, похоже, нравилось:

– Поселили в черте, у цеха. Удачно, считаю. Ближе к делу.

– Чтобы не рыпались за черту не дай бог, – кивнул Вилли.

– Интересует, что за чертой? – спросил Отто.

– Интересуют русские в той степени, в какой мешают нам работать, – изрек Вилли. – Мечтаю закончить и умотать скорей, с ума уже схожу.

– Считайте глотки, Вилли, мой вам совет, – проскрипел Отто. Бурной нашей ночи позади как не было.

Тут и я вмешался:

– А надзор, скажу, и впрямь строгий. Слишком даже, я так думаю. Провожатые эти надо не надо, за спиной постоянно шаги, куда годится? Туда не сверни, туда не посмотри! В общем, жизнь насекомых под микроскопом, а как же? Под линзой! – развеселился я. – Вот! Видите сами, все аукается, к чему бы?

И Грета защебетала:

– Женщины в лаборатории огорчаются, когда я, извините, в туалет хожу по маленькому делу! И так искренне, ну вот до слез прямо, что я терплю даже, лишь бы все время у них на глазах!

Отто не слышал:

– Ну, нормальный режим безопасности, в чем дело? Есть же предписание нас охранять, в конце концов.

– Или от нас, – кивнул Вилли.

Отто в полутьме приблизил к нему лицо:

– Вилли, я вам не советую.

– Это я понял, – ухмыльнулся Вилли.

– Посмотрел бы, как это выглядело бы у нас с нашей подозрительностью и идиотской дотошностью, – сказал Отто. – Просто вы поменяйте всё местами и на секунду представьте, что это в нашей родной Йене.

Вдруг другие очки в прицепе блеснули, не Отто.

– Именно так все в Йене и было, только хуже еще, вы правы, коллега, – сообщил на чистом немецком языке один из наших попутчиков, на Отто, кстати, весьма похожий. – Но разница в том, что вы живете в доме сами по себе, а у нас день и ночь толклась прислуга!

Вилли был в своем репертуаре:

– Хорошенькая?

– Вся мужского пола, – вздохнул очкарик.

И мы вместе с очкариком рассмеялись. Он тут же перевел это своему носатому соседу, и тот просто зашелся в хохоте. И все в прицепе смеяться стали, но громче всех носатый, самый веселый оказался. А Вилли под это дело украдкой от Отто из фляжки своей хлебнул, ухитрился.

– Ведь мы тут все почти инженеры, поголовно, такие же, как вы! В общем, коллеги-оптики! И будем знакомы! – заключил очкарик с воодушевлением.

Дрезина встала на разъезде, пропуская другую дрезину с таким же прицепом, и там тоже люди сидели. Вилли вскочил и провозгласил трубным голосом:

– Да здравствует советско-германское сотрудничество! И советское на первое место ставлю!

Нам тут же начали из прицепа махать, и мы замахали руками в ответ. Носатый, не понимая, все равно кивал, и кивал одобрительно, и все хохотал без удержу, даже когда Вилли, резко снижая пафос, спрыгнул с подножки и стал шумно мочиться на колесо прицепа. Один мочился, другой хохотал, и оба с удовольствием.

Мы опять поехали, и Грета удивилась простодушно:

– Так вы такие оптики, которые конвоиры?

– Чтобы вы не заблудились случайно, – нашелся очкарик, но усмешку едкую скрыть не смог, смелый был. – Не мы это придумали, что сейчас едем с вами, ну, вы же сами понимаете?

Голос Вилли опять все перекрыл:

– Гитлер со Сталиным придумали! Они!

И тишина тяжелая повисла. Носатый хохотать перестал и вздрогнул даже, услышав. Визжали колеса прицепа.

Очкарик сказал Вилли, понизив голос:

– Он тоже вам не советует. Не я это вам, он! – и кивнул на носатого соседа, и усмешка опять тронула губы.

– Много чего-то советчиков, – вздохнул тяжело Вилли. – Но к жиду твоему стоит прислушаться, верно? Жид он всегда жид и лучше нас знает!

Показалось, очкарик кивнул в ответ быстро, но так быстро, что, может, и впрямь показалось.

Отто вдруг сказал:

– Вилли, проветритесь-ка пешком. Вылезайте, Вилли.

Вилли к нему повернулся:

– Что это вы, профессор?

– Воняет от вас, невозможно терпеть.

– От вас не меньше, поверьте, – усмехнулся Вилли.

– От тебя по-другому, – пробормотал Отто.

Вилли только плечами пожал и вдруг легко и не без охоты даже покинул нашу компанию, спрыгнув на ходу в полутьму куда-то. Грета засмеялась, когда носатый попутчик сделал было движение за Вилли, но вовремя одумался. И смелый очкарик тоже рассмеялся, правда, отворачиваясь.

А заводские корпуса уже наступали на нас, сами словно шагали нам навстречу большими шагами, заливаясь ярче и ярче первыми лучами солнца. И тормозила дрезина. И тут я напоследок наконец разглядел женщину в углу прицепа, смог. Безучастно сидела в профиль, так ни разу и не повернулась ко мне, не посмотрела. Так что профиль только мне и достался: не юный, увы, совсем, и отчасти даже какой-то лошадиный.

– Тоже оптик-конвоир или конвоир-оптик наоборот? – спросил я очкарика шутливо про женщину, пряча непонятный самому интерес.

Очкарик махнул только рукой, явно интереса не разделив:

– А, эта? Да просто по дороге ей, дочь в горшечном цеху, на трамбовке. Сама тоже здесь на заводе работает, а как же.

И тут по прихоти машиниста я пролетел чуть не через весь прицеп к этой женщине. Резкий тормоз ткнул меня в ее лицо, и я правда будто лошади в морду заглянул. А тело ее просто каменным было, я чуть не расплющился об стену.

Выполз следом за коллегами из прицепа полуживой, а Вилли чудесным образом уже встречал нас у ворот цеха.

– Вы все кольца свои по железке выписываете, а я хожу прямо, вот он я! – сообщил он, гордясь собой.

– Под колеса угодишь со своей прямотой, – качая головой, предрекла Грета.

– Это всегда с нами, – отозвался Вилли.

Грета не поняла:

– Что с нами?

– Возможность, – пояснил усач, ничего не прояснив.

А очкарик подмигнул со смыслом, свое в голове было:

– Ориентируетесь, однако!

– Немецкий шпион, однако! – ухмыльнулся в своей манере Вилли.

8

Во рту у Отто свисток. Я мчусь на его свист вверх со своего подземного этажа. Да стою уже с ним рядом, а он все свистит, глядя на меня. Я выдергиваю у него свисток, и Отто говорит:

– В Йене получилось, а здесь херня. И херня за херней. Объясните.

Вот что он, бедный, высвистывал. И губы без свистка дрожат взволнованно:

– Приехали в рамках сотрудничества, явились не запылились! Вот они мы! Асы! Немецкие технологии хваленые и варки показательные! Анекдот, ну анекдот же, Ханс, с ума сойти! Русские животы надорвали уже, хохочут!

– Скверный анекдот, – не отрицал я.

Отто взял меня под руку, будто повел тихо куда-то, как девушку, но тут же закричал в ухо прямо, оглушил:

– Что такое это? Что? Тараканы в стекле с пауками вдруг, ресторан китайский! Что это, Ханс? С нами что, я вас спрашиваю? Нет, вы мне объясните!

И уже очки свои привычно снимал, хотел, видно, лицо руками прикрыть, слова исчерпав, но я удержал вовремя:

– Не надо, Отто.

Он улыбнулся криво:

– Это я к чему сейчас? Пластинку опять эту заезженную? Да наши вот по телефону только, пять минут назад… И по морде мне, по морде, хорошо, по телефону. Рвут и мечут. Еще, значит, варка одна-другая, и чемоданы пакуем, всё. Под зад ногой называется!

Перерыв как раз был, рабочие по цеху без толку ходили. Стекло в горшках под кожухами остывало между варками.

Отто под руку меня опять взял, о себе напоминая:

– Так делаем чего, друг Ханс?

– Варка одна-другая, – пожал я плечами.

– Еще олух наш бедный спился совсем и мозгами, кажется, всерьез поехал, вы не считаете? – вздохнул Отто.

Олух не заставил себя ждать, тут же и явившись собственной персоной. Но с ним еще девушка юная была.

– Из горшечного цеха леди, – представил Вилли оробевшую спутницу. И хохотнул, конечно: – С горшка прямо снял, а ей биде, по-моему, в самый раз уже!

Отто, не услышав, сообщил мне, и тон приказной был:

– Она сегодня будет у вас на подхвате.

– Кто? – удивился я.

– Вот она, она, – повторил Отто хмурясь. Не иначе был свой уже план действий, вопросы раздражали.

– У меня есть Пётр на подхвате, и мы вполне, по-моему, справляемся, не так ли? – возразил я.

Но и Отто возразил, набрался терпения, как мог:

– Лишний глаз не помешает, Ханс. Вы, разумеется, справляетесь выше всяких похвал, да вы вообще у нас как белка в колесе, но ведь это и плохо? А мне вот важно, чтобы один кто-то всегда находился возле пирометра, то есть даже совсем безотлучно, вы это понимаете? – Нет, сорвался он, зашелся в крике: – Безотлучно, я сказал! Вообще ни на шаг! За температурой чтобы в оба глаза! И сегодня я лично буду засыпать все до одной присадки, вот этими самыми руками, вот лично я и никто другой! – чуть ни визжал уже Отто.

Да, план был у него. И мы молчали.

Девушка стояла, замерев, с круглыми от страха глазами.

– Маленькая моя, прости меня, я не в форме сегодня, – даже всхлипнул вдруг Отто. И стал девушке, как мог, жестами объяснять, что дальше будет, на горшки под кожухами кивать. А как он мог: вот пальца два показал, мол, вторичная намечается варка. И потом еще горшкам долго грозил, выкатывая глаза, что главная будет эта варка, главная самая! Девушка кивала в ответ и улыбалась уже.

Вилли заметил, как всегда двусмысленно:

– Юная леди не так наивна, не заблуждайтесь. Она во всех на свете процессах искушена, в том числе даже стекловарения.

Голос мой вдруг произнес отчетливо:

– Мерзости несешь, пользуясь, что человек не понимает?

На беду свою, девушка кивнула опять, приведя Вилли в полный восторг.

– Видишь, понимает и даже хорошо очень, у меня на такое глаз!

И тут я бросился на него с кулаками:

– Ты сейчас его потеряешь!

Я сам не ждал от себя такой прыти, целясь и впрямь в глаз. Вилли играючи отразил мой наскок и удивился:

– Ханс, Ханс, бог с тобой, ты чего это?

Отто взревел:

– Вон! Все пошли отсюда! Вон все, сказал!

Девушка шарахнулась от него, бросившись наутек. И мы с Вилли следом за ней двинулись, что же оставалось.

– Ханс, останьтесь, – услышал я сзади зов Отто, и Вилли на это рассмеялся сдавленно.

Я вернулся. Отто молчал, на меня не глядя. Стоял, прикрыв глаза, шевеля губами. Я понял, что он молится. И тоже зашептал, но, жмурясь, все следил, когда он закончит.

Отто обернулся с усмешкой:

– Вы не ответили на вопрос, Ханс.

– Какой же?

– Этот. Почему не так всё?

– Нет ответа, – сказал я.

– Черт возьми, неудачная какая-то весна.

Я пожал плечами.

– Может, там, на небесах, что-то, как думаете?

– Не в нашу пользу, – кивнул я, чтобы кивнуть. Он меня замучил.

Мы оба задрали головы и вместо небес увидели крышу цеха.

– Пойдем, – сказал Отто.

– Куда?

– Не знаю. Отсюда. Пока горшки стынут.

Цех проветривался между варками, и огромные двери будто как раз для нас распахнуты были.

– Русских позови, – приказал Отто.

9

Может, с полдюжины их, сколько, и такие же, конечно, люди они печи. С кровью в жилах с нами одной, стеклянной. И напарник мой Пётр с женой среди них. И девушка еще эта, Отто мне навязанная, тут она как тут, в ряды уже наши влилась. Русские – не русские, вперемешку все на солнышке греемся, хлещем немецкий лимонад перед авралом большим.

И денек редкий вдруг такой, незабываемый, спасибо Отто. Минуты просто райские на берегу пруда в зоне индустриальной. На траве пикник среди отвратительно коптящих труб, бывает разве? Русские сосут из диковинных бутылок, из горлышек прямо, нам же бокалы несправедливо предоставлены. Отто исправляет положение, и мы, его примеру следуя, тотчас галантно передаем бокалы женщинам. Ветерок шальной халаты их рабочие задирает, и визжат они радостно, белье уродливое руками отчаянно прикрывают. И в унисон визжат вокруг рельсы под вагонетками с глиной, грузовики рычат на подъемах, и живет жизнью своей завод, никуда не делся. Это мы бригадой целой делись, далеко с лимонадом куда-то запропастились.

Пётр мой заерзал беспокойно, показывает, мол, на печь ему пора, труба уже зовет. И я трудовой его порыв на нет свожу: сиди, Пётр, грейся, работа не волк, да когда еще будет такое? И всё жестами мы это, жестами, доходчивее оказались всех слов наших. И сидит Пётр, глаз с меня теперь не спускает, ожидая команды. Он возраста одного со мной, под сорок, зрелый мужик уже, с лицом правильным и открытым, доверие одно только внушающим. Но ведь и неясность в лице этом, не простота там своя тихая, и вроде уклончивость даже, если хорошо приглядеться. Честно скажу, я сам на себя сейчас смотрю.

А Вилли тем временем жену Петра издали дразнит, все угомониться не может. Смачно горлышко сосет и показывает, как сосет, вот что придумал. И полногрудая Наташа не понимает, но волнуется. Круглое лицо смущенно ладонью прикрыла, огненно-рыжие волосы ветром вздыблены, и сквозь пальцы горячо глаз горит, от мерзостей Вилли не отрываясь.

И жестом я, лишь жестом одним Петра своего поднимаю вместе с женой глупой, и вот они вдвоем под ручку уходят уже, как же просто всё. Впрочем, еще оглянулась издалека Наташа, было такое.

И тут, конечно, слова опять, слова, и уши уже вянут.

– Дон Жуан немецкий, здесь это дело тюрьмой карается, это я вам в порядке информации.

– Отстаньте от меня, профессор, прошу.

– Я вас предупредил.

– Да что карается, что?

– Связь вот с вами, с усами вашими. Ей тюрьма, вам триппер, это что, корректный размен, коллега?

Молчание, тишина. И громкий всплеск воды. Открываю глаза: Вилли плывет мастерским кролем, пересекая пруд. И возвращается уже. Быстро он, раз-два. И на берегу опять, рядом. Объясняет:

– Чтобы не задушить вас, профессор.

И вытягивает мускулистое тело на солнышке. Жмурясь, спрашивает разморенно:

– Отто, вы себя сами понимаете?

– Вполне, думаю, – удивляется Отто.

– Карьера главное?

– Допустим.

– Я себя в последнее время не очень. Но скоро, кажется, пойму, – обещает Вилли.

Отто смотрит на него:

– Вы продолжайте, что хотели.

– Профессор, вы человек приличный и сердечный даже, как ни странно, да?

– Сентиментальный немец. И?

– И всё, – ухмыляется Вилли жмурясь. – Отто, вам давно пора определиться. Вы туда или сюда?

– То есть?

– Ну, вы слишком ненавидите этих глупых курочек.

– Каких еще? Вилли, выражайтесь яснее.

– Ну, женщин. Женщин, Отто. Ненавидите.

– Еще, Вилли, яснее, пожалуйста, – просит Отто. При этом убирает руку с моего плеча.

Вилли садится на траве и, перевернувшись мгновенным кульбитом, делает вертикальную стойку на руках. Встав опять на ноги, ухмыляется:

– Спокойно, Отто. Я их тоже терпеть не могу. А меня они любят, только глупые курочки эти, беда.

Разволновавшись, он начинает шарить по голой груди в поисках фляжки, и дергает сам себя за сосок, пытаясь отстегнуть, как пуговицу. И они с Отто смеются оба.

И тут я понимаю, почему налетел на Вилли в праведном гневе, озарение вдруг. Вот она смотрит доверчиво, глаз с меня не сводит, девушка эта с трамбовки, из цеха горшечного. И внезапно проступают на нежном лице черты лошадиные, и я в девушке угадываю хмурую ее мать. Жеребенок прекрасный, но была ведь настоящая лошадь, не так ли?

И еще другой взгляд я перехватываю, и ночь в нем, одна только ночь. Это Грета смотрит неотрывно. И на лице ничего, никакого выражения, просто сидит и смотрит на меня издали.

– Ого! – оценивает Вилли, чуть сам от огня вдруг такого не вспыхнув. – Ну, я же говорил? У меня и на это глаз!

Отто в бок толкает:

– Ханс, пирометр! Безотлучно!

И гудок уже дают, значит, остыло стекло и заново варить время. И Пётр с Наташей руками нам машут от ворот цеха.

Встаем все разом, бутылки подбираем пустые, а Отто сидит как сидел.

– Ханс, что вы там про небеса?

– Вы это, Отто.

Снова головы вверх задираем. И плывут над нами облака, плывут.

– Не знаю, – говорю я.

10

Что-то не так было на небесах. Не в нашу пользу, точно.

После лимонадного пикника грохнула печь, и очень скоро, едва запустили. Взорвался один горшок, тут же и другой, нижний, и масса расплавленного стекла, пробив кладку, хлынула наружу. Ослепительная струя взвилась с шипением над цехом, высветив добела перекошенные ужасом лица рабочих. Люди побежали, поползли, тысячеградусные брызги летели за ними вперемешку с битым кирпичом, каленые ручьи по цементному полу катились следом, настигая.

Было так: девушка Отто стояла у пирометра часовым и глаз с циферблата не сводила, как профессор велел. Стрелка уже застыла у красного деления, обозначая температурный предел, всё. Я бросился вниз к Петру, он там забрасывал уголь в топку, и я метался между ним и внимательной девушкой на разрыв. Вот и сейчас слетел по ступеням, и Пётр поднял голову, ожидая команды. Но я почему-то не приказал ему умерить пыл, а наоборот – велел еще поддать жару. Да вообще вырвал вдруг из рук лопату и начал кидать уголь сам, вот как было. Девушка Отто уже в тревоге сбежала к нам вниз, на свою беду сбежала. И стояла с круглыми от страха глазами, я уже видел у нее такие глаза. Пётр навалился на меня, пытаясь вырвать лопату, но я легко отбросил его на угольную кучу, сила была какая-то удесятеренная. Успел прочесть ужасный вопрос в его глазах: что это?! И, забыв о жестах, по-немецки прокричать: “Не знаю!” Опять лопатой работал как сумасшедший, и тут Пётр в затылок меня шмякнул, оглушил.

Волоком меня через цех тащил. Я близко видел его лицо, пену на губах, пузыри. И круглое глупое лицо жены Наташи мелькнуло. И Отто очки, и Вилли усы мне свои в нос совал. Гас свет и вспыхивал снова, аварийный. Побежала по цеху в полутьме девушка-факел, хотя уже непонятно было, что девушка. Рабочие свалили ее, стали телогрейками сбивать пламя. Зарычав, я дернулся и вскочил на ноги, потому что это горел мой жеребенок. Я размахивал руками, но Вилли с Петром утихомирили быстро, заломив эти самые хлеставшие их по лицам беспокойные руки. Вели под конвоем, переходя из цеха в цех, пока наружу не вытолкнули, и Вилли сунул мне в зубы фляжку, расщедрившись. Я глотнул и закрыл глаза, и стоял так слепым, пока не взвыл от боли, тронув себя за щеку.

– Ожог, – взглянув, оценил Вилли. – Ты меченый теперь.

А Пётр в грудь ткнул: ты! Вилли думал, что поддержка такая дружеская, но я по-своему это воспринял, как надо. И Пётр понял, что я понял.

11

Я шел за гробами. Один большой был, другой поменьше, мой. Впрочем, и большой был мой. Я маневрировал в толпе, догонял в порыве гробы и тормозил в последнюю минуту малодушно. В большом разглядел плечи покойного исполина, успел. А маленький оказался под крышкой, смотреть не на что было, значит. Дождь хлестал в лицо.

Руку мне кто-то больно сжал, я увидел рядом Грету. И потянул ее за собой снова в порыве, но также вместе с ней опять и отстал, и больше уже не рыпался. Пластырь смыло у меня со щеки, и Грета искала его по лужам, выпячивая зад в элегантном йеновском комбинезоне. А я в хмурой толпе не выделялся ничем, в рабочих шароварах и бутсах был, как и все, стекловар такой же.

Шли в хвосте, без лишних уже телодвижений. Грета опять схватила меня за руку. И к плечу даже прижала лицо скорбное.

– Меньше скорби, – сказал я.

– Ханс, это дождь.

Она стала напрасно утирать ладонью лицо, и правда был дождь. И я, может, тоже плакал.

Вдруг она языком лизнула мою раненую щеку, я не заметил. И все-таки спросила:

– Мне казалось, ты был знаком с ней?

– С ее матерью, – не замедлил с ответом я.

Почему-то она удивилась:

– У нее есть мать?

– У тебя же есть.

– Умерла этой зимой, – сообщила Грета.

– Плачь тогда, плачь, – разрешил я.

И на мать тут же напоролся, сам себе накаркал. Прямо глаза в глаза с лошадью, но ничего не значило. Опять отвернулась, у могилы уже стояла. И спины между нами сомкнулись, разделив навсегда, всё.

Грета догадалась, усмехнувшись вдруг не к месту:

– Она?

И закряхтели, опуская гроб в землю, рабочие, но уже толком не разглядеть было. И мокрые комья полетели, шмякаясь о деревянную крышку. У обеих могил бабы в два хора заголосили, и у той, исполинской, громко особенно.

Я стоял столбом. Грета догадалась опять:

– Ханс, я за тебя, так?

Ушла, вернулась. Смывала и смыла в луже с рук землю кладбищенскую.

– Идем.

Мы двинулись в обратную сторону. И она привычно уже, по-хозяйски взяла меня под руку. Но еще в лицо вдруг зачем-то заглянула:

– Эти двое – они первые. Две первые жертвы, понимаешь?

– Да, – сказал я. – О чем ты?

Грета рассмеялась:

– Ни о чем. Но ты все правильно понял, Ханс.

Шли и шли. И вдруг Пётр с рыжей женой в многолюдье рядом совсем, лица их близко. Я к ним руку протянул, и они, пряча лица, чуть не отпрыгнули в ужасе, побежали от меня. Я дернулся следом, но Грета тут как тут была, и голос строгий, командный:

– Немец, не надо за ними. Или русский уже?

Веревки из меня вила, крепче все прижимаясь:

– Сейчас в шахматы, когда вернемся.

– Замучила шахматами, Гретхен.

– Е2–е4. Сразу встанет все на свои места, поверь.

– Все и так на своих, – удивился я, и Грета засмеялась.

Тут мы Вилли с Отто увидели в таких же, как у меня, шароварах и бутсах, в толпе напоролись. Вилли как раз протягивал Отто фляжку, подмигнул нам:

– Помянуть решил профессор.

Отто выпил, но тут же его и вырвало прилюдно, вывернуло буквально наизнанку.

12

Сидели, вымокнув до нитки. Как пришли, так и сели в столовой без движения, с лужами уже под ногами. С самих дождь все лил и лил, а мы сидели. Слабость вдруг минутная, мрак. Отто взбодрил, влетев вдруг выбритый чисто, в свежей сорочке, когда успел только. Кощунственная улыбка во весь рот особенно впечатляла.

– Как говорят наши лютые друзья англичане, у каждой тучки своя серебряная подкладка? Или подстежка, Ханс, как правильно?

– Подстилка, если англичане, – отозвался я.

– Их, их поговорка, английская! – кивнул Отто, погрозив недругам пальцем. – Я к тому, что это все к лучшему даже, пусть бог меня простит. Шанс опять получаем. Йена внимание с нас, таких-сяких, на горшки теперь, что они рванули, и мы работаем спокойно, только и всего! Работаем! – Отто не мог скрыть радости, просто не в силах был. – Ну, вот, Вилли, не такой уж я сентиментальный немец, пусть бог опять простит!

– Опять простит, – кивал ему Вилли.

Отто на радостях перед нами как артист был со своим сольным номером.

– Русские, кстати, признают, что их тут с горшками вина, делает честь, согласны? С другой стороны, как же не признать очевидное, когда горшки вдребезги? Новое какое-то их, что ли, месторождение, оттуда и глина эта слабая. Теперь комиссию они сразу, следствие, быстро это у них. Ну, я обрисовал вам, коллеги, в общих чертах, что у нас и как?

– А следствие при чем? – спросил я.

Отто удивился:

– Да ни при чем. Вообще никаким боком. К нам вопросы какие?

– Еще не хватало, – возмутился Вилли.

Я все не понимал, хотя отлично понимал.

– К горшкам, что ли, разбитым вопросы?

Грета проявила осведомленность:

– Свои своих дергают, русских таких же. У них же вечная борьба с этим, как его, вредительством, всегда начеку!

Отто рыгнул громко:

– Вилли, злодей, что за пойло? Ханс, если в тему углубляемся, кто там с вами рядом еще был, ну-ка? Пётр ваш, потом, значит, девочка эта несчастная? Ну, рыжая еще, жена Петра, так?

Я разозлился из-за рыжей.

– Не так. Жены Петра рядом не было, при чем жена?

– Потому что жена. Забыли, где находитесь? Вы вообще дергаетесь чего, друг Ханс, непонятно? – спросил Отто.

И замолчал, помрачнев. То словами сыпал, чуть песни свои не пел, пока с нас дождь стекал, а тут вдруг как язык проглотил. Очками сверкнул:

– Нечего мне тут сопли. Такое не бывает без жертв, то, что мы делаем.

Вилли голову сразу поднял, как ждал:

– А что мы, профессор?

Отто посмотрел на него:

– То, что может пригодиться.

– Русским?

– И нам тоже. Закроем тему?

– Мы не открывали, – ухмыльнулся в своей манере Вилли.

Тишина повисла. Тут Грета в волнении пролепетала, никто и не понял:

– А на Ханса не наговорят? Что он там что-то не так и не то? – Совсем с ума сошла. – Вот рыжая эта? Она опасна!

– Это почему же? – вздрогнул я от удивления.

– В тебя влюблена, – сказала серьезно Грета.

Вилли обиделся:

– Все влюблены в Ханса, но рыжая, чур, в меня!

И мы расхохотались, Отто громче всех.

– Ну вот, коллеги, обрисовал вам положение. Да само все обрисовалось полностью, как есть. – Опять он веселый стал, бодрил: – Утром печь запускаем. Русские за три дня отремонтировали, стахановцы!

– Это кто ж такие? – не понял Вилли.

– Кто – не знаю, это сами про себя они: мы стахановцы! И печь на ходу, пожалуйста! И утром мы не тетери мокрые – немцы упрямые! В строю все! Не слышу криков “ура!”.

Отто один прокричал громко и сам же ладонью рот закрыл, радость неуместную спрятал, чтобы бога опять не поминать. Или это позыв рвотный его снова настиг, всего скорее. Уж быстро очень покинул нас, пулей из столовой выскочив.

А Грета неугомонная мне уже издали фигуру показывала, короля белого, темпа не теряя. И доска шахматная у нее неотвратимо под мышкой торчала.

– Вилли, – взмолился я.

И усач в глазах моих такую тоску разглядел, что доску из подмышки у Греты без церемоний выдрал:

– Принимаю огонь на себя!

И фигуры уже на доске, кряхтя, расставлял. Грета, осознавая подмену, отвлеклась на мгновение. И как не было меня в столовой, след простыл.

13

Калитка настежь, крыльцо. Пётр оборачивается в прихожей, глаза из орбит лезут: ты, это ты?! Как сюда?! Откуда?! Задрав нос, воздух с шумом в себя вбираю, волка изображаю, что ли: нюхом сюда к тебе, чутьем звериным!

На колени перед ним падаю. И палец к губам своим: молчи! И вскочил снова, сочувствия ищу, жалости, не плачу чуть: двое детей у меня, двое! Ладонью одной рост повыше показываю, другая к полу близко, мол, второй у меня маленький совсем, крошка! И к губам палец снова: молчи! Молчи, Пётр, умоляю!

Стоим в прихожей темной. И ужимки эти, жесты без конца. Язык с Петром наш простой, и слов он понятней. По очереди пальцами друг в друга тычем: “Считаешь, я это устроил, аварию, вот я? Вот я?”

Удивлен Пётр: “Ты! А кто ж еще? Ты!”

“А ты? Ты, что же, ни при чем тут?”

Головой мотает. Бью его в лицо, потому что мотает. Валится в прихожей, хлам какой-то под ним трещит. Встает, но согласен уже, кивает: “Да, и я! И я!”

Я веки на глазах у себя, не жалея, пальцами раздираю, для него стараюсь: “Ты видел все, видел ведь? Ты был там! И ты, значит!”

Опять кивает обреченно: “Да, ты и я! Оба! Повязаны!”

Пальцы скрестив, решетку ему под нос сую, участь его обозначая. Пётр, головой покачав, усмехается: “Хуже!” – палец к виску себе приставляет, участь свою возможную лучше знает. Языком щелкает, выстрел изображает.

Прошу его в ответ меня ударить. Не хочет. Потом бьет несильно, чтоб отделаться. Валюсь как подкошенный и лежу без движения, делаю вид, что в нокауте. Пётр смеется, и я смеюсь. Поднимаюсь, стоим обнявшись.

Но страх снова током пробивает. В воздухе отчаянно пытаюсь очертить круглое лицо рыжей: “Она знает?”

“Ни сном ни духом, что ты!”

Взгляд при этом уклончивый, мой. Понимаю: жена знает!

Еще понимаю: пьян. Покачнулся и жестом широким в дом за собой зовет. Я уперся, стою намертво: “Немец в доме, вам с рыжей петля!”

“Петля, но ты должен у меня побывать, плевать я хотел!”

Плюнул он, харкнул даже смачно, как смысл не понять, когда смелость настоящая. И тащит за собой уже, вцепился, чуть не стонет. Встал, зашатался опять, силы все отдав. Но вроде теперь идея у него, осенило: палец к губам снова вдруг прикладывает.

Не понимаю, запутался: “Не дури. Ты чего?”

Он все палец от губ не отрывает: “Молчи!”

И встали у самого порога, заминка вдруг. Жесты с ужимками не помогают со словами даже вперемешку. Нет, не понимаю, чего он от меня хочет. Ну, потом и меня осенило, моя, значит, очередь. А может, это жестов количество в качество перешло, не знаю. Но очень я удивился: “Немой я, что ли? Это как? Совсем, что ли, немой?”

“Совсем, да! Совсем!”

И Пётр головой затряс, просто счастлив был. На радостях выговорил даже по-немецки, словарный запас весь на этом исчерпав:

– Немец, добро пожаловать!

И пошел за ним в комнату я, и понял, почему теперь я немой.

14

Потому что немец в доме и впрямь петля, для хозяев горе. А за столом в комнате, кроме Наташи рыжей, еще подружка ее сидела свидетелем. И сразу взгляд на меня нацелила, глаза свои живые очень. Не знал я, о чем Пётр женщинам говорит, только ясно было, что на опережение сразу идет, молодец.

– Братишка мой на огонек! – объявил он, не иначе меня представляя.

И я раскланялся, угадав.

– Ну, близнец братишка прямо! – всплеснула руками живая девушка.

– Близнец не близнец, но похожи, да, – кивал мой Пётр. – И разницы между нами, правда, всего-то пять минуток!

– И кто ж старше? – оживлялась все сильней гостья, на вид тридцати лет.

Поколебавшись вдруг всерьез, Пётр все же в меня пальцем ткнул ревниво:

– Он!

Я только о смысле разговора догадывался, предполагал смутно, о чем они. Но, не понимая, понимал, что слова при игривости всей опасные и что рыжая Наташа уже к игре этой подстроилась ловко, вопросы свидетеля заранее отсекая:

– Из Саранска он, уроженец Мордовии. Сейчас в командировке по соседству тут в Угловом, в рабочем там общежитии.

Пётр настойчиво меня при этом к двери подталкивал в соседнюю комнату. Но гостья еще спросить успела, на щеку мою показав:

– А это у него такое чего?

– Производственная травма, – не соврала Наташа со вздохом.

– И все молчит в тряпочку!

– Немой братишка, такой вот, – развел руками Пётр.

Девушка прямо в восторг пришла:

– Немой хорошо. Не узнает никто!

Она все хохотала, облокотившись на скатерть, звенели даже рюмки на поминальном столе. И вдруг в мгновение ока я оказался у нее в руках. Каким-то чудесным образом сам включился проигрыватель, быстрые пальчики гостьи пластинку завели, и вот хохотушка уже вела меня в танце. Но тут же и выяснилось, что с виду только такая она шальная, от скромности своей и зажатости, и это куда мне понятней было, чем русский язык. Я пальпировал ее худые ребра, и бедняжка деревенела все сильнее и смущалась, волнуясь по-настоящему. В конце концов уже чуть не плакала, избегая встречаться со мной живыми глазами. И тут же Пётр грубо довольно наши объятия разомкнул:

– А денек-то, того… ну, для танцев не очень подходящий.

Партнерша моя к рюмкам опять приземлилась и сказала голосом звонким:

– А Зойка рада была бы, вот рада! Она танцевать сильнее всего любила!

Пётр воспользовался, что я свободен временно, и скорее втолкнул в эту самую соседнюю комнату.

15

Тащил и притащил, зачем? Комната как комната, клетушка, кроватки две влезают еле. Дети Петра сопели во сне, свет лунный сквозь шторы на лица пробивался.

Пётр на детей кивнул: “Видишь, как у тебя, двое тоже”.

И мой сразу вопрос: “Тебя вызывали уже?”

Пётр и не понял, от жестов отвыкнув.

Пальцы мои пробежались по спинке детской кроватки: “Приходили уже к тебе, да или нет?”

Он махнул мне: “Сядь, садись”.

Я кое-как присел в тесноте.

– Да или нет? – спросил, забывшись, по-немецки, волновался.

Брат-близнец сидел, схватившись за голову. И на луну отвлекся: “Луна, плохо. Подстрелят. Могут”.

Показал, как подстрелят, пока бежать обратно буду. Жест отработан был: палец к виску, моему теперь. И головой замотал: “Нет. Не было никого. Тихо всё”.

“Хорошо, если тихо”.

Усмехнулся Пётр, глаза блеснули: “Страшней еще”.

Мы замолчали. Дети сопели, один похрапывал даже.

Пётр ко мне придвинулся, на лице мука была: “А вдруг они?.. Не знаю, выдержу или нет, боюсь”.

И засмеялся громко, кукиш показал: “Вот им!”

Я смеяться тоже стал, показывать. Макушку свою демонстрировал: “Лопатой меня огрел!”

“Я?”

“Ты. Забыл?”

Дети от нашего буйства притихли и опять засопели.

Пётр поднялся, я удержал: “Посидим. Посидим еще”.

И мы всё сидели, потеряв счет времени, и дети под опасной луной мирно сопели. Я понял, зачем Пётр меня привел.

Кулачок в стену простучал, гостья о себе напомнила:

– Где вы там, эй? Ухожу я!

Нет, мы не слышали.

16

Вернулись когда, Наташа в комнате за столом уже была одна и улыбалась Петру своему, за которого в огонь и в воду, а мне даже приветливо особенно, гость все-таки.

И внезапно лицо рыжей на глазах кривиться стало, морщиться, и я отчаяние на нем вдруг разглядел, ненависть прямо. И кашлять стала, а на самом деле это она так рыдала, кашляя и ладонями не прикрываясь:

– Зачем, ну зачем они сюда к нам? Мы жили хорошо, так хорошо! И приехали! Боже мой, зачем они!

От кашля ее я попятился. Ни слов, ни жестов не надо было, чтобы понять. И в секунду ту же в руки гостьи опять угодил – и на счастье свое, точно. За спиной моей у двери спасительница стояла, из тьмы уличной вдруг возникнув:

– Я боюсь одна!

И без слов опять обошлось. Тотчас я девушку хитрую обнял, провожатого изображая и уловке ее только радуясь.

17

На той же улочке жила, в двух шагах, ясное дело. Прошла в калитку, увлекая за собой. И сразу я влетел губами в ее неумело раскрытый рот, сама мне обернулась навстречу.

На крыльцо поднялись, и она дверь нетерпеливо в дом отпирала, громыхая связкой ключей. Опять обернулась, поцелуями стала осыпать, чмокая по-детски ртом. Я, как мог, отстранялся безгласно, в планы не входило.

И вдруг замерла она, к груди плоской мое лицо прижала чуть не как мать:

– Бедный мой! Как тебя?

Я откликнулся, поддавшись:

– Ханс. Почему бедный?

– Уж не знаю почему!

Шептались мы по-немецки. Я вырвал у нее свою голову, отскочил, очнувшись. Пошел, пятясь, к калитке. Она смеялась:

– У меня в школе по языку пятерка была!

Бежал по улочке мимо заборов. Она следом из калитки выпрыгнула, за мной даже бросилась, в раж свой шальной привычно войдя:

– Ханс, подожди! Куда ты, Ханс, глупый! Да ты сам еще вернешься, увидишь! Сам! Ханс, Ханс!

Но тут немецкую речь лай перекрыл, теперь собаки за мной мчались, стая целая. И одна злая особенно оказалась, лютая просто. Сзади наскакивала, лапами в спину толкала, повалить пытаясь. И я в ужасе так припустил, прыть проявил вдруг такую, что угнаться никто не мог, невозможно было. Ни собакам, ни девушкам даже шальным.

И вот по железке товарняк как по заказу гулом накатывает, приближаясь вовремя. И я перед паровозом проскакиваю, перед мордой его самой со звездой. И по шоссе спокойно шагаю уже, ночь бестолковую отсекая, всё.

Но рычание и лязг зубов вдруг за спиной, увязалась опять сука эта лютая, надо же. Одна за мной теперь с клыками своими, полюбила, не иначе. А я шагом иду, как шел, нет сил бежать. Ноги вязнут в мягком, видно, уложенном только асфальте, иду и навечно следы оставляю. И она сзади трусит лениво, проклятая. За пятки пастью прихватывает, одежду рвет в свое удовольствие.

И навстречу еще люди как раз из-за поворота, прохожие вдруг в ночи. Люди как люди, и оружия нет при них, рабочие такие же с виду, только вот выправка военная и шаг четкий слишком. И в кювет я падаю как подкошенный, словно подстрелили. Лицом вниз лежу бездыханный, и гравий от их ног сверху сыпется, когда мимо тяжело идут.

А сука проклятая все время на спине у меня, что интересно. Распласталась, прикрывает будто. Перевернувшись, обнимаю ее, что не выдала. А она в ответ мою щеку бедную лижет, как Грета.

Прижимаю к себе пасть страшную, в ухо собачье шепчу:

– Грета!

И потом, по тропкам к заводу пробираясь, сам уже с тревогой оглядываюсь, не отстала ли. И в темноте зову, из виду потеряв:

– Грета, Грета!

18

А шахматисты за партией своей всё сидели. По-другому время шло, не иначе.

Вилли встретил как спасителя, охотно уступая место:

– Садись-ка! Она же ненасытная! Пусть тебя теперь слопает!

Грета взглянула на меня и впрямь плотоядно и уже расставляла на доске нашу партию.

– Одно условие непременное, – объявил я, усаживаясь.

– Всё для тебя, о мой Ханс!

Я поднес палец к губам.

– Что значит?

– Значит, молчим в тряпочку.

– А чего как немой?

– Понимаешь лучше.

– Глупости. Но принято, – кивнула она.

И довольно долго слово держала, молча двигая по доске фигуры. Глаза при этом горели, губы приоткрывались почти в экстазе, предвкушая близкую победу. Я, как мог, сопротивлялся, делал вид.

Только не шахматы были в гроссмейстерской этой головке.

– Старики потом вспоминают женщин, которые их правда любили, – вдруг сказала с горечью. – И жалеют, что прошли мимо, очень жалеют.

– Ты о себе?

– О тебе, конечно.

Я стал смеяться, сбивая невыносимый пафос:

– Бессильно вспоминают в бессильной старости? Но каждую в отдельности и подробно?

– Вот-вот, именно. Ты, вижу, понял.

Я пожал плечами:

– Надо еще ухитриться стать стариком, в чем все дело.

Грета махнула рукой с пешкой, которую только что у меня съела:

– Ну, это самое простое, дорогой. Не успеешь оглянуться.

– Ошибаешься, – сказал я.

Она оторвалась даже от доски, почуяв неладное.

– Ну-ка? То есть?

– Не дожить можно. Не дожить, о моя Гретхен!

Грета смотрела на меня внимательно. Не понимала, о чем я, да и я, может, не совсем понимал. Партия наша встала, перейдя в эндшпиль.

И тут она с ненавистью метнула в меня ту самую съеденную пешку, не зря до сих пор в руке держала.

– Ханс, не доживешь, точно! Собаки жопу порвут!

Трудно отрицать что-либо было, сидя в драных штанах.

Я вернул Грете пешку, ведь поймал ее ловко:

– Что ты, дура, во мне нашла?

– Тебя, – отвечала она, глядя в глаза.

Капитулировать только, что же еще оставалось. Я молча перевернул своего белого короля, положил плашмя на доску. И, оставив партнершу в замешательстве, пошел к себе.

19

Я был уже в койке, когда от страшного удара допотопный крючок слетел с двери, и в комнату вихрем ворвалась Грета, кто же еще. В руке был мой поверженный белый король, она мне его гневно демонстрировала:

– Ты некорректно закончил партию, это первое! Ушел от борьбы, имея все шансы к спасению, это неуважение к партнеру, ко мне, в конце концов!

– Уже был полный капут, не сердись, – оправдывался я.

– Комбинация перед носом стояла, не ври! – закричала Грета. – А что хамски не пожал партнеру руку, это как?

– Партнерше. Будет еще второе? – спросил я.

При свете луны, светившей мне опасно всю ночь, милое лицо Греты некрасиво ощерилось.

– Да. Второе. Немец, ты поплыл, слышишь меня? Мне это видно. Позорно расклеился и поплыл, причем в неизвестном направлении! И я не позволю тебе, не позволю!

– Как немка?

– Именно! Да! Я не позволю тебе на чужбине, как немка!

Ярость такая была, что она метнулась ко мне, пытаясь королем ударить в глаз. Едва не окривев, я перехватил ее руку и по-борцовски перевел соперника в партер. Одноместная койка со скрипучими пружинами к любовным утехам не очень располагала. Но король уже перекочевал ко мне в руки и скоро доблестно оказался там, где по тайным предчувствиям Греты должен был оказаться я сам. Она лежала на спине с раскрытым ртом и ойкнула жалобно в свое время, как природа подсказала. Потом на бок отвернулась, спиной ко мне, замолчав.

– Сам видишь, Ханс. С ума ты сошел.

– Важен результат.

– Свинья, свинья ты, Ханс.

– Ну, белый же он, ариец. Не черный какой-нибудь негр, – не согласился я.

Она села в койке, заткнув уши, чтобы не слышать мои гадости. И ловко перескочила через меня на пол, в себя уже пришла. Достала изящный портсигар со свастикой, гордость, видно, свою. Закурив, встала у окна и выдувала дым в форточку.

– Ты обрекаешь меня на одиночество, ты это понимаешь, о мой Ханс?

Я успокоил:

– Сомневаюсь, что ты можешь быть одинока. Просто не будешь, поверь.

– Нет, я, конечно, вернусь к Маттиасу. И вступлю в партию, в НСДАП, так думаю.

– Вот видишь. Отличный выбор.

Она снова подошла, присев на край койки. И под луной уже улыбалась.

– А, кстати, как тебе пилотка Маттиаса, вернее, я в его пилотке? К лицу, правда?

– Просто в самый раз.

– Хвастаюсь, извини.

– О чем тогда речь, о моя Гретхен?

– Это и есть одиночество, – сказала она серьезно.

И больше ничего не сказала, сидела рядом отвернувшись.

– Перестань, – сказал я.

От того, что тихая была, не плакала, совсем тоскливо стало. Я на нее прикрикнул даже:

– Хватит, Грета! Перестань! Хватит, я сказал!

И тут же, услышав свое имя, рядом совсем, под окном, тоже Грета залаяла, другая.

20

Утром ехали на печь по визжащим нестерпимо рельсам, уже музыкой нашей стал визг этот, гимном. И с нами вечно всегда, даже когда не ехали. И во сне с узкоколейкой не расставались, в голове прямо была проложена со всеми своими зигзагами.

В пути я с удивлением обнаружил, что коллеги мои общаются исключительно знаками, причем увлеченно и почти самозабвенно. Предмет разговора был куда скучнее их жестов и уморительных ужимок: речь шла о предстоящей варке, о том, что сейчас или никогда, и даже о стойкости немецкой нашей породы, всегда проявляющей себя именно в трудный момент.

Меж тем, без сомнения, это был привет мне от Греты, сугубо личное ее послание. Она же, в конце концов, под общий смех и призналась, подчеркнуто на меня не глядя:

– Ханс немую заразу принес, это Ханс откуда-то!

Мы всё кружили замысловато и бесконечно по заводской территории, иной раз вкатываясь даже в цеха, чтобы снова потом выбраться наружу. С утра пораньше солнце светило ярко, июньский день все удлинялся на неминуемом пути к короткой самой в году ночи. Ученые наши конвоиры только рады были бестолково-долгой дороге, держа всех нас скопом на виду. А мы, привыкнув, уже даже не замечали их вежливого присутствия.

И вот, визжа, мы выехали опять из цеха на открытое пространство, поравнявшись с другой дрезиной. Такой же прицеп с пассажирами полз параллельным курсом по соседним рельсам, и мы внезапно рядом с этими людьми оказались близко совсем. Люди были как люди, только в робах почему-то одинаковых и с номерами, и ученые наши сразу не на шутку всполошились. А нас, наоборот, радость вдруг бурная охватила от внезапной близости, причем и тех и других, на обоих прицепах. Мы хохотали без причины и тянулись навстречу друг другу, пытались даже пожимать руки, чуть уже на ходу не братаясь. И махали долго вслед, когда узкоколейка снова нас развела, и люди нам тоже махали со своего прицепа.

Оказалось, расставались ненадолго, мудро узкоколейка свои кружева плела. Внезапно они снова из-за деревьев к нам выкатились и рядом поехали. Но во второй раз радость меньше была, мы помахали еще и совсем перестали. Что-то ушло уже, что было вначале, и мы просто стояли и смотрели друг на друга. И конвоиры успокоились, и ученые наши, и их, неученые, зато со штыками.

И будто Отто очки там у них в толпе на прицепе сверкнули, разглядел я. И Вилли, показалось, усы мелькают, точно. Ну, и Грета там у них тоже своя была, со взором пылающим таким же, только бледная очень. И себя отыс-кал я, в малом одном признал невыразительном, лет сорока. В сторонке стоял, притулившись, вроде сам по себе он и без сил уже совсем. Но с натяжкой признал: нет, не Пётр, конечно, стоял, не близнец мой. До Петра малому далеко было.

Грета о себе забыть не дала, заметив вдруг с укором и все так же на меня не глядя:

– А собака твоя по шпалам, между прочим!

Обернулся: бежит, так и есть. Бежит и бежит. На всю жизнь приклеилась, господи.

21

Печь и впрямь стояла после ремонта как новенькая, глазам не верил. Я спустился в свое подземелье к топке и, как обычно, приветствовал Петра легким пинком в зад. Такое панибратство между нами уже ритуалом было и бодрило даже перед работой. Иной раз и он меня пинал, подкравшись, и это еще приметой нашей стало такой суеверной, но на сей счет молчали. А скорее всего, радостью просто, что вот опять встретились: здравствуй, это я!

Сейчас я впотьмах напарника подстерег, моя очередь была. Пётр, упав на четвереньки, обернулся, и я увидел, что он не Пётр совсем, а другой какой-то человек, незнакомый.

Я стоял опешив, и человек сам махал мне, успокаивая, пока поднимался:

– Ерунда, Ханс. Хорошее знакомство.

– А Пётр? – спросил я.

Он тоже спросил, стряхивая угольную пыль:

– Кто такой?

– Но вы же знаете, что я Ханс!

– Но не знаю Петра!

– Он работал тут со мной.

– Правда?

– Тут, вот прямо тут!

– Ну, значит, нет Петра, – развел руками человек. – Вы замечаете, что мы разговариваем по-немецки? Как вам мой язык, кстати? Не очень? Я из немцев поволжских, тех, еще екатерининских. И профессиональный стекловар, не думайте!

Болтал без умолку этот екатерининский, или кто он был. Я не слышал.

– Где Пётр, где?

Схватил за ворот, стал трясти, хоть ничего не вытрясти было, понятное дело.

– Не знаю где! Какой Пётр? Начальство распорядилось, чтоб я к вам немедля! Не сам, начальство! Язык тем более! Не знаю вашего Петра! А я вот он! Или возражаете, что я тут с вами?

Вдруг стекловар в одно мгновение профессионально скрутил меня, вывернув руку, я простонал даже, согнутый в три погибели. Тут же, впрочем, он и отскочил, испугался сам, что рефлекс сработал.

– Извиняюсь. Так получилось.

Кто он, что, мне все равно было, большой человек этот с лицом младенца. Не Пётр он был.

– Ладно, квиты. Запускай. Варка через час.

– Будьте уверены.

Он устал от меня и с явным облегчением схватился за лопату. Махал бешено, как заведенный, забрасывая уголь в мертвую еще топку.

22

Шел, бежал, из цеха в цех перемещаясь. В каждом Пётр мерещился, в каждом. Телогрейки за рукава дергал, в лица заглядывал. Пока самого не дернули, не развернули с силой, и я увидел перед собой усы Вилли.

– Куда?

– За Петром.

– А где он?

– Ищу.

Хоть мог и не искать, уже понимал. Но остановиться тоже не мог.

Вилли догнал опять.

– Ханс, за тобой шакалов туча, ну, хвостов этих, ты натворил чего?

– А чего я?

– Только с Гретой?

– Да, я был король, – не соврал я.

Доволен собой Вилли был, кулаком себя даже в грудь ударил:

– Ай да Вилли!

Едва за мной поспевал, бубнил рядом:

– А я за самогоном наладился, местный один носит, деваться куда? Злыдень горючее совсем перекрыл, с ума сошел! – Он показал, кто злыдень, профессора очки, конечно. И опять схватил меня: – Ханс, смотри, да их что перхоти на башке, твоих этих. Чего такое серьезное, эй, Ханс?

И смотрел я, зря головой крутил:

– Где, где? Не вижу!

Вилли смеялся:

– А ты и не должен. Они тебя.

– А ты их как?

Он в грудь себя опять треснул:

– Вилли!

Пьяный путь его с моим совпал. Отскакивал Вилли и возвращался, хмурясь все сильнее:

– Не он, не он! Пропал мой спаситель!

Шли, бежали напрасно, глазами по сторонам шаря. Так в цех и ворвались, где женщины только одни за длинными столами у приборов сидели. В халатах белых, платки на головах. Линзы перед ними в тисках сияли, и работницы в глазки приборов в линзы эти строго вглядывались. И еще полировали нежные сферы вручную тряпочками.

Получалось, весь путь стеклянный от начала до конца самого мы проделали, от топки угольной до чистоты этой аптечной и сияния. И ходили теперь меж столов на цыпочках без цели, и Вилли ненароком спин женских ручищами своими касался. И так же вышли тихо, будто и не входили, не было нас.

И Вилли сразу про самогон вспомнил, опять побежал куда-то, спаситель ему все чудился. Вернулся совсем уж грустный.

– Пропал!

– Ты или он?

– Оба.

Я догадался:

– Пропал, потому что ты наладился?

Усач бросил на меня быстрый взгляд:

– Так, может, и Пётр?.. И Пётр, ты потому что…

И, словно вдруг забыв обо мне, двинулся дальше один путем своим замысловатым, ему только ведомым. Нет, еще обернулся:

– Ханс, ты не забыл о Мёлле? О нашей рыбалке в августе?

Я отозвался тотчас, как на пароль:

– Да, жду не дождусь, Вилли. Уже снится по ночам.

– Все будет, Ханс, – уверил усач. И рукой издали махнул: – Это я для поднятия духа!

23

Перед варкой самой по ступеням вниз опять. И вдруг на полпути на Отто наткнулся. Молча в пролете стоял, на площадке. И я не понял даже, что профессор сказал, не смог понять.

Потому что не сказал он – прокаркал отрывисто:

– То же самое, Ханс! То же самое! Что сделали в прошлый раз!

– А что я в прошлый раз?

– Не помните, что сделали?

Я стоял окаменев: знает?! Отто смотрел с неприязнью.

– Щека ваша помнит. Ханс, оставьте сказки для русских.

– Они меня обложили.

– Их дело.

Отто неловко схватил меня за рукав, как умел, к себе разворачивая. И все не отпускал, вцепившись, и дышал в лицо уже злобой:

– То, что в прошлый раз. Повторяете. В точности. Два деления на шкале сверх. Два, Ханс, слышите? Мы должны рисковать. В конце концов, за нами Германия! – закричал он, и голос осекся.

– Против этого не попрешь, – оценил я.

– Вот-вот, именно, вы поняли, – кивнул Отто.

Я спросил:

– А результат?

– Стекло.

– Или?

Отто отпустил меня:

– Или – да. Или. Конечно. И я готов поменяться с вами местами. Ханс, я клянусь.

Мы смотрели друг на друга.

– На вашем месте у меня, пожалуй, не хватит извилин, одна всего, помнится, – засмеялся я, и Отто тоже засмеялся.

Но смотрел еще, куда я: вниз к топке или в цех на выход?

Вниз я пошел, и Отто догнал, вцепился опять:

– А вы злопамятны, друг Ханс!

– А вы, как ни стараетесь, сентиментальны! – огрызнулся я, заметив слезы у него на глазах.

24

Нет, не настежь уже калитка. И ставни прикрыты, а на двери замок. Под тусклым фонарем я перемахнул хилый заборчик и у мертвого дома стоял, сам не зная зачем.

И в тишине вдруг мотор заурчал, показалось. Там за домом грузовичок без огней отъезжал украдкой, под тентом Пётр с рыжей Наташей с детьми сидели, я едва разглядел в полутьме. В последнюю самую минуту их застукал, успел. В жизнь вцепился, мертвый дом обежав.

Рыжая с лицом искаженным стала руки мои от борта отрывать. Полуторка набирала ход, и я висел, ноги болтались, а рыжая лицо мне царапала. Я упал и снова за ними побежал, сзади рычала Грета.

Когда опять догнал, Наташа уже ничего со мной сделать не смогла. Подтянувшись, я нырнул под тент, и она метнулась рысью на меня, мы боролись с ней, не щадя друг друга, даже не на жизнь, а на смерть, а Пётр безучастно сидел без движения. Рыжая взгромоздилась на меня амазонкой, била кулаками в лицо, потом я ее под себя подмял, перевернув. И вдруг все это совсем уж двусмысленно стало, и нежность к нам ближе и ближе подступала, рыжая заплакала бессильно. Мы с ней разомкнулись и лежали среди домашнего скарба, Наташа все всхлипывала.

Пётр жестом позвал: сюда иди! Я подполз и сел с ним у борта рядом. Мы обнялись и ехали так в предрассветных зыбких сумерках. Дома мелькали, а потом уж не дома, деревья выросли сплошной стеной, темно опять стало. Тряслись по лесной дороге, Грета бежала следом, язык уже мотался от усталости.

Рыжая подползла тоже, со мной рядом тихо села.

Пётр руками развел, показывая: “Бежим мы, бежим!”

Наташа меня в грудь ткнула: “От тебя!”

И мальчик еще в полусне из недр фургона вылез, на коленях у меня вдруг улегся. Я смотрел на чистое его лицо и все ехал дальше и ехал, пока он посапывал сладко.

Брат мой Пётр подмигнул: “С нами?”

Но лес кончился, зажмурился мальчик от света нового дня, и к матери скорей перебрался. На коленях мягких, родных и впрямь удобней было.

Я спрыгнул на дорогу и пошел не оглядываясь. Нет, оглянулся, махнув рукой. И Пётр мне одновременно махнул. Просто будто один человек раздвоился.

25

Грета вела назад коротким самым, ей только ведомым путем. Я сбегал в овраги, подворачивая на кочках ноги, и карабкался опять вверх по склонам. Продирался сквозь непролазный кустарник и в голос кричал, оказавшись вдруг в яме по пояс в воде. Я терял собаку из виду, зато она меня никогда не теряла и всякий раз терпеливо дожидалась, пока к ней на хромых ногах подковыляю, совсем уже из сил выбившись. И однажды даже легла сама и мне разрешила растянуться на траве. Зарычала, когда я стал проваливаться в сон. Да, все про меня понимала, не сомневался я, и мерещилась даже улыбка на страшных клыках: как бы на смену Хансу успеть и дух при этом не испустить в дремучем русском лесу, и неизвестно еще, что немцу страшнее. Хохотать сука не умела, не дано было.

К смене успели в самый раз. И в засаде ждали, что успеем, подготовились. Со всех сторон выскочили сразу, обступая. Я метнулся к дому, помчался по территории, последние силы собрав. Ударил кто-то меня, и я кого-то пнул, и опять побежал. Кричали сзади по-немецки, останавливая, за кем бегут, знали.

А у дома уже самого, от погони оторвавшись, услышал я хлопки выстрелов и визг ужасный собачий. Хлопки далеко были, а визг близко, рядом будто совсем. Не визг, плач Греты бесконечный.

Встал я как вкопанный и ни с места. Я понял, но не понимал. Заорал:

– Грета!

И она на зов мой из дверей выскочила. И обнимать стала, решила, что мне нужна. Женщина была.

– Знала, что позовешь, я знала! Ханс, хороший мой! Забудь, что я говорила, я все равно с тобой! Как бы ни сложилось! Пускай! Я с тобой, ты не сомневайся даже!

– А Маттиас? – спросил я зачем-то.

Она на меня замахала руками, бедная:

– Не слушай меня, не слушай!

Следом Отто из дома в испуге выбежал. И Вилли за ним тут как тут. От тех я ушел, в засаде которые, и теперь вот эти обступили, попался.

На лице Отто тревога была, даже голос дрожал:

– Ханс, в вас стреляли?

– Еще не хватало, с какой стати? – возмутился я.

– Пробежки ночью по режимной зоне, Ханс. Этим должно было кончиться.

Я ухмыльнулся в ответ ему нагло:

– Мы, немцы, спортивная нация!

Тут и Вилли неожиданно принял мою сторону. Он так и сказал, меня выручая:

– Извиняюсь, но, чур, я на стороне Ханса! Бег если в привычку вошел, плохо разве? Вот я лично был свидетелем ночной пробежки нашего Ханса по Эльбскому мосту в Гамбурге! И мы даже, помнится, успели поздороваться, верно, Ханс?

– Махнули друг другу, да, – не отрицал я. – Ты был в маршевой колонне, я бежал навстречу, помню как сейчас. И у тебя в правой руке был факел, и ты, кажется, из-за меня даже обжегся?

И тут Вилли помрачнел вдруг. И так же неожиданно дал задний ход, причем в грубой форме:

– Врешь, Ханс. Ты нагло врешь. Не было. Я не хожу в колоннах, и, надеюсь, бог избавит меня от ваших маршей с факельной подсветкой!

– Вилли, не зарекайся, – сказал я.

– Не будет этого! – закричал усач и кулак поднял, на всех сразу замахиваясь.

Вилли без ухмылки. И страдание на лице даже… Я смотрел, не узнавая. Нет, не Вилли это был.

– Я не тот парень, который ходит в ногу!

Он ушел в дом, громко хлопнув за собой дверью.

– И трезвый ведь, что интересно, – заметила Грета.

А Отто будто и не слышал, он все смотрел на меня. Грете жестом показал: и ты иди. И она двинулась вслед за разгневанным усачом, но все на меня оглядывалась.

Мы остались с Отто вдвоем. И тут вдруг кашель меня сумасшедший настиг. Пополам согнуло, я надрывался в нескончаемом стоне, ослепнув уже от слез. Отто терпеливо ждал, по скрюченной спине гладил меня, жалея.

– Живы, друг Ханс? – спросил он.

И не знал, что сказать. И сказал:

– Ваши мотивы для меня загадка, Ханс. Я не хочу вдаваться. Видимо, это что-то такое, что мне не по уму. То, что с вами происходит.

Он помолчал, но ответа не дождался.

– Ханс, выстрелов было два. И третья пуля уже ваша, тут не должно быть иллюзий. Выбор за вами.

– Нет выбора, Отто, – отозвался я.

Он пошел к дому, обернулся:

– Мне будет жаль. Кажется, мы уже стали друзьями.

– Так и есть, Отто.

В дверях он обернулся снова, напомнив:

– Смена, Ханс.

Ушел. А я все у дома столбом стоял.

26

Я вспомнил о Вилли, едва дрезина тронулась.

– А где же усач наш сердитый?

– Своим путем, как всегда. Пешком усач то есть, – сообщила Грета.

– Не в ногу ходит, слышали, – кивнул Отто.

Петляли по территории к цеху, теснясь в прицепе. Визжала музыка узкоколейная. Отто бормотал, как молился:

– Сегодня узнаем, чего мы стоим. Важный денек, дай господи.

Я на пассажиров смотрел: кто стражи теперь мои, те, эти или эти с теми вместе, и сразу все они вокруг меня, свои с чужими? Свои, родные, Отто с Гретой без Вилли, даже не заметили простодушно, когда я с прицепа на разъезде спрыгнул и в другой на ходу забрался. Чужие засуетились бдительно, и двое сразу за мной рванули и тоже следом в новый транспорт полезли, начеку были.

И росло их число в пути, ученых этих конвоиров. Видно, важной я птицей стал, до края своего дойдя. Вот двое еще запрыгнули, а потом и трое даже сразу, толпа целая вокруг меня собиралась.

Следили теперь, что же делать буду. А я только локтями работал, ничего не делал. Пробирался, рабочих сонных тесня, и всё локтями, локтями. Прицеп весь пока не прошел, от начала до конца, и в спину такую же рабочую не уткнулся, замерев. И не понимали стражи, зачем и куда я, и точку особенно эту последнюю, во что уткнулся. Маневр, конечно, и впрямь чудной был, если стражей глазами.

А я из женщины в телогрейке женщину выжимал, знал, что делал. Руки вдоль боков протиснул и давил, давил, за поручень для упора схватившись. Много на работнице чего надето было, но я тряпки ее насквозь прожигал, штаны даже ватные, несмотря на июнь. Так ехали мы, ехали, в цеха залезая и на пространство опять выкатываясь, свет плясал по затылку в платке с тенями вперемешку. Может, ей так лучше было – чувствовать мой напор и не знать, кто напирает, не видеть. И она ладонями кулаки мои с силой сжала, подтверждая, что лучше.

И тут машинист затормозил резко, и мы в полутьме вдруг встали, в тоннеле коротком застряв между цехами. Суета сразу началась, крики, беготня в неразберихе возле прицепа. И вроде протащили мимо кого-то, чертыхаясь. И усы даже знакомые мелькнули, показалось.

Среди стражей очкарик тот самый был, переводчик смышленый. Он и перевел, запричитав по-немецки для меня специально, чтобы сомнений не оставалось:

– Усатый ваш, он это! Под колеса сам вдруг! Он! Сам прямо! Усатый этот ваш!

Женщина всем телом ко мне обернулась, темнотой пользуясь. А когда светло опять стало, поехали мы, спрятаться уже не сумела, не смогла сама. Тесней, наоборот, все прижималась, на лице мука настоящая была. И задрожала в руках моих, ток побежал по ней, я удерживал ее едва. И тут же от себя отталкивать стала, и лицо, вздохнув, спрятала у меня на плече. Снова встрепенулась было, пытаясь из плена выбраться, но я не отпустил, нет. И опять она затихла. Лошадь, конечно, была, кто же еще.

Стояли, обнявшись, в прицепе уже полупустом. Кто мы, что, не знали. Но жизнь целую за минуты прожили, больше рельсы не отвели нам, какие крученые ни были. Она подняла глаза, пытаясь меня запомнить. И я понял, что сейчас уйдет. Заплакала, и у меня что-то с лица смахнула, слезу тоже, наверно.

Сердиться стала, что не отпускаю, и руки сильными сделались, в грудь толкали мощно, как копытами били. И, из объятий выдираясь, в цеху на ходу спрыгнула, и как не было, след простыл.

А я остался, узкоколейка визжала. Нет, я тоже спрыгнул.

Догнал. И заплакала опять, что догнал, к себе притиснул, и вскрикнула даже радостно, услышав, как хрустят ее косточки.

Бежала по цеху и ладонями лицо прикрывала, стыдясь, что ли, или сама себе не веря. А я стоял и смотрел вслед, пока среди телогреек навсегда не пропала.

И за плечо кто-то тронул робко.

– Ау, Ханс! В лаборатории давно вас ждут, милости прошу! – сообщил очкарик, усмешку деликатно пряча.

27

Я замер за спиной Отто. Шептал профессор недоверчиво и восхищенно: “Неужели, Ханс, неужели?!” Оторвавшись от прибора, встал и уже во весь голос сказал:

– Ханс, неужели?!

И обнял меня растроганно:

– Это ваша линза, друг Ханс.

Я плечами пожал:

– Делал, что мог.

Отто подмигнул:

– Мы поняли друг друга.

Я следом приник к окуляру. Теперь Отто был у меня за спиной.

– Ну, Ханс? Не слышу! Молчите почему? Ханс, скажите: браво!

И я сказал:

– Браво!

28

Увидел себя офицером в коляске мотоцикла. Бинокль к глазам был приставлен. Я передал бинокль фельдфебелю, он тоже стал смотреть, за спиной водителя сидел.

– Знаменитые линзы Отто, те самые?

– Те самые, – кивал я.

Он языком зацокал:

– Сила!

Мы ехали по проселку. Впереди нас такие же мотоциклы и позади тоже. И на соседних проселках, всюду. Трехколесные букашки, тарахтя, ползли армадой по бескрайнему, залитому солнцем пространству. Пилотки пассажиров покачивались мерно в такт движению. Фельдфебель все мусолил в руках бинокль.

– На производстве вроде жертвы были, слышал.

– Вроде да, – кивал и кивал я.

И он бубнил и бубнил:

– Зато теперь меньше будет. С оптикой такой, верно?

Я отобрал у него бинокль, не игрушка.

– Неверно. Больше, надо полагать.

– Ваша правда, господин оберст-лейтенант, – поддержал меня водитель.

Я приказал ему:

– Смелее, Карл! Не сомневайся! Полный вперед!

Лес непролазный на пути встал. Но нашлась дорога, деревья перед нами раздвинулись. И мы свернули на нее, поехали.

– Ваша правда опять, – кивнул водитель.

Когда в речку уперлись, он уже не раздумывал, повинуясь моему жесту. И мы промчались по мелководью, взметнулись снопы брызг.

– Опять, что ли, моя? – засмеялся я.

Ехали. За спиной кавалькада целая катилась. Догнал офицер знакомый в коляске такой же, прокричал:

– Не знаю, как ты тут ориентируешься, но я, Ханс, по тебе!

– Правильный выбор, Томас! – подбодрил я.

– По пятну родимому на щеке!

– Не ошибешься!

Весело стало в тряске сумасшедшей на ухабах. Другие офицеры тоже за мной гнались в колясках своих, много нас в лесу дремучем вдруг оказалось.

– За меченым! Не отставай! Все за меченым!

Встали колонной посреди дороги, из колясок полезли на обочины по малой нужде. Зашипел лес.

И тут из-за деревьев собака на нас выскочила. Заорали мы голосами дурными, к мотоциклам бросились, снаряд будто просвистел. В панике в ширинки принадлежности свои запихивали. И я громче всех кричал, не веря:

– Грета!

Хромала ко мне, набок заваливаясь, и в коляску следом прыгнула, прямо в объятия. От пуль следы еще шерстью не заросли, к себе ее прижимал.

Затарахтели опять, поехали. Томас все успокоиться не мог:

– Первым делом обоссались! Ну вояки!

Фельдфебель с любопытством наблюдал наши с Гретой объятия.

– А Грета почему? Вот Грета именно?

– Потому что Грета.

– Нет, самый раз ей, не знаю почему.

– Я тоже считаю, – кивал я.

Только в поселок въехали, приказал остановиться. Из коляски выпрыгнув, следы свои разглядывал, в асфальт навсегда впечатанные. Мимо пилотки мелькали, колонна неслась. А мы с Гретой стояли, бег ночной вспоминая, наше знакомство. И я все зачем-то на отпечаток свой наступал, сапог не помещался. Штатский след был.

29

В парикмахерской, оказалось, работала. И хмыкнула только, увидев меня в офицерской форме, не удивилась. Та самая, шальная Петра соседка. Вежливо из рук фуражку взяла, и я сел в кресло.

– Видишь, я вернулся. Вот он я. Ты как в воду глядела.

Стригла молча. Над ухом ножницы с расческой друг о друга позвякивали.

– А Пётр? Наташа? Ну, рыжая? – спросил я.

Брови над живыми глазами вверх поползли. И я даже усомнился, что были они, жили вообще на свете.

– Язык забыла? А в школе пятерка, хвасталась.

Ножницы в ответ стрекотали бесконечно.

– Бывает, – сказал я.

Мыла мне голову, и я, намыленный, всхлипнул, а она опять хмыкнула. Потом брила меня опасной бритвой. Вытянул шею, подбородок задрал: горло перережет или нет? И она в третий раз уже хмыкнула. Я закрыл глаза.

2014

В субботу

Бегут ноги сами по себе, голова вбок. От огня глаз не оторвать. Там за городом на АЭС пожар гуляет, и вентруба над блоком вдруг свечой во тьме встала! И по улицам напролом – инструктор Кабыш, по газонам, цветам. К горкому партии, ноги знают.

А начальство все равно скорей, всегда впереди. Уже вниз они навстречу по ступенькам, рафик как раз подкатил. Кабыш в последнюю минуту в ряды нестройные втесался.

– Это такое чего?

– Мирный атом, чего. Крыша вон опять у них. Как в позапрошлом.

– Шибко пламя высокое, нет?

– Так битум с керамзитом кровля. Уже обком к нам в гости на огонек.

Не до разговоров, торопятся. Верхушка партийная. Инструктор дверцу предусмотрительно распахнул, при деле был. Еще и прокукарекал вовремя:

– Подарок нам на Первомай! Как подгадали к празднику!

Секретарь из рафика даже высунулся:

– Кабыш, родной! Да как серпом по яйцам!

Дверцу перед ними сам, они же и захлопнули у него перед носом, чуть не прищемили. Внутрь не пустили, нет. И еще не задавили едва, пока на пожар разворачивались, инструктор кузнечиком отскочил.

Лишним постоял и на огонь далекий опять побежал. Может, быстрей даже. На своих двоих по шоссе за начальством вслед. У каждого свой транспорт.

* * *

Погасили, пока бежал. Пламя у Кабыша на глазах вниз и вниз сползало, и осталась над блоком вместо свечи труба обгоревшая. И брандспойты огонь уже на крыше в клочья рвали, до конца душили, всё. Канал технологический под луной заблестел, пейзаж сразу вернулся. И выплыл из ночи пруд-охладитель перед АЭС, рыбаки на мощеном берегу, им все нипочем было.

В проходную инструктор влетел, в ворота распахнутые, не останавливался. Пожарные, черные от копоти, возле машин рукава скатывали, сами себе фарами светили. А Кабыш без устали в полутьме по территории все рыскал, пока рафик не разглядел. Тот у корпуса управления в сторонке стоял, к стене незаметно приткнулся. И пустой, конечно, без пассажиров.

И догнал он начальство, по коридорам длинным пометавшись, – из кабинета вышли, никуда не делись, вот они. Но вроде как вдруг размножились, среди своих теперь еще чужие были, и военный даже с ними, генерал. Шли по коридору быстро, молча, и Кабыш скромно в хвост им пристроился.

Но тут свои, за чужими семеня, будто почувствовали и оглядываться стали, знаками недовольными его останавливать, от процессии отрезать. А потом, не вытерпев, один развернулся и в обратную сторону грозно пошел – к Кабышу прямиком, к нему. И это секретарь был.

– Ты здесь чего?

– На пожар.

– Потушили когда, герой?

Да нет, улыбался уже секретарь, зря инструктора напугал. И за плечи даже по-свойски его обнял, повел. Постарше был, но тоже молодой.

– Ладно, Валерка. Я сам до такой степени пересрал с этим атомом мирным, прямо себя не помнил. Это ж такое могло, чего нам головой вообще не понять, да? Невозможно, и лучше человеку не надо вот такое… Кранты, Валерка, до сих пор трясет, чуешь?

– Да.

– А ты вроде спокойный.

– Нет.

Очки у секретаря и впрямь от волнения запотели. Но вел и вел упорно Кабыша по коридору в обратную сторону, на выход, объятие железным было.

И прошли они мимо пожарных опять к проходной, жизнь обратно отматывая. И секретарь все шаг ускорял. Но вздыхал уже с облегчением:

– Отбой, Валерка, всё. Бак, конечно, жахнул у них, СУЗ этот аварийный, не без того. И рады малость плюнули, как водится. Но реактор нормально, главное. Реактор, понимаешь ты, нет?

