Никос Казандзакис

Капитан Михалис

От автора

Когда на склоне лет я принялся писать «Капитана Михалиса», мною руководила сокровенная мечта – сохранить, материализовав в словах, образ мира, увиденный моими детскими глазами. Точнее – образ Крита. Мне неизвестно, как жили тогда дети свободной Греции[1], но критская детвора в ту эпоху героев и мучеников, таких, как капитан Михалис, дышала воздухом неминуемой трагедии. Турки еще топтали нашу землю, но Свобода уже расправила свои окровавленные крылья. В смутные, переломные времена, полные лихорадочной деятельности и надежд, мальчишки на Крите быстро становились мужчинами. Заботы взрослых о благе родины, о свободе, упования на Бога – защитника христиан, который вскоре занесет над турками карающий меч, проникли и в наши души, вытеснив оттуда привычные детские радости и горести.

Живя в ожидании неотвратимой жестокой схватки, мы сызмальства усвоили, что мир разделен на две огромные силы: Христиане и Турки, Добро и Зло, Свобода и Тирания, значит, впереди у нас не игра, а борьба, и настанет день, когда мы вступим в эту борьбу. Коль скоро мы родились под небом Крита, другой судьбы, кроме долга перед нашей многострадальной родиной, у нас нет и не будет.

Могли ли мы видеть, какой ненавистью топорщатся усы христиан и турок, как, злобно чертыхаясь, запирают христиане на засов свои двери, когда на улице показываются вооруженные низами[2]? Мы, затаив дыхание, слушали рассказы стариков о кровавой резне и о подвигах борцов за свободу Греции. И все мечтали стать похожими на этих старых капитанов, которые разгуливали среди нас по кривым улочкам Мегалокастро[3]. В белых сапогах, широких шароварах, с торчащими из-за пояса черными рукоятями кинжалов, они выглядели так грозно, будто хищники, притаившиеся в засаде.

И Бога мы тоже представляли себе в обличье старого вояки: он непременно носил широченные шаровары, кинжал и верхом на коне скакал вокруг города. Взрослые его, конечно, не замечали, а мы, возвращаясь из школы, всякий день видели, как сверкает в лучах солнца его копье над мраком турецких кварталов.

На Страстной неделе сердца наши переполнялись горечью. В порыве детской фантазии мы отождествляли муки Христовы со страданиями Крита и в ночь перед Светлым Воскресением молились о том, чтобы вместе со Спасителем воскрес и вознесся наш остров. А в Страстную пятницу не Мария Магдалина припадала к ногам Распятого, отирая волосами святую кровь. Это он, наш Крит, сам окровавленный и страждущий, стремился повторить участь Христа.

Беды нашей родины были нашими бедами. Все мы думали только об одном: как бы поскорей вырасти и вслед за отцами и дедами прокладывать путь к свободе, уже проторенный Грецией.

Наше детство было озарено пожаром восстаний. Мегалокастро была в те годы лишь убогим скоплением лачуг, прилепившихся к исхлестанному свирепыми волнами побережью. Не хлебом единым, не семейными хлопотами жили наши мужчины. Нет, Мегалокастро и впрямь была крепостью, живущей по неписаным законам осадного положения. И каждый житель был одним из ее бастионов. Во главе горожан стоял святой Мина́, покровитель Мегалокастро. Икона с нашей небольшой церкви изображала его верхом на сивом коне, с обагренным кровью копьем. Смуглый лик, короткая кудрявая бородка, суровый взгляд. Вкруг иконы громоздились серебряные руки, ноги, глаза, сердца – дары горожан, моливших о спасении. Но не думайте, что святой Мина – это просто застывшее изображение. Едва с наступлением темноты христиане запирались по домам и огоньки в окнах, один за другим, гасли, святой Мина резким движением сгребал в сторону серебряные дары, пришпоривал коня, выезжал на улицу и отправлялся дозором по греческим кварталам. Могло ли быть иначе? Ведь Мина был для нас не просто святым, но и капитаном. «Капитан Мина», – так его все звали и шли к нему, зажигали свечи, смотрели на него с немой укоризной за то, что он слишком медлит с освобождением Крита.

Вероятно, многие из тех, кто прочтет «Капитана Михалиса», скажут, что таких рано возмужавших мальчишек не было – и быть не могло, – как не было сильных духом и телом мужчин, страстно любивших жизнь и презиравших смерть. Неверующим не дано узнать, какие чудеса творит вера. Но дано понять, что душа человека становится всемогущей, когда ею овладевает великая идея. В годину тяжких испытаний вдруг осознаешь, что в тебе заключена нечеловеческая сила, и становится страшно, ибо нет больше оправданья низким, недостойным помыслам и поступкам и нельзя винить в них судьбу, обстоятельства, окружающих, только ты один в ответе за все, что бы ни совершил, что бы с тобой ни случилось.

Задумайтесь об этом, и не осуждайте безумцев, стремящихся к невозможному, ведь в таком стремлении – высшее достоинство человека. Когда он не поддается малодушию, не слушает того, что подсказывает ему бескрылый здравый смысл, и вопреки ему борется, надеется на чудо, вот тогда-то и происходят чудеса – невозможное становится возможным.

Если греческий народ выжил, выстоял, победил в борьбе против стольких внешних и внутренних – да-да, в особенности внутренних – врагов, если он пережил вековые невзгоды, голод и рабство, то этим он обязан отнюдь не здравому смыслу, а чуду, неугасимой искрой теплящемуся в сердце Греции. Вспомним хотя бы трех мелких лавочников, основавших общество «Филики Этерия»[4], или двадцать первый год[5]!..

«Родина, не повезло тебе с правителями! – сокрушается Макрияннис[6]. – Один Бог еще указует тебе путь!» И в самом деле, только божественный огонь всегда нес Греции спасение: угаснув в одном ее уголке, он тотчас вспыхивал в другом. И благословенное это пламя, невзирая на благоразумные наставления здравого смысла, озаряло души и творило чудеса, когда, казалось бы, нация уже была на краю пропасти.

Сегодня этот огонь горит на Кипре[7]. Рассказывая о Крите и капитане Михалисе, нельзя не вспомнить Кипр и Акритаса[8] – нашу непреходящую боль и гордость, вновь совершающееся на наших глазах греческое чудо!

Да снизойдет благодать на этот героический остров! Теперь, когда мир опять загнивает и рушится, находятся люди, поднимающие свой голос против лжи, лицемерия, несправедливости. Кипр сегодня перестал быть точкой на карте, маленьким островом на краю Средиземного моря, – он превратился в определенную судьбой арену, где подвергаются испытанию моральные качества наших современников.

А в благоразумных советчиках и тут нет недостатка. «Ну может ли малая искорка побороть всемогущий мрак?» – недоумевают неверующие. Но настоящие мужчины не отчаиваются, они знают, что и в этом безнравственном, прогнившем мире существуют – пусть лишь для единиц – основополагающие начала, окропленные слезами, потом и кровью. Большинство этих бессмертных начал впервые зародились в Греции. Самые великие из них – свобода и человеческое достоинство.

Нашим миром правит таинственный, суровый и непреложный закон (не будь его, человечество погибло бы тысячи лет назад): зло торжествует в начале, но терпит поражение в конце. Поэтому уделом человека становится тяжелая, жестокая борьба. Именно в ней он должен заслужить свое право на жизнь. Свобода, это высшее благо, не дается в дар ни Богом, ни человеком. Непокорная и неподкупная, переносится она из страны в страну, от сердца к сердцу, туда, где готовы драться за нее. И вот она уже твердо, решительно шагает по обагренной кровью земле Кипра.

В поддержку Кипра через морские просторы, мимо Додеканесских островов, шлет свой голос Крит:

– Держись, брат! Я, как и ты, был распят, мучился и воскрес. То же будет и с тобой!

«Судьба, – пишет далее Макрияннис, – никогда не баловала греков. С давних времен и доныне хищники всех мастей пытались сожрать нас, вылакать до дна нашу чашу. Не тут-то было. Закваска всегда остается». Он называл это закваской, а я зову неугасимой искрой, живущей в сердце Греции.

Да, она сгорает, подобно сказочной птице феникс, но восстает из пепла обновленной. Этот народ никогда не исчезнет, никаким войнам не стереть его с лица земли. Видно, правы мы были в детстве, видя Крит в облике распятого Христа. А нынче, уверен, маленькие киприоты отождествляют Страсти Господни со страданиями родного острова, незыблемо веря (как и мы верили!) в его Воскресение.

Вспомните: в одном из апокрифов говорится, что любимый ученик Христа, Иоанн, стоял у креста и глазами, полными слез, смотрел на распятого Спасителя. Он видел, как искаженное болью лицо Иисуса постепенно теряло знакомые черты. Иоанна вдруг охватил страх: то было уже не лицо Христа, а лица тысяч распятых – мужчин, женщин, детей. А потом лица исчезли. На кресте остался только распятый крик.

Этот пригвожденный, полный страдания и надежд на Воскресение крик и есть Греция.

Никос Казандзакис

Глава I

Капитан Михалис злобно заскрежетал зубами. Из-под черных усов сверкнул правый клык. Недаром в Мегалокастро его прозвали Капитан Вепрь. И в самом деле: когда он злился, то круглые, потемневшие от гнева глаза, и короткая негнущаяся шея, и клык, торчащий изо рта, делали его похожим на необузданного дикого кабана, который при виде врагов чуть присел на задние ноги и замер, изготовившись к прыжку.

Скомкав письмо, капитан Михалис сунул его за широкий шелковый кушак. Стоило столько времени разбирать написанное по складам, чтобы раскумекать, наконец, о чем речь!.. А речь о том, что племяш опять не приедет на Пасху. И в этом году не явится к убитой горем матери и несчастной сестре. Он, видите ли, все еще учится! Сколько можно! На кой дьявол нужна эта наука? Сказал бы прямо: стыдно людям в глаза глядеть! Эх, брат Костарос, осквернил твой баловень-сын нашу кровь – на еврейке женился! Да будь ты жив, подвесил бы его за ногу к потолочной балке, словно бурдюк!

Капитан Михалис вскочил, едва не ударившись головой о потолок своей лавчонки (ростом он был настоящий великан). От резкого движения развязался черный бахромчатый платок, сдерживавший колючие волосы. Он подхватил его, свернул жгутом и опять туго стянул свою огромную голову. Затем бросился к двери и распахнул ее настежь, впустив свежий воздух.

Молодой приказчик Харитос поспешно юркнул в угол. Это был черный как смоль деревенский паренек, лопоухий, с быстрыми испуганными глазами. От капитана Михалиса его отделяли груды парусов, брезентовые тюки, толстые железные цепи, якоря и другие сложенные в лавке корабельные снасти, но огромная фигура хозяина, едва поместившаяся в дверном проеме, заслонила от глаз Харитоса все остальное, хоть он и не смотрел на приказчика, а устремил свирепый взгляд вдаль, в сторону порта. Капитан Михалис приходился Харитосу дядей, но парень называл его «хозяин» и трепетал даже перед его тенью.

– Мало мне своих хлопот! – ворчал капитан Михалис. – И чего ему, собаке, нужно? Зачем зовет меня к себе в конуру? У меня вон с племянником морока! Просила мать написать ему письмо, я и написал. Но лучше, если ноги его здесь не будет!

Он посмотрел налево: в гавани всегдашний гул и неразбериха, моря не видать от баркасов и лодок, по пристани между бочками с оливковым маслом, вином и горами сладких рожков снуют туда-сюда купцы, моряки, лодочники, грузчики, орут, ругаются, нагружают и разгружают повозки. Все спешат управиться с делами до захода солнца, пока не заперли крепостные ворота. Несколько грубо размалеванных женщин-мальтиек стоят на берегу и хрипло перекликаются, подавая знаки груженному рыбой пузатому мальтийскому паруснику, что становится на причал.

Дымное солнце клонится к горизонту. Уходит последний день марта. Под северным ветром, пронизывающим всю Мегалокастро, торговцы потирают руки, приплясывают, глотают – кто отвар из шалфея, а кто ром для сугреву. Вдали виднеется запорошенная снегом вершина Струмбуласа. Еще дальше грозно высятся темно-синие вершины Псилоритиса. В глубоких, защищенных от ветра впадинах причудливым белым узором застыли полосы слежавшегося снега. А над горами сталью мерцает чистое небо…

Капитан Михалис теперь не отрываясь смотрел на Куле – большую, добротно сложенную башню, стоявшую справа от входа в гавань. Ее украшал крылатый венецианский лев из мрамора. Мегалокастро обнесена неприступными валами и крепостной стеной с высокими башнями. Эти укрепления возводили в стародавние времена христиане-райя[9], чьей только кровью они не политы – и венецианцев, и турок, и греков. Кое-где на стенах еще сохранились каменные венецианские львы, сжимающие в когтях Евангелие, да турецкие топоры – память о том кровавом осеннем дне, когда турки после долгих лет безнадежной осады ворвались, наконец, в Мегалокастро. А нынче замшелый камень сплошь зарос чертополохом, крапивой, смоковницами и кустами каперсов.

Капитан Михалис отвел глаза, на висках вздулись жилы. Там, в подземелье башни, о стены которой то и дело разбиваются волны, была проклятая темница, где сгноили в цепях многих греческих воинов. Каким бы крепким ни было тело критянина, а дух все же крепче… Отчего, Господи, не дал ты нам стальных тел, чтоб могли мы жить сто, двести, триста лет, до тех пор, пока не освободим Крит?! А после пусть обратимся в прах!

И снова вскипел от негодования капитан при мысли о племяннике, живущем на чужбине.

Учится, черт бы его побрал! Есть уж в роду один ученый – Сиезасыр, – вполне хватит! Портки узкие, так что задница еле влазит, на носу стекляшки, а в голове ветер гуляет! Тьфу!

Капитан Михалис сплюнул с такой яростью, что плевок едва не залетел в лавку кира[10] Димитроса, торговца пряностями.

Вот до чего докатился славный род Дели-Михалиса, грозы турок!

Перед глазами как живой предстал покойный дед Дели-Михалис. Нет, не может он быть покойным, пока живы сыновья его и внуки. Старики и сейчас еще вспоминают, как бродил он по критскому побережью: остановится, козырьком приставит к глазам свою лапищу и вглядывается в морскую даль – не покажутся ли на горизонте корабли московитов. Или заломит лихо феску, подопрет стену темницы Куле и напевает прямо в лицо туркам: «Московит сюда идет!» Были у него, говорят, длинные волосы и борода, ходил он в сапогах с высокими голенищами, которые подвязывал к поясу и никогда не снимал. И рубаху носил только черную: порабощенный Крит всегда одевался в траур. А по воскресеньям, отстояв обедню, вешал за спину старинный лук да колчан со стрелами – так и разгуливал по деревне.

Да, были люди! – вздохнул капитан Михалис, сдвинув брови. Могучие как дубы! И жены им под стать. А мы что – чахлая трава!.. Измельчал народец, дьяволу душу продал!

Вслед за дедом вспоминалась и бабка – страшная, костлявая, под длинными ногтями чернота. Уже в глубокой старости покинула она свое окруженное рвом жилище, многочисленное семейство и переселилась в пещеру у подножия Псилоритиса. И еще двадцать лет в этой норе прожила. Внучка, вышедшая замуж за своего, деревенского, каждое утро таскала ей ячменный хлеб, маслины да бутыль вина (воды и в самой пещере было предостаточно). А на Пасху два красных яичка – чтоб старуха не забывала Господа нашего Иисуса Христа. Бывало, выйдет старуха из пещеры и стоит у входа, оборванная, растрепанная, седая – ну ровно ведьма! Поглядит-поглядит на солнце, помашет костлявыми руками, то ли благословляя, то ли проклиная кого-то, и снова скроется в каменном зеве. А как-то утром на двадцать первый год не вышла из пещеры. И люди все поняли, взяли священника и отправились туда с факелами. Старуха уж окоченела – лежала, скрючившись и скрестив руки в маленькой ямке, точно в купели.

Капитан Михалис, тряхнув головой, отбросил от себя воспоминания о прошлом.

В лавке напротив на низеньком диванчике сидел, поджав ноги, кир Димитрос – известный выпивоха. Держа в руках мухобойку из конского волоса, он лениво отгонял мух от мешочков с гвоздикой, мускатным орехом, хиосской мастикой[11], корицей и от фляг с лавровым и миртовым маслом. Лицо у кира Димитроса вечно недовольное, желтое, обрюзгшее, глаза припухшие. Он то чесался, то зевал и уже готов был погрузиться в дрему, как вдруг ему почудилось, будто капитан Михалис с противоположной стороны улицы повернул голову и смотрит на него. Кир Димитрос поднял было мухобойку, чтобы поприветствовать грозного соседа, но тот уже отвел взгляд, и кир Димитрос опять принялся зевать.

Капитан Михалис вновь достал из-за кушака смятое письмо и разорвал его в клочья.

Мало одного учителишки, что опозорил наш род, так еще один выискался! И ведь чей сын – брата Костароса, того самого, который когда-то факелом поджег пороховой склад и взорвал к чертям монастырь Аркади[12] вместе со всеми святыми, монахами, христианами и турками!..

На улице, ведущей в гавань, появился человек в старом шерстяном пальтишке. Это Вендузос, замечательный музыкант: никто не сравнится с ним в игре на лире. Он заказал для своей таверны бочку кисамосского[13] вина и торопился его получить. Но, завидев издали капитана Михалиса в платке, надвинутом по самые брови, почел за лучшее обойти его стороной. Старый черт опять не в духе! Ему только попадись под горячую руку.

Солнце уже зацепилось за вершины Струмбуласа. По улицам легли длинные тени. Белые минареты порозовели. В порту все реже слышались выкрики торговцев, рабочих и лодочников – видно, уже надорвали глотки за день. Даже бродячие собаки перестали лаять. Капитан Михалис достал из-за кушака кисет и свернул самокрутку. Гнев постепенно улетучивался. Капитан погладил пышную, цвета воронова крыла бороду и улыбнулся. Опять сверкнул белый клык.

– Дай Бог здоровья сыну моему Трасакису, – пробормотал он, обращаясь к самому себе. – Уж за него нам краснеть не придется. Этот подведет брандер[14] и под своего дядьку Сиезасыра, и под этого талмудиста, который не постеснялся смешать нашу кровь с иудейской. Да, только Трасакис ныне опора нашего рода!

Такие мысли вновь примирили капитана Михалиса с жизнью и с Богом. В самом деле, грех обижаться на Всевышнего.

Послышался стук башмаков на деревянном ходу. К нему робко приблизился Али-ага[15], безбородый старик турок, одетый бедно, но чистенько. С испугом он смотрел на капитана Михалиса и молчал.

– Ну, чего пришел?

Капитан Михалис не выносил этого старого слизняка: липкий какой-то, угодливый, по вечерам сидит с соседками-гречанками, вяжет носки и чешет языком, как баба.

– Хозяин, – прошамкал старик, – меня Нури-бей прислал. Он просит сделать милость и пожаловать ныне вечером к нему в конак[16].

– Ладно! Он ведь уже посылал ко мне своего арапа. Проваливай отсюда!