Чуть не бежал уже секретарь, Кабыша за собой тащил. Еще на ходу подбадривал:

– Ты это… Ты поспи иди, а утром ко мне на свежака, с праздниками надо шевелиться или как? Кросс, концерт там, мероприятия, чего у нас после митинга, надумал?

– В общих чертах.

– Ничего не отменяется.

– Да ясное дело.

– Наоборот. Вроде теперь реабилитироваться за атомщиков должны, это тоже понятно?

– Утром как штык! – не сомневался Кабыш.

Секретарь сам его за ворота вывел, только там отпустил.

– На трибуне на праздник со мной встанешь, заметано?

– Спасибо, Сергей Петрович.

– Под трибуной свое отходил, считаю.

– Да.

– Отбегал! – засмеялся секретарь, шутку приберег. – Кросс три километра за начальством… Рекордсмен, ёлки!

Кабыш тоже смеялся.

– Ну, чего не идешь? Иди. Можешь даже шагом.

Расходясь, они еще обернулись разом друг на дружку. И Сергей Петрович пальцем на всякий случай погрозил.

* * *

Пошел, вернулся – и прежним своим маршрутом, за секретарем, конечно, по пятам, спину его из виду не теряя. А когда терял, все равно шага не сбавлял, будто след невидимый уже был для него по всей АЭС прочерчен.

По коридорам Кабыш, по лестницам вверх-вниз нюхом волчьим до конца самого – и в укрытие станции попал, в бункер. Дальше не было пути, тупик, а ему дальше и не надо было. Дверь потянул тяжелую и внутрь проскользнул, всё.

Сразу и не понял, куда нос сунул, и пожалеть не успел.

– Город спасать! Эвакуировать! Сейчас прямо!

– Так Москва! Их отмашка! Не дают, нет!

– И чего нам, значит? Вот чего нам?

– Ждать комиссию. Самим не рыпаться.

– Стронций в воздухе, плутоний с цезием прямиком в щитовидки, букет! Диффузия на большие расстояния… на город! Это как?

– А пострадавшие на блоке аж бурые все, загар ночью, как из Сочи, смертники… дозы летальные… и не рыпаемся?

– И панику не сеем, главное. Панику!

– Бак рванул СУЗ, версия? И реактор цел? И фон нормальный с ядерным загаром? Так всю субботу и будем?

– А как еще? Ну как? У Москвы когда на поводке?

– Дышать, есть, пить… жить нельзя! Да вообще, может, Хиросима!

– Ну-ка, истерику отставить!

– Знаем только мы, понятно? Только мы знаем. Вот которые здесь!

А хода назад у Кабыша не было, всё. Ушел бы, как вошел, исчез скорей, да только руки, ноги – вдруг паралич. Так и стоял, глаза вытаращив.

– На хер все мероприятия отменить, загнать народ по домам!

– Суббота, выходной. Жизнь отменить?

И голос наконец раздался громкий. Чуть не шепотом между собой начальники, а тут голос:

– Ты еще Нагасаки скажи!

В сторонке там человек сидел, сразу не разглядеть. И встал, когда время пришло, и первого же из компании выдернул, кто под руку попался:

– Был там? Наверх поднимался? На блок?

– Никак нет!

– Сам видел? Глазами своими? Что реактор разрушен, ты видел или нет?

Секретарь ему как раз попался, Кабыша лукавый наставник:

– Признаки налицо все!

– На лице все! На роже у тебя! Наверх марш! Доложишь! На блок! Пошел!

Среди своих и чужих человек, видно, главный самый был. Со стола бумаги взял, листал спокойно.

– На двести пятьдесят рентген зашкал? А чем вы это, собственно… что за такие приборы детские? Нормальных приборов нет на станции?

Подчиненные оправдывались:

– Непроектная авария.

– И чего?

– И склад завалило.

Главный человек встал посреди бункера и молчал. И сам себе под нос сказал в тишине, улыбка даже проскользнула:

– А такого не может быть. Не может. Он не взрывается. Надежность стопроцентная. Реактор безаварийный, суки.

И всё, пошло-поехало. Бумаги в ярости швырнул, по полу разлетелись. Схватил кого-то, и опять секретарь ему под руку, трясти стал:

– Безаварийный! Безаварийный! Безаварийный!

Душу вытрясал. И как спичку поднес – все друг на дружку сразу в отчаянии бросились, себя не помнили, кричали, и генерал, за кобуру без толку хватаясь, компанию растаскивал, с ног сбился.

Главный самый, толстое тело переломив, стоял уже, за сердце держась. И вдруг человека увидел перед собой на полу, очнулся:

– Кто?

Кабыш за бумагами на карачках ползал. Поднимать сразу бросился, рефлекс сработал.

– Кто, кто такой?

Все тоже очнулись вслед за начальником, возню прекратили и дышали тяжело: чего такое это было?! Секретарь, полуживой, очки разбитые с полу по частям собирал.

– Да свой, наш это… его в дверь, он в окно, падло! Нашего горкома инструктор!

Главный начальник на Кабыша смотрел:

– Варежку ты это… завяжи теперь, всё! Чего мы здесь сейчас такое!

Нежелательный свидетель все глаза таращил сам не свой, попал как кур в ощип.

– Уже!

– Варежку! Ты только попробуй!

Инструктор выдохнул:

– Партбилет положу!

И тут начальник знак ему сделал: за мной! Кабыш, не веря, следом бросился. Никто не понял ничего, а они уже из бункера выскочили.

* * *

Не зря начальник инструктора за собой – поводырем он его.

– Давай на четвертый этот, где он хоть есть у вас тут, такой-сякой? Показывай! Давай!

В “Волгу” за ними еще из свиты протиснулись, кто догнал. Поехали в полутьме по территории. Начальник впереди с водителем сидел.

– Горелик, у тебя шкала там какая?

Прибор у дозиметриста наготове был.

– На Хиросиму хватит.

– Давай. Паникеры никак не смерят!

Кабыш в роль вошел:

– Налево. Еще разок. И еще. Так. Направо теперь. И всё, прямо пошел, не ошибешься!

– До упора! – не колебался начальник.

Контуры строений с трубой обгорелой из ночи выдвигались. Огня не было, в недрах глубоко все громче реактор бухал, дым черный выбрасывал.

Начальник оценил:

– Ух, сердится старик! На нас, Горелик?

– Да пацан он, парубок. Семьдесят пятый год запуска! – отвечал в тон ему дозиметрист.

– Ах ты, шкода какая! Вот ремня!

– В отца весь!

– Это кто ж у него?

– Конструктор Доллежаль!

Запищал прибор, среагировал. Начальник не слышал будто, стал еще дозиметриста дразнить, мало было:

– Да нет, Горелик! Всё ты!

– Чего это?

– А Горелик!

Дозиметрист серьезным стал:

– Триста! Триста с хвостом! Четыреста рентген, вы чего!

– Не ври, Горелик! – смеялся все начальник.

– Электроника!

– Вот тем более!

Горелик закричал:

– Графит вон на земле! Крышка! Реактору крышка! Всё! Назад! Пятьсот! Да вы чего, куда!

Впереди завал был, конструкции покореженные, обломки бетона в полумгле… и от графита и впрямь черно!

Ослеп начальник, оглох.

– До упора!

– Шестьсот!

Дозиметрист прибор бросил, водителя сзади душил:

– Куда! Назад! Крышка нам! Всё!

Водитель растерялся, что делать, не знал слушать кого. В лихорадке передачу все не туда втыкал. И когда заглохли, завести уже мотор не мог – напротив завала как раз встал, подгадал.

Начальник пожурил его:

– А на свечи не жидись, сколько раз я тебе!

И водитель в ответ огрызнулся еще, успел:

– Сколько! Да я их только вот! Чехи эти всё фуфло суют!

И тут в голос начальник закричал. И всех скорей наружу тело толстое вывалил, побежал. Сразу ужас его, наотмашь. На ходу быстроногого инструктора прихватил, ловок стал вдруг, проворен. И умело им от реактора прикрывался, от лучей невидимых, пригодился Кабыш.

Пятились и в грязь упали, в лужу, что пожарные налили. И отпрыгнул подальше инструктор, но уцепился толстяк опять, ванькой-встанькой вскочил, тут как тут. И обнял снова, не пускал и все к реактору коварно разворачивал, хватка мертвая оказалась.

– Я Маловичко, второй секретарь обкома!

– Знаю!

И заорал уже в объятиях Кабыш как резаный, без надежды. Из сил последних рвался, ношу непосильную стряхивая, и толстяк в отчаянии ему в руку зубами впился.

Ударил инструктор Маловичко в лицо, рефлекс опять сработал, другой. И, чуть не с зубами руку выдрав, побежал от начальства прочь. Быстрей еще, чем вслед.

А водитель все у “Волги” своей столбом стоял, голова кругом шла. Машина – вот она, четыре колеса, а смерть где?

* * *

Мчался Кабыш, реактор в спину стрелял. И зигзагами инструктор, перебежками, за преграды прячась. А на открытом пространстве и вовсе от лучей в три погибели он, а то и по земле червем, а как еще?

В машзал только нырнул и обратно сразу как ошпаренный. И впрямь там кипяток с потолка вдруг на голову, и по всему коридору обломки, стекло битое, черт ногу сломит, и дым, дым… да не жизнь тут спасать, прощаться самый раз!

А еще человек такой же к проходной по территории рвался, Кабыш в полутьме разглядел. Так вместе парочкой в ворота за пределы и вылетели. И засмеялся секретарь, когда инструктор его на шоссе настиг:

– Коммунисты, вперед! Что, нет, Валерка?

И только хода еще прибавил, скорость переключил.

– Кабыш, чего такое вообще происходит, я уже без понятия!

Бежали. Друг за дружкой еле поспевали. Закричал секретарь:

– А я ж там был наверху. На самом-самом. На блоке спецхимии аж! Маловичко погнал, так, нет? И я, Валерка… я в реактор с высоты заглянул, ну, в пасть ему разбитую! Атому, считай, в душу!

Выдохлись, всё. Шагом пошли. Но шоссе вильнуло, и Кабыш за спутника прятаться стал на манер Маловичко, не стеснялся. Это реактор напрямую опять простреливал, в чем все дело.

Не замечал секретарь, волновался все сильней.

– Хана реактору, как дважды два. Но меня ведь потянуло, Кабыш, что интересно… ну, в пасть ему прыгнуть, веришь, нет? Так вот раз – и солдатиком! Вдруг прямо очень!

Еще дорога повернула, и инструктор в безопасности метаться перестал. Мимо пруда-охладителя они опять, мимо канала с берегами мощеными, и рассвет в воде уже блестел.

И секретарь с верхотуры своей адской спустился, вперед посмотрел, в жизнь.

– Делаем чего? Это рвать из города надо, Валерка, чем быстрей. Сейчас вот прямо без остановки!

Но мысли другие уже азартно страх теснили, подмигивать вдруг он стал заговорщицки:

– Это получается, и Маловичко хана, так? Так или нет? Валерка, а кто атом в обкоме курировал, кто? Вот! И всё, пошла теперь чехарда? И вошки запрыгали, мы! Ну, эти туда-сюда перемещения, сверху вниз и в обратную, главное, сторону, сечешь? Ты сечешь?

Что-то он еще прикидывал про себя дальновидно – и прикинул, явно духом совсем воспряв:

– Нет, Кабыш, не сдаемся! Утром ко мне! Заметано! – И удивился, увидел вдруг: – Так утро уже, елки!

И свет все приходил с началом дня, только лицо Сергея Петровича не розовело никак, темным оставалось. Мощный был загар, до смуглоты, и с отливом даже бурым, ядерный.

– Чего, Валерка? – выдохнул секретарь, потому что отпрянул от него Кабыш, бездна сразу пролегла.

И стоял Сергей Петрович негром среди дня, губы всё шевелились.

– А чего, чего? Нет, чего ты?

Силы разом вдруг ушли, пошатнулся он, и кашель долгий придушил. И всё, уже сам по себе секретарь стал, ничего не замечал, и никто ему больше не нужен был. В сторонку попятился, и рвота пополам согнула, наизнанку себя выворачивал.

Кашель Сергея Петровича долго еще инструктор за спиной слышал. У него сил прибавилось только, будто у начальника последние забрал. И ноги хитрые опять бежали, всё бежали и кренделя выделывали, когда за людей по пути хватался, прячась. И женщина какая-то заверещала в его объятиях.

Рыбаки с мест своих насиженных оглядывались, не понимали. Они сидели как сидели, за всю ночь и не сдвинулись, в берег вместе с удочками вросли.

И осветило солнце улицы-стрелы, домов панели в геометрии строгой. И вспыхнул впереди ярко наукоград, новенький, как с иголочки весь.

* * *

Ход ночной такой набрал, что уж и не затормозить, казалось, было, не остановиться совсем. Но жизнь стреножила с утра, повязала мелочно, никуда не делся. В общежитии в комнату постучал:

– А Вера где?

– В душе.

– А душ?

– Направо.

– Это от меня направо, как?

Соседка с койки подмигнула лихо:

– Налево иди, не ошибешься!

И как путы на ногах, всё. По коридору Кабыш поплелся и возле женской душевой часовым встал, а купальщицы распаренные из дверей навстречу шли и шли. Удивлялись и халатики без спешки запахивали:

– Кабыш Валик! Ты маньяк!

И вот одну распаренную такую схватил он сразу, только высунулась. Ничем непримечательна была, в халатике тоже и с чалмой из полотенца еще на голове. По коридору поволок ее молча, опомниться не дал. И бежала женщина рядом, спотыкаясь и таращась, как он.

В комнате сказал, когда вернулись:

– Ты это… ты быстро. Одевайся. Быстро.

И сам раздевать стал, наоборот. Это он, как мог, помочь пытался. Потому что совсем от напора такого растерялась и без движения стояла. И даже сама к нему подалась покорно, показалось. Затрещал халатик несчастный в руках неуклюжих, и соседка из комнаты выскочила, среагировала.

Тискал все жертву инструктор, сам уже не знал, чего хочет, запутался. Но опомнилась женщина, в грудь кулачком его яростно ткнула, за слабость свою мстя:

– Кабыш, ты чего? Нет, это чего вообще такое? С граблями своими! Ну-ка, юмора не поняла! Да ты откуда вдруг взялся?

Еще синяки разглядела у себя на локтях и, всхлипнув, сама на него набросилась, молотила бессильно. Он и не загораживался, не имело значения.

– Давай. Поезд сейчас.

Она передразнила:

– Вот сейчас прямо?

– Да. Быстро. На вокзал.

– Ой, бегу. И куда ты меня?

Смеялась – и перестала вдруг испуганно. Потому что отразилось его лицо в ее лице.

– Валик, что? Ну, говори? Что?

Вытянул из себя:

– Реактор грохнул.

– Реактор?

Нет, не выговорить было.

– Он совсем грохнул. Ночью. Да. Взрыв. Атомный взрыв.

Не поняла женщина, совсем растерялась:

– И чего?

– Радиация. Ты собирайся. Чем скорей.

– Да, – только кивнула она уцелевшей чалмой. И догадалась: – А это вот что ночью они как раз свои испытания? Ну, плановые? На четвертом?

– Как раз.

Все посреди комнаты стояла, ни с места.

– И не объявляют ничего, смотри, все в молчанку! А ты это откуда, Валик, секреты? По линии своей по партийной?

– По линии, да.

Засмеялась она:

– Кривая линия какая! В женскую общагу занесло! – И закричала: – Нет! Валик! Ты думай, чего говоришь! Головой своей! Облучился, правда, что ли? Мозги расплавились? Да не может! Не бывает! Нет!

Ведь если не выговорить было, так уж и поверить тем более. И на койку села, ладонями закрылась.

– Боже мой!

Словам не верила, только лицу его.

– Валик, с ума не сходи, я сойду!

И сошла, всё. По комнате металась.

– Деньги! Так! Есть! Паспорт найти еще, паспорт!

И полетело время у них одинаково, секунды скомканные. У нее, может, быстрей еще. Бегала по комнате чуть не голая, он не отворачивался. Забыли, что женщина с мужчиной.

– Скорей, Вера! Давай! Скорей!

Собралась и встала перед ним:

– Нет паспорта! Нигде нет! И чего теперь? Как?

Кабыш улыбнулся криво:

– Полотенце зато на голове!

* * *

И в коридор они вырвались, побежали. А там на пути женщины заставой встали, поджидали.

– А, попались! Это куда это вы? Какие-то не такие!

И пробивались Кабыш с Верой с лицами ожесточенными, локтями всё да кулаками, и стражники их нежные охали обиженно. Но любопытство сильнее всё равно было.

– Валик! Верочка! А чего такое? Вдруг вместе вы?

И вслед еще одна прокричала:

– Верок, а что сменами махнулись, не забыла? Ты смотри там, в ночь тебе!

На улице за руку ее он на буксире потащил, локомотивом сам.

– Нажмем! Провозились! Давай!

Спросила, сзади каблуками цокала:

– Валик, правда, а чего ты ко мне вдруг?

И пробурчал Кабыш:

– Сам не знаю!

Прохожие шли уже, в выходной не спешили. Семействами целыми, с детьми. И на парочку, с утра резвую, оглядывались, удивляясь. А кто и отскакивал вовремя, чтоб под ноги не попасть, под копыта. Ведь правда затоптать могли, без дороги мчались, напролом.

Но оказалось, человек еще с ними рядом бежит, и не заметили.

– Валера, – стал он хвастаться, – ты смотри на меня! Нет, смотри какой! Сам не верю! Пан спортсмен!

Рта, глупый, не закрывал в трениках своих растянутых.

– Вот решил: сейчас или никогда! Утро! Воздух! Ложкой хоть! Морально-волевые, Валера!

Сворачивали, отвязаться не могли. Только ходу за ними прибавлял, спаррингу радуясь:

– Валера, ты там это, на ушко Петровичу, если что! Уж я так и этак! Хор с Заречья на праздник, а расселять куда? И ребята все хорошие, комсомольцы, так уж голову обломал!

В рощицу с мостовой побежали, сквозь кусты напрямик. И отстал спортсмен, по ухабам поостерегся.

И Вера задыхалась уже:

– Валик, не могу я! Всё, всё!

– Поезд! В обрез совсем!

И тут за деревьями с пригорка реактор увидели. Будто сам к ним придвинулся, без ног шагнул вдруг. И все ухал недовольно, дымом черным плевался в ясный день.

Встали Кабыш с Верой и стояли завороженно, без движения. И, спотыкаясь, с пригорка помчались. Покатились, кусты ломая.

На дорогу выбрались и опять бежали. Только Вера теперь вдруг быстрей него была, за руку сама тащила. И обернулась когда, увидел Кабыш близко ужас в глазах, губы дрожали.

– Валик, Валик!

Целовал, оторваться не мог. Сцепились посреди улицы, а расцепиться никак уже. И стояли, обо всем позабыв.

– Надо было, чтобы грохнуло! – прошептала Вера. И засмеялась: он все не отпускал. – Поезд, Валик!

Бегом снова. Марш-бросок еще последний. За углом площадь открылась, двухэтажное здание вокзала.

И кончилось вдруг все, что началось только. Потому что споткнулась Вера и встала.

– Каблук!

– Что?

– Каблук сломала!

Кабыш посреди площади закричал:

– Да что ж ты в них, догадалась!

– Они выходные мои!

– Так я и говорю!

Она тоже закричала:

– Так выходной сегодня, нет?

Кабыш опять ее схватил:

– Да босиком! Поезд! Верка! Всё!

– Сейчас, Валик, ага! – все кивала Вера, а сама ни с места, еще упиралась. И, руку даже вырвав, каблук свой подняла, без толку прилаживать стала.

И поезд лязгнул близко где-то, двинулся, всё. Проводники невидимые дверьми захлопали. И загудели под вагонами рельсы.

Стояли. Вера лицо ладонями прикрывала на свой манер.

– Ладно, – сказал Кабыш.

Надо было еще утешать.

– Ну чего ты, чего?

– Что ты меня не бросил.

– Так хорошо, нет?

Она всхлипнула:

– Мог ведь сам!

– А я думал, туфли жалко, – сказал Кабыш.

Сразу ладони от лица отняла:

– Валик, я что подумала, слышишь?

– Что подумала?

– А Томка сегодня с утра как раз, в универмаг импорт завезли, лодочки румынские, как?

– Да.

– Что – да?

– Идем.

– Нет, правда, а дальше как же мы, когда вот без ног я, смотри, босая? Что, нет, Валик?

Шли уже, шли. Но еще проверила:

– И куда мы?

– К Томке.

Получилось, сам и повел босиком, только в сторону другую. И слезы высохли, как не было.

* * *

И мерила лодочки эти, пару за парой, и всё не то да не так ей, с ума сошла. Еще обязательно со стула вставала, Кабышу демонстрировала, и он всякий раз подмигивал одобрительно. Томка с коробками туда-сюда скакала, с ног уже сбилась, подружке стараясь угодить. И очередь роптала напрасно.

И раз подмигнул еще вовремя Кабыш и тихонько по залу пошел с улыбкой приклеенной. А потом быстрей всё, быстрей, покупателей субботних тесня. И на улице, не таясь, со всех ног побежал. Голову в плечи в испуге вобрав, сам не знал куда.

На перекрестке в грузовик на ходу вцепился, в борт задний, не думал. И под тент когда затащили, по коленям вглубь скорей шмыгнул, в угол среди инвентаря забился. А пассажиры на лавках своих плотней только сдвинулись, ждали будто.

– Это кто ж такой-сякой к нам, ну-ка?

– Да Валера, кто, Кабыш Валера! Со словом партийным!

Бутылка у них там под тентом плавала, в чем все дело, от одного к другому причаливала.

– Слово, Валера! С арматурного мы! На сельхозработы в выходной, вот такие! Союз рабочих и крестьян! Ура!

И до Кабыша очередь дошла.

– Глотни, Валера! А то лупишься страшно!

Выпил гость и обратно полез, на выход. По коленям опять, по инвентарю, как-нибудь. И наружу вывалился, был таков.

Обиделись хозяева, вслед высунулись:

– Валера, а чего такое? Закусил бы хоть!

А Кабыш не оглядывался, забыл уже. Потом холодным страх вышел, и он с лица его стирал, как после приступа. И в универмаг обратно мчался, куда ж ему еще.

Вера на месте своем вечном сидела, на стуле примерочном. И Кабыш на свое встал, успел.

И опять поднялась она, но с трудом уже улыбку прятала. И подмигивать не пришлось, другое нужно было.

– Валик, а ты это… ты десяточку наскребешь?

На улице жестом широким туфли старые в урну швырнула:

– Невезучие!

И не поняла, когда Кабыш вдруг к себе без слов прижал.

– Валик, чего ты?

А он держал всё, не отпускал.

* * *

Но стали они друг дружку в стороны разные вдруг тянуть, кто кого, опять не слава богу.

– Валик, подожди!

– Нет! Всё!

– Паспорт где, вспомнила! Идем!

– Без паспорта!

– Да как же без документов я, куда?

– Закудахтала! Слышал уже!

Чуть не до драки они. Повисла на нем:

– Валик, паспорт в ресторане у ребят, у них! За гитару в залог оставили! Свои тоже все за инструменты поотдавали! Да мы сейчас возьмем пойдем, мы быстро! Ну, Валик, понял ты?

– Про паспорт?

– И про ребят?

– Я про туфли понял, – сказал Кабыш.

И стряхнул он ее с себя. Один пошел, сам, не оборачиваясь. Но догнала, тут как тут. И следом поплелась, как на веревочке.

Спросил Кабыш:

– А в ресторане чего ж они, ребята? Самое время выбрали, нет?

Вера головой даже покачала с укором:

– Они не знают, что самое, Валик. Мы только с тобой. Они работают.

– “Жадность фраера сгубила” называется.

– Называется суббота.

Он согласился:

– Это да. Всем чёсам чёс.

В голосе она тоску услышала.

– А, вспомнил? Как с ними сам пять лет на барабане!

– Забыл, наоборот, – сказал Кабыш.

И засмеялась Вера. Потому что возле ресторана уже стояли. И Кабыш встал, не понимая. Шел и пришел, сам и привел, чудеса!

– Понимаешь, нет, – спросил, – что в городе нельзя, смерть вообще, понимаешь?

– Да, да!

– Минуту каждую, прямо сейчас вот!

– Понимаю!

И замахнулся на нее, не ударил чуть. Сама рука пошла – и в карман спряталась сама.

Вера разглядела:

– А с рукой чего?

Инструктор и забыл.

– Собака тяпнула.

– Бешеная!

– Всего скорей. Да. Ты прости.

Двери ресторана хлопали. Гости с цветами шли и шли, на свадьбу, не иначе.

– Туда-обратно я, быстро, – сказала Вера.

– Давай.

Но она все не уходила. Лицо вдруг испуганным стало.

– А если не остановится больше? Ну, мимо поезд?

– Это как так?

Усмехнулась, знала будто:

– Да кому такие нужны – радиоактивные?

Кабыш пробормотал, нашелся:

– На машине мы. Проголосуем.

Нет, в угол решила загнать:

– А если… если оцепили уже? Тогда чего, как?

Засмеялся он, его была очередь:

– Так на каблуках, Верка! Каблуки новые!

Всё, к дверям пошла за гостями вслед. Обернулась:

– А ты со мной?

– Паспорт чей?

Обещала:

– Да, Валик, сейчас я!

* * *

И пропала, конечно, потерял ее. На сцене с микрофоном плясала уже и пела. Прическа, платье, другая совсем. Поцелуй ему воздушный издали послала, когда в зал ворвался.

Пробивался яростно к ней, отчаяние на лице. Но опять жизнь на ходу стреножила, по рукам-ногам повязала ласково, никуда не делся. В толпе свадебной схватили Кабыша, в объятия заковав. И на пол даже от избытка чувств уронили, в глаза его сами пьяно таращась. А что отбивался изо всех сил гость, выкрикивал непонятно, так все равно получалось, вместе со всеми радуется.

Еще подстегивали, мало все было:

– Кабыш, давай! С нами, Валерка! Явился, родной, не запылился! Лучше поздно, чем никогда! Давай! Три свадьбы комсомольские зараз!

И вписался Кабыш в толпу лихую, в танцы до упаду, кричи не кричи. Вроде сам загулял и уняться не мог никак. Так ведь и не мог он.

Жених подхватил:

– Скажи, Валерка! Скажи! Слово! Поздравление!

Выдирался он:

– Отвали, Петро! Руки прими!

И невеста рядом, тут как тут, животик уже намечался. Тоже вцепилась:

– Пожелание!

Не понимали молодые, обижались:

– Это как так руки, как так? А слово? Хорошее твое человеческое! Да ты чего вообще? Эй, Валерка, сейчас по рогам настукаем!

Но к Вере он, к ней, за шагом шаг, не собьешь. Будто и в сутолоке ресторанной прочерчен путь был, как по АЭС. И до оркестра добрался, встал близко, голову вверх задрав. Чуть не перед носом самым каблучки ее новые в сцену колотили.

Опять поцелуй ему воздушный, от всей души. Потом еще лицо мрачное сделала, передразнивая. А между куплетами жестом энергично подбодрила: танцуй, танцуй!

Не узнал ее, с ума сошел, что вдруг такая. За ногу схватил, за лодочку. Но увернулась кокетливо, ждала будто, пальцем погрозив строго. Номер даже получился совместный.

И снесла толпа, опять потащила. Повисли сзади на спине, и он за кого-то схватился. И в летке-енке, ноги задирая, со всеми уже бежал, как Вера велела.

Сожрала Кабыша змея, к выходу поползла, извиваясь. И за дверьми ресторана на газон выплюнула в общей куче-мале.

А на траве на солнышке вдруг опять Петро рукой тяжелой пригвоздил, рядом приземлился.

– Ё-моё, Валерка? Судьба, чего? Никуда друг от дружки!

Другой рукой еще он невесту свою обнимал, и вот обоих их к себе притиснул богатырски, в одно с собой целое соединил:

– Ларка, это Валерка! Валерка, Ларка это! Всё!

Краток был, зато целовать стал по очереди, в губы, причем обоих. И сам чуть не плакал, пьяный от умиления.

Ларе не понравилось.

– Петро, у тебя там во рту чего, батарейка?

– Да вроде не закусывал! – отвечал бодро Петро.

– А чем таким, что прямо вкус металлический?

Петро быстро нашелся:

– Так, может, Валерка это? Валерка батарейку съел!

Лара, губы поджав, от мужа отодвинулась, на спину легла кверху своим животиком. И Кабыш под это дело тоже скорей отполз, под трещинку семейную.

– Не дергайся, – пробормотал Петро и к газону опять придавил.

Люди мимо шли, улыбались, что свадьбе места мало, на траве от веселья бездыханная.

Петро заворочался недовольно вдруг:

– Валерка, а чего такое?

– А чего, Петро?

– А правда, как во рту насрали, металл! Вот я и думаю, может такое, что атомщики опять набедокурили? Ночью, говорят, на четвертом было у них, слышал, нет?

Кабыш не замедлил с ответом:

– Бак СУЗ рванул.

Лара из-за плеча мужа высунулась:

– Это что за зверь такой?

– Аварийной воды бак. Сто десять кубов зверь.

– Гремучка! – кивнул со знанием дела Петро. – Так ведь плюнули еще, небось?

– В пределах, – не моргнул глазом Кабыш.

Рука Петро на груди у него дрогнула.

– Валерка, а чего ты? Ё-моё, сердце, ну ураган!

Никуда не деться было. И Лара еще, привстав, из-за плеча все смотрела пристально, взглядом тревожно буравила.

Петро близко вдруг лицо придвинул:

– А помнишь, кореш, такое? Помнишь ты, нет, как сюда с дембелей только на стройку мы, ты да я? Вот на четвертый самый этот! И тоннель когда под него? Было – нет, что в грязи день-ночь корячились, ногу ты сломал? А, Валерка? – И засмеялся, сквозь слезы пьяные подмигнул: – Ну, зато на другой потом прыгнул, на здоровой! В высоту!

– Горько! – сказал Кабыш.

И Петро рука тяжелая слабеть на груди стала, и от кореша к Ларе законным своим путем пошла, к телу ее, шее, щекам горячим. И пока поцелуй металлический длился, ускользнул от парочки Кабыш, и не заметили.

* * *

В ресторан опять, куда же. Официанты, передышку получив, в зале пустом среди разгрома бродили, приборы со столов на полу в осколках высматривали. А музыкантов и след простыл.

Внутрь Кабыш сразу, в недра ресторанные, и по коридорам тусклым с подсобками, чуть не в каждую заглядывал. И Вера из-за ящиков навстречу сама к нему выскочила, предусмотрительно рукой уже загораживаясь:

– Валик, ребята деньги вперед взяли, не могла я! Прихожу, а уже за песни заплачено, ну, что петь я должна! Не знала я ничего, Валик, и они не знали, когда брали, что такое вдруг! А теперь сами испугались и в ловушке, играть должны! Вот могла я к тебе? Нет, ты подумай хорошо! Подумай!

Получилось, наоборот, это она его настигла. Скороговоркой выпалила и заныла, совсем обезоруживая:

– Ой, Валик, ты не уходи только, недолго еще, скоро я! Ты же не уйдешь, правда? Не уйдешь, знаю!

И ведь правдой все было. Паспорт с туфлями, теперь ловушка вдруг эта. И то, что он уйти от нее не мог, конечно.

– Сказала им, значит? – спросил Кабыш.

Удивилась в ответ она:

– А как же? Ты же сам хотел, нет?

– Чего я?

– Ну, не сам именно, а чтобы я это им… нет разве?

Руку опустила и прическу новую поправила: миновала опасность.

– Валик, а в ресторан кто привел, вот кто?

– Так случайно.

Уже пальцем ему хитро грозила:

– А что одну меня к ним отправил, сам не пошел? Тоже случайно? А, Валик?

И смутила вдруг его, совсем в тупик загнала, что сказать, не знал.

– Вот случайно так и реактор грохнул, – проговорила Вера глубокомысленно, с прической вместе в новой какой-то роли пребывая. И прицепилась опять: – А зря ты это, между прочим. Ребята о тебе одно хорошее только!

– Хорошие ребята, – усмехнулся Кабыш.

– А ты?

– И я.

– А что ж обиды эти, когда хорошие все? – не отступала Вера.

Изнемогал уже.

– Какие такие, какие? Да пошли они!

Она одобрила:

– Обиды? Вот, Валик, правильно!

– Ребята, – сказал Кабыш.

* * *

И голос за спиной отозвался:

– Пришли мы, Джонни!

Оказывается, Джонни он был. И в спектакле участвовал, сам не зная, старался. Потому что за ящиками в закутке как раз ребята хорошие сидели, музыканты.

– Еще откликаешься? – удивился гитарист. – Ну, что ж мы? Сплотимся, товарищи, в час роковой, как там у вас?

– У нас работу делают, потом деньги берут, – сказал Кабыш.

– А потом реакторы взрываются!

Сидели кто как, на ящиках, на полу. Лица в страхе перевернуты были с улыбками вместе. И футляр от гитары раскрытый без денег валялся, о чёсе позабыли даже.

Прокричал клавишник:

– Джонни, затопчет свадьба! Затопчет! Понимаешь? Схиляем по-тихому, и догонят! Комсомольцы! Понимаешь ты, нет?

Нет, не понимал.

– Ну? И чего?

– А то вот, что сейчас, если прямо как есть все объявить выйти, так город весь побежит! Это тогда вообще чего такое будет, Джонни?

– Тогда Джонни расстреляют, – заметил гитарист.

Клавишник испугался, сделал вид:

– Это почему это?

– Паникер.

– И что же, по законам военного времени?

– А какое теперь? Клятву, небось, давал, Джонни?

Шутили мрачно, от правды недалеко. И понимал Кабыш, что спектакль такой отчаянный. Не понимал роли только своей, главная почему вдруг.

Решил гитарист:

– Обязаловку! Чего должны! Быстро! Давайте! Осталось много там, нет? И ноги, ноги! Срываемся, пока живые! Если живые еще! – И посетовал, чуть не плача: – Эх, суббота золотая, сколько ждали! Джонни, ты момент, конечно! Когда самый чёс у нас, вот самый… Долго думал?

Нет, и это, видно, не конец еще был, наоборот. С мест своих они и не двинулись даже. Еще человек там с ними на ящике сидел, тоже музыкант, в чем все дело. За все время и не пошевелился, бороду на грудь могучую опустив. И якорем весь оркестр держал, получалось. Не мертв он был, пьян. Храп беспробудный в тишине разносился.

– Свой тут у нас реактор, Джонни! – пожаловался гитарист.

И бородача трясти стал, Кабышу демонстрируя. Для ясности ногой даже безжалостно пнул.

Клавишник подыграл опять, руками развел:

– Бесполезно!

И гитарист еще вздохнул горестно:

– Когда-то барабанщиком был!

Номер закончили и на гостя смотрели выразительно, глазами прямо пожирали. Оркестр самодеятельный “Пульсар” весь в составе полном.

– Ну, Джонни?

Кабыш спросил:

– Чего такое?

– Не понял?

– Нет.

– Да ты вместо него!

Смеялся он и в ловушке Веру глазами все искал, кого ж еще. И как испарилась вдруг. Затащила и след простыл, конечно.

Уговаривали и так и сяк:

– Вспомни молодость, Джонни! Какой ты был!

– Горим, Джонни, горим! Никак без тебя!

И удивлялись, не понимали, их теперь была очередь:

– А чего ж пришел тогда?

– А чего я?

– Так вот и мы… Что ж ты к нам вдруг, интересное дело?

В коридоре вдалеке шаги нетвердые раздались, и уже со свадьбы голос пробасил где-то недовольно:

– А хорош, хлопцы, борзеть! Вы чего там вообще? Без танцев засохли совсем!

И другой еще музыкант в закутке с ними до поры мышью сидел, и за все время ни слова, тоже гитарист, только басовый. Но не спал он, нет, очень настороже был даже. И вот вскинулся в страхе, к окну прыгнул. Рама, скрипнув, в тишине приоткрылась, и басист в нее колотил с лицом перекошенным, прибивал кулаком плотно. Совсем законсервироваться хотел. И треснуло стекло, посыпалось, ветер весенний в закуток свободно ворвался.

Смешно им стало, что голову под осколками жалко басист ладонями прикрывает и что порезался особенно. Животы надрывали, ничего поделать с собой не могли. И сам басист тоже хохотал, от крови своей в неистовство прямо пришел.

Позвал вдруг тихо гитарист, на Кабыша не глядя:

– Валерка!

– Я Валерка.

– Стронция с нами на посошок, а? Выручай.

И поднялись они, в зал двинулись друг за дружкой, зная, что и он за ними пойдет. И пошел Кабыш, ноги сами опять. И Вера тут как тут, в затылок чмокнула, на ходу ухитрилась.

* * *

Только что ж за ловушка сладкая была такая, что он за барабаном забылся сразу и в раж вошел даже, партнеров сонных чуть не на уши следом тоже поставив? Как влитой в руках с палочками сидел, и нога на педали привычно, будто и не вставал никогда. И остальное все уже, наоборот, ловушкой казалось, что с ним без барабана было.

И форшлаги явились сами с триолями вперемешку, не подвели. Да все явилось, что только дятлу эстрадному может. Каскадом хитрым тремоло дрожащее выбивал, и палочки подкидывал пижонски, что левой рукой, что правой, Маловичко прокушенной. Еще щетки взял и на щетках стучал, соскучился. И оркестр между собой в лихорадке перемигивался только, не знал, угнаться как.

А потом знаки они ему стали делать, останавливать. Ведь сыграли всё, что должны были, слабали. И время самое схилять настало, уйти то есть, чем скорей. Так и сказал басист в микрофон неосторожно, вылетело само:

– Хорош, Джонни, хорош! Хиляем, всё!

Страх не отпускал никак, на лице Хиросима. И остальные замахали открыто у публики на глазах, но не видел дятел, не слышал, нет. Поднял на ноги свадьбу, кто мог еще, и не мог кто тоже, и сам с барабаном вместе в водоворот нырнул, со сцены не сходя.

И сверх программы деньги вдруг клюнул. Купюру жадно схватил и в микрофон сказал:

– Зинаиде и Коляну! Живите дружно, да было б все, что нужно! От электриков третьего блока поздравление!

Другой раз объявил:

– Бухгалтеру Лиде песню эту! Красавице нашей со счастья пожеланием и любви! Бригада наладчиков турбинного цеха дарит!

И наладчики за электриками вслед в толпе замахали в подтверждение.

Неохотно сначала за Кабышем партнеры, принужденно вроде, ниткой как за иголкой. Играли и улыбались еще, куда деться. А потом с собой тоже не справились и сами в чёс сорвались, за деньгами потянувшись. Да как не взять, когда дают, умоляют прямо, и не сыграть, в кулак уже парнас лихой свой заграбастав? И Вера с куплетами талмуд только листала впопыхах и всё слова шептала, повторяя. Едва за залом поспевала, за пожеланиями.

И сцена ресторанная сдвинулась будто, поплыла. И они на ней с инструментами своими, как на кораблике, обо всем позабыв. Суббота настала золотая, а какая была?

* * *

А потом лихорадка опять, может, сильней еще. Деньги в закутке считали, улов свой.

– Озвереть с мелочовкой этой! Чего суют!

– Чего в карманах! Вывернули!

– Душу нам!

– Джонни разогрел!

– Да вообще накалил Джонни!

Сами из карманов добычу на стол выкидывали, кто сколько. В котел общий, в футляр от гитары – пригодился.

– Ёлы-палы, вы чего? Под ухом бу-бу, радио! Тридцать, сорок, потом пятерик еще, сколько было там? Моих сколько, уже без понятия? По новой надо!

– Чего опять такое, не в жилу! Совсем закопались!

В поту сидели, всё отдышаться не могли.

– Рвут на части комсомольцы, беспокойные сердца!

– Это кого кто! Под сотню парнас! И бабай еще, подожди, своего слова не сказал!

– Какой такой?

– Слона-то я и не приметил! Да чурка там приезжий в халате, какой! Со стороны невесты вдруг бабай, кого вывернуть!

– Так еще не вечер!

Из всей компании басист только молчал один. И то в холод, то в жар его. Спросил обреченно:

– Что ли, лабать опять пойдем?

Клавишник не сомневался:

– А что ли нет, парнас когда горячий? Заход еще последний!

И гитарист обиделся следом, вдвоем все они, дуплетом:

– Да как же без башлей мы, как вот? И сорвемся, значит, пустые, куда глаза глядят? Ты головой думай!

Кивал басист, тер с мукой нос-картошку. И ветер вольный из окна разбитого в лицо простое дул, не остужая. Только шевелил волосы длинные, как у мушкетера.

Кабыш страдания оценил:

– На себе его потащишь?

– Кого?

– Драммера бухого, кого?

Забыли об ударнике могучем, к храпу привыкли. На равных ведь сидел, глаза только закрыты.

Примерился басист, растерялся:

– Да как же я такого его, куда?

– Бросим, значит? И побежали? Пускай он?

– Нет, нет!

Мотал басист головой по-детски, не кивал уже. И Кабыш удивлялся строго:

– Что – нет? Не побежали? А чего ж тогда?

И ведь правда опять была. Не бросить, не уйти никак. Только не Вера хитро сети плела, сам теперь себе Кабыш расставлял.

Гитарист со смеху умирал, за уроком наблюдая:

– Джонни, был ты где, Джонни! Соскучились!

– И я!

– Вспоминал?

– Про парнас.

– Не отшибло на партийной работе?

– Обострилось, наоборот. Что треть моя.

– У вас там тоже, что ли, парнас?

Улыбался Кабыш. Ноги их босые с Верой всё терлись под столом друг о дружку от хозяев отдельно.

Но клавишник мимо ушей не пропустил:

– Ты про треть чего там? Или так вообще?

– Конкретно.

Огорчился гитарист:

– Лажа, Джонни. С Веркой пятеро нас, нет разве?

И клавишник, как всегда, не замедлил, ясность внес:

– Вспомни еще! Жили-были! Треть твоя, когда солевича давал, а мы возле тебя смурами, сказка такая старая!

Не понял Кабыш:

– А сейчас нет, что ли?

– Что сейчас? Ты солевича?

– Вы смурами. Мухами сонными.

– Навозными еще скажи.

– Сказал сам!

Смеялся гитарист все:

– Каким ты был, таким и остался, Джонни. За рубль удавишься!

А клавишник к футляру скорей рыпнулся, момент почувствовал. Но Кабыш все равно проворней был, не на того напал. Парнас крышкой прихлопнул и потребовал еще:

– В кармане там чего, давай.

Вопроса не понял клавишник:

– А чего в кармане?

– Доставай.

– Рука, Джонни.

– С рукой вместе.

– Джонни, я на стол всё выкатил, ты чего?

– Еще!

Обиделся клавишник, голос дрогнул:

– Да как же ты, а? За кого меня! Друзья старые! Джонни, ты кочумай!

И тут же сам бумажку из кармана и вытащил – близко Джонни придвинулся.

– Подавись!

Заметил Кабыш:

– Да и вы тут не больно изменились!

Он купюру в футляр сунул, в парнас общий. Но крышку только открыл, все разом к столу бросились, деньги хватать стали, напасть вдруг. И гитарист басовый чуть всех не скорей, очнувшись. Толкали друг друга, ненависть прямо в глазах. По углам потом встали и еще пересчитывали, кто сколько вырвать успел. Кабыш тоже свое ухватил, в накладе не остался. По карманам добычу рассовывал с лицом перекошенным.

А потом в обратном порядке все они, не сговариваясь. Гитарист первым деньги в футляр опять швырнул. И другие следом тоже карманы по новой выворачивали, вопросов не задавали. На место молча вернули, что в горячке выдрали, и в зал чесать дальше отправились, куда ж еще им.

Как точку поставил гитарист:

– Нехорошо парнас раздеребанили!

* * *

Только не уйти уже со сцены совсем было, хоть усталость давно жадность пересилила, качало аж “Пульсар”. Но захрипел вдруг Кабыш рок нездешний, с ума сошел. И Вера тут же рядом встала, дуэт придумала. А потом вообще на колени к нему села. И у зала целовались на глазах, номер такой.

А когда и парочка выдохлась, и ансамбль к двери уже шел, так женихи путь преградили, трое причем сразу, объятия широко распахнув. И один даже певицу на руки подхватил от избытка чувств, Петро это был.

И взмолились музыканты:

– Да сколько можно, вы чего вообще?

Нет, не отпускали:

– А нас сколько вообще? Вот три раза по стольку!

И играли опять, куда деться, на лицах еще улыбки. Но потом уж хитро они, бегом. С пятачка все вместе ринулись и в дверь шмыгнули, как не было. Унесли ноги всё же, вырвались.

В коридоре ворчали еще:

– Копейки, ёлки, стыдоба! Даром кувыркались! Чего-то быстро комсомол сдулся!

– Дырки в карманах!

– Да всё, пустые уже! Мотаем скорей!

– И комсомолец главный не башляет, заснул!

– Это кто у них?

– Ну, бабай, кто! Ночи всем спокойной!

Спросил еще Кабыша гитарист, успел:

– В режимном городе, Джонни?

– Чего в режимном?

– Слова не наши, чужие? Или можно теперь?

И смех раздался громкий, животный вдруг прямо. Клавишник это в закутке с парнасом футляр открыл. Подошли все тоже, вокруг встали. И хохот такой же, истерика. Гитарист точку, конечно, опять поставил, кляксу уже:

– Хорошо раздеребанили, дело другое!

Пустой футляр внутри был, вообще ничего.

* * *

Не верили даже:

– Да подожди, как такое могло?

– А сторож где, подожди? Сторож?

Бородач спящий над футляром не возвышался грозно, в чем все дело. В углу теперь на полу устроился, ладошки под голову косматую мирно положив.

Прояснилась картина.

– Муляж убрали, вот и могло!

Из закутка выскочили снова. И совсем уже ясно стало:

– Халдеи, они! Некому больше!

Официанты туда-сюда с подносами по коридору мимо ходили, на кухню и в зал обратно.

– Видели, нет, подмигнул один?

– И чего?

– Так он и есть! Еще издевается!

– Так и эта вон подмигнула!

– Она и есть!

Смеялись, шеренгой возле ящиков встав. И, делать нечего, в закуток родной вернулись.

И басист следом с бутылками вбежал, когда успел только:

– Ответный ход!

– Откуда?

– За буфетом в коробках! Парнас наш назад!

Клавишник бутылку взял, обрадовался:

– О, красное! Догадался как?

– Да что под руку, не выбирал, – доложил басист.

– А вот самое то! Как врач прописал! Слепой выбор правильный самый! – одобрил клавишник, рассыпаясь уже в предвкушении. – На Белоярской, говорят, атом потек когда, так поголовно красницкого всем! Хочешь не хочешь, вливали прямо, на улицах народ ловили! Давай, ну-ка! Дезактивация!

Гитарист тоже бутылку свою забрал:

– Лекарство, говоришь?

– Стронций надо запить, нет?

– В обязательном порядке?

– Врач прописал, врач!

Все они момент оттягивали, мучили сладко себя.

– Ну, надо так надо! – вздыхал гитарист.

– Всем пропишут скоро, – обещал клавишник. – Указ даже в области отменят, вспомните мое слово. И залейся будет, без ограничений. Красницкое тебе указ!

Тут не вытерпел гитарист, прохрипел:

– Да не тяни ты!

Он ударом умелым пробку вышиб. И клавишник с басистом кулаками в бутылки треснули, и получилось тоже.

Всё же Веру угостили, глотнуть сначала дали. И сами потом приникли, уже не отрывались.

Про Кабыша вспомнили:

– Джонни, ты чего?

Бутылка бесхозная на столе стояла, ждала.

Объяснил серьезно гитарист:

– А в завязке инструктор, как нас покинул. У них строго это. Вот с тех пор, представляете? Четыре года. Ошибся, товарищ?

– Что года четыре. С половиной еще, – сказал Кабыш.

И хорошо жить им стало, весело уже.

– Джонни, а под одеялом, нет, по-тихому? Вы ж все там под одеялами!

– Зашивался, Джонни?

– У Джонни сила воли!

– Так тоже мы в завязке, что, нет? Были!

И стоял Кабыш трезвый. Вдруг галопом минуты опять, время по-другому. Но как не выпить людям, парнас свой не оплакать? И не поговорить потом, выпив, святое это дело. А после вина вино опять, а как же? Одно вот за одним так, вещей ход неразрывный. И жди, стой, и сердце из груди пусть выскочит.

– А насчет указа вот. Чего на ушах в зале все, вопрос? Когда за столом на рыло двести граммов?

– Так с собой несут, что по домам гонят!

– И мы еще нарушим, что, нет? Так и так не лабать уже!

– Да ни в коем разе, вы чего? На коленях пусть хоть!

И грозил басисту клавишник пальцем лукаво, в путь опять отправляя:

– А не весь парнас еще вернули, не весь!

Да тот и сам уж из закутка метнулся, понимал.

– Всё! Кочумаем!

– Чего такое?

– Карабас храпеть перестал! Просыпается! Всем атас, Карабас!

– Не давать Карабасу! Не уследили вчера! Чтоб ни капли! А то понеслась опять! Не схиляем никогда!

Басист уже с трофеями прискакал, тут как тут:

– И мы понеслись, что ли?

– У нас дезактивация!

– Мы Карабаса ждем!

– Проснется и хорош, ноги сразу! Ёлки, жить охота!

– Да сильней только!

– Так по глотку еще скорей!

Улыбался Кабыш, без вина пьяный сам. Вроде с ними вместе из горлышка он, захлебываясь. И пароль вовремя прокричал, не допил тоже будто:

– Парнас!

Сорвался с места снова басист шустрый, туда-обратно он как заведенный. А они и так шатались уже, и Кабыш сильней всех даже. У гитариста на глазах слезы вдруг разглядел.

– Чего ты, Колян?

– Так.

– Говори, говори. Скажи.

Растрогался совсем гитарист:

– Вот то, что пел ты сейчас, вот это! Джонни, я каждое слово!

И кивал в ответ Кабыш:

– Да тоже я! Веришь, нет, повторял! Про себя я четыре года!

– А рот на замке! Штирлиц!

– Точно вот! Ни-ни!

– С половиной четыре! – улыбался гитарист. И сказал еще, голос дрогнул: – Хорошо, что вернулся, Джонни! Ждали мы тебя!

Подался навстречу Кабыш, на глазах слезы тоже. И Колян не ожидал даже, оттолкнул. Но вместо объятий ударил, получилось. И вдруг опять ударил, и еще потом раз. Он с собой поделать ничего не мог, бил и бил, и от удовольствия постанывал. И клавишник подскочил сразу, с кулаками обрушился. Еще следом потом и басист включился, в закуток без бутылок влетев, под глазом зато фингал. На Кабыше обиду вымещал, случай как раз. А Вера, разнимать когда полезла, так чуть они не кулаками ее тоже, не церемонились.

Ждали только будто. И в спектакле во всем действие главное самое, кульминация, вот она: в мордобой сразу от соплей дружеских, с пол-оборота. За ударом удар, и слова выкрикивали, как лаяли:

– Запел, шкура! Еще давай! Не забыл! А клепал, помнишь? Закладывал! Песенки гнилые! Хорошие надо, наши! Прижали, так схилял и своих топтать? Тараканы мы! Выслужился! Пой, паскуда, пой, чего ты? Слушаем! Давай!

Кричал им Кабыш тоже, кровью плевался:

– Да не я если б, вообще пересажали! Все было на волоске, кранты! Да вас бы!.. Подонки ресторанные, мразь!

А потом уж помалкивал, от ударов прикрыться лишь бы. И они били молча, знали, за что. И зря он всхлипнул, наоборот, сильней замахали еще, раззадорились только.

Упал Кабыш и не вставал больше, на четвереньках в угол пополз. И они тоже выдохлись, силы на него последние потратив. На ногах держались еле, но между собой всё перемигивались:

– Вообще, думал, убью!

– Так сам пришел, гад! Шкура продажная!

– Джонни Леннон! А сам Ленин!

– Душил сколько! Всё ж перекрыл, что, нет? В ресторан кто загнал, кто вот?

– Ну свой! Свои страшные самые!

И на басиста теперь любоваться стали, на фингал его:

– Вот видно сразу, весь парнас вернули! До конца!

По закутку пошатались, не знали уже, делать что. Да не бежать теперь – на ногах бы устоять. И на ящики приземлились, не устояв, носами заклевали:

– Без посошка остались на дорожку! Помрем вообще! Проснемся, а взять где?

– Не спи и не проснешься! Не спать! Глаза у всех открыты!

– Так и не спим, а кто? Карабаса ждем!

Тут же головы на стол и уронили, вразнобой захрюкали, всё. А Кабыш в углу своем ожил, наоборот. На четвереньки, а потом и с колен встал, ничего. К Коляну прямиком пошел, к гитаристу. Тоже в полный его рост поднял и перед собой поставил, а как же. Глаза у Коляна прикрыты были, ни злобы уже, ни слез коварных, толком и не проснулся даже.

И драка безобразная опять. То на одного трое, а теперь вот трезвый пьяного против, и Коляна голова под кулаками моталась только беспомощно. Молотил Кабыш и молотил, а потом бросил, но бутылкой по седине еще ранней огрел, вот так он. Под рукой пустая была как раз, пригодилась.

А что Вера разнимать снова полезла, так и он своего леща ей влепил, не заржавело. Отшвырнул и ногой даже вдогонку под зад, невзирая, что женский.

И вылетел из закутка пулей. Точка уже его была.

* * *

Мало очередь прорвал – еще и продавщицу на глазах у всех из-за прилавка выволок. И не пинками чуть в подсобку погнал, в закрома. В ухо тетке бормотал “Прожектор комсомольский!”, что ж мог еще. А она в ответ свое испуганно, пока тащил: “Не завезли! Нету ничего!” Но от рукоприкладства зажглась вдруг, хохотать стала, что в ящики пустые лицом ее тыкает: “Загашник где, давай!” И бутылку нашла под нажимом: “Ух, какой ты!” А следом и другую, грубостью хорошо приласкал. Но третью когда потребовал, в грудь пихнула сердито, вот и любовь вся.

А все равно две еще к двум приплюсовал, дело туго знал. Тут же со стола у людей и забрал. Ведь тоже там закуток свой в магазине был, и люди пили, на ящиках так же сидя. И у них, вот таких же, перед носом бутылки он смахнул, возмутиться не успели. Но сам же одну и выронил, и люди прокричали только, смогли: “В лоб, Кабыш!” И к ручейкам скорей драгоценным приникли – по столу текли, не до слов уже было. И Кабыш на колени грохнулся, со всеми вместе припал без колебаний.

В темноте потом мчался, ноги сами опять. И вспыхнули лица рядом, и не понял Кабыш, люди откуда вдруг и свет этот. Но увидел реактор в огне снова, вентрубы в небе свечу и среди зевак на мосту встал тоже, река внизу блестела.

Что мост смерти был, и не узнает никогда. А пока перед реактором инструктор стоит, ужас возвращается. Да и не уходил никуда, забыл просто Кабыш, отвлекся сильно. Дети вокруг него родителей дергают, вопят. И пальцами в восторге по зареву водят, как по картинке.

Но бутылку выронил опять, одна еще под ногами зазвенела, разбудила. Побежал по мосту, с места сорвался. И так до вокзала он по улицам, не оглядываясь, голову в плечи привычно вобрав. И что от реактора зигзагами надо, не забыл. Никуда не делись навыки.

Каблучки впереди цокали, летела парочка. Мужчина по площади знакомой локомотивом к вокзалу подругу тянул. И угнаться Кабыш не мог. Быстро они, жить хотели.

На перрон пустой выскочили, товарняк громыхал мимо тяжело. Примерились и кузнечиками в состав прыгнули на ходу. И Кабыш изготовился тоже, но медлил все, никак. С бутылками руки не разжать вдруг, уцепиться чтобы, заклинило. Так поклажу и не бросил, на перроне простоял, парочку вроде провожал. Еще и помахал бы, нечем только. И поезд все быстрее шел, и хвост уже Кабыш увидел, огни сигнальные, прощальные.

* * *

– Пришел, Джонни?

– И принес!

– Миру мир?

– И нет войне!

За головы держались, гитарист Колян особенно:

– Раздухарились, ёлки. Нервы.

– Да радиация!

– А точно вот!

Навели дружбы мосты, навстречу друг дружке помчались, но не туда куда-то поворот.

– А в завязке мы!

– Ух, какие!

– Джонни, точка!

– Точка тире!

С ящиков насиженных поднялись разом вдруг.

– Джонни, по тормозам! Стоп вообще!

Еще бутылки клавишник разглядел, засмеялся:

– Не красное тем более, не лекарство!

– Ханка!

– Вот!

И мимо него из закутка они двинулись. Кабыш и не понял.

– Да вы чего?

Следом побежал с бутылками в обнимку. Быстрей всё по коридору шли, и у двери только обернулись, у сцены самой:

– А ты чего?

И Карабаса он увидел. За спиной стоял в здравии полном. Подмигнул коллеге даже, и Кабыш в ответ ему.

Дверь перед носом хлопнула, за “Пульсаром” закрылась.

* * *

С ума, думал, сошел, как понесла толпа опять, по рукам-ногам повязала. И сначала будто всё, назад жизнь отматывает. Или не было ничего, что было? До упада пляски, хватают, на пол в восторге валят. И с объятиями Петро, вот он, живой еще. А на сцене Вера опять, и поцелуи ее к нему через зал летят. И пробивается Кабыш к певице яростно, отчаяние на лице. В руках бутылки только, все и отличие, к сердцу прижал.

От Петро ускользнул, повторил номер. И от Лары увернулся, тоже к нему со всех ног. И за дверью своей со сцены лабухи скрылись, пробирался пока. И это было уже.

Подняли они в закутке головы, замахали, еще в игры с ним играть хотели, заскучав. Но мимо Кабыш, по коридору опять, где она? И хозяйство насквозь все прошел, как ножом пропорол. А обратно уже крадучись, по углам в полутьме тихо рыская, и Карабаса близко голос услышал:

– Валерка, чего дурью маешься?

Среди ящиков тоже он, закутки в хозяйстве сплошные.

– Что вот чарлик фонит? Слышно, нет?

– Райд скажи, чарлик при чем? – не согласился Кабыш.

– Или журавль еще кривой.

– Сам крепил? Ну, руки оторвать!

– А может, и райд, ухо у тебя свежее, – покивал бородой Карабас.

Тихо, вполголоса он. На коленях Вера сидела, глаза прикрыв.

– Зря в чарлик уперся, райд как пить дать, – сказал Кабыш.

– Не давай, не надо, – усмехнулся Карабас. – Сперва с СИУРов меня, насчет пить. А неделю тому с блока метлой вообще, ну, вот с четвертого этого, как? И смена даже сейчас моя, пить не пить.

Вздохнула во сне Вера, Карабаса крепче обняла. Лицо безмятежное было. А может, и не спала, глаза не хотела открыть.

В ответ в макушку ее Карабас поцеловал:

– Задрушляла!

И на Кабыша замахал:

– Валерка, с ханкой ну тебя! От греха подальше!

– Райд! – напомнил Кабыш.

– Заметано! – отозвался вслед Карабас.

* * *

Догнала:

– А за мной чего ж, не за Иркой своей?

Вдруг в ярости на него даже. И к себе за плечи развернула. Мужчина кто из них?

– Нет, вот звала я тебя? Звала, ты скажи? Что в общагу ко мне, из душа голую!

– В халате!

– А в комнате душил кто? Да присосался! Никуда вообще от тебя!

Что и сказать, не знал.

– Ну, реактор.

Рассмеялась, ждала:

– Опять с реактором своим! Да забодал! Ну, ты всех уже! Так хиляй, чего ж ты, раз реактор? Сам-то? Давай!

Молчал Кабыш. И тоже отвернулась Вера, лицо вдруг горько пряча.

– Прибежал! А до реактора тоже жизнь была!

– Видел я твою жизнь. С бородой она.

Тихо рядом теперь стояли, близко. В закутке далеко лабухи смеялись, ничего им.

– Если б не каблук… – сказал Кабыш.

– Сломался он, Валик.

Нет, из двоих мужчиной он был. Бутылки на пол свои поставил наконец. И раздевал уже, в платье проклятом путался концертном. Да сдирал подряд всё, и на руки скорей подхватил, сама подпрыгнула. Но поехала стена вдруг у певицы за спиной, ящики с тарой пустой. И на пол повалились они под посуды грохот, и засмеялась Вера:

– Салют прощальный!

Не каблук, так стена, всё одно. Что снять успел, на себя впопыхах натягивала.

– Эх ты!

И по коридору пошла, всё.

* * *

Разжимал Петро с бутылками руки, опять, что ли, заклинило.

– Ну-ка! Ё-моё, клешни! Да чего такое! Ты отпустишь, нет?

Отнял, силу всю немалую применил. И к столу быстрей Кабыша подтащил. Всего заклинило, не руки только.

Выпили. Полез Кабыш с объятиями, он теперь. И Петро отбивался, уговаривал, его очередь:

– Ладно, ты чего? Да понял я, что темнишь. Что ж, не понял тогда, думаешь? Да сразу! И что вот придешь рано-поздно, знал, а куда ж ты денешься!

– Так жахнет опять! Горит, сука!

– Может!

– И чего?

Не знал Петро, еще скорей налил.

– Да пришел ты, главное, вот чего!

И отпустило Кабыша за руками вслед.

– Это как это ты тогда понял?

– Так ты был и есть темнило!

– А приду что, не денусь?

Опять Петро налил, по третьей уж сразу:

– Ну, ты вот… такой. Соврешь и каешься.

И головой закрутил Кабыш, вокруг уже смотрел. На Петро рядышком, на людей в переполненном зале, увидел. И на Петро опять. Вот дружба она и есть, отпускает когда.

И у стола кореша все, и не присели даже, не до того. Тут же и музыка заиграла, “Пульсар” опять на пятачок свой вышел. И Кабыш к сцене рванулся, совсем уж полегчало. Нет, догнал в толпе Петро, начеку был:

– Ух, какой! Ну, смотри у меня!

Упирался Кабыш, в объятиях вертелся зря могучих:

– Да как гондон меня!

– Кто?

– Они!

И за столом еще смеялся, за живот хватался:

– Пустых чешут!

Не понравилось Петро, не понял даже.

– Так свои ж все, нет? Родные? Свои ж ребята! – И обиделся совсем: – А чего ж, Валерка, пустые даже если? Не люди, что ли?

И Кабыш полез снова:

– Ладно, Петро!

Не успел Петро огорчиться:

– Ё-моё, Валерка, нормально!

– Прорвемся!

– А нет, что ли?

Как уж подбодрить друг дружку, не знали, на ногах стояли еле. И Петро на гора выдал, постарался:

– Даже тысяча рентген не положат русский член!

Подмигивали с улыбочками, за стол уже хватаясь.

– А насчет члена, – сказал Кабыш.

– Ну-ка!

– У Ларки что – бемоль, как?

– Какой такой?

– По-нашему “живот”.

– И чего? – спросил Петро.

Срезал кореш. Рюмку как раз Петро поднял, а тут под руку он. Нет, проглотил. И как приступ у него вдруг, закуску со стола хватать стал, пихал в рот ненасытно, из ушей лезла. Сам Кабыш испугался, на аппетит его волчий глядя.

Бросился в толчею Петро, быстрей Лару свою схватил, к себе прижал. И в толпе пропали, зря Кабыш высматривал. У стола он остался ждать, возле бутылок на посту.

Но не вытерпел потом, побежал тоже. Нырнул скорей к Петро опять в объятия, а заодно и Лара приласкала, перепало и ему нежности. Еще к себе в движении притянули, и близко он лица их видел – ни печали, а тревоги и подавно. А потом глаза молодожены прикрыли блаженно, и Кабыш прикрыл тоже. Втроем танцевали, лбами прижавшись, и порознь еще, музыка когда разлучила. И вскрикивал со всеми Кабыш, извивался, “Пульсару” махал, чтобы жару больше поддал.

* * *

Проснулся, глаза всё не открывал, хоть о нем говорили. Вот о нем потому что.

– И в Гомеле Джонни вдруг! Доброе утро! Ну, с ума сойдет!

– И свадьба опять!

– Да похороны! До свадьбы подожди, жмур еще у нас, программа! И просыпается Джонни наш…

– Ох, дятлы какие! Этот, значит, стучит, тот под крыло голову, по очереди! Вот чего Джонни Карабас приволок, сменщика он, сговорились!

– Так не я, чего я? Колян вот! Подобрал, мертвый совсем был! Ну, с Коляном вместе мы!

– Да куда ж денешься от Джонни!

Вера только знала, что не спит он. Голову его на коленях держала. Увидел над собой рядом лицо ее Кабыш, в глазах радость. И темно стало опять: это в губы она его поцеловала.

А как прояснилось снова, реактор в огне увидел, громадой над “Пульсаром” навис. Близко вдруг в катере они, коварно река изогнулась.

И притихли, мотор уже не перекрикивали.

Колян-гитарист сказал:

– А всё одно цирроз. Ну, пяток, сколько лет еще? Да так на так получается!

И клавишник закричал, и сейчас на пару они:

– Да вы чего! Наоборот! Тараканов рады не берут! Только лучше еще нам! Вообще живые вечно!

А басист, звено слабое, от реактора руками все прикрывался, будто прикрыться мог.

И лежал Кабыш, глаза вытаращив, не шевелился. Но кулак сам к реактору грозно вдруг пошел, рефлекс опять.

Улыбнулся инструктор, всхлипнул. И стемнело. Глаза Вера ему ладонью прикрыла, чтоб не расплакался.

2008

Космос как предчувствие

В 1957 году Конёк работает поваром в портовом ресторане, а Лариса официанткой. Она молодая, веселая, бегает с подносом, увертываясь от пьяных рыбацких лап, и смеется колокольчиком. У Конька до сих пор в ушах колокольчик, сколько лет прошло… По десять раз на день он отрывается от кипящей плиты и встает в своем колпаке в закуток перед входом в зал, и Лариса уже к нему мчится через ресторан, будто знает, что Конёк там ждет ее за занавеской. Впопыхах тыкается лбом ему в плечо:

– Повезло тебе, Конёк! И работа сразу, и личная жизнь!

Еще в ресторане другая официантка в паре с Ларисой, ее сестра Римма. Обе в фартуках и наколках, очень похожи, только Римма без колокольчика. И в закутке ее никто не ждет, ведь нет у Конька брата, он один такой.

Частенько сестры лисами прокрадываются на кухню, пытаясь у Конька за спиной стянуть что-нибудь со сковородки. Если не удается, просят жалобно:

– Ой, котлетку дай, пожалуйста, ну дай!

– Вот сейчас по рукам!

– Жадина! Сам-то весь день у плиты!

– И тоже голодный, не бойтесь.

– А рядом сковородка?

– Нельзя, нельзя! – сердится Конёк.

– Ну почему?

– Вот потому, что рядом, понятно?

Не понимают и, устав от слов, кричат:

– Кипит!

И он позволяет им схватить котлетки, отвернувшись к пустым кастрюлям.

А иногда Конёк с Ларисой сбегают через черный ход на берег, и такое бывает. Лежат в темноте у моря, прижавшись, пограничные прожектора по ним ползут… Она не сразу дает себя обнять.

– А почему ты, интересно, домой меня не позовешь?

– Там моя мама.

– Вот бы и познакомились.

– Ты не спешишь познакомить меня со своим сыном.

– Понимаешь, Конёк, это же будет для него потрясение! У меня еще очень маленький сынок, Валерка… И я хочу быть до конца уверена в наших чувствах, чтобы опять не совершить ошибки.

– Вот видишь, – рассуждает Конёк, – ты сама не уверена и боишься ранить маленького сынка, а хочешь, чтобы я обманывал свою пожилую маму.

– А ты что, тоже не уверен? – пугается Лариса.

– Уверен. Но уже закрадываются сомнения.

Она сама к нему прижимается, голос дрожит.

– Не сомневайся! Мы же не обманываем друг друга!

Лицо Ларисы выплывает из тьмы, слезы блестят. И корабль всегда в огнях на рейде стоит, француз, а может, англичанин. Ветерок музыку доносит, чужие голоса…

Между вспышками любви не все у них бывает гладко, случаются и разногласия, и взаимные глубокие обиды, когда Конёк заставляет Ларису таскать ему кофейные чашечки, устроившись в зале как обычный посетитель. И вот он сидит, непохожий на себя, и хлопает эти ядовитые чашечки без счета, одну за одной… Лариса умоляет:

– Ой, не пей, Конёк, козленочком станешь!

– Не говори ерунды. Конёк или козленочек – одно из двух.

– А ты режим не держишь, скоро соревнования.

– Это кофе, Ларка, еще глоток!

Она смеется по обыкновению, но колокольчик звенит надтреснуто:

– Залейся, Конёк! А я вот сейчас за Иваном Кирычем сбегаю, он тебя быстро протрезвит!

– Кирыч пусть сам протрезвится. Неси.

– А ты напьешься, опять кричать будешь. Не кричи, Конёк.

Лариса называет криком пение. Утолив жажду, Конёк выходит к сцене и, встав среди танцующих, поет вместе с Ефимом, солистом ресторанного оркестра.

Кому-то не нравится:

– Кто там безобразничает! Прекратите!

В сутолоке пробегает со своим подносом Лариса.

– Не кричи, не кричи! Какой ты страшный, Конёк!

А Ефиму нравится, что Конёк ему подпевает. Толстый, в поту, он все подмигивает со сцены, подбадривает:

– Лопну, я сейчас точно со смеху лопну! Давай, давай!

Но Конёк уходит. Раскланивается и уходит из ресторана в ночь. Кончается его затмение. Всё.

А утром: “Прости, Лара, прости! По субботам бывает со всеми трудящимися… Римка, передай, пусть Лара подойдет… Передай, больше не повторится! Никогда! Эй, девушки-красавицы, милости прошу за котлетками! Куда же вы?”

Это Конёк в закутке стоит и зовет напрасно – Лариса равнодушно мимо проплывает, она сейчас к нему за занавеску ни за что не пойдет, зови не зови… И Римма на Конька ноль внимания, она с сестрой заодно, конечно. И самое время на кухню возвращаться, кулинарными успехами грехи замаливать.

И вот появляется человек, и все меняется, вся жизнь Конька, плохая ли, хорошая… Тренер показывает ему парня в спортзале, тот боксирует в спарринге.

– Знаешь его?

– Первый раз вижу.

– На тренировках ты редкий гость. А он вообще-то в твоем весе и левша… Вот делай выводы, Конёк.

– А он вообще-то ничего такого не показывает, – замечает Конёк, помолчав из вежливости.

Парень боксирует вяло, сам почти не бьет, только увертывается.

– Что интересно, – продолжает наставник.

– Что же именно?

– Не показывает, а крюки-то левые поставлены.

– Да где крюки, Иван Кирыч, какие?

Конёк подходит к левше, тот как раз закончил спарринг.

– Физкульт-привет. Ну чего, поработаем?

– Физкульт-ура. А ты кто?

– Я Конёк.

– А по-человечески?

– Коньков. Давай!

– Давай, Конёк, – соглашается парень. – Сейчас будешь Горбунок.

Встали в спарринг, работают. Конёк на полу, свалился как подкошенный.

– Так ему, по башке! Чтоб от успехов не кружилась! – смеется тренер в воспитательных целях.

Опять работают. Парень и не бьет, только увертывается, а руку выкинул – и Коньку уже не встать, всё. Нокаут.

Тренер не смеется, замолчал. Ребята, прервав занятия, парочку обступили, смотрят… Конёк все же поднимается и, кое-как приняв стойку, сам просит:

– Давай, друг, давай!

И получает. Упал, полежал и опять уже перемещается с колен на четвереньки, он живучий! Но тут тренер выскакивает:

– Ну, ты, ты, ты! – И, маленький, сверкая очками, сам идет на увертливого парня, тот аж от него пятится.

Так, пятясь, и уходит из зала – быстренько, раз-раз, вещи под мышку, даже в чемоданчик не сложил – и нет левши, исчез.

Конёк очухался, спрашивает тренера:

– Чего это было-то, Кирыч?

Тот сообщает:

– Не иначе кандидат в мастера замаскированный, и это, Конёк, самое маленькое!

– Какой-какой?

– А такой! Неделю целую дурака тут валял, под новичка работал… Вот, проявился!

– Это я почувствовал! – кривится от боли Конёк.

Тренер переживает, смотрит, как он стирает кровь с разбитой губы.

– Ну, он-то он, а ты чего? Встал со вторым разрядом, курам на смех!

– Так ты сам поставил, нет разве? – пытается еще улыбаться Конёк.

– Скажешь!

– Вот чтоб я его это… проявил! Кайся, Кирыч!

Тренер сердится: Конёк в точку попал.

– Соображаешь, нет, что говоришь? Или там совсем все в котелке перепуталось? Кандидат, что ли, приложил? Еще мне каяться!

Конёк сидит рядом с Кирычем на лавке, привычно его гнев пережидает… И вот уже отвернулся тренер, все слова сказав, и прячет от воспитанника улыбку… А потом Конька обнимает, и уже тот лицо отворачивает, чтобы Кирыча кровью не испачкать.

Увертливого Конёк возле умывальника настиг, парень там уже последний марафет наводит, строит на голове пробор, весь в напряжении… В зеркало увидел Конька, недоволен.

– Чего, друг, чего?

– Ничего, друг. Еще разок с тобой давай.