– Уж очень ты ему нужен.

– Пошел вон, кому говорят!

Капитану Михалису было противно слушать тоненький, как у евнуха, бабий голос турка. Али-ага передернул плечами от вечернего холода и заковылял прочь.

И зачем это я понадобился этому турецкому псу? Чего я не видел в его хоромах? Коли приспичило, пускай ко мне идет! Обернувшись, он крикнул:

– Эй, Харитос! Оседлай-ка мне кобылу!

Ему вдруг захотелось проехаться верхом, да так, чтоб ветер свистел в ушах. Дед, бабка, племянник, Нури-бей… Может, хоть верховая езда освободит его от тяжких раздумий… Но именно в тот миг, когда капитан Михалис протянул руку, чтобы снять с гвоздя ключ и запереть лавку, в конце улицы протяжно и торжествующе заржал конь. Он узнал это ржание и выглянул. Гордо выгнув шею, по улице гарцевал тонконогий породистый рысак. От черной и блестящей, как маслина, шкуры шел пар. Толстый и босой турчонок гордо прогуливал расседланного жеребца под уздцы, чтоб поостыл немного. Издалека, видно, примчался конь – весь в пене.

Фыркая, он встряхивал мокрой гривой, ржал и, перебирая стройными ногами, цокал копытами по камням мостовой.

– Глядите, глядите, жеребец Нури-бея! – послышалось из цирюльни Параскеваса.

Несколько небритых мужчин, а один даже с намыленными щеками, выскочили на улицу и, разинув рты, любовались конем.

– Ох, люди добрые, – воскликнул здоровяк с козлиной бородкой, – вот кабы мне сказали: выбирай, или конь Нури-бея, или его ханум, Богом клянусь, выбрал бы коня.

– Ну и умен ты, брат, как бочка! – заметил маляр Яннарос, за колючие усы торчком его прозвали Рысью. – Да ведь Эмине-ханум первая красавица в этих краях! Ей всего двадцать лет, и, по слухам, огонь, а не женщина! А ты ее со скотиной равняешь.

– Нет, что ни говори – конь лучше! – упорствовал верзила. – С бабами одна морока.

– А по мне, земляки, все едино, – заключил кир Параскевас, который с ножницами в руке тоже вышел на улицу. – Ни бабы, ни коня даром не надо. На что лишняя обуза?

– Ишь ты, как запел, лукум сиросский! – повернулся к нему мужик с козлиной бородкой. – Да, если хочешь знать, вся наша жизнь обуза, и только могила от нее нас избавит. Так что мой тебе совет: лучше не перечь критянам, а то нам ежели что не по нраву, так можем и живьем в землю закопать…

У бедного цирюльника мороз пошел по коже. «И занесла тебя нелегкая с Сироса к этим дикарям, – подумал он. – Все заросшие, мрачные да, поди, не моются годами – не знаешь, с какой стороны к ним и подступиться. Сядет такой в кресло, развалится, да еще любуется собой в зеркале – то ли круторогий баран, вожак отары, то ли святой Мамас, покровитель скотоводов, которого кир Параскевас видел как-то на иконе: грива, с какой и десять цирюльников не совладают, усищи, борода по колено… обычными ножницами не возьмешь». Тем более что у себя на Сиросе он привык к тонкой работе. Но делать нечего: покружит-покружит цирюльник возле такого клиента, взмахнет полотенцем и принимается скрепя сердце намыливать ему щеки.

– Живьем? – в ужасе переспросил кир Параскевас. – Как это – живьем?

– А так. Ты что же, нашей поговорки не слыхал?

– Какой такой поговорки?

– Болтун – все одно что мертвец.

Цирюльник прикусил язык и юркнул обратно в помещение.

Тут к ним, прихрамывая, подошел Стефанис, бывший капитан «Дарданы», которую турки потопили во время восстания 1878 года. Осколком турецкого снаряда ему тогда раздробило колено. С тех пор приучился он ковылять с палкой по суше. А палок у него две: одну, прямую как свеча, он берет, когда дела на Крите идут хорошо, а другую, кривую да сучковатую, – когда все наперекосяк и в воздухе пахнет порохом. Сегодня Стефанис вышел с кривой палкой.

– Вы чего расходились, мужики? – вмешался он. – Дай-ка я вас рассужу.

– А вот скажи, капитан Стефанис, ты бы кого выбрал – коня Нури-бея или Эмине-ханум?

– Дураки! Тоже мне задача! Да я бы оседлал коня, как святой Георгий, а позади посадил бы Эмине-ханум!

– Э, так-то и я согласен!

– И я тоже! И я! – загоготали остальные. – Вот истинные слова!

Капитан Михалис тем временем не сводил глаз с коня. Черным лебедем проплывал он мимо – горячий, норовистый, – изогнув свою точеную шею. Будто узнав капитана Михалиса, он ударил передними копытами в землю. Остановился и заржал. Не удержавшись, капитан Михалис подошел к коню вплотную. Турчонок, увидев перед собой капитана, тоже застыл на месте.

Михалис провел тяжелой ладонью по мощной взмыленной груди коня, украшенной бирюзовым ожерельем и полумесяцем из слоновой кости, взъерошил мокрую гриву, с наслаждением потрепал морду, похлопал по спине. И гордое, грациозное животное с радостью покорилось этим ласкам.

Огромными, с поволокой глазами конь смотрел на человека, обнюхивая его голову, фыркая, жарко дыша ему в затылок. Играючи, он вдруг сорвал с капитана Михалиса черный платок, стал размахивать им в воздухе и ни за что не хотел его отдавать, весело кося глазом на чернобородого. У того аж сердце зашлось. Никем в жизни он так не любовался. Ласково, доверительно Михалис заговорил с конем, а тот, словно желая лучше расслышать, нагнул голову и потерся о плечо. Затем резким движением капитан выхватил мокрый от пены платок, водворив его на место. После чего оборотился к турчонку, сделав знак, что свидание закончено и можно вести коня дальше.

– Нет, все-таки пойду, – неожиданно для себя пробормотал капитан Михалис, провожая коня взглядом до самых ворот порта. – Непременно пойду!

Забыв о том, что приказал оседлать кобылу, он запер лавку и тут же собрался идти к Нури-бею.

Капитан Стефанис, видевший всю эту сцену, подошел, опираясь на кривую палку, и поздоровался. Старый морской волк был один из немногих, кто не боялся бешеного нрава Михалиса. Что ни говори, а ведь он сам из породы настоящих мужчин. Сколько раз приходилось ему прорываться на своей «Дардане» сквозь турецкое окружение, чтобы доставить в осажденные порты продовольствие и боеприпасы! А когда его корабль обстреляли и потопили, и сам он был тяжело ранен, то все ж доплыл до бухты Святой Пелагеи, зажав в зубах пакет с посланиями Афинского комитета прославленному капитану Коракасу[17], вожаку повстанцев в долине Месара.

Правда, теперь он уж не тот, калекой стал, обнищал совсем, ходит в отрепьях, а капитанские ботфорты все в заплатах. С утра до вечера слоняется по берегу, на чужие баркасы любуется, с грустью вдыхает запах смолы, прислушивается к командам, к скрежету якорей, опускающихся на дно. Но, как ни одряхлел, ни обносился, душа-то, как прежде, молодая и рвется в море, подобно ростру на носу корабля.

– Слыхал разговор возле цирюльни? – спросил Михалиса старик. – А что бы ты выбрал – коня или Эмине-ханум?

– Не люблю пустой болтовни! – бросил капитан Михалис и двинулся своим путем.

Но старого Стефаниса не так-то легко было обескуражить: он, едва поспевая, заковылял следом.

– Поговаривают, что Нури-бей вывез ее из Константинополя и будто она черкешенка, да раскрасавица, из тех, что мужиков с ума сводят. Мне про это мои соседки, Блаженные, рассказывают, уж им-то все известно, что творится в доме у бея, от арапки, кормилицы Эмине. Сам знаешь, у баб языки длинные, прости, Господи!

– Хватит! – рявкнул капитан Михалис. – Я не баба и языком чесать не привык!

Ну нет, подумал Стефанис, так просто ты мне глотку не заткнешь! Мне турецкие армады были не страшны, неужто я тебя испугаюсь? Все выложу, что думаю, и плевать мне, нравится это тебе или нет!

– Нури-бей – твой побратим, капитан Михалис, – продолжал он. – Значит, тебе должно быть интересно, как он живет… Говорят, целыми днями сидит он у ее ног, как верный пес, и глаз с нее не сводит. А она может взять да прижечь ему цигаркой шею и знай себе хохочет… Или вдруг нападет на нее тоска по прежнему житью – вспомнит кибитки, ржание коней, запах навоза и кумыса… Ух, что тогда с нею делается! Бьет, что под руку попадется: фарфоровые чашки, флаконы с духами, арапку свою…

Капитан Михалис зарычал от злобы и своей лапищей отпихнул старого моряка, но тот теперь, если б даже захотел, уже не смог бы остановиться. Наверно, лучше было не встревать в разговор с этим нелюдимом, да, коль уж развернул паруса, обратной дороги нет.

– А еще говорят, ханум ревнует Нури-бея к коню. Позавчера ночью он захотел ее обнять, но не тут-то было. «Сперва, – молвит, – сделай, что попрошу». – «Все, что пожелаешь, моя повелительница! Все здесь твое!» – «Тогда выведи во двор своего коня, зажги фонари, чтоб я могла видеть как днем, и зарежь у меня на глазах!» Бей ничего не ответил, только вздохнул да заперся у себя в покоях. Всю ночь будто метался из угла в угол и стонал, как раненый зверь. Так вот, мне Али-ага сказал, а он врать не станет, что Нури-бей нынче позвал тебя к себе в дом. Стало быть, тебе не помешает знать, что вышло у Нури-бея с его ханум.

Капитан Стефанис, отдуваясь, довольно потирал красные, мозолистые руки: добился-таки своего, все ему выложил.

– Вот, капитан Михалис, о чем мне Блаженные рассказали. Хочешь верь, хочешь нет.

Капитан Михалис смерил старика презрительным взглядом.

– Вас, корабельных крыс, хлебом не корми – дай посплетничать про чужих жен!

– А вам, жукам сухопутным, на все наплевать, кроме конского дерьма! – в тон ему ответил Стефанис, но вдруг, словно испугавшись своей дерзости, быстро заковылял прочь и скрылся за углом.

Капитан Михалис надвинул платок на лоб так, что бахрома упала ему на глаза. Устал он от этих людишек, никого не хотел видеть. Тяжело печатая шаг, он направился в турецкий квартал.

Солнце уже садилось за горы. Протрубили трубачи, низами крепко-накрепко заперли с четырех сторон крепостные ворота. До восхода никто уже не войдет и не выйдет. Таков закон укрепленной крепости.

Сгущались сумерки. В такой час ни одна женщина на улицу не выглянет. Одно за другим загорались окошки, в домах накрывали к ужину. Степенные хозяева торопились восвояси, и только бродяги-пьянчужки рыскали по темнеющим улицам – где бы пропустить стаканчик.

Блаженные – так прозвали трех сестер-близняшек – жадно прильнули к щелкам в двери своего дома. Самое большое их удовольствие – подглядывать за прохожими и потом судачить о них. Эти старые девы были похожи на кроликов: волосы, брови и ресницы белесые, а глаза круглые, красные. При дневном свете они плохо видели и потому с нетерпением дожидались вечера, чтоб занять свой пост у двери. От их злых языков и сверлящих, недобрых глаз не могла ускользнуть даже муха. Их дом стоял на углу оживленной улицы, как раз где заканчивался турецкий квартал и начинались жилища христиан. Сестры всех видели, все подмечали и каждому давали прозвище, от которого человек уже не мог избавиться до конца жизни. Это они прозвали капитана Михалиса Вепрем. И брату его, учителю, тоже они дали прозвище – Сиезасыр. Идет молва, что однажды отец будто бы привез из деревни большую головку сыра, а сын-грамотей полюбопытствовал: «Отче, что сие за сыр?» Уж как о том проведали Блаженные – неизвестно, да только с той поры так и прилипло к брату: Сиезасыр да Сиезасыр.

Целый день сестры в своем полутемном доме жарили, парили, стирали, шили, убирали. Никакая работа им не в тягость. Господь лишил их семьи, детей, так они все заботы перенесли на брата. Кир Аристотелис, аптекарь, – золото, а не человек. Трудится, бедный, с утра до поздней ночи в своей аптеке, даже ноги стали опухать, потому как за весь день не присядет ни разу. Кроткий, молчаливый, с лицом, позеленевшим от натуги, таскал ежедневно кир Аристотелис сестрам плетеные корзины, полные всякой снеди. Он ведь тоже так и остался бобылем. Когда был молод, то и дело сватали ему красивых да богатых невест: любая почла бы за честь пойти за кира Аристотелиса. Его аптека находилась на главной площади Мегалокастро. Полки ее ломились от всевозможных пузырьков, флакончиков, ароматического масла. Под вечер здесь всегда собирался цвет местных жителей. Рассуждали о мировых проблемах, спорили до туману в голове. А грустный, рано постаревший кир Аристотелис только слушал, устало щуря голубые глазки, и время от времени кивал лысой головой, будто с каждым соглашался. Но думал о своем: да, неудачно прошла жизнь, уж как хотел жениться, а не привелось. И не то чтобы он был уж так охоч до женского полу – Боже упаси! – а просто мечтал весь век о сыне, о наследнике, кому мог бы передать аптеку… Но обычай суров: сперва надо сестер пристроить, а потом самому жениться. Проходили годы, седела голова, выпадали зубы, спина горбилась, а некогда круглые розовые щеки кира Аристотелиса сморщились и обвисли… Теперь уж поздно. Старость не радость… Пора и о царствии небесном подумать… От тоски Аристотелис пристрастился к мастике – не к той, которую пьют, а к той, которую жуют. Теперь весь день, смешивая мази и растирая порошки, он неустанно жевал, а вечерами слушал беседы о свободе воли, бессмертии души и о том, существует ли жизнь на звездах, покачивал лысой головой и про себя твердил: «Жениться-то и сейчас можно, но сына все одно уж не будет… да, не будет…» При этих мыслях почти замирал в руке аптекаря пестик для растирания трав.

Сегодня Блаженные раньше обычного заняли свой пост. На улице был жуткий холод, во все щели так сквозило, что у сестер волосы на голове шевелились, стыли руки, деревенели ножки-палочки. Но Блаженные стойко выдерживали стужу и, прильнув к щелкам, не спускали своих кроличьих глазок с зеленых дугообразных ворот Нури-бея.

– Глядите в оба! – сказала средняя, Аглая. – Там явно что-то затевается. Помните, что вчера арапка говорила?

– Бей вернулся нынче из деревни прямо сам не свой, – добавила Фалия. – Я видела, как он ногой саданул в дверь, и сразу оттуда послышались страшные вопли. Наверняка на слугах зло срывал.

– Кого же он все-таки выберет – жену или коня? Да уж, незавидная судьба! – хихикнула Фросини.

«Три грации» стрекотали как заведенные, но разом смолкли, отпрянули от двери и переглянулись, заслышав чьи-то шаги.

– Капитан Михалис! – выдохнули они хором и опять приникли к щелям.

Чернобородый великан шел, печатая шаг, почти вплотную к стенам домов. Дышал он тяжело. Бахрома платка падала на брови. Рука, заложенная за широкий пояс, сжимала черную рукоятку кинжала.

Проходя мимо двери, за которой притаились Блаженные, капитан Михалис помедлил, будто ощутил на себе их взгляды, и глаза его метнули молнии в сумерках. Каракатица о трех головах вздрогнула и затаила дыхание. Но великан тут же двинулся дальше и остановился у зеленых ворот. Осмотрелся – кругом ни души, – резко толкнул калитку и вошел во двор Нури-бея.

– Господи помилуй! – воскликнула, перекрестившись, Аглая. – Видали его? Будто пират какой!

– И чего это Вепрь забыл у Нури-бея? Что-то тут нечисто! Держу пари, он задумал купить у него коня.

– А может, Эмине?

Аглая, Фалия и Фросини ядовито засмеялись.

Переступив порог, капитан Михалис застыл на месте. За калиткой его поджидал старый костлявый арап, прислуживавший еще отцу Нури-бея. Он молча, съежившись, будто пес, сидел у калитки целые дни напролет и смертельно боялся уснуть: во сне он всегда видел, как хозяин его колотит. Начинал плакать, вскакивал с циновки и опять тащился к калитке, где, весь дрожа, свертывался калачиком и ждал рассвета.

Увидев капитана Михалиса, арап попытался подняться, отчего все кости затрещали, и старик принялся стонать от боли. Капитан Михалис легонько похлопал его по плечу, слуга пропустил гостя и вновь рухнул на землю. Капитан Михалис медленно пошел по дорожке между большими горшками, в которых цвели розы и бархатцы. В воздухе витал приятный аромат лимонного дерева, смешиваясь с запахами только что политой земли, навоза и душистой герани. Из глубины сада, где в сумерках белел господский дом, доносились крики домашней перепелки, женский смех. Сквозь забранные деревянной решеткой окна сочился свет.

Понурив голову, капитан Михалис морщился: запахи турецкого двора его раздражали. И чего я здесь потерял? – думал он. Здесь все туретчиной провоняло.

Пожалуй, еще не поздно вернуться: никто, кроме арапа, его не видал. Приказать бы Харитосу оседлать кобылу, вскочить на нее и промчаться несколько раз по площади, затем под Тремя арками и выбросить все это из головы… Но вдруг он устыдился своего малодушия.

– Не дай Бог, подумают еще, будто я струсил! – пробормотал он сквозь зубы. – Полный вперед, капитан Михалис! – И решительно переступил порог.

Дверь дома была открыта. Над притолокой горел большой фонарь с красными и зелеными стеклами, и в этом красно-зеленом свете посреди комнаты стоял Нури-бей. Он услыхал, как стукнула калитка, узнал шаги капитана Михалиса и вышел встретить гостя.

От его коренастой фигуры, круглого лица с черными миндалевидными глазами веяло восточным благополучием и безмятежностью. Густые усы были нафабрены до синевы. Бей был по-своему красив, напоминая тех львов с лунообразными лицами, которых турчанки изображали в давние времена на дорогих коврах. На нем были шаровары из голубого сукна, ярко-красный пояс, из-под белоснежного тюрбана выбивались черные кудри. Все его тело источало пряный, сладострастный запах мускуса.

Он сделал шаг навстречу гостю и протянул пухлую руку с короткими пальцами.

– Извини, капитан Михалис, что потревожил тебя, но дело очень важное.

Капитан Михалис что-то буркнул под нос и последовал за хозяином на мужскую половину. На мгновение в душе его шевельнулось недоброе предчувствие. Он быстрым взглядом окинул пустую комнату. У изголовья дивана светилась большая лампа, в бронзовом мангале тлели уголья. В тепле комнаты разливался запах жженой лимонной кожуры. На круглом столике в углу стояли фарфоровая бутыль с длинным горлышком, две рюмки и закуска.

Они сели на небольшой диванчик у закрытого окна, выходящего в сад. Нури-бей достал из-за пояса черную железную табакерку с перламутровым полумесяцем на крышке, открыл и предложил гостю.

Капитан Михалис угостился табаком и скрутил цигарку. Нури-бей последовал его примеру. Некоторое время они курили молча. Бей несколько раз кашлянул, видно не решаясь начать разговор и боясь, что гость превратно истолкует его и рассердится. Все знали крутой нрав Михалиса: ведь он даже мухе не даст сесть ему на саблю. А новости, которые собирался сообщить ему бей, едва ли можно было назвать приятными.

– Пропустим по маленькой, капитан Михалис? – заговорил наконец Нури-бей. – Ракию специально для тебя заказывал.

– Так что ты хотел мне сказать, Нури-бей? – спросил капитан Михалис и прикрыл рукой рюмку: пить ему не хотелось.

Бей откашлялся и вдавил свою цигарку в пепел мангала. Лицо, склонившееся над раскаленными углями, на миг превратилось в бронзовую маску.

– Все как на духу, – произнес Нури-бей. – Только, прошу, постарайся понять меня, капитан Михалис…

Он немного помедлил, надеясь услышать хоть какой-то отклик от мрачного грека, но тот молчал. Бей встал, прошелся до двери, расстегнул воротник, снова сел. Ему вдруг стали жать туфли. Он незаметно снял их, поставил босые ноги на пол, и прохлада камня чуть-чуть успокоила его. Он даже хотел подкрутить усы молодецким жестом, но, оробев перед своим неразговорчивым гостем, раздумал, опустил руку.

– Твой брат, капитан Михалис, – вздохнул он, – твой родной брат Манусакас позорит Турцию. Двадцать пятого марта, в ваш праздник[18], он опять надрался, взвалил на плечи ишака и вошел с ним в мечеть – якобы поклониться Аллаху. Я только что из деревни, народ гудит. Большая беда может получиться. Говорю тебе об этом прямо, капитан Михалис, потом меня не вини. Я сказал, ты выслушал, и теперь поступай, как велит тебе твой Господь.

– Налей, выпьем! – буркнул капитан Михалис.

Бей наполнил рюмки.

– Твое здоровье, Нури-бей!

– И твое! – спокойно ответил бей и чокнулся с гостем, не сводя с него глаз.

Они выпили. Капитан Михалис встал, отбросил бахрому с лица.

– Так вот зачем ты звал меня, Нури-бей.

– Если в Бога веруешь, не торопись уходить, – сказал бей. – Пока что это только искра, но из нее может вспыхнуть пожар и сжечь всю деревню. Повлияй на своего брата, скажи, чтоб не позорил нашу веру. Мы из одной деревни, одна земля нас вскормила, так давай вместе наведем порядок!

– Брат старше меня, ему уж шестьдесят, – ответил капитан Михалис. – У него дети, внуки. Он сам себе голова. Чего ж я полезу со своими советами?

– Но ты капитан, в деревне тебя уважают.

– Слова – золото, Нури-бей, я не хочу бросать их на ветер.

Бей закусил губу, с трудом сдерживая гнев. Взглянул на капитана Михалиса, который собирался уходить.

«Настоящий дикарь этот гяур[19], – подумал бей. – А у меня с ним давние счеты. Разве не его покойный брат Костарос, будь он проклят, зарезал в горах моего отца? Я был тогда слишком мал, чтоб смыть кровью кровь отца. Ждал, пока вырасту, да не успел. Собака сам нашел смерть в Аркади – взлетел на воздух вместе с монастырем. А сын его был еще совсем сопляк, вот я и стал ждать, пока он подрастет. И опять мне не повезло: едва усы у него пробились – ускользнул, уехал в Европу учиться… Теперь жди, пока воротится!»

Нури-бей подошел к двери. Гнев и ненависть бушевали в его душе, в эту минуту он за себя не ручался. Обернувшись к Михалису, он злобно впился глазами в его колючую, всклокоченную бороду, поблескивающую в ровном свете лампы. Говорят, он поклялся не стричь ее, пока они Крит не освободят. Что ж, пускай ждет гяур, пока не надоест! До колен, до самой земли вырастет борода, в землю войдет, корни пустит, но Криту не бывать в руках неверных! Слишком дорогой ценой заплатили мы за него! Двадцать пять лет убивали нас под стенами Мегалокастро. А теперь мы не отдадим наш остров, он стал нашей плотью, и никому его у нас не отобрать.

От нахлынувших воспоминаний об отце, о мусульманах, погибших во рвах под Мегалокастро, тяжко вздохнул Нури-бей. Да, реки крови разделяют его с этим капитаном.

– Ну что надулся, как бурдюк? – Капитан Михалис протянул руку, чтобы отстранить его и выйти. – Не бесись, Нури-бей, все равно не бывать по-твоему!

Сильный характер был у Нури-бея. Умел он сдержать себя.

– Нет, не уходят так, капитан Михалис. – Голос его звучал вкрадчиво. – Получается, что гость уходит из моего дома обиженным. Если не по душе тебе мои слова, беру их обратно. Я ничего не говорил, ты ничего не слышал. Разве мы не друзья? Я пригласил тебя просто выпить, закусить. Вот и куропатка из нашей деревни, я ее только что привез, думал, съедим вместе. А заодно вспомним прошлое. Помнишь, капитан Михалис, как мы детьми играли вместе в старые добрые времена?

Он отломил ножку куропатки и протянул капитану Михалису.

– Нет, – отказался тот. – У нас пост.

Нури-бей огорченно всплеснул руками.

– И как же я не подумал! Я достал бы для тебя черной икры, клянусь Магометом! – И налил в рюмки ракии. – Твое здоровье, капитан Михалис! – поднял он рюмку. – Я очень рад, что ты пришел в мой дом, что выпил со мной. Пусть прольется вот так же моя кровь, если я желаю тебе зла! – И Нури-бей плеснул из рюмки на пол.

Капитан Михалис успокоился и опять сел на диван у окна.

– И я не желаю тебе зла, Нури-бей, но ведь честь не велит бросать слова на ветер, – сказал он и осушил рюмку.

Опять замолчали. Бей вспотел, раскрыл окно.

Из сада послышалось радостное, нежное журчание небольшого фонтанчика. В комнату полились запахи цветов и деревьев. На женской половине раздавался звонкий смех.

Нури-бей лихорадочно думал, как возобновить прерванный разговор. А капитан Михалис сидел и слушал плеск воды и женский смех, вдыхал запахи сада, и в сердце у него опять вскипала злоба. Смеются, пируют тут, как хозяева, думал он. А я-то хорош: сижу с турком поганым да ракию попиваю! Он протянул руку и с грохотом захлопнул окно.

– Извини, капитан Михалис, что открыл окно, тебя не спросив, – мягко заметил Нури-бей. – Я думал, тебе тоже душно. – Он снова наполнил рюмки.

Капитан Михалис исподлобья посмотрел на турка. Родились они в одной деревне: один – беем, которому принадлежат здесь все плодородные земли, другой – почти нищим. Отец Михалиса, капитан Сифакас, мог командовать разве что голыми скалами. В те времена ему не дозволялось появляться на коне или даже на осле перед грозой христиан Хани-али, отцом вот этого Нури. При виде его старый Сифакас вынужден был спрыгивать на землю, чтобы дать дорогу повелителю. Но как-то вечером капитан Сифакас замечтался и не слез с коня. Тогда Хани-али пустил в ход кнут, и непокорная голова капитана Сифакаса обагрилась кровью. Старик смолчал, затаил в сердце обиду. Христос не мстил, думал он, и мне, православному христианину, мстить не должно… Настанет день, и справедливость восторжествует. А через год примерно вспыхнуло восстание, и старший сын Сифакаса, Костарос, подстерег однажды ночью кровожадного Хани-али в окрестностях Мегалокастро и зарезал его, как ягненка, неподалеку от арки Пендевиса, что в получасе езды от города. И вот теперь в Мегалокастро, в этом большом доме за высоким забором, с садами и фонтанами, живет, как король, сын той турецкой собаки. Ест, пьет, наслаждается с женой, а в тихие вечера гордо гарцует на своем скакуне по греческим кварталам, высекая искры из камня мостовой.

Капитан Михалис достал табак, свернул цигарку и глубоко затянулся. Не раз спрашивал он себя, чего больше в его душе – дружбы, ненависти или презрения к этому турку. Спрашивал – и не находил ответа. Частенько, встречаясь с Нури-беем в узких переулках Мегалокастро или верхом в поле, Михалис глядел на его пышущую здоровьем фигуру и думал: то ли убить его, то ли обнять, как старого друга. Ведь в одной деревне, в одних полях прошло их детство. Вместе бегали наперегонки, играли, дрались и мирились. Но однажды, уже взрослыми мужчинами, столкнулись они верхом на конях за хутором Нури-бея, под аркой Пендевиса. Долго ехали молча. Оба мрачные и подавленные. На Крите опять вспыхнула резня, было убито много и турок, и христиан.

Славные венецианские стены крепости в лучах закатного солнца казались кроваво-красными, зловещими.

Собака! – ругался про себя капитан Михалис. Видеть не могу, как он разъезжает верхом по греческим кварталам и пристает к нашим женщинам!

Нури-бея одолевали такие же мысли: сил моих нет глядеть на этого гяура! Напьется и давай скакать на своей кобыле по улице да турок бесчестить! В прошлом году и меня осрамил: схватил за пояс, поднял как мешок и забросил на крышу своей лавки. Сбежалась толпа, подставили лестницу, чтобы я мог слезть. Посмешище.

Нури-бей вспыхнул, повернулся к капитану Михалису и выкрикнул:

– Ну вот что, капитан Михалис, двоим нам тесно в Мегалокастро! Или я тебя убью, или ты меня!

– Как скажешь, Нури-бей! Давай спешимся и посмотрим, кто кого!

Нури-бей опомнился – понял: не совладать ему с таким смельчаком. Вот это настоящий мужчина, думал он, гордый, храбрый! Слова лишнего не скажет, но уж коли откроет рот, то все говорит начистоту. Нет в нем ни капли вероломства. И головы ни перед кем не склонит, даже перед самим Хароном. Счастье иметь такого врага!

– Ладно, не горячись, капитан Михалис, – промолвил, наконец, бей. – Не бери греха на душу… Прости меня за мои слова. Клянусь верой, ни наш Магомет, ни ваш Христос не желают крови. Ты – храбрый, я тоже не робкого десятка. Давай-ка лучше смешаем нашу кровь по-другому.

– Как это?

– Побратаемся!

Капитан Михалис, пришпорив кобылу, вырвался вперед. Сердце колотилось бешено, готово было выскочить из груди. Он даже слышал этот стук вместе с биеньем крови в висках. Но постепенно дыхание стало ровнее и в голове прояснилось. И все же он ощущал какую-то странную тревогу, смешанную с радостью. Побрататься с богачом, сыном бея, и уже не иметь права убить его! Подавить навсегда искушение вонзить кинжал ему в сердце! Хоть он и турок, но им гордится вся Мегалокастро! Не к чему придраться: добрый, щедрый, красивый, обходительный, все при нем, как говорится, настоящий мужчина, черт бы его побрал!

Он натянул повод. Нури-бей, догнав его, поехал рядом. Капитан Михалис даже не обернулся на него.

Так, ни слова не говоря, они подъехали к хутору Нури-бея. Спешились во дворе. Подбежал слуга, забрал лошадей, отвел их на конюшню. Бей хлопнул в ладоши; приковыляла старая служанка, поклонилась.

– Зарежь петуха, того, что с большим гребнем, и достань старого вина, – приказал хозяин. – Да застели две кровати шелковыми простынями. Мы тут поужинаем и заночуем. Ступай!

Нури-бей и капитан Михалис остались вдвоем. Сели, скрестив ноги, друг против друга, посреди двора, под дуплистой оливой, которая, несмотря на старость, густо покрылась душистыми цветами. Солнце село. Вечерняя заря приветливо мерцала сквозь листву.

Чуть погодя Нури-бей вдруг встал, вышел со двора и взял у родника медную кружку, из которой путники пили воду, благословляя Хани-али, выложившего родник камнем. Затем вернулся.

– Во имя Магомета и Христа! – сказал он и вытащил из-за пояса кинжал.

Капитан Михалис закатал рукав рубахи и обнажил загорелую мускулистую руку. Нури-бей наклонился и острием кинжала надрезал вздутую вену. Брызнула кровь – темная, горячая. Нури-бей подставил кружку, и в нее набежало на палец крови. Затем он снял с головы тюрбан, размотал его и туго-натуго перевязал пораненную руку.

– Теперь твоя очередь, капитан Михалис!

– Во имя Христа и Магомета! – торжественно произнес капитан Михалис.

Вынув кинжал, он сделал надрез на пухлой, холеной руке. В кружку опять полилась кровь. Капитан Михалис развязал свой черный платок и перебинтовал им рану на руке турка.

Они поставили кружку перед собой и молча принялись тщательно перемешивать кровь кинжалами.

Был поздний вечер. Из трубы хуторского дома струился дым. В подвале ужинали слуги. Хозяин и гость вытерли кинжалы о волосы, и каждый засунул свой за пояс.

Нури взял кружку, высоко поднял ее.

– Пью за твое здоровье, капитан Михалис, названый брат мой! – зазвучали торжественные слова. – Клянусь Магометом, что никогда не обижу тебя ни словом, ни делом, ни на войне, ни в мирное время! Клянусь всегда быть честным с тобой! Клянусь! Вокруг меня ходит много греков, а вокруг тебя – турок. Будем срывать свой гнев на них!

Сказав это, он прильнул губами к кружке и принялся медленно, глотками, пить смешанную кровь. Выпил половину, вытер губы и протянул кружку капитану Михалису.

Капитан Михалис, взяв кружку обеими руками, сказал:

– Пью за твое здоровье, Нури-бей, названый брат мой! Клянусь Христом, что никогда не обижу тебя ни словом, ни делом, ни на войне, ни в мирное время. Клянусь всегда быть честным с тобой! Вокруг меня ходит много турок, как вокруг тебя – греков. На них и будем срывать наш гнев! – И залпом выпил оставшуюся в кружке кровь…

Капитан Михалис открыл окно и выбросил окурок. Красной звездочкой влетел он в горшок с бархатцами и, коснувшись влажной земли, угас.

Капитан встал с помрачневшим лицом. Бей тоже вскочил на ноги.

– Капитан Михалис, я не хочу, чтобы ты ушел из моего дома с обидой на сердце. Не забывай, мы побратимы.

– Я помню. Если б не это, один из нас давно уже не жил бы на свете!

В голове его молнией пронесся тот вечер на хуторе, под оливой. Вспомнился ужин, старое вино, глубокий сон на шелковых простынях…

Михалис взял бутыль, налил себе рюмку и выпил, опять налил и опять выпил… Только после этого снова уселся на диван.

– Позвал бы, что ли, какого-нибудь своего карлика или шута! – пробормотал он. – Пусть попрыгает, поиграет на бубне, споет амане[20], а то я с ума сойду!

Нури-бей обрадовался. Слава Аллаху, Михалис, будь он неладен, кажется, сменил гнев на милость! Что там ни говори, ракия – великая вещь!

И ему захотелось сделать для побратима что-то особенное, необычайное, в знак братской дружбы и любви. Чем бы успокоить, отогреть, хоть ненадолго, это окаменелое сердце? Мысленно бей обшарил в доме каждый уголок, выискивая подарок названому брату. Старые золотые побрякушки в шкатулках, серебряное оружие на стенах, сукно и шелк, кладовые, полные всевозможного добра, – что выбрать? И вдруг мысль полетела к покоям с зарешеченными окнами – там его самая большая драгоценность. Улыбнувшись, бей обратился к гостю:

– Для тебя, названый брат мой, я сделаю сегодня то, чего ни один турок никогда ни для кого не сделает, разве что для кровного брата.

Капитан Михалис в упор взглянул на хозяина, но ничего не сказал и опять наполнил рюмку.

Нури поднялся, подошел к низкой двери, ведущей на женскую половину.

– Мария! – крикнул он.

По лестнице тотчас скатилась старуха арапка: лицо в морщинах, беззубая, скрюченная, как сладкий рожок, на шее мотается золотой крестик.

– Скажи госпоже, пускай возьмет бузуки и спустится к нам!

Арапка с ужасом посмотрела на хозяина.

Нури-бей рявкнул:

– Шевелись!

Арапка исчезла.

Капитан Михалис поставил рюмку, которую уже поднес было к губам, и сердито повернулся к Нури-бею.

– Ты в своем уме?

– Только для тебя, побратим. Я тебе доверяю!

– Ни к чему это. И тебя осудят, и твою жену за то, что показалась на глаза чужому мужчине. Да и мне неудобно на нее глазеть.

Бея охватили сомнения. Он готов был раскаяться, но как возьмешь свои слова обратно?

– Тебе я доверяю, – упрямо повторил он.

Затем положил пуховую подушку на низкий диванчик в углу, другую прислонил к стене, чтобы ханум могла там расположиться. Капитан Михалис прикрутил лампу, и мягкие сумерки разлились по комнате. Затем достал из-за пояса четки из черного коралла и, опустив глаза, принялся их нервно перебирать.

В комнате наверху раздались женские голоса, послышались торопливые шаги, хлопанье двери, полилась вода из крана, потом на время все стихло.

Не придет дикарка, думал капитан Михалис. Где это видано? И тем лучше, что не придет! В сто раз лучше. Какой бес меня здесь держит? Ну чего я высиживаю? Уйти, и все тут!

Но только он собрался встать, как заскрипели ступеньки и послышался звон цепочек и браслетов. Нури-бей бросился к двери, распахнул ее, приложил ладонь к груди, к губам и к голове, приветствуя жену.

– Заходи, Эмине, – ласково приговаривал он. – Заходи, моя ханум!

На пороге возникла женщина с круглым, как у Нури-бея, лицом, пухленькая, но изящная, с большими раскосыми глазами, с нарумяненными щеками, подведенными бровями и крашенными хной ногтями. Она, словно ребенка, прижимала к груди небольшое блестящее бузуки.

Войдя, она выставили вперед точеную ножку в красной сандалии, выгнула шею, но, заметив тень чужого мужчины у окна, сделала вид, будто испугалась, и взвизгнула.

– Да не бойся ты, моя птичка! – сказал Нури-бей, взяв ее под руку. – Это побратим мой, капитан Михалис. Сколько раз я передавал тебе его приветы! А вот сегодня грусть тяготит нам сердце, так будь добра, госпожа моя, сыграй нам на бузуки и спой песни своей родины. Может, полегчает… Мы затем и попросили тебя спуститься к нам.

Капитан Михалис, не поднимая глаз от пола, со всей силы сжимал в руке четки. Много он наслышался о красоте этой черкешенки, о ее своенравии, о песнях, которые иногда в байрам звучали из-за частой оконной решетки, завораживая весь турецкий квартал. В ночной темноте собирались на улице турки и христиане – послушать это пение. И души у всех замирали от восторга. А Нури-бей глядел на них из окна с такой гордостью, будто у него в руках все сокровища мира.