– С девушкой разок. Ты толком?

– Ну, поработаем!

Парень на Конька и не смотрит, только на пробор.

– Мало тебе?

– Мало.

– Тогда давай. За нами не заржавеет.

– Я тебя это… размаскирую, – обещает Конёк.

Ноль внимания.

– Когда ты это хочешь?

– Вот завтра приходи, жду.

– Смена у меня, мы люди рабочие.

– А пораньше? В шесть утра, как? – назначает Конёк.

Увертливый посмотрел на Конька, ему вроде даже весело стало.

– А давай! В самый раз.

Конёк доволен.

– Всё, друг! Краба держи!

Парень краба не держит, то есть своего не дает. Он плотный, с чубчиком и тоже под тридцать. Такой же, как Конёк, только еще усики. И неприветливый.

Но ничего, договорились.

Пока только бокс и двое они крупным планом – Конёк и незнакомец этот. Бьются и бьются, одна встреча, вторая, потом еще раз, надолго сцепились. Кто, что, ничего не знают, даже имен друг друга, и нет других людей кругом. И улиц нет, жизни, только они в пустом спортивном зале в боксерских перчатках.

Все-таки между боями набережная мелькнула, Конёк в пальто на велосипеде, фара в тумане горит. Едет чуть свет на поединок, зачем? Море северное, неприветливое, корабль на рейде в огнях.

Первая встреча – сразу недоразумение: Конёк подъезжает к Дому культуры, где спортзал размещен, никого на ступенях нет, дождь. Увернулся, что ли, опять увертливый? Где он? Конёк уже свой транспорт разворачивает, собирается уезжать, и тут из-за колонны спарринг-партнер выходит.

– Опаздываешь, друг.

– Извиняюсь.

– Точность – вежливость королей, слышал такое?

– Не слышал, но учтем.

– Пошли работать.

Отперли дверь, входят в пустой спортзал. Молча переодеваются. Конёк украдкой поглядывает на партнера, мосты наводит.

– Я уж думал, совсем не придешь. Дождь!

– А сам чего в дождь?

– Договорились!

– Человек слова?

– А как же.

– Вот и я такой, – сообщает партнер. – Хоть в дождь, хоть в снег. Ты, друг, жди меня до последнего, если что.

– Если что?

– Если еще договоримся.

Всё, замолчал. И ни одного больше слова человеческого, ни кто он, ни откуда – ничего не сказал, имени даже не называет! Зато про хуки да крюки, про разные хитрые свинги – это все объясняет терпеливо, сам, видно, от своих лекций получая удовольствие.

– Ноги, друг, у тебя слабые, а ноги в боксе – самое главное, не удивляйся, не руки – ноги! Ты танцуй, танцуй. – И партнер сам танцует, показывая, как надо по рингу передвигаться.

В общем, сначала ласковая такая теория, а вслед практика суровая – бьет парень Конька не щадя, с не меньшим удовольствием, чем лекции читает.

Конёк интересуется:

– Подготовочка у тебя, друг, школа, откуда это?

Партнер удивлен или делает вид:

– Да никакой такой подготовочки… Школа жизни! И не увертываюсь я от тебя – сам мажешь, сам… Ты бей, но не злись, главное… Бей, ну? Сейчас попадешь, обещаю!

Однако не держит парень в усиках обещаний: опять Конёк на полу, тот же результат!

Но невыносимей жестокой науки молчание между ними, когда вдвоем в зале рядышком на лавочке сидят, передыхая. Конёк спрашивает:

– А чего мы не разговариваем, друг?

Партнер удивляется:

– Не знаю… Ну говори, говори.

– И ты не молчи.

– Ладно. Но я не знаю, что сказать.

Неловкость. Конёк сам же и объясняет:

– Вообще-то мы сюда не разговаривать пришли, верно?

– Верно. Мы пришли работать, мы в спортзале, – подтверждает партнер.

– А зачем тебе?

– Что?

– Работать?

– Форму поддерживать.

– А я, значит, у тебя вроде тренировочного снаряда, груши боксерской?

Партнер не скрывает:

– Вроде разговорчивой груши.

– Ясно. А зачем форму поддерживать?

– Быть в боевой готовности, если что.

Опять он свое “если что”!

– Если что, друг?

– А Родина если призовет, мало ли.

– А Родина может?

– Мы в спортзале, друг, – напоминает партнер и вскакивает с лавки: засиделись. Приняв стойку, в ожидании уже нетерпеливо пританцовывает.

Так он и уходит в то первое утро незнакомцем. Посадил напоследок Конька на пол, спрашивает:

– Ну? А тебе зачем это надо?

– Науку твою постигаю, – еле выдавливает Конёк.

– И всё мало?

Нет ответа. Конёк сидит, обхватив голову руками. Больно ему и все равно мало.

– Завтра опять давай.

– Давай, – пожимает плечами партнер и уходит.

А Конёк ему вслед бормочет:

– Ты бей-бей, а я тебя на первенстве совсем убью!

Вторая встреча – приходит другой человек, хотя это тот же самый парень и усики при нем: молчит отчужденно, на Конька не смотрит, будто того и нет в зале. На лавку не присаживается для беседы. Что это с ним? И даже без лекций своих обходится – одна только суровая практика, удар за ударом.

Напоследок:

– Долго мы с тобой еще будем?

– Разок еще. Бог троицу любит.

Трудно против этого возразить.

– Давай еще разок, ладно.

Ушел, даже не попрощался.

Домик с палисадником, бессонный свет в окне. Конёк за столом пишет стихи… Тема: выдержать, выстоять, стиснув зубы. “Не боюсь” рифмует с “держусь”, глаза горят.

Мать заходит поставить ему примочки. Живут вдвоем в двух комнатах, еще терраска, полдома их.

– Слабость станет невидимкой, проживешь ты с ней в обнимку… Будешь голову ломать, почему ты трус опять!

– С кем ты там в обнимку, сынок?

– И не вспомнишь, как бежал, малодушно хвост поджал!

Мать над ним склоняется с примочками, она в очках, строгий узелок волос на макушке. Он о боксе, мать – об объятиях.

– С девушкой обещал познакомить, с Ларой своей, забыл? Пусть пришла бы, мы бы с ней тесто поставили, как хорошо! Меня отец знаешь как проверял? Вот на пирожках – гожусь я ему или нет.

– Надо выстоять, мама, вытерпеть, нельзя от увертливого бежать, хвост поджав!

Конёк сидит с прикрытыми глазами, успокаиваясь и по-детски млея от прикосновений ее пальцев.

– Ты в кого такой, Витюша? Ведь отец драться не умел и не любил. Может, поэтому и погиб-то в первый месяц, как на фронт забрали?

Конёк не слышит, заснул.

Принес из дому бутерброды, которые мать заботливо завернула, партнер сначала поотказывался, хоть слюнки текли, а потом взял, и ничего, вот уж и уплетает за обе щеки с волчьим аппетитом. Голод не тетка, посильней гордости.

А за трапезой и язык развязывается. Бутерброды его растрогали, вот что мать их Коньку завернула; вспомнил тут увертливый и про свою старушку, которая одна теперь в Сыктывкаре, голос задрожал. А отец у него на фронте погиб, это у них с Коньком общее… И вот он уже себя называет. Герман! Нет, страна Германия тут ни при чем, будь она проклята, а вот карточная игра имела место, точно. Любовь родителей к опере, одним словом.

Почему они с Коньком раньше не встретились? Так ведь Герман недавно приехал, в общежитии живет, монтажником на стройке в порту работает, на самой верхотуре. Ангелом вознесся, вот именно, прямо из забоя… Да не из запоя, шутник! В шахте в завал попал, было дело, и задохнулся уже, всё! Не по комсомольской он сюда путевке, нет, по другой… Просто путевка в жизнь, которую человек сам себе выписывает, ясно?

Вот теперь Коньку ясно: это он на ринге только увертливый, а в жизни – да он нормальный парень, свой!

– В ресторане тебя видел, друг, как ты котлетки мои лопал… один ты за столиком сидел печальный. А что ты все один да один?

Конёк уже сочувствия полон, даже волнуется.

– Ты вот что, ты вещички свои давай, мать тебе постирает… Вообще если надо чего, говори, не стесняйся!

В благородном порыве даже предлагает: “Друг, давай ко мне! Чего ты там, в общежитии-то, – пьянка с гулянкой, с ума сойти! Переезжай, не думай – мы с мамой вдвоем, места хватит… Как? Решили? Только я тебя ненадолго зову, может, женюсь скоро, а у Лары моей еще сынок Валерка, понимаешь? А пока, пожалуйста, живи! Всё, друг, сейчас прямо на велосипеде вещички твои ко мне перевезем! Поехали!”

От чистого сердца Конёк, чуть не слезы на глазах… Герман смотрит: что за малый такой, самому впору прослезиться. И он поскорей с лавки поднимается, забыли они, зачем пришли: “Работаем, друг, мы в спортзале!”

И вот в спарринге удар пропускает! Он, Герман! Покачнулся, взгляд бессмысленный… Конёк глаза вытаращил и так и замер с занесенной для нового удара перчаткой. Сам не понял, что произошло, – ведет учителя опять к лавке, бережно поддерживая за локоть, в лицо участливо заглядывает. Радости никакой, сам испугался.

Герман на лавку не садится – в себя пришел, улыбается: “Всё, друг, всё! И правда, видно, бог троицу любит! Что ж, овладел ты наукой полностью, прилежный оказался ученик – и будь здоров, так дальше держать! А матери за бутерброды спасибо, не забудь”.

Переодевается, уже вещи запихнул в чемоданчик, пальто на нем… Уходит. “Молодец, что выдержал, я не ожидал!”

Ушел, и тут радость на Конька нахлынула – руками в перчатках замахал, запрыгал, как ребенок… На мат упал, вскочил, опять прыгает, смеется – никто ж не видит, один он в пустом зале.

Герман на набережной. Чемоданчик в руке, воротник пальто поднят, брюки клеш хлопают на ветру… Конёк догоняет на велосипеде, от него не уйдешь.

– Садись, садись, за вещичками поехали!

Герман уж позабыл:

– За какими вещичками?

– Да за твоими, за какими, ты чего, друг? Переезжаем!

Герман объясняет, набрался терпения: куда переезжать, зачем? В общежитии он в комнате один, повезло, что каморка, вторая кровать не встанет. И стирает он себе сам, с тех пор как развелся, и ничего, привык… И вообще, у него дела: “Поезжай с богом, друг, поезжай!”

– Ты развелся, а я, наоборот, женюсь! – улыбается Конёк.

Что ему сказать на это? Всё, уехал вроде, то есть отстал на своем велосипеде – нет, опять догоняет, опять от чистого сердца.

– Так воскресенье сегодня, какие такие дела? Садись, прокатимся! Посмотришь, что тут у нас и как!

С ума он Германа сведет, но куда от этого чистого сердца деться? Сел на багажник, поехали…

Конёк крутит педали, радуется.

– С ветерком! Зря я, что ли, Конёк?

И пространство раздвигается, жизнь наконец проступает неспортивная: улицы, дома, редкие прохожие, но пока неясно все, размыто в утреннем тумане, да и едут быстро, старается Конёк…

Так ничего и не увидели. Герман уже велит возле столовой транспорт остановить. С багажника соскочил. “Прощай, друг… Как хоть звать тебя по-человечески? Виктор? Вот, другое дело, а то Конёк какой-то, придумал! Всё, Виктор, краба своего обратно держи, на первенстве встретимся!”

Пожимают друг другу руки, расстались.

Нет, не расстались, конечно. Конёк появляется в столовой вслед за Германом, вроде он сам по себе… Ищет место свободное, а столик один только незанятый – так и оказались опять рядом, всё сначала! Герман недоволен, но пока еще благодушно головой качает, смеется: мы с вами где-то встречались?

Столовая – громко сказано. Пришли они в забегаловку, где грязь да мат, краснорожие ребятишки сидят, под столами разливают. Волки морские, они между рейсами чуть с тоски не воют, злые, а тут добыча сама пришла, Герман с Коньком, чистенькие, трезвые.

Уже что-то такое случилось по дороге, когда они к столику пробирались, Конёк и не понял: то ли Герману ножку подставили, то ли сам споткнулся, только грохот вдруг, и кто-то на спину вместе со стулом своим падает… И тишина сразу в забегаловке, как перед грозой, и Конёк, предчувствуя беду, на стуле беспокойно ерзает, а Герман все улыбается: не ходи за мной, опасно!

Сидят, ждут, когда их обслужат. Проплывает мимо столиков тетка буфетчица, в платок замотанная, чуть не в валенках, жизнью недовольная, тарелки с закуской посетителям швыряет. Не дозовешься!

А ребятишки в себя пришли, и тучи сгущаются: двое к ним уже не спеша идут, вроде прогуливаются. Конёк смотрит, как Герман себя будет вести, и тоже мужественно закинул ногу на ногу, хоть бы что. Но тут из-за соседнего стола паренек, подмигнув, ему ножик показал…

Конька аж пот прошиб. Не знает он, что делать, как страх не показать, когда страшно? Все же предлагает Герману, пока не поздно:

– Может, пойдем, как? На свежий воздух… Чего-то тут душновато!

Голос чужой, вроде кто-то другой вместо него пискнул. Герман и не расслышал.

– Ты что-то сказал?

– Нет.

Двое совсем приблизились – вот они, рядом, но еще раньше буфетчица вклинилась:

– Чего надо?

– Чайку, милая, чайку, – просит Герман.

И поднимается, потому что ребятишки уже нетерпеливо над столиком нависают, заждались. И он с ними прямиком в туалет направляется для разговора, куда же еще?

Пришли двое к двоим, а уводят одного и даже в недоумении оглядываются: чего это Конёк за столиком остался, непорядок! А тот все сидит – никак не может подняться, к стулу прирос.

Герман недолго отсутствует – вот уже и возвращается, опять за столик присел. Стражи его так и не появились, в туалете остались за дверью.

– Я это… я чемоданчик сторожил, – сообщает Конёк.

И переживает, что сторожил, лица на нем нет… А Герман сбитый в драке кулак разглядывает. И тоже переживает.

А тут еще огорчение – чай, который тетка принесла.

Герман чуть не до слез обиделся, выговаривает буфетчице: “Разве это чай, заварки не надо жалеть… Да это вообще, не при даме будет сказано, анализ!” И тут уж дама на капризного клиента набрасывается, сердито выкрикивает все слова, какие накопились у нее за день работы в постылой забегаловке.

А клиент вдруг во время яростной жестикуляции руку ее ухватил и вниз тетку тянет, к себе пригибает… Согнул чуть не пополам и в ухо шепчет, шепчет, и оба уже улыбаются.

И опять ее манит: иди, еще по секрету скажу!

И она, молодея в смущении, ухо уже сама подставляет, чтоб услышать. И никакая она не тетка, лет тридцать ей с хвостиком, оказывается.

Умчалась – примчалась: чай на столе, с лимоном! Не уходит, все стоит, хоть уже не нужна, глядит, как Герман из стакана прихлебывает с удовольствием. А когда пошла, показала, какая она есть, Герман аж поперхнулся: смотри, как все у нее играет!

Конёк не смотрит и чай не пьет, все молчит подавленно, и теперь еще надо его утешать: “Это не трусость, друг, это, наоборот, голова у тебя на плечах, молодец! Ведь мы б их вдвоем совсем прибили, чем бы все кончилось! Нельзя нам вдвоем, будем по очереди – в следующий раз ты пойдешь, если что, а я чемоданчик постерегу!”

– Если что? – спрашивает Конёк уже по привычке.

Это “если что” Конёк тут же сам и организовал, только они на улицу вышли: в драку ввязался. Причем один сразу против троих пошел. Причем эти трое ребят были с повязками на рукавах, дружинники! Показалось ему, что ребята на Германа косо посмотрели, на хлопающие на ветру брюки клеш. Может, и посмотрели, и сказали даже походя пару неодобрительных слов, так ведь они были представители власти! И Конёк, в общем, за опасную черту ступил, Рубикон, можно сказать, перешел, когда на этих ребят с кулаками полез, – всё, уже статья ему светила, если подходить по всей строгости…

Но полез не задумываясь. Потому что его настала очередь биться, так показалось, а с чемоданчиком теперь пусть Герман стоит – он и стоял с растерянным видом…

Что Конька спасло? Да что ребята знакомые были, свои, только это. Он сам вчера еще с ними с такой же повязкой ходил. Что они просто не поняли: “Конёк, Витька, ты чего? Ты с ума, что ли, сошел? Или, может, вмазать тебе для прояснения мозгов?” И двое уже Конька держали, а третий и правда хотел вмазать, но раздумал: чего Конёк такой счастливый гогочет, и впрямь, что ли, спятил?

В общем, удалось замять… Ушли они с Германом, уехали на велосипеде. Тот, что раздумал, третий, вдруг вслед запоздало закричал: “Эй, а что за дружок с тобой, он кто?” Все же заинтересовал их Герман, чем-то, видно, не понравился.

Пусть кричит, они уже далеко, по городу едут: воскресная пустота, редкие автомобили, прохожих почти не видно… Конёк привычно педалями крутит, настроение хорошее. Показал, что тоже не лыком шит, знай наших!

Все быстрее едет, почти летит на своем велосипеде, а легкость такая, потому что уже без пассажира. Герман с багажника соскочил, Конёк и не заметил.

Конёк мечется на велосипеде туда-сюда, ищет Германа, весь уже в поту… С улочки вырулил опять на набережную, увидел фигурку на пустом берегу, у самой воды. И глазам не верит: Герман в море ныряет, поплыл!

Ни души кругом. Море свинцовое, осеннее, у Конька пар изо рта… Слез с велосипеда, спускается с набережной на берег – вот пальто Германа, брюки аккуратно сложены, чемоданчик, а где он сам-то?

А вон его голова – куда плывет не оглядываясь, мощно руками взмахивая, в море, что ли, открытое?

Потом вдруг раз – и исчез Герман. Конёк вглядывается: где же он, где? И чем дольше стоит, тем сильнее волнуется, потому что не видно Германа, нет его! А потом не волнение – ужас Конька охватывает, и уверенность, что несчастье случилось, и он смотрит на чемоданчик и не знает, что делать… И быстро по гальке пошел, побежал – туда поскорей, вверх, на набережную. И уже на велосипеде мчится прочь от моря свинцового, от беды.

Только ей он скажет, Ларе, ей одной… Потому что между ними нет тайн, всё друг дружке говорят, даже самое страшное! А Римме не скажет, нет, хоть вокруг кругами ходит, в лицо встревоженно заглядывает: что с тобой, что?

Вот опять на кухню зашла, а Конёк ей: “Ларку позови, куда Ларка запропастилась?” И всё, нет больше сил терпеть, невмоготу ему со своей тайной – сорвал с себя колпак, сам в зал бежит за Ларисой!

И вдруг среди танцующих – Герман! Усики вроде мелькнули, чубчик… Конёк в толпу врезается, где он? Чуть не каждого кавалера осматривает, от дам отрывая, к себе лицом разворачивает: ни усиков, ни чубчика. Померещилось?

Ефим с эстрады Конька заметил, думает, тот в своем боевом настрое.

– Народным артистам! Давай! На бис!

Коньку не до пения.

– Отстань, Ефим! Ты парня не видел? Такой вот, как я, только еще усики?

– Таких, как ты, больше нет, точно, – удивляется Ефим. – Чего волнуешься, он тебе кто?

Конёк вдруг сам удивляется:

– Кто? Не знаю… Да никто!

Тут как раз Лариса с подносом пробегает, он ее поймал.

– Я сейчас, веришь нет, Германа видел!

– Какого такого Германа, это кто?

– Он уплыл и не вернулся, а я его видел! Но если он Герман, тогда я Поль Робсон!

– А ты и есть Робсон, – вздыхает Лариса.

– Потому что как же он здесь, если он уплыл? – волнуется Конёк. И тянет Ларису к столику. – Не уходи… Сядем, садись!

Она уже улыбается, глядя на его метания:

– Это ты подкапываешься, хитрый Конёк, чтобы я тебе чашечку принесла?

Конёк вне себя:

– У тебя одни чашечки в голове! Ты сама эти чашечки придумала!

– А чтоб ты не хлестал у всех на глазах!

– Ну, поехали! Подожди… – На лице Конька чуть не отчаяние. – Мне с тобой, Лара, посоветоваться надо… Ну, как с женой!

Она вспыхнула, сразу сосредоточилась.

– Советуйся так. Нельзя же за столик, не положено… Ну? Советуйся!

Рассуждают.

– Где ты его видел?

– Сейчас только танцевал.

– Но сомневаешься, что это был он?

– Не сомневаюсь, он!

– А что ж тогда советоваться?

Они стоят среди танцующих, Конёк в тяжелом раздумье повел Ларису в танце.

– Но ведь он уплыл и не вернулся!

– Утонул?

– Не знаю. Да.

– Значит, танцевал не он? – Ларисе надоело. – Померещилось, Конёк! Всё!

Она даже попыталась высвободиться из его объятий, пихнув в грудь, но он не отпустил, только сильнее к себе прижал.

– Мы в спарринге работали, он в моем весе и левша… Усики у него и левша, еще одно отличие!

– Конёк, успокойся!

Помолчав, она сообщает:

– А я вот что подумала… Что ты очень наивный, Конёк. Он танцевал, а потом сбежал, как ты в зале появился!

– Чего это он?

– Да не хочет тебя видеть!

Она это выпалила Коньку в лицо, и он, помолчав, согласился.

– Да, Лара, так и есть, наверное. Только больше не называй меня Коньком, такая просьба.

– Никогда?

– Пожалуйста.

– Не буду, – кивнула Лариса.

И очень вдруг огорчилась. Всегда смеялась, что бы ни было, а тут губы дрогнули, лицо по-детски искривилось, и она поскорей уткнулась ему в плечо, скрывая слезы. Обняла одной рукой, в другой еще держала поднос.

Еле ее уговорил: “Сейчас спутник пролетит, идем смотреть, а то пропустим!” Покаялся: “Конёк я, так меня и называй, всегда буду только Коньком!” И вот они обычным своим тайным черным ходом выходят из ресторана на берег.

Лара идет за Коньком в темноту: прошлый раз тоже обещал, что пролетит, а ничего не увидели!

Он оправдывается: “Прошлый раз облачность была, не самое удачное время для астрономических наблюдений…” Лара верит, спрашивает всерьез: “А сегодня удачное, сегодня спутник увидим?” Вспомнила, засмеялась: “Ну да, облачность… ты не дал смотреть, приставал!”

Он берет ее твердо за руку, за собой в темноту тянет, ему туда надо. И Лара, как маленькая, за ним идет, спотыкаясь, простодушно на небо глядя. И Конёк сам уже верит, что сейчас над ними спутник пролетит, тоже задрал голову – а вдруг?

Внезапно она останавливается, страшно ей: прожектора! “Конёк, милый, прожектора на нас с тобой направлены!” Он поскорей ее обнимает: “Что ты, что ты, успокойся! Почему решила, что на нас? Пограничникам дела нет, как только за нами следить!”

А потом всё наоборот: она уже ничего не боится и не понимает, почему он боится, когда вместе с ней лежит. А Конька нагота ее пугает, что до самого конца она разделась, позабыв обо всем, и лежит под прожекторами совсем голая! И он все крепче Лару к себе прижимает, чтобы только спрятать от ползущих по гальке лучей.

И тут шаги им мерещатся, даже вроде собака залаяла… Пограничники?! Вскочили, Лара впопыхах одевается, вещи не может найти, которые сама необдуманно разбросала… Еще прожектор, как назло, ушел, Лара все ищет в темноте, а Конёк-то одетый, схватил ее, бегут!

Еле ноги унесли. Поднимаются уже с берега по лестнице в ресторан, Конёк смеется: “Чего-то мне последнее время все мерещится… Может, их и не было, пограничников?”

Он смеется, а Лара вдруг в слезы, прямо рыдание… И что с ней, непонятно, не говорит, стала и стоит, ни с места, лицо закрыв ладонями. Все-таки Конёк расслышал: “Трусы не нашла… как я без трусов в ресторан пойду!”

Горе безутешное, Конёк уговаривает: “Так никто не узнает, какая ты там… не видно же! Я один знаю, но никому не скажу!”

Всерьез говорит, переживает за Лару. И потом из кухни все в их закуток выходит, уже не Германа глазами в зале ищет, только в волнении на Лару свою смотрит, как там она, больше не плачет?

И вот пришла в закуток, лицо убитое.

– А Ефим все знает!

– Как он может знать?

– Смотрит и улыбается, знает!

Конёк не раздумывая к эстраде идет.

– Ты чего, Ефимушка?

Ефим между куплетами только плечами пожал, очень был удивлен. Как же не улыбаться ему, если он такое вот поет: “Мишка, Мишка, где твоя улыбка?” И тут же Конька заставил улыбнуться, куплет пропел:

– Витька, Витька, где твоя улыбка!

Чем же утопленник занят в каморке своей в общежитии, куда и койка вторая не встанет? Когда никто его не видит и притворяться не надо?

А вот чем: Герман перед зеркалом стоит и, глядя на себя, бубнит заученно, повторяя одно и то же: “Ай сык фор палитикыл эсайлам!” В конце концов, показав себе самому фигу, он на чистом русском говорит: “Вот тебе политическое убежище, на-ка, выкуси! На хрен ты им такой сдался – ни бе, ни ме, ни кукареку!”

Но за стол опять садится, волю собрав в кулак. Включает транзистор, иностранную речь слушает и словарь листает, в тетрадку слова непонятные заносит и всё бубнит, бубнит… Да, трудно наука дается – не бокс. И вот бросил он в отчаянии тетрадку со словарем, к окошку встал передохнуть.

А там четырехэтажки однотипные, небо серенькое – и сразу Герман из страны далекой вернулся! Вон малый внизу стоит с велосипедом – голову задрал, глазами по окнам шарит… Он это, как его… Конёк, кто же еще!

Ну пусть себе стоит, окно его высматривая, парень этот Герману не нужен, совсем сейчас ни к чему и не вовремя со своей дружбой и детским любопытством. Хороший парень, неопасный, даже к нему уже привязался, но не нужен!

Опять словарь листает, слюнявя пальцы, чужие слова бубнит, нечеловеческие… И вскочил, к двери идет – за Коньком! Потому что жалко. Смотрит Герман в словарь, а видит только голову эту задранную, лицо растерянное…

Привел его в каморку. Зачем? Конёк сразу, конечно, на транзистор обратил внимание, на карту географическую на столе. Впервые видит, слышит, ничего не знает – ни где живет, ни что целый мир вокруг, еще другие страны, голоса на разных языках… Слушает транзистор завороженно, сам ручку крутит, волны меняя.

И надо еще оправдываться: “Не утонул, как видишь, живой! Зря испугался: плаваю далеко, в воде могу долго, судорог не боюсь – в северных морях закаляюсь! Закаляйся, как сталь! Боевая готовность, друг, если что… Если Родина позовет! Ох, любопытный… Ты следователь? В ресторане? Как же ты мог меня в ресторане видеть, если меня там не было? Нет, друг, по ресторанам не хожу, только гранит науки грызу, видишь?”

Зачем он Конька позвал, время дорогое в болтовне тратит? А сам не знает… Вот чтоб от гранита отвлечься, о который все уже зубы поломал!

А парень неожиданные способности проявляет. Транзистор одним ухом послушает – и уже запросто, с видом уверенным все повторяет, что диктор сказал, и еще улыбается, прямо иностранец! Будто эти чужие слова для него родные, а Герман-то и выговорить не может!

“Ну, друг! Тебе не боксом надо – языки учить, заниматься! А если ты этот… как его… ну, когда человек сразу на разных языках может? – Герман сам не шибко учен, слово вспоминает. – Полиглот!” Конёк не понял: “Это что ж он глотает?” – “А вот языки иностранные, хоть десять, запросто!”

Конёк в роль вошел, уже просит ему с собой разговорник дать – на полке высмотрел. Ну как теперь ему отказать, такие способности пропадают? “Ладно, друг, возьми, но только дашь на дашь: ты мне ласты достань, у ребят спроси, где хочешь, но чтоб у меня ласты были! Ласты, друг, – это когда ноги у тебя, как у лягушки, и плывешь ты быстро-быстро… И далеко, очень далеко!”

Напоследок Конёк еще сигару у Германа чуть не выпросил. Нет, не дал, она у него одна-единственная, бережет для особо торжественного случая.

Пора, давно пора поинтересоваться тренеру Ивану Кирычу, как идут у его воспитанника дела.

Он тоже на велосипеде передвигается, только с подвесным мотором. Потому что и рад бы сам педалями крутить, да не может, нога хромая с войны. Вот и тарахтит на всю округу, слышно за версту. Конёк с мамой, услышав его мотор, уже знают: сейчас Кирыч заявится!

Что их с Коньком связывает? Бокс, само собой, тренировки… Ну и отца Конька Кирыч знал, и сам теперь ему как отец родной: подрался Конёк по малолетству, в изолятор уже попал, было дело, так Кирыч, не кто иной, его выручил, с нар в последнюю минуту снял. А еще частенько мотор у Кирыча глохнет почему-то на одном и том же месте – возле их дома. И никак не заводится, хоть тресни, пока мать Конька к Кирычу из калитки не выйдет: опять поломка? Она стоит, глядя, как он возится с велосипедом, а он на нее даже глаз не поднимает, усердно устраняя неисправность, которой нет… Молчат, и так все ясно. И всё – мотор завелся, Кирыч уезжает.

И еще кое-что их связывает, только Конёк и не догадывается, что он уши и глаза Кирыча, ни больше ни меньше!

Вот догнал его тренер на своей тарахтелке. “Ну, как успехи?” И Конёк ему с восторгом все выкладывает про транзистор, карту географическую в крупном масштабе… Про успехи в английском и заплывы в северных морях, и про ласты, в которых ноги, как у лягушки, – и это не забыл. “Помоги достать, Кирыч!”

Герман Ивану Кирычу интересен, он на новичка не случайно с самого начала глаз положил. И вот – полная информация, будто он сам с Германа показания на допросе снял. Только при чем допрос, какой? Кирыч со своей тарахтелки и не слезал… И вообще, о боксе речь, нет разве?

“Удар, говоришь, прошел? Защиту его хитрую пробил? Ну, то ли еще будет, лиха беда начало! Ты не расслабляйся, главное, старайся от него ни в чем не отстать, ведь хороший для тебя пример! Буквально каждый его шаг повторяй! Плавает – и ты с ним давай закаляйся! Как сталь, именно! Всё лучше, чем чашечки в угаре хлопать и с барышней на берегу кувыркаться, у которой дома ребенок. Я не прав?”

В общем, опять Кирыч воспитанника к Герману приставляет, хоть никакой он не следователь, конечно, и с органами не связан. Но – бдительность! Когда маскируется человек изо всех сил, а все равно белая ворона, это как? В городе возле самой границы?

“А английский – хорошо, как сейчас без языка? Может, Конёк, ты и впрямь этот… полиглот, кто тебя знает?”

Лара с Риммой на кухню заходят – не лисами прокрадываются, не за котлетками. Встали и, переглянувшись, разговор начинают.

– А что ты не бреешься, интересно? Усы заводишь? – спрашивает Лара.

– Есть возражения?

– Нет, почему же.

– Посмотрим. Уберу, если что.

– Если что?

– Если вашим величествам не понравится!

– А откуда это “если что”? – вступает Римма.

А Лара подхватывает, сговорились:

– И брюки откуда? Разве у тебя такие были?

– Таких не было.

– Улицы подметать!

Они знают, откуда… Германа невзлюбили, хоть ни разу не видели. Римма продолжает допрос:

– А может, он уголовник какой?

– Кто?

– Сам знаешь. Отсидел срок, а теперь…

– Какой такой срок? Из чего это видно?

Вдруг Лару осенило, на лице ужас:

– Послушай-ка, а что это он к тебе так прилип?

– Так это я к нему прилип.

– Тебе только так кажется. Может, он это… Ну знаешь, когда мужчина к мужчине пристает, как их…

– Как их?

– Ну, эти…

– Пидарасы, что ли?

– Вот-вот!

– Ларка, я тебя сейчас стукну!

– Давай-давай! Можешь даже приемом. Он тебя ведь приемам научил, нет разве? Этот твой утопленник!

Нет, все-таки взяли по котлетке, успокоились… Уходят.

Но это всё ля-ля, со скуки разговоры. А вечером сестрам не до утопленника – Лара на крыльцо из дома выходит, Римма ее провожает, осматривает придирчиво. Еще догнала, платье поправляет, последний штрих…

Пацан вслед тоже на крыльцо выскочил, Валерка, остолбенел: куда это мама нарядная такая?

А мама едет с другой мамой знакомиться – вон Конёк уж у калитки на велосипеде ждет.

– Май диа мазер! Май фьючер вайф! Май диа вимен, ай лав ю боус!

Это Конёк женщин друг другу представил, как умел, а он уже умел, научился. И даже в любви им поклялся. Еще в разговорник посмотрел, хотел что-то добавить, но раздумал, не всё сразу.

Сели за стол, пирожки едят. Лара волнуется, мама волнуется, кто первое слово скажет? Никто не говорит… Уже по одному пирожку съели, по другому – и всё молча. Лара за третьим тянется, и мама тоже хочет взять, вдруг аппетит – и тут руки их встретились над тарелкой, пальцы переплелись… И обе уже смеются, смеются, а потом слезы с глаз стирают, ладошками загораживаясь.

В общем, без слов обошлись.

Мама сама Ларе предложила: “Оставайся, поздно уже, вообще, навсегда оставайся. И сынка своего сюда давай, к нам, я как подгадала, на пенсию вышла… Будем жить!”

А Конёк, смущенный, все в разговорник свой смотрел, прислушиваясь чутко.

Нет, поехали, конечно, на ночь глядя, фару зажгли… Лара на раме сидела, притихшая.

– Какая мама у тебя хорошая!

– И ты хорошая, Лара! И я неплохой!

И по колдобинам во тьме ехать весело, когда жизнь впереди! Лара сказала тихо:

– Только не выйдет ничего у нас с тобой, Конёк!

Он не расслышал или сделал вид.

Заплыв Германа. В никуда, в море открытое. Вдруг голос сзади, и кто-то ему машет! Опять Конёк этот, кто же еще! Надо, значит, обратно поворачивать, жалко парня – ведь следом будет плыть, пока не утонет, он такой… Нет, не отделаться от него ни на суше, ни на море – везде Конёк!

Серьезный разговор на суше, пока одеваются.

– Ты еще не понял, кто я?

– Нет.

– Что я засекреченный и за мной ходить нельзя?

– Совсем нельзя?

– Совсем.

– Я так и думал, что у тебя задание.

– И тренер твой думал?

– Не знаю. Об этом не говорили. Мы с ним о боксе.

– Смотри. Ни слова никому.

– Могила.

– Ласты, ласты где обещанные? Не приплыли еще?

– За мной ласты.

– Поверим. А что там за судно стоит?

– Это не судно, плавбаза. Там моя Лара обслуживает иностранцев, у нее допуск.

– Это каких таких?

– Банкеты когда совместные, наши моряки с ихними встречаются. Лару привлекают, она на хорошем счету.

– Лара – официантка, которая с довеском?

– С ребенком. Нехорошо сказал. Шейм оф ю!

– Иностранцы на своем боте или за ними посылают?

– На своем, марку держат. А что, к тебе теперь и подойти нельзя?

– Сам подойду, связь односторонняя.

– Понятное дело.

Пошел, рядом велосипед катит. Оборачивается.

– Какое задание, не спрашиваю.

И сам палец к губам прикладывает: тсс! Ушел.

В тот же день, и часа не прошло, Лара с Риммой на кухню к Коньку влетают.

– Там товарищ сильно капризничает, чай ему не такой, прямо с ног уже сбились! И грубит!

Конёк догадался:

– Чай-анализ?

Знает он, конечно, этого чаевника… Ужас какой привередливый!

В зале Герман за столиком, сейчас опять спросит: “Ласты где обещанные, еще не приплыли? Или уплыли уже?”

Нет, не про ласты речь. Так просто Герман зашел, без причины, вот чайку попить. И на Конька посмотреть при исполнении. Интересуется: “А где ж твоя девушка, которая любимая девушка, познакомь!”

Конёк одной рукой Лару обнимает, другой Римку и выставляет перед Германом: мол, одна из двух моя!

Тот и про чай забыл, смотрит: две одинаковые хохотушки в фартуках и наколках и Конёк в поварском колпаке между ними, вот и догадайся попробуй! Выбирает Римму, а Лариса кричит: “Ошибочка!” И поскорей Конька к себе прижимает, свою собственность, хоть никто не отнимает.

Это таким образом Конёк Герману показал: та, которая у него на шее не висит, свободна! И улыбается хитро, подмигивает, видя, как сквозь суровость и у Германа на лице улыбка проступает.

Конёк рад: а то что ж он все один да один? И Римка одна, когда у сестры счастье? Хорошо, что Герман зашел чайку попить, удачно получилось.

Теперь вместе они: две сестры в эстафете бегут, а Конёк с Германом на пустой трибуне сидят, болеют за них, каждый за свою. Они тоже как братья, оба в усиках, не отличишь.

Сестры пробежали, не переодеваясь, к братьям на скамейку присели, не могут отдышаться. Конёк от избытка чувств вскакивает, вдруг всю компанию обнимает, стискивая головами.

В кино пошли. Журнал “Новости дня”, фестивальный выпуск. Иностранные гости в автобусах, толпы людей на московских улицах… Поль Робсон поет. Лара в бок Конька толкнула: “Ты!” Герман с Римкой не поняли, чего они смеются.

Потом до чего дошло: на полянке в парке в футбол играли, двое на двое, парами. Все детской кучей-малой закончилось, взрослые люди на траву повалились!

Ну и без огорчений не обошлось: там же, в парке, Конёк не смог вслед за Германом с парашютной вышки прыгнуть. Залез уже, инструктор в спину подталкивает, а он никак, шаг последний не может сделать, вдруг окаменел. Герман машет: прыгай! Лара тоже машет: спускайся! А Римка спокойно стоит, интересно ей, что дальше будет?

С вышки слез, на лице отчаяние. Но они его быстро уговорили: не струсил, при чем трусость – не захотел, раздумал!

И последнее, что в парке было, – Герман с Коньком на аттракционе катались, а сестры внизу ждали с запрокинутыми головами, глядя, как братья над ними пролетают с криками. И вдруг они побежали, пока аттракцион работает и Герман с Коньком в своих самолетах. Потом долго их пришлось искать, на аллеях высматривать… Догнали все-таки: что бы это значило, лисички-сестрички, хотели, что ли, от нас скрыться? Нет. А что? Но Лара с Римкой сами не знают что, смеются…

И вот Герман всю компанию в гости к себе зовет в общежитие: “Заходите вечерком!”

Но Ларе он не понравился, вот беда. И так-то не жаловала, а как увидела, прямо вдруг в ярость впала: ни в какие гости! И улыбочка не такая, и взгляд, и смех нехороший, и вообще, что у этого Германа на уме?

Да вот Римка у него на уме, что!

А Лара на себя не похожа, от злости даже Конька кулаком в плечо ткнула, чтоб усики эти противные сбрил, чтоб к утру никаких усиков не было, или всё, прощай! Или – или, вот так! А если этот чаевник еще в ресторан придет, она его обслуживать не будет! Да она его вообще… пусть только придет попробует!

Римма молча кивает, вроде согласна… А потом вдруг жалобно: “Пойдем, Ларка!”

Потому что у Германа Римма на уме, а у нее кто? Герман!

Он познакомил Германа с двумя одинаковыми девушками, не близнецами, но очень похожими, и они весь день гуляли в парке, а вечером пришли в общежитие. И был уверен, что Герман, конечно, начнет ухаживать за Риммой, от любви свободной, но ничего подобного не случилось, то есть случилось как раз обратное: Герман оказывал внимание его Ларе! Что ж он в ней нашел, ведь девушки были одинаковые?!

Лара своей сестры Риммы только тем интересней, что обслуживает на плавбазе банкеты с иностранцами. Вот про это весь вечер Герман ее пытает: бот все-таки наш или они на своем причаливают? И что за грузчик такой при Ларе, который ее на плавбазу сопровождает, чтобы мешки да ящики с продуктами ворочать, а сам на ногах не стоит, пьяный? И Лара вместо мужика должна надрываться изо всех своих слабых сил! Что ж, Герман, пожалуй, с верхотуры своей спрыгнет по случаю такой несправедливости. В грузчики он пойдет, в грузчики! Шутка.

С Риммой он тоже танцует, по очереди с Ларой. А Конёк все возле транзистора, возле своей игрушки, налюбоваться не может. Прикрутил к антенне проволоку – и они с Ларой под стол полезли, другой конец цепляют к батарее. И сразу – музыка громче, голоса заговорили, весь мир зашумел и в каморку ворвался… Конёк с Ларой замерли – как сидели на полу, так и сидят.

Римма – как Лара, и на ощупь такая же, и голос. И Ларин рассказ об иностранцах с полуфразы подхватывает. Да, может, это Лара и есть. Вот опять на днях на плавбазе банкет – рыбаки рыбаков спасли, то ли норвежцы наших, то ли наши… Ну, за стол сядут и уж не вспомнят, кто кого!

Такое все-таки отличие: Лара смеется, а Римма только улыбается, головку положив на грудь Герману. И он ее благодарно по головке погладил, пока танцевали: за норвежцев.

В общем, хорошо в каморке время провели, одна всего у Германа потеря: сигара заветная! И не углядел, как Лара ее в рот сунула.

– Ладно уж, кури, всю вон обслюнявила! Да кончик откуси, кончик сначала… Да что ж ты жуешь, выплюни ты, плюй!

Лара закурила – и кашляет, кашляет.

– В затяжку-то зачем? – сокрушается Герман.

И пора уж гостям собираться… Быстро время проходит, если весело.

Хоть связь односторонняя, Конёк сам в дверь стучит: ласты Герману принес обещанные! А из каморки вроде плач слышен, рыдание, показалось? Конёк опять в дверь: ласты приплыли, ласты… Эй, ты где, утопленник?

Тишина, а потом Герман открывает, молча гостя незваного внутрь пропустил – там, в каморке у него, Лара сидит, ладошками лицо прикрыв. За столом она, и одетая, вот только кровать не прибрана, простыни с подушками, всё в куче.

Молчат все трое, всё без слов ясно. Конёк с подоконника любимый свой транзистор взял, ручку крутит.

– А батарейки сядут, где ж ты такие найдешь, иностранные?

– Ну, где транзистор, там же. У моряков в порту.

– Контрабанда вообще-то.

– И не вообще-то.

– Хотя он и от сети работает?

– И от сети, а шнур все равно полагается специальный. И еще вилка к нашей розетке не подойдет.

– Да, морока. Ласты я тебе принес, держи.

– Благодарность с занесением в личное дело.

Герман на гостя смотрит: чего он такой спокойный? И Лара уже лицо открыла… А Конёк неспокойный, ему еще больше любовников стыдно. И отворачивается от них, глаза прячет.

– Я пойду. Гуд бай, май диа фрэндз.

Так и ушел. Говорил-говорил, а ни слова не сказал.

На кухню к нему пришла, куда же еще? Отчаяние на лице.

– Ты дашь мне сказать?

– Говори.

– Тогда на меня смотри.

– Не могу.

Постояла, уходит. И вбегает.

– Выслушай, выслушай!

Он слушает, отвернувшись к кастрюлям.

Всегда друг дружке всё говорили – всё-всё, что бы ни было. Скажут, от тайн избавятся, и сразу легче им, как от тяжелой болезни выздоровеют. А сейчас он не дает Ларе сказать, когда такое случилось! Это пострашнее кулака наказание…

Молчит у Конька за спиной и молчит, может, и нет уже ее, ушла? Обернулся и увидел на лице Лары такую боль, что самому больно стало, невыносимо.

Он посмотрел, а она говорить не смогла, горло перехватило… И от него попятилась, и спиной ушла из кухни.

Встал в их любовный закуток, и Лара к нему побежала с приклеенным к руке подносом, как еще не бегала.

– Говори.

– Конёк!

– Котлеты горят.

– Но я не знаю, что сказать.

– Как есть.

– Сейчас. Я не знаю, что случилось, Конёк!

Собралась с духом.

– Он меня сначала на танцплощадке дразнил, всю извел!

– Как так?

– Вдруг к себе прижмет, когда не ждешь. А ждешь – отталкивает. Он наоборот все делает, понимаешь? А потом сюда поцеловал…

– В шею?

– Да… Вот сюда, смотри! – К нему тянулась на цыпочках, подставляя шею. – Сюда, сюда! Вот поцелуй, ну!

Поцеловал, куда указывал ее пальчик, увидел на лице муку.

– Понимаешь? – спросила она.

– Нет… А вот что у вас потом… Это где случилось?

– Да прямо на танцплощадке первый раз.

– А потом в общежитии у него?

– Нет, это уже в третий. Второй по дороге, пока шли. Ты, Конёк, не сердись, ты, я знаю, поймешь, что я тут ни в чем не виновата!

– А кто же?

– Не знаю, – вздохнула Лара.

– А почему ты плакала, я слышал, как ты плакала… Он тебя обижал?

– Нет, нет!

– А что ж такое, причина?

Этого при всем простодушии Лара ему не сказала, только потупилась.

Зато другую тайну открыла, не смогла при себе держать.

– Он меня… Он меня целовал туда!

– Это куда же?

– Ну прямо туда! – сообщила Лара, до сих пор волнуясь, и хотела даже показать, но все же не стала. – Понимаешь?

– Чего это он? С ума сошел? – догадался Конёк.

Она стояла, по привычке прикрыв лицо ладошками, а под ладошками еще была улыбка.

Такое, может, только женщина женщине скажет, а Лара все – ему, Коньку! А как женщина появилась, родная ее сестра Римма в закуток заглянула, Лара, наоборот, на нее закричала:

– Уходи, Римка, пошла!

А потом и Коньку сказала:

– И ты иди, всё. Котлетки-то сгорели!

Подвозил ее после работы. Не на раму села, как обычно, – сзади на багажник. Ехали молча. Прощались.

Сказала:

– Ты сам виноват. Когда я хорошая была, ты был плохой… пил, бедокурил! А потом ты стал хорошим, но уже я плохая… мой родной Конёк!

Слезы из глаз полились. Прижалась к нему лицом, плакала в спину.

И вдруг Конёк расслышал:

– Спутник! Там!

– Где, где?

– Летит! Конёк, мы увидели!

– Спутник? – Он поднял голову.

Лара сзади засмеялась.

– Ты не смотри, а то мы тоже полетим!

И вот она вдруг опять к нему из тумана выплывает с поднятой рукой. Едет Конёк чуть свет на работу – Лара! Стоит на углу, где обычно стоит, его ожидая. Машет, чтоб транспорт свой остановил. И уже садится молча на раму! Опять, значит, каяться-прощаться!

Только при близком рассмотрении не Лара это, Римма! Сестра, что ли, сестру каяться прислала?

Но молчит Римма, и нет у нее слов ни чужих, ни своих… И едут, едут, и ничего не происходит, только вот велосипед почему-то мчится без дороги, на ухабах взлетает. И ноги Конька педали крутят бешено, будто от него в отдельности.

Кажется ему – Лара, но нет – Римма, Римма! Он дышит ее волосами, задыхается… Его руки держат руль, а ее руки лежат на его руках, и уже руль сам поворачивается, поворачивается… И в лес они вкатываются с дороги и падают, на пень налетев… Ищут друг друга в траве, находят – молча, без слов, будто это не они…

Потом рядом лежат. То Римма на Конька посмотрит, он ли? То Конёк на Римму, глазам не веря… То щеками прижмутся, чтоб друг на друга не смотреть.

– Ты такой сильный… Я знала! – говорит она.

Вслед ласкам он целует ее в шею поцелуем Германа.

– А это зачем?

– Не нравится?

– Кто тебя этим глупостям научил? – В глазах насмешка. – Дурак этот, конечно?

– Ты о ком?

– Знаешь.

– Не дурак он.

– Самый настоящий, несчастный!

Конёк смеется:

– Еще и несчастный!

– А ты не понимаешь? – удивляется она.

– Римка! Я умней Германа людей не встречал!

– Может, он тебя еще чему такому научил?

– Нет-нет, что ты!

– Ты смотри у меня!

Конёк все не понимает:

– Только кто ж тогда умный, если Герман дурак?

А Римма опять удивляется:

– Ты, кто же еще?

– Что?

– Ты! Ты!

– Римка!

Она пожимает плечами:

– Да, Виктор. Ты самый умный в этом городе, поэтому я тебя выбрала. – Еще добавляет, подумав: – А может, даже и в области!

Поднялась, юбку отряхивает. Он тоже с травы вскакивает.

– Это как же ты меня выбрала, если я всегда был с твоей сестрой… И мы любили друг друга, любили!

Осекся, так вдруг пронзило! Прежняя боль невыносимая.

Она объясняет:

– А я знала, что все так будет, и ждала. Надо каждому человеку уметь ждать своего часа.

Он смотрит на нее, верит.

– А мой час когда? Может, уже наступил? И это вот сейчас он и есть?

– Нет.

– А когда?

– Терпение.

– Долго еще?

– Еще немного. Я тебе скажу.

Римма с Ларой – две матрешки, только одна глупыми глазами далеко смотрит. И уже сама велосипед поднимает.

– Ты знай пока педали крути.

Домой возвращается, мама на крыльце встречает.

– Тут гость к тебе.

– Кирыч, что ли?

Нет, не Кирыч. Он, Герман. Сидит в его комнате за столом, подперев голову, глаза прикрыты… Ждал, ждал и заснул.

Зашел попрощаться, уезжает. Как проснулся, сразу поднимается, чемоданчик свой берет – ну, бывай, друг! Вот и все прощание?

– Подожди… чайку, как? Мама сейчас заварит от души! Хоть зовут-то тебя как, засекреченный?

– А так и зовут: имя – Герман, Пинчук – фамилия.

Уходит, в дверях уже:

– Стихи… стихи твои хорошие, душевные… прямо до слез! Я уж тут поглядел без тебя, извини.

И всё, нет его. Мама удивляется:

– Куда ж он? Столько тебя ждал!

– Такой гость.

– Бывают еще хозяева плохие, Витя.

– Да на минутку он, по делу.

– А он мне понравился. Он кто?

– Пинчук.

– И всё?

– Всё. Ладно, мама, давай чай пить! Был Пинчук и нет Пинчука!

А сам из-за стола срывается, хоть мама уже чай налила. Раздумал вдруг пить.

По улице бежит.

Потому что хоть говорить теперь не о чем, а всё равно не всё друг другу сказали, не всё!

Догнал Германа. Идут молча. Герман посмотрел на Конька.

– С тренером своим, значит, только о боксе?

– О чем еще с тренером?

– О левых крюках?

– Защите непробиваемой, которая пробивается!

– Ты о какой защите?

– А ты о какой? Я о боксе! – удивляется Конёк.

Герман только усмехнулся, что тут скажешь: этот малый его ведет, сам не зная, профессионально, изощренно, любой чекист позавидует! Пробивая защиту своим простодушием…

Вот что его волнует:

– Друг, ты не третий лишний!

– А какой?

– Я о нас с тобой и о Ларе.

– Понятно.

– Так вот слушай: все изменилось, и у меня теперь другая женщина!

– Быстро.

– Друг, оставайся!

Хватает Германа за рукав, даже пытается отобрать чемоданчик.

– Тебе не надо уезжать, понимаешь или нет? Все будет, как было, только по-другому! Но все равно так же!

– Это как?

Конёк ищет слова, волнуется:

– Ну, опять две сестры и два брата, но, как сказать… получается крест-накрест!

– Ясно.

Да, чекист бы позавидовал! У Германа чуть не слезы выступают от такого порыва. И он лезет в чемоданчик, транзистор достал.

– Тебе.

Конёк не берет, потом, конечно, взял… Еще пришлось уговаривать: “Ты мне ласты, я тебе приемник, считай, просто обменялись!”

Всё, всё, прощай! Герман по улочке уходил, Конёк ему вслед смотрел, но и на транзистор уже поглядывал нетерпеливо, уже даже включил и потихоньку крутил ручку, меняя волны.

Кирыч, отец родной, хоть неродной… Опять тарахтелка поломалась возле их калитки. Конёк помощь предлагает, тот не пускает к велосипеду – такие неисправности, которых нет, только Кирыч сам мастер устранять.

А пока с Коньком беседа.

– Уехал?

– Откуда знаешь, Кирыч?

– Так на плавбазу не пустили его с твоей Ларисой к норвежцам, вот и уехал. Что ж ему здесь теперь?

– Кто не пустил?

– Кому надо, те и не пустили. А то грузчиком заделался!

– Да какой из него грузчик, если он высотник?

– Точно. Какой такой грузчик? Вот и остановили его, чтоб путаницы не было.

Конёк смотрит на Кирыча, который все с мотором возится, смеется:

– И поэтому, значит, он уехал?

– А почему?

– Ну Кирыч! Да потому, что друг настоящий, вот почему!

Кирыч поднял голову, удивлен.

– Такой закон, понятно?

– Нет.

Конёк ему пропел:

– “Уйду с дороги, такой закон, третий должен уйти”!

– А, ясно.

– Как до жирафа! Еще норвежцев придумал!

Кирыч на жирафа обидеться не успел – на крыльце женщина появилась, из-за которой мотор барахлил. И он сразу встал перед ней, демонстрируя военную выправку, глаза горели… О сыне забыл, когда к нему шла мать.

Уехал Герман, но разве это не он по улице идет? Вразвалочку, клеши на осеннем ветру хлопают, на лице ухмылка независимая? Прохожие оглядываются, потому что еще транзистор у него в руках, джаз на всю катушку!

Нет, не Герман – дубль его, Конёк!

Одиночество… В забегаловку зашел, где грязь да мат, сел среди ребятишек и страха не знал, усики нахально теребя, и никто к нему даже не сунулся, хоть джаз из транзистора гремел – стук-грохот, крики нечеловеческие… Сидел, развалясь, по сторонам смотрел, в глаза прямо ребятишкам: кто тут недовольный, есть такие? Не нашлось, наоборот, улыбочки. Ну музыка!

Тетка буфетчица увидела его, замерла…

К столику сразу пошла, волнуясь:

– Вам чайку?

– Давай, милая, покрепче, заварки не жалей и с лимончиком!

Закивала, ушла и вернулась: не чай – анализ! Потому что подмену заметила – тот, да не тот!

С вышки с парашютом прыгнул – сам не заметил. Ни страха, ничего. Римма внизу стояла, махала ему, подбадривала, потом обнимала, когда приземлился, радуясь, что себя пересилил, а он и не пересиливал. Скучно было и когда прыгал, и когда обнимала.

Римма весь вечер с мамой просидела, Конёк их познакомил, а как же? И тоже на столе пирожки были. И смеялись, всё, как тогда.

Он Римму проводил, домой вернулся. “У нас серьезные намерения, мама, подадим заявление, свадьба… Всё, мама, твой сын женат! А после свадьбы… У нас большие планы, сейчас скажу, приготовься: в Москву, мама! Мы в Москву! Учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин!”

Мама даже руками всплеснула! И выразить свою радость не смогла, так была взволнована. Всю ночь она, конечно, не спала, Конёк слышал, как она ворочается за стенкой, койка скрипит… Вдруг пришла.

– А помнишь…

– Что, мама?

– Ну, другую ты девушку пригласил, первую…

– И что?

– У нее еще ребенок… Лару!

– И что, и что? Да, Лару, и что?

– Так.

– А что ты вдруг вспомнила?

– Не знаю.

– Ну иди, мама. Знаешь, который час?

Правда, уже поздно было, вернее, рано – за окном светало.

Всё в жизни хорошо – и вот удар следует… И от кого? Откуда не ждешь, от своих! На аллее парковой его ребята с повязками останавливают, те самые. Из-за транзистора – не положено с транзистором! Кто сказал, где написано? Нигде это не написано – мы сейчас тебе другое напишем, статью! За драку с нами, а мы представляем власть. Выводы? И ты идешь опять на нары, бывал ведь по малолетству, нет? Транзистор – политика, а ты пойдешь за политику по уголовке!

Ну и драка. Транзистор Конёк ни за что не отдаст, он, и, падая, его к себе прижимает, свою игрушку. Вдруг в покое оставили, и видит Конёк: двое его обидчиков на земле, третий бежит… И тут кто-то ему в лицо заглядывает, кто это? Да Герман, он и есть!

– Я тебе говорил, друг: всегда приду, если что!

– Если что?

– Вот если убивать будут, например. Сперва убьют, потом статью пришьют.

Поэтому и пришел. Потому что самого убили вот такие же ни за что, а потом он по статье в зону загремел на два года за хулиганство. Да, было дело.

И чтоб парень этот его судьбу не повторил, Герман и вмешался, а то ведь правда полный дубль будет! Получилось, сам его себе опять на хвост посадил, только-только с трудом отделавшись. От хитрого этого простодушия, от которого у Германа на глазах слезы.

И как бы так сделать, чтобы Конёк этот тренеру своему о каждом шаге его не докладывал? А то ведь уже было: отнял у парня Лару, чтобы попасть на плавбазу, – и в последнюю минуту с трапа сняли! Бог, видно, Германа покарал – хотя при чем бог?.. Хромой этот на велосипеде с мотором!

Он Коньку тайну свою решил раскрыть, но только пусть Конёк сперва честное слово даст. Нет, словом тут не отделаешься – пусть даст подписку о неразглашении! Вот пусть так и напишет: я, такой-то… Ну и далее, всё по форме.

Зашли на почту. “Девушка, бумаги листок, тут молодой человек письмецо решил…” Конёк начинает писать, волнуется и сразу кляксу поставил. Пришлось опять девушку просить: “Да вот такой он у нас, из-за этих клякс по два года в одном классе, до сих пор в седьмом сидит!”

Рука у Конька дрожит, буквы корявые, написал все-таки эту подписку-расписку. А как на улицу вышли, Герман бумажку порвал. “Ладно, друг, ты меня прости… не надо ничего, я тебе и так доверяю!”

Потому что из-за детских этих клякс вдруг ему стыдно стало! Так стыдно, что он сказал:

– Нет у меня тайн, заданий, забудь. И никакой я не засекреченный, ты тоже уши развесил!

– Просто Пинчук?

– Да, да!

– Трудящийся, спортсмен-боксер? – Конёк улыбался, и вдруг лицо его искривилось. – Так я тебе и поверил!

Обида была столь велика, что Герману стало совсем уж невыносимо.

– Ладно, я скажу. Но молчок?

– Могила.

– Опять могила? А хромому?

– Клянусь.

Как же не сказать, если поклялся? А что сказать?

– Я, друг, это… туда собираюсь!

– Куда?

Герман показал на небо:

– Туда.

– К ангелам, что ли?

– Видишь звезды?

– Вижу.

– Ну вот.

– Что – вот? Дальше… Замолчал!

А что дальше? Герман сам бы хотел знать… самому интересно стало.

– Нас десять человек, мы рассеяны по всей стране и законспирированы… Конспирация, понимаешь?

– Да.

– Встреча в Кустанае, есть такой город на свете… Там комиссия – выберут из всех самого достойного, он и полетит!

– Поэтому плавание?

– Догадался! Да, Конёк, подготовка по индивидуальной программе.

– Ну-ну. И на чем же полетит самый достойный?

– А в ракету посадят. В этом году спутник запустили, потом животное отправят, кошку какую-нибудь или собаку, а потом…

– Человека! – выдохнул Конёк.

– А потом каждый год будем летать, как в автобусе ездить! И, Конёк, на Луну! Человек высадится на Луну, это будет! – вдруг закричал Герман и сам удивился, что закричал.

А Конёк сказал тихо:

– Ты.

– Что – я?

– Это будешь ты, Герман.

– Да?

– Уверен.

И Герман сам чуть вместе с Коньком не поверил. Что тут, смеяться, плакать? Стояли посреди улицы, усики к усикам, клеши на ветру хлопали. То ли рассвет, то ли сумерки, снег с дождем…

Ворота заводской проходной распахнулись, толпа повалила со смены, Конька с Германом проглотила, еле друг друга нашли, две белые вороны.

– Связь односторонняя.

– Шуарли.

– Как понимать?

– Понимать, что я понимаю, – объяснил Конёк, глядя вслед Герману, который уже уходил. Но еще спросил, ему важно было: – А язык английский? Если, допустим, человек знает английский?

Герман обернулся:

– Это очень хорошо, друг. Будут международные экипажи, обязательно.

– А если еще язык, другой?

– Если человек полиглот?

– Вот именно.

Герман, прощаясь, поднял вверх большой палец.

– Полиглот уже летит!

И всё, пропал он, как испарился… А Конёк и не ищет Германа – связь-то односторонняя… Но ждет, ждет – все в закуток в ресторане выбегает, высматривает из-за занавески. Вдруг усики мелькнут?

Лара с подносом мимо проплывает, зато Римма заглядывает.

– Уж полночь близится, да, Виктор?

– Да, Римма.

– А Германа всё нет!

– А его и нет.

– Так и тебя нет, дорогой.

– А где же я?

– Не знаю. Не установлено.

– Вот он я! Вот! Вот! – Конёк даже с головы колпак срывает, чтобы Римма его увидела.

Она головой качает:

– Нервы!

– Да. Извини.

– Ладно. Скорей бы в Москву.

– А что в Москве?

– Учиться пойдешь. На дипломата.

– Что-то новенькое.

– Это для тебя. Ты будешь послом, знаешь где? Не знаешь – в Бразилии! Вот чем всё кончится, Виктор.

– Что – всё?

– Ну, котлетки твои! Так и будет.

Так и будет, раз говорит. Но пока котлетки.

– Горят! – спохватывается Конёк и убегает. Ничего, конечно, не горит, он без дела на кухне стоит, от планов передыхая.

Кирыч к дому подъезжает, и, странное дело, тарахтелка его не заглохла, работает хоть бы что. Сразу Коньку вопрос прямой в лоб:

– Где он?

– Кто?

– Он. Знаешь.

– Да.

– Что – да?

– Знаю. Поехали, покажу.

– Издеваешься?

– Поехали, поехали!

Конёк велосипед выводит:

– Догоняй, Кирыч!

Налег на педали, Кирыч его не отпускает, за спиной тарахтит. В лес заехали, останавливаются… Конёк показывает:

– Там.

– Где?

– По тропинке иди, не ошибешься.

– А ты?

– А я тебя навел.

– Понятно. Оставайся, – разрешает Кирыч и с дороги в лес идет.

– Кто еще в шалаше прятался, Кирыч?

Наставник обернулся, погрозил Коньку. И за деревьями скрылся.

А Конёк – сразу к тарахтелке. Свинтил с бака крышку, велосипед перевернул – и потек в травку бензин, потек!

Отъехав, на ходу обернулся: Кирыч на лесной дороге со своей тарахтелкой, которая теперь не тарахтелка… Куда ж он теперь на хромой-то ноге? Жалко инвалида.

Домой когда приехал, такую картину застал: Герман перед мамой его на коленях, уткнулся ей в живот и плачет! Мама на стуле сидит и голову его гладит, утешая, у самой слезы на глазах!

Да что ж это такое? А такое, что Герман пьян. Как свинья!

Конёк слышит: “Запутался… Что мне делать?”

Что еще говорит, не разобрать, язык у Германа заплетается. А как увидел Конька, началось.

– Какой сын у вас! Таких… таких нет на свете!

Хвалит Конька, кричит… Насилу спать уложили, кое-как до койки дотащив.

Среди ночи будит Конька, трезвый.

– Поговорим?

– Спи, ладно. Со мной тоже раньше бывало. Спи.

Лег, опять Конька тормошит:

– Друг!

– Не налью, не проси.

Не выпить ему – поговорить!

Что рассказывает? Так, ничего особенного: отбывал в Кустанае, сел ни за что, за драку, а на самом деле – за длинный язык, острил много и не к месту, главное…

Спи, друг, ложись спокойно, каждый второй через зону прошел, нашел чем удивить… Я вот тоже… на нарах побывал, один добрый человек снял!

Нет, не ложится, опять над ухом: о каком-то Валерке, с которым сидел, тот был политический. Бокс, английский и много другого чего – от Валерки… Да всё от него, на мир по-другому взглянул, глаза открылись! И вот они бежать сговорились, потому что ведь все равно новые срока добавят! Умирать, так с музыкой!

В общем, чем кончилось: Валерка его утром не разбудил, пожалел. Один, без Германа попытался. Ну и под конвой угодил, под пулю. Всё.

– Он стоял надо мной. А я притворялся, что сплю. И он знал, что я притворяюсь. Вот так, друг.

Конёк спросил:

– А как же…

– Что?

– Как же с нар… к звездам?

– А самый раз, друг!

– Так анкета испорчена.

– Наоборот. У тех, кто перестрадал, преимущество.

Конёк покачал головой недоверчиво. Герман понял, что переборщил.

– Тебе-то что волноваться? У тебя чисто.

– Да.

– И полетишь.

– Думаешь?

– Обязательно. Не сейчас, так потом. Новая эра открывается, друг!

Конёк хрюкнул, засыпая. Сказка его убаюкала.

А Герман уже не лег. Наоборот, чемоданчик свой взял. Подошел еще, над Коньком постоял… Разбудить – и парень с ним сейчас поплывет, он с Германом хоть на край света!

Не стал, к двери тихонько пошел. Конёк посапывал непритворно – он правда спал.

Плыл, плыл… К французу или англичанину, который весь в огнях. Лучи прожекторов подползали – нырял.

Судно было еще далеко, а берег – еще дальше.

Герман не сразу понял эту игру нарядных огней на палубе – они вроде как уже близко были, но не приближались, хоть он изо всех сил старался. Не сразу понял, что судно двинулось, тихонько пошло – туда, к наметившемуся уже в рассветной мгле горизонту.

Ясно стало, что корабль от него уходит, а Герман плыл и плыл без надежды.

Уезжали с Риммой. Стоят на перроне, уже в вагон пора, всё. Вдруг Конёк колокольчик забытый слышит – Лара бежит, смеется, машет: поезд, подожди!

Успела, с сестрой на прощание обнялась, с Коньком…

Вдруг сказала, как раньше:

– Римка, в вагон, ну-ка!

– А он?

– Получишь свое сокровище! Еще вам надоест… До Москвы трое суток!

Римма ушла, а Конёк сказал:

– А мы не в Москву, кто тебе сказал, что в Москву?

– А куда? – испугалась Лара.

– В Кустанай.

– Ты что?

– К звездам.

– А, Конёк, ты пьяный!

– Нет.

– А чего такой?

– Ладно, Лара. Мы в Москву.

Вдруг замолчали, стоят и молчат. А поезд двинулся.

Он сказал:

– Всё. Я еще вернусь.

– Не вернешься, Конёк, нет.

Пошел к двери, она догнала.

– Конёк, милый, родной… Я только тебя буду помнить, только тебя… Валерка вырастет, я ему расскажу, какой ты был…

– Валерка?

– Сынок мой, да! Расскажу, когда вырастет!

Он на ступенях стоял, Лара бежала, рядом была, близко.

– Конёк! – вдруг позвала еле слышно.

И отстала, всё. Поезд набирал ход.

Ехали. Дорога долгая. В купе соседи менялись, а Римма с Коньком всё ехали.

Дверь отъезжает, парень в шинели стоит, новый сосед.

– Разрешите?

– А заходи! – приглашает Конёк. – Летчик?

– Пока еще курсант.

– Всё впереди.

– А как же.

– В дверях не стой – или туда, или сюда!

– Сюда! – улыбается курсант и заходит в купе.

Римма Коньку знак делает, уже между ними знаки, и он за ней в коридор выходит.

– Час пробил, Виктор!

– Который?

– Который не на часах.

– Непонятно.

– Иди за мной.

Пошла по коридору, Конёк следом… Она его подбадривает:

– Иди, иди.

Так и пришли в вагон-ресторан.

– Садись. Отметим.

– Сел. Что за событие?

– Что мы вместе, разве не событие?

– Да.

– Вялое “да”, но мы другое отметим.

Подошел официант, Римма заказала шампанское.

– Час, который не на часах, – это твой час! – объясняет Римма. – Всё, настал, вот он! Я тебе обещала сказать… Ты сам меня просил, нет? В лесу, помнишь?

– А, в лесу… Ну, конечно, конечно.

– Твой час, Виктор!

– Здорово.

Официант поставил на стол фужеры. Римма выпила до дна, Конёк только пригубил.

– Что это ты?

– Не пьем, если ты успела заметить.

– Как хотите. А мы выпьем по такому случаю.

И она взяла у официанта еще фужер.

– Я… я ведь за тебя!

Пила медленно, прикрыв глаза, словно молясь за Конька.

Он взял ее за руку.

– Римка!

– А?

– Прости меня.

– Принято.

Чокнулись, выпили по-человечески.

Уже в купе он в окно посмотрел и заметил, как раз была остановка:

– О, яблочки! Бабушки! К югу едем!

Римма поняла.

– За яблочками иду.

Отослав жену, Конёк дверь поскорей задвинул и спросил курсанта:

– Когда полетим?

– Уже летаем.

– Туда?

Летчик. Лицо открытое, симпатичное… Нет, не понимает!

– Когда ты сядешь в ракету и полетишь?

Понял, он сообразительный.

– Прогноз Циолковского?

– Германа.

– Не знаю такого ученого.

– Он не ученый. Но уже полетел.

Римма с яблочками вернулась. Грызли втроем, в окошко смотрели. Еще дед с верхней полки слез, его тоже угостили.

Конёк все не отставал от курсанта, прямо приклеился.

– Ну? А ты?

Тот веселый был.

– Скоро, очень скоро, если по Герману!

– Давай!

Курсант смутился:

– Да что вы! Даже в мечтах такого нет… Я еще на серьезных самолетах не летал! Вот в Мурманск еду по распределению, ночью пересадка.

Ночью он с полки спрыгнул, бесшумно одевался… Дверь за собой аккуратно задвинул.

Конёк тоже в коридор вышел.

– Подожди.

Курсант обернулся, ладный, подтянутый.

– Имя твое на всякий случай. Вдруг ты правда… по Герману – к звездам?

– Юрий.

– Полностью!

– Гагарин. А вас как?

– Не важно. Конёк.

Курсант козырнул и пошел. Поезд уже тормозил.

Конёк опять его остановил.

– Подожди. Шнурок у тебя!

Курсант опять смутился, даже покраснел.

– Эх, шнурок… Он у меня все время, причем на правом ботинке! Спасибо!

И, нагнувшись, стал завязывать.

Потом шнурок у него все равно развяжется. На ковровой дорожке после приземления… Шнурок, мелочь, и ведь отражено в хронике!

2003

Парад планет

Судьба явилась бритоголовым солдатом-первогодком, в сумерках вышедшим навстречу из подъезда. Паренек приблизился без слов, с папироской в зубах. Герман Иванович так же молча извлек из пиджака зажигалку, щелкнул. Получилось само собой – щелкнул машинально и забыл, вошел в свой подъезд. Поднялся в лифте на шестой этаж. Начал отпирать дверь. А она вдруг сама распахнулась, жена с порога сказала:

– Тут повестка, Гера. Из военкомата.

– Новости.

Он больше ничего не сказал, разулся молча в прихожей и проследовал в комнату. Здесь сразу опустился в кресло, вытянул ноги.

– Ну, покажи. Что там такое?

Жена принесла повестку. Он надел очки.

– А почему край оторван? Ты расписалась, что ли?

– Понимаешь, получилось неожиданно, я сразу не сообразила…

Он встал и включил телевизор. И снова сел. Жена не уходила, все стояла за спиной.

– Какие-нибудь сборы опять?

– Скорей всего.

– Ты же ездил в прошлом году.

– В позапрошлом.

– Что это они тебя дергают?

– Не знаю.

– По-моему, ты смотришь телевизор.

– Да. Не стой за спиной.

– А может, наоборот? Решили снять с учета?

– Может быть.

– Ох, как мне это все не нравится! – сказала жена.

– Что не нравится?

– Войны бы не было.

– А-а, – протянул Герман. – А мне не нравится, когда трогают мои вещи.

– Какие твои вещи?

– Фотоаппарат почему на подоконнике?

– Ну, Славик, наверное.

– Был ведь разговор.

– Ты перестань нервничать, – сказала жена. – Пускай Лев Сергеевич позвонит в конце концов.

– Куда позвонит?

– Ну, в этот… военкомат.

– Я нервничаю, потому что ты отсвечиваешь. Или сядь, или… Одно из двух.

Жена предпочла второе “или”, ушла. Герман некоторое время сидел в прежней позе, развалясь перед телевизором. Но вот поднялся и, подойдя к письменному столу, выдвинул ящик. Нашел записную книжку, полистал. Выдвинул следующий ящик. Потом другой – там тоже рылся. Получился поспешный обыск в собственном столе. Наконец извлек еще одну записную книжку – старую, растрепанную.

С раскрытой книжкой он появился в коридоре. Жена разговаривала по телефону. Она сразу сделала знак, показывая, что закругляется.

И вот Герман Иванович набрал номер.

– Магазин? Извините.

Он снова покрутил диск.

– Магазин? Что? Я в очках, спокойно. Шесть, пять, три восьмерки. Нет? Раньше был магазин. Извините.

Бросил трубку и прошел на кухню.

Там, отвернувшись к окну, сидела жена. Ужин был на столе.