По распространившемуся в комнате терпкому аромату капитан Михалис понял, что женщина прошла в угол, где стоял диван с приготовленными беем подушками. Он на миг поднял глаза, встретившись с нею взглядом. Только на один краткий миг.

Эмине-ханум уселась на пуховых подушках, скрестив ноги.

– Как темно! – сказала она со смешком.

Ей, видно, хотелось, чтобы гость хорошо ее рассмотрел.

Нури-бей встал, прибавил света в лампе. В ярком сиянии заблестели щеки, руки и подкрашенные хной пятки черкешенки.

Капитан Михалис снова метнул на нее быстрый взгляд; две бусинки четок лопнули у него в кулаке.

– Добрый вечер, капитан Михалис! – сказала черкешенка, приветливо улыбаясь.

– Добрый вечер, Эмине-ханум, прости меня! – хрипло пробормотал он.

Черкешенка залилась смехом. У нее на родине женщины не закрывают лицо, свободно ездят верхом на лошадях, даже воюют вместе с мужчинами. И любовь там доступна всем. Но отец Эмине продал ее еще ребенком старому паше в Константинополь, а затем ее похитил вот этот бей и привез на Крит. Так Эмине и не успела познать ласки многих мужчин. Потому сейчас так страстно раздувались у нее ноздри, точно у голодной волчицы. Целыми днями сидела она взаперти у зарешеченного окна, поджав под себя ноги, засматриваясь на проходивших мимо молодых турок и христиан – так, что даже грудь щемило. А когда, надежно укутанная в шелковую паранджу, в сопровождении старой арапки, своей кормилицы, выходила она на прогулку, то всякий раз норовила пройти мимо кофейни, где полным-полно мужчин, или спуститься в порт, поглазеть на дерзких грузчиков и лодочников, или же потолкаться у ворот крепости среди крестьян, нестриженых, немытых, потных. Раздувая тонкие ноздри, черкешенка жадно вдыхала запахи мужских тел.

– Клянусь Аллахом, – сказала однажды Эмине кормилице, – если б от них не исходил такой запах, я бы на них и не взглянула.

– На кого, дитя мое?

– На мужчин. А у тебя, Мария, много мужчин было в молодости?

– Я верую в Христа, дочь моя, – ответила старая арапка и вздохнула.

Вот так и сегодня Эмине смотрела на капитана Михалиса и раздувала ноздри.

О, сколько раз и с какой гордостью рассказывал ей Нури-бей про этого мужчину! Сколько наслышалась она о его доблестях, о крутом норове, о том, сколько он может выпить и как сторонится женщин! А вот теперь он здесь, перед ней, муж сам позвал его сюда. Она жадно вдыхала воздух, чувствовала необычайное волнение, стеснившее ей грудь.

– Эмине-ханум, – обратился к ней Нури-бей, – спой нам, моя радость, какую-нибудь черкесскую песню, чтобы мы забыли горести этого мира. Повесели мужчин!

У женщины вырвался квохчущий смех. Она положила бузуки себе на колени, несколько раз ударила нервно по струнам и вскинула голову.

– Что ж ты нам споешь, моя повелительница? – спросил осчастливленный бей.

– А чего душа моя пожелает!

И вот зверем в логове зашевелилось, ожило, запело бузуки. Из уст Эмине полилась звонкая, словно журчащий родник, песня. От этих звуков дом как будто зашатался, закружился и полетел в пропасть. В груди капитана Михалиса глухо застучало сердце. Безудержная радость потекла по жилам, разливаясь по всему телу… Ох, что за схватка разгоралась в той песне! Рушились горы, поле обагрилось кровью турецких аскеров[21]. Капитан Михалис врубился в гущу их верхом на вороном коне Нури-бея, а за ним – тысячи критян, и у каждого на голове черный платок! Несутся вопли из горящих деревень… Как подрубленные кипарисы, падают минареты. Кровь льется рекой, доходит коню по колени, по самый живот. Капитан осматривается: нет, это не Крит, не укрепления Мегалокастро, и море не то, и не те дома. Мечеть тоже другая… Он въезжает в храм Святой Софии! Слезает с коня, осеняет себя крестом, поднимает голову, смотрит на уходящий в небо купол, и ему кажется, что на колокольне опять висят снятые турками колокола и веревку от сердца каждого колокола держит в руках старый звонарь церкви Святого Мины – Мурдзуфлос, только раз в сорок выше ростом. Он бьет в колокола, и они, раскачиваясь, ревут, выплясывают, и он вместе с ними качается и ревет, как колокол…

Капитан Михалис сдавил руками виски. Вдруг все остановилось. Опять перед глазами Крит, и Мегалокастро, и конак бея, и сам бей, не сводящий взора с Эмине. Он вздыхает, то и дело наполняя и осушая рюмку. Голос черкешенки смолк. И словно обломились крылья у души, опять она вернулась в свою темницу.

Некоторое время все молчали. Наконец Эмине шевельнулась, погладила лежащее на коленях бузуки и сказала:

– Это старинная черкесская песня. Ее поют воины-мужчины, когда перед сражением садятся на коней.

Нури-бей встал, чувствуя легкую дрожь в коленях. Налил полную рюмку и подошел к супруге.

– Твое здоровье, дорогая Эмине! – сказал он. – Три вещи любил Магомет, как слышал я от нашего муэдзина, да будет милостив к нему Аллах, – женщин, песни и благовония. Все это воплощено в тебе. Живи же мне на радость тысячу, а то и две тысячи лет! – И, залпом осушив рюмку, причмокнул языком. Затем повернулся к капитану Михалису. – Выпей, побратим, и ты за ее здоровье!

Но капитан Михалис опустил два пальца в налитую по самый край рюмку, раздвинул их, и рюмка лопнула, разлетелась пополам, а ракия разлилась по столу.

– Хватит! – рявкнул он, и глаза его налились кровью.

Эмине, вскрикнув, подскочила на диванчике, восторженно глядя на капитана Михалиса. Затем с вызовом обратилась к мужу:

– А ты так можешь, Нури-бей? Можешь?

Хозяин побледнел. Он напряг правую руку и уже хотел опустить два пальца в рюмку, но вдруг чего-то испугался. Холодный пот выступил у него на лбу. Ему стало стыдно перед женой, и он бросил злой, мутный взгляд на капитана Михалиса. Ну вот, теперь выставил на посмешище перед собственной женой! Не довольно ли терпеть его издевательства?!

Он изо всех сил дернул Эмине за руку.

– А ну марш к себе в комнату!

– Нет, скажи, ты можешь так? – вспыхнула ханум.

– Убирайся! – завопил бей и, схватив бузуки, ударил им о стену. Инструмент разлетелся в щепки.

Черкешенка пренебрежительно усмехнулась.

– Разбить бузуки – это ты можешь, на большее тебя не хватит!

Она соскользнула с диванчика, прошла мимо капитана Михалиса, задев его рукавом и снова обдав терпким запахом мускуса. Он чувствовал, как горит рука, по которой скользнул шелк ее платья.

С улыбкой Эмине раз, а затем второй обошла мужа кругом, смерила его насмешливым взглядом и, расхохотавшись, исчезла.

Мужчины остались стоять посреди комнаты друг против друга. Бей крутил усы, от сильного волнения грудь его вздымалась. Капитан Михалис стоял неподвижно, мрачно глядя на хозяина и кусая губы. Оба держались за рукоятки кинжалов, торчащих из-за пояса.

Губы Нури-бея искривила злобная улыбка.

– Уходи отсюда, капитан Михалис! – процедил он сквозь зубы.

– Уйду, когда захочу, – ответил Михалис. – Наполни рюмку и угости меня!

Бей уже сдавил рукоять кинжала, посмотрел на лампу: у него мелькнула мысль потушить ее и в темноте броситься на врага – пускай Харон возьмет одного из них.

– Я сказал: налей и угости меня, – тихо повторил капитан Михалис. – Иначе не уйду.

Нури-бей, весь потный, с трудом передвигая будто свинцом налитые ноги, подошел к столу. Он дрожащей рукой поднял бутыль, и ракия, перелившись через край, потекла на жареную куропатку.

– Пей! – прохрипел он.

– Нет, поднеси мне, – сказал капитан Михалис.

Бей зарычал, схватил рюмку и сунул ее в руку гостю.

А тот, важный, нахмуренный, поднял ее повыше.

– Твое здоровье, Нури-бей! Я выполню твою просьбу и скажу брату, чтобы он не позорил турок.

Сказав это, он чуть-чуть пригубил из рюмки, накрепко стянул на голове черный платок и вышел за дверь.

Фонарь в прихожей бросал в темный сад зеленые и красные полосы света. Капитан Михалис, не оглядываясь, спокойно направился к калитке.

Стемнело и еще похолодало. В Мегалокастро одно за другим закрывались окна. Поужинав и помолясь, люди укладывались спать. Только изредка на улицах появлялись случайные прохожие, несколько влюбленных парочек прогуливались под закрытыми окнами, а из освещенных полуподвалов время от времени слышался шум – там шла пирушка.

Блаженные совсем озябли, дожидаясь, когда выйдет от Нури-бея капитан Михалис. А его все не было и не было. Давно уж вернулся брат – как всегда, понурый, неразговорчивый. Поужинали, перебросились несколькими словами о том, что готовить на завтра: в доме не осталось ни угля, ни оливкового масли, ни керосина. Обо всем этом должен был, конечно, позаботиться кир Аристотелис. Сестры были заняты вечерними хлопотами и разговорами: убирали со стола, заваривали на ночь ромашку для пищеварения, облачались в длинные, до пят, ночные рубашки, молились перед сном, но всеми мыслями были у зеленых ворот Нури-бея.

А капитан Михалис направился домой самой длинной, окольной дорогой. Он чувствовал, что и в собственном доме не будет ему покоя. Сердце птицей рвалось из груди. Даже на знакомых улицах вдруг стало ему тесно: дома угнетающе обступали со всех сторон, от редких встречных он шарахался как от чумы и шагал так быстро, будто за ним кто-то гонится. Вот улица Широкая. Пусто, несколько керосиновых фонарей бросают мутные отблески на мостовую. Капитан Михалис пересек базар. Турецкая закусочная, кофейня да две-три таверны были еще открыты. Его окликнули, ему показалось, что это голос капитана Поликсингиса, и он, не оборачиваясь, прибавил шагу. Впереди замаячил сераль паши, мраморный венецианский фонтан со львами, огромный платан распростер над ним могучие ветви. Никого вокруг. Капитан Михалис подошел поближе, перекрестился.

– Да освятит Господь ваши души! До встречи, земляки!

На протяжении веков на этом проклятом платане по приказу паши вешали мятежных христиан. И зимой и летом качались на самых толстых ветках веревки с уже готовыми петлями.

– Клянусь христианской верой, как-нибудь ночью встану, возьму топор и срублю тебя, исчадье ада! – Михалис с такой ненавистью посмотрел на старое дерево, словно перед ним стоял поганый турок.

Затем он снова окунулся в темноту. Длинным узким переулком вышел к Трем аркам. Расстегнул ворот рубахи, глотнул воздуха и с холма окинул взглядом окрестности. Где-то рядом шумит море. Слева и справа от него вырисовываются во мраке очертания гор – Юхтаса, Селены, Псилоритиса. А высоко в небе мерцают звезды. Капитан Михалис принялся стремительно расхаживать взад-вперед, фыркая, точно конь. Наконец остановился у края крепостного рва. Прямо напротив, на мысу, виднелось несколько приземистых хижин. Это Мескинья, селение прокаженных. Немного ниже выдавался в море еще один мыс – Семь Топоров. Оттуда более двухсот лет назад ринулись турки на штурм Мегалокастро. До сих пор там торчат семь вонзенных в землю каменных топоров. Чуть подальше привольно раскинулся в море пустынный остров Диа, похожий на огромную черепаху.

За спиной послышались женские голоса, тихо зашелестел шелк: в сопровождении старого турка, который, понурив голову, нес большой зажженный фонарь, шли две турчанки в черных паранджах и с раскрытыми зонтиками. Они о чем-то оживленно разговаривали и тихонько посмеивались. В ночном воздухе разнесся запах мускуса.

Капитан Михалис вздрогнул.

Все бесы меня преследуют сегодня! – гневно подумал он и отвернулся к морю, чтобы не видеть турчанок. Ну, нет, дьявол-искуситель, тебе со мною не совладать!

Он вдруг заторопился домой, хотя домашних ему сейчас не хотелось видеть. Они, конечно, еще издали узнают его шаги. А он будет так кашлять, что жена, дочь и собака все поймут и попрячутся. Ему необходимо побыть одному! Одному!!! Сегодня он должен подумать, как жить дальше.

Жена капитана Михалиса Катерина и дочь Риньо сидели у стола с зажженной лампой и ждали. На длинном, во всю стену, диване в углу около выходившего во двор окна было обычное место капитана Михалиса. Кроме него, там никто никогда не садился. Даже когда его не было дома, в том углу лежала какая-то тяжелая тень, и ни жена, ни дочь не решались туда подойти, боясь внезапно наткнуться на грозного главу семейства.

Жена вязала чулок, свет от лампы косо падал на ее каштановые, туго заплетенные косы, дуги бровей, упругие щеки, очерчивал горько сжатые губы и упрямый подбородок. В этой женщине удивительно сочетались нежность и сила. В молодые годы она была стройна, как свеча, к тому же отличалась храбростью, как и подобает дочери капитана. Ее отцу, капитану Трасивулосу Рувасу, не посчастливилось иметь сына, зато Катерина унаследовала его отвагу и поистине мужской характер. Но, выйдя замуж, попала в когти льва. Поначалу она упрямилась, сопротивлялась, но с годами была вынуждена покориться. Кто же мог противостоять капитану Михалису?

Катерина вязала и думала о своей жизни. Как быстро утекла она, словно вода!.. Время от времени женщина обводила глазами стены: там, под самым потолком, в широких черных рамах висели портреты героев 1821 года, перед одним из них горела небольшая серебряная лампада…

Кира Катерина то и дело покачивала головой, согласно своим мыслям. Всю жизнь – и в отцовском, и в мужнем доме – она провела среди оружия. Еще девушкой, во время восстания 1866 года, взяла она ружье, патронташ и пошла воевать против турка, топчущего родную землю. А раньше, в детстве, во время другого восстания, вместе с подругами рвала старые книги, которые приносили монахи из монастыря, и делала пыжи для повстанцев. Давно она привыкла к запаху пороха… Только вот муж… он, конечно, храбрый и сильный – настоящий мужчина. Она вышла за него по любви, да и теперь не разлюбила, но жить с ним тяжело, и не раз в глубине души кира Катерина проклинала судьбу.

Она опустила вязанье и посмотрела на старую литографию, висевшую над диваном: филистимляне схватили Самсона и истязают его. У непокорного смельчака веревками, ремнями и цепями связаны руки и ноги. Вокруг разъяренная толпа. Они тащат и толкают его, бьют, колют копьями. А из решетчатого окошка высокой башни выглядывает Далила с обнаженной грудью и хохочет…

Кира Катерина вздохнула и снова склонилась над чулком.

Дочь Катерины – стройная, гибкая девушка лет пятнадцати, с густыми сросшимися бровями, как у отца, и волевым подбородком, как у матери, – тоже оторвала глаза от рукоделья, погладила длиннохвостого кота, свернувшегося клубочком у ее ног.

– Что ты вздыхаешь, мама? Какие мысли мучают тебя?

– Какие мысли? – переспросила мать. – О жизни своей думаю. И о тебе – какое будущее ждет тебя в этом доме! И о некрещеной крошке, я ее убаюкала, чтоб не гневила этого зверя. Одному Трасаки легко живется, ведь он – точная копия отца. – Она подняла голову, прислушалась. – Уснула… Угомонилась, кроха моя бедная!.. А Трасаки и впрямь вылитый отец! Видела, как он сердится? Как хмурит брови? Как дерется с дружками? А на женщин смотрит волком, будто сожрать их готов!

Риньо промолчала. Она хоть и боялась отца, но любила, гордилась им. И во всем его оправдывала: будь она мужчиной, наверное, вела бы себя точно так же. Только таким ей хотелось видеть своего сына, а дочери – Бог с ними, пусть трепещут, едва отец переступит порог. С той поры как ей исполнилось двенадцать, и у нее стала наливаться грудь, отец запретил показываться ему на глаза. Вот уж три года он ее не видел. Когда бывал дома, она пряталась либо на кухне, либо наверху в каморке. Риньо издали узнавала его шаги, бросалась наутек, а впереди, поджав хвост, бежал кот. Ну что ж, значит, так надо. Отец прав. Почему – Риньо не могла объяснить, но была твердо убеждена в этом.

То же самое чувствовала и мать, только не хотела признаться. Да, на его месте она поступала бы так же. И ее отец был таким, царство ему небесное! Катерине вспомнилось, как погиб старый капитан Рувас. Ей тогда лет двадцать было, она была еще не замужем. Однажды ночью дом их окружили низами. Отец убил нескольких, но их было много, они связали его, положили во дворе и стали совещаться, на чем отправить в Мегалокастро к паше. Катерина с матерью вышли во двор. Одежда на отце была изодрана, сам весь в крови.

– Прощайте, женщины! – крикнул он им. – Не горюйте! Сварите кутью на мои поминки! Не плачьте, я умираю за свободу! Дай тебе Бог хорошего мужа, Катерина! Родишь мальчика – дай ему мое имя Трасос!

Отца привезли в Мегалокастро и посадили под большим платаном напротив сераля паши. Пришел турок-цирюльник и бритвой снял с него кожу. Из нее эта мразь Мустафа-паша наделал себе кисетов.

Вот так, за вязанием, вспоминала Катерина пережитое и вздыхала. С капитаном Михалисом жили они в согласии, грех жаловаться. Он честный, всеми уважаемый человек. На чужих жен не пялится, в карты не играет, не сквалыга. Только вот напивается иногда – топит в вине свою тоску. Но это бы можно и стерпеть от настоящего мужчины. Вон другие еще не то выделывают, а с ним это редко бывает, раза два в году. Теперь, правда, жизнь стала невыносимой. Год назад Катерина родила дочь, а муж ее не признает, даже видеть не желает.

– Знать о ней не хочу! – кричит он, когда жена принимается его увещевать. – Откуда у нее такие голубые глаза, черт бы ее побрал?!

Ни в ее, ни в его роду ни у кого не было голубых глаз, только у этого ребенка. От какого дьявола они взялись? Словно нечистая сила ворвалась в дом и попортила девочке кровь.

Несчастная мать молча глотала слезы. Что тут скажешь? Молилась на коленях перед большой иконой архангела Михаила с золотыми крыльями и огненным мечом и прижимала к груди спеленатого младенца. Молила архангела Катерина, взывала к нему о помощи: может, явится мужу во сне и внушит ему, смягчит хоть немного это каменное сердце…

С утра до вечера пропадал муж в лавке, даже обедать не приходил. Обед носил ему молодой приказчик Харитос. Пока Михалиса не было, мать давала ребенку волю и покричать, и поиграть. Но как только стемнеет, поила крошку сонным отваром, чтоб не просыпалась до самого утра…

Из соседней комнаты послышался крик сонного Трасаки: мальчишке, верно, что-то привиделось.

– Нет бедолаге покоя даже во сне, – улыбнулась женщина. – Все-то ему снится, что собирает он войско, гонит, рубит, крушит турок… А вырастет – и с его мечтами будет то же, что с мечтами отца и деда… Ох, беспредельны муки нашего Крита!

Дочь и мать надолго замолчали. Риньо глядела через окно в ночной мрак. От лютого северного ветра скрипели ставни. Риньо закрыла глаза, и по спине у нее забегали мурашки.

– Что-то припозднился он сегодня, – заметила она, нарушив молчание.

– Говорят, его позвал к себе Нури-бей… И чего ему надо, этому псу?

– Опять, небось, схватит его отец за красный кушак и забросит на крышу! – Девушка горделиво засмеялась.

– Ну да, – укоризненно покачала головой мать. – А тот потом отыграется на христианах… Верно говорю, беспредельны муки Крита!

– Пока жив отец, мне ничего не страшно!

– Вот так и я надеялась на своего отца, пока однажды ночью…

И умолкла. Кум – так звали кота – вдруг вскочил Риньо на колени и навострил уши, глядя на дверь. Женщины тоже прислушались. Риньо мигом собрала нитки, кружева, ножницы. Кота как ветром сдуло.

С улицы послышался сухой кашель.

– Идет… – выдохнула девушка.

Мать встала.

– Пойду подогрею ужин. Видно, хочет, чтобы никто ему на глаза не попадался. Потому и кашляет.

Хлопнула калитка. Капитан Михалис вошел во двор, загремел щеколдой. Переступив порог дома, увидел, что в комнате никого. Снял с головы платок, сбросил жилет – все мокрое, хоть выжимай. Сел на излюбленное место у окна, выходящего в небольшой сад. Вынул из-за пояса платок, отер пот со лба, шеи, груди и распахнул окно.

Было слышно, как женщины на кухне возятся у очага, подогревают ужин. Вдруг ему показалось, будто заплакал ребенок. Капитан Михалис уже готов был вскипеть, но нет – тихо. Он достал табакерку, сделал самокрутку, высек огонь и закурил. Но во рту была горечь, как будто отраву в себя втянул. Он выбросил цигарку за окно.

Вошла жена с подносом. Но не успела и на стол поставить, как капитан Михалис, не поднимая головы, буркнул:

– Не хочу есть. Убери!

Жена молча повернулась и вышла.

В доме воцарилась мертвая тишина. Капитан Михалис встал, опять надел жилет, дважды обернул платок вокруг головы. Дойдя до двери, вдруг остановился в задумчивости. Поблескивали на стенах портреты борцов 1821 года – в фустанеллах[22], с патронташами и пистолетами. Жесткие усы у каждого топорщились, словно были сделаны из железной проволоки. Длинные волосы спадали на плечи.

На время капитан Михалис забыл обо всем на свете. Он переводил взгляд с одного портрета на другой, будто здоровался. Он плохо помнил биографию – где воевали, какие совершили подвиги, какого они рода и откуда: из Румелии[23], с Морея[24], с островов или же с Крита. Это его вовсе не занимало. Он усвоил одно: все они воевали против турок – и этого достаточно. А остальное – для учителей истории.

Перед одним из портретов, как перед иконой, горела лампада. Всем, кто ни спросит, капитан Михалис кратко отвечал:

– Это святой Караискос[25].

Караискос был командиром его деда Дели-Михалиса. Однажды ночью, когда греки держали оборону в Фалероне, неподалеку от Афин, а вокруг уже стояли палатки турок, его дед напился. Командир отдал приказ: никому не оставлять свой пост, пока утром не подойдут отряды других капитанов, ведь христиан было немного, а турок – тысячи. Пил дед не один, напились и другие критяне, решив, что им никто не указ. Выскочили из укрытий и, подняв пальбу, бросились к турецким палаткам. Эта вылазка была преждевременной. Тут Караискос и погиб.

– Такого человека угробили! – бормотал капитан Михалис. – Но ничего не поделаешь! Дед тоже погиб. Все мы рано или поздно погибнем!

Он вышел на улицу. Колодец, корыто для воды, виноградные лозы, свисавшие над колодезным срубом, горшки с цветами – все раздражало его сегодня. Направился к небольшой конюшне в конце двора. Белая кобыла, почуяв хозяина, повернула голову, повела ушами, радостно заржала. Капитан Михалис подошел к ней, широкой ладонью потрепал по холке. Какое гордое создание, а ведь вот послушно ему, в любой миг готово исполнить его волю и всегда, до смерти, будет с ним – как часть его самого.

Капитан Михалис надолго задержал руку в густой серой гриве, чувствуя, как все нутро его отогревается от этого тепла. Ему даже показалось, что на его мощном затылке отрастает грива, силы его удваиваются, вот сейчас он перемахнет через забор, затем через крепостную стену и вырвется в поле, плодородное, истоптанное турками поле, с гиканьем помчится к хутору Нури-бея. Эта сила шла из самой земли, переливалась из теплого тела кобылы в его пятки, захватывала все тело, распирала грудь.

Капитан Михалис бросился к дому.

– Харитос!

На пороге появилась жена.

– Он спит.

– Разбуди!

Михалис скрутил цигарку и закурил. Горечь во рту прошла. Он спокойно наблюдал, как густой табачный дым выходит из ноздрей, и ждал.

Протирая глаза, вышел заспанный Харитос. Густые волосы взлохмачены, шея голая, босой. Этому дикому козленку лет двенадцать. Капитану Михалису он приходится племянником – сын брата, пастуха Фануриоса. Отец прислал его из деревни учиться. Но при одном только упоминании об ученье лицо капитана Михалиса кривилось.

– Бумажным червем захотел стать? Учителем?! Не видишь разве, до чего дошел твой дядя Сиезасыр? Над ним даже сопляки смеются! Испортишь себе глаза, несчастный, напялишь очки и станешь для всех посмешищем. Оставайся у меня в лавке, а когда подрастешь, наберешься ума, дам тебе деньжат, откроешь собственную лавку, человеком будешь.

О своем решении капитан Михалис сообщил и Фануриосу.

– Делай как знаешь, – ответил брат. – Мясо твое – кости мои. Бей его почаще, чтоб человеком рос!

Капитан Михалис схватил Харитоса за шиворот и хорошенько встряхнул.

– Ступай к колодцу, – велел он, – умойся, а когда очухаешься, придешь ко мне, дело есть.

Харитос пошел к колодцу, достал воды, умылся, пальцами пригладил взлохмаченные волосы и подошел к дяде.

– Я очухался, – пробормотал он.

Капитан Михалис положил ему на плечо руку.

– Сходи постучись в пять домов – сам знаешь в какие. Да захвати камень, стучи, пока не откроют. Понял?

– Понял.

– Значит, к Вендузосу, к Фурогатосу, Каямбису, Бертодулосу и в монастырь, где живет Эфендина.

– Эфендина Кавалина?

– Да-да, Эфендина Кавалина. Передай им всем привет от капитана Михалиса. Завтра суббота, а в воскресенье рано утром пусть приходят ко мне. Понял?

– Понял.

– Иди! – Затем кликнул жену. – Зарежь три курицы, приготовь закуску, испеки хлеб. Убери в подвале. Поставь стол, скамейки, посуду.

Жена открыла было рот, чтобы напомнить: сейчас пост, мол, побойся Бога, но он поднял руку, и Катерина со вздохом прошла в дом.

– Горе мое, горе, опять пирушка! – пожаловалась она Риньо, которая перемывала тарелки в раковине. – Велел зарезать три курицы и убрать в подвале.

Послышался скрип лестницы: это капитан Михалис отправился спать.

– Что это с ним? Ведь еще шести месяцев не прошло, – удивилась Риньо.

Но сердце ее трепетало от радости. Ей нравилось, когда весь дом ходуном ходит, все хлопочут, снуют туда-сюда с закусками, а мужчины сидят в подвале и выпивают.

– Приспичило ему! – ворчала мать. – Снова бес оседлал! – И перекрестилась. – Грешна, Господи, ругаюсь, нет сил терпеть! Уж и Великого поста не признает!

Грустно посмотрела она на иконостас, на архангела Михаила. Сколько я тебе поклонов била, сколько просила! Разве не наливаю я каждый день оливкового масла тебе в лампаду, разве свечи не ставлю! Все напрасно… Ты, видать, с ним заодно!

– Эх, если б я была мужчиной! – прошептала она. – Всем бы показала! Да то же самое бы вытворяла! Было б у меня пять-шесть шутов, и когда бы сердцу делалось тесно в груди – звала бы их в подвал, поила, заставляла играть на лире, плясать, пока с души камень не свалится. Как все-таки хорошо быть мужчиной!

Глава II

Весенняя ночь выдалась нелегкой для жителей Мегалокастро. Около полуночи холодный, пронизывающий ветер сменился теплым, влажным, от которого набухают почки на деревьях. Начал он свой путь в Африке, пересек Ливийское море, промчался над Месарийской равниной от Тимбаки и Калус-Лимьонеса до Айя-Варвары, оставил позади знаменитые Арханьотские виноградники и оседлал стены Мегалокастро. Пробираясь сквозь щели в дверях и окнах, он набрасывался на мужчин и женщин, пробуждал желания, не давал уснуть. За одну ночь весна вероломно овладела Критом.

Даже паша, хоть был он уже стар и немощен, проснулся от сладостной истомы, хлопнул в ладоши, и в комнате тотчас появился арап Сулейман.

– Открой окно, Сулейман, что-то душно… И что за напасть этот ветер!

– Да нет, паша-эфенди, не напасть. Ветер из африканского края, потому такой горячий. На Крите называют его ангур-мельтеми[26]: огурцы от него хорошо растут.

– Ангур-мельтеми… И то верно. Вот что, позови-ка Фатуме, пусть зайдет, она мне нужна. Да налей воды в кувшин и принеси сюда. И опахало захвати… Ох, беда, этот Крит вгонит меня в могилу!

В эту ночь в теле богобоязненного митрополита Мегалокастро – ему уж восемьдесят стукнуло, и седая борода белой рекой струилась до пояса – тоже заиграла кровь. Он сбросил одеяло, кряхтя встал с постели и подошел к окну подышать свежим воздухом. Вокруг тишина, в темноте вырисовывались очертания погруженных в сон домов. Старое лимонное дерево во дворе кафедрального собора пьянило воздух густым запахом цветов. А в глубине тверди небесной, пред Божиим престолом, зажглись несчетные лампадки звезд… Со страхом всматривался митрополит в ночное небо. Нежный ветер вдруг словно поднял его тяжелое, тучное тело на воздух, и оно зависло в глубокой тишине, ниспосланной Богом. Прошло несколько мгновений, прежде чем старик снова почувствовал под ногами твердую почву. Он с облегчением вздохнул, перекрестился и вернулся в постель, чтобы погрузиться в безгрешный сон.

Капитан Михалис резко сбросил простыню и, недовольный, сел на кровати. Было уже за полночь. Схватил со стола кувшин и несколько раз жадно глотнул холодной воды, пытаясь отогнать бесстыжий сон, обволакивающий, льнущий к нему, словно женщина.

– Приснится же такая нечисть! – проворчал капитан Михалис, и меж бровей залегла гневная морщина. – Чего доброго, бесов накличешь!

Он вскочил, босиком спустился по лестнице во двор, зачерпнул воды из колодца и сунул в ведро голову. Но во рту все равно остался сладковатый привкус греха. Михалис вернулся в дом, сел на кровать, распахнул окошко. Со всех сторон его обступала густая, как смоль, тьма. Прислушался: город спал глубоким сном, и не слышно было его дыхания. Только непривычно горячий ветер, пропитанный запахами земли и моря, гулял по двору, шурша виноградными листьями.

Капитан Михалис прислонился к стене и закурил. Он не хотел больше поддаваться сну-искусителю. Пускал дым, устремив взгляд на архангела Михаила в киоте, покровителя его рода, этого небесного Дели-Михалиса с колчаном за спиной. По правую руку от иконы поблескивали повешенные крест-накрест дедовские серебряные пистолеты, по левую – свадебные венцы из восковых лимонных цветов. Из соседней комнаты донесся вздох супруги, на чердаке пискнула мышь, и в то же мгновение по ступенькам едва слышно шмыгнул кот. И опять глубокая, ничем не нарушаемая тишина.

Капитан Михалис курил и ждал рассвета, впившись глазами в окно, тяжело дыша, и в густых бровях прятался гнев, смешанный со стыдом.

Светать начнет, видно, еще не скоро – темень хоть глаз выколи, да и ветер этот, дерзкий, неугомонный, никак не утихает. Не обошел он и дом Блаженных, покружил над широкой кроватью с кружевным балдахином, где, скрестив руки, спокойно спали в белоснежных ночных рубашках три сестры. Аглая то и дело выпрастывала из-под одеяла голые костлявые руки и хихикала, как будто ее щекотали. Затем, словно бы устыдившись, затихала. В спальне, просторной и чистой, с тремя большими разукрашенными комодами, где хранилось приданое сестер, пахло подгнившей айвой.

Учитель Сиезасыр, брат капитана Михалиса, в этот поздний час сидел за столиком, накинув на плечи пальто, чтоб не простудиться от ледяного северного ветра, который задувал с вечера. Склонившись над толстой книжкой, он перечитывал историю Великого восстания 1821 года и как бы заново переживал все события. Вражда между братьями, коварство, продажность – и те же самые люди, не задумываясь, шли на смерть во имя родины, проявляли чудеса храбрости и стойкости, достойные святых! Учитель беспрестанно снимал и протирал очки, ему казалось, что из-за них расплываются буквы. На самом же деле глаза его были полны слез. Летели часы, сменился ветер, наступил апрель, митрополит и паша беспокойно ворочались в постелях, а Сиезасыр все сидел над книгой, дрожа от холода и протирая очки.

За исключением бодрствующего учителя и сладко спящих Блаженных, остальные обитатели Мегалокастро спали в эту ветреную ночь тревожно. Одинокие женщины задыхались, сбрасывали простыни, не понимая, что с ними творится. Замужние протягивали руки, прижимались к мужьям. Молодая Гаруфалья[27] в своем свежевыбеленном домике у пристани совсем распалилась. И ничего удивительного, ведь она только на прошлой неделе обвенчалась с красавцем Каямбисом. Теперь молодожены, как выразился Вендузос, плавали в бочке с медом. Шафером у них на свадьбе был Трасаки. В первые дни Гаруфалья ни на миг не расставалась с мужем и ходила точно пьяная от нежданно свалившегося на нее счастья.

Гаруфалья чуть не поседела в девках, чахнуть стала, и впрямь как неполитая гвоздика. И вдруг – муж, да еще какой! Его, верно, сам Господь Бог ей послал. Каямбис каждую субботу весь народ зачаровывал своим пением. Родом он был не здешний, из Сфакье, но Каямбис ушел оттуда три года назад, и обратной дороги в горы ему не было. Отец оставил двоим сыновьям отару овец, но из-за одного здорового барана – вожака – вышел у братьев спор. Решили они побороться: кто положит противника на обе лопатки, тот и получит барана. Однако в пылу схватки они слишком уж разгорячились, позабыли о том, что они братья, взялись за ножи, и Каямбис убил брата. Недолго думая, он бросил отару и барана-вожака да пошел куда глаза глядят. Так и оказался он в Мегалокастро. В сфакьянской бурке, в стоптанных башмаках, с веточкой базилика за ухом слонялся он по тавернам и пел. К счастью, увидел его однажды в таверне Вендузоса капитан Михалис, послушал, как тот поет, и парень ему понравился. Он подозвал Каямбиса и говорит:

– Не стыдно тебе, такому здоровому, таскаться по тавернам и петь, будто шлюха какая-нибудь? Приходи лучше ко мне, я дам тебе деньжат – человеком станешь!

И сдержал слово. Каямбис на те деньги купил себе ослика, две корзины товару разного и отправился по деревням торговать – нитки, гребешки, свечки, душистое мыло, зеркальца… Одно только условие поставил капитан Михалис: раз в полгода являться к нему в дом на пирушку и гулять до тех пор, пока сам хозяин не выгонит.

Как-то в большой деревне Крусонас увидел Каямбис у источника Гаруфалью и полюбил ее с первого взгляда. Прежде, однако, все разузнал – из какой она семьи, крепкое ли хозяйство – и только потом заслал к ней сватов. И вот в минувшее воскресенье их повенчали: Трасаки, встав на скамейку, надел на них венцы. Сам Михалис ни у кого не был ни шафером, ни крестным отцом. Сколько его ни звали – отказывался, «пока Крит не будет свободен».

А теперь Каямбис, запершись в бедном своем домишке, вот уже восемь суток плавает в бочке с медом. Встает, только чтобы осла покормить да самому поесть. Гаруфалья наскоро варит еду, подкрепятся молодые – и снова в постель… С иконы на стене смотрит на них довольный Христос, улыбается и благословляет. Пусть никогда не пустуют люльки у критян, пусть винтовки передаются от отца к сыну – лишь благодаря этой бочке с медом в один прекрасный день станет свободным Крит…

Горячий весенний ветер гуляет и за крепостными стенами, там, где находится селение прокаженных – Мескинья. В лачуге, прямо на земляном полу, страстно сжимают друг друга в объятьях мужчина и женщина, тоже молодожены. Руки у него покрыты язвами, по ним струится желтый вонючий гной. У женщины нет носа – отвалился как раз накануне свадьбы, поэтому лицо невесты прикрыто белым полотенцем. Жених сжимает локтями свою сладострастно стонущую избранницу и думает о сыне и о том, что проказа на свете не переведется никогда.

В то время как обнимаются прокаженные в Мескинье, на другом конце Мегалокастро, у Новых ворот, появляется Барбаяннис. Он возвращается домой весь в поту, держа высоко над головой масляный фонарь. Спотыкаясь в узких переулках, Барбаяннис проклинает судьбу, что не дает ему насладиться даже сном: больше после смерти жены ему ничего не осталось. Целыми днями бродит он по городу и предлагает жителям зимой горячий салеп[28] для согрева, а летом – шербет для освежения. А еще часто зовут его вместо повивальной бабки, так что не больно-то поспишь. Принимать роды он научился у покойного отца, который принимал приплод у кобыл и ослиц со всей округи. А уж Барбаяннис перенес отцовское искусство на женщин. Вот и в эту ночь он принимал ребенка у Пелагеи, своей племянницы. И хоть промучился с нею три часа, но не напрасно: мальчик родился здоровый, черноволосый.

Разговаривая сам с собой и проклиная судьбу, возвращался Барбаяннис домой. Вдруг он услышал сзади цокот копыт. Правда, конь был какой-то необычный, не из тех, что едят ячмень, ржут и разбрасывают по дороге навоз. Копыта его так легко касались земли, словно были обернуты ватой, вокруг себя он распространял божественный запах ладана. Барбаяннис сразу все понял – не впервой, – перекрестился и, прижавшись к стене, стал поджидать всадника.

– Господи помилуй! – прошептал Барбаяннис. – Добрый вечер тебе, святой Мина!