Он устроился было ужинать, но жена продолжала сидеть отвернувшись, и он не выдержал, подошел к ней сзади, обнял за плечи:

– Ну что?

И вместе с ней стал смотреть в окно. С высоты шестого этажа были видны окна соседнего дома, и крыша другого соседнего, и кусок неба над крышей – темного неба с двумя-тремя бледными крупинками звезд.

Звезды приблизились. Их оказалась целая россыпь, созвездие, и оно подплывало, являясь из мглы, – обрывок детских бус, летящих в черной пустоте. Герман Иванович сдвинул диск спектрометра, оторвал взгляд от трубки-гида и, осторожно ступая во тьме павильона, перешел к другому телескопу.

Там его поджидала лаборантка.

– Герман Иванович, еще полторы минуты видимости.

– Проверь фотометр.

– Уже.

– Перезаряди левую кассету. Заволакивает, надо же!

– И всегда в ваше дежурство, – засмеялась лаборантка.

– Поторопитесь.

– Готово.

Он приник к трубке-гиду.

– Света!

– Я здесь!

– Я же, кажется, просил проверить фотометр.

Лаборантка подошла. Он притянул ее к себе.

– Ну пусти, ладно.

– Ты не обижайся.

– Я не обижаюсь.

– На параде планет будешь со мной?

Раздалась длинная трель звонка, послышались шаги, голос:

– Закончили?

В павильоне зажегся свет – входил мужчина в белом халате. Следом пожилая женщина и еще один мужчина, лицо которого как бы оставалось в темноте – он был негр.

– Привет. Опять заволокло? – осведомился негр на правильном русском языке.

– Могу вас обрадовать, друзья. Тебя, Герман, – сказал человек в халате. – Получаем новую оптику, и притом на днях, уже решенный вопрос!

– Хорошо, – сказал Герман.

Мужчина между тем отвел его в сторону, спросил шепотом:

– Что там за история с повесткой? Шеф знает?

– А что ты шепчешь? Говори вслух! – заявил громко Герман. – Все давно в курсе. Наш беспроволочный телеграф. Ну получил, получил повестку, забирают меня!

– Не говори глупости. Кто тебя заберет? Вообще не понимаю, что это они тебя дергают. Ты ведь уже старый, по-моему!

– Как видишь, еще не очень, – сказал Герман.

– А вы к шефу, Герман Иванович, – посоветовала женщина. – И учтите, он с понедельника в отпуске.

– Хорошо, учту.

– Он все сделает. Вы ему нужны. К шефу, к шефу! Когда ему кто-то нужен…

– Да, надеюсь, – отозвался Герман.

В мясном отделе выстроилась очередь. Из-за приоткрытой двери разделочной доносились удары топора. Герман протиснулся к прилавку, спросил продавца:

– Рубит кто?

– Султан, кто!

Обогнув очередь, Герман толкнул служебную дверь, ведшую в недра гастронома. За дверью был коридор, еще двери, и та, последняя, обитая железом, за которой рубил Султан. Здесь же со скромным видом ожидали клиенты – два-три покупателя, тоже очередь. Железная дверь как раз приоткрылась, выскользнул отоваренный – с увесистым свертком джинсовый паренек. И тут Костин, не мешкая, прошел в разделочную перед носом очередного клиента.

– Обэхаэсэс, – сказал он.

– Накаркаешь, – пробурчал Султан. Он мельком взглянул на Германа и, громко ухнув, рубанул говяжью тушу.

Герман опустился на табурет. Поодаль на таком же табурете сидела девчонка-продавщица. Он, видно, вспугнул ее – девчонка поднялась и направилась к двери. Султан обернулся и на всякий случай шлепнул ее по заду.

Едва закрылась за девчонкой дверь, Султан отложил топор и пошел по разделочной, чеканя шаг. Вытянулся перед Германом по стойке смирно, приставил ладонь к засаленному берету. Так и стоял, хотя забытая очередь уже барабанила в дверь, а за спиной возник с пустым подносом пришедший из-за прилавка напарник. Наконец Султан не выдержал, засмеялся, глядя на собственный живот, который, как ни старался, не мог втянуть и который в конце концов выпал из расстегнутой рубахи. Герман поднялся с табурета, они обнялись.

– Ну? Как живешь-то? Все на небо смотришь?

– А ты все топориком?

– А я все топориком! Послушай, Галилей, ничего у нас с тобой не выйдет. Я ж в гимнастерку не влезу! А влезу, так на марше упаду. Или в окопе застряну… Куда с таким пузом? Живая мишень!

– Ну пристрелят в крайнем случае.

Султан, конечно, прибеднялся, держа шутливый тон. Еле заметной улыбкой он подтверждал, что все будет как раз наоборот: не упадет, не застрянет. Да и с виду он был не из тех, кто падает, – крепкий, покрепче Германа, веселый, шумный, вполне, судя по всему, довольный жизнью.

– Я как повестку получил – сразу куда первым делом? К тебе. И Крокодилыча прихватил. Мы на Садовую, а тебя там нет, переехал…

– Квартиру дали. На Угольной, дом-башня.

– Дом-башня? А, знаю… А чего это тебя в башню? Планету, что ли, открыл?

– Созвездие Султана.

Султану понравилось.

– Даешь!.. Все небо наше! Послушай, мне в этом году никак нельзя. Вот честно.

– То есть как? Почему это? Почему? – нахмурился Герман.

– Нельзя, – подтвердил Султан. – Не получится.

– Что случилось?

– Работа.

– У всех работа.

– Да нет, не у всех, – сказал Султан. – Есть работа, от которой самый раз сбежать, а у меня она, видишь…

И тут, как бы в подтверждение, очередь с новой силой заколотила в дверь. Султан не усидел, открыл – и сразу накинулся на первого попавшегося клиента:

– Чего барабаним? Барабанщик! Видишь, рублю! Подождать не можешь?

И осекся, потому что клиент, лысый мужчина со значком таксиста на тенниске, отодвинув его, решительно прошел в разделочную.

– Карабин! – возвестил он громко.

– Кустанай! – не сговариваясь, в один голос ответили Герман с Султаном.

– Ну что? Военный совет? – Вошедший достал платок, вытер испарину с лица. – А где остальные? Валера Слонов где? И Крокодилыча не вижу…

– Прямо не могут друг без дружки, – оживился Султан. – Крокодилыч утром: “Третий парк не объявлялся?”

– Я теперь во втором парке. Не пойму, Герман Иванович, ты же у нас с бородой был! Где борода? Прямо не узнал тебя полированного. Ну послушайте, какие новости. Дорогу на Узкое закрыли. Позавчера с пассажиром с Белорецка еду, хотел на бетонку повернуть – перекрыта! Началось! Из леса, смотрю, солдатики туристов выгоняют… Мое мнение: опять на правом берегу будете. Опять вас, значит, из лагеря на юг, на Гуськово…

Султан удивился:

– Почему это – вас? А тебя?

– Меня – нет, ребята. Меня – в макулатуру, – сообщил Третий парк. – Одним словом, комиссовали меня, понятно. Такие дела. Вдруг ни с того ни с сего – язва, оказывается.

– Ты это что, серьезно?

– Вот именно что серьезно. Так что давайте воюйте без меня. Жалко, конечно…

– Смотрю, пошло вас косить! – вздохнул Султан. – Только и слышишь: тот, этот… Не старые ж мы, я удивляюсь… Вон у Михеева заряжающий был, ну помните, рыжий такой, длинный…

– Фитиль, – вспомнил Герман. – Фитиль со второй батареи.

– Что, тоже язва? – спросил Третий парк.

– Не язва. Хуже… Чем пиво закусывают и пивом запивают…

– Ну-ну, – сказал Герман. И посмотрел на таксиста: – Ты как, свободен или по заказу?

– Как скажете, ребята, – с готовностью отозвался Третий парк.

На “Волге”-такси подъехали к блочной пятиэтажке. Султан с Германом вылезли. Третий парк стал тоже выбираться из машины.

– Ты чего? Поезжай, – сказал ему Султан.

– С вами я, с вами.

– А план когда?

Третий парк только махнул рукой и побежал следом.

Поднялись по лестнице. Султан постоял на площадке в нерешительности, напрягая память. Потом, выбрав дверь, позвонил. Послышался топот детских ног, в приоткрывшуюся щель высунулась вихрастая голова.

– О, копия! – обрадовался Султан. – Ну-ка, Слоненок, бегом, позови папку!

Пацан скрылся, и после паузы дверь открылась пошире, возник малый в майке, заспанный. Султан слегка растерялся:

– Нам не вас, нам Слона…

– Не водится.

– Не шути, малый. Нам Слонова Валеру…

– А, Слонова Валеру… – Малый зевнул. – Так его здесь нет давным-давно. И духа не осталось…

– А чей теперь дух? Твой, что ли? – спросил Герман.

Малый отвечать не стал, опять не удержался, зевнул.

– Но пацан-то его! – не унимался Султан.

– Его, его.

– Ты теперь за папку?

Малый решил закрыть дверь.

– Подожди… Чего дрыхнешь днем?

– Так со смены я, ребята.

– А войдем да отметелим? Чтоб не зевал в лицо!

Малый проснулся, хмыкнул и лениво выкинул руку, угодив Султану в скулу. После чего без спешки прикрыл дверь. Приятели остались на площадке.

– Чего-то не везет сегодня, – заметил Султан, потирая скулу. – День, что ли, такой? Может, там вспышки на Солнце? – И посмотрел на Германа. – Что говорят ученые?

Из обсерватории Герман вышел вместе со Светланой, лаборанткой. Следом появился говорящий по-русски негр. Втроем они спустились по ступеням в сквер, пошли не торопясь.

– Алло! Минуточку! – донеслось до Германа. Обернувшись, он увидел мужчину на скамейке. Тот манил его рукой.

– Это кого он? – удивилась Светлана.

– Это меня. – Герман направился к скамейке.

– Здорово, – сказал мужчина.

– Привет, Крокодилыч!

Подошла Светлана, за ней негр.

– Знакомьтесь, Крокодилыч… Иван Корнилыч то есть, прошу прощения, – поправился Герман.

– Антуан, – представился негр и шагнул вперед с протянутой рукой, но Крокодилыч внимания на него не обратил, продолжая смотреть на Германа.

– Ну что? Слона я разыскал по вашему приказанию, – сказал он. – Можем хоть сейчас, если есть время.

Светлана и Антуан с крайним удивлением взирали на Германа и его знакомого.

– Герман Иванович, мы пойдем? – сказала Светлана.

И Герман отпустил их кивком.

– Поехали! – сказал Крокодилыч.

Транспорт его стоял здесь же, среди “жигулей” и “Волг”, – старенький мотоцикл с коляской. Крокодилыч усадил Германа, ударил ногой по стартеру – поехали.

Возле магазина торчала компания: двое парней и с ними улыбчивый старичок. Все трое обернулись на шум мотоцикла.

– Слонова не видели, ребята?

– Кого?

– Слонова, ну Слона!

– В зоопарке! – хохотнул старичок. Но Иван Корнилович шуток не любил.

– Слушай, ты! Некогда. Давай найди мне его! Слона сюда, быстро!

– А вы кто, милиция?

– Вот-вот. Давай!

И старичок, бросив парней, послушно отправился за Слоновым.

Они не заставили себя ждать: Слонов, он же Слон, вслед за старичком вышел из магазина с оттопыренным карманом, очень грузный, больше похожий на бегемота, чем на слона.

– Ку-ку, ребята, – сказал он, приблизившись.

– Садись-ка в коляску, – пригласил Иван Корнилович. Но Слон прежде решил поздороваться как подобает.

– Здравствуй, командир! – приветствовал он Германа. – Здравствуй, Крокодилыч! – И пожал каждому руку.

– Садись, садись.

– Куда вы его? С бутылкой? – забеспокоился старичок.

– Отдай, – сказал Герман.

Слон нехотя опорожнил карман, отдал бутылку старичку.

– Что, ребята? – спросил, послушно поместившись в коляске. – Куда везете?

– Повестку получил?

– В суд. На алименты.

– С тобой серьезно.

– Ну получил. Что? Так меня ж не возьмут. Я, ребята, дошел совсем. Видите, какой толстый.

– Ничего, похудеешь, – пообещал Иван Корнилович, направляя мотоцикл в сторону от шоссе, в переулок.

– Так я что, я готов! – вдруг согласился Слон. – Снаряд, подносчик! Есть! Замковой! Наводка тридцать три! Заряжающий! Готов!

– Хватит тебе.

– Огонь! – не унимался Слон, трясясь в коляске.

Озирались прохожие.

– Всё, отставить, – сказал Герман, и Слон вдруг послушался и замолчал.

Свернули на тихую булыжную улочку с заборами, палисадниками по обе стороны. Въехали в открытые ворота, во двор, где уже стояли “Волга”-такси и “москвич”.

– За мной! – сказал Иван Корнилович и, спрыгнув с мотоцикла, направился по дорожке в глубь участка. За домом был гараж, оттуда доносились голоса.

– Лучше поздно, чем никогда! – сказал Третий парк. И вместе с Султаном поднялся навстречу вошедшим.

– Гера, я не хочу, чтоб ты уезжал, – говорила жена, собирая чемодан. – Славик совсем от рук отбился, даже не знаю, в лагерь его посылать – совсем разболтается. Мама твоя приезжает – что с ней делать? И у меня отпуск: брать не брать? Мы же что-то намечали с тобой…

– Намечали, да, – хмуро отозвался Герман. – Ну куда рубашки-то? Зачем мне там рубашки?

– Дело твое, конечно, но можно было как-то отбиться, я не верю, что ничего нельзя сделать в этих случаях, ты просто не старался!

– Ну как же не старался?

– Вот так. Тебе нравится такая жизнь.

– Какая – такая? – вяло возражал Герман. – Ты плохо себе представляешь. Это ж не на гулянку. По сто километров в душных машинах, по песку, по грязи. Ничего себе отдых!

– Тогда я тебя не понимаю. Лев Сергеевич – один его звонок, что ж, ты ему уже не нужен, что ли?

– Нужен.

– Парад планет – тоже ведь не шутка.

– Конечно, – соглашался Герман. – Не надо столько, я же тебе твержу. Лучше платки положи, платков побольше. Трубка моя где?

– Не знаю, где твоя трубка.

– Что, опять Славик?

– Не знаю, я ее год не видела.

– Там мать этого оболтуса, Свиридова, деньги занесет, я с них не брал за шесть уроков…

Жена вдруг застыла над закрытым чемоданом.

– Слушай, если ты правду говоришь – за тебя просили и безрезультатно, то это значит… это очень плохо, Гера! Ты не думал об этом?

– Ну думал, и что?

– Ушлют вас куда-нибудь далеко. И вообще, мне это не нравится. А вдруг…

– Что?.. Да нет, успокойся. – Он весело обнял ее за плечи. – Успокойся. Ничего не будет.

– Я тебя провожу.

– Зачем?

Это могло ему присниться в кресле у телевизора: залитый солнцем плац, солдатский строй, замерший по команде; сам он, Герман Иванович Костин, лейтенант Костин, подтянутый, бравый офицер, делает шаг к шеренге и, приставив ладонь к виску, громким чужим голосом произносит: “Здравствуйте, товарищи!” Но не приснилось – именно так все и произошло лишь сутки спустя. Именно так: Костин с каменным лицом поздоровался, щелкнул каблуками начищенных до блеска сапог, и через мгновение – побольше воздуха в легкие! – строй грянул вразнобой, но с энтузиазмом:

– Здравия желаем, товарищ лейтенант!

И ни ухмылок не было, ни разговорчиков, пока стояли в строю, – все они стояли навытяжку, не совсем уже молодые люди, отцы семейств…

Все происходило по уставу, очень серьезно, а если они и подыгрывали слегка, то лишь в назидание новеньким, что затесались в их ряды.

– Не все приветствуют, не все, – отметил Иван Корнилович, он же Крокодилыч, он же сержант Пухов, присматриваясь к стоящему с отсутствующим видом бойцу в очках. – Еще раз!

– Здрав-жла, товарищ лейтенант! – дружно рявкнул строй.

– Вольно! – скомандовал Костин, придирчиво оглядывая подчиненных.

Заметил непорядок.

– Рядовой Слонов, подтянитесь. Гимнастерку застегните.

– Есть! – бодро отвечал Слон, ныне рядовой Слонов.

– И вы, товарищ! – обратился Костин к одному из новеньких. – Станьте как положено. Вольно не значит расхлябанно.

– Слушаюсь, – робко отвечал человек в очках.

Лейтенант Костин выдержал паузу и продолжал твердо:

– В ближайшие дни наш взвод примет участие в учениях в составе части. Быть готовыми, привести в порядок обмундирование, закрепленное за каждым оружие, инструмент, материальную часть… Вот пока всё.

– Разрешите? – раздался голос из строя. – Тут со мной недоразумение. – Человек в водительском комбинезоне выступил вперед.

– Отставить! – скомандовал Костин. – Стать на место. Фамилия?

– Афонин.

– Сержант, научите товарища Афонина, как надо вести себя в строю. А сейчас слушаю вас, товарищ Афонин.

– Я говорю, тут недоразумение. Я приписан к другому роду войск, должен был проходить сборы по специальности… в хозяйстве подполковника Попова…

В строю засмеялись.

– Тут нет подполковника Попова, – сказал Костин. – Проходить сборы будете здесь. Можете написать рапорт.

– На чье имя?

– На мое. Лейтенанта Костина. Я ваш командир. Еще вопросы? Встаньте в строй!

Костин еще раз оглядел шеренгу и крикнул:

– Разойдись!

Посмотрел, как разбредаются. Скомандовал:

– Сержант, постройте подразделение!

Крокодилыч, он же сержант Пухов, не заставил себя долго ждать, крикнул зычно:

– Становись!

И когда все снова построились, Костин сказал:

– Солдаты по команде “разойдись” не плетутся, а быстро покидают место строя. Раз – и нету. Понятно?

– Так точно! – браво выкрикнули из шеренги, и это был Султан.

– Разойдись! – повторил Костин.

В штабе, склонившись над столом над картой, Герман Костин, лейтенант, проходил подробное инструктирование:

– Ваш взвод будет включен на период учений в состав передового отряда. До Головинского массива следуете в общей колонне, – говорил майор, кадровый военный, самый старший из собравшихся здесь офицеров. – Далее, возглавив огневой расчет, начинаете скрытый отвлекающий маневр. Задача: форсировав речку Вору, углубиться в тыл “южных”. Старайтесь избегать открытых мест, идите лесом…

– Ясно.

– Далее. Восемнадцатого в шесть ноль-ноль по прибытии к месту переправы противника вам предстоит, получив сигнал двумя ракетами, вывести орудие на прямую наводку и атаковать скопление танков. Вы должны сорвать наведение понтонов, отвлечь противника от направления нашего основного удара. Дальше в случае успеха отходите к деревне Гуськово… вот она, нашли? Оставайтесь там до особого указания. Вопросы?

– Нет вопросов.

– У меня к вам вопрос, лейтенант. – И майор весело посмотрел на Костина. – Вот мы тут спорили: это вы или не вы?

– В смысле?

– Были у нас два года назад?

– Так точно.

– Ну вот! А я что говорил? – почему-то обрадовался майор. – Ты ж с бородой был, правильно?

– Так точно.

– Физик или кто ты?

– Вроде этого.

– Все сходится, – обрадовался майор. – Только бороду потерял. А меня не помнишь?

– Помню, – сдержанно ответил Костин. – Разрешите быть свободным?

Майор помедлил, он ожидал другой реакции. Сказал холодно:

– Идите.

Артиллерийский тягач с противотанковой пушкой на прицепе выехал из леса. Впереди было поле – мертвое в ночи, неярко освещенное луной пространство.

Костин повернулся к водителю:

– В чем дело, Афонин? Была команда “стоп”?

Водитель молча тронул машину, вырулил на проселок.

– Погасите фары. Идем скрытно. И смелее, – подбодрил его Костин. – Будет поворот и спуск – двигатель заглушите, ясно?

– И как? Накатом, что ли?

– Накатом, Афонин. Еще вопросы?

Больше вопросов не было. Афонин молча, с сосредоточенным видом вел тягач. Дорога пошла под уклон. Что-то блеснуло вдалеке – внизу, изгибаясь, мерцала под луной речка.

– Ну, давайте, Афонин. Была не была! – сказал Костин. И тут же вцепился в руку водителя: – Вы что, с фарами идете?! Я сказал – отставить! Убрать свет! Идем скрытно!

Афонин выключил фары. И опять остановился.

– Ну? Что такое? – спросил Костин.

– Ничего такого. Дороги не видно.

Водитель невозмутимо молчал, откинувшись на сиденье. Он был молод, но не по годам серьезен и, видимо, знал себе цену. Лицо с правильными чертами, поджатые губы, длинные баки.

Костин тоже помолчал и произнес спокойно:

– Поезжайте, Афонин. Поезжайте тихонько. Ну? Прямо. Вниз.

– Нет. У меня люди в кузове, – отвечал водитель.

В ту же минуту вспыхнул прожектор, яркий нацеленный луч рассек мглу и пополз, ощупывая проселок.

– Приехали! – сказал Костин и, повернувшись к Афонину, прошептал, вернее, прошипел: – Как? Видно теперь? Видно или нет?

Медленно, но верно луч приближался, скользя по проселку навстречу, выхватывая из темноты придорожный кустарник. Оставались метры, секунды – и тут водитель принял решение: не дожидаясь команды, тронул тягач, осторожно съехал с дороги в низину. В следующее мгновение будто огненное облако проплыло над головой – и снова стало темно…

– Хорошо, Афонин! Теперь вперед.

Все тот же луч, ушедший было вверх по проселку, замер вдруг, а затем в долю секунды переместился на место их недавней стоянки. Та же торопливая рука двинула его вниз, мелькнуло зачехленное дуло пушки, но тягач резко вывернул и, сделав замысловатую петлю, ушел в сторону.

– Что, Афонин? У страха глаза велики? – смеялся Костин.

Водитель лишь неопределенно хмыкнул. В отличие от Костина он был совершенно спокоен.

– Таксист, кто?

– Почему таксист?

– Несговорчивый.

– Нет, не таксист, – сказал Афонин. – А вот насвистывать в машине ни к чему.

– Не понял? Кто свистит? – удивился Костин.

– Вы, кто! Всю дорогу.

– Гм. Интересно.

Подъехали к развилке. Костин достал карту. Включил карманный фонарик.

– Направо. Спускаемся к речке. Слушать команду и выполнять. Не останавливаться. Вы меня слышите?

– Так точно.

– Автобус водите, не иначе. Или трамвай. С остановками!

– Троллейбус.

– Какой маршрут?

– Шестой. Вокзал – обсерватория.

– А что за значок у вас я видел?

– Депутатский.

– Вот как. Депутат?

– Да, райсовета.

– Власть!

Афонин с непроницаемым видом продолжал вести машину. Лейтенант молчал.

Остановились на рассвете. Впереди за деревьями просматривалась светлая гладь воды – была река, и по ней, по всему ее свинцовому зеркалу, как пулями, вздымаясь струйками, решетил дождь.

Костин вышел из кабины. Спустился на берег. Стоял, не замечая дождя.

– Вот тебе и ручей! – услышал он голос за спиной. Сержант Пухов, а за ним уже и Слонов с Султаном подошли к воде.

– Тут же ручей был, нет? – продолжал сержант. – Помнишь, как мы тут через него прыгали? Ну точно! Смотри, как вспухло…

– Дожди, – заметил меланхолически Султан.

Никто из них и не поежился и не сделал попытки укрыться – этот хлещущий дождь они, похоже, воспринимали как должное или вовсе не воспринимали.

– Так что делать будем? Пройдем? – спросил Пухов. – А где тут этот шофер? Давай его сюда!

Слон послушно отправился за Афониным. Сам сержант без слов стал раздеваться, сбросил сапоги, снял и свернул гимнастерку, в одних трусах ступил в воду. За ним, проделав то же самое, полез в воду Султан.

– Там неглубоко вроде, – сказал из воды сержант и поднял вверх руки. – А у тебя как?

– А у меня вот до шеи, – отозвался Султан.

Всю эту сцену наблюдали теперь и новенькие – Афонин со Спиркиным и пришедший с ними Слонов. Тот, впрочем, уже раздевался.

– Не надо, – сказал ему Костин.

– Ничего, за компанию. – Слонов грузно входил в воду.

Новенькие смотрели, не скрывая удивления.

– Ну как, водитель, – кричал из воды сержант. – Пройдем? Не утонем? Вот смотри глубину! Полезай!

Афонин молчал, выражая всем своим видом скептический интерес к происходящему.

Но уже раздевался и новенький – Спиркин. Начал с очков – спрятал их в карман, потом, стоя на одной ноге, чтобы не садиться на мокрую землю, стягивал с себя сапог, потом посмотрел в нерешительности на Костина – стянул и второй сапог. Но Костин сказал не глядя:

– Отставить. Не нужно. – И всем остальным: – Всё. Ясно. Идем в объезд.

И продолжали путь: Костин с Афониным в кабине, остальные в кузове, под брезентовым верхом, за ними – орудие. Из кузова слышались голоса, смех. Афонин невозмутимо вел машину. Костин смотрел на карту.

– Это вы что, служили вместе? – спросил вдруг Афонин.

– Служили, да.

– Я вижу, веселая компания.

– Вас что-нибудь не устраивает, Афонин?

– Да нет, чего же. Только в воду зря лезли, видно же невооруженным глазом – глубина там…

Костин повернулся, посмотрел, промолчал.

К ночи дождь прошел, открылось чистое ночное небо в звездах. Костин стоял, задрав голову, будто что-то искал на звездной карте небосвода, или ждал чего-то, или заметил нечто, ведомое ему одному. Рядом под плащ-палатками спали Пухов и Султан, темнела масса тягача с зачехленным орудием.

Костин двинулся в глубь леса. Сдавленный голос остановил его:

– Стой, кто идет?

– Свои. Карабин, – сказал Костин, отзываясь на отклик Слонова.

– Кустанай! Ты чего не спишь?

– Проверяю вашего брата, – сказал Костин.

– Пить хочется до смерти, – признался Слон. – Всю дорогу пью, пью, никак не утолю, с чего бы это?

– На, попей. Родниковая. – Костин протянул ему флягу. – Ну как, вытащим ее завтра на руках?

– Ты о чем? Пушку-то? А тягач?

– Шум от тягача.

– Ну вытащим, значит, – сказал Слон. – Куда денемся? Ты при часах? Сколько там?

– Три.

– Часы пропил, представляешь, – пожаловался Слон. – Что это?

Далеко в небе взметнулась ракета.

– Это не нам, – сказал Костин. – Ладно, стой. Скоро сменим…

Другой часовой сидел на поляне при лунном свете на пеньке. Блестели очки – это был Спиркин. Костин подошел к нему, поднял с травы автомат.

– Это вы? – вяло произнес Спиркин. – Добрый вечер.

– Вот именно. Сейчас я вам пулю в лоб – и будет добрый вечер! – усмехнулся Костин. – Я же у вас оружие отобрал.

– Ну зачем уж так, – сказал мирно Спиркин. – Вы что курите?

– Трубку. – Костин стоял над ним. – А почему здесь? Где ваше место?

– Там. – Спиркин показал.

– Боитесь темноты?

– Боюсь, – признался Спиркин.

– Ну? И что мне с вами делать?

– Пулю в лоб.

– Вояка! – пробурчал Костин.

– Да.

– Работаете где?

– Горпроект… я архитектор. А мы с вами встречались, между прочим, – сообщил Спиркин, поднимаясь с пенька. – У Вали Тихоновой.

На Валю Тихонову Костин не отреагировал.

– Я действительно с темнотой… того, не в ладах. Это не трусость, это имеет свое название. Как боязнь высоты.

– Не знаю, не слышал.

– Герман Иванович!

– Товарищ лейтенант, – поправил Костин.

– Герман Иванович, – настоял на своем Спиркин. – Вот я наблюдаю за вами уже который день. Я понимаю. Условия, приближенные к боевым. Но зачем уж так приближать? Вы что, находите в этом удовольствие?

Костин молчал.

– А вы не думаете, – продолжал Спиркин, – что, если бы вас сейчас увидели ваши знакомые или коллеги, они бы, наверное, удивились. Нет? Выглядите странно, вы уж поверьте…

– Мне это безразлично.

Спиркин смотрел с любопытством.

– Что, нравится воевать?

– Да. Нравится. – Костин протянул ему автомат, показал рукой. – Туда, Спиркин. На место.

Спиркин нехотя двинулся в темноту.

Костин услышал за спиной громкий тяжелый вздох. Обернулся, увидел сержанта Пухова в лунном свете.

– Что, Пухов?

– Так… Все думаю – вдруг Родина-мать позовет? – сказал сержант. – Вдруг какая заварушка, всех нас, допустим, в ружье поголовно! Между нами, я не исключаю. Так ты на него посмотри, вот на этого… – Иван Корнилович кивнул вслед Спиркину. – Защитник, ёлки-палки! Солдат отечества! А ведь это наша пятая колонна – посмотри, сколько их таких развелось!..

Как бы в подтверждение слов сержанта Спиркин споткнулся в темноте, затрещал сучьями.

– Вот! – начал было Пухов, но вдруг замолчал, замер: донесся мерный нарастающий гул мощных моторов.

Выбежали на опушку заспанные Афонин с Султаном, за ними Слон. Гул нарастал, танки были рядом.

– Ложись! – скомандовал Костин, и они упали на траву.

Два танка с грохотом прошли мимо, полоснув светом кустарник. А они всё лежали на опушке, замерев, слыша уже не грохот, а еле различимый шум шагов. Шаги приближались… И вот затрещал кустарник, в бледном свете возникли фигуры с автоматами наперевес…

И тут Слон, вскочив, прыгнул и повис на плечах замыкающего. Оба повалились на землю. Султан тоже было вскочил, готовый броситься врукопашную, но тут услышал смех…

– Свои! – сказал с облегчением Пухов.

Ранним утром они вытолкнули пушку из леса, покатили к пригорку. Катили под уклон бесшумно и быстро, стремясь разогнаться перед пригорком, но, лишь начался подъем, пушка встала, и они, рыча от напряжения, толкали ее рывками, пока не выдохлись.

Сели на траву. Сидели, ослепленные утренним солнцем, нестерпимо ярким после долгого лесного сумрака, потом разом поднялись и, решительно поплевав на ладони, снова взялись, подналегли… Подналегли и сдвинули пушку, отвоевав у пригорка еще метр-другой, и еще метров пять оставалось, но эти крутые метры – они сейчас поняли ясно – им было не одолеть. И Султан со Слоном опять опустились на траву, а Крокодилыч, присев на станину, снял сапог, начал перематывать портянку. А Спиркин все стоял, глядя на Костина: капитуляция?! Спиркин смотрел на Костина, а Герман Костин, задрав голову, смотрел в небо, где вспыхнули одна за другой две сигнальные ракеты. И он скомандовал:

– Встать! Пушку на прямую наводку! Взялись!

И они встали и взялись, потому что при отсутствии выхода выход был один-единственный: толкать! Толкать на этот проклятый стратегический пригорок. Но встали не все, Султан по-прежнему лежал, не сидел уже – лежал! – на траве, прикрыв глаза.

Костин подошел к нему, слегка надавил сапогом на локоть.

– Ты сейчас встанешь, – сказал он.

– Не могу, – отозвался Султан.

– Можешь!

– Да не могу, слушай! – совсем мирно сказал Султан и приподнялся на локте. – Честное слово. Ну зачем тебе это, Гера? Ты уже чересчур. Ну вкатим не вкатим, какая, к черту, разница. Мучить себя и других…

Он не договорил. В следующее мгновение донесся издалека грозный гул, и Спиркин произнес звонким взволнованным голосом:

– Танки!

И без него было ясно, что танки, гул нарастал, и силы, не подвластные воле, ни чужой, командирской, ни своей, вдруг сейчас удвоились: они закатили орудие на пригорок; тут же подъехал газик, вышли офицеры-посредники с повязками на рукавах, солдат с рацией. И вот на противоположный берег выползли из леса танки, плавающие бэтээры и автомашины с понтонами для наведения моста. Головной танк, уверенно ведя колонну, устремился вниз, к реке. Костин скомандовал, пушка ударила по танку, тот замер у самой воды. Пушка стреляла холостыми, но стреляла, издавая орудийные звуки. И, как в настоящем бою, лейтенант командовал, бойцы расчета, подносчик, заряжающий, замковой, наводчик, делали каждый свое дело – секунда за секундой. Пушка стреляла, и танки спешно разворачивались, стремясь уйти с открытого склона в лес, но застывали беспомощно на берегу, повинуясь команде посредника. Уже две боевые машины, так и не успев вступить в бой, стояли на склоне, пораженные невидимой артиллерией. Третий танк успел повернуть башню, они увидели наведенное на них дуло… Пушка и танк выстрелили одновременно. “«Седьмой» уничтожен!” – крикнул посредник. И тогда, хмелея от этой удачи, они снова зарядили пушку, готовые бить и бить по цели, но уже не было цели – колонна гудела вдалеке, уходя в глубь леса после неудачной переправы. А здесь, на берегу, из люков “подбитых” машин вылезали танкисты и, снимая шлемы, щурясь на солнце, становились в кружок, закуривали…

И тогда они стали стрелять, добивать танкистов из автоматов.

Танкисты повернули головы, один театрально повалился на траву, другой лишь отмахнулся устало, остальные смотрели, удивляясь всё больше: шестеро чумазых солдат в потемневших от пота гимнастерках, оглушительно паля, расстреливали их долго и всерьез.

Танкисты дружно засмеялись. Потом им надоело.

– Эй, там! С ума, что ль, сошли?

А потом у них лопнуло терпение.

– Кончай, ребята! Сейчас поднимемся, накостыляем!

Неизвестно, чем бы все закончилось. Танкисты (их было вдвое больше), поднявшись на пригорок, могли легко унять неистовую шестерку, но тут к опушке подошла группа офицеров, среди них генерал в полевой форме.

Артиллеристы вытянулись по стойке смирно.

– Второй огневой расчет третьей батареи семнадцатого артполка! – отчеканил Костин.

Знакомый майор из штаба управления стал докладывать:

– После скрытого марш-броска, выполняя задание, в расчетное время вышли к месту переправы, сорвали наведение понтонного моста…

Генерал кивнул. Он долго, с видимым удовольствием обозревал пейзаж недавнего боя.

Капитан-посредник угадал его настроение.

– Три танка из одного ствола! Молодцы!

– Называется, штатские тряхнули стариной, – сказал генерал. – В общем, мы мирные люди, но наш бронепоезд… Так или нет?

– Так точно, товарищ генерал! – отвечал за всех Крокодилыч.

– И еще тра-та-та! – усмехнулся генерал. – Танков, что ли, мало? Бей все живое?

– Так точно, все живое! – с готовностью подтвердил Крокодилыч, и офицеры засмеялись.

– Фамилия?

– Пухов. Сержант Пухов.

– Этого хоть сейчас на передовую! – сказал капитан.

– Так я не против, – отвечал Пухов.

– Что ж, товарищи… Хоть и посмертно, примите благодарность командования! – заключил генерал. – Возвращайтесь в лагерь. И всё! И по домам! Спасибо за службу!

– Служим Советскому Союзу! – отозвались все шестеро и остались стоять у пушки, глядя вслед офицерам.

– А почему “посмертно”? – спросил Спиркин. – Как это понимать?

– А так понимать, мой дорогой, что нас уже нет на свете, – сказал Султан. – Всё, ребята! Война окончена… – И, стянув сапоги, улегся на травку.

Костин молчал, все смотрел вслед уходящим офицерам. Потом поспешил за ними.

– Разрешите обратиться? Я не понял. Посмертная благодарность – это что, в каком смысле?

– По условиям игры после отхода противника от берега по вашим позициям был нанесен ракетный удар, – сказал равнодушно капитан.

– Откуда вдруг ракета?

– Оттуда, лейтенант. Оттуда. Там ракетная установка. Ну что? – Капитан поглядел на Костина. – Задание выполнено, чего вы?

– Подождите, – проговорил Костин.

– Чего ждать? – удивился капитан. – Вас нет. Не видно и не слышно. Вы пали смертью храбрых!

– Но наше задание…

Капитан рассердился:

– Отставить, лейтенант! Не пререкаться. Отойдите, вы мешаете!

Костин отошел. Он оказался теперь перед знакомым майором.

– Но наше задание… – снова заговорил он. – Было задание: встать в оцепление в Гуськово!

– Куда? Где? – Майор старательно вычерчивал на планшете.

– В Гуськово.

– В другой раз. Домой, домой, лейтенант. Всё. Спасибо!

И поскольку Костин молчал, майор, как ни занят был, напомнил:

– Отвечайте, как положено!

– Служу Советскому Союзу! – сказал, приставив ладонь к виску, Костин.

Они спустились с пригорка на берег, разделись и, оставшись все как один в длинных казенных трусах, с криками бросились в воду.

Танкисты уже давно плескались в реке. Вынырнув поблизости, один из них поинтересовался:

– Чего, ребята, вроде вас тоже того, а?

– Тоже, тоже.

– Всех, что ли?

– Всех наповал!

Танкист очень обрадовался, закричал:

– Нашего полку прибыло! Шесть покойников!

– Ура! – отозвались танкисты. Еще двое подплыли, свои и чужие перемешались.

– Закурить у кого найдется?

– На берегу вон, сплавай.

– Есть кто с резинового завода?

– Никого.

– Может, с арматурного есть?

– Крокодилыч! Плыви сюда!

– Пухов, ты, что ли? А чего это ты вдруг Крокодилыч?

– А ты, парень, не из третьего магазина? Мясник?

– Был мясником, был.

– А теперь?

– Теперь дух!

– Это мы на том свете! – провозгласил танкист, проплывая к своему берегу с сигаретой в зубах.

Путь домой начинался с привокзальной площади, с ожидания на скамейке. Сидели все шестеро, вернее, пятеро – Крокодилыч отправился на станцию за билетами. Пятеро, уже в штатском, томясь, взирали на площадь, где в пыли и скуке то ли шла, то ли стояла на месте жизнь захолустного городка.

Появился Крокодилыч с сообщением:

– Всё, ребята. Сутки сидим. Сегодня уже ушел, завтрашний будет завтра.

– Ну и ну, – вяло отреагировал кто-то из компании. Время тянулось – тоскливая пауза между концом и началом: то кончилось, это не наступило, и так на целые сутки.

– Что-то рано отвоевались, – заметил Султан. – Это капитан, черт бы его побрал. Откуда там у него ракетная установка? И почему мы не знали? Укрылись бы как-нибудь…

– От нее не укроешься, – сказал Афонин.

– Так что же, выходит, они заранее знали? И нас как бы в жертву, что ли? – невесело усмехнулся Спиркин. – Да-а… Хорошо, ракета не настоящая!

– А хоть бы и настоящая, – пробурчал Слон.

– Не понял тебя, прости.

– Говорю, настоящая б в самый раз!

– Это ты не прав, – сказал Афонин.

– Раз – и нету! А чего терять-то?

– Жизнь, чудак, – удивился Султан. – Жизнь, понял?

– Это когда жизнь малина, – гнул свое Слон.

Вмешался Спиркин:

– Странный пошел разговор! Что ты выдумал? Какая еще ракета, ну ее к черту!

– Жизнь, – продолжал Султан, глядя с неодобрением на Слона, – это не по подворотням с ханыгами… Ты же вот живешь скоро сорок лет, а не знаешь, что такое жизнь!

– Знаю, – ухмыльнулся в ответ Слон. – Гарем в мясном отделе.

– Ему положено, – заметил Крокодилыч. – Как-никак Султан!

– Да ну, бабы, – усмехнулся Султан. – Пять минут удовольствия… Я не о том!

– А теперь ты не прав, – сказал Афонин.

– Какая, к черту, ракета! – не унимался Спиркин. – Мне погибать нельзя. У меня первая семья, вторая… У меня здесь и там дети!

– У меня теща, – заявил Афонин.

– А у меня… Не знаю, что у меня… – Крокодилыч задумался.

– Мотоцикл с коляской, – съязвил Султан.

– Нет! У меня Гуськово.

– Что-то я не понял, – сказал Афонин.

– И не поймешь. Гуськово! – повторил Крокодилыч.

– Опять Гуськово! – пожал плечами Спиркин. – Где оно? Гуськово, Гуськово! Все уши прожужжали…

– Накрылось, – отозвался Султан. – Я как чувствовал, верите – нет? Сразу не заладилось, с самого начала всё не так…

Кто-то хмыкнул, кто-то промолчал. Опять тянулось время. Слон засмеялся:

– Ребята, чего вы затосковали? На семь дней раньше срока. Плохо, что ли, вам? Можете на работу не ходить. А можете и домой в случае чего, если есть где приземлиться. Чего? Или, наоборот, как снег на голову: ах ты, моя милашка, что ж ты тут без меня делаешь!

Снова помолчали.

– А вон кинотеатр, видите? – сказал вдруг Спиркин. – Мой, между прочим. Мой проект.

Кинотеатр нельзя было не увидеть: бетонно-стеклянный куб среди старых домов.

– О! Красота! – оценил Султан. – А как там, в проекте, насчет пива? Отдельные зрители желают, допустим, утолить жажду?

Они дружно двинулись через площадь к сияющему в пыли кубу.

Пива в кинотеатре не было, на стойке буфета красовалась табличка “Закрыто”. Зато начинался сеанс: кучка зрителей из фойе втекала в двери зала, и расторопный Крокодилыч, уже с билетами, звал за собой товарищей.

Лишь только зажегся экран, всю компанию коллективно потянуло в сон. Первым заклевал носом Слон, потом всхрапнул, вызвав смех соседей, Султан, и вскоре все шестеро, разом придавленные тяжкой усталостью, спали без задних ног, склонив головы друг другу на плечи.

Ночью их разбудила привычная команда, знакомый резкий голос, повелевавший встать немедленно и строиться. Костин открыл глаза. Все по-прежнему спали на своих койках в многоместном помещении Дома колхозника. После короткого затишья голос гаркнул с новой силой: “Подъем!” – и Спиркин с Султаном по команде вскочили с коек. Сел в постели Слон. Вскочив, начал натягивать брюки и единственный колхозник в их сонном царстве, худой сутулый дед. Не вскочил тот, кто командовал. Крокодилыч спал. “Становись!” – пробормотал он во сне напоследок и мирно засопел, повернувшись на другой бок. Спиркин засмеялся, Султан со Слоном чертыхнулись, а проворный дед, не забывший службу, молча и невозмутимо стал снимать брюки.

Прошла ночь, светало. Крокодилыч пошевелился на койке, протянул руку за часами.

То, что он делал дальше, было похоже на заговор. Он осторожно растолкал Костина, затем Слонова, затем Султана. Только двое новеньких – Афонин и Спиркин – продолжали спать. Крокодилыч и его друзья в темноте, не зажигая света, одевались, собирали вещи. Двое новеньких спали, только Афонин заворочался во сне, и тогда эти четверо замерли. Это и впрямь был заговор: четверо решили уйти скрытно, оставив двоих спать на койках. По одному, на цыпочках, обмениваясь знаками, они выходили из комнаты. Крокодилыч осторожно прикрыл за собой дверь.

– Ну вот, слава богу, – сказал он уже на улице.

И четверо двинулись через площадь к автобусной станции.

В автобусе досыпали. Султан сонно смотрел в окно. Там тянулась незнакомая местность – лес, поля, деревни.

– Куда ты нас тащишь? – сказал он соседу, Крокодилычу. – Я так и не понял. Мне домой надо, чудак-человек, у меня работа.

– Как – куда? – отвечал Крокодилыч. – Был же приказ: в Гуськово, в оцепление.

– Так что, продолжаем? – обрадовался Слон.

Обернулся к Герману. И тот кивнул утвердительно.

Все четверо улыбались. А Султан сказал:

– Я не против!

И приехали в такой же маленький городок, к такому же автовокзалу. Бетонно-стеклянный куб кинотеатра так же царил на площади.

А на скамейке, встречая автобус, сидели Афонин и Спиркин.

– Что за сон! – сказал Султан. – Мы что, обратно приехали?

– Давно не виделись, – пробурчал Крокодилыч.

– Вы откуда, братцы? – спросил добродушно Слон. – Ну здравствуйте. – И полез обниматься.

Обнимались долго. Пришлось обниматься каждому с каждым, чтоб не было обид. Дважды стискивали Костина свалившиеся с неба однополчане, а в третий раз его без повода обнял Слон, обнял от избытка чувств.

– Видите, как плохо бросать товарищей, – сказал погодя Спиркин. – Пришлось обгонять вас на попутной… Вы вообще-то куда?

Костин не отвечал, и Спиркин продолжал с обидой:

– Если уж решили от нас избавиться, пожалуйста, мы можем путешествовать отдельно.

Костин похлопал его по плечу. Вопрос был решен.

– Мы подумали: черт с ним, когда еще в жизни будет! – снова заговорил Спиркин. – Никто не знает, где ты, не ждет, не ищет!

И шестеро мужчин несколько помятого вида с нехитрыми вещичками в руках и за плечами бодро двинулись по улицам незнакомого городка.

– А теперь вопрос на засыпку, – сказал, остановившись, Султан. – Что это такое? Смотрите туда!

– Куда?

Султан показал куда. Никуда, просто на улицу. И они увидели эту улицу, прохожих, автобус, милиционера. Все было так, как всюду, и все было не так. По улице шли женщины: подруга с подругой, и еще одна подруга с подругой, и бабушка с внучкой, и две школьницы переходили улицу, модная девушка вышла из парикмахерской, и за рулем самосвала сидела женщина в платке, и женщина-милиционер стояла с жезлом на перекрестке.

– Что за город, ребята? – удивился Султан.

– Смотри сюда! – взял его за локоть Афонин.

Перед ними была Доска почета – щит с фотографиями. И оттуда смотрели опять одни женщины.

– Чур, это моя! – сказал Султан.

– Которая?

– Вон, с челкой.

– Ну и вкус.

– Вкус у меня, ребята, правильный. А твоя – вон, толстая.

– А что, ничего!

– Подождите, вот эту я себе беру!

Так они развлекались, пьянея от праздности и свободы, пока Крокодилыч не вскричал радостно:

– Вон мужик, смотрите!

– Где мужик, где?

– Эй, малый, иди сюда!

Мужчина, хоть и неказистый, но важный, подошел не спеша и, прикурив первым делом, встал, сунув руки в брюки, которые, сразу видно, носил здесь по праву.

– Ну? Что за шум, а драки нету? – спросил он по-свойски.

– Тебя увидели. Ты здесь один, что ли?

– Один к десяти.

– Хорошо устроился. А что же за город такой? Текстильная промышленность?

– Она, – сказал мужчина.

– Как же ты управляешься, малый?

– Оставайтесь. Научу.

– Николай! Долго я буду, нет? – раздался женский голос, и единственный представитель мужского пола сразу поспешил навстречу жене. Она стояла с сумкой у магазина.

На почте тоже были одни женщины. Здесь оживился Спиркин:

– Здравствуйте. Можно от вас телеграмму отправить? Срочную!

– Здравствуйте. Можно.

– А позвонить по междугородной?

– Ждать придется.

– Тогда телеграмму.

– Постой, – остановил Спиркина Слон. – Какая телеграмма, ты что?

– Нужно, ребята. Просто – жив-здоров.

– Во-первых, ты не жив, а тем более не здоров, – сказал Султан. – Тебя ракетой накрыло. Всё-всё, пошли, никаких телеграмм.

Женщины на почте с удивлением слушали странный разговор.

А потом были женщины в столовой, где приземлились проголодавшиеся друзья. Подносы с обилием блюд красноречиво говорили об их аппетитах. Группа девушек, обедавших за соседним столиком, с любопытством следила, как они поглощают борщи и бифштексы.

– Что, девушки? Соединимся? – предложил Султан и, не дожидаясь приглашения, двинул столик к столику девушек.

Афонин задержался у прилавка буфета. Его окликнули:

– Василий Сергеевич, ты что там? Вина не будет, мы вина не пьем!

– Вот так, девушки, – продолжал Султан. – Видели непьющих мужчин? Вот это мы. А вы работаете в магазине, в промтоварном. Тут, напротив. С двух до трех перерыв. Правильно?

– Нет, неправильно, – отозвалась одна из девушек. – Сегодня выходной, воскресенье.

– Как? Воскресенье? А я и забыл! Что же, и милиция не работает?

– А вам уже в милицию?

– Прописаться, – отвечал Султан. – Ну так что – воскресенье, какие планы? Кино, танцы?

– А что?

– Да вот хотим провести досуг. Мы люди военные, не смотрите, что в штатском, это у нас такое задание, и к тому же нас ракетой накрыло, так что нас вроде как и нет!..

В парке на танцплощадке играла во всю мощь радиола, топтались парочки. Друзья были здесь в обществе девушек из столовой, новых своих знакомых. Девушек было пять, их – шесть. Спиркин, которому не досталось парт-нерши, сидел на лавочке среди немногочисленных зрителей.

Танцевал Султан.

– Да никак меня не звать. Дух. Я тебе правду говорю. Мы с того света. Духи.

Девушка смеялась:

– Потише, дух! Руку убери!

Вел свою партнершу, смешно притопывая, Слон – Слонов.

– Слушай, ты симпатичная. Сколько тебе лет? Только не говори “все мои”, я это каждый раз слышу. Сколько?

– Двадцать шесть.

– Разведенная?

– Да.

– Муж выпивал?

– Откуда вы знаете?

– Да я сам такой. Жена от меня ушла. Нашла трезвого. Он ей покажет.

– Танцуете странно.

– Да я в жизни не танцевал.

– А бросить пить?

– А я завязал. Месяц уже ни капли. Ничего не зашивал, так – сила воли. Слушай, выходи за меня.

– Сейчас!

– У, какая ты грубая.

– А вам нежные нужны?

– Нежные, да.

Спиркин на лавочке выяснял у соседей:

– А это где, Гуськово? Там что?

– Деревня, что.

– Далеко отсюда?

– На чем ехать.

– А на чем едут?

– На катере. Вниз по реке…

Приятель Спиркина Афонин, обычно медлительный, на этот раз оживился, ведя свою партнершу.

– Вы здорово танцуете, – смеялась девушка.

– Учился.

– Где же это вас учили?

– В Доме культуры, в кружке. Всю молодость, можно сказать, протанцевал. Призы имел.

– Во как!

– Гляди. Сейчас больше топчутся. А надо поворачиваться, поворачиваться! – Он продемонстрировал, как надо поворачиваться, и снова притянул к себе девушку, твердо перехватив ее за талию. – Пошли. Научу!

– Куда идти-то?

– Ну что, не найдем места?

– Ишь, быстрый какой. Танцор!

– А что тянуть?

Танцевал с девушкой Герман.

– А вы что такой неразговорчивый?

– Тебе разговорчивые нравятся? Сейчас тогда мы моего друга позовем. – Герман указал на Спиркина.

– Не надо. Он мне не нравится.

– А я?

– Вы нравитесь.

– Что же тебе нравится во мне?

Герман впервые посмотрел на девушку: что там она щебечет, улыбаясь дерзко? Прямо в глаза посмотрел, заглянул за улыбку…

– Ты мне тоже нравишься, – сказал он. – Ты очень хорошая. Тебе никто не говорил?

– Нет.

– Ну вот я первый. Ты красивая. Очень красивая. – Он быстрым движением убрал волосы у нее со лба. – Вот так. Так лучше! Знаешь, я бы даже женился на тебе… Но вы же такой народ – через два года куда все девается! Крикливая, жадная…

– Я не буду крикливой, – сказала девушка.

– Честное слово?

– Да.

– Это меняет дело. Придется подумать.

– Вот именно, – усмехнулась девушка.

– Ах, это? – догадался Герман. И снял с пальца кольцо.

– Да вы что!

Но он, недолго думая, уже надел ей это кольцо. И продолжал танцевать как ни в чем не бывало.

В тот же вечер с теми же девушками купались в реке. Заполнили узкий песчаный пляж, огласили его криками, визгом, смехом. Герман входил в воду, держа за руку партнершу по танцам. Султан и Крокодилыч уже барахтались в реке с девушками, а предприимчивый Афонин вел свою подругу подальше от всех, когда вдруг на другом берегу, на темнеющей вдали полоске суши, загорелся костер – сначала маленьким огоньком, потом всё ярче.

Это был знак, его ждали. Герман, оставив девушку, крикнул:

– Поплыли!

Не было Афонина.

– А где этот наш… водитель? – спохватился Крокодилыч. – Афонин! Василий, как тебя там! Василий Сергеевич!

– Василий Сергеевич! – позвал Спиркин и засвистел в два пальца. – Вася!

– Ну чего? – нехотя отозвался из кустов Афонин. – Где вы там?

Все были уже в воде, вся компания, и Афонин, чертыхаясь, тоже вошел в реку. Подруга его, как и все остальные, смотрела растерянно вслед плывущим, ничего не понимая. Только одна из девушек плыла за мужчинами – дальше, дальше, не отставая.

– Подожди! – звала она, изо всех сил работая руками. И догнала Германа.

– Ну что, моя хорошая? – спросил он.

– Я с тобой!

– Куда ты со мной, зачем? Там нет ничего. Плыви домой.

Но девушка упрямо не хотела возвращаться.

– Давай плыви назад, – повторил Герман.

– Вот я сейчас утону из-за тебя!

– Не утонешь.

Он больше не оборачивался, плыл все быстрее, и она наконец отстала, а впереди все ярче горел костер, и видны были головы плывущих, уже приближающихся к берегу друзей.

А на берегу у костра ждал Слон. Это был его костер. Он стоял и махал рукой, встречая товарищей, звал их к костру, словом, вел себя как гостеприимный хозяин.

– Тьфу, черт, как я доплыл, вы не знаете? – говорил, выбираясь на сушу, Спиркин. – Я же плавать-то, в общем, не умею.

– Что вы затеяли? – мрачно спрашивал Афонин. – А где вещи, вещи наши куда девали? Что за фокусы? Вы толком объясните…

– Здесь, здесь твои шмутки, не плачь! – Слон показал на лодку, стоящую у берега. В лодке сидел старик.

Стали одеваться. Крокодилыч шарил в лодке, что-то ища.

– Туфель, туфель второй. Есть, погоди-ка! А носки?

– Ключи выпали из кармана, вот номер. Как я домой попаду? – говорил Султан.

– И у меня ключи, – сказал, проверив карманы, Афонин. – И деньги, между прочим. А, нет, деньги целы, пардон. Майки нету, вот что!

– Ну что, разобрались? – спросил дед-лодочник. – Всё, бывайте.

Он уже отчалил, когда Крокодилыч спросил Слона:

– А дальше-то как? Отсюда?

– Не знаю. Мы с ним не договаривались.

– Погоди, а это что, остров или как?

– А черт его знает, – сказал Слон.

– Ты в уме или нет? – засмеялся Крокодилыч. – Что ж ты его отпустил-то?

– Ну вот, приехали, – сказал Афонин. – Да вы что, братцы? Я вообще не понимаю эту вашу затею. Герман Иванович!

– Что?

– Это твоя выдумка? Тогда объясни. Меня, можно сказать, от женщины оторвали.

– Я тоже, кстати, не понял. Что нам здесь делать? – сказал Спиркин.

– Как – что? Вот костер, сейчас сушиться будем, поедим, – сказал с усмешкой Герман.

– А женщин будешь иметь дома, – добавил Султан. – И все остальное. Бабы, ключи, деньги – это всё там, понял? Такой уговор. Кому не нравится, плыви обратно… Ну, как там насчет еды-то?

– Все будет, все будет, – пообещал радушно Слон. – Давай, ребята, располагайся.

По реке, весь в огнях, проплыл теплоход. Волной донеслась музыка.

– Представляете, доплыл! – вдруг опять восхищенно заговорил Спиркин. – Ну ей же богу, плавать не умею, вот не поверите! И не утонул, ничего!

– Молодец, молодец, – сказал Крокодилыч.

– А как же мы все-таки обратно? – не унимался Спиркин. – Надо узнать, остров это или нет.

– А зачем тебе?

– Ну а тогда – на чем?

– На доске, – отвечал Крокодилыч. – Сиди спокойно и не задавай, главное, вопросов. У нас насчет этого тоже уговор.

– Я смотрю, крепко вы тут договорились, – заметил Афонин.

Молчали. Ели из консервных банок, запивали из одной кружки по очереди.

– Нет, ребята, а это правда здорово! – опять не выдержал Спиркин. – Я ведь, честно говоря, даже не знаю, кто вы, и не хочу знать… Ты, может, меня обвешиваешь там, в магазине. А ты, чего доброго, пиджак с меня снимешь на темной аллее…

– Кто, я? – спросил Слон.

– Не важно. Но вы как друзья. В самом деле. У меня правда таких еще не было!

– Ну и зря, – сказал Султан. – Дружить – это, брат, тоже надо стараться. Вот у меня, скажем, друзей хватает. Что-что, а друзей… День рождения – полная квартира, сажать некуда…

– Все торгаши? – спросил Афонин.

– Не только. Торгаши тоже люди, – сказал нравоучительно Султан. – А еще, между прочим, врачи. У меня врачи друзья. Профессор один по ухо-горло-носу. Невропатолог-доцент, жена в филармонии…

– Ты им мясо? Вырезку? – спросил Афонин.

– Я им – дружбу!

– Но и мясо тоже, верно? Ох, не люблю я вашего брата! – заметил Афонин. – Заграбастали всё на свете. Эти ваши ухо-горло-носы! Очереди отчего? Оттого, что все без очереди – такие, как вы! Кормите-лечите друг друга!

– Откуда столько завистливых людей? – отвечал беззлобно Султан. – Вот у меня жена такая. Сейчас вернемся – спросит: как, мол, провели время? Надо отвечать: плохо. Тогда пожалеет. Тогда она хорошая. А скажешь “хорошо” – лопаться будет от зависти…

– А у меня умер друг, ребята, – сообщил Слон. – От водки умер, верите – нет. Пил, пил и бросил. И всё – умер. Похоронили этой весной.

– Теряем друзей, это ты правильно сказал, – включился Крокодилыч. – Вот у меня еще в армии был дружок, можно сказать, самый близкий. Вместе на заводе начинали. Потом я женился, он женился, у него ребенок, у меня двое, всё уже не то. Одна жена другой не понравилась, не так приняла, видишь ли, ну и пошло все вкривь да вкось, уже не выправить…

– А я свою боюсь, – вдруг признался Афонин. – Вот с места мне не встать. Боюсь, да и всё. И не то что она там пишет куда-то или в партком – ничего этого нет, ведет себя нормально. Настроением действует. Знаете как? Вот молчит, а ты уже нервничаешь. Что-то ей, значит, не так, чем-то не угодил, начинаешь думать! Вот так молчанием и скрутила, надо же…

– Тебя скрутишь, – усомнился Султан.

– Нет, моя-то как раз разговорчивая, – заявил Крокодилыч. – Как откроет рот…

– Ну, твоя! – сказал Слон. Очевидно, жену Крокодилыча знали.

Посмеялись дружно.

– Слушайте! – сказал опять с воодушевлением Спиркин. – Что ж мы, так вот и расстанемся в конце концов? Даже жалко, ей-богу! Давайте хоть изредка встречаться!

– А зачем? – удивился Крокодилыч. – Что нам встречаться? Вот мы с ними за два года – ни разу. А что у нас общего-то? Это мы здесь вместе, в куче, вон идем неизвестно куда, да и то в последний раз.

– Почему в последний?

– А потому, что больше на сборы не возьмут. Старые мы. Так что вряд ли увидимся. Разве что где-нибудь случайно.

– Почему ж это? Крокодилыч!

– Иван Корнилыч меня зовут. Спать, что ли? Костер оставляем? Продукты – где они? Пиджак чей, уберите, – уже распоряжался Крокодилыч.

Затихли.

И возник теплоход – гирлянды огней, музыка, уже совсем близко, так что видны были силуэты людей на палубах, слышны голоса, чей-то смех. И все это проплыло, жизнь напомнила о себе и скрылась, стало опять темно и тихо, трещал костер…

Рано утром на необитаемом острове оказался человек с лодкой. Его обнаружили в зарослях камыша – увидели сначала майку с иностранной надписью и наконец всю фигуру – человек стоял в лодке и сматывал спиннинг.

– Алло! – позвали его. – Привет!

Человек обернулся, на лице его выразились удивление и испуг, но незнакомцы, несмотря на свой странный вид, не обнаруживали никаких агрессивных намерений. Он отозвался вежливо:

– Привет! – И продолжал на них смотреть.

– Палатка там чья, ваша?

– Моя.

– А лодка?

– Тоже моя.

– Не продадите?

– Что?

– Лодку.

– А что, есть покупатель? – Незнакомец был, видно, не лишен юмора.

– Я, – сказал Султан, ведший эти переговоры, и для ясности вытащил пачку денег.

– Ого, – отреагировал человек. – Я бы с удовольствием, но лодка казенная, с турбазы.

– Понятно. А вы кто? Физик?

– Почему именно физик?

– Похожи.

– Нет, не физик. Химик.

– Что, серьезно? Химик? Это где же ты химичишь? На автобазе? В магазине?

– Почему – в магазине?

– Ну а где?

– Я действительно химик. Химик-органик, кандидат наук, – заверил незнакомец. – У меня отпуск.

– Ну вот что, товарищ кандидат, мы люди военные, правда, без формы, но у нас задание. Спецзадание стратегической важности. Нам нужно выбраться с этого проклятого острова. Что будем делать?

– Не знаю, – сказал Химик.

– Возьмем тебя в плен, что ли? Вместе с лодкой? Как, товарищ лейтенант? Или давай добровольно. Как тебе лучше?

Теперь они представляли забавное зрелище: Химик сидел на веслах, Герман с Султаном на корме, остальные кто где, в том числе и за бортом – плыли, держась за корму. Лодка, осевшая почти до краев, шла медленно, временами зачерпывала воду, но шла. Пассажиры подбадривали:

– Давай, еще немного. Может, сменить?

– Да уж сидите, не двигайтесь, – говорил Химик и греб. – Куда-то вы меня тащите, потом не выберешься.

– А чего тебе выбираться? Ты теперь с нами. И не надо никуда выбираться. Зачем? Разве плохо? – разглагольствовал Султан. – Как, товарищ лейтенант, примем его? Только у нас, учти, устав. Довольно строго. Слово командира – закон. Кто ты там есть – кандидат наук или кто, сейчас не имеет значения. Всё это – там. Хитрый ты там, или жадный, или перед начальством тянешься, или у бабы под каблуком… Здесь ты – другой человек. Один за всех, все за одного, понял?

– Сам умри, а товарища выручай! – догадался Химик.

– Ребята, он мне нравится! – заключил Султан. – Всё, мы его берем. Мы тебя берем! Как, товарищ лейтенант?

Так их стало семеро.

Теперь, достигнув дощатого причала и привязав лодку, они поднимались в гору.

Начинался парк. Культурный, ухоженный парк, принадлежавший, по-видимому, какому-то санаторию: стройные деревья, газоны, вдали – беседка из белого камня.

И уже встречались люди – старик в шляпе и женщина, сидевшая на скамейке, и еще две женщины, посторонившиеся, уступая дорогу компании. Все они, как и те, кто встречались позднее, были в годах, старики; похоже, в этом странном парке совсем не было людей иного возраста. Старики здоровались, пришельцы отвечали им и продолжали путь, провожаемые взглядами.

И вот показалось из-за деревьев белое здание с колоннами; здесь также стояли и прогуливались старые люди. Одна из женщин почему-то особенно пристально смотрела, вглядываясь в лица незваных гостей.

– Федя! – сказала она вдруг. – Федя, Федя приехал! Ольга Игнатьевна, смотрите, мой сын приехал, Федя, с товарищами! – И женщина сделала шаг к гостям, к одному из них – Герману Костину, всматриваясь в него с радостной улыбкой.

– Простите, – успел сказать Герман, но женщина уже держала его за руки.

– Феденька, ну вот наконец, где же ты так долго, ведь я тебя жду!

– Мамаша, простите, – бормотал, отстраняясь, Герман. – Вы, наверное… – И уже уходил вслед за товарищами, слыша за спиной все тот же голос:

– Федя!

Деловитый мужчина в пиджаке с орденскими колодками быстро шел навстречу компании.

– Сюда, сюда, товарищи. С утра вас ждем. Пойдемте поскорей!

Компания замешкалась, но мужчина был настойчив. Он взял за руку Крокодилыча, и остальные пошли следом.

Они оказались в столовой, пустой в этот час; человек в пиджаке, не мешкая, уже усаживал их, распоряжался на кухне. Наконец Султан, видя официантку с подносом, спешащую к ним, заявил:

– Товарищ, товарищ, остановитесь на минутку. Тут какая-то ошибка. Мы с турбазы, туристы, зашли вот сюда… а вы кого ждете?

– Как туристы? – помрачнел человек. – А не из ремстройконторы?

– Да нет.

– Гм, вот номер! А где же эти ремонтники? Ну, я им покажу, паразитам! – И он вновь, уже теряя темп, оглядел компанию. – Ну и ну!

Тарелки с борщом, семь тарелок, стояли на столе, и пришельцы смотрели на них вожделенными взглядами. Человек в пиджаке сказал:

– Ну ладно уж, ешьте. У нас тут гости, прямо скажем, нечасто. В диковинку. Вон, смотрите! Уже ждут вас!

И гости увидели несколько лиц, приникших к стек-лянной стене столовой. Оттуда, снаружи, смотрели на них глаза стариков и старух.

К исходу дня они здесь, можно сказать, прижились. На аллеях, верандах, в беседках можно было увидеть то одного, то другого из компании пришельцев. У главного входа на веранде сражался в шахматы Крокодилыч; его партнером был старик в военном кителе и фуражке. Пока Крокодилыч, насупясь, обдумывал хитроумный ход, другого старика катил в кресле на колесиках Слон.

– Вот так, батя, прокатимся с ветерком! Ты дыши, дыши. Что ж в помещении сидеть, смотри, погода какая! – И Слон, заботливо укрыв старику ноги пледом, выкатил его на аллею и крикнул весело: – Эй, с дороги!

Афонин общался с двумя старыми женщинами, говорил деловито:

– Найдем, найдем, мать, дочку твою с мужем. Ты мне адрес скажи, не бойся. Я депутат. Найдем, приведем в чувство, если не понимает своего долга…

В Германа вцепился старик в чесучовом пиджаке.

– А летающие тарелки? – спрашивал он с пристрастием. – Ваша наука консервативна, она не хочет шагнуть за грань доказанного! Не спорьте, пожалуйста!

Герман слушал, изредка кивая, как вдруг на дорожке послышалось знакомое:

– Федя! Федя!

Женщина, искавшая сына, шла теперь в сопровождении другой, и обе уже подходили к Герману, так что уйти было невозможно.

Женщина-спутница зашептала Герману:

– Скажите ей, что вы ее сын! Не важно. Она завтра забудет. Я сама врач, я знаю. Скажите, не бойтесь!

И Герман сказал:

– Да-да.

Женщина-мать смотрела на него в ожидании, улыбаясь счастливой улыбкой.

– Мамаша… Мама! – с трудом выговорил Герман. – Я здесь, здесь. Вы видите меня?

– Конечно!

Слон продолжал прогулку со стариком, вез его в кресле-каталке, что-то рассказывал.

И это зрелище – заботливый Слон, каталка, старик в шляпе, с пледом на коленях – можно было наблюдать из окна комнаты на третьем этаже, где сидели за чаепитием Герман и его новоявленная мать.

– Вас тогда увезли по Ладожскому озеру, – говорила женщина. – Я была на работе, в госпитале, прихожу – ни тебя, ни Маринки. Увезли. Я – по всем детским домам, и потом уже, как блокаду прорвали, – и туда, и сюда, по справочным. Они могли, говорят, в этом возрасте имена свои забыть, и документы все пропали, ищите, говорят, по приметам, где-то живы теперь, выросли… Может, родинка какая? Да нет, говорю, как назло… И вот видишь: я тебя – сразу. По лицу. Ты на отца похож…

– Да-да, – твердил Герман.

– Почему ты не пьешь? Это хороший чай, свежий, и вот пирожки…

У нее было приятное лицо, седые волосы собраны в пучок, глаза смотрели чисто и открыто, и двигалась она совсем молодо, и отозвалась приветливо на чей-то стук:

– Да-да, войдите! Наталья Сергеевна, голубушка, попозже, ко мне сын приехал!.. Ну-ну, рассказывай, – просила она Германа, – я же ничего о тебе не знаю. Ты женат?

– Да, мама.

– И дети есть?

– Сын, восемь лет.

– Карточки нет при себе? Вот жалко. А жена кто?

– Она работает. Мы вместе учились. Я пошел в астрономию, она – в школу.

– Ну расскажи, расскажи еще, я все хочу знать. Какой ты? Веселый?

– Да нет, наверное.

– И неразговорчивый! Почему?

– Не знаю. Не о чем говорить.

– Как так – не о чем?

– Обо всем переговорено. Все, в общем, ясно. Устаешь от слов.

– Есть у тебя друзья?

– Нет… Вернее, есть. Вот эти люди, с которыми я пришел.

– Ты добрый?

– Да нет, не сказал бы.

– А откуда у тебя эта астрономия? Твоя мечта с детства?

– Я хорошо учился. Хорошие ученики хотят быть астрономами. Открывать звезды. Но все давно открыто.

– Неужели? Так быть не может!

– И тем не менее.

– Чем же ты занимаешься?

– Живу, работаю. Занимаюсь расчетами в секторе переменных звезд.

– Интересно?

– Можно набрать на диссертацию.

– Мне это не нравится, Федя, – сказала женщина. – Надо быть веселее. Мне кажется, тебе этого не хватает. Мы с отцом были очень веселые люди. Надо чаще вспоминать, что жизнь прекрасна.

– Я стараюсь.

– У тебя что-то детдомовское в характере. Это надо изживать.

В дверь опять постучали. На этот раз приятели Германа: Султан, Спиркин, Химик.

– Прошу прощения, – сказал очень вежливо Султан. – Товарищ командир, все в сборе.

– Да-да, – кивнул Герман.

– Вас тут просят по срочному делу оперативной важности, – продолжал в том же духе Султан, явно предлагая Герману свою помощь.

Но Герман сказал:

– Идите.

– Так мы ждем, – еще настаивал Султан, уходя. В коридоре он сказал: – Что-то там надолго!

– Братцы! – взмолился Химик. – Тут все, черт возьми, нашли себе родителей. Найти и мне, что ли? Вон та бабушка у вас свободна?

Женщина, на которую он указал, шла по коридору им навстречу, направляясь в комнату, где сейчас сидел Герман Костин. Это была уже знакомая докторша, судя по всему, докторша в прошлом.

Она вошла и застала свою приятельницу и ее сына Федю сидящими друг против друга – они держались за руки и молчали.

– Анна Васильевна, – сказала твердо докторша, – мы сейчас проводим нашего гостя. Феденька, вас там ждут, мама сейчас ляжет, а вы придете утром, да? – Она проворно достала из кармана таблетки, а Герману показала знаками, чтоб он тотчас уходил. – Идите, Феденька, там все постелено, идите, до утра!

Герман еще смотрел вопросительно, пятясь к двери, но Анна Васильевна, как-то сразу подчинившись и сникнув, только кивнула ему. Докторша уже подталкивала Германа к выходу и быстро закрыла за ним дверь.

Друзей в коридоре уже не было, Герман нашел их на веранде. Здесь было сейчас людно – обитатели дома целой толпой стояли на ступенях и на ближайшей аллее, все как один задрав головы, устремив взгляды в ночное небо.

Крокодилыч тронул Германа за рукав:

– Я им тут сказал про парад планет – видишь, что делается! Я ведь не напутал, правда, только не видно ни черта. Вон у этого, видишь, бинокль!.. Ну что, батя, увидел, нет?

Огромный темный купол в светлых точках звезд незыблемо висел над землей.

И было опять утро, и снова – путь. Семеро шли – на этот раз по лесу, по тропинке, друг за другом, молча, устало, долго.

Потом лес поредел и кончился, за ним была серая лента шоссе. Дорога шла под уклон, сворачивая в населенный пункт, и поселок был уже виден отсюда: ряды домов светлого кирпича, разделенные улицами, здание школы, зеленый прямоугольник стадиона с мачтами прожекторов и, наконец, бетонно-стеклянный куб кинотеатра, еще одно детище Спиркина.

– Что же это такое?! – проговорил Султан. – Что они тут понастроили, смотрите!

Друзья обозревали панораму поселка, не скрывая удивления.

– Представляешь, – объяснял Крокодилыч Спиркину, – два года назад здесь же трава росла вот досюда! Деревня без хозяев – заходи, живи, любой дом твой. Мы тут оборону держали. Земляники навалом! Грибов! А зайца помнишь, Султан? Заяц непуганый сидит, на тебя смотрит. Ну и ну!

– Такси, ребята!

“Волга” с шашечками стояла на площади у магазина. Друзья приближались к ней, и кто-то уже ускорил шаг, заметив нечто знакомое.

– Сюда!

Минуту спустя они окружили машину. В ней спал водитель, прикрыв лицо форменной фуражкой. Тем не менее личность его была уже опознана. Третий парк пошевелился во сне, затем проснулся и обрадовался:

– Ребята! Ну вы даете!

Открыли дверцу, здоровались, вытащили его из машины.