Подняв глаза, он явственно увидел в ореоле яркого света среди тьмы резвого скакуна с золотой уздечкой, а на нем седобородого всадника. Был он в серебряных доспехах и в руке держал обагренное кровью копье. Святой Мина, отважный защитник Мегалокастро, как всегда, в дозоре. Ровно в полночь, когда город крепко спит, святой спускается с иконы, едет по набережной и по греческим кварталам. Прикроет растворившуюся дверь. Если кто из христиан болен и в окне у него горит огонь – непременно остановится и попросит Господа исцелить страждущего. Обычному глазу не дано увидеть святого. Только собаки при его появлении виляют хвостами, а из людей могут лицезреть его лишь двое: Барбаяннис и Эфендина Кавалина, придурковатый ходжа[29]. Только на рассвете возвращается святой на икону, и пономарь Мурдзуфлос, приходя утром убирать в церкви, всякий раз обнаруживает, что конь святого Мины весь в мыле.

Барбаяннис глядел, как исчезает святой в ночном мраке, и крестился.

– Вот и опять сподобился его увидеть, теперь дела пойдут на лад, – бормотал он.

Достав из-за пазухи лепешку на виноградном сусле, которую дала ему за труды Пелагея, Барбаяннис принялся с наслаждением жевать. Вот уже и дом близко, можно погасить фонарь.

Капитан Михалис курил, мысли в голове путались и жужжали, как майские жуки. Он силился припомнить все, что видел, что пережил, что полюбил и возненавидел в этой жизни, – деревню, отца, родной дом, разных людей, турок и греков, весь Крит от Грамбусы до монастыря Топлу. Ведь он исходил остров вдоль и поперек, побывал на всех его вершинах, в скольких восстаниях участвовал! И ни на чем теперь не мог сосредоточиться, так запали в голову эти бесстыжие красные губы.

Капитан Михалис кинул свирепый взгляд на архангела Михаила, точно в обиде на него за то, что тот не спустится с иконы и не наведет порядок в его жизни. Повернувшись, он увидел сквозь окно все то же темное небо.

– Пошли скорее день! – процедил он сквозь зубы. – Пошли день, хочу поглядеть, что со мной будет!

Снова вышел во двор, еще раз окунул голову в ведро с холодной водой и немного успокоился, присел на пороге.

Отчаянная борьба шла не только в душе капитана Михалиса. Всю ночь мерял шагами комнату и Нури-бей. Выходил в сад освежиться, опять возвращался в дом, беспрерывно курил, пил рюмку за рюмкой и бесился. То и дело глаза его устремлялись к лестнице наверх: черкешенка заперлась и к себе не пускает.

– Убирайся вон! – кричала она, стоило ему приблизиться к женской половине. – Ты опозорил себя! Ты мне не пара!

Эмине тоже не могла уснуть, стояла полураздетая у окна, заламывала белые руки и пыталась разглядеть в темноте греческие кварталы. Ей все еще виделись черные брови, борода, ручищи капитана Михалиса…

– Права, ой права! – стонал Нури-бей, и слезы катились у него из глаз. – Позор! Скоро стану таким, как этот придурок Эфендина. А этот гяур будет всякий раз звать меня на свои пирушки заместо шута.

Утром в комнату вошел арап – его повелитель, пьяный в стельку, спал, скрючившись, у порога. Борода, грудь, штаны были все в блевотине, вокруг валялись пустые бутылки и окурки…

А придурок Эфендина этой ночью спал, лежа на спине, и блаженно улыбался. Он получил приглашение на пирушку – значит, дней на восемь прочь заботы! Натрескается свиных отбивных и колбасы, накачается вином… Восемь дней и ночей без проклятой нищеты и без этих святынь, будь они тоже прокляты! Когда Нури-бей вспомнил о нем, ему как раз снился сладкий сон. Будто дверь отворилась, и в комнату вошел кабан, гладкий, откормленный, с турецкой феской на голове. А на шее у него, словно амулет, висел нож. И только этот кабан увидел Эфендину, так точно прирос к земле, поклонился, снял с шеи нож, вонзил себе в горло и рухнул на землю. Эфендина подошел и видит, что кабан-то, оказывается, зажарен, обложен лимонными листьями и страсть как вкусно пахнет! Эфендина от радости даже пробудился, рот был полон слюны.

В то время как внизу, на Земле, несчастные люди загорались желаниями и остывали, терзали и любили друг друга, небесный свод вращался по извечно заведенным законам, звезды передвигались с места на место, и вот из-за Ласифьотских вершин внезапно показалась и будто зазвенела в воздухе утренняя заря. Во дворе капитана Михалиса открыл круглые глаза огромный, со шпорами на ногах петух. Почуяв, что творится на небе, взмахнул крыльями, надул зоб и закукарекал. На другом конце улицы, перед домом зажиточного Красойоргиса, осел, с шумом вдохнув запах травы и критской ослицы, тоже задрал хвост и закричал.

Мегалокастро просыпалась. Из конца в конец, от источника Индоменеаса до пекарни Тулупанаса, отходил от сна квартал. Ревнивая кира Мастрападена отвязала своего мужа, святого человека, литейщика колоколов, от кровати, к которой привязывала его каждый вечер, чтобы он не спустился тайком на кухню – уж она-то знает этих мужчин! – да не пощупал там толстую служанку Анезину, у которой груди что у коровы вымя. Если, конечно, ему понадобится выйти ночью по нужде, она его отвяжет, но веревка все равно останется у него на ноге, и кира Мастрападена крепко держала ее за конец, чтоб муж ненароком не сбился с пути.

Капитан Поликсингис вернулся после любовных похождений совсем разбитый и надушенный мускусом. Кир Димитрос тоже поднялся с трудом, зевая: всю ночь его сорокапятилетняя жена Пенелопа не давала ему спать, ворочалась, сбрасывала простыни, что-то бормотала. Во сне ее бросало то в жар, то в холод. А под утро она вскочила, бросила косой взгляд на зевающего кира Димитроса, подошла к окну и оперлась грудью на подоконник, чтобы остудить пылающее жаром тело.

В небе развиднелось, под крышей попискивали птицы, из дома Красойоргиса, что напротив, им откликнулся черный дрозд в клетке.

– Катинице хорошо, – ворчала кира Пенелопа. – У Красойоргиса на все сил хватает – и на работу, и на мужские обязанности, не то, что у тебя!

Через улицу доносился до нее могучий храп… Это, лежа на спине в расстегнутой рубахе, храпел после крепкой попойки толстяк Красойоргис. Изо рта у него несло перегаром и луком. Молодая, пышнотелая Катиница, дочь Барбаянниса, сквозь сон улыбалась. Ей снилось, будто она, еще незамужняя, гуляет по саду об руку с женихом, а он обнимает ее за талию. И жених не толстый Красойоргис, а стройный, красивый юноша с молодцевато закрученными усами и длинной черной шевелюрой, из-за пояса торчит серебряный пистолет, и пахнет от него так сладко, вроде бы корицей. Красавец напоминал мужчину с портрета, которым она любовалась в доме у капитанши Катерины. Под ним стояла подпись: «Герой 1821 года Афанасиос Дьякос». И вот этот молодец держал ее за талию, когда сон обвивал Катиницу, как виноградная лоза с множеством иссиня-черных гроздьев…

И надо же было, чтобы на самом интересном месте ее сна заворочался рядом и с трудом продрал глаза Красойоргис.

– Ты чего это облизываешься? – спросил он. – Можно подумать, что ешь мед с орехами! Дай и мне отведать! – И потянулся к ней своими лапами.

Но жена, рассердившись, показала спину.

– Зачем разбудил?! Отстань, я спать хочу! – И закрыла глаза, надеясь опять свидеться с тем блестящим красавцем.

Из дымохода в пекарне Тулупанаса валил густой голубоватый дым. Старый пекарь проснулся, как всегда, в подавленном настроении, принялся молча хлопотать у печи – может, хоть в работе горе забудется! Да нет, как его забудешь? Был у Тулупанаса сын двадцати лет, русоволосый, стройный – глаз не отвести! Отец души в нем не чаял, ни в чем ему не отказывал, кормил и одевал как принца. Но года три назад лицо у парня вдруг опухло, покрылось чирьями, загноились кончики пальцев, слезли ногти. А теперь уж и губы стали гнить. Ясное дело, надо бы отвезти его в Мескинью, но у отца и матери сердце кровью обливается – как расстаться с единственным дитятей? Вот и держат его под замком, чтоб, не дай Бог, кто не увидел. Оттого старый Тулупанас и сон, и аппетит потерял, в глаза людям глядеть не хотелось. Оттого и в трудах пытался забыться: ни минуты на месте не посидит – то тесто месит, печет хлеб, бублики, пирожки со шпинатом, то ходит по улицам, продавая свой товар. Каждое утро заглядывает он к своему сыночку – на чудо надеется – и всякий раз замечает, что гниение телесное распространяется все больше и больше, а гной уже стекает на простыни, на пол.

Хлопочет Тулупанас у печи и тяжко вздыхает. Случайно взгляд его упал на улицу – там, в окне напротив, еще горит огонь, пекарь грустно покачал головой.

– Бедняжка, вот и тебе несладко! Видно, человеку на роду написано жить в муках…

В том окне всю ночь не сомкнула глаз несчастная больная француженка: ее терзал ужасный кашель. Врач Касапакис женился на ней в Париже и завез в эту турецкую глухомань, на край света. Поначалу она только вздыхала, потом начала кашлять, а теперь уж и харкает кровью. Муж ею давно тяготится: он спутался со служанкой, этакой деревенской кобылой.

– А где же та железная дорога, которая проходит под нашими окнами? – допытывалась у него француженка в первые дни. – Ведь ты мне говорил там, в Париже…

Врач смеялся в ответ:

– Здесь, в Мегалокастро, паровозами называют ослов!..

Капитан Михалис неподвижно стоял посреди двора и торопил рассвет. Наконец послышался долгожданный крик петуха: светало. Михалис встрепенулся, поднялся к себе, быстро оделся, туго замотал на поясе широкий кушак, сунул за него нож с черной рукояткой, достал банку оливкового масла, висевшую у киота, налил немного в затухающую лампаду и в который раз посмотрел на своего покровителя, архангела Михаила.

– Ну все, я пошел, – кивнул он архангелу на прощанье. – А ты тут без меня хорошенько стереги мой дом.

Он оседлал кобылу и поехал по улицам. По пути ему встретились низами с ключами от крепостных ворот. Почти все двери были еще заперты, но из труб то здесь, то там уже поднимался дым. На весь квартал слышался голос Барбаянниса, расхваливающего свой салеп – горячий, густой, с имбирем. Пришпорив кобылу, капитан Михалис быстро миновал Большой платан – виселицу для «неверных», объехал площадь, на миг остановился возле Трех арок. Горы стали розоветь.

Впереди – отвесная скала, именуемая Зловещей, за нею – Псилоритис, спокойный, с белоснежной вершиной, точно убеленный сединами старец. Справа – Юхтас, похожий на опрокинутую голову окаменевшего дракона. Вдали виднеется море, перекатывает зелено-голубые, с белыми гребешками волны. У самого горизонта маячат красные паруса – лодки мальтийских рыбаков. Вот из воды вынырнуло солнце, будто огненная вспышка. Ослепительный луч ударил в глаза кобыле, та отвернула морду, тряхнула гривой и заржала, словно приветствуя восход.

Подала сигнал труба, на мачте взметнулся турецкий флаг, со скрипом открылись крепостные ворота. Крестьяне из близлежащих деревень, с раннего утра ожидавшие за стенами, толпой устремились внутрь, давя и толкая друг друга. На ослах и мулах они везли дрова, уголь, бурдюки с вином и оливковым маслом, корзины, полные овощей и фруктов, бронзовые кувшины с медом. Чтобы попасть в город, надо пройти сквозь темный туннель в широкой венецианской стене. Под каменным сводом в кромешной тьме смешивались крики, ругань, рев и топот животных – все это диким пугающим гулом вырывалось из мрачного каменного зева.

Капитан Михалис пробился сквозь бурлящий людской поток, выехал за ворота, спустился к морю, оставив Мегалокастро позади, и двинулся по берегу в направлении Зловещей. Справа благоухала зелень полей, слева плескалось море. Солнце поднялось высоко, заиграло золотым медальоном на груди лошади.

– Во имя Христа и архангела Михаила! – воскликнул капитан Михалис и, оборотившись на восток, перекрестился.

Солнце залило Мегалокастро. Сначала его лучи упали на минареты, затем на голубой купол святого Мины, на крыши домов. А спустя некоторое время заглянули и в узкие сырые улочки. Девушки распахивали окна, старухи выходили во двор погреться. Они крестились, славя Бога за то, что миновал, наконец, сожрав последние поленья, март, такой безжалостный к старухам. И еще за то, что их старые кости погреются теперь на солнышке. Да будут благословенны апрель и святой Георгий!

Из ворот на приволье повыбежали, задрав хвосты, резвые, веселые критские ослики. Казалось, своим ревом они хотят сообщить всему миру о приходе весны.

Кира Пенелопа вышла во двор, зевнула во весь рот, даже челюсти хрустнули. У этой женщины был двойной подбородок, широкий зад и волчий аппетит. Весь день она обхаживала, обстирывала, кормила и чистила, словно коня, своего мужа, кира Димитроса, а по ночам не давала ему спать. Детей у них не было, поэтому Пенелопа свою материнскую нежность перенесла на кошек, канареек и прочую живность. Нынче утром она вдруг почувствовала странное томление во всем теле, ей, как и осликам, захотелось на волю – побегать, порезвиться. Позвать всех товарок – и киру Катерину, и Катиницу, жену Красойоргиса, и киру Мастрападену, и француженку – да пойти в поля, под теплое весеннее солнышко! Грех в такой день сидеть в четырех стенах. Она на скорую руку приготовила обед и послала служанку к капитанше.

– Хозяйка моя, кира Пенелопа, передает вам привет и приглашает прогуляться вместе по полям – вон благодать какая!

Но до того ли сейчас кире Катерине! Ей надо готовиться к завтрашней пирушке. С самого утра она занялась курами – одну варила, другую фаршировала кедровыми орешками, третью запекала в тесте.

– Передай хозяйке, что не могу я сегодня, пусть не обижается. Коли будет охота, пускай приходит вечером с шитьем: соберутся соседки, Али-ага придет, поболтаем. Да скажи, чтоб не боялась: капитана дома не будет.

Кира Пенелопа надулась, послала служанку по другим домам: к Мастрападене, Катинице, к сестре капитана Поликсингиса. Но одна пригласила священника Манолиса святить дом, у другой болела голова, третья тесто месила на просфоры к вечерне, к тому же у нее ноги распухли – не ходят.

– А, чтоб вас всех, рыбья кровь! – выругалась кира Пенелопа. – Для чего глаза им дадены, ежели они на свет Божий и глядеть не хотят? Вот что, Марульо, ступай-ка к лекарше Маселе, эта непременно придет. Она хоть и француженка, но понимает, что такое весна.

Француженку звали не Масела, а Марсель, но кира Пенелопа перекрестила ее в Маселу – так легче выговорить. Поэтому и мы будем называть ее так, раз уж она вышла за критянина. Пенелопа очень забавлялась, когда та рассказывала ей на ломаном греческом о каком-то огромном, даже больше Мегалокастро, городе, который называется Париж. Через весь город протекает широкая река, а женщины ходят в кофейни наравне с мужчинами, и ноги у них открыты выше щиколоток. Все это походило на сказку, но несчастная француженка так увлеченно рассказывала, что, видно, сама верила своим выдумкам, у нее даже слезы наворачивались. Ну и пусть себе выдумывает, жизнь-то у нее не сахар с таким распутником – тьфу, прости, Господи! Нет, надо обязательно вытащить бедняжку из дому, сходили бы в поле, к родникам, к церкви Святой Ирини – хоть немного развеется…

Но Марульо и на этот раз вернулась ни с чем.

– Не пойдет – говорит, больна. Все ночи напролет не спит – кашляет. Просила, чтоб вы не сердились.

Кира Пенелопа снова разразилась проклятьями. Потом перебрала в уме всех соседок. Может, Коливакену позвать? Ну, нет! У нее муж – могильщик, да и сама она с придурью: как начнет говорить про привидения да покойников, которые во сне являются. И правильно делают! Это наказание за то, что муж ее раздевает мертвецов и одежду берет себе, жене да детишкам, а покойнички лежат голые в сырой земле и зубами клацают. Нет, Боже упаси иметь дело с Коливакеной! Разве что послать Марульо к этой белоручке Архондуле?.. Куда там, их милость нипочем не пойдет гулять с женой торговца! Ее отец, видите ли, служил драгоманом в Константинополе и, говорят, играл в карты с самим патриархом, а теперь, после смерти отца, она каждый год получает от патриархата пенсию – мешок золотых, – еще бы не кататься как сыр в масле! А, Бог с ней совсем! Пускай гуляет с митрополитом да пашой! Смолоду нос задирала, так вековухой и осталась. Кому такая нужна? И поделом ей да ее глухонемому братцу! Говорят, однажды в Константинополе повесили христианина за то, что убил он турка, а ихний папаша-драгоман знал, что не христианин его убил, а какой-то бей, но промолчал, трус, за то и родились у него сын немой и дочка никуда не годная. Да пусть бы эта Архондула умолять ее стала с ней прогуляться – она сама не пойдет!

Кира Пенелопа переключилась на других соседок. У Вангельо забот полон рот: на Пасху ее свадьба с учителем. Тоже счастье привалило! На кой ей сдался этот Сиезасыр? Дохляк, коротышка, к тому же в очках… А с другой стороны, куда ей деваться? От этакой нищеты за козла пойдешь. Братец-то ее все родительские денежки промотал, дома шаром покати, а он в золотых часах щеголяет!

Так, перемыв всем косточки, кира Пенелопа приняла, наконец, решение. Нарвала она виноградных листьев, завернула в них еду, сложила в корзину хлеб, маслины, несколько апельсинов, фляжку вина, кофе, сахар, вилки, ножи, полотенце, керосинку и вышла во двор.

– Пошли, Марульо, без них обойдемся, – сказала она служанке.

Они заперли ворота и вдвоем направились к гавани. Кира Пенелопа немного стеснялась своего могучего зада: раскачивается во все стороны, словно у черных курдючных овец, недавно завезенных на Крит. А что поделаешь, ведь все от Бога, успокаивала она себя, хорошо хоть ноги не опухают, как у киры Хрисанфи Поликсингопулы. Нет, я еще женщина хоть куда! Такую пойди поищи, пожалуй, на десятерых мужиков хватит. Недаром меня здесь прозвали винной бочкой!

Кира Пенелопа, переваливаясь как утка, ковыляла по широкой улице. Народу пруд пруди: купцы, ремесленники, крестьяне – и все кричат, ругаются… А уж какие у здешних жителей тупые, ослиные морды! Она презрительно поджала губы. Сама-то она не местная, из Ретимно, и очень гордится этим. Как народ из Ханьи славится своими оружейниками, а ретимнийцы – культурой, так обитатели Мегалокастро – знаменитые на весь свет болваны и пьяницы. Каждый вечер как засядут по тавернам – и напиваются, закусывая сушеной скумбрией и шашлыком. Ох и несет же от них под утро! Иное дело – ретимнийцы с их неторопливой поступью, благородными манерами, обходительностью! Муж у нее хотя и здешний, но изо всех выделяется: солидный человек, непьющий, одно плохо – по мужскому делу слабоват. Чего она только не придумывает каждую ночь, чтоб расшевелить его, – все напрасно… Нет, и он ретимнийцам в подметки не годится!