– А я, представляете, – говорил Третий парк, освобождаясь от объятий Слона, – который раз сюда езжу, пассажиров беру! Ну, думаю, где же они, эти вояки! Вы видите, чего они тут понаделали – было Гуськово, стало хреново… Ну ладно, как воевали, рассказывайте! А это что, новенькие? – тарахтел Третий парк. – Я тут, понимаешь, который раз – вчера, сегодня! Ну не может же быть, думаю!.. Так что? Поехали куда-нибудь, тут на шоссе есть одна сказка – “Сказка” называется. Как, лейтенант? А оттуда домой!

– Так много нас, – сказал Герман.

– Много, да, – спохватился Третий парк, пересчитав компанию. – Пятерых я могу свободно, пожалуйста, двоих в багажнике. Ну, вы решайте. Может, жребий. Пятерых могу точно. Остальные поездом, тут теперь автобус до станции…

– Давайте тогда, – сказал неуверенно Химик, – будем тянуть.

– Чего тянуть? – сказал Крокодилыч. – Старые сюда, новые пешком.

– Пожалуйста, я готов, – пожал плечами Спиркин.

– Готов? – сказал Крокодилыч. – Ну давай! Иди, иди!

– Иду!

И Спиркин уже стал прощаться, когда тот же Крокодилыч, отменив шутку, сказал:

– Ладно, Третий парк, поезжай. Нам нельзя расставаться, лейтенант не велит.

– Ну, ребята! – огорчился Третий парк.

И он долго стоял у машины, глядя вслед удаляющейся семерке, будто ждал еще, что они повернут обратно.

А семерка снова достигла леса и здесь разбрелась. Перекликались, теряли и находили друг друга, и вновь кто-то оказывался в одиночестве, а затем неожиданно нос к носу сталкивался с другими. А потом открылась поляна, куда, не сговариваясь, вышли все вместе, чтобы тут же снова разойтись и встретиться уже на тропинке, идти в тесноте, друг за другом…

А потом была ночь, заставшая их на этот раз в поле, на стоге сена, где они все вместе расположились, зарывшись, кто как умел, разбросав свои головы, руки, ноги, перемешавшись, став чем-то одним, что дышало, храпело и вздрагивало сейчас в лунную ночь под открытым небом. Спали в обнимку Спиркин с Крокодилычем, и голова Германа покоилась на ноге Афонина, и прямо в ухо Химику дышал Султан…

Яркий свет мгновенно скользнул по их лицам – взметнулась, прошла параболой и погасла сигнальная ракета, секунду спустя – еще одна, а затем раздался гул, и он все нарастал и надвигался. Спящие зашевелились, кто-то уже отвалился от стога:

– Танки!

Это и впрямь были танки, огни их были уже видны, они шли вдалеке колонной, сотрясая землю. Потом ухнула невидимая артиллерия, танки уходили, а канонада еще продолжалась – шли учения.

Артиллерия замолчала, танки ушли, в мире опять была тишина, и только Спиркин говорил не унимаясь:

– Ребята, я не хочу домой! Давайте не будем расходиться! Вот Химик нас приглашает, он без жены. Где твоя жена, Химик? Братцы, есть квартира. Только без лишнего звона – по-тихому, прямо с вокзала! А? И выпить возьмем. Надо ж когда-нибудь. Как, лейтенант? Лейтенант согласен, ребята! Ура!

Семеро небритых мужчин быстро растворились в толпе пассажиров, сошедших с поезда, потом выделились, двинулись сплоченной группой и уже при выходе с перрона неожиданно притормозили: один из них остановился, задерживая остальных.

– Стоп! Переждем! – произнес Султан конспиративным шепотом. И, спрятавшись за спины друзей, следил за удаляющейся парой. – Сослуживцы моей жены, черт бы их побрал! С ягодами!.. Ну так что, Химик, к тебе? Супруга не нагрянет?

– Нет-нет. Она у меня как раз в Болгарии, по туристской.

– Тут гастроном на площади, надо взять чего-нибудь, – напомнил Крокодилыч.

Так, вполголоса переговариваясь, они двинулись дальше, уже осторожнее, с оглядкой, как бы навстречу опасности.

Но опасность, как всегда, пришла с той стороны, откуда ее не ждали. Она была за спиной. Пришла она в образе полной женщины, быстро и решительно, несмотря на свою полноту, нагнавшей компанию.

Женщина была настроена миролюбиво.

– Ваня! Ваня! – звала она, приближаясь.

Ваня, он же Иван Корнилович, он же Крокодилыч, пробормотал растерянно:

– Всё! Засветился!

И шагнул навстречу жене. Ей он сказал:

– Шура! Ты откуда? Ну, привет!

– Откуда, откуда, – проворчала Шура, оглядывая му-жа, а заодно и всю компанию. – Когда должен был приехать? Ну, здравствуй!

– Я же говорил – из-под земли достанет, – сказал Крокодилыч. – Здравствуй!

– А это кто такие? – Шура с явным неодобрением кивнула на компанию. – Ну, пошли, что ли? А вещи твои где?

– Вот.

– А ягоды?

– Нет ягод в этом году, – сказал Крокодилыч.

Шура уже шла, Иван Корнилович еще колебался, но вот, взмахом руки простившись с друзьями, поспешил за женой следом.

– Оглянется, как? – загадал Слон.

Уже напоследок, прежде чем исчезнуть, Крокодилыч все-таки обернулся. Они помахали ему.

Что-то сразу пропало с уходом Крокодилыча. Компания еще стояла, потом двинулась медленно, вразнобой, словно лишившись стержня. И уже без осторожных заговорщицких взглядов по сторонам.

На привокзальной площади сновали приезжие и встречающие, толпилась очередь на такси.

– Ну что? По домам? – спросил Султан. И вопрос его был ответом.

– Мой автобус, ребята! – сказал Афонин и, быстро попрощавшись, побежал.

Разбрелись быстро, растворились в вокзальной толчее. Герман Костин уже пересек площадь, когда издалека послышалось: “Карабин!” И еще раз: “Карабин!” Чей-то голос отозвался с другого конца площади: “Кустанай!”

Герман оглянулся, помахал рукой в толпу и пошел своей дорогой.

1983

Плюмбум

Уже в сумерках приехали втроем на видавшей виды легковушке и сразу застряли на краю поселка в снегу. Вылезли, стали выталкивать свой транспорт, тут один провалился в сугроб. Двое других вытащили товарища, и они двинулись своим ходом, уже не надеясь на легковушку. Дороги не было. Ни дороги, ни тропинки, ни приветливого огонька в занесенных снегом домиках. А они всё шли, шли – пробирались к поселку, – и, видно, знали, куда шли, подняв воротники, нахлобучив поглубже шапки, куда шли и зачем. Вот еще забор и еще дача в снегу, темная, необитаемая, – тут они, солидные уже мужчины, разом вдруг приободрились и без лишних слов полезли через забор. Знали, конечно, что делали, каждый выполнял свой маневр, окружая мрачный дом. Один встал под окном, прижался к стене. Другой поднялся на крыльцо, толкнул дверь, но она не поддалась. Третий, обойдя дачу, занялся другой дверью, дергать не стал, вытащил ключ, отпер.

Хоть и с черного хода проник он в заброшенный дом, был спокоен, шел не торопясь. Не удивился, услышав голоса. Не отшатнулся, столкнувшись с парочкой в загроможденном мебельным хламом закутке, – отшатнулась испуганно сцепившаяся в объятии парочка. Девица не успела вскрикнуть – на ходу прикрыл ей рот ладонью. Дальше была другая дверь, за ней комната и в комнате те, кого постарался застать врасплох. И застал. Еще парочка расположилась на диване, за столом играли в карты, не до него здесь было.

Он сел за стол и потребовал:

– Карту!

Тут только и увидели гостя.

– Это… это кто и откуда? Ты кто такой? – пробормотал усатый с сигарой в зубах.

– Откуда взялся, дядя? Сквозь стену, что ли? Эй! – вторил ему вихрастый юнец.

– Карту, карту, – твердил гость.

Прошла растерянность, компания очухалась, все же много их было, а он один, незваный гость, с виду не очень крепкий, седенький уже. Весело стало, заговорили разом, попыхивая сигарами, – почти все они почему-то были с сигарами.

– Так чего, играть будешь?

– В трусах замерзнешь, смотри.

– Дай карту, просит человек!

Гость взял карту, посмотрел. Еще одну взял.

– Плохие картишки, – сказал он.

– Не нравятся?

– Не нравятся.

– Фортуна, дядя, – вздохнул юнец.

Тут гость потянулся, против правил взял со стола всю колоду, стал вертеть в руках, разглядывать. Особый тут был какой-то интерес, с игрой не связанный.

– Ну ты! В чем дело-то? Не понял! – возмутился усатый. – Сел играть – играй или вон пошел!

– Сейчас в сугроб зароем! – пообещал юнец, самый из всех наглый.

Гость, не взглянув на юнца, приставил палец к губам: молчи! Бросил на стол колоду.

– Плохие картишки. Из киоска. Киоск вы третьего дня взяли. Угол Трубной и Энгельса. Трофейные картишки, плохие! – Он говорил без выражения, бубня себе под нос, а сам лез уже, не теряя темпа, в пиджак соседу, в боковой карман, в то же время другой рукой делал знак беспокойному юнцу: сидеть! Из пиджака была извлечена пригоршня вещиц, в том числе и свинчатка, но не свинчатка заинтересовала гостя, а новенький брелок, который он покрутил на пальце, заметив:

– Брелочек-то? У кого еще такие брелочки? На стол! Сигары изо рта вон! – вдруг, выходя из себя, закричал гость, а сам, привстав, уже тянулся к девице, наконец, изловчившись, выхватил у нее из волос заколку, сразу разрушив прическу. – И это… Не твое! И помада на губах ворованная! Накрасилась!

Вспыхнув, гость тотчас успокоился, поскучнел и, откинувшись в кресле, привычно пробубнил без выражения:

– Стекла для звона били? Ну, дверь взломали, вошли, стекла-то зачем? Свиньи!

Странно всё было, необъяснимо. Всё, начиная с появления, всё, что гость делал и говорил. Гипнотизировала его уверенность. И более всего вот эти вещицы на столе, ставшие доказательствами.

Кто-то тупо спросил в тишине:

– Ты мент, что ли?

И кто-то прошептал:

– Седой!.. Это ж Седой, ребята!

Гость, не реагируя, сидел в прежней позе, нога на ногу, но никто уже не сомневался: он, Седой! Седина и впрямь выделялась, не вязалась никак с внешностью гостя, с его лицом, вполне еще молодым.

Хлопнула дверь, еще один гость бодро сказал с порога:

– Чего, привидения, поехали личности устанавливать? А то, понимаешь, слухи по городу, прямо паника! Завелся кто-то в поселке, по дачам туда-сюда шастает! Кто? Сила нечистая! Привидения!

Второй гость, сложением повнушительней первого, стал ходить взад-вперед по комнате с улыбкой на лице, но смотрел зорко, приглядывался. Усатый парень его сразу заинтересовал.

– Вот так, усы. Будем тебя устанавливать.

– А чего меня устанавливать?

– Силу нечистую надо устанавливать или нет?

– Да я с арматурного.

Второй гость засмеялся. Очень был веселый.

– Ты же не с арматурного, потому что я с арматурного. Встать! – посуровев, скомандовал он. – Кто такой? Отвечать. Откуда? Отвечать! – И тут же снова подобрел, подойдя к дивану. Долго стоял, глядя на девицу, стоял и смотрел любуясь, потом сказал ласково: – Опять вы? Мы с вами где-то встречались, нет? Не помните? Дырявая память? Что вы мне ответили тогда? Напомнить? И где встречались? Не надо? Почему? Стоять, усы! Отвечать! – снова перекинулся он на усатого.

– Так чего отвечать, чего? – промямлил тот. – Из Каменска я, Панов.

– По усам вижу, давно гуляешь.

– Если видишь, чего же спрашиваешь?

– С осени, что ли, с амнистии? А к нам чего залетел? В Каменске киосков не хватает?

Усатый усмехнулся:

– Много вопросов сразу. Ты по порядку.

– По порядку следователь спросит! – заключил назидательно веселый гость, а между тем в комнату входил еще один незнакомец, высокий очкарик. Никто не удивился – эти незваные гости уже были здесь полновластными хозяевами.

Но этот вломился не один, привел не очень трезвого малого, без пальто, раздетого.

– Через форточку из уборной, – прояснил он ситуацию.

Седой оживился:

– Ага, еще один, правильно. Пятеро и барышни две. – И скомандовал: – Вперед! Как говорится, с вещами на выход! Только без шалостей, чур!

Но без шалостей не обошлось, всё же трое их только было, конвоиров, а задержанных вдвое больше. И едва выбрались со двора, побежал вдруг юнец и еще двое увязались за ним. Седой тут же подсечкой свалил в снег усатого, хоть тот и не помышлял о побеге, стоял обреченно у забора. Веселый же с очкариком ленивой трусцой отправились вслед беглецам в темноту.

Невидимая погоня была недолгой, тут же привели двоих, в том числе и юнца, третий вернулся сам.

Седой распорядился:

– Этого резвого юношу – в машину. И Панова, разумеется.

Об остальных он и не вспомнил, только эти двое интересовали. Машина побуксовала и уехала, оставив компанию на темной аллее.

В дороге они словно поменялись ролями. Одни, сделав дело, успокоились, притихли, другие без надежды вдруг развеселились. Юнец особенно. Хоть и кривился от боли, держась за руку, болтал без умолку, смеялся громко.

– Слышь, Панов, чего они затеяли? Куда нас? Зачем мы им сдались? Вдруг честь такая особая! Вы как, мужики, добровольно по сугробам? Или платят вам за ваши подвиги?

Юнец, конечно, зарывался, держа шутливый тон, но внимания на него не обращали. Веселый невозмутимо крутил руль. Седой, прикрыв глаза, то ли дремал, то ли слушал музыку по радио. Молчал и очкарик, расположившись на заднем сиденье между задержанными.

Въехали в город. Замелькали улицы, дома.

– Так куда нас? – не унимался юнец. – Вообще, предъявите документы! Кто такие? По какому праву?

Усатый тоже ухмылялся, с охотой подыгрывал:

– Они себя предъявили. Батальонцы!

– Кто-кто?

– Батальонцы. В штаб везут.

– Что за батальон в мирное время?

– Ну, эти. Энтузиасты. Хуже ментов.

Седой очнулся:

– Панова сразу в милицию. Насильно мил не будешь. Разворачиваемся, Лопатов. В горотдел!

– Слушаюсь, – отозвался водитель.

Седой заерзал недовольно, уже, видно, нарушен был его покой. Выключил музыку и обернулся к усатому:

– Дружок твой где?

– Дружок? Вот он, дружок мой, рядом.

– Вот он я, здесь, – подтвердил юнец.

– Я про Ткача спрашиваю.

– Не знаю такого, – отрезал усатый.

Седой кивнул, отвернулся, снова включил музыку.

– Это ты зря, – сказал он. – Все равно по делу вместе с Ткачом пойдешь, никуда друг от дружки не денетесь. Нам только хлопот лишних, беготни.

– Не знаю Ткача, не знаю! – твердил усатый. – И возле киоска близко не был! Не знаю, не был!

– Ты про киоск, я про квартиру, – пожал плечами Седой. – Я про квартиру в Угольном толкую. С Ткачом вы ее брали. Еще в октябре месяце.

Панов рассмеялся:

– Давай-давай, вешай. Чего еще есть нераскрытое?

Выехали на площадь. Впереди бессонно светилось окнами здание горотдела.

Вдруг послышался стон усатого, возня, голос очкарика:

– Чего напрягся-то? Не напрягайся. Выпрыгивать не вздумай, вместе выпрыгнем!

Вылезли вдвоем, задержанный и конвоир, стали подниматься по ступенькам. Панов шел обреченно, не оглядываясь, очкарик дружески держал руку у него на плече. Так неразлучной парочкой и скрылись в массивных дверях.

Другой задержанный, юнец, оставшись один, хранил молчание, все тер, кривясь, ушибленный локоть. Глядя на его муки, Веселый, он же Лопатов, предложил:

– Давай потяну, герой. Давай. Раскряхтелся!

– Сколько весу в тебе? – спросил юнец.

– Весу-то? Ну, под центнер.

– Тайга ты, вот ты кто! Всей тушей навалился!

– А как бы я тебя достал, когда ты драпанул? Чего драпанул вдруг?

– Ну, для правдоподобия.

– И я для правдоподобия! – нашелся Лопатов. – Терпи, казак, терпи… Роман Иванович, это он и есть. Тот самый парнишка.

– Я понял, – кивнул, не оборачиваясь, Седой. – Наш человек в Гаване.

– Ваш, ваш, – усмехнулся юнец. – Плюмбум. Моя подпольная кличка. Обойдемся без фамилии.

– Да Чутко он, – вмешался Лопатов. – Ты чего, темнило? Сосед мой, в одном дворе. Руслан Чутко. В батальон к нам стремится…

– Возраст, возраст, – развел руками Седой.

– Это я молодо выгляжу, мне семнадцать, – сказал юнец. – Не хватает немного, но, думаю, не в возрасте дело, а в том, что я готов вам помогать. Ну, конечно, заранее ничего не обещаю и тем более не гарантирую…

Он говорил и мог говорить еще долго, но его не слушали. Лопатов уже завел мотор, в машину ввалился очкарик, плюхнулся на сиденье. Лопатов кивнул, что означало “поехали”, – и они поехали.

Очкарик сообщил:

– Из рук в руки. Майор на седьмом небе.

Остановились на людном перекрестке.

– Приехали, – сказал юнцу Лопатов.

Юнцу пора было вылезать, очкарик уже выбрался наружу, чтоб выпустить лишнего пассажира. Но юнец вылезать не собирался.

– Совершаете ошибку. Недооцениваете! – сказал он веско. – Могли бы меня использовать. Сегодня вы же меня использовали!

– Ну? И что? – нехотя отозвался Седой.

– И в дальнейшем. В плане информации.

– Мы не нуждаемся в информации, – теряя терпение, отрезал Седой.

– И что же, нет ко мне вопросов?

Седой вдруг сменил гнев на милость:

– Один. Почему именно Плюмбум?

– А почему Седой?

– Ну, мягкий же металл свинец. Понимаю – сталь.

– Сталь!.. Без намеков. Я всего лишь Чутко, – улыбнулся юнец и объяснил без перехода: – Отдам вам Ткача по случаю знакомства. В “Сатурн”, шеф!

Седой наконец обернулся:

– Ткач? Ткач в баре? Сейчас? Откуда известно?

– Информация, – усмехнулся юнец.

– Знаешь его в лицо? Он тебя?

– Лишние вопросы, – посуровел юнец. – Поехали!

В баре Плюмбум долго стоял со значительным видом. Смотрел. А трое во главе с Седым, ожидая поодаль, смотрели на него, ловили каждое выражение. Но лицо Плюмбума ничего не выражало. Он с удовольствием тянул паузу. Капризничал: “Да отойдите вы, чего встали, засветился уже с вами, деятели!” И, слыша его свистящий шепот, троица послушно отступала дальше и дальше.

Потом он сам к ним подошел с загадочной ухмылкой.

– Ну? – не выдержал Лопатов.

– Здесь, здесь.

– И не тяни резину.

– Столик там, в углу.

– В каком углу? Где?

– Он не один, с подругой!

– Здесь все с подругами!

Да, юнец тянул резину. Он вдруг обмяк, на лбу его выступил пот. “Не обещаю и тем более не гарантирую…” – бормотал он свое и готов был говорить и говорить, но тут Лопатов ловко вставил ему в рот папиросу, развернул лицом к залу:

– Где он? Пойди прикури.

Тот же Лопатов слегка подтолкнул его, придав ускорение, и юнец устремился к цели. Словно в оцепенении лавировал он между танцующими, но шел и шел, не сводя с Ткача взгляда, приближался неотвратимо. Его выпустили, как торпеду, промаха быть не могло. Ткач, едва удостоив юнца взглядом, щелкнул зажигалкой и вновь обернулся к своей подруге. Так, щелкнув не глядя, и подписал себе приговор – троица мгновенно отделилась от стены, двинулась к столику.

Юнец задохнулся дымом, закашлялся. Ткач поднял голову. Подруга улыбнулась. Юный курильщик все кашлял. Ткач тоже улыбнулся. Потом снова улыбнулся, кивнул снисходительно – паренек непредвиденно потянулся к его даме, приглашая на танец. Дама, смеясь, поднялась навстречу. Плюмбум наконец поборол кашель, тоже выдавил улыбку: троица была на подходе, в нескольких метрах. Первым шел Лопатов. Седой замыкал.

Он прижался к партнерше. Танец был сверх плана, но самодеятельность доставляла удовольствие: партнерша была хороша, и хоть был он ей до плеча, в талию вцепился крепко. Развернул спиной к столику. Еще сильнее прижался. Партнерша шевельнулась недовольно, но Плюмбум внимания не обратил, наблюдал завороженно: трое у столика, быстрое слово на ухо, заминка, тяжелая рука на плече Ткача, тот послушно встает – пришли втроем, ушли вчетвером, все это в мгновение ока; а партнерша все шевелилась и шевелилась, отторгаясь, отодвигалась, уже отталкивала возмущенно.

– Тебе чего? Ты! Кому сказала! Тебе чего?

– Тебя.

– Ну-ка еще пошепчи. Ну-ка!

– Тебя! – громко сказал Плюмбум.

– А по шее? Пусти! – Девушка растерялась от его наглости. Обернулась, увидела пустой столик и еще больше растерялась.

– Ха-ха, – сказал Плюмбум.

– Сейчас он вернется, похохочешь!

– Он не вернется.

– Не вернется? Почему это он не вернется?

Плюмбум засмеялся и отпустил девушку.

– А теперь сама.

– Что?

– Иди сюда.

Лицо партнерши стало испуганным.

– Почему не вернется?

Плюмбум улыбнулся неясно, вытянул руки.

– Танцуй!

Теперь он не стал прижиматься, теперь он неотрывно смотрел на нее, буравил взглядом.

– Универмаг на Салютной. Продавщица. Так?

– В чем дело-то?

– Продавщица.

– Ну? Ну продавщица. И что?

– Продавщица краденого.

– Нет!

– Продавщица краденого!

– Ошибочка!

– Ну-ка, покрутись!

– Зачем?

– Красивая фигура. Повихляйся.

Она повихлялась, как он просил, лицо ее оставалось испуганным.

– С Лёхой была. Потом с Ткачом была.

– С тобой не буду. Пиявка!

– Шмотки эти у тебя дома?

– Какие?

– Эти самые шмотки. Давай танец живота!

Он стал прихлопывать, снова превратившись в зрителя, весьма заинтересованного, и партнерша уже готова была танцевать под неумолимые аплодисменты, но тут на плечо Плюмбума легла все та же тяжелая рука…

Лопатов смотрел на девушку. Седой с интересом – на юнца.

– Ну-ну, Плюмбум, – сказал он.

Потом Лопатов взял танцовщицу под руку, еще мгновение – и они растворились в толчее. Седой тоже исчез. Плюмбума под руку никто не взял, он стоял, смотрел оторопело.

Потом стоял на улице у входа в бар, опять смотрел. Урчал мотор “москвича”, рассаживались по местам пассажиры. Втиснулись на заднее сиденье Ткач с подругой, следом сел очкарик.

Плюмбум в последнюю секунду подскочил к машине, рванул дверцу. Очкарик обернулся, поглядел без выражения, не узнавая. И с непреклонностью конвоира дернул дверцу на себя. “Москвич” поехал. Плюмбум побежал за машиной, поскользнулся, упал. Слепил снежок, швырнул вслед в темноту.

Не прошло и получаса, и он с жаром рассказывал, сидя в уютной гостиной:

– Окружили, вломились без стука. Мы в картишки по второму кругу пошли, я как раз на банк сел, вдруг – явление! Для меня, положим, неожиданности не было, я их сам на эту кодлу навел, а все равно – мороз по коже! Дверь скрипит, откуда ни возьмись седенький такой появляется, за стол садится… Брр!

– Мистика! – кивал моложавый очкарик, внимая рассказчику.

– Колоду сразу заграбастал, игру поломал. Благодаря ему я в плюсе остался.

– Какой же получился плюс?

– Рубль.

– Ого! – оценила молодая женщина в очках.

– Потом я спровоцировал побег. Вы слушаете?

– Очень внимательно. Ну? А потом?

– Потом ничего. Всё.

– Да мы слушаем, слушаем! – запротестовали очкарики. Это были родители Плюмбума. – Чем все кончилось? Успешный побег?

– Безуспешный.

Плюмбум помрачнел. Отхлебнул чай и уставился в телевизор.

– Нет, – сказал отец. – Это плохая концовка. Как известно, доблестный барон с честью выходил из любых положений.

– Мюнхгаузен, что ли?

– Именно. Жанр! – заметила мать.

Плюмбум зевнул громко, мог себе позволить дома.

– Вы про жанр, я про жизнь.

– То есть?

– Как на самом деле было.

– И как же было? Значит, поймали?

– Поймали, потому что должны были поймать. Это только начало. А финал в баре. Там я выявил рецидивиста.

– С рецидивистом пришлось повозиться?

– Я повозился с его подругой. То есть подержался. Не мог отказать себе в удовольствии.

– Фу! – сказала мать.

Отец засмеялся:

– Не скажется на завтрашней контрольной?

Плюмбум задрал рукав, показал опухший локоть.

– Что это? – ахнула мать.

– Оперативник навалился.

– Гм. Правда? – Отец задумался, глядя на внушительный синяк.

– Я всегда говорю правду, – сказал Плюмбум.

Родители озадаченно молчали, созерцая локоть-доказательство. Потом отец рассмеялся, погрозил пальцем:

– Опять мистификация! Ты что мистифицируешь?

– Войдет в привычку, Руська, – предупредила мать.

Плюмбум локоть, однако, не убирал. Неумолимо демонстрировал.

Отец вдруг поскучнел, зевнул, правда, прикрылся ладонью воспитанно.

– На лыжах упал. В воскресенье. Вопрос снят.

– Нет, – сказал Плюмбум.

– С горки вперед носом! Забыл? Вот мать свидетель.

– Я свидетель! – Мать была тут как тут. – Летел ты, Руська, вверх тормашками!..

На перемене он был конем, скакал с седоком на спине по школьному коридору.

– Голос, Гюльсары! – командовал верзила с лицом ребенка.

– И-го-го! – отзывался Плюмбум.

– До слез твое ржание, соскучился! Где пропадаешь?

– Задают нам много, зубрежка…

– Эх, лошади пошли образованные!

В лихой кавалерийской схватке сошлись два класса, все кончилось детской кучей-малой.

В классе он сидел за партой с девочкой, бледненькой, неприметной, похожей на отличницу. Но девочка отличницей не была, наоборот, она привыкла у Плюмбума списывать.

Вот и сейчас, во время контрольной, выполнив уже задание, он сидел, равнодушно отвернувшись к окну, а соседка, не поворачивая головы, привычно скашивала глаза в его тетрадь.

Пожалуй, он был демонстративно равнодушен. Учитель сказал:

– Не скучайте, Чутко. Тетрадь на стол – и свободны.

Плюмбум отдал учителю тетрадь. Тот раскрыл, посмотрел.

– Даже так? Оба варианта? Аплодирую.

– Тянем, тянем на медаль, стараемся, – сказал Плюмбум.

– Заметно. А общественные нагрузки?

– Ну, красный следопыт. Стенгазета. Два кружка. Умножаем знания.

– Поделились бы с соседкой. Она себе зрение испортит.

– Это свершившийся факт, – проворчал Плюмбум.

Девочка догнала его на улице. Он радости не выказал.

– Что, Орехова, что?

– У тебя новая нагрузка, я слышала.

– Это какая же?

– Будешь делиться со мною знаниями. А то я совсем окосею!

– Ладно, ладно.

Она взяла его под руку:

– Нагрузки для тебя святое. Бедный! Встречаться хочешь не хочешь лишний раз. Приходить меня подтягивать…

– Хорошо хоть, не натягивать.

– Ну-ну.

– Может, перестанешь наконец за мной шпионить? – пробурчал Плюмбум.

– Я не шпионю!

– А кто целый месяц по пятам, интересно?

– Ты от меня бегаешь, поэтому так кажется.

– А трубки кто бросает? – не мог успокоиться Плюмбум.

Он свернул в переулок, остановился.

– А сейчас? Соня!

– Что – сейчас? Нам просто пока по пути.

– Нет!

Плюмбум побежал от Сони по переулку, нырнул в подъезд, который, конечно, был проходным, потом выскочил на площадь и вдруг замер на переходе посреди проезжей части… У светофора, в нескольких от него метрах, дожидаясь сигнала, стоял среди других машин видавший виды зеленый “москвич”!

Плюмбум подошел, распахнул дверцу водителя.

– Я вам Ткача отдал, а вы из меня клоуна!

– С ума сошел, парень! – Лопатов пытался захлопнуть дверцу, но Плюмбум не отпускал, держал крепко.

– Не узнаёшь! Короткая память, – усмехнулся он.

– А, это ты.

– Кто же еще. Ваш человек в Гаване!

Сзади дружно сигналили, образовалась пробка, но Плюмбум всем телом навалился на дверцу. Он кричал сквозь гудки:

– Сделал дело – гуляй смело, что ли?

– Гуляй, гуляй! – прокричал Лопатов, теряя терпение.

– Ага! На все четыре стороны! – не унимался Плюмбум. Он все кричал, но слов уже было не разобрать среди сигналов. К перекрестку спешил милиционер.

Лопатов сделал знак – в машину, садись в машину!

Плюмбум сел, они поехали.

– Чего концерт устраиваешь? – пробурчал Лопатов.

– Болезненно реагирую на вашу неблагодарность.

– Что? Нам нервные не нужны.

– А какие нужны?

– Скромные! – произнес назидательно Лопатов. – Сделал на копейку и благодарность вымаливаешь. На всю площадь орешь.

– Делай и помалкивай, – сказал Плюмбум. – И обиду проглоти.

Лопатов продолжал ворчать:

– Ты видел, сколько нас было. Машина не резиновая.

– Так вы меня берете в ряды? Или еще надо выявить?

– Кого? Ты о чем? Кого выявить?

– Ну, может, еще нужны заслуги.

– Чего ты вдруг прилепился, я не пойму? – проговорил Лопатов. – Какая такая у тебя цель?

– Я бы сказал.

– Вот и скажи. “В ряды”, “в ряды”!..

Плюмбум потерял интерес к разговору.

– Чего говорить. Ты все равно не решаешь.

– А кто же решает? – удивился Лопатов. – Я второй человек в батальоне. Ну, третий!

Подъехали к стадиону. Плюмбум вылез вслед за водителем. Лопатов извлек из багажника спортивную сумку.

– Тренировка?

– Да, разомнемся, – сказал Лопатов. – Так кто ж решает, по-твоему? – повторил он свой вопрос. – Кто ж решает, если решаю я?

– Решает мозг, – сказал Плюмбум. – А ты исполнитель. Ты водитель-энтузиаст. И грубая сила по совместительству. Это комплимент!

Лопатов поверил.

– Правильно. Добро должно быть с кулаками, слышал? – И он продемонстрировал свой внушительный кулак. – Ну вот. А где твои кулаки? Идем! – скомандовал Лопатов. И они двинулись по аллее к стадиону.

В зале Плюмбум сидел в сторонке, наблюдая за событиями на борцовском мате. Лопатов, разумеется, был в самом центре этих событий.

– Захват, подсечка, бросок с переводом в партер! – комментировал он свои действия. Очередной партнер падал на мат, Лопатов, лежа на нем, продолжал: – Действия в партере, смотрим в оба: переворот, захват запястья и… болевой, пожалуйста!

После “пожалуйста” партнеры хлопали Лопатова по спине, что означало “сдаюсь”, кое-кто даже взвывал негромко – болевой прием, конечно, действовал. Среди батальонцев были совсем молодые ребята и мужчины постарше, уже даже с некоторой солидностью, и всем происходящее было по душе. Падали, вскакивали, снова падали, возились, кряхтя, слегка зверея в единоборствах, кому-то становилось больно – и все эти муки были в удовольствие, терпели их с улыбкой.

Лопатов очень удивился, увидев перед собой Плюмбума. Он позабыл о нем. Плюмбум был без пиджака, в носках, в школьных форменных брюках.

– Как ты это делаешь? Давай! – сказал Плюмбум.

– Что?

– Ну, это… Через что там бросок? Через бедро?

– В другой раз. Сегодня ты зритель.

– Давай. Я тебя прошу.

Лопатов еще больше удивился, но сделал все, как просил Плюмбум. Захват, бросок, болевой прием в партере. И напомнил:

– Когда сдаешься, надо по спине, понял?

– Я не сдаюсь, – отозвался Плюмбум.

– Так я ж прием провел!

– Не подействовал.

Лопатов в очередной раз удивился и изо всех сил налег партнеру на руку. Плюмбум никак не отреагировал.

– Ну, морально-волевые! – оценил кто-то из зрителей.

Напрягшись, Лопатов даже крякнул. И вдруг отпустил партнера, сел.

– Ты чего? – спросил растерянно.

– Ничего. – Плюмбум, смеясь, поднимался с мата.

– Ты это брось, парень.

– Ладно, – сказал Плюмбум.

Он отошел к скамейке, стал натягивать пиджак.

– Я ж тебе руку ломал, ты не чувствовал, что ли?

– Нет.

– Ну как? Я ж ломал! – доказывал Лопатов.

– Я не чувствую боли, – сказал Плюмбум.

Лопатов не нашелся что ответить. Пошел к скамейке, стал переодеваться.

– Чтоб это в последний раз, – сказал он Плюмбуму.

– Это такая хитрая публика, сразу не ухватишь. Ухвати его, если он нигде и никем. Нос высунет – и обратно в нору, нет его! И ведь у него чутье, у невидимки этого, привык маскироваться…

– В Угловом одним рейдом вычистили. Все вместе взялись. Они как? Они с утра к магазинам, к открытию. Час времени вся акция!

– Не надо никого вылавливать. Надо двоих-троих взять – и под суд. Чтобы процесс показательный, остальные разбегутся. Там и бродяжничество, и уклонение от алиментов, и паспортный режим. По принципу – бери любого, никто без статьи не останется…

Плюмбум был весь внимание. Он, как в укрытии, сидел за широкой спиной Лопатова. Разговор внезапно прервался на полуслове, все присутствующие дружно встали. Плюмбум тоже поднялся… В дверях появились трое, среди них Зарубин – Седой. Батальонцы расступились, пропуская троицу к столу.

– Сели. Сколько будет групп? – спросил Седой.

– Четыре. В каждой по двадцать человек.

– Это вы на парад собрались? А, Лопатов?

– Почему на парад, Роман Иванович? Мы рассредоточимся.

– Для начала сосредоточьтесь, – сказал Седой. – После того, что случилось, показухой заниматься поздно. А военное положение вводить рановато. Так что маневры под командованием маршала Лопатова отложим до следующего ЧП. А пока будем скромнее: сорок человек. Вполне достаточно, если разобьемся на группы по трое-четверо. Список старших у Лопатова. Рейд планируем на воскресенье. Инструктаж в семь утра в милиции. Вопросы?

– Не числом, а умением, браво! – раздался вдруг мальчишеский голос. Это помимо воли вырвалось у Плюмбума. Он сказал про себя, но слишком громко.

Его не услышали. Слово взял средних лет мужчина в кожаном пиджаке.

– Акция эта вынужденная, деликатная и отчасти запоздалая. Нам надо было в свое время вмешаться, кое-кого изолировать в их же интересах. А вмешались подростки и кое-кого совсем изолировали, простите за каламбур. Есть две жертвы, выявлена группа молодых людей, которая прямо-таки устроила охоту на этих бродяжек. Вы должны понять, что наш рейд в интересах тех же людей, против кого он направлен…

– Гуманизм! – снова раздался голос. То ли опять у Плюмбума поневоле вырвалось, то ли он не утерпел, решил вмешаться…

На этот раз Седой услышал.

– Это что еще за гость у нас?

– А я разве гость? – сказал Плюмбум.

– Чего вы здесь, я не понял?

Лопатов подошел к Седому, пошептал на ухо.

– Какой же я гость, если на вас работаю и в курсе всех дел? – продолжал удивляться Плюмбум.

Но Седой был непреклонен:

– Так я не понял, что вы здесь делаете? Выйдите. Ну-ка, выведите его.

– Да как же “выведите”, когда я знаю ваши секреты! – сказал Плюмбум.

– Это кто ж такой? – спросил Седого мужчина в пиджаке.

Плюмбум сам ответил за Седого:

– Это молодой человек, совсем молодой, который давно крутится у вас под ногами и клянчит, чтобы его приняли в оперотряд. Его единственный недостаток – молодость, но он рассчитывает на исключение, потому что… потому что он ненавидит зло, и у него есть на это причины. Он никогда не подведет вас, оправдает доверие, если надо, отдаст в борьбе жизнь, и это его клятва!..

Монолог был со слезами на глазах, причем, кажется, искренними. Раздались дружные аплодисменты.

Седой, однако, отвечал невозмутимо.

– Вы передайте этому молодому человеку, – сказал он, обращаясь к Плюмбуму, – что нам не нужна его жизнь. Это было б неверно, если бы он отдал жизнь в наше мирное время. И чтобы исключить даже малую вероятность этого, мы пока что не можем ему позволить оправдывать наше доверие. И пусть он не крутится под ногами и больше не клянчит, а займется учебой. И, кстати, пусть скажет там, в школе, что его не очень хорошо воспитали!..

– Да, ребята, с вами не договоришься! – заявил Плюмбум.

Но Седой уже углубился в бумаги. Ему надоело. Не поднимая головы, он сделал знак, и Лопатов, для ускорения событий подхватив Плюмбума, потащил его к выходу.

Но Плюмбум все-таки прокричал напоследок:

– По принципу холодно-горячо… Ищите, где горячо, не ошибетесь. Они возле батарей, сейчас зима. Ищите, короче, батареи!

Единой семейной стайкой мчались они по ледовой дорожке сквозь пеструю толчею катка. Отец, мать, мощные, фигуристые в облегающих трико, слившиеся в движении, – и Плюмбум с ними, неуместный, портящий дело коротышка. Первое время он еще поспевал за родителями, потом стал безнадежно отставать, и в конце концов они улетели, скрылись из виду.

Гремела музыка, перекрывая разноголосицу, в свете прожекторов, толпясь, катился по ледяному кругу город. Мелькали знакомые лица, Плюмбум кого-то окликал, кому-то махал, и кто-то бросил в него снежок, сбив с головы вязаную шапочку.

И здесь, в толчее, высмотрев группу парней с повязками на рукавах, не смог отказать себе в удовольствии прокричать:

– Деятели! Вы в темноту давайте, где шпана! Где ножичком чик-чик! Дружинники-фигуристы! Ловко!

Он переобулся и как раз в темноту и пошел – по безлюдной, освещенной редкими фонарями аллее. Так брел, пока после недолгого затишья не грянула на весь парк новая музыка. Первый же аккорд словно ударил Плюмбума по голове, он опустился на скамейку и так сидел, сжав ладонями виски.

– Ты что, Русик? Что с тобой? – услышал он голос и увидел рядом Соню, которая кричала, тормошила его. – Что, что, Русик? Тебя ударили?

– Да, нокаут, – пробормотал Плюмбум.

– Кто тебя, кто?

– Музыка.

– Не понимаю.

– Вот эта музыка. Проклятая.

Соня не знала, что сказать. Музыка, слава богу, смолкла.

– Так в чем дело? Ты скажешь?

– Эту музыку ненавижу. Не могу слышать.

– Именно эту?

– Да, да!

– Сейчас это самое модное. На каждом шагу. Тра-ти-та-та!

– Молчи, молчи, – сказал Плюмбум.

Они встали, пошли по аллее. Он впервые посмотрел на Соню. Она шла рядом, с коньками через плечо, слезы еще блестели у нее на глазах.

Усмехнулся:

– Наловчилась шпионить. Я и не заметил. Ну-ка!

Он остановил ее под фонарем, приблизился. И она уже закрыла глаза, ожидая поцелуя, но Плюмбум сказал строго:

– Смотри внимательно!

И прикрыл ладонью глаза. Потом уши. Потом рот.

– Не вижу. Не слышу. Молчу. Ты поняла?

Она торжественно, как ритуал, повторила его жест.

– А о чем молчать? – спросила погодя.

Плюмбум засмеялся:

– Я на всякий случай. Вдруг разоблачишь. Мата Хари!

Соня вздохнула:

– Да, у тебя, конечно, есть тайная жизнь. Я давно чувствую. Предполагаю.

– Что предполагаешь? – удивился Плюмбум.

– Что эта женщина старше тебя, на которой ты свихнулся по малолетству…

Плюмбум сказал, помолчав:

– Не надо, Соня. Не надо больше вопросов.

Соня тут же вопрос задала:

– Ты нарочно выбираешь места потемнее? Тебе не страшно?

– Видишь ли, я выработал в себе определенные качества.

В темном месте она чуть забежала вперед, замерла, ожидая. Но он опять прошел мимо.

Он подогнал такси к зданию вокзала. Разглядев в толчее отца, вылез из машины навстречу. Отец тоже его увидел, обрадовался, неуклюже поднял занятые коробками руки.

– Сыну!

– Отцу!

– Учащимся!

– Командированным!

Так они энергично приветствовали друг друга на расстоянии. Мать шла рядом с отцом с букетиком в руках, улыбалась, очень довольная. Отец не унимался.

– Отличникам!

– Рационализаторам! – не остался в долгу Плюмбум.

– Хвастуны, – остановила их мать. Но их было не остановить.

– Обними отца, не стесняйся чувств!

– И ты будешь сентиментален!

Обнялись наконец. Таксист поднял крышку багажника, отец стал укладывать коробки.

– Кроссовки в чемодане, – доложил он сыну, материализуя эту радостную встречу.

– Аплодирую! – оценил Плюмбум.

– А чемодан-то, чемодан? – спохватилась мать.

Тут же появился и отцовский чемодан. Его тащил следом мужчина в плаще и легкомысленной кепочке не по погоде. Он поднес чемодан к такси и, пошатываясь то ли под тяжестью ноши, то ли от собственной слабости, с грехом пополам сунул в багажник.

– Это еще кто? – спросил Плюмбум.

– Кто – кто? – не поняла мать.

– Зима-лето, попугай этот. Он кто?

Отец расплатился с мужчиной. Тот кивнул и удалился.

– Так я спрашиваю: он кто?

– Никто. Там носильщика не было, – объяснила мать, усаживаясь в такси.

– Добровольный, что ли, помощник?

– Помощник, да. А что, Русик?

– Ничего, – сказал Плюмбум.

Родители уже ждали его, сидя в машине, но он сказал:

– У меня дела. Поезжайте.

– На вокзале у тебя дела? Как интересно! – удивился отец.

– Встретили отца, называется! – пожаловалась мать. – У тебя же ничего не было, никаких дел… И вдруг – дела!

– Появились, – сказал Плюмбум.

– Когда?!

– Вот минуту назад. Поезжайте.

И он пошел, не теряя больше времени на разговоры, а они поехали, потому что он пошел и его было не остановить.

На перроне Плюмбум настиг “добровольного помощника”. Мужчина в кепочке тащился, пошатываясь, вдоль поезда – на спине мешок да еще чемодан в руке. Рядом семенила старушка. Плюмбум пытался было взять чемодан, но мужчина не дал, вцепившись в свою ношу.

– Ты чего? – пробурчал он.

– Помочь, доходяга.

– Нет.

– А пупок развяжется?

– Гуляй.

– Ох, жадина! – развеселился Плюмбум. – Еще бабусю верхом посади. Ты, мать, залезай на него, не робей!

Помешкав, он зашел мужчине за спину, стал поддерживать мешок. Тот вроде не заметил, а скорее всего, принял эту помощь – тяжело было.

Так и шли. Всё же донесли старушкин багаж до вагона. Старушка начала отсчитывать мелочь, а мужчина в кепочке, ожидая в стороне, все не мог отдышаться, хрипел, кашлял с мучительной гримасой на лице. Потом, привычно сунув выручку в карман, собрался удалиться, но Плюмбум придержал его, взяв под руку:

– Давай вместе, Коля. На пару.

– Я не Коля.

– Коля, Коля. Будем вместе работать.

– Нет.

– В смысле в долю не берешь?

– В смысле отвали от меня, малолетка! – занервничал мужчина и вырвал со злостью руку. Не потому, что мальчишка ему надоел, – очередной клиент уже возник в толчее, махал призывно.

Двинулись в обратном направлении, к вокзалу. Теперь “помощник”, согнувшись, тащил бумажный куль. Плюмбум шел следом, не отставая, – намертво приклеился к “объекту”. У самого вокзала случилось непредвиденное: мужчина поскользнулся, упал, бумажный бок куля лопнул, на снег посыпались мандарины… Усатый клиент издал крик и онемел, застыл… Застыл в неподвижности, лежа на снегу, и виновник катастрофы, а мандарины сыпались и сыпались, разливаясь оранжевым морем. Виновник все же очухался, первым пришел в себя. Он вскочил и побежал, делать было нечего. И Плюмбум побежал за ним следом.

Бежали по перрону, сквозь толчею, сквозь переполненные залы ожидания, по оживленной привокзальной площади. Погоня Плюмбума забавляла, он кричал:

– Жадность фраера сгубила! Держи его, держи! Коля-Николай, государственный преступник! Стой, доходяга, стой!

Так он гнал, веселясь, мужчину до самого сквера, а в сквере, пустом и мрачном в подступавших сумерках, беглец остановился, обернулся, дожидаясь своего преследователя.

Плюмбум подошел к нему без опаски.

– А ну вынь руку из кармана. Чего у тебя там? Бабкина мелочь? Ну вот. Сразу в карман! Вообще, Коля, брось эти штучки. Все равно теперь никуда от меня не денешься. Физически ты не сильнее меня. И я тебя всегда доклюю, понял?

Мужчина опешил от этого напора. Он стоял в оцепенении перед мальчишкой, пожирая его взглядом.

– Всё, успокоились, – сказал Плюмбум.

– Успокоились, – согласился мужчина.

– Почему в плаще?

– Закаляюсь.

– Алкаш?

– Сразу “алкаш”!

– Труженик и примерный семьянин.

– Да, мне нужно домой, – сказал мужчина.

– Иди!

Шли по улице. Плюмбум не отпускал “объект”, шагал рядом.

Мужчина не выдержал:

– Слушай, пацан, ты чего? Чего надо?

– Есть интерес.

– Ну? В чем дело-то?

– Ты иди. Не обращай на меня внимания.

Мужчина постоял и снова пошел, окончательно сбитый с толку.

Свернули во двор.

– Вон мой дом, – сказал мужчина.

– Хорошо. Вижу. Иди.

– Может, ты двинутый? Ты, вообще, откуда, кто?

– Санитар. Родной город от мрази чищу.

Мужчина засмеялся, покрутил пальцем у виска:

– И сколько ж тебе лет, санитар?

– Сорок.

– Ого, ровесники. Карлик, что ли?

– Грубишь?

– Нет времени тебе уши надрать.

– Иди, иди, – произнес миролюбиво Плюмбум. – Привет семье.

Мужчина скрылся в подъезде. Плюмбум не спеша пересек двор. На детской площадке он оседлал качели. “Гнать, держать, вертеть, обидеть, видеть, слышать, ненавидеть…” – бормоча себе под нос, повторял он урок. Раскачиваясь, не терял из виду подъезд. Когда, озираясь, мужчина вышел наружу, Плюмбум закричал ему весело:

– Погрелся, доходяга? Давай сюда!

Мужчина приблизился с опаской.

– Ты раньше кем был?

– Я не был, я есть, – сказал мужчина.

– Сомневаюсь.

– Ну, временные трудности.

– Житейский переплет. Алименты не плачу, потому что не работаю?

Качели скрипели, Плюмбум раскачивался от души. Разглагольствовал он тоже от души. Мужчина смотрел на него, посмеивался.

– А логово твое где, Олег?

– Ты меня называл Колей.

– Не важно. Где логово, в котором ты с дружками?

– Это что еще за логово, ты о чем?

– Ну, такое укромное место. Где вы пьете, а потом спите. Подъезд? Подвал? Котельная? Мы туда пойдем. Я буду твоим дружком. Как?

– Договорились, – сказал Коля-Олег.

– Только без этих твоих детских хитростей, понял? – продолжал Плюмбум. – Без уловочек. Я обращаюсь к остаткам серьезного человека, если ты когда-нибудь им был. Запомни: я тебя насквозь вижу, мысли читаю. Ты подумать не успел, а я все знаю, какая тебе сейчас глупость в голову придет…

– Договорились, – успокоил Коля-Олег.

Все так же посмеиваясь, он отошел к забору и, выломав штакетину, бросился к качелям. Но Плюмбум будто и впрямь предвидел события: увернулся, спорхнул на противника с высоты, толкнув ногами в грудь. От этого удара, вполне сокрушительного, мужчина упал навзничь, деревяшка вывалилась у него из рук.

– Вставай, притвора, – сказал Плюмбум.

Его противник все лежал, не шевелился.

– Может, я тебя убил, а? Эй!

Плюмбум испугался, стал тормошить мужчину. Замер. Встал. Снова замер. И побежал.

Тут мужчине надоело, он легко поднялся, начал стряхивать снег. Смеялся, кричал вслед:

– Куда? Куда, двинутый? Давай сюда. Пойдем отметим это дело!

Он своего добился: подвал, трубы котельной, захмелевший Коля-Олег в тусклом свете, мятые лица его дружков. Над головой была громада здания, они тихо, как мыши, сидели в его недрах, слыша шум другой жизни, обрывки музыки. Где-то играл оркестр, Коля-Олег вдруг начинал мычать, подхватывая мелодию, двое дружков равнодушно ему подпевали. Плюмбум оживлялся, с удовольствием подтягивал тонким голосом: вот она, тайная, невидимая жизнь, темная средь бела дня, вот ее герои. Вот они! Он своего добился!

Потом в полумраке долго карабкались по лестнице черного хода, спотыкаясь, поддерживая друг друга, – этаж, еще этаж, громче музыка – и вот ударил в глаза свет, открылся зал с люстрами, паркетным полом. Они стояли на колосниках, глядя вниз украдкой: в танцевальном зале Дома культуры шли занятия, дамы и кавалеры в вечерних туалетах разучивали па.

Седой, он же Зарубин Роман Иванович, работал в скромном учреждении, в плановом отделе, в должности также не бог весть какой. Очки, подтяжки и нарукавники подчеркивали сугубо мирный характер его дневных занятий. Он удивленно поднял взгляд, когда в рабочей комнате, где он сидел не один, а среди таких же сотрудников, появился возбужденный юноша, жестами требуя немедленного свидания.

– Ну что, молодой человек? – спросил Седой, положив руку на плечо Плюмбума и таким образом поскорей выводя его в коридор. – Что случилось, какие проблемы?

– Я невидимок достал! – выпалил Плюмбум.

– Кого, поясните?

– Ну, бродяжек этих, которых чистите. Я же знаю, слышал.

– Вы не оставляете нас своими заботами, молодой человек.

Они стояли в коридоре. Мирный человек в подтяжках и нарукавниках улыбался, кивал проходящим мимо сотрудникам.

– От меня трудно отделаться, – сказал Плюмбум.

– Да уж! – заметил Седой с усмешкой, на этот раз не такой строгой.

И, почувствовав слабину, Плюмбум слега нажал:

– Их можно брать в любой день!

– Прямо так уж в любой? Не сбегут?

– Никогда в жизни!

– Уверены?

– Не бойтесь, они в надежном месте. Мы даже подружились! – похвастался Плюмбум. – Вот сейчас за пивом меня послали. Я им пиво несу!..

Колю-Олега вместе с двумя дружками вывели из котельной. Задержанные не проявляли беспокойства и тем более агрессивных намерений – вместе с батальонцами одной компанией шли прогулочным шагом к газику. Видно, не внове им были эти вынужденные прогулки и переезды, перемены мест и обстоятельств. Кому-то садиться в поезд, кому-то в газик – каждому свое.

Увидев Плюмбума в зеленом “москвиче”, Коля-Олег подошел, постучал в окошко. Плюмбум опустил стекло.

– Ты чего здесь? – удивился Коля-Олег.

– Тебя провожаю.

– А машина?

– Машина оперативная.

– Тебя тоже взяли, двинутый?

– Куда взяли?

– Туда же, куда и нас.

– Нет, нам в разные стороны, – сказал Плюмбум.

Коля-Олег наконец понял.

– Так ты что…

– Да, да, да!

– Тоже, значит, оперативник?

– С сегодняшнего дня.

– Так это ты нас, что ли, в путь-дорожку? Ты? – тыча в стекло, повторял Коля-Олег. – Ты? Ты? – повторял, словно заикаясь.

– Я, я, – чуть поддразнивая его, отвечал Плюмбум. – Я тебя выдал, братец. Я! – вдруг прокричал он, выходя из себя.

Колю-Олега уже подталкивали в спину дружинники. Но он очень хотел еще что-то сказать напоследок. И сказал беззаботно, махнув рукой:

– Ну, ладно, чего ж… Может, оно и к лучшему!

И еще помахал Плюмбуму на прощание.

Прошло время, он, конечно, изменился. Выше ростом не стал, да и тренировки пока не укрепили фигуру, но выглядел все же посолидней, по-другому ходил, особой такой походкой, чуть раскачиваясь, поглядывая по сторонам, и было в этих взглядах уже другое выражение, очень какое-то спокойное.

Сейчас, впрочем, это выражение скрывали дешевые темные очки, которые Плюмбум время от времени поправлял на носу. А под носом на губе у него пробивались усы, довольно пока неубедительные. Тем не менее говорил он веско.

– Вот ты зачем мне сейчас пепельницу придвинул? Ведь знаешь, что не курю. Зачем этот подхалимаж на людях?

– Сервис, – отвечал бармен. Разговор происходил в баре, Плюмбум сидел за стойкой в числе других посетителей.

– Ты этим сервисом меня нарочно светишь, ясно. А? Вашим и нашим? На два фронта?

– Вашим, вашим, – успокаивал Плюмбума средних лет бармен.

– А ваши – наши?

– Это как?

– Видишь, то-то и оно, совсем ты запутался! Вообще что-то я давно от тебя не слышал ничего толкового, – продолжал Плюмбум свистящим шепотом, погрозив бармену пальцем. – Столько вокруг швали – и ничего. Сачкуешь? Ты работай, не стой возле меня. Можешь сотворить мне пока гоголь-моголь.

Бармен отошел ненадолго, вернулся.

– За неимением ничего лучшего ты сам всегда интересен, – сказал Плюмбум. – Валюткой больше не балуешься? Ладно. Все равно не верю. Значит, я опять насчет этих духариков, которые всякую иностранщину на майки лепят, эти словечки не наши, поганые…

– Были ж здесь в среду двое. Я вашим ребятам указывал.

– Ты укажи, где у них это все хозяйство, где они лепят по сотне штук в день… Ты вот это выясни, цены тебе не будет!

Плюмбум замолчал, стал поглощать гоголь-моголь. Спросил погодя:

– Ну? А моя просьба?

– Да вроде мелькнула твоя машина. В Каменске на толчке.

– Что ж ты молчишь?!

Плюмбум оставил гоголь-моголь, даже в волнении очки снял.

– Задрипанный такой кассетник, на крышке царапина.

– Да мне не кассетник, не кассетник!

– Так ведь ты их толком не описал, ну, внешние приметы, то, се, гадаем на кофейной гуще…

– Не их, а его. Его.

– Так он что, один был? – удивился бармен.

– Именно. Один. Наглостью взял. Я не ожидал. Я на скамейке сидел с этим кассетником. Была у меня одна вещь любимая, я, когда ее слушал, обо всем забывал, с ума сходил. А он подошел и забрал! Пацан вроде меня. Особых примет не назову, но увижу – вспомню обязательно!

– Как – забрал? А ты?

– Забрал. Знаешь, как забирают сильные у слабых. – И показал жестом. – Вот так и забрал. Я был слабее. Но я себе дал слово…

– Понятно, – сказал бармен.

Плюмбум усмехнулся:

– Что тебе понятно? Я был слабее не мускулами. Морально слабее!

– А теперь? – спросил бармен. Но Плюмбума уже звали. В зеркале возникло отражение Лопатова.

Потом вдвоем они ехали в зеленом “москвиче”. Лопатов привычно крутил баранку, Плюмбум переодевался на заднем сиденье. Костюм он сменил на телогрейку, на ноги натянул сапоги. Венчала наряд видавшая виды кепка, которую он залихватски заломил набок.

Остановились на самой окраине города возле вытянутого в длину здания складов. Ворота то и дело разъезжались туда-сюда, притормозив для проверки, двигались фургоны с ящиками, но Плюмбум с Лопатовым пока что никаких действий не предпринимали, только напряженно вглядывались сквозь подступавшие сумерки.

Наконец из ворот выкатился тот самый фургон. Тот, который был им нужен. Из будки пропускного пункта вышел человек с бумагами, сел в кабину рядом с водителем. Фургон тронулся.

“Москвич” тоже тронулся, поехал следом. У железнодорожного шлагбаума во время остановки Плюмбум без особого труда перебрался в кузов фургона, спрятался среди ящиков. Лопатов высунулся из легковушки, благословил его жестом на прощание.

А потом он уже не прятался среди ящиков. Вместе с двумя такими же грузчиками он эти ящики переворачивал, высыпал гнилые фрукты на бетонный пол. А еще двое в ту же кучу ссыпали фрукты из других ящиков. Потом все вместе они всё это перемешивали лопатами под присмотром крепкого еще мужчины в летах, который командовал парадом в этом тускло освещенном помещении с низким потолком. “Сделаем, Банан Петрович, сделаем!” – говорили грузчики хозяину с фруктовым прозвищем и делали свое дело.

Снова звучала ненавистная мелодия, да еще во всю мощь, хоть уши затыкай, на весь ресторан. Плюмбум на сей раз уши затыкать не стал, а подошел к сцене, к оркестру. “Что?” – глазами спросил стоявший с краю флейтист и предусмотрительно нагнулся.

Плюмбум сунул ему в карман купюру:

– Смени репертуар.

Музыкант все так же глазами показал, что он вполне понял, и быстро свернул свою партию. За столик Плюмбум возвращался уже под другой аккомпанемент.

Соня понимающе улыбалась, вопросов не задавала. Плюмбум оценил ее выдержку:

– Про свои взаимоотношения с этой песенкой я тебе потом расскажу.

Он, однако, преждевременно отдал должное своей спутнице. Буквально через минуту, не утерпев, Соня спросила:

– А что ты, Русик, все смотришь на тех людей в углу? Прямо на них уставился, неудобно же!

Вопрос был по существу. За столиком в углу гуляла компания, гулял там и Банан Петрович, с которого, конечно, Плюмбум глаз не спускал.

Соня продолжала, по-своему истолковав его внимание:

– Красивая женщина, да?

– Где?

– Там, там.

– Не вижу. У тебя мороженое растаяло, – сказал Плюмбум.

Он вдруг повернулся к Соне, переключил на нее все внимание. Она покорно принялась за мороженое, а он смотрел – неотрывно, пристально.

– Ты, Соня, помнишь наш уговор?

– Да.

– Не надо на все говорить “да”. Я тебе сейчас напомню, смотри внимательно.

Плюмбум с серьезным видом поочередно прикрыл ладонью глаза, рот, уши… Соня повторила жест да еще приложила ладонь к груди, что означало клятву.

– Что бы ни случилось, – сказал Плюмбум.

– А что может?

– Всё что угодно. Смерть.

– Нет!

Это у нее вырвалось, потому что он был очень серьезен, даже мрачен. И гнул свое:

– Сейчас или потом. Что бы ни случилось. Слово?

– Слово!

Глядя на нее, Плюмбум улыбнулся, сжалившись.

– Смотри, испугалась. Боишься смерти?

– Да. То есть нет.

– Не бойся.

– Ладно.

– Речь-то не о тебе!

Речь шла, конечно, о нем самом. А он смерти не боялся.

– А я вот сейчас пойду и заклею ту бабенку в углу. Ты будешь молчать?

– Да, да, да!

Он никуда не пошел. Они посмеялись. Стали разглядывать красивую женщину за столиком. И тут вся компания дружно поднялась, и это было уже кое-что, маленькое событие, начало всего дальнейшего. Плюмбум тотчас встал и скомандовал:

– За мной, моя хорошая!

Вышли из ресторана вслед за компанией. Мужчин было трое, они стали усаживать женщин в машину, потом сели сами.

Плюмбум равнодушно за ними наблюдал. Наконец “Волга” тронулась, набирая ход. Плюмбум побежал, бросился под колеса.

Соня вскрикнула и села на тротуар, села как стояла. Так и сидела не шевелясь. Пассажиры вылезли из “Волги”, окружили Плюмбума. Кто-то первым обрел хладнокровие, сказал, озираясь по сторонам:

– Берите-ка его! Быстро в машину. Быстро!

Плюмбума подняли, бездыханного, понесли. Это было последнее, что видела Соня. “Волга” укатила. События развивались стремительно…

А он был жив, лежа в машине на заднем сиденье, на коленях у пассажиров, которые держали его, оцепенев. Он простонал, открыл глаза, и они тоже ожили, заговорили все сразу, наперебой:

– Ну вот, жив! Надо жить, надо, парень. Ноги, руки, чего там у тебя? Сейчас посмотрим. Позвонок? Привстань-ка. Ну? Пробуй, пробуй. Ногой, теперь рукой. Давай, милый!

Плюмбум, кряхтя, ворочался с боку на бок, они ему помогали, щупали, гладили, а красивая женщина плакала, держа его голову на коленях. Только водитель сидел неподвижно, вцепившись в руль.

– Девчонка там с ним была. Плохо! – сказал он.

Красивая женщина вскрикнула:

– Ой, он глаза опять закрыл! Мальчик, мальчик!

Дальше все продолжалось в том же духе, хотя уже в другой обстановке, в просторной комнате, где вокруг тахты с выражением сочувствия на лицах стояла ресторанная компания в полном составе. На тахте под одеялом с тряпкой на лбу возлежал Плюмбум.

– Ну? Ты как? Очухался?

– Полегче, да.

– Отлежись до утра. Тебе здесь нравится?

– Мне сейчас все равно.

Плюмбум отзывался слабым голосом. Трое мужчин и две женщины склонялись к тахте, чтобы его услышать.

– Какие-нибудь пожелания?

– Чтоб вы все отсюда убрались. Голова трещит!

– Слушаемся! – отвечал за всех Банан Петрович и двинулся к двери, увлекая компанию.

Водитель, однако, задержался у тахты:

– А ты чего ко мне под колеса-то? Счеты, что ли, с жизнью сводил?

– Ты со мной, пьяный, сводил. Потом следы заметал.

– Что пьяный, экспертиза не покажет!

– Покажет, – еле слышно отозвался Плюмбум. – Все покажет. Сотрясение мозга покажет.

Банан Петрович счел нужным вмешаться:

– Не сердись, парень. Мы воздадим тебе за муки!

– Хотя бы за брюки. Джинсы были совсем новые.

Ночью в комнату вошла красивая женщина. Она возникла в темноте как привидение, стала менять компресс у Плюмбума на лбу.

– Ты кто? – спросил он.

– Я Маша, Мария. А ты?

– Я Плюмбум. Свинец. Дурацкая школьная кличка… Мария? Да, не очень-то подходящее имя для шлюхи.

– Ну-ка, замолчи. Спи.

– Мария!

– Не спишь, потому что голова?

– У меня ничего не болит. Так что будем делать, Мария?

– Ты это о чем?

– О тебе и твоей жизни, на которую ты махнула рукой.

Она засмеялась:

– У тебя бред, бред.

– Надо что-то делать, Мария. Выкарабкиваться! Сколько они тебе платят в сумме?

– Бедный мальчик.

– Ты бедная. Сколько лет?

– Двадцать три.

– Разведенная?

– Наоборот, мальчик. Выхожу замуж! – Она просияла в темноте. Плюмбум это не увидел – почувствовал.

– Водило, что ли, твой избранник?

– Упаси бог!

– А который из троих?

– Зачем тебе?

– Хочу познакомиться.

– Он рано утром уедет.

– Куда это он?

– В Симферополь. Какой любопытный! Ну, спи, спи.

– Мы еще встретимся, Мария. Запомни. Встретимся. Ну-ка дай руку. – Взял ее руку и продолжал: – Теперь я буду контролировать каждый твой шаг. Мы еще встретимся.

Она вскрикнула, потому что он укусил ее за палец:

– Это еще зачем?

– Чтобы ты помнила наш разговор. Спокойной ночи!

А утром его навестили Банан Петрович с хозяином “Волги”. Они пришли вдвоем, третий их спутник исчез. Банан Петрович был в домашнем халате, в очках, с книжкой в руке. Он на правах хозяина сел на тахту к Плюмбуму в ноги, спросил участливо:

– Как здоровье пострадавшего? Голова? Вид бледный! Бессонница? Бедняга… Что ж, надо и впрямь воздать тебе за твои страдания…

– В том числе и моральные, – сказал Плюмбум.

– Разумеется, – согласился Банан Петрович. – Что ж, слово непосредственному виновнику. Он, думаю, больше всех заинтересован, чтобы у тебя не осталось плохих воспоминаний.

Хозяин “Волги” кивнул без энтузиазма:

– Велосипед.

– У меня есть велосипед, – сказал Плюмбум. – Мотоцикл! И закончим. Станете торговаться, я передумаю.

Банан Петрович поддержал Плюмбума:

– Это в разумных пределах. Нокаут при свидетеле.

Непосредственный виновник впал в задумчивость, насупив мохнатые брови.

Банан Петрович протянул Плюмбуму книгу, которую давно держал наготове:

– И еще книжку хотел тебе подарить. Ты читать как, в состоянии?

Плюмбум нерешительно принял в руки книгу, повертел.

– Страница двадцать семь, второй абзац, – подсказал Банан Петрович. – Читай вслух!

Плюмбум раскрыл книгу и прочел:

– “Выждав момент, инспектор бросился под колеса автомобиля. Это был хоть и рискованный, но единственный шанс войти в контакт с бандой Крейга, не привлекая подозрений…”

Он захлопнул книгу, снял с головы компресс и легко поднялся, со спокойствием профессионала восприняв разоблачение. Стал натягивать порванные на видном месте джинсы, за которые теперь не полагалось никакой компенсации.

Хозяин “Волги”, пораженный удивительным превращением своей жертвы, смотрел оторопело… Банан Петрович смеялся до слез:

– Давно не был в цирке! Альбина, Маша, где вы там? Сюда!

Банан Петрович хохотал, все не мог успокоиться, женщины стояли на пороге раскрыв рты.

Плюмбум сказал:

– А этот третий, который с вами, Тарик, что ли, или Шарик, как его? Он-то куда испарился? С которым вы всю ночь свои делишки обсуждали.

– Уши-локаторы, – оценил хозяин “Волги”.

– Глаза-фотоаппараты. Я этого вашего с собачьим именем раньше видел, – продолжал невозмутимо Плюмбум. – Я вспомню, вспомню. Очень он мне не понравился, этот ваш третий!

Он вдруг зажмурился и сел на тахту. Так и сидел.

– Ты чего? Эй! – позвал хозяин “Волги”.

– Еще усилие, и я вспомню!

Банан Петрович сказал, глядя на него:

– Я думал, ты вымогатель, хотел с нас что-нибудь слупить с помощью собственного здоровья и этой своей девчонки, которая всегда при случае варежку развяжет! А ты детективов начитался и совсем, вижу, сдурел, да? Вбил себе в голову, что мы банда, и теперь не успокоишься…

– Да, – сказал Плюмбум.

– Что – да?

– Вспомнил. Он рядом с шофером сидел, Тарик-Шарик этот. В гнилом фургоне. Фотоаппараты! – похвастался Плюмбум. Он поднялся с тахты, обвел присутствующих прощальным взглядом. – Вы моя банда. Вот вы все и такие, как вы. Ненавижу. – Пошел к двери, остановился. Сказал буднично: – Я вас выведу на чистую воду. И как жрали вчера в ресторане, так будете жрать гнилье из ящиков, пока всё не сожрете.

Банан Петрович засмеялся:

– Нет уж, подожди. Не спеши. Мы сейчас тебя утопим в ванной. Мы банда. Или сбросим с седьмого этажа. Выбирай. – Помолчав, решил: – Закончим наши игры. Снимай штаны и ложись на живот. Не знаю и не хочу знать, кто ты. Фанатик, псих или тебя подослали. Дурак, скорее всего. И беспримерный хам!

Хозяин “Волги” ожил, поняв, что наступил его час. Он ловко выдернул из брюк ремень, на лице его мелькнуло осмысленное выражение.

– Снимешь сам или помочь? – спросил он Плюмбума.

– Сам, сам. – Плюмбум без колебаний обнажил зад и лег на тахту. Хозяин “Волги”, не откладывая, приступил к экзекуции.

В лихой кавалерийской атаке мчались по школьному двору. Верзила пришпоривал Плюмбума, рубил своих и чужих. Докатились до ворот и в пылу боя атаковали шедшую навстречу женщину. Случайная жертва вскрикнула, когда Плюмбум уперся ей головой в живот, а верзила занес разящий кулак…

Женщина была красивая, модная. Хоть и напуганная, она улыбалась, даже словно радуясь нападению.

– Узнаёшь меня? Здравствуй, – сказала она Плюмбуму.

Верзила слез со своего коня, впечатленный внешностью женщины. А еще больше – ее вниманием к потному приятелю.

– Поговорим? – продолжала улыбаться женщина.

– И-го-го, – отозвался Плюмбум.

– Надо поговорить!

– И-го-го! Про Тарика, который в Симферополе? Ну, мы его скоро доставим. Что такое словесный портрет, ты представляешь? Поинтересуйся.

– Да, я тогда глупо проговорилась. Простить себе не могу!

У верзилы от удивления челюсть отвисла. Детское его лицо выражало замешательство, даже испуг. А когда женщина, продолжая улыбаться, вдруг громко всхлипнула, верзила попятился. Так и ушел, пятясь.

Сдержав слезы, Мария сказала:

– Он ни при чем. Они его втянули. Воспользовались доверчивостью. – Плюмбум слушал с равнодушным видом. – Втянули, втянули! Не знаю, кто ты и зачем говорю, но чувствую, от тебя опасность исходит, я это хорошо чувствую! Ты под него копаешь!

– Да, – сказал Плюмбум.

– Кто ты?

– Не важно.

– Оставь его в покое. Забудь. Он уехал, его нет. Он с ними порвал. Зачем копать? Был человек – и нет. И забудь.

– Не могу.

– Почему, почему?

– Память, – сказал Плюмбум.

– Может, тебе деньги нужны?

– Миллион.

Она взяла его за подбородок, повернула лицом к себе, желая достучаться, пробиться сквозь равнодушную усмешку.

– Ошибаешься, мальчик, ты ошибаешься! Он не жулик, который там миллионами, просто влип как последний дурак! Они его сначала незаметно втянули, а потом шантажировали, а он все равно порвал, только момент выждал… С бумагами уехал, отомстил!

– Что за бумаги?

– Какие-то там невыгодные для них бумаги, за которые ему много денег сулили, а он не отдал! Потому что он все равно честный человек, хоть и ошибся, может, замарал себя, но ты не смей под него копать, не смей!

Она это выкрикнула с ненавистью, внезапной, ошеломившей, видно, ее самое, и даже чуть его не ударила – был такой короткий жест, непонятный, яростный, – она тут же спрятала руку за спину.

Плюмбум не шелохнулся. Смотрел на Марию без выражения.

– Эти вот шмотки на тебе – Тарик или Банан? Или вместе они, а? Адрес! – вдруг прокричал он.

– Что?

– Адрес! Быстро! Его адрес! Давай!

– Нет!

– Где там в Симферополе? Адрес! Быстро! Все равно ты опять ля-ля! Проговорилась. Адрес!

Она тоже прокричала в ответ:

– Ни за что! Никогда! Нет!

Плюмбум успокоился, потерял интерес к разговору. Так же внезапно погас, как вспыхнул. Подняв с асфальта пузатый портфель, сказал:

– Забыла про фотоаппараты.

– Какие?

– Вот эти! – Он выразительно вытаращил глаза. И пошел, волоча портфель.

Пошел, и она пошла, с тревогой вглядываясь в лицо спутника. Хоть и доставал ей едва до плеча, но был исполнен достоинства. Приказал:

– Не ходи за мной, не ходи!

– Ну как… Как не ходить, если у тебя эти самые фотоаппараты? И ты единственный, кто его сфотографировал!

– В том-то и дело! – сказал Плюмбум.

– В чем?

– Если не я… Кто же вспомнит?

– Пойдешь в милицию?

Спросила и обомлела, услышав свой вопрос, простой и грубый в своей конкретности. И ответ вдруг стал ясен, хоть мальчик и молчал, но выразительней слов была его энергичная походка, все та же равнодушная усмешка на лице.

И тогда схватила его за руку, потянула в сторону, сбивая с пути, удерживая, а он вырывался.

– Мальчик, мальчик, не надо, я прошу тебя… Его же нет, он исчез, и ты забудь! Я уеду к нему и тоже исчезну, понимаешь? Ты же добрый мальчик! Я для тебя что угодно, только ты молчи и забудь…

– Адрес, – сказал Плюмбум.