Кира Пенелопа вздохнула, ускорила шаг. Вот и гавань. Ну, ясное дело, опять он сидит и мух гоняет. Только на это и способен!

Но кир Димитрос с утра устал уже махать мухобойкой и теперь листал большую амбарную книгу, куда записывал все съеденные за день блюда. Красными чернилами – мясные, фиолетовыми – все остальные. Так он был увлечен своим занятием, будто сам смаковал все эти яства, даже слюнки текли… Он уже дошел до последних страниц, читал по слогам, медленно, со вкусом, будто пережевывал. «Года тысяча восемьсот восемьдесят девятого, марта месяца, двадцатого дня: зеленые бобы с артишоками и зеленым луком в оливковом масле». Вкуснотища! «Дня двадцать первого: кабачки тушеные с чесноком». Недоглядел проклятый повар – подгорели.

В таверну вошла девушка.

– Кир Димитрос, меня моя хозяйка послала, кира Христофакена. Отпустите пять драми[30] хиосской мастики на варенье.

Киру Димитросу лень было пошевелиться. Он с трудом оторвал глаза от регистрационной книги и возвел их к верхним полкам.

– Понятно, понятно, милая, но ведь она во-он где, на самом верху!

Это «во-он» он тянул так долго, будто мастика и в самом деле находилась на небесах.

Девушка ушла ни с чем, а кир Димитрос опять склонился над книгой: «Марта месяца, дня двадцать пятого, на Благовещенье: отварная треска с лимоном, треска с петрушкой, жаркое из рыбы, жареная треска с чесночным соусом; салат из огурцов». Ах, как вкусно!

Наконец и это занятие ему наскучило. Он опять взялся за мухобойку и вздохнул. «До чего же я докатился – я, сын прославленного капитана Пицоколоса! Дед держал брандер и поджигал турецкие фрегаты! Отец тоже бил турок, всю жизнь не выпускал из рук винтовку. А я вот на мух охочусь», – раздраженно думал кир Димитрос, поднося к своей добродушной одутловатой физиономии кукиш. От воспоминаний о своих храбрых предках киру Димитросу стало тесно в убогой таверне и захотелось, упершись руками в стены, подобно Самсону, повалить их разом, чтобы в мире стало просторней, и свежий ветер развеял его тоску.

Но как раз в тот миг, когда ему представилось, что он сокрушает стены и выходит на свет Божий, в таверне вдруг сделалось совсем темно. Это, отдуваясь, на пороге выросла его супруга – высокая, мощная, словно крепостная башня. Кир Димитрос сразу сник. Опять пришла по мою душу, ночи ей мало, с досадой подумал он. И откуда она только силы берет! Керосину ей, что ли, в задницу налили? Будь они неладны, эти ретимнийки!

– Милости просим, заходи! – сказал он громко и снова с излишней поспешностью открыл амбарную книгу, делая вид, будто ужасно занят.

– Вставай, Димитрос! – трубным голосом воззвала жена. – Вставай, муженек, пойдем в поле – проветришься, кости погреешь! А то скоро вовсе рассыплешься в этой пылище. Давай-давай, шевелись! Я прихватила с собой кое-что тебе полакомиться… – Она наклонилась и прогудела ему в самое ухо, – голубцы из баклажанов с перчиком… Объеденье! Да еще на свежем воздухе, на травке!..

– Не пойду! Не пойду! – испуганно завопил кир Димитрос и обеими руками вцепился в стойку.

– Пойдем, Димитраки, сделай милость! Да не бойся, не трону!

Но бедняга принялся отчаянно махать мухобойкой, словно отгоняя огромную мясную муху.

– Не пойду! У меня сегодня столько работы, разве не видишь? Я проверяю счета, подвожу баланс – сколько я задолжал, сколько мне задолжали… Как же без этого торговать? Прошу тебя, иди одна!

– Ладно, пошли, Марульо! – Кира Пенелопа в сердцах дернула служанку за рукав. – Будешь мне и вместо товарки, и вместо мужа!

Показав киру Димитросу свой необъятный зад, его половина выплыла из таверны и потащилась обратно домой.

– Будь проклята такая жизнь, – ворчала она по дороге. – И дал же мне Господь в мужья эту трухлявую колоду! Мне бы настоящего мужика, который и поесть вкусно любит, и выпить не дурак, и жену не обидит. Народили б уже дюжину детишек, и у меня бы на сердце было спокойно. Но кабы жила я в Ретимно, среди порядочных людей, а от этих ослов и ждать нечего!

Кира Пенелопа все больше распалялась, к тому же у нее живот подвело от голода. А солнце тем временем поднялось высоко, дразнящие запахи весенних трав щекотали ноздри.

Взопревшая Марульо понуро плелась за хозяйкой с корзиной в руках. Скособоченные тапочки то и дело спадали с ног, в конце концов она их сняла, положила в корзину, прямо на голубцы, и пошла босиком.

Около церкви Святого Мины кира Пенелопа стала как вкопанная и перекрестилась.

– Святой Мина, тебе ведомо, о чем я молюсь денно и нощно, так пособи же!

Зазвонил колокол, послышались голоса и смех: по узкой улочке мчались школяры, опаздывая на урок. У киры Пенелопы защемило сердце при виде этой веселой стайки.

– Э-эх, – вздохнула она, – вот бы все эти детки были моими! От кого угодно, хоть и не от Димитроса, прости, Господи, меня, грешную!

Она размечталась о здоровом, красивом производителе (сколько таких встречалось ей и в жизни, и в грезах!), с которым могла бы прижить кучу детей. Вон покойная жена Барбаянниса от кого только не рожала! Один Бог знает, кто отец ее соседки Катиницы, супруги Красойоргиса. А Барбаяннис, хотя и слаб на глаза, все ж таки увидел, что ему рога наставляют, даже щупал их руками, а что поделаешь? Однажды свалил его тяжкий недуг, помирать уж было собрался и зовет жену.

– Скажи, ради Христа: наши дети все от меня?

Но та будто воды в рот набрала.

– Ну скажи, не бойся, видишь, ведь я помираю!

– А ну как не умрешь? – ответила эта бесстыжая.

Вспомнив тот случай, кира Пенелопа улыбнулась и отошла в сторону, уступая дорогу школярам. В одном из них она узнала Трасаки, сына капитанши.

– Трасаки! Эй, Трасаки! – окликнула она, вытаскивая из корзины апельсин, чтобы угостить мальчишку.

Но Трасаки не слышал, не до того ему было. Обняв за плечи приятелей – Манольоса Мастрапаса и Адрикоса Красойоргиса, – он что-то увлеченно им нашептывал, а те хохотали во все горло. Это он вчера в классе насыпал у порога дроби. Учитель Сиезасыр, дядя его, как раз разучивал с ними новую песню, чтобы спеть хором на воскресной прогулке за город: «Опять весна пришла, опять цветы цветут!» Ученики принялись вопить ее на разные голоса, и Сиезасыр, вдохновенно дирижируя указкой, старался перекричать этот нестройный хор.

– Вот что, дети, пойдемте во двор порепетируем. А то, как бы нам не опозориться послезавтра. Пошли!

И торжественно направился к выходу, но у порога поскользнулся на дроби и рухнул мешком на пол, даже очки разбились вдребезги.

– Как думаешь, переломал он себе ребра? – обеспокоенно спросил Андрикос.

– Ну конечно! – заверил его Трасаки. – Ты что, не слышал, как он хряпнулся? Наверняка переломал.

– А слыхали, как он запищал: «Ой-ой-ой!»? – спросил Манольос, возбужденно потирая ладони. – Бьюсь об заклад, он переломал себе все ребра, потому и встать не мог. Только стонал и шарил руками по полу – гляделки свои искал.

– Значит, прогулка нам не грозит. А теперь сделаем, как сговорились, идет?

– Идет! Идет! – закричали товарищи.

Мимо пробежала собака; сорванцы, схватив по пригоршне камней, помчались следом. Но близ церкви Святого Мины их остановили вопли и ругань.

– Небось старая Хамиде Эфендину колотит, – догадался Трасаки. – Поглядим?

Мальчишки на цыпочках приблизились к решетчатой ограде. Им открылся просторный двор, заросший травой. Посреди двора высилась могила святого, украшенная разноцветными полосами ткани. Рядом стояла растрепанная босая старуха с крючковатым носом. Одной рукой она держала за горло своего сына, а в другой у нее были вилы, старуха грозно ими потрясала.

– Неверный пес, покарай тебя Аллах! Опять собрался к грекам, чтобы они накормили его свининой и опоили вином! Запорю до смерти!

Эфендина изо всех сил вырывался из лап матушки и орал благим матом.

– Не пойдешь! – бушевала старуха, вцепившись в него мертвой хваткой. – Не пущу! Или ты не понимаешь, какой это позор – идти туда! Ведь сам всякий раз, как протрезвеешь, катаешься, бьешь себя в грудь, срываешь чалму, мажешь лысину навозом и ходишь так по улицам, ревешь как ишак! А греки, знай, потешаются, мусором в тебя бросают. Хоть бы праха святого своего прадедушки постыдился! – Старуха указывала на могилу, украшенную разноцветными полосами.

– Я днем и ночью о нем думаю! – Эфендина воздел руки к небу. – Клянусь, мама, все время думаю о нем!

– Зачем тогда себя оскверняешь?

– Да затем, чтобы стать святым, как мой прадед! Не согрешив, святым не станешь. Если б я не грешил, то и не каялся бы, не взывал бы к Аллаху, не показывал бы людям лысину. Понятно тебе?

У старой Хамиде даже челюсть отвисла. Вдруг и впрямь истина глаголет устами ее придурковатого сына? Ведь говорили старики, что дед ее всю жизнь был последним проходимцем, и только когда вдоволь насладился мясом, вином, женщинами, когда из него уже труха стала сыпаться, ударился он в святость, залез на минарет да и так больше оттуда и не спустился. Ни еды, ни питья не принимал, лишь плакал, бил себя в грудь и взывал к Аллаху. Семь дней и семь ночей сидел он там, а на восьмой вдруг истошно завопил, так что вздрогнула вся Мегалокастро, и в небе появилась огромная стая ворон. Внял Аллах мольбам человека и послал воронье, чтобы прекратили его мучения… Что, если именно такой путь ведет к святости?

Хамиде уже не знала, то ли продолжать колотить беспутного сына, то ли оставить его в покое, присесть где-нибудь в уголке да прогреть на солнышке старые свои кости. Наконец она бросила вилы прямо на усыпальницу святого и отпустила Эфендину.

– Пропади ты пропадом! Делай как знаешь! Жри, пей, хоть лопни. А потом мажь себе лысину навозом. – Сказала и лениво поплелась в глубь двора.

– Жаль, до настоящей драки не дошло, – сказал Андрикос.

– Ничего, отец завтра задаст ему жару, – утешил приятеля Трасаки. – Ну все, пошли! А завтра, как солнце сядет, будьте готовы. Я зайду за вами. Захватите рогатки, а я возьму веревку!

– А я – палку, – сказал Андрикос.

– А я – кол, – прибавил Манольос.

– Давайте Николаса Фурогатоса с собой возьмем. Он сильный.

– Это ладно. – Манольос вдруг остановился. – А ну как ее отец нас застукает?

– Подумаешь! – отмахнулся Трасаки. – Что он нам сделает? Он же не нашенский, а из Сироса. Руки коротки!

– А мы сможем ее поднять? – засомневался Андрикос. – Ведь не меньше центнера потянет! Да еще, поди, кричать начнет…

Трасаки сдвинул брови.

– Вот что я тебе скажу, Андрикос: в таких делах нужна смелость. У тебя ее нет, тогда уходи, другого найдем.

– Это у меня-то смелости нет?! – обиженно вскинулся Андрикос. – Да у меня ее хоть отбавляй!

– Завтра увидим, – ответил Трасаки и прибавил шагу.

Подошли к школе.

– Только помните: могила! – приказал Трасаки. – Кто, хоть словом, обмолвится, лучше пусть не показывается мне на глаза. У отца завтра пирушка, стало быть, меня никто не хватится. А вы тоже смоетесь из дома. Скажете, мол, к вечерне идем. Матери еще и денег дадут – на свечу да на жареный горошек.

– Это ее, что ль, приманить?

– Еще чего! – фыркнул Трасаки. – Сами полакомимся!

Тем временем капитан Михалис, надвинув платок на брови, проезжал мимо Зловещей скалы. Слева плескалось море, справа каменной стеной вставала проклятая людьми гранитная глыба. Всякий христианин, проходя мимо, крестился и взывал об отмщении, ведь в каждой трещине тут тлеют кости замученных турками земляков.

Капитан Михалис тоже осенил себя крестным знамением. Десять лет прошло с тех пор, как у подножия этой скалы был убит его брат Христофис с двумя сыновьями. Сперва никто не знал, куда они сгинули, и лишь много дней спустя в обрыве, над которым кружилось тучами воронье, нашли три трупа с отрезанными языками. Так наказали их турки за то, что за полночь отец и сыновья возвращались навеселе домой с крестин Трасаки. Взглянули, видно, на море, душа в них взыграла, вот и затянули песню о Московите. Да напоролись на турок.

– Сколько уж веков ты тщетно взываешь о помощи, Богом забытый остров! – воскликнул капитан Михалис и тронул поводья. – Ни от кого нет тебе защиты – ни от Всевышнего, ни от сильных мира сего. Сам берись за оружие. Хватит надеяться на чудо да на Московита!

Глубоко вздохнув, капитан Михалис стал удаляться от моря в горы. Глаза его затуманились, ноздри жадно вдыхали свежий горный воздух. Скалы Крита весною пахнут чабрецом и шалфеем.

– До чего ж ты прекрасен, мой Крит! – снова вырвалось у него. – Эх, зачем я не орел, а то любовался бы тобой из поднебесья!

И правда, с высоты остров предстал бы, наверно, еще более прекрасным и величавым: опаленные солнцем вершины устремляются ввысь, а берег сверкает то белизной песка, то багровеет, крутой и обрывистый, будто облитый кровью. Среди темных гранитных скал в глубоких ущельях притаились тихие деревеньки, монастыри, одинокие часовенки. А как красивы три города с их венецианскими крепостными стенами – Ханья, Ретимно, Мегалокастро! Да только истерзана, взята в полон эта красота! Сам Господь Бог мог бы любоваться Критом с орлиной высоты, если б много веков назад не предал его забвению и не отдал на поругание нехристям, превратившим церкви в мечети.

Правда, далеко не все критяне смирились с жестоким приговором Всевышнего. То и дело брался народ за оружие, чтоб сбросить ненавистное ярмо. До сих пор живет в нем вера, что услышит его Владыка небесный, отложит другие дела и исправит сотворенную несправедливость. Может, кто-то и ждет Божьей милости со слезами и смирением, а критянин не таков: он, чтобы услышал его Господь, палит из винтовки прямо у того над ухом. Взбешенный султан насылает на мятежников всякую нечисть – пашей, низами с кольями, саблями да виселицами. А в подмогу им европейцы снаряжают бронированные корабли против борющейся со смертью утлой лодочки, затерянной в море между Европой, Азией и Африкой. Даже мать Греция молит критян сохранять терпение и спокойствие, опасаясь, что они потопят ее в крови. «Свобода или смерть!» – отвечает гордый Крит и колотит прикладом в небесные врата. Прежде восстания вспыхивали с каждым новым поколением, а теперь, после Великого восстания, гнев и вовсе застит глаза народу: не желают люди терпеть да выжидать и при каждом удобном случае бросаются на кровожадного зверя, не сознавая, что терзают собственное тело, сжигают свои деревни, оливковые рощи и виноградники, своими трупами усеивают землю Крита. А израненный остров по-прежнему задыхается в неволе – взлетает на воздух вместе с монастырем в Аркади в шестьдесят шестом году, вновь поднимается в семьдесят восьмом и опять терпит поражение. Сейчас идет восемьдесят девятый, христиане в деревнях снова зашевелились: все чаще потирая руки, обращают они взоры на север, к Греции, а то и еще дальше – к России. В который уж раз не дает им покоя голос предков. Тесно, невмоготу становится сидеть по домам, и потому собираются они вместе да просят учителя, священника или местного музыканта сыграть и спеть им о муках Крита, разжигая в сердце ярость и решимость. А с каждой новой весной быстрее струится по жилам кровь, побуждая к действию. Но турок тоже не дремлет, рассылает фирманы и войска, чтобы усмирить бунтовщиков.

Вскипала кровь и у капитана Михалиса. Он пришпорил кобылу и, объехав Зловещую, приблизился к городу Русес, стоящему на красноземе. Захотелось есть. И он завернул на постоялый двор, который держала богатая вдова, любительница повеселиться и большая охотница до мужского пола. Завидев его, она выбежала навстречу, пышнотелая, неопрятная, да еще и луком от нее разит. Капитан Михалис досадливо сморщился и отвернулся: он терпеть не мог распутных баб.

– Добро пожаловать, уважаемый капитан Михалис! Сколько лет, сколько зим! – закудахтала вдова. – Коли не постишься, то могу угостить тушеным зайцем с зеленым лучком и тмином.

И наклонилась, подвигая гостю скамейку. В вырезе сорочки призывно заколыхалась покрытая пушком загорелая грудь.

– Поешь, капитан Михалис, ты же путник – большого греха тут нет. – Вдова лукаво ему подмигнула.

Капитан Михалис рассвирепел. Ему были противны и эта женщина, и он сам, и даже мысль о еде вдруг опротивела.

– Ничего мне не надо! Я не голоден! – отрубил он и, вскочив на коня, помчался галопом.

Горы остались в стороне. Дорога терялась теперь в нежной зелени полей. Вокруг гудели пчелы, доверчиво щебетали птицы, вернувшиеся в свои прошлогодние гнезда. Сегодня, в первый день апреля, остров будто лучился счастьем… Но капитан Михалис ничего этого не замечал. Куда его понесло в такую рань? За кем гонится? А может, сам убегает от погони? Туча, застлавшая глаза, точно омрачила залитый солнцем берег. Дорога вилась перед ним, и окутанные утренним туманом Ласифьотские горы издалека напоминали медленно клубящийся дым. Двое пожилых крестьян на осликах, приложив руки к груди, поприветствовали его:

– Дай Бог тебе здоровья, капитан Михалис!

Но он не ответил на их приветствие. Мыслями он был уже у ограды Нури-бея и примерялся, как преодолеть ее, как проникнуть в сад. Ну влезет, а что дальше?..

Капли пота выступили у него на лбу. Он сунул руку за кушак и нащупал рукоять кинжала.

– Правду сказал собака! – прошептал он. – Один из нас лишний на этом свете!