– Нет, только не адрес. Что угодно! Я всё, всё для тебя!

Плюмбум перестал вырываться.

– Что угодно?

– Да. Только не копай под него.

– У меня много желаний, имей в виду.

– Ты говори, я исполню.

– Золотая рыбка? – усмехнулся Плюмбум и, поразмыслив, изрек: – Мороженое!

Второе желание у него возникло, когда было исполнено первое, в открытом кафе, где они с Марией сидели среди других посетителей.

Покончив с мороженым, Плюмбум сказал Марии:

– А теперь, пожалуйста, прокукарекай!

– Что? – она расслышала, но не поверила.

– Прокукарекай. Громко.

– Глупости.

Посетителей в кафе было немного, но они были.

– Давай! – сказал Плюмбум.

Мария пожала плечами. Она и хотела, но никак не могла себя побороть. Потом все же собралась с духом и прокукарекала.

– Ну вот, сразу видно, что из деревни! – заключил Плюмбум и принялся за мороженое, придвинув к себе следующую порцию. – Давно ты с Тариком-Шариком своим?

– Три года.

– Что ж раньше не зарегистрировались?

– Ну, обстоятельства.

– Может, это он от тебя в Симферополь? – Покончив и с этой порцией, он сказал: – Давай еще разок напоследок. Петушком.

– Хватит.

– Ты отказываешься?

– Третье желание и последнее?

– Второе, ведь ты схалтурила. Я просил громко!

– Кукареку! – крикнула Мария, чтоб побыстрее отделаться.

Посетители на них оборачивались и ничего не понимали.

– Чего не сделаешь во имя любви! – сказал Плюмбум. – И, помрачнев, добавил: – Или ради денег, которые он нахапал и с собой прихватил.

Мария смотрела на него с ненавистью.

С ненавистью смотрела на него и Соня, сидевшая инкогнито за столиком в углу.

Плюмбум поднялся, взял свой пузатый портфель и пошел на выход, провожаемый взглядами.

– Чего не сделаешь во имя любви! – сокрушалась Соня. – Можно перемениться до неузнаваемости, растерять друзей. Ходить с таинственным видом, изображая из себя бог знает что, и выглядеть в глазах других городским сумасшедшим. Чтобы в конце концов по-настоящему свихнуться и кончить свою жизнь под колесами автомобиля.

– Ты разочарована?

– Да уж, большего ждала, судя по твоему виду. Всякие там приключения мерещились, погони…

– Ну, знаешь! У тебя богатое воображение, – усмехнулся Плюмбум.

Сидели в переполненном зале кинотеатра. Начинался сеанс. Соня все не могла успокоиться.

– Под колеса! Вот из-за нее, из-за этой… с позволения сказать, женщины!

– Из-за мужчины.

– Совсем зарапортовался, – вздохнула Соня.

– Однажды я принял опрометчивое решение: всегда говорить правду, – сообщил Плюмбум. – Всегда, что бы то ни было. И знаешь, мне все почему-то перестали верить. А когда день и ночь бессовестно врал – верили! Почему? Правда фантастичней, чем ложь? Или они просто взяли и поменялись местами?

Соня пожала плечами, все это было для нее сложновато. В зале стал гаснуть свет. И вдруг Соня услышала:

– Он! Это он!

– Кто? Где?

– Там. В шестом ряду. Он! – Плюмбум вдруг рассмеялся счастливым смехом, на радостях даже приобнял Соню. – Он. Нашел. Это он!

Потом, схватив за руку, тащил ее сквозь толпу, вывалившую из зала на улицу, лавируя стремительно в толчее, пока не настиг паренька в куртке, которого тут же оттеснил в сторону.

– Вот мы и встретились. Как я рад! – сказал Плюмбум. – Ты узнал меня?

– Нет, – отвечал паренек.

– Ну и память! Это ж я, дружище! Я! Ты помнишь это? – И Плюмбум просвистел ненавистный мотивчик.

Что-то дрогнуло в лице паренька, и, чтобы это что-то скрыть, он закашлялся.

– Не забыл! – обрадовался Плюмбум. – Познакомься, Соня. Старый-старый мой приятель. Я его давно ищу!

Паренек смотрел с едва заметной ухмылкой, оценивая ситуацию. Не такой уж он был и паренек при своей мальчишеской фигуре, юность его была опытная, бывалая, привычная и не к таким переплетам…

– Как я скучал по тебе, старина! Даже по ночам снился! – продолжал Плюмбум, дав волю своим чувствам, и это было уже лишнее, что-то было утеряно, какой-то темп – он и глазом не успел моргнуть, как паренек растворился в толпе.

Плюмбум рванулся за “приятелем”. Сквер, темный переулок, проходной двор и еще один двор – здесь паренек бесследно исчез. Плюмбум метался по двору туда-сюда, в подъезды заходил, даже под скамейки заглядывал…

Прибежала Соня, запыхавшаяся и очень удивленная:

– Ну и приятель у тебя! Сорвался на полуслове!

– Да, он со странностями. Ты его запомнила?

– А что?

– Вдруг опять прибежит. Ты бы пару дней здесь подежурила…

– Пошпионила. А в чем дело-то? – спросила Соня.

– А зачем тебе знать?

– Ну все-таки!

– Если я правду скажу, ты все равно не поверишь.

– Ну, соври что-нибудь. Соври.

– Нет! – засмеялся Плюмбум.

– Закон молчит, мразь гуляет! – сказал Плюмбум.

Громко сказал, чтоб услышали. Это было его “здравствуйте”, обращенное к Седому и Лопатову. Нет, не услышали. Слишком поглощены были игрой. Седой кидал биты, Лопатов ставил фигуры. Потом менялись. Лопатов лишь взглянул недовольно: не говори под руку!

Плюмбум твердил свое, наболевшее:

– Не нашли – значит, не искали! Ревизия! Да он их с потрохами купил, этих ревизоров. Честные не честные, а суммы такие, что отказаться неудобно!

Лопатов пошел выставлять очередную фигуру. Седой собирал биты.

Плюмбум терпеливо присел на скамейку. Он не думал сдаваться.

– Дворец в центре города. Два автомобиля. Дача с бассейном. Он издевается. У него, наверное, самолет свой. А закон молчит. Не можем или не хотим?

– Не можем, – отозвался Седой.

– Такое бывает?

– Бывает, бывает.

– А может, он вас купил?

– Кого? Кого купил? – заинтересовался Лопатов.

– Вот вас, которые в городки. Предводителей!

В тишине гулко стукнула о гравий бита.

– Не горячитесь, Чутко, – сказал Седой.

– Ладно.

– У вас предложение, судя по всему.

– Да-да, выкурить из подвалов бродяжек!

– В свое время вы в этом преуспели, по-моему.

– А конкретно?

– Конкретно есть город Симферополь. Человек с бумагами… И мы их всех передавим. Всех, всю банду фруктовую. В бумагах – приговор! – Плюмбум замолчал. Задумался. – А абстрактно? Что этому человеку будет? Если он сам добровольно бумаги отдаст?

Биты летели, сметая фигуры. Седой снова выставлял. Лопатов кидал. Потом менялись. Игра продолжалась.

Три стандартные девушки под музыку расхаживали по помосту, демонстрируя моды. Происходило это в зале большого универмага на глазах у многочисленных зрителей.

– Давай, красавица, закругляйся! – говорил Плюмбум Марии, когда она приближалась к краю помоста. Говорил во всеуслышание, нервируя соседей, но Мария с кукольным выражением на лице проплывала мимо, замкнутая в своей механической жизни.

После сеанса Плюмбум вошел в закуток за помостом. Манекенщицы были полуодеты, но он этого не заметил. Сказал Марии:

– Волка, козу и капусту надо на другой берег. И чтоб никто никого не сожрал. Это для пионеров ребус. А я такой же для взрослых решил. Как мне с чистой совестью остаться, тебе со своим Шариком, а ему на свободе. Закругляйся!

Механические девушки ничего не поняли, а Плюмбум распространяться не стал, удалился. Когда Мария вышла, он сказал:

– Иди за мной.

– Слушаюсь, мой повелитель!

– Купальник возьми. А можешь не брать, тебе грех носить купальник.

Она смотрела на него без злобы и страха, с одним лишь изумлением.

– Мальчик, мальчик, ты кто, правда? Ты же меня околдовал со своей детской чушью, тебе самый раз уши надрать! У меня просто с нервами не того, ну и настроение… Но ведь на самом деле я не боюсь ни тебя, ни этих твоих угроз…

– Боишься, боишься, – сказал Плюмбум. – Хватит митинговать, иди за мной.

Он двинулся сквозь толчею универмага, не сомневаясь, что она идет следом. И Мария действительно шла за ним, плелась, словно на поводке невидимом, но прочном, который она и не пыталась оборвать.

Плюмбум притормозил, дождался, когда Мария подошла, и произнес:

– В твоем катастрофическом положении нет ничего глупее, чем делать вид, что ничего не происходит. Его имя уже всплыло. Фигурирует! И уж совсем неумно отталкивать единственного человека, который хочет помочь тебе и твоему Шарику выкарабкаться. Иди за мной!

Потом шли по улице, Мария еле поспевала за Плюмбумом, он шагал впереди, не оборачиваясь, решительный, отчужденный. Ехали в электричке. Он хранил упорное молчание. Пробирались сквозь лес. “Иди за мной!” – твердил свое Плюмбум, когда Мария отставала.

Потом он вывел ее к реке на безлюдный пляж. День был пасмурный, темный, река свинцово блестела, сливаясь с небом.

– Моя любимая погода! – сказал Плюмбум. – Раздевайся. Вся, догола. Давай.

– Ну придумал!

– Слышала? Я сказал.

– Перестань. Да нет, нет!

Никого кругом, вдвоем они, будто на краю света, – она и этот мальчик, глядящий без улыбки… И Мария вдруг засмеялась и легко сняла с себя все, как он приказывал.

– Слушаюсь, мой повелитель.

– Ну, рассказывай, – пробурчал он.

– Что рассказывать? Что?

– Всё. Свою жизнь. Рассказывай.

Она стояла перед ним – голая красивая зрелая женщина, и на лице будто даже было волнение. А он и не замечал, смотрел хмуро. И, придвинувшись, провел пальцем, повторяя едва заметную линию шрама.

– Вот этот шрам на бедре. Откуда?

Мария испугалась:

– Кто ты, мальчик, кто?

– Никто. Школьник.

Сверкнула молния, где-то вдалеке загрохотало.

– В самый раз! – с восторгом произнес Плюмбум.

– Сколько лет тебе?

– Сорок.

– Сколько?!

– Сорок. Это правда. Мне сорок лет. Не веришь?

Он был серьезен, спокоен. Еще бы немного, и Мария поверила. И чтобы не поверить, она быстро спросила:

– Ну а в паспорте у тебя?

– В паспорте семнадцать, но это для отвода глаз, чтобы не волновать общественность. Я маскируюсь.

– А родители? У тебя есть родители?

– Есть родители, конечно. То есть на самом деле их нет, но они есть, потому что должны быть.

– Тоже для маскировки?

– А как же.

– И все остальное?

– Ну да, конечно.

Нового тут для него ничего не было, он уже скучал, теряя интерес к разговору.

– Хорошо ты замаскировался! – оценила Мария. – А девочка? Девушка? Подружка?

– Нет!

– В чем дело? Какие проблемы?

– Неразрешимые. Мне нравятся негритянки, а они в нашем городе не живут, – отвечал он, позевывая. – А тебе негры?

– Не очень, – засмеялась Мария.

– Странно. Я был уверен в обратном.

С неожиданной бодростью он вскочил с песка:

– Пока ты у меня на крючке, научи плавать! Научи!

– И для этого…

– Что?

– Для этого ты меня сюда притащил? – усмехнулась Мария.

Плюмбум пожал плечами:

– Конечно. Подходящий день, когда некому глазеть на мой позор. А ты думала?

И тут небо затрещало, полил дождь.

Они вошли в реку. Плюмбум как ребенок плескался на мелководье. Мария его поддерживала. Он бил по воде руками, поднимая снопы брызг, визжал, когда Мария отпускала и он шел ко дну.

Потом был обратный путь. Лес, электричка, город…

Но уже в лесу Плюмбум будто споткнулся на ровном месте, ноги у него подогнулись, он медленно опустился на хвою. Сидел, прислонясь к стволу, громко стуча зубами…

– Перекупался, – определила Мария.

– Пере, пере, пере, – простучал в ответ Плюмбум.

Она волокла его на себе, продираясь сквозь кустарник.

В электричке, уронив ей голову на плечо, Плюмбум вдруг некстати потянулся, приник к Марии, забормотал: “Мама, мамочка!” Она сидела не шевелясь очень долго, пока он вдруг сам не очнулся, не посмотрел на нее ясно:

– Пусть отдаст бумаги и катится на все четыре стороны. Пусть отдаст и катится. И ты за ним! И больше мне не попадайтесь.

Электричка тормозила, причаливая к перрону.

Сидели втроем перед телевизором. Отец с Плюмбумом капитально, развалившись в креслах и подремывая, мать же, что называется, на кончике стула, то и дело покидая свое узаконенное семейное место. Можно сказать, она больше ходила, чем сидела, – кружилась по комнате, подражая движениям манекенщиц. По телевизору демонстрировали моды.

Когда на экране появилась Мария в брючном костюме, Плюмбум слегка оживился, заерзал в кресле. Это, конечно, не осталось незамеченным.

– Разделяю симпатии! – сказал отец. – Симпатии, но не восторги.

– А я в восторге! – Мать, не отрывая взгляда от телевизора, ходила по комнате, повторяя движения Марии.

– Твои симпатии перерастут в восторг, когда она прокукарекает, – сказал отцу Плюмбум.

– Кто прокукарекает? – не поняла мать.

– Вот она, она.

– Вряд ли это входит в программу показа, – усомнился отец.

– Не входит, но сегодня войдет! – сказал Плюмбум.

– Нереально, Русик.

– И тем не менее. Я ее об этом просил. Она в безвыходном положении.

– Безвыходных не бывает! – заметила мать.

– Бывает, бывает, – сказал Плюмбум. – Все бывает. Даже такое бывает, чего не может быть!

И тут Мария вдруг раскрыла рот и издала звук, очень странный и впрямь напоминающий “кукареку”.

– Халтурщица, – проговорил Плюмбум.

Мать споткнулась, так и замерла, глядя в телевизор.

– Все слышали? – сказал Плюмбум.

– Что все слышали? – спросил отец.

– Она прокукарекала.

– Разве?

– Да вот только что!

– Тебе показалось, – сказал отец.

– Показалось, – подтвердила мать.

Родители смотрели на сына с доброжелательным любопытством, прощая фантазии. Отец, как мог, пытался его утешить:

– Желаемое за действительное называется. Мираж. Очень хотел увидеть – и увидел.

– Не должно войти в привычку, Русик! – предупредила мать. – Эта безобидная привычка становится небезобидной чертой характера! Ты меня понял?

Отец подвел черту дискуссии:

– Нет, Русик. Манекенщицы не кукарекают, этого не может быть. Не может быть, потому что не может быть никогда!

Плюмбум смотрел в телевизор. Мария с дежурной улыбкой демонстрировала моды.

Шли по перрону вдоль поезда. Мария тащила за руку карапуза. Плюмбум нес чемодан.

У вагона стали прощаться. Плюмбум вдруг сказал:

– Подожди… А ведь этот поезд… он совсем в другую сторону!

– А мне в другую сторону, – сказала Мария. – В другую.

– Как? А Симферополь?

– Нет-нет.

– В чем дело? Ничего не понимаю, – удивился Плюмбум.

– Ну, обстоятельства. Все переменилось.

– Вот так вдруг… В один день?

– Именно в один день.

Мария поцеловала Плюмбума, забрала у него свой чемодан.

– Странно! – сказал Плюмбум.

– Прощай, мой повелитель.

– Прощай, золотая рыбка! – пробормотал Плюмбум, недоумевая все больше и волнуясь, а Мария с карапузом тем временем скрылись в вагоне.

Потом они появились в окне внутри вагона. Плюмбум подошел, встал перед Марией. Она смотрела на него с улыбкой, без выражения.

Поезд тронулся, и тут Мария сделала странный жест, очень короткий. Скрестив пальцы, показала: решетка! Плюмбум по инерции повторил жест, снова получилась решетка…

Он все понял. И сказал негромко, будто Мария должна была слышать за стеклом:

– Это не я!

Мария смотрела без выражения. Поезд набирал ход. Плюмбум шел все быстрее, потом побежал.

– Не я, не я! – твердил он. – Его не должны были… в тюрьму! Не я твоего Шарика!..

– Ты, – явственно прошептали за стеклом губы Марии. – Ты.

Карапуз напоследок показал язык…

Перрон кончился, Плюмбум затормозил на краю.

Поезд умчался.

Потом он бежал по коридору штаба. Толкнул дверь, вошел.

Седой сидел за столом под портретом, углубившись в бумаги. Он мельком взглянул на Плюмбума, ничего не отразилось на его лице. Плюмбум тоже молчал, застыв посреди кабинета.

– Вы что-то хотели сказать, Чутко? – наконец проговорил Седой, не отрываясь от бумаг.

– Нет. Ничего, – отозвался Плюмбум.

– А я вам хотел сказать. По вашей информации приняты своевременные меры. Лица, подозреваемые в злоупо-треблениях, задержаны. Так что поработали не зря, спасибо вам… – Седой опять посмотрел на Плюмбума, который все не уходил. – Что-нибудь не ясно?

Три лодки подплывали к берегу в предрассветной мгле. На берегу в камышах их поджидали люди в ватниках, куртках, вязаных шапочках и шарфах. Разные люди с одинаковым выражением терпеливого ожидания на лицах.

Лодки причалили. Высадившихся на берег мгновенно обступили плотным кольцом. Вспыхнули факелы. Бодрый голос сказал в мегафон:

– С добрым утром, товарищи браконьеры!

Дальше все пошло своим чередом. Извлекли из лодок сети, вынесли на берег и немалый ночной улов.

Потом случилась неожиданность, но во имя таких неожиданностей и устраивали ночные засады эти предусмотрительно одетые люди, вполне еще молодые и спортивные.

Трое или четверо задержанных вырвались из кольца, побежали к лесу. За ними с готовностью, можно сказать, с удовольствием устремились батальонцы.

Среди преследователей, растворившихся в сумраке чащи, был и Плюмбум, твердивший, как всегда в таких случаях, свое “гнать, держать…”. И он гнал, и он держал! Долго гнал атлетически сложенного браконьера, мощно, с треском прокладывавшего свой путь сквозь чащу, а потом он его и держал – прыгнул, схватил за ноги, повалил и держал! Впрочем, держал недолго, потому что противник легко отбросил его в сторону, но Плюмбум снова на него прыгнул… Они повозились немного, пока в синем предутреннем свете не разглядели друг друга: отец – сына, сын – отца.

Отец был в восторге.

– Сыну!

– Отцу! – отвечал Плюмбум в том же духе.

После легкой заминки отец придумал:

– Грибникам!

– Браконьерам! Ты браконьер, отец?

– Конечно!

– Идем, я буду тебя допрашивать.

– Вперед! – с энтузиазмом согласился отец.

Вышли из леса.

– Ого, пацан, какого лося свалил! – позавидовал кто-то то ли в телогрейке, то ли в куртке.

В дальнейшем разговор происходил в комнате штаба. Они сидели за столом друг против друга, отец и сын.

– А бывает такое, чтобы сын отца допрашивал? – смеялся отец.

– Бывает, конечно.

– Нереально, Руська.

– Фамилия, имя, отчество.

– Но я могу тебе дать отвод как близкому родственнику!

– Фамилия, имя, отчество.

Отец перестал улыбаться.

– А может, мне это вообще мерещится? Это ты, Руська? Дай руку… Ты!

– Фамилия, имя, отчество.

– Чутко моя фамилия, – отвечал отец. – Чутко Виктор Сергеевич. Тысяча девятьсот сорок второго года рождения. Женат. Имею сына семнадцати лет. Не судим. Пиши, пиши!

– Пишу.

– Руська! Я давно за тобой наблюдаю. Оперотряд! Ты что, хочешь стать милиционером? Я помню, в детстве ты хотел стать милиционером, потом подался в пожарные. Правда, это было давно, в первом классе… Что ты все пишешь?

Плюмбум молча писал.

– А может, тебе нравится власть? Смотри, это опасно! Вчера в “Известиях” была статья, я специально отложил, ты прочти. О том, какая опасная штука власть, когда человек еще не созрел морально. Или ты считаешь, что ты созрел? Может, ты видел в жизни столько зла? Но где и откуда, я не понимаю!

Плюмбум поднял глаза, промолчал.

– Ты меня слышишь, Руська? Смотри, какой у тебя почерк замечательный, ты уже с первого класса пишешь, как взрослый, ты вообще очень способный парень, учителя говорят, что ты…

– Вот здесь, пожалуйста, – сказал Плюмбум.

– Что?

– Распишитесь.

– Вот даже как, – усмехнулся отец.

– “С моих слов записано верно”. Подпись и число. Вам на первый раз выпишут штраф, оплатите в сберкассе.

– “Оплатите” или “оплотите” – как правильно?

– “Оплатите”.

– Видишь, какой ты молодец. А пошел в сыщики. А может, это у тебя пройдет?

– Вот здесь, пожалуйста. Распишитесь.

– Матери не будем говорить, да? Давай условимся с тобой. Что ее огорчать, правда? Матери – ни слова. Ты – обо мне, а я – о тебе. По рукам?

– Ага, – сказал Плюмбум.

– Я могу быть свободен?..

Стояли в арке двора.

– Вот в тот подъезд он, во второй слева.

– Давно?

– Ну, час назад. Я теперь кто? Твой агент? – Глаза Сони светились восторгом. – Ты хоть объясни, во имя чего всё это? Я тут третий день торчу по твоей милости.

– Тише, тише. Не кричи.

– А кто кричит?

– Ты!

Плюмбуму было не до разговоров. Он обдумывал план действий.

Решил.

– Ты оставайся, за мной не ходи!

И пошел через двор к подъезду.

В темном парадном он занял место под лестницей, застыл, прислушиваясь. Но конспирация была нарушена: хлопнула дверь, в подъезд влетела Соня:

– Что за такая непонятная затея? Ловить своего приятеля?

– Потом, потом, тише, – сказал Плюмбум.

– Опять потом!

– Объясню я, объясню. Молчи.

Они долго стояли в темноте. На сей раз Соня решила подстегнуть судьбу – сама обняла Плюмбума. “Люблю тебя все больше и больше!” – прошептала она, но он не ответил, не шелохнулся. Ему было не до разговоров.

Когда тот, кого он ждал столь терпеливо и сосредоточенно, появился на лестнице, Плюмбум вышел навстречу с улыбкой.

– Иди сюда, старина. Дай я тебя обниму!

И, как при первой встрече, просвистел ненавистный мотивчик. На этот раз паренек ему ответил, тоже засвистел с ухмылкой на лице. А потом бросился вверх по лестнице.

Плюмбум бежал, слыша за спиной шаги Сони, бежал вверх изо всех сил, пока не кончилась лестница, пока не уперся в стену на верхнем этаже. Здесь никого не было, но, выглянув в распахнутое окно, он увидел “приятеля” уже на другой лестнице, пожарной. Плюмбум на нее, не колеблясь, перебрался с карниза. Того, кого он преследовал, это только позабавило. Паренек снова, рассмеявшись, просвистел мотивчик и с ловкостью кошки перелез на крышу.

На крыше Плюмбуму опять пришлось искать “приятеля”. Наконец он его увидел. Паренек стоял, привалившись спиной к кирпичной трубе. Он ухмыльнулся и показал Плюмбуму нож.

Плюмбум к нему пошел не задумываясь.

– Давным-давно маг твой уплыл, я ж пустой, дурочка! – сказал “приятель” уже без улыбки.

– Как я соскучился по тебе, старина! – отвечал ему Плюмбум, раскрывая объятия.

И тут услышал:

– Русик!

– Соня! – прокричал он в ответ.

Паренек не понял действий противника, растерялся.

Похоже, это была хитрая тактика, его хотели выманить, оторвать от трубы. Так он воспринял неожиданный маневр Плюмбума, когда тот сошел на край крыши и встал, глядя вниз. Но маневр что-то затягивался, и паренек тоже спустился к краю, любопытство пересилило страх. Он спустился и посмотрел.

Внизу на асфальте лежала Соня, казавшаяся совсем маленькой. Девочка-кукла, небрежно брошенная, с откинутой головой и расставленными ногами.

1985

Время танцора

К Валерию Белошейкину приехала семья. Первой степенно на перрон жена Лариса сошла, а уж за ней два бледных северных мальчика спрыгнули, побежали к Валерию, повисли на нем. А потом еще и тесть из вагона, кряхтя, выбрался, тоже явился не запылился… Валерий, радуясь, оглядел родной свой выводок, средь бела дня вдруг вылупившийся, закричал:

– Все, что ли, нет? Или еще там кто? Может, еще кошка Мурка?

– Мурка пока что повременить решила, – отвечала со значением Лариса. – Еще посмотрю, говорит, на этого Валеру, какое у него там поведение!

– Отличное, какое еще поведение… На пять! – рапортовал Валерий. – Ну, может, с минусом.

– Минус, случаем, не в юбке ходит коротенькой, мини?

– Это тоже Мурка интересуется? Какая любопытная кошка.

Лариса пообещала:

– Минус мы с тобой вместе исправим, не бойся. Я тебе помогу, если что. И станешь ты у меня круглым отличником, милый.

Она улыбалась, касаясь скользкой темы, зорко в Валерия всматривалась. Но только прижал он ее к себе после разлуки, сразу обмякла, потупилась беспомощно, молодея и смущаясь мужа, как чужого.

А тесть, старый уже человек, в сторонке стоял, волнуясь, смотрел слезящимися глазками на далекие отроги хребтов, вдыхал шумно целебный ветерок, а потом и ногами на цыпочках засеменил, заплясал лезгинку. И “асса!” звонко прокричал, выставляя, как положено, локоть.

– Ты чего, дедушка? – не понял Фёдор Кикоть, приятель Валерия, пришедший с ним вместе к поезду помочь с вещами.

– Кавказ! – последовал исчерпывающий ответ для непонятливых.

Кикоть только плечами пожал и пошел по перрону с чемоданами. За ним мальчики повели дедушку. А следом и супруги двинулись, оторвавшись едва друг от друга.

На вокзальной площади Кикоть ненадолго семейство оставил и скоро вернулся, подкатил на автобусе, причем сам был за рулем. В раскрывшиеся двери начал ломиться народ, но осаждавшие быстро поняли, что сегодня не их день и рейс этот особый. День был Белошейкиных. Они и сели благополучно в пустой автобус, поехали.

– А вы ведь наш, качканарский, так? – спросила Лариса водителя. – И тоже там на автобусе… Лицо-то знакомое, смотрю!

– Я тоже вас помню с кошелкой, – доложил Кикоть.

– Только тогда с бородой были, как у священника. “Вокзал – мясокомбинат”, пятый маршрут.

– Теперь опять “Вокзал”, только конечная по-другому называется, – сообщил Валерий.

– Это как же?

– “Рай”! – отозвался водитель.

– Вы серьезно?

– Новый маршрут жизни. Жми, Фидель! – поддержал Валерий.

– Еще в Дом культуры заедем, погоди, – предупредил Кикоть. – Праздник, как-никак, мероприятие, поглядим, как и что.

– А какой же он теперь Фидель? Без бороды? – спросила мужа Лариса. – Был Фидель, да весь вышел, всё!

– У него, между прочим, еще имя-отчество есть, – сказал Валерий. – Фёдор Иванович.

– Мне что же, его по отчеству?

– Да, мадам, извольте.

– Шаляпин, что ли, Фёдор Иванович? – сострил один из мальчиков.

– А третий твой дружок? – не унималась Лариса. – Еще есть дружок, ты сам писал, третий?

– Еще? Третий? Есть, есть и третий, увидишь! – засмеялся Валерий. И Кикоть тоже почему-то засмеялся.

Лариса опять спросила, еще много было вопросов:

– А почему его по отчеству обязательно? Мы ж еще молодежь или как?

Валерий пожал плечами:

– Заслуги перед Родиной. Устраивает, почемучка?

Но жену его было не остановить.

– Окладистая такая, на весь Качканар борода! Всем Фиделям был Фидель! Борода вместо номера автобуса!

– Еще раз Фидель – и я тебя из автобуса выкину, пусть черножопые порвут, – сказал Валерий.

Тесть услышал, возмутился:

– Поговори, боевой! Сейчас прямо в лоб!

Валерий захихикал, поскорей прилег к полной груди Ларисы, прячась от старика и одновременно вымаливая проверенным способом у жены прощение.

А Кикоть невозмутимо подруливал уже к зданию с колоннами, к Дому культуры. Там на ступенях толпился народ, преобладали мужчины в форме, казаки. Водитель засигналил, расчищая путь своему транспорту, в ответ дружно и охотно замахали, засвистели, демонстрируя высокий боевой дух.

Выступал казачий ансамбль. Эти, на сцене, выглядели более настоящими, чем сидевшие в зале и от души бившие в ладоши. Были они все с иголочки, в новеньком, с очень залихватскими чубами под фуражками и папахами, все в усах и с шашками в руках. Какие-то там у них на сцене складывались меж собой отношения, интересные, на зависть зрителям-казакам. И война там была, и любовь. И есаулы с сотниками то в шпагатах взлетали, расставив ноги в шароварах, звеня шашками, еще и охаживая друг дружку плетьми, то ходили вприсядку за верткими своими зазнобами-односумками, неуловимо семенившими от них легкими сапожками… Когда музыка смолкла и танцоры в одно мгновение замерли, зал молчал впечатленно, и тут поднялся из первого ряда дородный, похожий на бабу атаман в красном мундире, и первым, по чину, проревел свое “любо!”.

Зрители, само собой, его поддержали от всей души. Белошейкины с Кикотем тоже кричали.

Хоть Валерию и так было нескучно, ведь рядом с ним Лариса сидела. И едва перед новым номером стал гаснуть в зале свет, рука его неумолимо скользнула к коленям жены. Лариса пыталась отразить атаку, но рука все шла и шла дальше единственной дорогой, превозмогая слабые женские силы, и Лариса уже сидела притихшая, прикрыв в полутьме глаза. “Лара!” – пробормотал в волнении Валерий, и она кивнула ему в ответ. И ничто не могло помешать их мгновенной любви, разряд тока между ними пробил обстоятельства жизни, повернул всё вспять, на пользу супругам: и свет в зале вовремя погас, и дети их, мальчишки, были еще невнимательны, а тесть уже не любопытен и подслеповат. И даже когда Лариса на весь зал ойкнула, и это вышло кстати: на сцене как раз явилось чудо, возник в лучах прожектора всадник! Он был в бурке, неподвижен, как памятник, хоть конь под ним скакал, стуча копытами, и ржал. “Казбек!” – по обыкновению кратко выразил свой восторг тесть и выхватил из кармана папиросную пачку, показал мальчикам картинку на ней: один к одному! Прямо с картинки, что ли, всадник на сцену выскакал?

А потом он Белошейкиных на дороге догнал, всадник этот. Сначала в сумерках, на фоне бледного неба увидели силуэт в бурке… или померещилось? Но когда “Казбек” вдруг заглянул в автобус в раскрытое окно и Лариса с криком отпрянула, заметив совсем близко свирепое лицо, сомнений уже не было, только радостный какой-то ужас: один мальчик смеялся, другой рыдал, а тесть на этот раз не нашел, как выразить свои чувства, лишь беззвучно раскрывал рот. Кикоть то прибавлял газу, то опять замедлял ход, давая всаднику нагнать автобус, при этом дергался, вертел головой, изображая панику… Автобус мчался по разбитой темной дороге, “Казбек” скакал, и Валерий, довольный, прижимал к себе жену: удалась встреча! Потом сказал:

– Ты про дружка еще одного спрашивала? Про третьего? А вот это он и есть, на коне, хочешь верь, а хочешь – нет.

Только вошли в дом, чемоданы еще не внесли, Лариса даже и осмотреться как следует не успела, а со двора уже доносилось ржание, и вот он ворвался, влетел за ними следом, всадник этот, хорошо хоть не на коне, пеший… Скинул на пороге свою бурку, оставшись в казачьем мундире, и, прищелкнув каблуками, встал перед Ларисой на колено:

– С прибытием, Лариса Алексеевна!

Он держал ее руки, не очень привычные к поцелуям, в своих, не отпускал, серьезный и строгий. Кикоть с Валерием со смеху покатывались, наблюдая спектакль. Оробевшая Лариса тоже заулыбалась, даже всхлипнула растроганно…

– Только с каких таких пор казаки в черкесских бурках разъезжают? – спросил въедливый тесть. – Если ты Казбек, так не казак, а если казак, то ты, малый, точно дурак!

– Только старые пердуны вахмистрам не указ! – отозвался холодно всадник и, не выходя из роли, схватился за рукоять плети.

– Только ус у вас отклеился, ваше благородие, – заметил между прочим Валерий.

Гость замер ошарашенно, потрогал топорщившийся неловко ус… Да, срезал его Валерий в высокой точке парения!.. На лице всадника была боль, он улыбнулся беспомощно:

– Ё-моё, все на одного навалились, прямо куча-мала!

Он содрал усы, снял с головы папаху, и Лариса радостно всплеснула руками:

– Так я вас тоже знаю, вы к нам телевизор приходили ремонтировать! Приходили?

– Телевизор “Темп”, трубку я вам менял, – не отрицал всадник.

– А вот и нет, ошибочка! Телевизор “Рубин”!

– У нас тогда еще “Темп” был, – подтвердил тесть. – Приходил, помню, мастер-ломастер.

Всадника звали Андрей Подобед. Какая разница, кем он был раньше… И кем они были, его друзья, Кикоть с Валерием. Жили они теперь, видно, по иным законам, среди которых закон дружбы был едва не главным. И, забыв о спектакле, всадник шагнул к друзьям:

– А чего это мы не здороваемся, я не понял?

И Кикоть уже раскрыл навстречу ему объятия:

– Ну, иди, иди сюда, твое благородие! Куда запропастился?

– Да здесь я, Фидель, вот он я, куда денусь!

С Валерием, правда, заминка вышла. Без охоты он к гостю приблизился, вроде поневоле, не спеша распахивать объятия.

– Ну-ка, милые! – Кикоть, недолго думая, схватил обоих, свел вместе руками-рычагами, прижал лбами, так что уже им и деваться было некуда.

– Ё-моё, Валерка, ты чего? Зла не держи! – сказал Подобед.

– Ладно! – отозвался Валерий. – И ты прости меня, если что!

Было что-то между ними только им известное, но они уже стояли втроем, это главное. Мужчины за тридцать, но еще не к сорока. И Валерий тоже, забыв об обидах, тыкался подбородком в плечо Подобеда, в погон со звездами.

А всаднику все было мало.

– Качканар! – рявкнул он вдруг, и конь со двора привычно отозвался, заржал.

А Лариса, пока муж тискался с дружками, ушла в дом, по комнатам ходила, осматривалась. Дом небольшой, обстановка скромная, но все вроде обжитое, когда только ее Валерик успел? В одной из комнат Лариса нашла своих мальчиков, они там спали, сраженные наповал усталостью. Посапывали на двух детских диванчиках. Уже и диванчики им приготовил заботливый отец… Но что поразило Ларису, так это игрушки на коврике между диванчиками. Хотя что же в них особенного, в игрушках в детской комнате?

Заглянула на кухню. Посуда, чашки да ложки. Буфет, сервиз за стеклом. В другой комнате Лариса увидела широкую тахту, застланное покрывалом семейное ложе. Зеркало тут было, трюмо, там даже мелочь разная – пудреница, расчески… А в шкафу платья висели на вешалках!

Валерий как раз в комнату вошел, встал за спиной жены со скромной улыбкой… И она прошептала:

– Сказка… Это чье все?

– Так если я дом со всеми потрохами купил… Жили люди, уехали… Чье же это все? – спросил Валерий.

– Наше?

– И ведь по дешевке.

– Ну, купец! А что за люди-то, кто?

– А я почем знаю, я их в глаза не видел.

– А что ж они вещи-то свои побросали?

– Не знаю, говорю. Торопились, значит, очень, – пожал плечами Валерий и повалил Ларису на тахту.

Они повозились, легли рядом, прислушиваясь к голосам с веранды, там веселье набирало обороты, уже и кричал кто-то, не иначе всадник… Тут ударили стенные часы, Лариса вздрогнула:

– Это что?

– Да часы бьют, не бойся.

– У них тоже двое пацанов было, как у нас.

– У кого?

– Да у этих людей.

– Наверно. Тоже пацаны или девчата.

– Девчата в куклы играют, а там, в детской, автоматы, – сказала Лариса. – А ты у меня тоже, что ли, теперь казак?

– Я у тебя человек мирный, – отозвался Валерий. – Я как сюда приехал, сварщиком пошел, по профессии. Тут после войны работки было! Ты писем моих, что ли, не читала? – возмутился он.

– Много сварил, сварщик?

– Нашу с тобой жизнь сварил. Много?

Она кивнула, замолчала. Гладила его, ероша на голове волосы. Потом спросила:

– Ну? А твой где автомат, Валерик?

– Ох, заладила! Я уж и отвык за год… Лишь бы тебе ля-ля, да? – обиделся Валерий.

Тут опять с веранды закричал “Качканар!” знакомый голос, и он, помрачнев, сказал:

– Так, давно не слышали! Теперь не уедет, пока дел не натворит! Всё под откос не пустит!

– Прибился к вам земляк, и хорошо… Он веселый!

– Присосался, скажи! Двое живут, а веселый не дает… “Ё-моё!” – передразнил Валерий, но мысли его были не об этом… Он еще поулыбался и, хмыкнув, полез на жену, лег на нее сверху пластом и так лежал, обняв ее лицо ладонями, глядя в глаза.

– Тебе чего не нравится, Лара?

– Всё хорошо, Валерик.

– Да врешь ты.

– Ну, честно, хорошо, вот привязался!

Она улыбалась, потом гримаса исказила ее лицо, она его грубо с себя сбросила сильными руками, села на тахте. Валерий тоже поднялся:

– Сейчас я прямо эти все шмотки выкину, хочешь?

– Не надо, зачем?

– А чего хочешь?

– Я здесь, Валерик, все равно не смогу.

– Так обратно поезжай, раз такое дело, возвращайся, – сказал Валерий.

– И поеду.

– Вот давай. На завод в три смены, соскучилась? А детишки твои пусть по карьерам гоняют, рентгены хватают.

– Здесь, может, еще хуже рентгены, – сказала Лариса.

Валерий рассердился, терпение лопнуло:

– Давай-давай на завод! Баба-мужик!

Жена не осталась в долгу:

– Ты, умный, давно под забором валялся?

Она обиделась, а он еще больше. Ведь не пил он теперь, и следа не было прежней жизни… И Валерий даже не нашелся, что ответить, только задохнулся и выскочил из комнаты, хлопнув от души дверью.

А Лариса еще посидела на тахте и пошла к шкафу, вытащила платье. Приложила к груди у зеркала. Такое не надеть было грех!

Она переодевалась, а в комнате, за спиной, опять стоял муж. Вернулся. Пожирал ее глазами.

– Ты, это… ты выйди, – сказала Лариса.

– Чего это? Не видел, что ли? – запротестовал Валерий.

– Выйди вон, сказала! – повысила она голос, глядя с любовью на свое отражение.

– Ну, извиняюсь, извиняюсь! – попятился Валерий к двери, радуясь вновь обретенному миру.

Лариса шла в танце, платье на ней трещало… Кружилась, прикрыв глаза, била мощными ногами в пол, а вокруг нее вприсядку Подобед скакал, скинув вахмистрский мундир. Муж Валерий с Кикотем тоже плясали, да и тесть тут же прыгал по-козлиному, в стороне не остался.

Среди своих и новые лица встречались, соседи зашли на огонек, за рюмочкой, но с гармошкой. Одного с рюмочкой Лариса толкнула, другой сам увернулся, а она плыла дальше, сметая нечаянно все на своем пути, и вот подплыла к другой плясунье, кроме Ларисы тут и другая была, тонкая, вертлявая, в короткой юбке. “Ты кто?” Тонкая в ответ только рассмеялась. “А я вот приехала, буду жить, жить!” – кричала Лариса. “Пол, смотри, провалишь!” – “Чего!” – “Аж стекла от тебя дрожат!” – все смеялась незнакомка, и тут за ехидство на нее вылился целый жбан рассола, выпавший из чьих-то уже некрепких рук. Тонкая и внимания не обратила, хоть вся стала мокрая, с головы до ног, плясала без остановки. “Да кто ты, кто?” – допытывалась Лариса. “Еще узнаешь!” – последовал ответ. “А чья, ты чья?” – “Еще увидишь!”

Но сейчас же и выяснилось, чья она на самом деле, незнакомка эта в рассоле, разгадались сами собой все загадки. Или она только сейчас поняла, что мокрая насквозь, или уже надоело скакать мокрой, но плясунья, наконец, в сторонку отошла, сказала капризным голосом:

– Господин вахмистр! Сколько можно ждать, ваше благородие?

Не дожидаясь, она повернулась и пошла с веранды, а за ней опрометью Подобед бросился, вскочив с пола.

Звали ее Катя Смагина. Выйдя из дома, она закурила сигарету, тонкую, как она сама. Тут Подобед следом с крыльца спрыгнул, и Катя сказала:

– Ты проводи-ка меня, дружок. Даром, что ли, благородие?

Он с готовностью прищелкнул каблуками:

– Окажите честь, сударыня!

– Рассольчиком от меня как, будь здоров?

– Мы в восторге от вашего аромата.

Она посмотрела на него в темноте, приглядываясь:

– Ты откуда такой? Чего дурака валяешь?

– Я сейчас в казачьем ансамбле “Сполох”. Мы пляшем там, на конях скачем… Ехал на войну и не доехал, опоздал! – пожаловался Подобед. – А поскольку я раньше на сцене в самодеятельности, меня в ансамбль взяли…

– Длинно говоришь, дружок. Пошли, пошли! – И потянула своего провожатого за рукав, потому что долго он еще стоял бы на месте, разглагольствовал.

За калиткой спросила нетерпеливо:

– Где ж твой коняга хваленый? Чего мы на него не сядем?

Качканар был у них за спиной, послушно следом шел в отдалении.

– Предпочитаете верхом, сударыня? – опять сделал каблуками Подобед.

– Давай коня зови, господи! Давай, ты оглох, что ли?

Она это выкрикнула с внезапной яростью, Подобед даже отпрянул… Ушла из-под фонаря в темноту, пропала. Нет, он опять услышал ее голос:

– Ну, тварь пьяная! С ног до головы, надо же! К телу все прилипло… невозможно терпеть! Ах, гад! Сука мордатая!

Нет, не к нему это относилось, слава богу. Подобед улыбнулся, замерев под фонарем… И главное, не ушла она совсем, не растворилась в ночи, рядом была, хоть и ругалась отчаянно!

А вот это уже к нему относилось, миролюбивое, ласковое:

– Ну, благородие, где ты там? Здесь, нет? А коняга? Эй, друзья, вы там заснули, что ли?

– Качканар! – рявкнул Подобед и шагнул к Кате в темноту.

Он подал руку, едва ее различая, она сама его руку нашла, а потом и стремя они вместе нашли, и вот женщина уже сидела на коне, а за ней и Подобед вскарабкался, не привыкать было. Поехали…

– Теперь рассказывай, – разрешила она.

– Длинно?

– Длинно не успеешь. Путь близкий.

– А куда мы едем?

– Твой конь знает дорогу. Ведь ты не раз уже подъезжал к моему дому, признавайся!

– Не отрицаю, сударыня. А может, мы это… ко мне в общежитие? – робко спросил он, выходя из роли.

Катя засмеялась:

– Благородие в общежитии!

– Да есть у меня дом, есть… Друга дом, но все равно как мой! – сообщил Подобед не без гордости. – Он воевал, ему дом дали… Не купил, как некоторые! Борода у него была, у друга: сбрею, говорит, как война кончится… Когда сбривал, она у него была чуть не до пояса! Но это будет длинно, если рассказывать! – спохватился он.

Ее история оказалась короче:

– Вот у меня тоже друг и тоже дом, только друга убили. Прямо в доме, на моих глазах.

– Давно это… когда?

– В апреле. На другой день войска вошли.

– Вечером?

– Да, сумерки уже были.

– Я не слышал выстрела, – сказал Подобед.

– И я не слышала. Щелк – и он лежит. У них эта штука с глушителем. А ты-то… ты тут при чем, с какой стороны? Ты как мог слышать?

– Ё-моё!

– Вот именно. Что это с тобой, а?

– Волнуюсь, сударыня, рядом с вами, – вздохнул Подобед.

Она недолго горевала.

– А у меня уже новый друг, так-то, благородие! И денежки у него водятся, но скупой, ужас! И скупой скупает тут по-тихому…

– А история-то длинная! – заметил Подобед.

Ей надо было договорить.

– И никто не знает про денежки, никто. И что скупой, знаю только я, это уж точно!

– Еще не конец?

– И только я знаю, что я его люблю. Ужас, благородие!

Она поставила звонкую точку, рассмеялась, и тут выплыла на небе яркая луна, осветила дорогу, бредущего коня, двух на нем всадников… Катя сидела к Подобеду лицом, она была голая!

– Откуда вдруг луна, а? – только и спросила. Да, голая совсем. С мокрыми вещичками в руках. Подобед даже “ё-моё” не говорил, молчал.

– Я тебя не стесняюсь, благородие.

Подобед пришпорил коня. Он не видел дороги. И Катя уже не знала, куда они мчатся, летят бешеным галопом. Рука ее легла на плечо Подобеда, потом и другая рука к нему потянулась, замыкая объятия. И ненужные ее вещички куда-то улетели, канули.

Так и летели бы в забытьи, прижавшись друг к другу, но конь вдруг встал… Качканар-то знал дорогу! Всё, приехали. Забор, калитка… Дом с темными окнами.

Женщина опомнилась, вскрикнув, спрыгнула вниз и побежала, визжа, стыдясь своей наготы. И Подобед тоже спрыгнул, зарычал, помчался за ней к дому… Дверь перед носом захлопнулась, он в нее колотил и колотил, мрачно, без слов… А потом пошел назад к коню.

Ночью Лариса не могла заснуть, а Валерий сопел рядом, и полная рука жены заменяла ему подушку. Опять били на стене часы, но чужой их грозный бой теперь сходил на нет, становился даже привычным, ласковым… И уже привычной была тахта, продавленная другими телами, и свет торшера, и зеркало, в котором они отражались с Валерием… И постаревшее, незнакомое его лицо рядом… оно стало родным! Часы били и били, неестественно быстрым казался ход времени, и Лариса все не спала, прислушиваясь, различая в ударах перезвон новой жизни.

Хотя много в ней еще неясного было, пугающего, в наступающей этой жизни. На голом боку мужа глубокой бороздой тянулся шрам, выползал с поясницы на живот, чуть не к пупу… Мирный человек, электросварщик, всхрапнув, перевернулся на другой бок, прикрывая локтем боевую отметину. Лариса, разгадав первую тайну, тоже засопела, погружаясь в сон.

Но только она глаза закрыла, Валерий сразу глаза открыл. Потому что еще тайны были, кроме этой. И не на спине, не на боку у него они были написаны, глубоко в душе спрятаны… И вот Лариса заснула, а Валерий проснулся, его час настал! Поднял осторожно голову с руки жены и выскользнул из постели.

И бежал, неловкий, задыхающийся, в ночи, спотыкаясь на колдобинах, бежал, как мальчишка, со всех ног по спящему поселку. И, прибежав к дому с темными окнами, в дверь стучал – хитро, с перестуком, прислушиваясь, а потом забарабанил отчаянно, волнуясь, что в доме никого нет.

Открыли всё же ему. Легкие шаги донеслись, распахнулась дверь… Он сказал, утирая рукавом мокрый лоб:

– А я это… думал все, уехала!

– Испугался?

– Очень, Катюха.

– Да чего я вдруг, куда?

– Ситуация вроде изменилась, нет?

– Разве?

Катя только пожала плечами, пропуская его в дом.

– Тебе, что ли, все равно, что жена моя приехала? – не выдержал Валерий.

– Да нормально. Ну, жена.

– И как же все будет?

– Опять этим дурачком прикроюсь в случае чего.

– У тебя здорово получилось, Ларка не поняла ничего.

– И мне понравилось им прикрываться, – сказала Катя.

Он схватил ее в темноте:

– Я серьезно! Я не дурачок!

– Ну, как будет, так и будет. Ходить ко мне будешь… бегать по ночам, как заяц! – засмеялась Катя. – Или нет? Завяжем с этим делом?

– Так ведь не получится уже завязать, – отозвался Валерий.

– Любовь? – удивилась Катя.

Валерий все стоял, держа ее руку, не отпуская, прижав к губам.

– Ё-моё! – оценила она. – Да!

Погладила его по голове, как маленького, жалея:

– Эх ты… заяц с осколком в спине! Упадешь, смотри, в яму, ноженьки-то опять… раз! И отнимутся…

Он обрадовался:

– А ты… ты тогда медсестричкой опять станешь, опять ходить меня без костылей научишь!

– И ты опять будешь бегать!

– И в яму, в яму! Да, да! – Все тыкался растроганно ей в ладонь лицом.

Катя вздохнула.

– Не завяжешь с тобой, милый! – И, скинув привычно халатик, пошла, белея телом, куда-то в угол, заскрипела кровать. – Ты чего не ложишься, Валера?

– Потому что ты так ложишься… раз-два! Как будто ты за деньги.

– Ты разве мне платишь, скупой?

– А надо?

– А попробуй.

– А чего это я скупой?

– Богатый потому что.

– Да кто тебе сказал? – рассердился Валерий.

– Так к чему тогда вопрос, если бедный?

– Так к чему тогда ответ? Вообще, мы чего-то запутались, нет? – Валерий стоял посреди комнаты, не зная, что делать, задыхаясь в паутине слов.

Катя сжалилась, позвала его:

– Ложись, Валера. Ложись, распутаемся.

Он не заставил себя уговаривать, пошел к ней. Трудный, что и говорить, выдался у него денек, но Валерий справлялся, потому что делал все от чистого сердца. Оно у него, видно, большое было, сердце, полное любви, и любви этой, всякий раз настоящей, хватало на всех с избытком.

Двое его друзей тоже не спали в глухую ночь. В предрассветный уже час, бледнея лицами, сидели возле дома Кикотя, один говорил, рта не закрывал, другой слушал и увещевал по-хозяйски:

– Ну, идем, Андрейка, ладно! На своем месте ляжешь, где обычно… Пошли, спать-то осталось!

– А жить осталось?

– Так теперь, наверно, поживем, отвоевались?

– Ты умный, что ли, Фидель? А он сейчас подойдет и руку опять под пиджак – раз! А там у него дура с глушителем… Как?

– Да кто подойдет, кто? – спрашивал Кикоть, не ища смысла в ночных рассказах гостя, желая только довести разговор до конца.

– Он, этот! Двое их было, один в сторонке остался, а этот сразу ко мне… Меня уже убирать пора было как свидетеля!

– А ты?

– Да ускакал, конечно, верхом я был.

– Что ж ты видел такое, свидетель?

– Не слышал, именно видел! Не слышал, потому что глушитель. Но видел, как они из дома вышли, хорошо видел! Уже дело свое сделали и из калитки мне навстречу… А я на коне, влюбленный!

– А что за дом-то этот, чей?

– А жены моей.

– Так ты разве женат, Андрейка?

– Андрейка разведен.

– Значит, прежней жены дом?

– Нет, уже новой.

– Так не женат ты, ёлки-моталки!

Невозмутимый Кикоть, устав, кашлял сердито в кулак. Непонятные речи, странные… а главное, и конца не видно:

– Не женат, но, считай, женат!

– Это как же так?

Дальше – больше:

– Первую жену я тоже голую сначала увидел, а потом женился. В бане за ней подсматривал, еще мальчишкой был. А эта сама разделась и на коня ко мне прыг, даже не ожидал! Женюсь, женюсь, уже женат!

Кикоть не выдержал:

– Давай сюда!

– Чего?

– Знаешь, чего! Зелье твое давай… Я тоже малость потяну, что ли… А то ведь с ума с тобой сойду, Андрейка!

Вот в чем было все дело… В веселом этом огоньке, что гас и разгорался в руках Подобеда, в табачке, который он, пьянея и пьянея, курил во время беседы.

Огонек перепрыгнул к Кикотю, вспыхнул с новой силой… Подобед даже по такому случаю приумолк, ждал, в лицо друга всматривался с любопытством:

– Ну, ты там как, Фиделито?

– Да кисло чего-то, и всё. Сроду этой гадости в рот не брал.

– Сейчас, потерпи! К ангелам полетишь, меня догонишь!

– Да пока я вроде еще на взлетной полосе, – сказал Кикоть. – Пошли, давай… По койкам, на боковую!

Но не тут-то было… Подобед вскочил с лавки:

– Ты слышал, нет? Шаги!

И побежал через двор, на ходу расстегивая кобуру. Он скрылся в кустах, а потом опять возник в рассветной мгле, возвращался, пряча пистолет.

Кикоть сказал с усмешкой – на него зелье, видно, не действовало:

– Что-то выстрела не слышал! Или он у тебя тоже с глушителем?

Подобед только покачал головой, ему было не до смеха.

– Я этого человека запомнил, но ведь и он меня запомнил хорошо, так? И он все равно придет с дурой под пиджаком… Но лучше я первый к нему приду, так или нет, друг Фиделито?

Он постоял еще, беспокойно озираясь, сел наконец. Где-то в глубине двора уже бешено лаяла, рвалась с цепи собака…

– Ух, чудовище… все не приручишь никак? – спросил Подобед.

– Куда там, не подходи!

– Помнит прежних хозяев, не забывает.

– Да ты ей не понравился! – сказал Кикоть.

Он сидел рядом, кутаясь в клубах коварного дыма, сидел как сидел, но что-то вдруг блеснуло на его лице, и Подобед разглядел слезу, катившуюся по щеке друга.

– Андрейка!

– Ты чего, Фидель?

Кикоть молчал, смотрел в серое небо, будто что-то там увидел, различил, Подобеду еще невидимое.

– Андрейка! – встрепенувшись, снова позвал он, но опять ничего не сказал, только сжал руку Подобеда.

И уже тер слезящийся глаз:

– А едкий табачок, зараза!

И не зря тер, сразу увидел: человек вдоль забора крался! И не химерой, вместе с дымом прилетевшей, это было: шел, шел человек хитрой своей дорогой, мелькал в кустарнике! И всё, ушел, пропал, хрустнув напоследок веткой…

Кикоть, теперь уже и сам встревоженный, двинулся в глубь двора за пришельцем, а друг его, возясь на ходу с кобурой, бежал уже, конечно, впереди.

Когда Кикоть вошел в кусты, он там никого не обнаружил, ни званого своего гостя, ни другого, незваного. И тут в тишине затрещали яростно сучья, донеслись голоса, шум вспыхнувшей борьбы. Спеша на помощь другу, Кикоть перемахнул через штакетник, увидел наконец сцепившихся противников. Они катались в траве, потом Подобед залез на пришельца, оседлал – в присутствии Кикотя сразу сил прибавилось: “Хотел врасплох, гад? А я вот он, тутоньки!” Незнакомец лежал лицом вниз и только мычал. “Теперь мычи, мычи на здоровье! – приговаривал Подобед, его обыскивая. – Дура где?.. Пушка!.. Давай!”

И тут противник, зарычав, его с себя сбросил, рванулся прочь из кустов…

Подобед опять его настиг, опять они повалились, но место уже было открытое, светало, и оба сразу прекратили борьбу…

– Ты?! – спросил Подобед потрясенно.

– Тихо, только тихо! – прошептал Валерий и оглянулся на окна спящего дома, ведь это был его дом.

– Темно в кустах, не видно ни черта, – объяснил Подобед.

– Ладно, бывает!

Валерий все ему сейчас готов был простить, уже простил, другая была забота…

– Тсс! – Он приложил палец к губам.

И пошел на цыпочках к дому, стремясь побыстрей проскочить в заветную дверь, – и ведь уже проскочил, и дверь даже сама перед ним распахнулась, но дальше хода не было: жена Лариса на пороге стояла.

– Вы чего, ребятки? Вон уж птички поют!

– Так мы тоже птички ранние! – сказал Валерий.

Она спустилась с крыльца, не переставая улыбаться:

– Ага, я от вашего пения проснулась!

– Ну, Лара, погулять вышли, что ж такого?

– Синяк вон у тебя под глазом.

– Так мы такие… то деремся, то миримся… Дружба только крепче! – пришел на помощь Валерию Подобед.

– Так вы молодцы, я смотрю! Ну, гуляйте, ребятки, гуляйте! – Лариса еще поулыбалась и пошла обратно в дом.

Валерий тоже было за ней пристроился, но жена вдруг обернулась:

– Ты куда это?

– Как это – я куда? Домой к себе! – удивился Валерий.

– Нет, ты погуляй еще, проветрись, – сказала Лариса, – а то очень от тебя рассолом несет!

И еще добавила, торжествуя победу, со скромной своей улыбкой:

– А я пока письмо кошке Мурке про твое поведение… Минус-то, Валерик, в мини, как ни крути… Ну, вот так и напишем!

Она ушла, прикрыв осторожно за собой дверь, а Валерий сказал Подобеду:

– А ты ж вроде нормальный парень был… Мы ж с тобой чуть не с детства… В футбол, помнишь… пиво?

– Потом пиво, после футбола! – с радостью откликнулся Подобед.

– Да, – сказал Валерий и взял у него из руки пистолет. Повертел в пальцах, отдал. – А теперь вот с пугачом гоняешь.

– Так положено мне в ансамбле, реквизит называется, – объяснил Подобед.

– Здесь не ансамбль, здесь жизнь, – сказал Валерий.

Они остались втроем возле дома, три ранние птички – Кикоть тоже маячил в отдалении, не уходил, опасаясь возможных осложнений. Но Валерий был спокоен, даже улыбался, хотя виновник всех его грядущих бед стоял перед ним, вот он! Подраться они уже подрались, а говорить… Да что говорить, когда уже нет слов? И Валерий на него просто не смотрел, на Подобеда. Не было уже такого, не видел. А тот жаловался:

– Может, что не так, но я… Я ведь как лучше хочу!

Валерий не выдержал, обернулся – он уже шел к дому:

– А получается? Люди живут, люди, можно сказать, только вздохнули, а ты… – Тут ему, правда, обидно стало, голос задрожал… Махнул рукой. – Эх ты!

– А я, значит, людям дышать не даю? – удивился Подобед.

Но это уже ни к кому не относилось, разве что к нему самому: Валерий дома скрылся, Кикоть в кустарнике, шуршал там, невидимый, листьями… И тогда Подобед, улыбнувшись, тихо сказал сам себе:

– А ведь это от меня рассолом!

Настроение исправилось:

– Дышите, люди, без меня!

И он тоже пошел по пустому двору к калитке.

Потом по улочке на Качканаре ехал. Вот Фиделя дом за забором, там тишина мертвая, молчание… А в Валеркином женщина кричит, бьется, звенит уже посуда, и ребенок плачет… Да, как лучше хотел, как лучше… А получилось?

Расстаться-то они расстались, но, видно, не уйти им уже было друг от друга, ни на каком лихом коне не ускакать. И всего через неделю-другую опять были вместе, все трое: Кикоть с Валерием стояли в мундирах в казачьей шеренге, и Подобед выскочил им навстречу на городскую площадь в конной сотне, поставил Качканара на дыбы перед друзьями, так что копыта взметнулись чуть не над их головами… Потом поехал по кругу, пустив коня рыском, но снова вернулся, чтобы быть у них перед глазами, и начал джигитовку… Потом, выхватив шашку, вместе с другими конниками из ансамбля рубил кустарник вместо вражеских голов… Еще вниз нырял, пролезал под брюхом Качканара и снова прыгал в седло… Еще… Да много чего еще успел он продемонстрировать публике, а особенно, конечно, тем двоим в шеренге, друзьям своим, ради них ведь и старался. Пусть смотрят, видят: ловок, весел, всё нипочем! А сам на друзей не смотрел, нет. Только иной раз скользил по лицам отчужденным взглядом.

Все же не утерпел, сказал соседу, тоже бравому всаднику: “Казак-то пошел! В седло посади, конь если не сбросит, так со смеху помрет!” Громко сказал, чтобы слышно было в шеренге. Ответ не заставил себя ждать: “Воины, страшное дело! Всю зелень в городе порубают, а что останется, кони сожрут!” Тот же голос еще добавил: “Они, глядишь, и город бы без боя взяли, кабы вместо нас со своими шашками!” Голос, известно, чей был, Фиделя. Это он уже наводил хрупкие мосты дружбы. Валерий молчал неприступно.

Нырнув привычно коню под брюхо, Подобед взглянул украдкой на друзей, да только распалась парадная шеренга, жены с детишками облепили казаков, все смешалось… И Лариса там была рядом с Валерием, и тесть, подковыляв к супругам, щурился довольно на солнышке, и никто уже на всадника с его кульбитами не смотрел. Подобед увидел их всех вверх ногами, пока висел на Качканаре вниз головой.

С площади зашли в ресторан, сидели в тесном, переполненном зале. Все Белошейкины, включая и двух уже черных от загара мальчиков, Кикоть с ними, как всегда, в гордом одиночестве… Оркестр наяривал, официант, один на всех, сновал туда-сюда с подносом. И выпили они, а теперь еще выпили, и все сразу упростилось.

– Зря, ребятки, вы его обижаете, дружка своего! – прямо сказала Лариса.

– Ага, его обидишь! – ухмыльнулся тесть.

– Всё в сторонке его держите, ребятки… Нехорошо!

Подобеда это касалось, его замысловатой сторонки. Ведь тут, конечно, в ресторане он был, сидел в отдалении, демонстрируя независимость, шампанское из фужера пил!

– Позовем, как? – дрогнул Кикоть. – Подвинемся, что ли… места хватит!

– Так зачем? Пусть он на мое сядет, – предложил Валерий.

– А ты тогда куда?

– А я тогда в сторонку.

Все остались на своих местах. Но младший сынок не понял, побежал было звать третьего друга, и Валерий на ходу ухватил его ухо, больно вдруг очень ухватил… Мальчик взревел на весь зал, а отец его с горя еще выпил и сказал уже совсем просто:

– Он нас с Фиделем все равно рано-поздно уделает.

– Как это?

– Так это. Ты как баба чувствовать должна, бояться.

– А что ж в нем такого страшного-то, в Андрейке вашем? Он красавчик!

– Уделает красавчик. И всё. И точка.

Кикоть только махнул на Валерия рукой:

– Ну, хватил!

Подобед вдруг повернулся, посмотрел на них издалека, будто желая возразить… И встал, двинулся в глубь зала. Через мгновение он там уже вприсядку ходил возле оркестра.

Лариса только головой качала. Ничего не упростилось, как ни упрощали, наоборот! Речи непонятные, слова пьяные, тяжелые… А ведь все, казалось, она уже поняла, и в этой жизни всему нашлось объяснение. И мундир не удивил на муже-электросварщике, и следы ранений у него на теле в мягком свете торшера примелькались… Но только разгадала все загадки, а уже опять кружилась голова от новых, которых, видно, было и не счесть… Вот к их столику официант подошел, носатый, с щеточкой усов, поднос притащил с закусками, разложил все ловко, бутылку новую откупорил, по рюмкам разлил… Официант как официант, а на самом деле? Вот кто он?

– Ну, с праздничком, Борода! И ты мое поздравление прими, Валерик!

– А ты прими наше, Нос! Внутрь, внутрь прими!

– Мне мой бог не позволяет.

– Да он как раз зажмурился.

– Уверены?

– Сам только рюмку хлопнул. Твой вместе с нашим.

– За что ж они?

– За что! Да за мир, ёлки-моталки!

Нос выпил, еще постоял у стола. Спросил Кикотя:

– А где ж борода, Борода?

– Мир, мир, Нос! Прощай, борода! И оружие!

– Я твою бороду в прицел видел, клянусь, – сказал Нос.

– Жаль, я нос твой не разглядел!

– Кто б вам тогда водочку разливал? – засмеялся официант, опять берясь за бутылку.

Кикоть поймал его палец:

– Сегодня полгода празднуем, сколько уже времени прошло, а мозоль-то от курка до сих пор… Очень, видно, старался?

Лицо официанта дрогнуло, глаза заблестели.

– Да! – прошептал он.

– Зря, Нос!

– Нет!

– Так вот же мы сидим перед тобой, враги твои…

– На здоровье.

– Зря, Нос, мы все старались… и я, и Валерка вот…

Щеточка усов все дрожала.

– Нет, нет!

И руки у него сейчас тряслись, никак с бутылкой не мог управиться этот официант. Лил мимо, горлышко звенело, тыкаясь в рюмки. Сказал:

– Наши дети все равно опять встретятся, как мы.

– У меня нет детей, – отозвался Кикоть.

– Сделай, пока не поздно. Можешь еще?

– Надо попробовать.

– Ты постарайся, Борода, это точно зря не будет, – сказал серьезно Нос. И опять повеселел. – А мы с Валериком пока бизнесом займемся… Вот договорились уже кабак этот на пару взять, не раздумал, Валерик?

– Раздумал! – отвечал Валерий. – Что ж брать, когда и брать нечего? Смотри… От кабака-то нашего… только одни рожки да ножки!

А там, в углу, страсти разгорались, сцепился кто-то с кем-то, уже стол перевернули, звенела разбитая посуда… Привычные ко всему оркестранты продолжали играть, но, видно, и они в конце концов смутились, приумолкли, и в тишине слышны стали только дурные голоса дерущихся. Уж не страсти это были – тяжелая драка по ресторану ползла, сметая, круша всё на своем пути.

Валерий вскочил с места, но Лариса крепкой своей рукой его ухватила:

– Сиди.

И тесть подмигнул хитро:

– Дешевле купишь, бизнесмен, не рыпайся!

Валерий посидел, вглядываясь в толкотню в углу, и опять вскочил, сбросив руку жены. Теперь его было не остановить, что-то он там рассмотрел в углу и туда бежал, рассекая толпу. Коренастого он сразу от Андрейки оторвал, придушив сзади, второго мужика сбил с ног Кикоть, он уж рядом был, тут как тут. Еще и третий подскочил, взмахнул кулачищем и тоже лег к дружкам на пол, это уж Подобед сам постарался…

Вот и всё. Значит, трое их было против одного Андрейки, и уже они все лежали… Нет, поднимались опять потихоньку, но это не важно, концерт окончен! Вернее, опять начинается: музыканты взяли гармошки с балалайками и заиграли.

И тут откуда ни возьмись еще один подбежал, свеженький, и, подпрыгнув, въехал ногой Подобеду в лицо… И все сначала началось. Побитые тоже ожили, запрыгали… Вообще, они все какие-то очень прыгучие были, враги Андрейки, прямо кузнечики, и вроде даже посмеивались, когда летали по ресторану… Но Валерию все равно было, какие они, он сейчас только свеженького этого видел, последнего, и не успокоился, пока его не приземлил, прижав к стене:

– Убью!

Свеженький хрипел задушенно, но при этом почему-то улыбался, вроде как дурака валял:

– Ой, не надо!

Валерию было не до тонкостей.

– Ты его ударил, ударил?

– Да!

– Ты ударил его… этого человека? – торжественно, не ожидая ответа, переспросил Валерий и нанес удар прямо в улыбку, стер кулаком с лица собеседника.

Нет, тот еще хорохорился, шутил:

– Так ногой я его, не кулаком!

Валерий не стал перестраиваться, опять занес кулак. Свеженький успел выкрикнуть, уже оправдываясь:

– Я же его, его, не тебя!

– Лучше б меня, – сказал Валерий и опустил кулак.

Все же не ударил, что-то помешало. Вот это новое, плаксивое выражение на лице мужика.

– А он сам просил, его просьба! Мы с ним в ансамбле!

– Как это? – не понял Валерий.

Свеженький вроде опять улыбнулся:

– Он тебе кто?

– Ну, кто? Как сказать… Брат, брательник, – отвечал Валерий. – Так о чем он тебя просил, я не понял?

– Побейте меня, ребята, просил, только не сильно, а как за меня вступятся, сразу ноги делайте… Вот, сделали!

– А зачем? – спросил Валерий.

– Мы за бутылку.

– Нет, зачем… он?

– Не знаю. Твой брательник.

– Нет, ты скажи зачем? – все твердил Валерий, и недавний противник его разозлился:

– Да вот чтоб ты мне рожу разбил, наверно! – Он сплюнул кровь и, оттолкнув Валерия, пошел к выходу. Следом и дружки-коллеги его, вся троица, двинулись обиженные.

– Ясно, – сказал Валерий и засмеялся. Тут к нему Кикоть с Подобедом подошли.

Виновник торжества обнял друзей.

– Если бы не вы! – хотел еще что-то сказать, не смог, даже слезы на глазах выступили.

– Ладно, – смутился Кикоть.

– Нет, я скажу.

– Ладно, ладно, какие между нами слова?

Вот опять они были вместе, втроем, а другого Подобед и не желал! И теперь вис на плечах друзей, счастливый. Кикоть тоже улыбался. И Валерий смеялся, ему было особенно весело.

Смеясь, он схватил со стола бутылку и швырнул в стену.

– Ты чего? – не понял Кикоть.

Валерий обернулся, и Подобед, встретив его взгляд, попятился.

– Ё-моё, Валерка!

Так, пятясь, натыкаясь на столы, и выбрался спиной из зала.

Вот всегда у них так: ссорятся – мирятся, и чем объятия крепче, тем потом разрыв сильнее, до вражды, до ненависти, и где же край, за каким пределом остановка? Подобед из ресторана прямо на перрон вышел, ресторан при вокзале был, двинулся в темноту одиноким своим путем. Да, опять один остался, и теперь уж надолго, навсегда… Всё, всё, точка!

Навсегда, потому что как раз поезд у перрона стоял, будто ждал его, и Подобед пошел к вагону, ускоряя шаг. Но вот опять уже легла на плечо тяжелая рука, стиснула, повернула прочь от поезда…

– Уеду я, уеду! – твердил Подобед и даже пытался вырваться. – Прямо сейчас уеду к чертям собачьим!

А Кикоть его не отпускал, улыбался:

– Это где же такое?

– Это городишко такой, знаешь?.. Качканар.

– Коня знаю.

– Да! – вздохнул, вспомнив, Подобед.

– Так ведь жена у тебя, Андрейка… или так, болтал?

– Жена, да, а где она, жена? Дом пустой, никого. Исчезла, пропала, раз – и нету! Уеду я, друг Фиделито!

– Так мы ж с Валеркой без тебя совсем заскучаем! – покачал головой Кикоть.

Он все вел Подобеда по перрону без остановки, свои какие-то были планы. И речи тоже свои, пока не очень понятные.

– Вот личная жизнь… тоже жизнь, согласен?

– А что?

– А к слову.

– Ну, говорят.

– Вот! Значит, устраивать надо, раз говорят! – произнес назидательно Кикоть и рассердился даже: – У меня ж еще детей нет, понял?

Но это было не все, главного, видно, он не сказал и мялся, кашлял, не зная, как к этому главному подступиться. И, не найдя слов, остановился, приложив руку к груди. Так и стоял.

– Ты чего, Фиделито?

– Да сердце жмет… Спроси его, чего!

– К врачу, может?

Это Кикоть и хотел услышать.

– Верно, Андрейка. К врачу надо, к врачу!

Он снова ожил и толкнул Подобеда к двери с красным крестом. Вот куда вел он его и привел!

– Сердце? Это что-то новенькое!

Женщина в белом халате в кабинете. В очках, неулыбчивая.

– Вчера, по-моему, печень была.

– С печенью уже нормально, спасибо. Теперь вот сердце.

– А до того что у вас было?

– Да тоже под ребрами, только с другой стороны… Селезенка?

– До того голова. Часто болеете, Фёдор Иванович.

– А вы лечите хорошо, Ольга Павловна.

– Раздевайтесь! – скомандовала женщина.

Кикоть только и ждал – мундир с него сразу слетел, он рубаху стягивал, пуговицы сыпались. Подобед в удивлении застыл на пороге.

– Какие еще органы остались, Фёдор Иванович, которые мы с вами не обследовали? – спросила ехидно женщина.

– Ну, есть еще такие! – отвечал хрипло Кикоть.

Очки блеснули сердито:

– Это вам надо к врачу-специалисту!

Она подошла к пациенту, встала рядом, прилаживая трубки фонендоскопа. Кикоть сказал:

– А вы без этого… вы ухом лучше услышите.

И мягко притянул ее голову, прижал к волосатой груди. Женщина замерла, затихла, очки съехали набок.

– Услышали? – прошептал Кикоть.

– Да, – отозвалась женщина тоже шепотом.

– И что?

Она молчала, ее худое лицо пряталось под его ладонью.

– Не знаю… Примите успокоительное.

– Не поможет.

– Одевайтесь, одевайтесь, Фёдор Иванович.

Они всё стояли, прижавшись друг к другу, и Подобед очнулся.

– Разрешите быть свободным, господин подъесаул?

Кикоть сказал, не глядя:

– Давно свободны, вахмистр.

Пока его друг личную жизнь устраивал, Подобед тоже решил развлечься, времени не терял.

Ночь уже была глухая, никого кругом, поезд у перрона стоял темный, огни погашены… Только в вагоне-ресторане в неясном свете двое сидели у окна за столиком. И то один уже поднялся, невмоготу, видно, стало, ушел. А другой, бессонный, остался, коротая ночь в пустом ресторане. И Подобед, поторчав еще у окна, туда к нему направился, прыгнул в вагон. У полуночника, кажется, прилив сил только начался, потому что он неожиданному гостю даже очень обрадовался:

– Скорей иди, махнем на дорожку!

– Я на огонек.

– Вот молодец! А то смотрю, мается казак!

И протягивал уже гостю полный стакан:

– Давай, казак, атаманом будешь!

Подобед стал пить, закашлялся – хозяин огорчился:

– Не в то горло?

– Так ты под руку!

– Так поезд сейчас пойдет, уедешь!

Подобед еще отпил, опять поперхнулся и икнул вдобавок. Пассажир уже сердился:

– Ух, непутевый! Ты чего это?

– А это я тебя узнал! – сказал Подобед. – Еще сомневался, а вот сейчас точно, всё! А ты меня узнал?

– Нет, а кто ты?

Гость подскочил к нему, выхватив пистолет, приставил к виску.

– А теперь?

– Узнал, да.

– Вы из дома вышли, а я на коне возле калитки.

– Да.

Вот как все изменилось, совсем другой разговор.

– Ручонки на стол!

– На столе.

– Пушка?

– Нет при мне!

Подобед обыскал: правда нет. Теперь поспокойнее… теперь и с пугачом он король.

– За что вы его?

– Деньги. Тебя не касается.

– Вставай, пошли. Слезай с поезда.

И Подобед отступил, давая пассажиру подняться. А тот все сидел. Странное дело: он, безоружный, вроде перестал бояться…

– Остынь, казак, – сказал без выражения, скучая. – Ты, вообще, тут с какой стороны? Чего-то вот непонятно.

– Узнаешь. Слезай, слезай!

Подобед и дулом покачал, как положено, а пассажир только уселся поудобнее.

– Ну как я слезу? У меня дела.

– Мокрые?

– У каждого свои. И учти, – продолжал он, чуть не позевывая, и снял без команды руки со стола, – ты пока на меня в окно глазел, я пушку приготовил, при мне. Иди путем, казак.

– Стреляю! – закричал Подобед.

– Да не можешь ты, сучонок, – усмехнулся пассажир.

И тут поезд дернулся, пошел, и Подобед опять закричал, бессильно вытягивая руку, прицеливаясь, будто пугач мог выстрелить.

– Меня женщина касается! Там женщина в доме была! Где Катя? Вы ее тоже, что ли… потом? Где женщина, женщина?

Кричал яростно, верил, что пугач выстрелит, и человек за столиком в эту минуту тоже поверил, лицо его дрогнуло.

– Эх ты! – сказал он и выхватил эту самую пушку, она была у него под салфеткой.

Нет, не успел, набок повалился, приник щекой к окну… Не успел, потому что у Подобеда пугач… выстрелил!

Быть такого не могло, но было: пугач в руке живого Подобеда, дырка во лбу пассажира, и поезд набирает ход!

Подобед отскочил от столика, бросился к выходу, в тамбуре его Кикоть подхватил, вместе спрыгнули…

– Не уезжай, ты мой голубчик! – пропел Кикоть, приземляясь на перрон. И заглянул в лицо друга. – Ну? Теперь всё, не будешь больше дергаться?

– Нет… А пугачи разве…

– Бывает, – сказал Кикоть.

Мимо проплывал вагон-ресторан, ушедший вначале пассажир возвращался к столику. Там, дожидаясь его, полуночник сидел, привалясь щекой к окну. Он будто спал, угомонился наконец.

Подобед вдруг обмяк, повалился на Кикотя, и тот, подхватив его, потащил по перрону.

– Теперь я выздоровел, а друг мой заболел! – оправдывался Кикоть, с тревогой вглядываясь в лицо Подобеда. Тот неподвижно лежал на койке с закрытыми глазами. – Понимаете, раз – и повалился, обморок! Вот что с ним, как думаете?

Подобед как раз всхрапнул, выражение лица при этом у него оставалось горестным.

– Думаю, будет жить, – заверила Ольга Павловна.

– Вообще, он нервный, это есть, – переживал за друга Кикоть. – И нагрузка большая – он и на коне, и танцы, пожалуйста, вам!

– Нагрузка большая, перегаром от него сильно, – согласилась Ольга Павловна, что-то записала на листке и, не глядя, так же сухо спросила: – Ну? А вы?

– Я нормально, – сказал Кикоть.

– Неужели ничего не болит?

– Нет.

– Пульс проверим, давайте.

Он присел, она взяла его руку, явно по обязанности. Считала со скучающим видом.

– Ольга Павловна, я больше не буду болеть, – сказал Кикоть.

Она молчала, держала его руку.

– Не буду устраивать личную жизнь, все равно не получится.

– А при чем личная жизнь, Фёдор Иванович?

– У меня вообще жизнь уже не получится.

Ольга Павловна поморщилась, он, видно, мешал ей считать.

– Я сейчас человека убил, – сказал Кикоть.

Подобед вздохнул во сне, будто услышал, и повернулся на бок, захрапел, уже не стесняясь.

– Если бы я не выстрелил, он бы тогда выстрелил.

И опять Ольга Павловна молчала… Нет, сказала:

– Пульс у тебя хороший, ровный. Как часы.

– Я не волнуюсь. Я ведь уже много убил.

Она будто знала, сказала скрипучим своим голосом:

– И ты поклялся, когда кончилась война… Ты клялся?

– Да, да!

– И ты опять… Это вот из-за него, что ли?

– Мой Андрейка пошел с пугачом против настоящего оружия. И я выстрелил.

– Кому пугать, кому стрелять, – пожала она плечами.

– Ольга!

– Слушаю.

– Меня зовут Фидель… У меня была жена, чужой сын. Я пил, потом не пил и все жил, жил, но ничего не помню…

– Не может этого быть.

– Я на шахте работал, потом автобус водил. Я выиграл в лотерею холодильник.

– При чем холодильник?

– Я узнал, что сын чужой, и забыл, потому что пил. В шахте я в завал попал, вытащили, было дело…

– Это хоть помнишь?

– Одно время я в футбол играл, вратарем… Еще мы с мамой в лесу заблудились, когда был маленький… Ольга, я войну помню, каждую минуту!

Она вдруг беспомощно, по-детски всплеснула руками:

– Боже мой, ты так много мне рассказываешь, нельзя столько за один раз!

Смотрела сердито, со слезами обиды на глазах.

И тут, как ужаленный, Подобед вскочил с койки, встал, замерев, вспоминая… Пока события проносились в памяти, лицо его менялось и, борясь с печалью, радость верх брала: жив, живой, главное!

Валерий с Ларисой глазам своим не поверили, увидев возле столика Кикотя под ручку с дамой. Но и сам кавалер в последнюю минуту вдруг растерялся, никак не мог выговорить имя дамы, только мычал, жалко улыбаясь. Пока молодежь смущалась, задремавший было тесть поднялся резво и, подскочив к Ольге, уже целовал ей ручки.

Подобед, еще остерегаясь Валерия, к столу не подошел, смотрел со стороны, не ведая, что и самого его ждут сюрпризы. “Эй, благородие!” – уже неслось к нему через зал, и, обернувшись, Подобед увидел Катю, знакомую свою незнакомку!

Она сидела за его пустым столиком, ждала, и теперь сама поспешила навстречу, бросилась на шею:

– Я по тебе соскучилась, благородие!

– Ты, ты! Куда, почему? Я искал, ты пропала! – заговорил Подобед, сглотнув ком в горле. – Я уже думал… да бог знает, что уже думал!

И услышал:

– Длинно, дружок!

Она улыбнулась знакомо, окутав его дымом своей тонкой сигареты, с которой, похоже, не расставалась никогда.

Теперь он был краток:

– Давай на коне, как тогда?

– А рассол, как тогда?

– Сейчас спрошу официанта.

– Как опять длинно! – огорчилась Катя и потянула его в гущу танцующих, но Подобед вдруг схватил ее за руку, развернул лицом к себе.

– Где ты была? – спросил ревниво, глядя в глаза.

Она только усмехнулась, окутываясь таинственно дымом, и ответом ему был поцелуй в губы.

– Женюсь, женюсь на тебе! – выдохнул Подобед.

– А это уж не длинно, слишком даже коротко, благородие! – заметила недовольно Катя: опять он ей не угодил.

И они закружились в танце, худые, гибкие, изламываясь и застывая в мгновенных па, во время которых успевали целоваться.

В центре среди сутолоки Кикоть с ноги на ногу переминался, навечно прижав к себе партнершу руками-рычагами. А ручки Ольги, маленькие, быстрые, уже проникали за ворот его мундира, вниз ползли по спине, и женщина, сердито блестя очками, вставала на цыпочки перед рослым своим партнером.

Валерий с Ларисой, законные супруги, только посмеивались, топчась в сторонке, вдали от страстей. Лариса особенно веселилась, глядя на Подобедовы па, замирания с поцелуями, которые раз от разу затягивались.

– А если это любовь, а, Валерик?

– Ну, прямо! – пробурчал Валерий, но спохватился: – А вообще-то да, похоже на то, на любовь!

– А чего ж Андрейке ее не полюбить? Молодая, красивая… Повезло Андрейке, как считаешь? Вот дают! – не сдержала восторга Лариса: парочка, уже не маскируясь под танцоров, слилась в поцелуе, застыв посреди ресторана.

Валерий с каменным лицом на это смотрел и еще улыбался, поворачиваясь к жене, приходилось подыгрывать. А Лариса уже не смотрела, успокоилась. Подозрения ее таяли и растаяли, всё! И, прислонясь щекой к груди мужа, она обхватила его руками: мой.

– Валерик!

– Я Валерик.

– А что еще новенького?

– А что еще?

– У тебя всегда есть, скажи. Чего я еще не знаю.

– А вот новенькое! – криво улыбнулся Валерий и с силой сдавил грудь жены, Лариса ахнула.

Погодя, когда смогла, проговорила шепотом:

– Так я тебе, Валерик, скажу новенькое, вернее, старенькое, ты послушай… Я беременна. Да.

И легла снова щекой ему на мундир. Медали мужа бряцали, позвякивали у нее под ухом. И чудился опять тихий перезвон новой жизни, но теперь где-то близко совсем, здесь… Да она ведь уже наступила, жизнь. Лариса совсем успокоилась и закрыла глаза.

Вот она, жизнь. Трое друзей, водой не разольешь, и женщины с ними, у каждого своя. Спустившись с набережной, к морю бегут, увязая в песке. Катя туфлю потеряла, с Ольги очки слетели, а у Валерия ветром фуражку сорвало. Лариса босиком бежит, подняв подол платья, с ней дети ее, мальчики. А впереди всех, конечно, Подобед, он уже у воды, волны заливают ему сапоги. Тесть тоже от молодежи не отстает, но вот все же запыхался, сел, привалясь к пляжному грибку.

Стоят вместе, обнявшись. “Качканар, ёлки-моталки! Мы из Качканара”. – Кикоть грозит морю кулаком, и море, темнея в предрассветный час, ревет в ответ. Ольга, без очков, ходит среди друзей, слепо тычась им в плечи, ищет Кикотя.

Лариса рядом с Валерием, лицо в морских брызгах, в слезах. “Такие мы все… такие! Такие хорошие! – Ей не хватает слов, чтоб выразить восторг. – Дружба… дружба, знаешь, что? – таращит она глаза. – Вот Фидель только о ребенке замечтал, а я сразу от тебя забеременела!” – “Да вообще-то… смотри-ка! Да!” – кивает Валерий.

А тесть вдруг кричит им издалека: “Ой, дураки… Какие же вы дураки!” – “Дураки? Чего это дураки?” – удивляется молодежь. “Дураки, дураки!” – стонет-смеется тесть и трет всё глаза, их жалея.

Потом разомкнули объятия, кто куда по берегу разбрелись, солнышко взошло… Море, светлея до прозрачности, перестало реветь, зажурчало, и Кикоть уже плескался в волнах, махал Ольге, она сидела у воды, ждала его… Мальчики Белошейкины, и после бессонной ночи не зная устали, носились взад-вперед по песку, мелькали в высоком кустарнике и куда-то совсем пропадали, и Лариса беспокойно привставала на лежаке. Там, по набережной, где кончался спуск на берег, окопы были, с войны остались, и мальчики туда прыгали, исчезая, только звенели их голоса. Еще Подобеда голос долетал, он там тоже, видно, с ними резвился… Лариса больше не вставала, она уже спала, сморило солнышко. Губы ее приоткрылись, рука разжалась, отпустила руку Валерия…

Его-то солнышко не сморило, не могло сморить. Потому что сейчас как раз и настал момент, самый что ни на есть подходящий: Лара спит, Андрейка с пацанами гоняет, а Катя… а она уже одна в сторонке прохаживается, его дожидаясь!

И Валерий момент не упустил, конечно. Подбежал к ней, а Катя вроде и не ждала, удивилась:

– Ты чего?

– Как, я чего?

– Ой, Валерка, потолстел!

– Ты зато как спичка… Нет, спичку сломать можно, а ты как… Ты выскальзываешь!

Опять сигаретка, опять дымом окуталась.

– Как кто я?

– Как змея, вот!

Пожала плечами, улыбаясь. Не то, не то, горячась, он говорит, другие слова нужны.

– Они тут с моря десант пытались… Ну, мы им!.. Окопы, видишь?

Опять не то! Да что с ним? Вон Лара уже на лежаке зашевелилась… Нет, на живот перевернулась, спит…

– Хоть бы подошла за весь вечер-то!

Смеется:

– Так ведь конспирация, Валерка!

– Чего-то ты уж это слишком, нет? Ох, играешь хорошо!

– Я не играю.

– Да? А с ним когда, с благородием… нет, что ли?

Пожала плечами:

– Нет.

– Так! Значит, со мной играешь?

– И с тобой нет, а зачем? – удивилась Катя. – С тобой-то зачем?

Она пошла по песку среди редких кустов, он догнал.

– Непонятно ни черта, Катюха.

– Нормально.

– Запутались мы, а?

Нет, не желала она распутываться, как раньше, смотрела мимо, не замечая его подмигиваний, ничего вообще не замечая. Тогда он схватил ее, спросил в упор:

– Ты вернулась, так? Уехала и вернулась!

– Вернулась.

– Ты не смогла!

– Я не смогла!

Он прокричал шепотом:

– Без меня, без меня не смогла!

Она вырвалась, сказала с досадой, разглядывая сломанный ноготь:

– Да ты тут ни при чем!

– А кто при чем?

– А вот он, благородие! – И пожала плечами рассеянно, ноготь ее только занимал, одно было огорчение. – Бла-го-ро-дие! – пропела по складам, все держа перед глазами руку. Так и пошла опять, забыв о Валерии.

Он засмеялся:

– Не верю я! Андрейка? Ты? Вы? Не верю!

Катя обернулась:

– Валерка!

– Я Валерка.

– Ты не мешай нам! – И погрозила ему пальцем. Уходила, мелькала среди кустов, он смотрел вслед. Из жизни его уходила. Уже ушла, всё.

Расстались. А он снова побежал, ее настиг:

– Катюха, Катюха!

Она шла как шла, он рядом семенил, в лицо заглядывал. И время вспять поворачивал, судьбу ломал:

– Нет! Слышишь? Нет, нет!

Всё, больше не было слов. И он последнее сделал, что мог: обняв ее тонкую талию, вместе с ней в окоп спрыгнул… Тесно там было, зато уж никуда друг от друга не деться, и Катя, очнувшись, только встрепенулась запоздало:

– Ах ты… Вот, значит, ты как? Ты… Ты что же придумал? Ах, гад!

Она стояла к нему спиной, ловила зубами его руки, пыталась кусать. Еще говорила:

– Ну, скот, скот! У него жена беременна, а он? Не смей, пусти! Ларка твоя, я же вижу! Ты скот, скотина!

Вспомнила жену, и это только удесятерило его силы. А короткую ее юбчонку и задирать не надо было… Она успела прошептать:

– Валерка, ты убьешь меня, всё во мне убьешь!

Он сделал, что мог, уже самое последнее. А что он еще мог? Она вытянулась, став еще выше, затрепетала.

– Будь ты проклят, Валерка!

– Ты тоже от меня забеременеешь, ты тоже! – хрипел он.

– Ни за что! Нет!

– Ты тоже!

– Ты теперь будешь мне платить! Платить, гад!

Сквернословя, проклиная, Катя поворачивалась к Валерию щекой, искала губами его губы, а потом уже только всхлипывала, и он тоже всхлипнул от наплыва чувств. Нет, еще любила она его, любила, не могло все уйти без следа, что-то осталось… И он сейчас забирал у Кати, что осталось, торопился, сам любя.

Шаги они не услышали, легкие шаги по окопному ходу… Издалека к ним Подобед крался, ведь так на войне и ходят, крадучись. Шел по окопному лабиринту, скрываясь от мальчиков Белошейкиных, и вот пришел, выглянув с опаской из-за угла. Увидел Валерия с Катей, лица их были совсем близко от его лица. И обратно побежал.

Из окопа он неудачно выскочил, прямо на мальчиков напоролся, те сразу закричали, затрататакали, сжимая в руках воображаемые автоматы. Каждый по очереди в него выпустил, не меньше, и он, конечно, упал, сраженный, ткнулся лицом в траву.

Мальчики праздновали победу:

– Готов, наповал! Как я его!

– Нет, это я его! А может, ранен?

– Так не шевелится… Готов, готов!

– Дядя Андрей, вы лучше раненым будьте! Мы тогда вас в плен, дядя Андрей!

Потом Белошейкиным надоело, что он долго притворяется, они убежали, другие еще ждали дела.

Встал, пошел по тропинке вверх, вверх… Побежал…

На набережную когда из кустов выскакал, чуть в асфальтоукладчик не влетел, конь шарахнулся, рабочие бросились врассыпную, кулаками бессильно замахали: куда! Но всадника уже и след простыл, только отпечатки копыт остались на свежем асфальте.

Пока Подобед ничком лежал, убитый, пока на коне скакал, Катя успела из окопа выбраться, уже и тонкая ее сигарета вспыхнула, дымок таинственно заклубился… Она позвала Валерия:

– Ну, отец-герой? Всё, вылезай давай!

Заглянула в окоп, увидела, что он там сидит на дне, улыбается.

– Ты чего? Вылезай!

– Сейчас, сейчас, – сказал Валерий.

– Давай… А то там Ларка уже тебя… ей теперь вредно волноваться!

Валерий кивал и все сидел. Катя возмутилась:

– Да долго ты еще будешь, нет?

– А всю жизнь! – засмеялся он.

– Ну, сиди, сиди! – И тут она поняла, что с ним… Закричала: – Вставай! Встать, встать!

Валерий приподнялся на руках, снова сел:

– Не могу.

– Ноги, ноги?

– Ты не кричи, Катюха. И не бойся.

– Я не боюсь. Попробуй еще разок, ну-ка!

Он только покачал головой:

– Кранты, кранты. Катюха, всё!

– Прошлый раз были кранты.

Не слышал.

– А я тоже не боюсь! – И посмотрел на нее, засмеялся: – Спасибо, хоть с тобой мы сегодня успели… Большое спасибо.

Катя рассмеялась в ответ:

– Вот ты и обессилел совсем, бедный!

И легла на траву, дотягиваясь до него рукой. Он схватился, стал вылезать, кое-как выкарабкался. И упал сразу на живот, а она, скинув туфли, встала ему на спину босыми ступнями. Они молчали, обходясь без слов, будто все это уже было когда-то, и сейчас он только привычно вскрикивал, а она его привычно не щадила, прыгая по спине.

Потом он поднимался осторожно, сам себе не веря, и вот встал, глядя на нее вопросительно, и Катя разрешила:

– Ну, попробуй. Иди, иди!

Пошел, волоча ногу. Спросил, обернувшись:

– Хромой?

– Иди, иди! – сказала Катя. – Одна нога моя, а та, другая… Ларкина! Пусть тоже попрыгает, у нее веса больше!

Пришли, как и ушли, порознь, ничего не изменилось. И Лариса все так же спала на лежаке. И Кикоть в море барахтался, а Ольга на берегу его ждала.

И тесть все в сторонке своей сидел, привалясь к грибку. Ему-то видно было, как все меняется, каждую минуту меняется, вон уж один охромел даже, а другой прочь ускакал на коне… Но тесть не кричал по обыкновению, не ругал никого, не жалел, улыбался только. И даже когда мальчики, проносясь, его песком обсыпали, смолчал великодушно.

Он сидел неподвижно, глядя поверх людей вдаль, будто увидел там что-то и уже не мог оторваться. На лице его навсегда застыла удивленная улыбка, и горы отражались в широко раскрытых глазах.

У Ларисы уже живот, Кикоть опять с бородой, а Подобед пешком, да еще… в штатском! Прошло время!

Лариса с крыльца своего видела, как Подобед на автомобиле подъехал, – машина была, правда, не его, отпустил. И пошел по двору к дому Кикотя, а за ним еще женщина семенила, он ведь и женщину с собой привез. Тут появились Кикоть с Ольгой, оба в сетчатых масках от пчел, там за домом у них ульи были, и Лариса с соседским любопытством наблюдала эту встречу. Но приезжая вдруг обернулась, черные глаза ее сверкнули, и Лариса поскорей ушла к себе.

Кикоть тискал гостя в объятиях:

– Где мундир, вахмистр?

– А! Пошумели и будет!

– А конь, верный конь?

– Конь где положено коню, в конюшне, – отвечал сухо Подобед и, морщась, отстранял Кикотя: видно, и объятия уже для него были в прошлом, как конь с мундиром.

– Минус мундир, минус конь, значит? – не отступал друг.

– И плюс борода!

– Желание Ольги Павловны! – смутился Кикоть.

Подобед отвел его в сторону и перешел к делу.

– Видишь женщину?

– Тут дело тонкое, да? – оценил Кикоть.

– Да, Восток, – согласился Подобед.

Темноволосая носатая женщина, оправдывая свою принадлежность, стояла, скромно потупясь.

– Откуда ж такая? – спросил Кикоть.

– Познакомился. Нашел, наконец, то, что мне надо.

– Твоя комната свободна. Я знал, что ты рано-поздно вернешься.

– А я знал, что комната свободна, спасибо, друг! – сказал Подобед.

Женщина тотчас ожила, будто почувствовав на расстоянии, что дело решено, и взяла в руки чемоданы, причем оба сразу. Ольга уже приглашала ее в дом, но гостья сначала подошла к Подобеду:

– Я ваши вещи тоже разложу, можно?

– Можно, – кивнул с важностью Подобед.

– И сразу кое-что постираю?

– Да, мне сегодня понадобится свежая сорочка.

Она ушла, и Кикоть, на которого женщина даже не взглянула, только и смог сказать: “Ого!”

– Вот ночью будет тебе “ого!”, – пообещал Подобед. – Слышимость-то у вас!

– Спасибо, предупредил. Подобед остался Подобедом.

– Первая наша ночь, сам понимаешь.

– Желаю успеха! – проговорил растерянно Кикоть, а друг его уже бодро входил в дом.

Когда Подобед пришел в комнату, женщина уже сноровисто вила их гнездышко, что-то переставляла, двигала, раскладывала вещи. Он сел в кресло и стал ждать, пока совьет.

Встречая его взгляд, она смущенно прятала неулыбчивое лицо, хмурилась, Подобед смеялся:

– Чувствую нежность, чувствую!

Женщина в замешательстве начинала двигаться еще быстрее, уже чуть не бегала, обустраивая их жилище. Получалось, смущая ее, он ей помогал. Вместе гнездышко вили.

– Вот скажи, зачем ты мне льстишь?

– Нет.

– Что – нет? Не скажешь или не льстишь? А “вы” – это что? Меня сроду на “вы” никто!

– Я вас уважаю.

Он забавлялся ее скромностью, нравилось, как она отворачивает свой нос-клюв, летая по комнате черной грузной птицей. И ведь гнездышко уже все, свила!

– Как же уважаешь, если толком не знаешь?

– Вы хороший человек.

– Какой же хороший, если ты меня пьяного на вокзале нашла? – смеялся Подобед.

– Это вы меня на вокзале нашли, я там жила… И с собой сюда взяли.

Она подошла, встала сзади, сильными пальцами принялась разминать ему шею.

– Вы устали.

– Скажи еще: господин! Это у вас в народе так принято? Льстить мужчине, потому что он мужчина?

Он попробовал было шутить, пытать ее своими вопросами, но скоро затих, замурлыкал, глаза прикрыл…

Укротив его своей нежностью, она спросила:

– Этот дом чей?

– А Фиделя, друга моего. За подвиги ему дали.

– А раньше?

– Раньше не знаю… вроде богатый какой-то жил, доктор, врач, что ли, кто он… Ну, сдрапал доктор, как заварушка началась, жену с ребенком бросил, обычное дело.

Подобед уже носом клевал. Засыпая, пообещал:

– Мы с тобой вечерком прогуляемся, сверкнем!

– Как это… сверкнем?

– Ну, молодые, красивые! У тебя платье-то есть?

– В чемодане.

– Вот давай. А то прямо как чушка. И в черном вся… траур, что ли, носишь? Нет? А чего ж тогда?

Женщина испугалась, даже оставила в покое его шею:

– Ой, нет! Вы сами гуляйте, я вас лучше дома буду ждать!

Подобед проснулся:

– Подойди ко мне.

Подошла, встала покорно. Когда потянулся к ней рукой, отшатнулась.

– Я не буду тебя бить, не бойся. – Взял пальцами ее подбородок, заглянул в ускользающие глаза. – А мне говорили, что восточные женщины послушные?

– Да, да!

– Тогда чтоб в платье, без разговоров! Чтоб сняла с себя эту дрянь!

Поняла как приказ, так он ее напугал, моментально скинула кофточку, на лице было отчаяние… Увидев под черными одеждами нежную грудь, Подобед смутился.

– Ну-ну… Мне еще вообще-то говорили, что восточные женщины стыдливые. Ты… нет?

– Не знаю, – пролепетала она со слезами на глазах и пожала голыми плечами.

И, уже не одеваясь, опять встала, как рабыня, у Подобеда за спиной, взялась за шею с новой силой… Даже рот приоткрыла, так старалась. Еще и беспокоилась:

– Вы же, как проснетесь, кушать захотите? Я схожу, куплю, можно?

– А еще мне говорили, что восточные… они хитрые! – пробормотал Подобед напоследок и уже больше ничего не смог сказать, лишь захрюкал довольно, привыкая к новым радостям жизни, и глаза его закрылись, голова повалилась набок.

Только гостья из дома с сумкой вышла, как на нее собака бросилась! Кикоть пса свирепого как раз на цепь сажал, и тот вдруг вырвался, зарычав, понесся к приезжей через двор. Лапами ее ударил, повалил, старушечья юбка задралась… Кикоть в ужасе мчался к женщине, полкан чуть уже не сидел на ней, тыкаясь в лицо оскаленной пастью… Оказалось, к счастью, что это были всего лишь ласки, пес, поскуливая, лизал женщине щеки, а она отбивалась, как могла, от дружеских его объятий.

– Чудеса! – выдохнул Кикоть, и подбежавшая следом Ольга только всплеснула руками.

Они помогли женщине подняться, и она без слов пошла к калитке. Кикоть гостью еще догнал, заглянул участливо в лицо и увидел в глазах ее ночь, одну только кромешную тьму.

Потом приезжая стояла на остановке, ждала автобус. Рядом за забором еще метался пес, бородатый хозяин с супругой загоняли его в конуру, пытаясь утихомирить. Тут автобус подошел, гостья поднялась в салон, за ней мужчина в очках в последний момент проскользнул в двери… Поехали.

С этим подоспевшим пассажиром женщина оказалась рядом, на одном сиденье. Случайный попутчик взял ее руку и держал, не отпуская. Да она и не пыталась руку отнять. Спросила:

– Почему вдруг очки? Для маскировки?

– Да нет, плохо видеть стал.

– Очки твои я еще из машины увидела и сразу в магазин отпросилась.

– Отпросилась?

– У меня теперь строгий хозяин.

Покосился на ее наряд.

– Кто же ты, кто теперь?

– Сама не знаю кто. Дикая какая-то… Бэла! Читал?

– Парень знает, что это твой дом?

– Нет, конечно.

– Но рано или поздно…

– Нет!

– Почему?

– Потому что я уже всегда буду Бэлой, – пожала она плечами.

А звали ее Тамара. А случайного попутчика – Темур, он был ее мужем.

– В доме могли остаться фотографии.

– Нет, я забрала все до одной. И потеряла, когда шли через перевал… Снег вдруг пошел, не знаю откуда, небо было синее, вдруг снег… А Русланчик у меня в тонких пеленках… Но он был такой мужественный, весь в тебя, он даже не плакал ни в первый день, ни ночью, ни потом!

Темур сжал ее руку:

– Я знаю, я всё знаю, молчи!

– И когда я одна осталась, я все шла и о нем вспоминала, какой он все-таки был странный мальчик! Вот ты же детский врач, скажи, есть этому в медицине объяснение? Мальчик голый на морозе не плачет?

Не мог он ей заткнуть рот, мог только сжимать до хруста пальцы.

– Сойдем. Сейчас.

– Тебя ж пристрелят.

Тащил ее за собой по автобусу, расталкивая пассажиров, какая уж тут маскировка!

Вышли на оживленной улице. Сквер рядом, летнее кафе, столики под тентами.

– Господи, куда же мы приехали! – простонала Тамара. – Ты помнишь? Садись-ка вон туда, на свое место, а я напротив тебя!

– На свое уже не получится, – усмехнулся муж, скромно пристраиваясь в тенек под куст магнолии, так ему удобно было, улица просматривалась. Тамара смеялась, следя за его перемещениями:

– Такой был тихий, такой мирный, детей лечил! Кто бы мог подумать, Темур!

Он промолчал, только пожал плечами. Подошел официант, разлил вино в фужеры. Они взяли фужеры, посмотрели друг на друга и выпили не чокаясь. Знали за что.

– Я не мог подумать, – сказал, помолчав, Темур, – что смогу убивать так же хорошо, как лечить, только еще лучше. Я и сейчас думаю, что этого не может быть.

– Я тоже не знала, что я на самом деле Бэла, а не школьная учительница!

Вдруг весело им стало…

– Не знала, что Бэла, но знала классику! А как же ты вычислила, что твой Печорин приведет тебя в твой собственный дом?

– Шестое чувство обостряется на вокзале!

– Бэла пьет?

– И курит! – Она закурила. – Я его выследила, дурачка этого. И дружка его бородатого… по пятам за ними ходила!

– А он думает, что сам тебя нашел?

– А он счастлив!

– Я его понимаю. Не время комплиментов…

– Почему же? Самое время! Скажи!

Он искал слова, она ждала с нетерпением, смущенно подавшись навстречу… Совсем они забылись, молодые еще, полные сил… Нет, так и не нашел Темур слов, выдохнул:

– За тебя!

У Тамары слова были наготове:

– А я за тебя, трусливая собака!

И они сдвинули со звоном фужеры, Темур даже вино пригубил. Но пить не смог. Хоть и ждал он этого, а все равно не ждал.

– Ты сбежал… ты не вернулся за нами, как обещал!

Он покачал головой:

– Нет.

– Эх ты. А я тоже испугалась этой чистки, и мы с Русланчиком… мы отправились в путешествие.

– Да, я видел вас, видел, как вы уходили.

– Как же ты мог нас видеть?

– А я у дома лежал, у забора, – сообщил Темур тусклым голосом. – Я видел вас с Русланчиком, я вам кричал, но тихо кричал… Я же вернулся за вами… Нет, я не вернулся, меня у самого дома… меня ранило! – И он, простонав, схватился за грудь, боль его с прежней силой пронзила.

Тамара перегнулась через столик, стала отдирать от груди руку мужа, увидела под распахнутой сорочкой безобразный зигзаг шрама… Это жизнь их была нарисована у него на груди.

– Я не вернулся, – повторил Темур.

И она это будто только осознала, прошептала с исказившимся лицом:

– Уж лучше бы тебя убило!

И пошла к остановке, а Темур остался в своем хитром тенечке и уже стал совсем невидимым, если смотреть с улицы.

А вечером Тамара сверкнула, пришлось сверкнуть… Опять она была в черном, но серебряные блестки на ее платье обещали легкомыслие. Подобед женщину ни на шаг не отпускал, разве что на шаг в танце, и парочка так весь вечер и протолклась возле оркестра, даже не присев за столик. И в перерывах между танцами они не уходили с площадки, стояли в ожидании, тесно прижавшись, будто вообще уже не могли расцепиться. И Подобед забыл совсем о своей одинокой присядке…

Из сутолоки вынырнул вдруг Валерий:

– Андрейка! Куда ты пропал, Андрейка!

Еще больше погрузнел, опирался на палку.

– Плохо, плохо нам без тебя, друг!

– Некем от жены прикрыться?

Валерий смеялся, тер кулаком потное лицо:

– Андрейка… не держи зла на инвалида! Вот я какой, смотри, с палочкой!

– Что ж с тобой такое?

– Вот не знаю… судьбу, что ли, не за тот ус дернул?

– Бывает… Главное, у тебя другая палочка в порядке, не сомневаюсь!

– Не сомневайся, друг! – радовался, скрываясь в толпе, Валерий.

А Подобед все прижимал, прижимал Тамару к себе… Она, задыхаясь, льстила:

– Ой, как вы хорошо целуетесь, ой!

– Я был телевизионным мастером, между прочим, – отвечал со значением Подобед.

– Вы мастер, мастер!

– Вызывает, допустим, дамочка, и я ей чиню…

– Что?

– Телевизор, что? – сердился Подобед, потому что женщина его только словами ласкала, а губки-то у самой были каменно сжаты, и лицо выражало одну сплошную муку.

Опять Валерий налетел, уже пьяный:

– Андрейка, а зря ты мундир-то скинул! Чего я тут придумал, Андрейка, вот послушай… У меня ж теперь на вокзале ресторан, понял? Так ты это… ты давай туда ко мне подскакивай, но чтоб в мундире, понял, с медалями!

Подобед отворачивался, Валерий нетерпеливо прыгал вокруг да палкой пытался его достать:

– Ты чего, Андрейка? Турист ко мне валом валит, иностранец, они там ля-ля, то сё, а ты им вдруг как дашь… вприсядочку! Как дашь!

– А не выйдет уже вприсядочку, – сказал Подобед.

Валерий не слышал.

– Выйдет, получится! Хвост, главное, пистолетом, понял, пугачом! – Смеясь, выронив свою палку, он сам не выдержал, пустился в пляс. Присев, засучил ногами. – Так вот, опля! – И неловкий, грузный, на пол упал, пропадая в толчее.

А Подобед опять мучил женщину своими ласками, целовал ее вытянутую шею, плечи, и Тамара уже дрожала, замерев, глаза ее были прикрыты. И он скоро пожалел, что с ней связался, потому что партнерша его разразилась вдруг бурными рыданиями, слезы покатились по ее щекам. Обольститель отпрянул в смятении, но женщина теперь сама его не отпускала, плача, страдая, осыпала его поцелуями, шептала ласково на незнакомом языке… Подобед, испуганный, ни слов ее не понимал, ни страданий с поцелуями, и только погладил с опаской, когда она успокоенно положила голову ему на плечо.

А вообще, рыдания на глазах публики были кстати, даже очень кстати, ведь Подобед весь вечер на публику и работал. Вернее, он работал на Катю, демонстрируя ей их с Тамарой страсти. Так и протоптался все время перед ее столиком, пока она там одну за одной курила свои сигареты. И вот Катя уже уходила, и тут Тамара как раз ответила ему бурной взаимностью, удачно совпало.

Катя, конечно, не могла пройти мимо парочки:

– Ну, благородие!

Впечатлена была увиденным, даже большой палец подняла вверх: даешь!

– А я теперь не благородие, – сказал Подобед.

– Кто же ты?

– Вот наоборот. Неблагородие.

И он улыбнулся вежливо, а Катя, оценив игру слов, головой покачала:

– Жаль, если так, дружок.

Уходя, еще подмигнула ему:

– То, то! То, что тебе нужно!

Тамару имела в виду, благословила. Очень искренне… Еще обернулась даже, показала опять свой проклятый палец!

– Что случилось? – спросила другая женщина, поднимая голову с его плеча. О ней, другой, Подобед забыл, а она рядом была, прижималась к нему.

– Ноги гудят, а так ничего, – сказал Подобед.

Та ушла, а эта, с которой зря весь вечер протанцевал, еще и вздыхала:

– Я вам уже не нравлюсь?

– Почему? Нравишься. Очень.

Еще, осмелев, и дразнила:

– Это из-за ног у вас желание пропало?

– Не пропало. Большое желание, красавица.

Смеялась, прижимаясь:

– Разве? Оно было большое, а сейчас совсем куда-то… пропало!

И глаза горели негасимым огнем обиды. И все оборачивалась, хоть женщины с сигареткой давно и след простыл.

– Это ты меня затанцевала! – запоздало пролепетал Подобед. – Пойдем, что ли, как?

Она оказалась еще и властной, не пустила, поймав за рукав:

– А музыка? Музыка пускай доиграет!

– Пускай, – не осмелился возразить Подобед и даже спросил льстиво, он ее уже боялся: – Музыка понравилась?

Женщина, пьянея от свободы, рассмеялась в ответ и подняла вверх большой палец: во!

Поняли они друг друга. Подобед тоже засмеялся.

И, смеясь, поймал палец своей пятерней, она вскрикнула от боли. Извивалась рядом, а он все держал ее руку, все улыбался: “Я неблагородие, шлюха!” Она кивала, принимая адресованные не ей упреки: “Да, да!” – “Я любил тебя, любил!” – “Простите меня!”

Подобед пошел, не оборачиваясь. И Тамара поспешила за ним, опять став покорной. Если она и играла, то очень искренне. А может, она раньше играла, когда была учительницей. А сейчас бежала за ним рабыней, ненавидя и желая догнать. Шептала преданно: “Ишак, ишак!” И уже догоняла.

И ночью лежала без сна, смирившись со своей долей, когда он храпел оскорбительно, отвернувшись к стенке. И даже если б знала, что глаза его на самом деле открыты, все равно бы и пикнуть не посмела. Ведь и смирение ее было настоящим!

– Чудеса! – опять удивлялся Кикоть, слыша за стенкой храп. Ольга лежала с ним рядом, спала. – Ну, Андрейка… А обещал!

– Что ж он тебе такое обещал? – раздался под ухом бессонный голос Ольги.

– А не храпеть! – с трудом нашелся Кикоть и, избегая вопросов, поскорей сам всхрапнул, только еще для правдоподобия глаза прикрыл.

Утром Тамара встала раньше Подобеда, накрывала завтрак в столовой, торопилась. Когда он пришел, у нее все уже было готово, даже кофе дымился соблазнительно. Она сама радовалась, слыша за спиной его шаги:

– Готово, готово! Пожалуйста! Доброе утро!

Радовалась, что успела. Тоже, оказывается, была радость!

– Доброе утро! – отвечал Темур, он стоял у нее за спиной.

– Ты? Это ты? Здесь? Ты сюда… зачем?

Он удивлялся, что она удивляется.

– Я пришел в свой дом.

– Зачем, зачем?

– Попрощаться.

– Мне казалось, мы уже попрощались.

– Разве?

– Да.

– Ну, прости меня, – сказал Темур. И улыбнулся виновато: – Кофе, кофе! Ты варишь кофе, а я там на остановке… Запах кофе! Это было выше моих сил!

И он схватил чашечку, стал прихлебывать, закрыв блаженно глаза. Еще приговаривал:

– Пока хозяева-пчеловоды с пчелами, а парень твой дрыхнет после танцев… – Просиял вдруг: – О, что я вижу? Фирменный бутерброд “Темур”, между прочим!

Прихлебывал, жевал… Она сказала:

– Ты сядь хоть. Сядь, садись.

Сел, кивнул:

– Я тебя не выдам, не бойся.

– Я скажу, что брат, если что.

– Да-да, – поморщился Темур и, не отвлекаясь на мелочи, о другом заговорил. – Так вот, когда я вернулся, – продолжал он прерванный в кафе разговор, – нет, когда я не вернулся… меня человек подобрал. Его звали Саид. Я уж почти кровью истек, он меня тащил на себе всю ночь. Потом я долго лежал в его доме, дети этого Саида меня скрывали. Сына расстреляли из-за меня. А с его дочерью я тайно жил, когда набрался силенок…

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Не знаю. Я сам себе рассказываю.

– У нас мало времени.

– Да! – очнулся он. – Да! Ты прости меня, что я пришел… что я вообще еще есть… Но я должен был зайти в последний раз, в доме побывать, я же здесь жил, жил! Еще кофе, чашечку, умоляю! – и впрямь взмолился Темур.

Опять прихлебывал, смеялся:

– Кофе-то у тебя, а? Не знал, жаль. Я ведь всегда сам кофе тебе в постель, это хоть помнишь? – Потом сказал: – Я пришел, потому что, когда в следующий раз приду… если я, конечно, когда-нибудь опять приду… я уже ни черта не увижу! – Он снял очки, повертел в руках. – Вот, и в этих уже слепой! Зрение падает после контузии… Так что правда, это в последний раз… – Улыбнулся. – Но вижу еще кое-что, вижу… Ты влюблена?

– Нет.

– А что же с тобой?

– Я не знаю.

– Красивый парень. И лицо хорошее, доброе. Он в какой комнате спит?

– В дальней. А зачем тебе?

Темур поднялся, снял со стены обтянутый кожей круг, побил в него ладонями:

– А вот зачем. Ты узнаёшь? Мы его не разбудим, раз он там в дальней… А пчеловоды пускай со своими с пчелами! Ну-ка!

Он опустился на колени и, зажав круг под мышкой, опять забил в него ладонями, что-то еще приговаривал в такт. Спросил:

– Что же ты намерена дальше? Как будет?

Тамара молчала, но он и не ждал ответа, все бил задумчиво в свой барабан. Сказал между прочим:

– Я не верю, что ты с этим парнем спишь.

И сообщил:

– Этого Саида, который меня в прямом смысле с того света вытащил, потом убили. В вагоне-ресторане. Я на пять минут отлучился.

Еще сказал, последнее:

– Меня ждут. Я уйду завтра. За кордон. Всё.

И застучал в круг с новой силой, потому что, опомнившись, ее увидел:

– Давай, ну-ка! Что ж ты сидишь! Давай!

Подскочил к ней на коленях, бил, бил ладонями, глаза горели:

– Прошу, прошу тебя! Пожалуйста! Прошу!

И поднял страстным своим шепотом Тамару со стула, она поплыла по комнате, взмахнув руками. “Милая, милая!” – благодарил Темур, когда она к нему приближалась, глядя сверху с гордой улыбкой. И все чаще бил ладонями, а она все быстрей плыла по комнате, пока, выбившись из сил, хохоча, они оба не повалились на диван, обнимаясь, покрывая друг друга поцелуями. Потом сели рядышком, посидели.

– Вот так! – сказал Темур, поднимаясь. Он опять повесил круг на стену, еще разок прихлопнул ладонью. – И всё на этом!

– Прощай? – спросила Тамара.

– Наверно.

– И фотографий не осталось.

– И фотографий.

– А было?

– Что?

– Всё?

– Да, да!

– Потому что бутерброд “Темур” остался?

– Нет, еще… я до сих пор люблю тебя!

– И я тебя люблю, – сказала Тамара.

– Завтра утром я буду в кафе, в нашем кафе. На прощание.

– Ты к чему?

– К тому, что ты теперь знаешь, где меня найти, если что.

– Если что?

– Не знаю. Я тебя ни о чем не спрашиваю.

Темур пошел к двери. Потом уже мелькнул за окном. И тогда Тамара тоже пошла, быстро, крадучись… Коридор, одна комната, другая и вот последняя, дальняя… там парень в постели сладко спит… а снаружи у распахнутого окна Темура очки блестят, пола его пиджака откинута, рука вытаскивает из кобуры пистолет… и Тамара ложится на парня, прикрывая его собой от мужа, от дула, от пули… и это не сон!

Нет, не сон, так и было… Брови Темура поползли удивленно вверх, и рука вернулась под мышку, спрятала оружие, аккуратно застегнув кобуру. А Тамара все лежала на Подобеде, уткнувшись в голое его плечо. Не выдержала, посмотрела на Темура и увидела, что он по-прежнему стоит у окна и лицо у него грустное. Ни злобы, ни обиды, вот странно! А когда опять посмотрела, Темура уже не было в окне, ветерок шевелил занавески.

А Подобед, проснувшись, ее тем временем раздевал, быстро, ловко, со знанием дела. Вчерашняя печаль еще не пришла, зато пришла женщина к нему с утра пораньше. Так он воспринял ее появление, а как еще мог, если смерти своей не видел, проспал смерть, зато тело Тамары все лучше чувствовал? И Тамара его тоже ласкала, хоть и не за ласками в постель прыгнула. А что она еще могла, если совсем голая стала, пока его спасала? Вот так и произошло все между ними, можно сказать, случайно, не по желанию, но получилось с желанием, с большим желанием! Может, это смерть близко прошла, и их, живых, сразу друг к дружке бросило…

Но нет, не произошло все-таки, не случилось. Подобед все дергался, дергался под Тамарой, все хмыкал, удивляясь и на самого себя сердясь, а потом резюмировал трагическим шепотом:

– Осечка! – И посмотрел на Тамару требовательно. – Говорят, в таких случаях восточные женщины… они умеют!

– Да.

– А ты можешь?

– Да. А зачем? – Она все лежала на нем без опаски, обняв его лицо ладонями. – Живой. Это хорошо. Ты красивый.

– Как это зачем? – Он не слушал ее мурлыканья, опять задергался, все-таки обидно было.

– А все уже прошло. Зачем?

– А что было-то?

– Что должно было.

– А я и не заметил, – сказал Подобед. И засмеялся: – Ну, так слезай тогда, ладно!

Она одевалась, он лежал, смотрел на нее.

– Ладно, это всё ля-ля… Ты чего, от меня сбежать решила, если по правде?

– Почему решил, что я решила?

– Потому что “ты” говоришь. Ты вообще кто? По правде!

– А не надо по правде.

– Не надо, ну ее! – согласился Подобед.

– По правде, я не то, что тебе нужно.

– А что мне нужно, ты знаешь!

– Знаю, знаю, благородие! То, то!

Тамара изобразила, как могла, “то”, даже сигаретку ко рту поднесла. И хоть сигаретки тонкой не было у нее в пальцах, хоть Тамара не Катей была, Подобед все равно Катю увидел, чуть не вскочил в постели. Тамара засмеялась…

Подобед вздохнул и сказал, помолчав:

– Я ведь тебя не гоню, живи. Можешь нормально, без этих своих штучек… Негде тебе жить и живи… и в постель не нужно прыгать за жилплощадью, а то ведь осечки уже не будет!

Она смотрела на него, будто сказку слушала. Заслушалась, чуть не заплакала:

– У меня муж, муж!

Подобед до конца уж решил быть добрым волшебником.

– Ну, что с тобой делать? Муж так муж, давай с мужем… Поживете пока, а там… да кто знает, что там еще будет? Давай… У меня друг добрей меня, поладим!

Тут сказка и кончилась, Тамара улыбнулась:

– Вам завтрак в постель? Или подниметесь?

Он, приняв игру, отпустил ее царственным жестом и стал одеваться. А Тамара поспешила в столовую: предстояло опять накрывать завтрак, второй раз за утро.

– Чудеса, чудеса! – привычно шептал в ночной час Кикоть. Жизнь что-то стала удивительной в последнее время… И он уже и по ночам не спал, совсем потеряв покой, и Ольге не давал.

– Что такое, что опять? – спросила она.

– Собака.

Ольга была терпелива, она была врач.

– Собака. Так. Хорошо. И что собака?

– А лает так… ласково-ласково!

– Ласково лает. Хорошо. Значит, свой идет. Можно спать.

– А почему решила, что свой?

– Собака лает ласково-ласково.

– Плохо. Нельзя спать. Нельзя! – рассердился Кикоть.

– Почему нельзя, милый, хороший, почему? – Она попробовала его обнять, исчерпав возможности психотерапии.

Он прошептал зловеще:

– А свой хуже, чем чужой. Хуже!

Ольга откинулась на подушку бессильно. А Кикоть уже вылез из постели, одевался.

Как уж выскользнул из Ольгиных цепких рук… и вовремя, вовремя! Тут во дворе как раз обстановочка сложилась, надо было разбираться… Человек в кустах стоял, очки блестели. Вот, решившись, он к дому перебежал, опять там встал, в стену вжался. А Кикоть на лавку плашмя лег и тоже не двигался. Так и замерли оба под луной, будто их вообще не было в этом мире. Но нет, всё же они были, потому что, ожив, человек за углом скрылся, а Кикоть ему навстречу побежал, с другой стороны огибая дом.

И встретились. И гость, наткнувшись на Кикотя, встал, оцепенев. “Вот так, на месте, на месте!” – одобрил Кикоть. В общем, разобрался он в обстановочке. Всё.

Да нет, не всё. Выскочил Андрейка откуда ни возьмись. И тут гость, с виду безобидный, вдруг показал, кто он есть, волчком крутанулся и уже сжимал двумя руками пистолет, когда только выхватить успел! Пуля предназначалась Андрейке, но Кикоть все же достал гостя ногой, выбил оружие, тоже ведь не лыком был шит… Тут же Андрейка подлетел, Кикоть его еле от гостя оторвал. Подняли они человека, повели.

Потом сидели, выясняли, конечно, что да как, и почему. Вернее, сидели они, а незваный гость стоял, руки за спину. Еле стоял, потому что Андрейка все же отделал его здорово, успел. Но ничего, еще очками сверкал. И молчал, молчал мертво.

– Ты только одно скажи, зачем в Андрейку целил? – допытывался Кикоть. – Я ж перед тобой открытый стоял. Вот так! – И он показал как.

Гость будто и не слышал. Будто его здесь и не было.

Кикоть даже волновался:

– Может, ты это… язык наш плохо знаешь? Не понимаешь, что мы тебе говорим?

– Ага, они все, чуть что, плохо понимают, а когда надо, тогда очень хорошо! – заметил Подобед.

– Слышишь, ты сядь, покури, что ли? – разрешил Кикоть и смотрел, сядет гость или нет.

Сел, закурил. Дыма колечко пустил.

– Вон шрамина на груди у тебя, а ручонки-то… прямо холеные! – сказал Кикоть. – Это как же ты ухитрился?

– В перчатках, – пожал плечами гость.

– Вот ты какой!

– Да, да.

– О, заговорил! – обрадовался Подобед. А еще больше обрадовался, когда в комнату Тамара с подносом вошла, чай принесла. – Догадалась! Ай, сервис!

– Что еще? – спросил уже сам гость нетерпеливо.

– Ты Андрейку хотел убить, что еще, – сказал Кикоть.

– А если б убил? Ты б меня убил?

– Да! – подумав, отвечал Кикоть.

– Так вот он убил моего друга, такого же, – сказал гость. – В поезде, в ресторане. Вас двое, и нас тоже двое было.

– Ах так… Ну, понял тебя, – кивнул Кикоть. – А если… если это не он?

– А кто же? Проводник видел его с пистолетом.

– А если… если, допустим, не пистолет это, пугач?

– Тогда, значит, пугачи стреляют, – равнодушно отозвался гость. – Еще что?

Тут донесся с улицы шум мотора, машина подъехала. Подобед выскочил из комнаты, но сразу вернулся:

– Нет!

– Не они?

– К Валерке гости.

Кикоть объяснил:

– А еще, значит, приедут сейчас, заберут тебя, так вот. Мы ж с Андрейкой не спецслужба, правильно? Вот пусть, подумали, эти ребята сами с тобой возятся, голову ломают, что ты за птица такая… в перчатках!

– Да-да, – сказал гость и пустил еще колечко дыма. И сидел как сидел, кровь уже не капала, струйкой стекала на сорочку. Но ему было все равно.

И тут Тамара к нему подошла. О ней забыли, а она в комнате оставалась и теперь подошла к гостю, стала платком вытирать кровь с лица. Это был уже непредусмотренный сервис, Подобед застыл в удивлении, и Кикоть хмыкнул озадаченно.

– Русский я знаю лучше вас, русских, – проговорил гость без связи, – у меня жена была учительницей литературы.

Лицо Темура смягчалось под ладонями Тамары, теряя ожесточенность, а она, прощаясь, стирала с его щек вместе с кровью слезы. А потом еще и чаем его стала поить, как маленького, поднеся к губам чашку.

– Ну, это уж он обойдется! – запротестовал Подобед.

– Слишком уж, да! – поддержал его Кикоть.

А Тамара все стояла возле мужа, а потом вдруг отпрянула.

– Я его не знаю! Кто он? Я не знаю этого человека! Не знаю!

Темур закивал одобрительно, а Тамара уже плакала:

– Не знаю я, кто он! Не знаю его!

И не для Кикотя с Подобедом она плакала… Правда не хотела его знать: попрощавшись, уже не знала. И Темур только прикрыл глаза в знак согласия.

Но вот мотор опять заурчал на улице, теперь близко совсем, возле дома. И дверцы уже захлопали.

– Всё, милый, с вещами на выход! – скомандовал Кикоть.

И тут к нему Подобед подскочил:

– Дай мне его, дай! Он же мой! Дай очкарика!

– Насовсем, что ли?

Шептал страстно, рассеивая сомнения:

– Насовсем! Дай, дай! Мой он!

И Кикоть махнул рукой:

– А возьми!

– И его дай! – Это Андрейка уже пистолет требовал.

– А возьми! – без прежнего энтузиазма отозвался Кикоть, но трофейный пистолет отдал.

Подобед, не теряя темпа, наставил дуло на гостя:

– В окно! Быстро!

Тот кивнул с готовностью, вроде даже обрадовавшись скорой развязке. И они с Подобедом сиганули один за другим в окно.

Пришлось тут же в кустах залечь, потому что мимо как раз эти ребята проходили с фонариками. Казак и с ним в штатском двое. Приехали за гостем, а он под пистолетом лежал лицом в траву.

– Только пикни, гад, – все так же страстно шептал Подобед. – Думал – что? Еще, может, откупишься? А я им тебя не отдам, понял?

Потом по улице бежали, Подобед гнал гостя, тыкал в спину стволом:

– Быстрее, быстрее!

Опять голоса донеслись, мотор заревел, видно, ребята сердились, что добыча из-под носа ушла. Проехали мимо, светя фарами, Подобед едва успел своего спутника к забору толкнуть.

– Это ты зря, парень, – сказал тот.

Очки, оказывается, с него слетели, разбились. Он их поднял, снова бросил:

– Всё, слепой.

– Теперь какая тебе разница?

– Тоже верно. Ну что? Куда?

– Идти можешь? Или совсем слепой?

– Ну, как-нибудь. А далеко идти?

– Тебя звать как?

– Темур.

– Ты иди, иди пока, Темур. Она твоя жена?

– Да.

– Я догадался, – сказал Подобед.

Тихо стало, ребята давно умчались. Луна светила. Темур вдруг обернулся, останавливаясь:

– Ты, парень, кто такой, кто?

– Да никто. Нас тут трое. Мы из Качканара.

– А я тоже… тоже догадался! – сказал Темур. – Это ты меня увел, от этих ребят спас.

– Так гуляй, раз догадался.

– Да?

– На все четыре! – Подобед засмеялся, спрятал пистолет.

Темур все стоял, смотрел на него. И радости не было на лице, огорченно даже смотрел.

– Но это ничего не меняет, парень, – пробормотал он. – Ты не понимаешь… не понимаешь! Это не меняет!

– Иди, ладно. Иди.

– Подожди, парень. Ты убил.

– Мокрушника.

– Мокрушника, да.

– Теперь тебя, что ли, надо? – сказал Подобед. – А я не могу… Ты-то меня не смог, не убил… Сам-то!

– Не получилось.

– А без разницы. Вот он я, живой.

– Ты хороший парень.

– И друга моего ты не убил… О чем, вообще, речь? – рассуждал Подобед. – И оба мы с тобой живые, оба догадливые… и спать охота! И чего еще сказать, не знаю!

Темур улыбнулся:

– Хороший… хороший парень! – Он все смотрел на Подобеда, чуть им не любовался.

Тот в ответ кивнул скромно:

– За все время один нашелся, правду сказал!

И пошел, возвращаясь к дому, оставив Темура посреди дороги в ночи.

– Ну? И чего ты этим козлам сказал, чего врал?

– Недовольны были. Сказал, убежал он, чего еще.

– Поверили?

– Нет, конечно. Решили, шлепнули. Как в воду глядели.

Кикоть друга во дворе поджидал, на скамеечке. И вообще-то последнее время не спалось, а уж сейчас тем более. Поневоле приходилось бодрствовать!

– Да не шлепнул я его, нет. Отпустил, – сказал Подобед.

– Так я и не сомневался! – пожал плечами Кикоть.

– Так я и не собирался!

– Так я тебе потому и оружие дал! Настоящее! – Кикоть смеялся, стирал слезы с глаз. – С ума с тобой сойду, Андрейка!

Подобед вдруг обиделся:

– А чего это ты не сомневался, интересно?

– А ты в жену его влюбился, пока храпел!

– А вот и ошибочка! Я бы шлепнул, если б влюбился… Нет, это не любовь, другое, – сказал Подобед. – А где она, Тамара-то? Окно, смотри, погашено…

– Ушла, ушла, всё, дом родной покинула! – сообщил Кикоть.

– С ним, значит!

– С ним не с ним, а с собакой точно. Собаку взяла.

– А кто ж тебе сказал про дом? Что дом родной?

– А вот собака и сказала! – смеялся Кикоть, глядя на растерянное лицо своего друга. – Ну, Андрейка? Что еще есть такое, чего мы не знаем?

– Это я с тобой с ума сойду, Фиделито!

– Есть, есть такое! – сам себе со вздохом отвечал Кикоть. – Не знаю вот, когда меня Ольга погонит… на днях или прямо сейчас! Совсем ее замучил… Идем к тебе?

А что ж было не пойти, если окно погашено, если один из них опять стал холостой?

Только вошли в комнату, Кикоть сказал:

– Давай, давай! Сегодня надо!

– Чего?

– А то не знаешь! Табачок давай, зелье проклятое!

Курили опять одну на двоих… Огонек прыгал из рук в руки.

– А мне хотелось его шлепнуть, – сказал Подобед. – Не хотелось, а потом вдруг захотелось, вдруг очень! Нет, не смог. Не могу.

Кикоть удивился:

– Так… А в поезде кто ж, интересно? В поезде, в ресторане?

– В поезде – да! А ты это откуда? Тебя ж там не было!

Посмеялись…

– Да был я там, был, – вздохнул Кикоть. И спросил недовольно: – Ну, ангелы-то? К ангелам, говорил… Где они, куда попрятались? Наоборот, зараза, только спать больше хочется! – И он повалился, где сидел, Подобед едва успел косячок у него из рук выхватить…

– Так спи, Фиделито, ты чего? И хорошо! – радовался хозяин, помогая другу устроиться на диване, где обычно сам спал. И стелил себе в углу, а Кикоть сопел за спиной, и уже не одиноко было.

Услышал вдруг:

– Андрейка! – Кикоть, привстав на диване, смотрел на него, улыбался. Взгляд был ясный. – Андрейка! – снова позвал он, будто хотел что-то сказать, и, казалось, он вот-вот скажет… Нет, упал опять на подушку, сон его теперь уж наповал сразил.

И утром все не просыпался, все же ночи-то позади бессонные были… Лежал, отвернувшись к окну, ветерок шевелил на голове волосы. Подобед со своей койки его раз-другой окликнул, потом и громко позвал, Кикоть даже не пошевелился. Это уж он притворялся, явно! И Подобед, приняв игру, подкрался к другу на цыпочках, но так и остался на цыпочках, увидев у него на лбу кровавую дыру.

В открытое окно роем пчелы залетали, жужжали, навещая припозднившегося хозяина.

Ольга сидела в столовой, ждала, завтрак был накрыт. Подобед встал на пороге, сказал с блуждающей улыбкой:

– Там! Там!

Она подняла голову:

– Что – там?

– Ко мне слепой приходил. Слепые, понимаешь, разгуливают!

– Странно.

– Там, там! – зашептал опять Подобед, и Ольга будто тоже заулыбалась, встала.

– Это ко мне, не к Фиделю… Это он ко мне!

Всё, больше не было слов, и Подобед пятился, пятился, а Ольга уже шла на него, и сердитое ее лицо непривычно искажала улыбка.

И когда по улице, оглядываясь, бежал, женщина все следовала за ним упрямо, шла и шла, и фигурка ее посреди пустой дороги уже совсем была маленькой, невидимой почти.

Вприсядку ходил в ресторане. Опять на нем мундир был, усы топорщились. Ноги в сапогах сами по себе выплясывали, выделывали кренделя, лицо безразличным оставалось – все же работа, не в охотку… Но и без души другие души смущал, слезы восторга выжимал из глаз: стонала публика, на его кульбиты глядя. И всегда пьяный кто-то во весь голос радостно орал, и толстый Валерий из угла палку свою вскидывал: даешь!

А на улице уж осень была, к зиме… Ездил на Качканаре по мокрым мостовым, кутаясь в шинель, надвинув на самые глаза фуражку. На набережной каждый раз останавливался, транспорт его объезжал. Сидел на коне, смотрел с высоты на вечные отпечатки копыт на асфальте, следы своей обиды. Но теперь улыбался растроганно: было это, было! И дальше ехал, а Валерка его на машине обгонял, тянулся, пьяный, к нему из окна, чуть не до пояса навстречу вылезал, и Подобед, сползая на бок коня, жал его руку, а иначе и не отвяжется… “Андрейка, Андрейка!” – шептал Валерий, и слезы стояли у него в глазах. И, ткнув кулаком шофера, уезжал, только брызги из-под колес летели.

И в тот вечер по залу бегал присядкой, теряясь в частоколе ног, и тут тонкая, вертлявая какая-то налетела, толкнула коленкой, и он сел беспомощно перед ней на зад… Но и это еще было не все, а только начало всего, потому что тут же и официант со жбаном появился, окатил женщину с головы до ног, и она закричала:

– Рассол, благородие! Рассол!

Как пароль, кричала, мокрая, ответа ждала, уже сердилась:

– Рассол, оглох? Встань, вставай, что же ты? Рассол!

И он вскочил, печаль ушла. Не веря, прошептал:

– Конь? Рассол, конь… теперь конь! Качканар!

Она радовалась, услышав верный отзыв:

– Конь, дружок! Где конь, давай! Давай конягу!

Они побежали к выходу, продираясь сквозь толчею, музыка грохотала. И никому до них не было дела, только Валерий уже сзади хромал:

– Эй, вы куда? Стой! Куда?

Качканар, привязанный, на заднем дворе ждал. Сразу копытом забил, увидев Катю с Подобедом. Пока на коня садились, Валерий подковылял, а за ним, само собой, Лариса за ручку с маленьким сынишкой, уже третьим своим по счету.

Подобед тронул коня, семейство рядом пошло, провожая.

– А может, это… может, с вами я, ребята, как? – спросил вдруг Валерий.

– Ты залезай, мы посмотрим, – разрешила Лариса.

– Да ладно, куда нам! – Валерий засмеялся, мирясь со своей долей, палкой помахал: – Вы уж сами, ребята… давайте!

Подобед с Катей помчались… Она сидела к нему лицом. Зажмурилась, обняла крепче. А Подобед все оглядывался, чтобы уже не забыть: сумерки, снег кружит, Белошейкины машут… И ресторан будто ему подмигивает, название вспыхивает: “У Фиделя”. И Валерка вдруг с места срывается, бежит, кричит: “Давайте!” – падает, опять бежит!

А потом уже не оглядывался, вперед только смотрел, на дорогу. И все твердил:

– Рассол, конь… и?

– Женщина, – отзывалась Катя.

Триада жизни торжествовала. И Подобед пришпоривал коня. Качканар ржал освобожденно.

1997

Слуга

Проснулся. Тер лицо, зевал со стоном, по-стариковски без радости возвращаясь к жизни. Смотрел в окно. Ничего там не было, в окне, ни единого живого огонька. Бесприютный пейзаж с дождиком еще только вырисовывался, выплывал из ночи. А он все сидел в полутьме спящего автобуса, вглядываясь в поле и лес, что-то там различая особенное в этой проносящейся мимо размытой картине, только ему одному знакомое и понятное.

Сошел на пустом шоссе. И, не мешкая, перепрыгнув кювет, к лесу – через поле, без дороги. Водитель автобуса не уезжал, смотрел вслед: пассажир уходил в никуда! Вот он растворился в тумане, канул. Напоследок из тумана будто даже донесся его смех.

Старик двигался по прямой, не сбавляя шагу, как по тротуару. И не спотыкался, не увязал в низинах, с портфелем в руке шел и шел напролом – выныривал из чащобы на светлые уже поляны и опять устремлялся в заросли, настигая ночь. Лес перед ним расступался.

Наконец дал себе передышку, уселся на пенек, нежась в первых лучах солнца. Достал из портфеля приемник. Лес огласил голос диктора. В стране начинался день, передавали новости. Старик слушал внимательно, кивал с одобрением. Но вот он обернулся и чуть не упал со своего пенька… За спиной в метре стоял пес. Крупный и угрюмый, глядевший прямо в глаза. Не пес это был – волк. И он не стоял на месте, а все перебирал лапами, готовясь к прыжку. Взвыл тихонько и словно улыбнулся, показав клыки. И тут, опережая зверя, путешественник сам бросился навстречу. Встав на четвереньки, тоже взвыл. Так они выли друг на друга, пока волк не попятился, не заскулил вдруг, по-собачьи поджав хвост. Зверь побежал стремглав прочь, а старик все сидел на траве, утирая платком бледное лицо.

Солнце вовсю светило, когда стали редеть деревья, показались крыши дачного поселка. Путешественник выбрался на асфальтовую дорожку, пошел вдоль заборов, за которыми уже начиналась жизнь.

Вот и за этим забором, в этом тихом дворе, куда, толк-нув калитку, прошмыгнул старик, распахнулись вдруг ставни, и мрачноватый, с виду необитаемый двухэтажный дом ожил, исторгнув из себя аккорды фортепиано.

Пианист играл в свое удовольствие. Он сидел почти нагишом, в трусах, глядя в одну точку. Немузыкальные его руки были, однако, быстры, крепкие толстые пальцы нежно касались клавиш. Мучая инструмент, он и сам страдал, хоть и неказисто, но прекрасно. Блаженствуя, он не видел ничего. Не увидел и головы с приметной лысиной, возникшей в окне, не почувствовал на себе горячего взгляда.

Потом выскочил из дома с ракеткой, стал приседать, подпрыгивать на лужайке. Делал взмахи, шумно дышал. Размявшись, потрусил к калитке мимо малинника, где притаился, лакомясь ягодами, незваный гость.

За калиткой седоватый атлет прибавил скорость, побежал, наращивая темп, по поселку, сворачивая в тенистые улочки, и вот влетел на обнесенный сеткой корт и замер, сгруппировавшись, на линии.

Дожидавшийся его партнер сказал:

– Семак переметнулся. Доброе утро.

– Не очень-то доброе.

– От вас к нам. С идеями.

– Вот как.

– Получите в уголок от перебежчика Семака!

Взмахнув ракеткой, партнер запустил мячик в угол площадки, как и было обещано.

– А это вам от художественного совета! Горячий привет. Получите! Воробьев щипал профессора, но колокол звонит по вас! Воробьев копает под репертуар. В уголок от Воробьева, ну-ка!

Партнер бил слева и справа, комментируя удары. Тот, кому все это было предназначено, покряхтывая, бегал по площадке. Удары он отражал, слова улавливал. Такая шла игра.

– Крученый вам от оппозиции, берегитесь! Свечу от поджавших хвост единомышленников, ха-ха! Проголосовали единогласно. Профессор поднял ручонки. Морщась. Обе!

– И вы для конспирации?

– Ирония неуместна. Воробьев все равно косится.

– Мужайтесь, Штирлиц. Обменяем вас на Семака при случае.

– Вы считаете, мы, я и Семак, одно и то же?

Последовал ответ:

– Не скажите. Ваш коллега музыкант.

Партнер слегка растерялся, даже, не среагировав, пропустил удар. На мгновение он забыл об игре.

– Сложный вопрос, Павел Сергеич, кто музыкант, кто нет. А?

– Пожалуй.

– Не будем отвлекаться. Получите-ка от профессора! Пожалуйста. От самого профессора!

И партнер, поправив очки на носу, опять взмахнул ракеткой. Бил изо всех сил, вложив в удар обиду. Мячик улетел в сторону, за ограду.

– В честь профессора! – засмеялся партнер, и они ушли с корта, стали искать пропавший мячик. Ползали на четвереньках среди кустарника, шарили в траве. Тут раздался голос:

– Холодно, ребята. Очень холодно!

Человек в шляпе, в возрасте, с виду пенсионер, сидел поодаль на скамейке и, глядя на их поиски, улыбался непонятно. Обрадовался, когда они пошли к нему.

– Теплее, уже теплее!.. А то замерз. Еще теплее! Жарко!

Теннисисты приблизились, встали в ожидании. Пенсионер их разглядывал, все радовался неизвестно чему.

– Жарко, ребята! Ой, жарко! Горячо!

Мячик при этом был у него в руках. Он негромко сказал:

– Возьми, на. Отбери, Шакал.

И уже громче:

– Шакал! Ты оглох?

К кому это относилось? Партнеры застыли в недоумении. А дальше произошло уж совсем необъяснимое.

– Смирно! Стоять смирно, Шакал! – прокричал пенсионер и, вскочив, полез обниматься. Он повис на Павле Сергеевиче, который вдруг будто одеревенел и впрямь вытянулся по команде. “Соскучился, веришь – нет? Вспоминал! А ты вспоминал?” – шептал старик со слезами на глазах. Павел Сергеевич очнулся, стал робко его отторгать… Другой теннисист был растерян не меньше, все поправлял очки и искал объяснения, и объяснение в конце концов нашлось:

– Опохмелился, шляпа! С утра пораньше, ай-ай-ай!

И академического вида очкарик со знанием дела выкрутил “шляпе” за спину руку, и в долю секунды все стало, как было: пенсионер снова сидел на скамейке, а партнеры, завладев мячиком, отправились на корт.

– Ты отдыхай, папаша. Не позорь седины. Поспи!

Это очкарик сказал на прощание пенсионеру. И – партнеру:

– Шакал? Я не ослышался?

– Именно так. Шакал.

– Не подходит вам. Зря он!

– Пьяный.

– Нелепо. Неактуально, я бы сказал.

“Но симптоматично!” – это очкарик сказал сам себе, пробормотал. И упал: отражая удар соперника, оступился. И теперь лежал, схватившись за ногу.

Партнер помог ему подняться. Игра была закончена. Очкарик с гримасой на лице поковылял к выходу. Обернувшись на пустую скамейку, процедил: “Сглазил, сука!” И ушел с корта.

И опять спускался с крыльца, пересекал двор. Теперь шагал степенно, в костюме, при галстуке, за калиткой уже урчал мотор, подъезжала машина. Вышел со двора, машина подкатила минута в минуту. Павел Сергеевич опустился на сиденье рядом с водителем. Поехали.

Уже выбрались с проселка на шоссе, и тут Павел Сергеевич жестом велел водителю остановиться. На обочине стоял с поднятой рукой пешеход.

– Возьмем, – сказал Павел Сергеевич.

– Кого? – не понял водитель.

– Старого человека.

– Да ну, ханыга, только сиденье перемажет, – проворчал водитель, но тут же, услужливо кивнув, затормозил.

Старик проскользнул в машину. Сидел тихо, как мышь, о нем забыли. Когда въехали в город, Павел Сергеевич сказал водителю:

– Останови! Стоп.

Машина причалила к тротуару.

– Вылезай. Пусти меня за руль.

Просьба была странная, совсем уж неожиданная. Павел Сергеевич больше ничего не сказал, молча ждал. И водитель без лишних вопросов полез из машины. Лишь кивнул по обыкновению, был воспитан.

Смотрел вперед, на дорогу, сжимая в руках руль. Смотрел назад, в зеркальце: что там за спиной? А там покачивалась в такт движению голова в шляпе, в тени шляпы темнело лицо пассажира, чудилась неясная улыбка.

Старик нарушил молчание:

– Я тот русский, который не любит быстрой езды.

– Слушаюсь, слушаюсь.

– Ты забыл.

– Да.

– Ты думал, меня нет уже на свете, умер. Думал?

– Да, приходила в голову печальная мысль.

– Так и было, – сказал старик. – В прошлом году я скончался в реанимации. Но мне все-таки запустили сердце по новой. Двое ребят-практикантов не позволили уйти, не попрощавшись с тобой! Куда едем?

Дорога спускалась в тоннель, они окунулись в полутьму, покинув солнечный день. Мелькали фонари, впереди, в конце тоннеля, уже маячило пятнышко дня, но этот день был другой, с дождиком и снегом, сумрачный день то ли осени, то ли зимы.

Въехали летом, выехали зимой-осенью. Водитель был в куртке, пассажир на заднем сиденье – в пальто и шляпе. Водитель и пассажир – это были они. Только оставили в тоннеле десяток-другой лет вместе с солнечной погодой.

Пассажир сказал:

– Как тебя звать? Познакомимся.

– Клюев я. Клюев Павел. Я вас знаю.

– Кто же я?

– Вы Гундионов.

– Да. Правильно.

– Парень рассказывал. Который вас раньше возил. Не любите ездить быстро. Садитесь всегда за спину. Свет в салоне средь бела дня включаете. Ну и еще. Много чего.

– А про лук с чесноком? Про запах изо рта?

– Учтем.

– Ты после армии?

– Так точно. Солдат демобилизованный. Десантник.

– Я тоже в прошлом десантник.

Водитель посмотрел в зеркальце на пассажира, промолчал. Они уже выбрались за черту города, ехали мимо пустых раскисших полей. Снег таял, едва коснувшись земли, превращался в черную грязь.

Гундионов сказал:

– Мы должны стать друзьями. Впереди у нас большой путь.

– Я постараюсь.

– Ты не будешь возле меня холуем, а на голову я себе не дам сесть, не бойся.

– Никак нет.

– Я тебя сам выбрал. Я не мог ошибиться. Ты понял?

– Так точно.

– Ты ко мне не приставлен по крайней мере. Раз я тебя сам выбрал. Так хочется думать.

– Ага. Понял.

– Я вижу ясно цель. Многие запятнали себя. Это мои враги и друзья, которые хуже врагов. Они потеряли веру и стали как слепые котята. Лакают молочко в свое удовольствие. Тьфу!

И пассажир в сердцах махнул рукой, досадуя на своих недругов. Этим жестом он в то же самое время приветствовал милиционера, вытянувшегося на обочине с приставленной к фуражке ладонью.

Между тем они давно уже ехали в сопровождении эскорта автомобилей. Впереди, распугивая сиреной ворон, шла милицейская машина, остальные, целая кавалькада, следовали по пятам, пристроившись в хвосте.

– Взяли в тиски. Чтоб мы вдруг куда не надо не свернули! – проворчал пассажир. Он зажег свет в салоне, зашуршал бумагами.

Процессия вкатилась в поселок, остановилась у распахнутых заводских ворот. Прибывшие выскочили из машин, встали в почтительном ожидании, образуя коридор. Сюда должен был войти тот, кто пока что сидел в освещенном салоне автомобиля, уткнувшись в бумаги. Сидел и сидел, неподвижный, как памятник.

Но вот Гундионов наконец ожил и, убрав бумаги в портфель, сказал Павлу со значением:

– Я по складу теоретик. Теория – моя любовь, стихия, идея – оружие. Я пропагандист, окрыляю людей, а это уже жизнь, практика. Я теоретик и практик в одном лице, понятно?

Еще он сказал, вылезая из машины:

– Приглядывайся. Кое-что можно перенять, с чем-то придется смириться. Имею в виду свои привычки.

– Ваши привычки станут моими! – отозвался водитель.

Гундионов был уже снаружи. Вернувшись к машине, он склонился к окну и отчеканил в лицо Павлу:

– Это сказал раб!

И пошел, не оглядываясь, по ковровой дорожке, положенной на снежную жижу, в глубь заводского двора. Встречавшие и прибывшие устремились за ним следом.

Павел тоже покинул машину. Выбравшись наружу, он сделал неприличный жест. Туда, в ту сторону. Вдогонку. Раздался дружный смех, очень громкий. Смеялись шоферы. Здесь сейчас были только водители служебных машин, они одни, и это была их минута. Кто-то повторил жест Павла, кто-то погрозил ему пальцем, другие смеялись.

Водитель Гундионова, впрочем, не разделил общего веселья. Он мог сделать жест, но мог и шагать, не глядя на коллег, по пустой ковровой дорожке. Дойдя до здания клуба, украшенного транспарантами, Павел слегка приоткрыл дверь, просунул голову в зал. Гундионов стоял на сцене, держа знамя наперевес. К нему приближался тучный человек в наглухо застегнутом пиджаке. Тучный взялся за древко, Гундионов отпустил, руки стали свободными, и он зааплодировал. Павел увидел главное: сам момент вручения. Он прикрыл дверь и, сойдя с ковровой дорожки, устроился на скамейке у забора.

К скамейке и направился сразу Гундионов, только вышел из клуба.

– Ты не слушал мою речь, – проговорил он с обидой.

– Не слышал, никак нет.

– Не слушал, я настаиваю. Не слушал! – Хозяин поднял палец, и водитель его стал как этот палец – вскочил, вытянулся.

И тут вдруг гнев сменился на милость, Гундионов рассмеялся:

– Не слушал и стал жертвой показухи!

Сзади Павел был цвета скамейки. Куртка, брюки – все было зеленым. Он растерялся, чуть не плакал от досады. Хозяин сказал Павлу с назиданием:

– Слушай мои речи!

Прозвучало как заповедь. “Идем! Эх ты!” – уже иным тоном, дружески произнес Гундионов и, приобняв Павла за плечи, повел к выходу.

Ночевали в гостинице. Павла разбудил шум в коридоре, грохот. Он выглянул из номера и глазам своим не поверил: мимо шли футболисты, целая команда. В гетрах, трусах и майках с одинаковыми эмблемами, стуча бутсами, они шли и бежали трусцой по гостиничному коридору, перепасовывали друг другу мячи, и ловил мячи, падая на паркет, вратарь. Игрок с капитанской повязкой толкнул двустворчатые двери, и вся команда, проследовав за своим вожаком, скрылась в номере-люксе Гундионова.

Как был, в трусах, под стать футболистам, Клюев пошел следом по коридору. За двустворчатыми дверьми он застал такую картину: Гундионов, стоя посреди номера с выражением полного удовольствия на лице, отбивал чечетку. Гости его тоже не отставали, притоптывали неловко, но от души и даже пытались петь.

Увидев Павла на пороге, хозяин объявил:

– Я их переквалифицировал, дармоедов! Ноль – два, ноль – три, сколько же можно? Из команды – в ансамбль! – прокричал он. – Да станут спортсмены танцорами!

Клюев вернулся в свой номер. За окном начинался день. И уже, конечно, не спалось. Оделся, опять вышел в коридор. Двустворчатые двери притягивали магнитом, любопытство распирало.

И вдруг они распахнулись, эти двери, заставив Павла отпрянуть: из номера люкса выскочила уборщица, очень испуганная, со слезами на глазах, побежала, бросив пылесос, по коридору.

Следом осторожно выглянул Гундионов, тоже испуганный.

– Зачем приходила, как думаешь?

– Прибраться у вас.

– Кто она, а?

– Уборщица, кто!

– Я ее выгнал. Слишком хороша для уборщицы.

– Не сказал бы.

– Госпожа провокация приходила! – заключил торжественно Гундионов. – Это кое-кто с утра пораньше проверял мою бдительность, хотел скомпрометировать!

– Кто?

– Есть человек, есть.

Поманив Павла, он скрылся в номере.

– Он у меня за спиной. Большой человек. Почти как я, – говорил Гундионов, прихлебывая из стакана. Они с Павлом были в номере вдвоем, пили чай. – Всю жизнь за мной как тень. Следит, ждет, когда я споткнусь. Я не спотыкаюсь, а он все подталкивает. Край идет семимильными шагами, но наши успехи его не радуют, мой авторитет раздражает. Он рвется к власти и готов на все, даже в спину нож воткнуть!

– Да кто же он, кто? – опять спросил Павел.

Хозяин покачал головой:

– Я тебе пока что не доверяю полностью.

И замолчал. Павел тоже сидел тихо. То вглядывался в лицо Гундионова, то по сторонам озирался, будто ждал чудес. Никаких чудес: скучный гостиничный быт, кипятильник, граненые стаканы, чай с плавленым сырком. Лысый человек напротив, с виду командированный. Была, впрочем, на столе еще коробка конфет, большая красивая коробка.

Хозяин положил в рот конфету, запил чаем.

– Слышал ты такое: Гундионов всем жуликам жулик?

– Говорят жулики, которым Гундионов на хвост наступил.

– Разделяешь?

– Что вы. Все говорят: Гундионов честный. Его обманывают. Творят безобразия за спиной.

– А может, он сам творит? Чужими руками?

Павел не знал, что сказать. Глядя на него, хозяин улыбнулся, взял еще конфету. Павел тоже взял. И скривился от боли, схватившись за челюсть.

– Ну? Что такое?

– Зуб сломал!

Конфета с металлическим звуком упала на блюдце.

– Не по зубам тебе, – усмехнулся Гундионов.

– А это… что?

– Это золото.

– Как?

Кусочек металла тускло желтел на блюдце. Павел смотрел ошарашенно.

– Ешь мармелад. А это золото в шоколаде. Ассорти.

– Бывает такое?

– Как видишь.

– В пайке у вас?

– У меня – да. Возьми на память. Будет золотой зуб.

– Нет, не бывает! – закричал Павел. – И в пайке не бывает! Нет! – Он вскочил из-за стола. – Я не могу с вами, не хочу! Отпустите, Андрей Андреевич! Я не буду вас возить!

Тут хозяин подошел к нему, положил руки на плечи. И под тихую музыку из приемника повел, чуть подталкивая, осторожно по номеру. Павел стал переступать неловко вслед за Гундионовым и кружиться вместе с ним, не понимая, что танцует.

– Танцы – моя слабость, – сказал хозяин. – Я поставил на ноги весь наш прекрасный край! Танцуют везде, всюду, как хорошо! Я даже тех поставил, кто уже стоять не мог, в луже лежал пьяный. И что примечательно, сразу подскочила производительность труда.

Клюев не разделял воодушевления хозяина. Лицо его выражало крайнюю растерянность.

– Ты не беги от меня, Павел Клюев. Я один, совсем один! – вдруг проговорил Гундионов. – Давай-ка мы закрепим нашу дружбу раз и навсегда. Прыжком!

– Куда?

– На землю, куда. С неба на землю. Мы же десантники!

Павел Сергеевич сам себе улыбнулся в зеркальце, обнажив зубы. Тот, золотой, блеснул и погас, будто подмигнул. Мгновенное это легкомыслие за рулем едва не кончилось бедой: он, затормозив, вывернул руль, мимо пролетел встречный грузовик.

Гундионов заерзал на заднем сиденье:

– Как водитель ты деквалифицировался.

– И во всех других отношениях.

– В это трудно поверить. Главные навыки ты вряд ли растерял.

– Это какие же?

– Какими был славен.

– Полный ноль, честное слово!

– Посмотрим, – сказал старик.

Павел Сергеевич опять затормозил резко. На этот раз помех на дороге не было, он всего лишь останавливал машину. Обернулся к пассажиру:

– Я не смогу быть вам полезен, Андрей Андреевич.

– Сможешь, сможешь.

– Было бы странно, вы не находите? Сегодня, сейчас.

– Почему же?

– Потому что люди меняются.

– Кто тебе это сказал? – засмеялся пассажир. – Не выдумывай. Ты каким был, такой и есть. Главное, не утратил самый ценный свой навык: отгадывать мои мысли. Я захотел пройтись по улице, и ты тотчас остановился. Молодец, Шакал! Ты же знаешь, – продолжал он благодушно, – я иногда люблю замаскироваться и погулять среди людей. Когда величие распирает, залезаешь в старый костюм и спускаешься на землю. Идешь куда глаза глядят. Такой, как все. Эти прогулки – моя слабость!

– Слабость к дешевым эффектам. Узнаю Гундионова, – пробурчал Павел Сергеевич, не разделявший настроения пассажира.

В следующее мгновение хлопнула дверца, старик выскочил из машины, пошел, не оглядываясь, по улице. Павел Сергеевич достал платок, вместе с испариной стер с лица волнение. А потом тоже выбрался наружу, стал ходить по оживленной улице туда-сюда, толкаться среди прохожих, высматривая пассажира. Побежал, наобум свернул в арку и замер посреди двора, увидев старика на детской площадке. Тот раскачивался от души на качелях, взмывал ввысь, зажмурившись.

“Прости меня!” – прошептал вдруг Павел Сергеевич, не он – губы его прошептали. Он двинулся к качелям, и тут Гундионов, заметив его, прокричал с восторгом:

– Я в родном городе! Ты понял? Я в родном городе!

– Альты! Ни черта альты не строят! – сказал негромко Гундионов сквозь пение хора, и был услышан: взмахом руки дирижер адресовал его распоряжение женщинам в белом и мужчинам в черном. Гундионов прикрыл ладонью лицо, внимая многоголосью строгим, не приемлющим фальшь вниманием.

Пели женщины в белом и мужчины в черном, дирижер, добросовестно жестикулируя, вел их партии, и все это предназначалось лишь двоим зрителям, сидевшим в пустом зале. Одним был сам Гундионов, другим его водитель Клюев Павел.

– Альты, альты, ёлки-палки! – снова раздался негромкий, но всегда отчетливо звучащий, доходящий до нужных ушей голос, и опять дирижер кивком что-то обещал Гундионову, а тот, недовольный, ерзал в кресле, вздыхал сокрушенно: нет, не строили сегодня альты, ни черта не строили!

В паузе Гундионов сказал:

– Товарищ дирижер, перестаньте жестикулировать. Вы мешаете.

Снова пел хор. Гундионов, сидя в кресле, дирижировал сам, собственноручно. Он забыл о Павле. И тут до него донесся словно стон. Хозяин обернулся: Клюев сидел у него за спиной, глядя в точку. Но вот он поднялся, пошел к сцене напрямик, перешагивая через ряды. “Давай!” – вдруг закричал Гундионов с болельщицкой страстью, что-то их в эту минуту объединило – и того, кто остался в кресле, и того, кто уже карабкался на сцену.

И, встав перед хором, как недавно еще стоял изгнанный дирижер, слыша за спиной гундионовское “давай!”, Павел закрыл глаза и замахал руками, будто поплыл, окунувшись в многоголосье. Потом как бы очнулся и увидел перед собой удивленное лицо солистки с открытым поющим ртом, и подмигнул ему даже хорист из последнего ряда, но это сейчас уже не имело значения: он дирижировал!..

И так же, лицом к поющим и спиной к переполненному залу, стоял он спустя годы и отточенными движениями рук управлял хором. А потом стоял на авансцене, кланялся, в знак благодарности прижимал руку к груди. Девушка из партера вручила ему цветы, он передал их солистке. Тут кто-то схватил его снизу крепким рукопожатием, потянул, заставив присесть на самом краю сцены. Павел Сергеевич увидел Гундионова, старик держал его, не отпуская, и всё тянул вниз, что-то бормотал взволнованно, со слезами на глазах.

Подоспела дюжая билетерша, не без труда оторвала от Павла Сергеевича потерявшего голову поклонника. Она тащила его в сторону, подальше от сцены, а старик махал прощально и не бормотал уже – кричал:

– Горжусь, люблю! Павел Клюев, браво!

В поздних сумерках шел по дорожке к дому, насвистывая и взмахивая вдруг руками, но вот будто споткнулся и замер, увидев свет на втором этаже. “Мария, Маша!” – пробормотал Павел Сергеевич. И все стоял, задрав голову, глядя на освещенные окна. Потом побежал к клумбе. Рвал цветы без разбора, ломал стебли.

С букетом поднялся на крыльцо.

В гостиной за столом сидели сын Павла Сергеевича, невестка с внуком на коленях. Увидев деда, мальчик захлопал в ладоши. Павел Сергеевич и впрямь стоял в дверях торжественно, как на подмостках.

– Я всё знаю! – сказал он весело.

– Что ты знаешь?

– Там свет в кабинете.

– Да.

– Догадался я, догадался! Мать приехала. Конспираторы!

Сын с невесткой молчали таинственно, переглядывались, и Павлу Сергеевичу эта игра надоела. Он взбежал вверх по лестнице, распахнул дверь и застыл на пороге кабинета: в кресле за письменным столом, лицом к нему, сидел старик Гундионов.

Он здесь, в его доме. В его кабинете. В его кресле. Храпит, раскрыв рот. Снизу из гостиной слышны голоса, звенит посуда, а здесь, в кабинете на втором этаже, тикают на стене часы, но храп Гундионова более реален, он возвращает к жизни: нет, не видение это, не исчезнет гость в кресле с запрокинутой головой, он уже просыпается, трет глаза и зевает, смотрит украдкой из-под опущенных век…

Павел Сергеевич поспешил прикрыть дверь и снова спустился в гостиную.

– Он кто? – спросил сын.

– Никто. Гость.

– Старый твой друг. Так представился.

– Пожалуй. Да.

– Малость не в себе, по-моему.

– Ошибаешься.

– Тем более интересно! – заметил сын. – Пойду, говорит, к себе в кабинет. И пошел. К себе. Мы выразили легкое недоумение. Но он сказал, что это его дом.

– Так и есть, – отозвался Павел Сергеевич.

Сын с невесткой уже не переглядывались, смотрели на него с удивлением. И он продолжал удивлять.

– Это его дом, так и есть.

– В смысле мой дом – твой дом?

– В смысле дом ему принадлежит. Соберите-ка на стол, ребята.

– Не понимаю, – сказал сын.

– Не надо все понимать. Соберите на стол и уходите. Оставьте нас вдвоем.

– Ну, рассказывай. Как живешь?

– Хорошо живу.

– Вижу. Полтинник набежал?

– Вот-вот будет.

– Звание дают?

– Послали документы.

– Таланты в тебе открылись. Кто бы мог подумать.

– Не говорите.

– За это стоит выпить. Будь здоров, Паша!

– И вы, Андрей Андреевич!

– А меня вспоминал? – спросил гость. Подмигнул, почувствовав заминку. – Понял, понял! А первые годы еще с праздниками поздравлял, не жалел открыток!

– Жизнь, знаете, закрутила.

– Да понял я, не оправдывайся. Какая радость вспоминать? Ты ведь не любишь свое прошлое. Но прошлое сделало твое настоящее, не забудь.

– Всегда помню.

– Я поживу у тебя несколько деньков. Не очень стесню?

– Что вы, что вы.

– В баньке спину потрешь, а? Чайку заваришь, как я люблю? Спать уложишь? Не слышу ответа!

– Да, да, да! – отозвался Павел Сергеевич.

Гость улыбнулся и придвинул тарелку. Некоторое время поглощен был трапезой. Павел Сергеевич глаз с него не спускал, ждал. И дождался.

– Ну? Читаю в твоих глазах вопрос. Хочешь спросить – спроси.

– Спросил, считайте.

– Зачем я приехал? Повидаться, Паша. Соскучился. Хотя, конечно, приехал не на прогулку.

– Догадываюсь.

– Полной радости нет. Что-нибудь всегда найдется, ты ж знаешь. Не одно, так другое.

– В чем дело?

– Да огорчил тут один из ваших мест. Написал на меня бог знает что!

– Это кто же?

– Ну кто меня всю жизнь преследует? Он и написал.

– Брызгин! – выдохнул Павел Сергеевич. – Брызгин… Жив?

– Жив, пока я жив, – усмехнулся гость. – Мой черный человек, видно. Помнишь, как он стерег меня и как сам погорел в один день. С тех пор открыто копает, не знает, за что зацепиться. Сейчас вот с этой автокатастрофой столетней давности, в которой башку расшиб. Вроде я причастен, организовал ему, представляешь? А там водитель его сам организовал по неопытности, уже отсидел свое, вышел, столько воды утекло! Нет, снова-здорово, и ведь опять без толку. Совсем сдурел на старости лет!

– Да.

– Что – да?

– Чепуха, – сказал Павел Сергеевич. – Слишком сильно головой ударился.

– Не без того, конечно, – согласился гость. – Помнишь ведь, сколько его в этой самой больнице держали, с каким диагнозом. Помнишь? Но на почерке не отражается, видно.

– Да, неприятно.

– Ты б нашел его, что ли. Успокоил.

– Это как?

– Раньше ты знал как. Умел.

– Я уже не помню, Андрей Андреевич.

– Я помню, – улыбнулся гость. – Разве забудешь? Для тебя же нет невозможного, Паша. И друзей ты в беде не бросаешь, знаю! Так ведь?

– Да, то есть нет, – выдавил Павел Сергеевич.

– Не слышу ответа!

– Нет, не бросаю.

Гундионов кивнул, поклевал носом, откинувшись в кресле. Очнулся.

– Такая моя печаль. Ну? А где ж Мария, супруга твоя?

– Сейчас в санатории.

– Что такое?

– Ничего особенного. Вроде нервы. Так называется.

– Это как раз особенное, – заметил гость. – Все такая же красавица? Ай да Маша! А парень ваш совсем взрослый. Студент?

– На философском.

– Ого! Помогает осмысливать?

– Еще как.

– И еще внук Павлик в твою честь.

– Точно.

– Хорошая жизнь, Паша.

– Да. Есть что терять.

– Зачем терять-то?

– Ну, отдавать долги, платить за прошлое, – усмехнулся Павел Сергеевич.

– Платить надо, но недорогой ценой! – пробормотал Гундионов, стремительно и на сей раз безвозвратно проваливаясь в сон.

Заснул, захрапел. А Павел Сергеевич все сидел, смотрел на гостя, еще чего-то ждал. И вот Гундионов, будто не сам он, а организм его, исторг вдруг клич, капризный и властный:

– Пашка!

Павел Сергеевич знал, что делать. Приподнял спящего, понес его на руках к дивану. Уложив, снял с гостя туфли, стаскивал с него пиджак, брюки.

Гундионов улыбнулся во сне, сказал:

– Узнаю твою руку, Паша!

А Павел Сергеевич в эту минуту стоял над ним, замерев. Очередь дошла до галстука, надо было развязать узел у гостя на шее. Но заботливый хозяин словно погрузился в раздумье. Так и стоял, сжимая в руке галстук, и было мгновение, когда готов был не развязать узел, а затянуть потуже, насколько хватит сил.

Но только усмехнулся сам себе. И, развязав проклятый узел, освободил шею Гундионова.

Проснулся от стука, топота над головой. Качалась люстра, ломилась к нему в спальню новая жизнь, гнала вон из тихого уголка, из недолгого забытья. Чечетка била в голову: выходи, Паша, выходи!

Ноги гостя выбивали дробь, лицо выражало полное удовольствие. Увидев Павла Сергеевича на пороге, он закричал:

– Вот так-то! Можем!

Да, он мог. И у сына получалось. Сын Павла Сергеевича топал от души, поспевая за стариком. Они стояли друг против друга посреди кабинета. Звенели стекла в окнах, дрожали картины на стенах.

– Давай, молодой дедушка! Давай! – позвал гость.

Павел Сергеевич присоединился без охоты, получилось у него нескладно. Потопал немного, сел на диван. Гундионов смотрел укоризненно, с удивлением:

– Разучился! Как же так, Паша? Забыл! – Он замер посреди комнаты: очень был огорчен.

– Картины на стенах твои? – спросил погодя. – Ты еще и художник?

– В свободное время.

– Кто же тут изображен?

Одна из картин привлекла внимание гостя. Подошел к стене, долго смотрел.

– Кто же это, кто? Вот человек на фоне леса?

– Никто конкретно.

– А все-таки?

– Никого не имел в виду.

– Это же я! – сказал Гундионов. – Я!

Он снова повеселел. Подмигнул хозяину:

– Значит, имел в виду. Я сам твоей кистью водил!

Сын напомнил:

– Андрей Андреевич, на пляж! За мной!

– Вперед, Валерий! – подхватил гость, и через мгновение они были у двери, так неразлучной парочкой и выпорхнули из кабинета. Павел Сергеевич пошел следом.

На глазах всего дачного поселка, высыпавшего в погожий день на берег, он втаскивал в воду Гундионова. Тот висел на нем, обхватив шею, дрыгал ногами, фыркал. Еще успевал оправдываться: “Не обессудь, не могу я по корягам, не могу!” Выйдя на глубину, Павел Сергеевич сбросил с себя ношу, старик уплыл.

Одиночество было недолгим. Возникла рядом голова в очках.

– Ждал вас на корте. Где вы? – Партнер по теннису, взволнованный, подгребал ближе. – Надо ехать на смотр! Бойкот отменяется. Фомичев обещал поддержку. Вы берете слово на конференции, он выступит следом. Всю правду в глаза, без дипломатии. Двойным ударом по хребту рутинерам. Сейчас или никогда!

– Никогда, – сказал Павел Сергеевич.

– Прошу разъяснений.

– Оставьте меня в покое.

Голова теннисиста на мгновение скрылась под водой, казалось, он пошел ко дну.

– Вы что, капитулировали? Не верю!

– Я болен, извините.

– Но за вами люди! Есть обязательства в конце концов.

– Нет обязательств.

– Вы действительно больны! – проговорил растерянно партнер.

Клюев перевернулся на спину, поплыл. Оторвавшись от собеседника, он перестал грести, лег на воде и лежал, прикрыв глаза.

И услышал другой голос:

– Ты, Паша, с этим делом не тяни. Ты его успокой, приложи свое волшебное умение. Ведь мы пока плаваем, он пишет и пишет. Я волнуюсь: а вдруг в тебя рикошетом? И спросят строгие люди: куда это запропастился Паша по кличке Шакал? Откуда взялся Павел Сергеевич, без пяти минут заслуженный? Интересный ведь вопрос!

Павел Сергеевич перевернулся в воде, чуть не захлебнулся. Гундионов засмеялся и уплыл.

– И всё же, – спросил сын, – кто он, этот человек?

– Старый человек прежде всего. И я многим ему обязан.

– Помнишь добро, уважаешь старость. Это заметно. Бросается в глаза!

– Что именно?

– Твоя зависимость.

– Ты подумай о своей зависимости. Пока что ты, как маленький, вцепился в юбку жены и, по моим прогнозам, будешь держаться за нее всю жизнь.

– Это в моем характере, допустим. От кого-то зависеть. Но про тебя не скажешь, что ты слуга! Я привык, что все вокруг для тебя и ради тебя, и ты это, наверное, заслужил не по должности, раз тебе прислуживают все подряд. В чем же дело? Что между вами? Какие страшные тайны?

Обсыхали на берегу. Гундионов все барахтался в реке. Они на него смотрели и о нем говорили.

– Он много для меня сделал. Все сделал в свое время.

– Когда учился в консерватории?

– Я не учился в консерватории.

– Вот как! – удивился Валерий.

– Да.

– Как же ты стал дирижером? Без диплома?

– С поддельным дипломом. Но это не помешало мне добиться некоторых успехов, – заметил Павел Сергеевич.

– Так ты самородок, папа!

– Да, наверное. Похоже на то, – усмехнулся Клюев.

Сын смотрел растерянно, с тревогой. Он сказал:

– Ну? Какие еще нас ждут открытия? Слушай, мне это все не нравится!

– Это правда, что поделаешь.

– Такая правда не нужна. Ничего хорошего не будет. Тем более это ведь еще не вся правда, верно? – Помолчав и не дождавшись ответа, Валерий произнес твердо: – Ты вот что, ты гони-ка его в шею, своего благодетеля! Пока не поздно.

– Не могу, – отозвался Павел Сергеевич.

– А хочешь, – вдруг прошептал сын, – он сейчас утонет? Раз – и нету. Никто не заметит.

Лицо Валерия было серьезно. Клюев похлопал его по плечу:

– Он в воде не тонет, в огне не горит!

– Проверено?

Гундионов уже призывно махал Павлу Сергеевичу, кричал:

– Пашенька, сюда! Вылезаем! Пашенька!

Клюев пошел вытаскивать гостя из воды.

Позвонил в дверь. Открыла женщина средних лет в халате.

– Леонид дома?

– В рейсе. Вы кто?

– Приезжий. Коллега бывший.

Стал спускаться по лестнице. Женщина все стояла в дверях, потом пошла следом. Он спускался, и она молча спускалась. Вышел из подъезда, двинулся к арке, пересекая двор. Тут женщина догнала Павла Сергеевича, схватила за рукав:

– Ты чего пришел? Я ж узнала тебя, узнала. Клюев ты! Не ходи к нему, не трогай!

– С кем-то вы меня спутали! – сказал Павел Сергеевич, высвобождая локоть. Он вошел в арку, свернул на оживленную улицу.

Женщина шла за ним по улице. В домашнем халате, тапках на босу ногу, шла и шла. И тогда он побежал, втиснулся в отходящий автобус.

Проехал остановку, спрыгнул. Встал, опершись о перила на углу площади. Напротив за стеклом часовой мастерской лицом к нему сидел лысый человек с окуляром в глазу, занятый тонкой работой. Человек поднял голову, посмотрел, снова опустил. Один ждал у перил, другой сидел, но встреча их уже состоялась, пути пересеклись. Часовщик будто невзначай махнул рукой, и Клюев вошел в мастерскую.

Стояли в закутке, за перегородкой.

– Смотрю, ты или не ты? Давно не видно.

– Давно, да.

– Исчез. Вдруг раз – и нету. Отбывал?

– Бог миловал.

– Это кого как. Принес чего-нибудь? Я возьму.

– Ничего.

– Пустой? Тогда я могу предложить.

– Не надо.

– А чего надо, Павлик?

– Найти тут одного надо. Повидать. Тут, у вас.

– Шею свернуть, а я потом навел. Не годится.

– Ему давно свернули, не бойся. Где наши все?

– Да в гараже, где еще. Один юморист в церковь подался. Василий Зеленяева возил, помнишь? Сторожем пошел, теперь священник.

– В бога поверил?

– Да вовремя спрятался. А может, и поверил. Все может быть, – сказал часовщик. – А что ж хозяин тебя в столицу с собой не взял? Как же он без помощи твоей и заботы?

– Нашел, значит, другого помощника.

– Ну? А ты без него?

– Живу, видишь.

– Вижу. Другой стал. Тоже, что ли, священник? – Часовщик смотрел с усмешкой. – Раньше-то по ногам ходил, не замечал, а? Помнишь? Вот так! – И он показал – как, наступив Клюеву на ногу. – Может, ты теперь долги платишь? В карты… Забыл? Я тогда и спросить не смел!

Павел Сергеевич достал бумажник:

– Сколько?

Опять лестница, дверь.

– Михаил дома?

– На дворе с собакой. Вы кто?

Сбежал по ступеням. Другая женщина смотрела вслед. По площадке перед домом носилась овчарка. Хозяин сидел на скамейке с газетой в руках.

– Не помешаю? – спросил Павел Сергеевич, присаживаясь.

– Пожалуйста.

– Мы с тобой в одном гараже, помнишь меня?

Мужчина, оторвавшись от газеты, бросил на Клюева беглый взгляд. Ничего не сказал.

– Брызгина ты возил, пока в столб не влетели.

Опять молчание.

– Где его найти?

– Столб?

– Шефа твоего бывшего. Дело срочное, разговор.

– Переехал он. В Угловом спроси.

Мужчина отложил газету, засвистел. Подскочила собака, он стал ее ласкать, гладить. Когда Клюев поднялся со скамейки, сказал, все так же глядя в сторону:

– Говори не говори, а самосвал давно уехал.

– Причем самосвал? Какой?

– Который поперек дороги стоял.

– Это кто ж его так, какой дурак?

Мужчина поднял голову, впервые посмотрел на Клюева.

– Тот, за кого я срок тянул. – Он улыбнулся и сказал: – Беги!

Не собаке сказал – Клюеву.

– Что? Куда? – опешил Павел Сергеевич.

– К хозяину своему. Беги! – повторил мужчина.

Клюев застыл на месте. Овчарка рычала, рвалась к нему, мужчина с трудом ее сдерживал. И будто уговаривал Павла Сергеевича, просил:

– Ну беги же, беги! Что, разучился? Давай, ну! Беги!

И, видно, сам себя уговорив, выпустил пса.

Клюев отскочил от скамейки, бросился наутек, но бег его был недолгим, овчарка ударила лапами в спину, свалила. Он все же поднялся, вскарабкался по ступеням на деревянную горку. Собака и здесь его настигла, Клюев скатился вниз, упал в детскую песочницу. Одежда на нем трещала, он вставал и падал на песок, закрывая руками лицо.

Толкнул калитку, ввалился во двор. Шел, ступая нетвердо, к дому. Кричал:

– Выходи, старый хрыч! Вылезай, змей многоголовый! Рубить тебя буду, гад! Добрыня Никитич идет!

Выбежал навстречу внук Павлик, выскочили на крыльцо сын с невесткой, очень испуганные. Клюев отстранил сына, прошел в дом. Внук, смеясь, побежал следом, любил играть с дедом.

– Берегись, старый хрыч! – еще разок прогремел Павел Сергеевич и стал подниматься по лестнице. Ногой распахнул дверь, скрылся в кабинете.

Домашние стояли внизу, в гостиной, ждали с замиранием. Вот дверь наверху снова открылась. Вышел Павел Сергеевич с неясной улыбкой. Постоял и опять скрылся в кабинете. Но теперь он постучал, прежде чем войти, а войдя, аккуратно притворил за собой дверь.

– Что происходит? Почему хамим? Безобразничаем! В чем дело? – Гундионов сидел за письменным столом, смотрел сквозь очки строго. – Ты теперь интеллигентный человек. Не имеешь права распускаться. Посмотри на себя!

Вид у Павла Сергеевича и впрямь был жалкий: рубашка порвана, на лице ссадина. Гундионов сложил бумаги в папку, поднялся.

– Что, горе-сыщик? Брызгина доставал? А? Сунулся куда не надо, а там собачка злая. Так? – Он подмигнул Клюеву, знал, что угадал. – Ты, как всегда, Паша, перестарался! Кто ж тебя просил жизнью жертвовать? Она принадлежит искусству. А вот Брызгин не нужен никому, и бог с ним! Отменяется просьба. Всё. Свободен.

Павел Сергеевич поднял голову:

– Свободен? Кто свободен? Я? – проговорил он с кривой улыбкой, которая не сходила у него с лица. – Я же твой раб, вот кто я! Ты ко мне опять присосался, пиявка! Я опять с тобой подонок!

– Нализался, бесстыжий, – произнес со вздохом Гундионов.

Клюева было не остановить.

– Приехал! Чтобы я опять плясал под твою дудку! Спляшу, давай! Чечетку могу! Ну? Чего надо? Уже ведь задумал, чувствую. Давай, Андрей Андреевич! Все сделаю, все исполню!

И начал отбивать чечетку. Гундионов пришел вдруг в восторг.

– Получается! – закричал он. – Смотри! Получается! Ты опять научился! Ай да Пашка, дорогой! Давай, давай!

Стал бегать вокруг Павла Сергеевича, хлопал в ладоши. Клюев рассмеялся и сел на диван.

– Бросьте, Андрей Андреевич, – проговорил уже спокойно, с усмешкой. – Что вы, ей-богу. Я другой человек. У нас с вами ничего не получится, поверьте.

– А что должно получиться?

– Ну, вы же хотите, чтобы я убил этого несчастного Брызгина, который не дает вам покоя.

– С ума сошел! – растерялся Гундионов.

– Это вы сошли с ума, раз об этом думаете. Это у вас в голове постоянно. Я не утратил навык, вы правы, читать ваши мысли. Так вот, – продолжал Павел Сергеевич с твердостью, пожалуй, даже раздраженно, – давайте договоримся, дорогой гость: живите, отдыхайте, чувствуйте себя как дома. Тем более это ведь ваш дом, вы мне когда-то его оставили с царской щедростью. Живите, я вам рад, хоть и не скажу, что от души. Но не рассчитывайте на меня. Я не пляшу, вокруг меня теперь пляшут. Кто бы мог подумать?

Реакция гостя была неожиданной: он опять зааплодировал. Он был восхищен, растроган.

– Да, Пашенька, да! Ты стал сильным, вижу. Сильным!

– Какая слабость у сильного, знаете?

– Какая же?

– Одна-единственная. Добрые дела. Стараюсь. Очень. Ненавижу прошлое, искупаю. Это понятно?

– Гм. Что же ты искупаешь? – спросил, помолчав, Гундионов.

– Дела опять же. Другие дела, – отвечал Павел Сергеевич с невеселой усмешкой.

– Ну, без тех не было б этих, – сказал гость, поразмыслив. – Без плохого хорошего. Ты и сегодня забивал бы козла в гараже. Подумай об этом!

Он стал ходить по кабинету взад-вперед, вдруг сделался мрачен.

– Что ж ты там натворил такое? Может, выпил и зря каешься? Что там было-то?

– Дела-делишки. Ничего хорошего.

– И это у меня за спиной! Пока я речи на митингах говорил! Как же я в тебе ошибся! – произнес Гундионов сокрушенно. – Ты предал нашу дружбу. И не только. Ты дискредитировал мои идеи, ты это понимаешь? Понимаешь или нет?

– Ваши идеи, мои дела, – отозвался Павел Сергеевич. – Что, не улавливаете связи?

Гундионов присел рядом на диван, сказал с улыбкой:

– Улавливаю. Такую. Раз органы подключились, значит, и впрямь тебе есть что искупать. Не зря каешься, нет. Как добрые дела, не знаю, а вот прежние тебе зачтутся, будь уверен!

– А органы-то при чем, я не понял? – спросил Павел Сергеевич.

– Всегда при чем, при ком. При тебе особенно.

– Вот как!

– А ты думал. К следователю вызывали, нет? Ну, вопрос времени.

– Что же у них там есть против меня? – проговорил после паузы Клюев.

– А вот это тебя надо спросить, – опять улыбнулся Гундионов.

Он вглядывался в лицо Павла Сергеевича и видел, как оно бледнело.

– Ты успокойся.

– Я спокоен, спокоен.

– Они все равно не докопаются, кто там был, в этом самосвале, – сказал гость. – Если только вдруг не осенит, как меня сейчас! – помолчав, добавил он.

А домашние все ждали в гостиной, прислушивались к каждому звуку из кабинета, и внук Павлик даже поднимался, крадучись, по лестнице, смотрел в замочную скважину и приникал ухом к двери, за которой скрылся его дед.

И вот отворилась наконец дверь, Павел Сергеевич сбежал по лестнице и, ни слова не говоря, вышел из дома.

Валерий за ним тотчас последовал, выскочил на крыльцо. Не сразу увидел отца: тот лазил по кустам под яркой луной, пригнувшись, что-то искал, шарил.

Выйдя наконец из кустов на дорожку, он объяснил, заметив сына:

– Мяты, видишь, набрал. Чай заварим.

– Вижу, как же. Ты очень гостеприимен.

– Ты в не меньшей степени проницателен.

– Я утром матери телеграмму дам, пусть приезжает, – сказал Валерий.

Павел Сергеевич обернулся к нему:

– Матери? Зачем?

– Потому что всё летит кувырком, всё к черту!

– Что? Зачем? Не надо! Матери не вздумай! Молчи! – вдруг прошептал-прошипел Павел Сергеевич и схватил сына за ворот. – Молчи, понял? Язык прикуси!

Что-то незнакомое, жесткое мелькнуло на его лице, и это испугало и рассмешило Валерия.

– Ты сейчас знаешь на кого был похож? – сказал он. – Вот сейчас только? Знаешь? На шакала, ты извини меня.

Павел Сергеевич не извинил, ударил сына по лицу, не сильно получилось, но звонко.

Они всё стояли на дорожке друг против друга. Сын держался за щеку. Он сказал:

– Ладно, отец. Не переживай. Это не ты ударил.

– А кто, Валера?

Сын только усмехнулся, глядя в сторону, наверх, где горело окно на втором этаже.

Вывалились один за другим в бездну, понесла их, переворачивая, стихия, и ни самолета уже не было видно, ни земли внизу; потом их прибило, и вновь разорвало, и опять прижало, они схватились намертво, вцепились и так летели, обнявшись, глядя друг другу в глаза.

– Родина моя! Родина! – кричал до хрипоты Гундионов. Потом в небе раскрылись два парашюта…

Внизу встретились, как после долгой разлуки. Долго ходили по лесу, искали друг друга, оглядывались на каждый шорох, аукались – и вот встретились:

– Живой?

– Так точно. Что нам, десантникам!

– Настроение?

– Бодрое, товарищ генерал.

– Я был простой рядовой.

– А я сержант.

– Вот и командуй! – сказал Гундионов. И сам скомандовал: – Идем за мной!

Он бодро зашагал в глубь леса. Не спотыкался о корни, не увязал в низинах, деревья перед ним будто расступались.

– А мы куда, что там? – спросил Павел, шедший следом.

– Я знаю – что. Знаю.

– Ну?

– Ты иди, вопросов не задавай. У меня хорошее предчувствие! – отозвался Гундионов. Шел он быстрее и быстрее, Павел за ним еле поспевал, уже бежал.

Ничего необычного их, однако, не ждало. Было обычное, невыразительное: поселок городского типа, пыльные разбитые улочки, станция с застрявшим у перрона товарняком. Была при станции столовая, где они за стояком перекусывали, ели гуляш. Были еще тут две женщины, средних лет и помоложе, одна в окошечке на раздаче, другая на мойке. Эта, помоложе, только раз выглянула, посмотрела, кто пришел, и скрылась в недрах кухни. Ее было не видно: звенели тарелки, бряцали ложки-вилки.

Гундионов спросил женщину в окошечке:

– А кто там на мойке у вас, а? Что за девушка?

– На мойке посудомойка у нас, Зимина Маша. А что?

– Да так. Лицо знакомое, – пробормотал Гундионов. Он перестал жевать, отставил тарелку и сказал Клюеву:

– Ты это, ты пойди посмотри, как там чего. Машину проверь.

– Так вроде без машины мы, Андрей Андреевич.

– Ну, взгляни, чего там шлет небесная канцелярия. Дождь, нет?

К чудачествам такого рода Павел относился с пониманием: вышел и тут же вошел обратно. Но Гундионова он не увидел, его след простыл.

Хозяина своего Павел обнаружил на кухне возле мойки. Гундионов стоял на коленях на кафеле перед онемевшей от испуга молодой женщиной в фартуке и резиновых перчатках и говорил, прижав руку к сердцу:

– Я люблю тебя и любил всегда, я узнал тебя и теперь не потеряю ни за что! – Он был в крайней степени волнения. – Я не могу на тебе жениться, потому что женат, а развестись в моем положении невозможно, но ты ведь помнишь, как я тебя любил в том походе на Волге, когда этих всех еще и близко не было, а мы с тобой жили и любили друг друга, Мария! И ты мне сейчас поверь, я не исчезну, как тогда, я приду за тобой и озолочу в силу своих нынешних возможностей, как, помнишь, озолотил, когда со Стенькой купца на реке грабанули?

Сказав всю эту чушь, Гундионов бодро поднялся с колен и представил Клюева:

– Мой водитель и друг. Тут рядом его деревня. Мы туда отправляемся. А то ведь он домой носа не кажет, оторвался от корней, негодник. Но с утра пораньше ты жди нас, Мария Зимина, приедем за тобой!

Гундионов удалился, отвесив поклон. Павел потащился следом. Женщины, ни та, ни другая, так и не двинулись с места.

Мылись в деревенской бане. Павел тер Гундионову спину.

– Шрам-то с войны у вас? – спросил он.

– Ага, с войны, – проворковал размягченно Гундионов.

– Штык, что ли, не пойму?

– Копье. Драпал, было дело, вот тут мне один с лошади копьем.

– Это что ж за война такая? – засмеялся Павел.

– Мало ли их было, проклятых.

Павел не вытерпел, забылся:

– Ладно языком-то трепать! Не может такого быть!

– Но бывает. Иногда, – не обиделся Гундионов. – Очень редко. Крайний, конечно, случай. Ну, что стоишь? – Он все же с опозданием рассердился. – В бане с веником стоит, варежку раскрыл! Бей, хлещи! Хлещи меня!

– Слушаюсь, – кивнул Павел.

Он не бил – он избивал Гундионова веником. Изо всех сил, с остервенением. Он отводил душу, но скоро устал и уже не получал удовольствия от случайной этой трепки, тем более что удовольствие получал сам наказуемый. Начальник его смеялся, пищал и иногда вскрикивал:

– Ох, Пашка, милый, дорогой! Ой спасибо! Ой услужил! Ох, век не забуду! Да чего там век, – заговорил он вдруг осмысленно. – Как деревня твоя называется?

– Малиновкой называется.

– Теперь в твою честь будет Павловка, – заключил Гундионов. – Нет, отставить. Лучше: Павловская слобода! Как?

– Годится, – оценил Павел.

Ночевали в доме Клюевых, в избе. Все улеглись, Гундионов уже всхрапнул раз-другой на печи. Павел вышел во двор покурить.

У крыльца в одиночестве стояла старушка.

– Ты, бабушка, чего тут? Ложись иди, – сказал Павел.

– Это кто ж такой? – проговорила старушка.

– Кто?

– Да на печи лежит.

– А! Сам Гундионов. Хозяин наш, поняла?

– Так кто? – упрямо твердила старушка, лицо ее было испуганным.

Павел сжалился:

– Ты чего, бабушка? Да шеф мой, шефуля, шефчик.

– Малость с придурью, а так ничего, хороший мужик.

Старуха перекрестилась. Залаяла собака.

Коридор, дверь. За дверью комната, человек в пижаме за письменным столом. Изучает бумаги, помешивает ложечкой чай в стакане.

– Войдите. Это кто? Ближе, пожалуйста. Они мне устроили аварию, я почти не вижу. Но обострилось внутреннее зрение. Можешь не представляться, Павел Клюев. Вот ты и пришел ко мне, настал этот день! Садись, рассказывай. Как жизнь, какие дела?

– Идут дела.

– Наслышан. Слежу за тобой. Радуюсь. Талант талантом, он на тебя с неба упал, а характер сам приобрел, верно? Дома у тебя как?

– Всё хорошо.

– А сам? Устаешь? Как здоровье?

– Не жалуюсь.

– Пришел меня убить? Действуй. Теперь осечки не будет. Ткнешь пальцем – и готов. Умру от старости.

– Вы прекратите! – сказал Павел Сергеевич.

– Ты никуда не денешься. Это в голове у твоего хозяина. Прочтешь его мысли и убьешь. Так было не раз.

– Я никого не убивал.

– И это придется взять на душу! – Брызгин извлек из стола папку. – Вот, досье на тебя. Его мысли, твои свершения. Он и не приказывал, а ты действовал!

– Под гипнозом, что ли? – усмехнулся Павел Сергеевич.

– Не исключаю. Но главное, сам хотел угодить. Вот так, Павел Клюев!

Зазвонил телефон. Брызгин взял трубку:

– Занят. Нечего советоваться. Не можете без няньки, Сырцов. Разбирайтесь.

И снова обернулся к гостю:

– Был на концерте у тебя, Верди слушал. Я твой горячий поклонник. – Старик разглядывал Павла Сергеевича с доброжелательным любопытством. – Ты не огорчайся. Все, вместе взятое, не потянет на срок. Тебя, может, и не посадят совсем. Точно не посадят.

Помолчав, счел нужным договорить:

– Если, конечно, не причастен к аварии. А есть у меня такое подозрение, есть!

– На чем основано? – поднял голову Клюев.

– На твоей совестливости. Ты когда-то дочку мою в хор зачислил, квартиру ей вне очереди. Уж не за талант же, там им и не пахнет. Что, совесть замучила? Вот так-то, Павел Клюев! – Брызгин рассмеялся. – Не делай добрых дел!

Тут в дверь постучали, на пороге возник еще один старик, тоже в пижаме. Строевым почти шагом он подошел к столу, вручил Брызгину бумаги. Тот взял молча, посмотрел, кивнул. Старик удалился.

– Поверь, я на тебя зла не держу, – сказал Брызгин. – Попался ты ему на пути, не повезло. Что ж теперь? Жил достойно чуть не четверть века – и всё прахом? Несправедливо! Видишь, – вздохнул он, – я тебе сочувствую и тебя же разоблачаю. Какой выход?

– Вы бросьте ваши бумажки и не сочувствуйте, – сказал Клюев.

– Да я бы бросил.

– В чем же дело?

– Не в тебе, конечно, – ответил Брызгин. – Ты кто? Ты несчастный человек, если разобраться. Ты никто, кем бы там ни был. Только часть его, руки. Чтобы схватить его за руки, мне придется схватить тебя, Павел Клюев! Ты понял?

– Да. Нет выхода.

– Выход всегда есть, – вдруг лукаво улыбнулся Брызгин. – Ты подумай.

– Ума не приложу, – сказал Павел Сергеевич. – Только убить вас. Но я предпочитаю более приличный вариант.

– Деньги? Деньги пригодятся пенсионеру! – усмехнулся Брызгин. – Но не там ищешь, не там.

Павел Сергеевич только пожал плечами.

– Эх, Гундионов, Гундионов! – вдруг с грустью произнес старик. – Вечно ты подсовываешь мне какого-нибудь ничтожного слугу. Где же ты сам, Андрей? Как мне до тебя добраться?!

Глаза Брызгина горели, а рука все гнула чайную ложечку, пока не согнула пополам. Он швырнул ее под стол в корзину для мусора, взял новую, которая была наготове, и продолжал, глядя в далекую, только ему ведомую даль:

– Ты свернул мне шею, но я не отступлюсь, нет! Не из мести – ради будущих поколений, ради самой жизни. Я сорву с тебя маску, разоблачу твою злую силу! Ты гений зла, Гундионов! Губишь природу, пускаешь реки вспять. Порабощаешь народы, стираешь их память, традиции. Ты разрушаешь, чтобы строить, и строишь, чтобы разрушить. Ты поощряешь коррупцию, растлеваешь людей, а потом заточаешь их в тюрьмы. Добродетель ты объявляешь пороком, а порок возводишь в истину. Ты гений хаоса, Гундионов!

Брызгин замолчал и будто выдохся, сразу как-то потускнел. О госте он забыл. Сидел и сидел, поникший, постаревший.

Жизнь, впрочем, уже опять его звала, не отпуская в небытие, она, жизнь, уже в прямом смысле стучалась в дверь:

– Роман Романович, вас ждут! – сказал, ступив на порог, еще один старик в пижаме. – Собрались, к построению готовы. Какие будут указания?

– Иду, – с живостью отозвался Брызгин.

В длинном коридоре распахивались двери, выходили старики, их сплоченная группа все росла, они шли бодро к какой-то своей цели, и Брызгин тут был не на последних ролях. Расставаясь у выхода с Павлом Сергеевичем, выбравшись из кольца окружавшей его свиты, он сказал напоследок, отведя гостя в сторону:

– Пока он есть на этом свете, ты моя мишень. Пока живой он! Вот здесь поищи, подумай, Павел Клюев!

Брызгин удалился. Павел Сергеевич вышел из здания, зашагал по тенистой аллее.

Среди ночи раздался крик:

– Пашка!

Опять он, Гундионов! И не с печи кричит, из кабинета зовет, требует. И Павел Клюев не в родной своей избе – в другом он доме, большом, двухэтажном. Лежит один в спальне без жены, слышит зов хозяина, и не хочется ему вставать, бежать наверх.

– Паша, Пашенька! Помоги! – опять прокричал Гундионов, но уже негромко, сдавленно, и Павел Сергеевич выскочил из-под одеяла, как был, в трусах, поспешил наверх.

Гундионов лежал посреди кабинета с запрокинутой головой, в стороне валялись очки. Он был в брюках, рубашке, еще, видно, не ложился. Горела настольная лампа.

– Скорей! – прохрипел он, держась за сердце. – Ну! Сделай что-нибудь! Массаж! Пашенька!

Павел Сергеевич будто не слышал. Стоял, глядя на лежавшего у его ног хозяина, стоял и стоял. И даже не шелохнулся, когда тот закрыл глаза, умолк.

Похоже, совсем закрыл, навсегда умолк. Лицо Павла Сергеевича ничего не выражало. Не дрогнуло оно, и когда мертвый опять ожил, приподнявшись на локте, зашептал с последней страстью:

– Умираю, Паша! Помоги, помоги мне! Слышишь! Что же ты стоишь, Паша! Помоги!

Открыл глаза, взгляд его выражал мольбу, недоумение, ненависть. Губы тронула усмешка.

И снова стал умирать, и тут Павел Сергеевич дрогнул, что-то с ним произошло. Упал на колени, стал расстегивать на хозяине рубашку.

– Нет! – услышал вдруг за спиной. – Нет! – повторил Валерий и схватил отца за плечи.

Павел Сергеевич сбросил его руки. Он массировал хозяину грудь. Изо всех сил давил, трещали кости. Потом дышал ему в рот.

– Давай-давай, – сказал сын, – еще в губы его поцелуй.

И выскочил из кабинета, а Павел Сергеевич перенес Гундионова на диван. Тот уже дышал ровно. Открыл глаза, улыбнулся:

– Пашка, Пашка!

Павел Сергеевич сел, откинувшись. С него градом лил пот.

Гундионов сказал:

– Ты был там!

– Где?

– У него. У Брызгина.

– Нет.

– Был, был, – усмехнулся Гундионов. – Ты не можешь меня обмануть. И убить не можешь, понял? Сколько б он тебя ни уговаривал!

Хозяин прикрыл глаза, и Павел Сергеевич увидел, как по щекам его катятся слезы.

В антракте в уборную к Павлу Сергеевичу заглянули двое поклонников. Они так и представились:

– Поклонники пришли, здорово!

Один был часовых дел мастер, давний-давний знакомый Клюева.

– Маэстро! – воскликнул он и упал на колени, в знак признательности прижав к сердцу руку.

Спутник его сказал напрямик:

– Дай четвертной, Паша. До получки:

– А ты кто?

– Бывший механик твой, в одном гараже.

– Я тебя не помню.

– Зато я тебя помню, кулак твой, – улыбнулся механик. – Я пришел с тебя получить, но могу и отдать, если внешностью не дорожишь.

Разговор происходил в присутствии артистов и был им не совсем понятен. Две хористки выскочили из уборной.

– Дай ты ему четвертной, – вмешался часовых дел мастер, – а мне не надо. Мне искусство давай.

Павел Сергеевич, поразмыслив, достал бумажник, отдал механику купюру.

– Плохо ты, видно, кулак мой помнишь, – сказал он.

– Ага. За каждую поломку метелил.

– Жаль, не прибил. Надо дела до конца доводить, как жизнь показывает, – усмехнулся Клюев.

Прозвенел звонок, поклонники заторопились.

– Мы в пятом ряду, если что, – сообщил, уходя, часовых дел мастер.

Дверь закрылась и отворилась снова, возник еще один поклонник. Сегодня к Клюеву было целое паломничество.

Этот, проковыляв, сел в кресло рядом с Павлом Сергеевичем, заглянул ему в лицо.

– Нет! – закричал Клюев, так что гость вздрогнул.

– Нет так нет, – сказал Брызгин. – А что именно?

– То, что в мыслях у вас. Я и ваши научился отгадывать.

– Если все-таки “нет”, – улыбнулся старик, – значит, я не обладаю такой силой внушения.

– Вы многим не обладаете, чем он обладает, – сказал Клюев.

– Ну-ну. И где же он сейчас?

– Наверняка в кресле храпит. Живой.

– И пусть храпит на здоровье, – опять улыбнулся Брызгин. – Не будем судьбу подхлестывать. Пусть всё идет своим чередом, все события. Если тебя, конечно, это устраивает! – счел нужным договорить гость.

Снова прозвенел звонок, второй.

Шел в темноте по дорожке к дому. Не насвистывал, руками не размахивал, дирижируя невидимым хором. Не споткнулся, не замер, увидев свет в окне на втором этаже, – привычно горело оно, это окно, привычно ждал Клюева его бессонный гость-хозяин.

Но вместо Гундионова в кабинете Павел Сергеевич увидел свою жену. Она сидела с ногами на диване, читала книжку. Обернулась с улыбкой к мужу. Средних лет женщина, в очках, с короткой стрижкой.

– Ты?! – выдохнул Павел Сергеевич, застыв на пороге. – А где… где он?

– Кто-то еще должен быть?

– А почему ты здесь?

– А где ж мне? – Жена тоже стала удивляться. – Закончилась путевка, вот я и приехала. Какое сегодня число?

– Забыл.

– Может, ты все-таки подойдешь?

– Да, конечно, – спохватился Павел Сергеевич. Вошел в кабинет, сел рядом на диван.

– Плохо с памятью стало, Паша? Провалы?

– Ничего не означает.

– Надеюсь, – сказала жена.

– А у тебя? У тебя хорошо с памятью?

Павел Сергеевич спрашивал со значением, приблизив к жене лицо, глядя в глаза. Но смысл вопроса, похоже, был Марии Петровне непонятен. Брови ее чуть дрогнули, и только. В ней уже трудно было узнать Машу из станционного буфета, бессловесную девушку в фартуке и резиновых перчатках.

Проснулся от стука, топота. Опять в потолок била дробь чечетки, молотком в голову била: выходи, Паша, выходи! Он рванулся, испугав жену, с постели, выскочил из спальни.

Сын Валерий стоял посреди кабинета, ноги его выбивали дробь. Он был один, без своего партнера. Павел Сергеевич остановился в дверях, разочарованный.

Валерий сказал ему с грустной усмешкой:

– Давай!

Отец присоединился, постучал ногами. Но не получалось у них, не ладилось. Валерий засмеялся и сел на диван.

Павел Сергеевич спустился по лестнице. И тут вдруг двери спальни распахнулись, вышел… Гундионов. Не старый еще, каким был два десятка лет назад.

Это было тогда, в той жизни.

Гундионов вышел из спальни и, приложив палец к губам, шепотом сказал своему водителю:

– Тсс! Иди за мной.

Он завел Павла в сад, в укромный уголок. Здесь они сели на лавочку.

– Ты ведь холост? – спросил Гундионов.

– Ну, как сказать. И да, и нет.

– Так и скажи. Расписаны?

– Да вроде есть задумка.

– Задумка мне нравится, – кивнул Гундионов. – Надо тебе жениться. Но на другой женщине.

– Зачем же мне другая?

– Ты брось. Я тебя не зря холостым на работу брал, – сказал Гундионов. – Свои виды, значит, имел. Вот я хочу, чтобы ты на Марии женился.

– Это на какой же?

– Ну, какая есть Мария?

– Ваша, что ли? – Павел смотрел оторопело.

– Моя, моя, – сказал Гундионов, и голос его дрогнул. – Не могу, пойми ты, я с ней жизнь соединить. Призван я. Слишком много на другой чаше весов. Но хочу, чтобы у нее счастье было. Семья, дети. Что ж она, не заслужила?

Помолчав, он продолжал с усмешкой:

– Жизнь кого к мойке, кого в аспирантуру, кого куда, без разбору, без справедливости. Вот мы ее сейчас подправим, жизнь! – Глаза хозяина загорелись. – И тебе хватит баранку крутить. Я тебе, Паша, хор подарю. Ты пойдешь далеко, я это знаю. Другим станешь, сам потом удивишься. Я тебя только немного подтолкну, понял?

– Да. То есть нет, – сказал Клюев.

– Что ж тут непонятного? – удивился Гундионов. – Здесь дом, там хор. Тебе, ей. Всем сестрам по серьгам.

– А вам?

– А мне воспоминание, – с грустной улыбкой проговорил Гундионов. – Я уезжаю, Паша. Насовсем.

– Повышение?

– Угадал.

– Высоко?

Хозяин приблизил к нему лицо, прошептал:

– Дух захватывает.

Он помолчал и спросил:

– Ну? Согласен? Мы договорились?

– Я… я подумаю, – выдавил Павел.

– Это будет памятью нашей дружбы. Ты понял?

– А она знает? Маша?

– Да.

– И что, согласна? – спросил Павел.

– Тоже – да, – опять грустно улыбнулся Гундионов. И сказал: – Ну? Иди к ней. Иди.

Павел крадучись поднялся на крыльцо. Спиной к нему на веранде сидела Мария. На цыпочках он подошел к ней сзади, ладонями прикрыл глаза. Мария не пошевелилась, ни слова не проронила. Она знала, кто пришел и стоит у нее за спиной, и упрямо молчала. Но Павел был терпелив, ладоней не отнимал. Так он стоял долго, пока Мария все так же без слов не погладила его руку.

Жена сказала:

– Тебе, Паша, повестка.

– Так!

– К следователю. Я не стала расписываться.

– Да-да.

Он прошел в гостиную, взял из рук Марии Петровны повестку.

– Ну? Что бы это могло значить? – спросила жена.

– Конец нашей жизни.

– Будем умирать?

– Наоборот. Нам теперь не страшен серый волк, – усмехнулся Клюев.

– Что за панические настроения! – сказала Мария Петровна. – Мы в этом доме прожили целый век, вложили уйму средств. Это уже давно наша собственность, так или иначе.

– Да-да, – кивнул Павел Сергеевич.

– Что – да-да?

– Вызывают не по поводу дома.

– Других не существует, – сказала жестко жена. – Это единственная их зацепка, а остальное – дело, как говорится, негосударственное и вообще быльем все поросло. Наш дом им всегда мозолил глаза, особенно твоему Лялину, который тебя подсиживает, это опять его рука! Кстати, – продолжала оживленно Мария Петровна, – ты правильно решил уйти от прямой конфронтации, этого не надо!

– Я молодец, – сказал Клюев.

– Эти все волны еще схлынут, Паша.

Мария Петровна замолчала, стала смотреть бумаги, которые лежали перед ней стопкой.

– Тут у меня подколото, счета и прочее. Но, главное, Андрей Андреевич обещал заново оформить дарственную, это решит дело.

– Какой Андрей Андреевич?

– Ну, Гундионов. Я ему утром звонила.

– Вот как, – слегка удивился Павел Сергеевич.

– Ну да. Ему, кстати, тоже не понравилось твое настроение, – усмехнулась жена. – Опасается, как бы ты не наломал дров, неправильно истолковав его слова.

– Какие?

– Уж не знаю, что он тебе говорил, когда был здесь в мое отсутствие, – сказала Мария Петровна и снова углубилась в бумаги.

– Ты часто ему звонишь? – спросил, помолчав, Клюев.

Жена подняла голову:

– Иногда.

И снова склонилась над бумагами. Павел Сергеевич сидел напротив, смотрел на жену. Потом поднялся и, зайдя ей за спину, закрыл ладонями лицо. Мария Петровна вздрогнула, замерла. Он опять долго стоял сзади, а она сидела в напряжении и вот дотронулась до его руки. И, обернувшись, подалась к мужу, тот вдруг схватил ее, сжал, стал целовать. Но она уже испуганно отстраняла его, объятия ее душили, и тогда Клюев столкнул жену со стула, она неловко повалилась на пол. Только и успела вскрикнуть: “Шакал, Шакал!”

Автомобиль Гундионова стоял у парадного подъезда многоэтажного здания. Водитель в костюме, при галстуке дожидался в салоне с книжкой в руках.

Павел Сергеевич, робея под взглядом милиционера, подошел к машине.

– Хозяин скоро твой выйдет? – спросил он водителя.

– Не докладывал.

Водитель был молод, подтянут и исполнен достоинства. Клюев смотрел на него с улыбкой.

– Демобилизованный?

– И призванный, – отвечал молодой человек, не отрываясь от книжки.

– Десантник?

– Опять угадали.

– Хозяин тебе за спину садится. И свет в салоне всю дорогу!

– Точно! – удивился наконец водитель. – Вы это откуда?

– В самосвал не пересаживался?

– В какой?

– Всё впереди, – усмехнулся Павел Сергеевич. – А как насчет скорости? Ведь он тот русский, который не любит быстрой езды.

– Вы его как облупленного знаете! – восхитился водитель. – Только мне кажется, он не русский.

Заметив оживление у входа, Клюев сказал на прощание:

– Бывай, Павел!

И поспешил к подъезду. Водитель помахал ему вслед. Раскрылись массивные двери, милиционер взял под козырек. Вышел Гундионов. Павел Сергеевич был тут как тут.

– Повестку получил! – проговорил он, подстраиваясь под шаг хозяина.

Гундионов его словно не видел, не слышал. Не останавливаясь, шел к машине.

– Повестка мне пришла, Андрей Андреевич, – повторил Клюев.

Хозяин наконец нарушил молчание:

– В военкомат?

– Совсем не в военкомат! – теряя терпение, сказал Павел Сергеевич. Но надо было успеть сказать все, до автомобиля оставалось все меньше шагов. – Их Брызгин, видно, дожал. Ведь и для вас чревато, а? Что-то надо делать!

– А это кто, Брызгин? – последовал вопрос. – Не знаю такого.

Павел Сергеевич начал понимать игру, усмехнулся:

– А меня знаете? Я кто?

Гундионов впервые на него посмотрел. Недоумение его было столь искренним, что Павел Сергеевич поспешил представиться:

– Да Клюев я, Клюев. Водитель ваш бывший.

– Клюев? Да, ты водитель мой, да! – оживился хозяин, будто и впрямь только узнав Павла Сергеевича. – Клюев, точно. В Белогорске меня возил, было дело. Ты Клюев, да!

Не останавливаясь, он с ходу как бы вошел в автомобиль и уехал. Павел Сергеевич стоял у здания, смотрел вслед. Большая машина Гундионова по-хозяйски вписывалась в напряженное движение города.

Он сказал:

– Здравствуй, отец Василий! Мы с тобой в одном гараже, помнишь? Ты Зеленяева возил, я Гундионова. Ты от этого уже отрекся?

– Нет, – отвечал священник.

– Ты узнал меня?

– Конечно.

– Вот я и пришел к тебе, Василий… отец Василий.

– Зачем?

– Просто. Посмотреть. Все сейчас ходят на меня смотреть, а я пришел на тебя.

Малолюдно было в церкви, сумрачно. Мерцали огни, смотрели с высоты лики святых.

– Ты мне не скажешь ничего, и я тебе не скажу. Наверное, мы виноваты, что они такие и мы их возили.

– Да, – отозвался священник.

– Ты тоже святым не был, а, видишь, стал. И я хотел, да не судьба, видно!

Павел Сергеевич двинулся к выходу, вернулся. И вдруг, склонившись, приник губами к руке бывшего коллеги.

Вышел из церкви. Свет дня ударил в глаза, ослепил. Клюев не сразу заметил “москвич”, двоих его пассажиров. Они как раз вылезали из машины. Он не увидел – услышал:

– Маэстро! Опять в наших краях!

– Ну как? Отпустил тебе Васька грехи?

Это были они, его горячие поклонники. Они шли к Клюеву бодрым шагом, и он тоже пошел навстречу.

– Дай, Паша, четвертной до получки! – уже начал свою песню бывший механик.

И вторил ему часовых дел мастер:

– А мне не надо. Мне искусство давай!

– Сейчас, сейчас, – успокаивал их Павел Сергеевич, приближаясь. – Все будет, все. И искусство будет, обязательно! Ну что, – сказал он весело, когда они сошлись, – приступим, помолясь?

Он бил их по очереди. Он дирижировал руками и ногами тоже. Механика, часовщика, снова механика…

Часовых дел мастер кричал с земли, уже не мог подняться:

– Тебе руки для другого даны!

– Для этого! – отвечал Клюев.

Механик оказался покрепче, лицо его было в крови, но он еще стоял, пошатываясь, и Павел Сергеевич последним ударом добил его, свалил наповал.

– Шакал, Шакал! – прохрипел с земли механик, на лице его мелькнул ужас. – Шакал!

– Ключи! – сказал Клюев часовщику, тот отдал. Павел Сергеевич сел в “москвич” и уехал.

Старики прохаживались по тенистой аллее. Брызгин, как всегда, был в окружении свиты. Его не оставляли одного ни на минуту. Не раз и не два он прогуливался мимо кустов, где сидел в засаде Павел Сергеевич. Даже приостанавливался в соблазнительной близости. И уходил. Меж тем уже зажигались окна массивного здания, где коротали свою жизнь старики, подступали сумерки.

В конце концов Клюев не выдержал, открыто вышел из-за кустов и, вежливо взяв Брызгина под руку, вывел из плотного кольца телохранителей. Старики ничего не поняли, застыли на месте. Брызгин тоже растерялся, шел покорно рядом, не требуя объяснений. Так они миновали ворота, Павел Сергеевич распахнул дверцу машины, и тут наконец Брызгин запоздало дернулся, а свита его устремилась к “москвичу”. Но было поздно, похищение состоялось, заурчал мотор, машина поехала. Старики недолго бежали следом, потрясая кулаками.

– И куда же ты меня? – спросил Брызгин.

– Далеко. Наберитесь терпения.

– Грубо, очень грубо.

– Наоборот. Полон к вам почтения и сочувствия, как и вы ко мне.

– Ответишь.

– Уже все равно. За мной угон, избиение. Плюс изнасилование собственной жены, – вздохнул Клюев.

– Полицай. Вот самое точное слово, – сказал, помолчав, Брызгин.

Водитель обернулся к нему с улыбкой:

– Роман Романович, вы когда-нибудь пробовали кляп? Это невкусно.

Долго ехали. Всю ночь. В кромешной тьме, по пустым, будто забытым дорогам. Павел Сергеевич гнал и гнал машину. Пассажир затих за его спиной, его, казалось, вообще не было.

И вот среди ночи фары выхватили из тьмы: “Павловская слобода”. Вспыхнули и погасли буквы на придорожном щите, сзади раздался смех Брызгина. Пронеслась уже, отвалилась в бездну деревня Клюева, сгинули родные огоньки, а старик все смеялся, не мог успокоиться.

На рассвете вкатились в большой город. Высотные башни, площади, проспекты… Павел Сергеевич ехал против правил, куда хотел, сворачивал. А потом были улица, двор, дом. Затормозил у подъезда, выскочил.

Стоял в парадном, наугад, без успеха давил кнопки кода. Вышел. Примерившись, прыгнул, вскарабкался на пожарную лестницу, полез вверх. Снова прыгнул, по-обезьяньи ловко перескочил через решетку балкона и вошел в квартиру. В первой комнате спали и во второй спали. Никто не проснулся. Только девочка привстала с постели и снова легла, Клюев ей привиделся.

Он эту квартиру прошел насквозь. На лестнице вызвал лифт и поехал в другую квартиру. Дверь, звонок. Старушка на пороге, совсем дряхлая.

– Таисия Ивановна, это я, это Паша Клюев. Супруг еще отдыхает?

Гундионов лежал в постели, глаза его были закрыты. Павел Сергеевич склонился над ним: нет, не было сна на лице хозяина, только страх.

– Вставай, – приказал Клюев.

Он вывел Гундионова во двор. Хозяин был в пижамных брюках, тапках, в пиджаке на голое тело. Видно, Клюев не дал одеться.

– Иди, он там.

Гундионов поковылял к “москвичу”. Подошел к машине, постоял и вернулся.

– Ты мертвого привез, – сказал он.

Павел Сергеевич побежал. Рванул дверцу. Брызгин сидел в машине с открытыми глазами. Он был как живой, но мертвый.

– Но я… я не хотел! – пробормотал Павел Сергеевич.

И услышал сзади рыдание.

– Роман! – плакал Гундионов. – Роман, все не стоит выеденного яйца! Роман, Роман!

– Я не хотел, – снова сказал Клюев. И закричал: – Я не хотел, я не хотел!

Эхо пустого двора ударило, оглушило его самого, он побежал, вернулся.

– Ты, ты этого хотел! Хотел, хотел. И я привез!

Гундионов смотрел на Павла Сергеевича с сожалением.

– Ты, Паша, перестарался, как всегда, – сказал он.

Павел Сергеевич побежал без оглядки. Через двор, в арку, по улице, по пустому проспекту.

Клюев стоял лицом к хору, спиной к залу. Он знал, что это в последний раз. Пели женщины в белом, мужчины в черном. Он дирижировал, он словно то бил с силой, то нежно касался своих черно-белых клавиш, исторгая из людей вместе с голосами души.

Да, он знал, что всё в последний раз. Знал, чувствовал, что в переполненный зал уже вошла, предъявив особые свои билеты, троица молодых людей в вечерних костюмах, вошла и встала воспитанно у дверей.

Потом Клюев уже воочию увидел их совсем близко, у сцены. Молодые люди хлопали в ладоши вместе с залом, хоть и были далеки от музыки. И он им кланялся, улыбался, и они тоже улыбались, вписываясь в среду, и терпеливо его ждали.

Но он добился новой отсрочки. Зрители всё аплодировали, Павел Сергеевич опять повернулся к хору. Поднял руки: приготовиться! И вдруг в наступившей тишине… оглянулся. И так стоял, обратив лицо в зал. Стоял, окаменев, как памятник.

Он увидел другой зал. Гундионова с Марией среди зрителей. Тогда был первый его концерт. Смущенный и неловкий, злой даже на себя и свою долю, стоял Павел Клюев перед публикой, и Гундионов с Марией хлопали ему громче всех и даже кричали “браво!”. А потом Мария поднялась, пошла к нему с букетом цветов.

В тот же вечер после концерта провожали Гундионова.

Поезд тронулся, он встал на подножку. Сказал:

– Еще увидимся, такое предчувствие!

Павел с Марией шли по перрону всё быстрее. Гундионов был еще рядом, они видели близко его лицо. Они пока не расставались, были все вместе. А поезд набирал ход, Павел с Марией уже бежали, Гундионов смотрел на них с подножки.

– Паша с Машей! – улыбнулся он.

И в эту последнюю минуту он был еще здесь, с ними, на расстоянии вытянутой руки, но вот и эта минута умчалась, канула, как все минуты. Кончился перрон, все кончилось. Павел с Марией стояли на краю, махали вслед поезду. Потом посмотрели друг на друга: началась жизнь!

1987

Content

Александр Миндадзе
Милый Ханс, дорогой Пётр. Киноповести

На краю Несколько слов о текстах Александра Миндадзе

Паркет

Милый Ханс, дорогой Пётр

В субботу

Космос как предчувствие

Плюмбум

Время танцора

Слуга