Но когда капитан Михалис сжимал рукоятку кинжала, мысленно перепрыгивал через высокий забор и пробирался через сад, между горшков с цветами, к дому с решетчатыми окнами, за которыми еще горел красно-зеленый фонарь, ему внезапно почудился звонкий смех из верхнего окна. И тогда уже пот градом покатился у Михалиса со лба на шею, а затем по всему телу. Он опомнился: ведь он едет не затем, чтобы убивать. Какой-то бес овладел им, коварный, незваный, непохожий на свою родню, – он бесстыже улыбается, от него исходит аромат мускуса, а лицо… Боже, какой позор! Лицо у него женское!

– И не стыдно тебе, капитан Михалис! – сердито сказал он себе. – Вот до чего ты докатился!

Ему показалось, что все предки выходят из могил, чтобы осыпать его проклятьями. Он безумно огляделся по сторонам и стиснул кулаки.

– Ступайте обратно в землю! Пока я здесь хозяин!

Он отер лоб и словно очнулся. Увидел могучие горы, море. Земля больше не гудела под ногами. Наконец он вспомнил, зачем и куда направляется. Вчера вечером он дал бею слово и должен его сдержать.

Много лет назад судьба забросила в деревушку Ай-Яннис его брата Манусакаса. Он поставил дом в центре деревни, обжился, пустил корни. Теперь у него подросли сыновья и дочери, дождался он и первого внука, но до сих пор помнит тот день – 14 сентября 1866 года, – когда со своими бойцами преследовал турок. Кажется, будто вчера это было. Зашли они в Ай-Яннис. В одном из домов встретил Манусакас молодую женщину, она рыдала, рвала на себе волосы. Оказывается, перед самым приходом их отряда налетели турки и зарезали ее мужа (они только-только свадьбу сыграли) прямо у нее на глазах. Куда же Бог смотрит? Неужто встал на сторону турок?

Манусакасу шел четвертый десяток, два года назад он овдовел. Молодая женщина сразу ему приглянулась, потому он решил расположиться со своим отрядом на этом подворье. Вдова как увидела его, так даже перепугалась: заросший, небритый, весь пропах порохом.

– Пресвятая Богородица! – вскрикнула она и закрыла лицо передником.

Манусакас подошел к ней и заговорил тихо и ласково:

– Поплачь, хозяюшка, поплачь. Выплачешься – легче станет. И я вот по милости поганых турок вдовцом остался. Все слезы выплакал.

Он присел возле нее на корточки, смотрел, как она убивается, и не мог понять, что с ним творится. Отчаянно хотелось обнять эту сломленную горем женщину, страстно прижать к груди! Никогда еще Манусакас не испытывал ничего подобного. И в то же время робел перед ней: только и осмелился положить ей на плечо дрожащую руку.

– Ну будет, полно! Так и глаза испортить недолго, а мне, ей-богу, жаль таких красивых глаз. Ты не подумай, я не какой-нибудь вертопрах. Не буду хвастать, но спроси кого хочешь от Кисамоса до Ситии, и всяк тебе скажет, кто такой капитан Манусакас!

Он внезапно умолк. Боялся неосторожно брошенным словом испугать, обидеть женщину. Но уйти отсюда тоже не было сил. Манусакас придвинулся поближе, наклонился к ней и успокаивающим голосом стал рассказывать о том, что видел и пережил за время восстания. Много женщин овдовело, много детишек осталось сиротами, слезы и кровь по всему Криту льются, и нет конца-краю этой реке. Так что грех думать только о своем горе и забывать о муках Родины!

Женщина при этих словах подняла голову. Вытерла слезы, вздохнула и тоже начала рассказывать. Поведала о гибели мужа, показала кровь, засохшую на пороге, – она не хочет ее смывать, чтобы вечно помнить о муже и оплакивать его.

А Манусакас, как бы невзначай касаясь то ее плеча, то волос, то колена, приговаривал:

– Правильно, хозяюшка, правильно! Я тоже так думал после смерти жены. Убили ее, сердечную, во дворе у нас за то, что муж у нее бунтарь, – мне, одним словом, в отместку. Весь двор кровью залили, и думал я, что буду глядеть на эту кровь вечно, но дожди смыли ее, и камни снова стали белыми… – Он тоже вздохнул. – Вот так, хозяюшка, и с душой человеческой: время смоет кровь, залечит раны, и все понемногу забудется…

Женщина аж содрогнулась, услышав это, а Манусакас снял с плеча свою пропотевшую бурку и набросил на нее.

– Холодно… Простудишься.

Женщина сжалась в комок и вся вспыхнула. Ей показалось, что не бурка обнимает ее плечи, а чужой мужчина. Хотела было сбросить, да как обидишь гостя!.. Поэтому она только поежилась, не сказала ни слова. Поначалу со страхом, а затем с невольным трепетом она ощущала, как тепло мужского тела постепенно вливается в нее. Вспомнился муж, их первая брачная ночь, горячие объятья, жадные руки… Согревшись под буркой, она и правда немного успокоилась. Прерывистое дыхание сидящего рядом мужчины неожиданно вызвало в душе жалость и сочувствие.

– Нечем мне тебя угостить, – произнесла она. – Разбойники эти весь дом обчистили. А ты небось голодный, с войны идешь.

– Не голодный я, Бог с тобой! Да и как можно думать о еде, когда тут такое горе! Разве что соберешься с духом, и подкрепимся вместе. – Он сам смутился от двусмысленности своих слов, кашлянул, со страхом взглянул на нее, не зная, чем загладить неловкость. – Не сердись, поверь, я не в обиду тебе сказал. Хотелось утешить, да, видно, не найти мне таких слов…

Он опять вздохнул. Потянулся было за кисетом, но раздумал. Вдова подняла на него мокрые от слез глаза под длинными ресницами. Теперь уже и она ждала его слов, не решаясь самой себе в этом признаться.

– Стыд сковал мой язык, – продолжал Манусакас, – но и молчать не могу. Как на духу тебе скажу, уж не взыщи. Коли лгу, пусть Бог меня покарает. Как вошел я в твой дом, увидел твои слезы – будто нож мне вонзили в сердце. Чую: пропал! За всю жизнь не доводилось видеть такую красоту! Да не пугайся ты, я же не разбойник, намерения у меня серьезные. Муж твой погиб, никакими слезами его не вернешь, моей жене, царство ей небесное, тоже возврата нет. А раз мы одни на всем свете, то почему бы не жить нам вместе?

Вдова вскрикнула, задрожала всем телом, забилась в угол. Манусакас отошел к двери – пускай немного опомнится, отойдет. Он выглянул во двор на своих бойцов. Те развязали котомки и, усевшись на траве, закусывали. Взгляд Манусакаса скользнул дальше, к плодородным полям, к сгибающимся под тяжестью плодов оливковым деревьям. На холмах, поскрипывая, мирно крутились ветряные мельницы…

Вот здесь я и осяду, с уверенностью подумал он. Земля тут добрая, богатая. Да и вдова по сердцу мне пришлась. Народит мне здоровых, красивых детей. Клянусь Богом, никуда я отсюда не двинусь.

Он повернулся к женщине. Она пригладила волосы, слезы на щеках высохли. А теплую бурку так и не сбросила с плеч.

– Вот что, капитан Манусакас, – твердо проговорила она, – слова твои не делают тебе чести. Даже если ты и правду сказал, все равно это великий грех. Ведь кровь моего мужа еще алеет на пороге!

Манусакас вздохнул, прошелся по комнате.

– Да я же ничего у тебя и не прошу. Разве что кусок хлеба да глоток вина! И еще, не побрезгуй, хозяйка, пришей мне пуговицу на рубахе – в бою потерял…

Вдова молча встала, нашла иголку, вдела нитку. Манусакас опустился перед нею на колени, и она принялась пришивать пуговицу, чувствуя, как колотится у него сердце под рубахой.

Она торопливо пришила пуговицу и поднялась. Открыла сундук (кое-что турки все же оставили), достала белоснежную скатерть, застелила стол, и в доме будто сразу светлее стало. Прошла на кухню, разожгла огонь. Манусакас скрутил, наконец, цигарку, закурил и сел на лавку у порога, как будто хозяин. Исподтишка он глядел, как хлопочет по дому молодая женщина, как умело подгребает уголь, ловко готовит пищу, расставляет на столе посуду. Глядел – и душа радовалась. Никогда еще с таким удовольствием не ждал он обеда. И все потому, что уже знал, был уверен: эта молодая сильная женщина вскоре (когда пройдет положенный срок после похорон мужа) будет делить с ним до гробовой доски не только пищу, но и постель.

Так женился Манусакас на Христине и пустил корни в той деревне. Христина не обманула его ожиданий: почти каждый год рожала по двойне, так что в доме стало шумно, как в улье. А вот недавно появился у них и первый внук. На радостях Манусакас так напился, что, взвалив на плечи осла, понес его в мечеть – дескать, пусть помолится Аллаху.

– Ну что тут такого? – рассуждал вслух капитан Михалис. – Я бы, наверно, еще и не то учинил. Однако, давши слово, держись. Я должен отчитать его. Хоть он и старше меня, но я же как-никак капитан!

На склоне горы показалось их родное село Петрокефало. А дальше, в ложбине, утопала в зелени деревня Ай-Яннис. Капитан Михалис пришпорил кобылу, она заржала и рванулась вперед.

Ворота во дворе Манусакаса были распахнуты. Пригнув голову, капитан Михалис проехал под ними.

– Эй, Манусакас!

Вся семья обедала за огромным столом. Манусакас восседал во главе; на стене прямо над ним висела плетка. Напротив сидела супруга, раздобревшая, довольная. Христина, конечно, расплылась, да и грудь отвисла – поди выкорми такую ораву! – но лицо у нее было совсем еще молодое, свежее, словно роза.

Услышав голос брата, Манусакас вскочил и вышел во двор.

– Заходи, брат! – Он улыбнулся, протянул ручищу. – Как раз к обеду поспел. Слезай, заходи!

– Я спешу, – ответил капитан Михалис. – Прикрой-ка дверь, разговор у меня к тебе.

– Да ну? Хорошие новости привез иль плохие?

– А это уж как ты посмотришь.

Манусакас прикрыл дверь, чтобы большая его семья не услышала разговора, и вопросительно взглянул на брата.

– Вот что я тебе скажу, брат Манусакас: не умеешь пить, так не пей!

Манусакас нахмурился.

– Это ты к чему?

– Да и ослов Господь не для того создал, чтоб они на людях ездили, а как раз наоборот. Ясно теперь, к чему?

– Ясно. Побратима твоего, Нури-бея, обидел, так? Может, мне у него прощенья попросить, а, Михалис?

– Не мели языком, знаешь ведь: я этого не люблю. Да только пойми: твои выходки пьяные наносят вред нашему делу. Еще не приспело время поднимать знамена!

– Ах так! – вспылил Манусакас. – А ты, значит, когда напьешься да горланишь песни про Московита, или ходишь по турецким кофейням, или забрасываешь беев на крышу, то все во благо христианам делаешь? Сперва на себя погляди, а потом уж езди да поучай других. Ну, что молчишь? Правда глаза колет?

Капитан Михалис смутился. Что тут возразишь? Конечно, и сам он, когда напивается, не рассуждает, что на пользу христианам, а что во вред. Ему тогда все небо с овчинку кажется, он просто седлает кобылу и мчится по белу свету. Бывают моменты, когда готов он раздавить мир копытами, будто ореховую скорлупу. Пусть все летит в тартарары!

– Ага, стыдно стало! – ухмыльнулся Манусакас, видя, что брат хмуро рассматривает горные вершины. – Знаю, ведь ты точно так же думаешь. Раз такая судьба у Крита, можем мы хоть изредка злость свою на них сорвать? Помяни мое слово, на байрам мула отнесу в мечеть, чтобы ослу одиноко не было. И пускай меня убьют – плевать!

– Да черт с тобой! Не было бы хуже для Крита.

– А ты не бойся, ничего ему не сделается. Люди могут погибнуть, а Крит бессмертен!

Капитан Михалис только вздохнул.

– Вот те крест, брат, – снова заговорил Манусакас, – бывает, задыхаюсь я тут, а почему – и сам не знаю. Ну, выпьешь, голова вроде бы ясная, а сердце так и рвется на части. Сам небось понимаешь. Была б моя воля – пробрался бы в Константинополь да прибил собаку султана, а нет – так хоть чем-нибудь в деревне своей себя потешу.

Капитан Михалис дернул за поводья, направив кобылу к воротам.

– Подумай, Манусакас, над тем, что я тебе сказал, хорошенько подумай, когда останешься один, и поступай, как совесть тебе подскажет. Вот и все. Будь здоров.

– Да куда ты, оглашенный?! Слезай, пообедаешь с нами! А то и заночуешь. Дом большой, места всем хватит. Племянников ты уж сколько не видал, да и Христина будет рада. А потом первого моего внука тебе покажу. Я решил назвать его Лефтерисом[31], может, хоть он дождется свободы.

– Не могу, спешу. Всем привет от меня.

– Что, даже с отцом не повидаешься?

– Говорю – времени нет. Завтра с утра много дел.

– Вот ослиная голова! Ничем его не сдвинешь! Ну ладно, езжай с Богом!

Капитан Михалис, пригнувшись, выехал из ворот. Разговором с братом он остался доволен: поговорили как мужчина с мужчиной. Если б не боязнь уронить себя, непременно бы обнял брата напоследок. Родная душа: выплеснет свой гнев, коли приспичило, а там хоть трава не расти!

Как молния летел капитан Михалис к городу, и душа у него пела. В очередной раз он убедился, что не посрамит Манусакас свой род.

Солнце клонилось к закату. Соседки, едва прослышав, что капитана Михалиса целый день не будет дома, собрались у него во дворе – кто с шитьем, кто с вязаньем, кто с целебными травами, собранными в поле. Пришли кира Пенелопа, Хрисанфи, сестра Поликсингиса, Катиница, Мастрападена. Настроение у всех было приподнятое: нынче суббота, можно отдохнуть, вволю наговориться. Слава Всевышнему, что дал людям воскресенье!

– Слыхали новости? – начала певучим голосом Катиница. – Прошлой ночью у Фурогатоса дом ходуном ходил. Никак опять жена беднягу поколотила.

– Вот позор-то! – подхватила кира Пенелопа. – А поглядеть на его усы, подкрученные да нафабренные, так кажется, мужчина хоть куда. Моему бы Димитросу такие усы.

– Нет, пусть бы лучше жене усы-то отдал, а сам бы юбку ее нацепил, – предложила Мастрападена, та самая, что на ночь привязывала своего мужа за ногу к кровати.

– Как же он кричал, сердечный! – улыбнулась кира Хрисанфи. – Весь квартал перебудил. Мой брат как раз возвращался домой и слышал весь этот тарарам. А нынче утром встретил Фурогатоса и хотел его пристыдить: «Ну как ты, друг Фурогатос, позволяешь бабе себя колотить? Неужто не можешь ответить ей, как подобает мужчине? Ведь ты весь род мужской позоришь! Нас, мужиков! Как тебе не стыдно?» А тот знаете что ответил? «Стыдно, – говорит, – капитан Поликсингис, страсть как стыдно! Но только мне нра-а-авится!»

Соседки залились хохотом. Риньо тем временем подала угощение: кофе, варенье, бублики с кунжутом. И тут, по заказу, в ворота вошел сосед Али-ага с чулком и спицами. На плечи наброшена зеленая шаль, подарок Риньо. Лицо бритое, сам весь чистенький, аккуратный – от заплатанной рубахи до шлепанцев, из которых торчат тоненькие ножки.

Кира Катерина поднялась из-за стола.

– Добро пожаловать, сосед! Милости просим на чашечку кофе!

– Спасибо, кира Катерина, дай тебе Аллах здоровья, – отозвался Али-ага, по-турецки раскланиваясь с женщинами. – Я только что пил – с вишневым вареньем да с бубликом.

– Ну, не беда, соседушка, лишняя чашка не повредит, уж выпей за компанию, – загомонили женщины. Все знали, что Али-ага хоть и нищий, но гордый. Никакого кофе, варенья, бубликов у бедолаги, конечно же, не было. Жил он впроголодь, при одном упоминании о еде у него слюнки текли. И соседки нарочно его этим поддразнивали.

– Так что ж ты себе нынче готовил, сосед? – спросила Катиница, лукаво подмигивая остальным, – одному Господу ведомо, какой ты искусник. У тебя, поди, и птичье молоко водится.

Али-ага самодовольно улыбнулся, сглотнул слюну, прицепил чулок к поясу и принялся со смаком рассказывать, какого нежного, с хрустящей корочкой цыпленка зажарил себе к обеду. На гарнир бамья[32], а соус – пальчики оближешь! Рассказывая, он то и дело причмокивал и сглатывал слюну. Соседки, давясь от смеха, все расспрашивали да расспрашивали его, а потом стали укорять:

– Ох, Али-ага, все у тебя мясное да мясное, да еще под соусом. Это же вредно для здоровья! Нужно хотя бы иногда немного зеленью питаться.

– Нынче на ужин, сосед, дам тебе мисочку врувы[33], – сказала Мастрападена. – Вот увидишь, какой отдых будет твоим кишкам, а то набил их мясом, ровно колбасу!

– А я угощу тебя ржаным хлебом, – добавила кира Катерина. – Мы сегодня испекли. Ведь белые булки нельзя есть каждый день.

– А икра, – вмешалась кира Пенелопа, – неужто она тебе не надоела? Вот я для тебя припасла тарелочку битых маслин, они хоть и горьковаты, но для пищеварения очень хороши!

Таким вот деликатно предложенным подаянием и жил гордый старик, которого судьба забросила в греческий квартал. Позаботившись о пропитании Али-аги, соседки завели разговор о весенних полевых работах. Затем Мастрападена со вздохом переключилась на другую излюбленную тему – неверность мужей. Со всех сторон посыпались жалобы. Катиница, к примеру, сетовала на то, что ее благоверный нажирается перед сном и после своим храпом мешает ей спать…

Тем временем на колокольню вскарабкался толстый, как бочка, Мурдзуфлос, звонарь церкви Святого Мины. Приставив ладонь к уху, он стал прислушиваться, как жужжит, точно пчелиный улей, Мегалокастро: грохотали мастерские, истошно кричали лавочники, расхваливая свой товар, жалобно пели нищие старцы под дверями домов, лаяли собаки, ржали кони, дребезжали колокольчики овечьей отары, которую каждую субботу гнали в крепость на убой… Мурдзуфлос рассвирепел.

– А ну тихо! Дайте и мне сказать! – Он схватил веревки, которые были привязаны к языкам трех колоколов, висевших у него над головой. – Семьдесят пять лет вас слушаю! Надоело!

Звонарь был редкостным молчуном. Всю жизнь за него говорили колокола – у каждого свой, особенный язык. Втайне он даже дал им имена: средний, самый здоровый, прозывался Миной, так же как глава и покровитель Мегалокастро; справа висела Свобода, а слева – Смерть. Сперва всегда начинал гудеть властным тяжелым басом святой Мина. Потом раздавался звонкий и радостный, как горный родник, голос Свободы. А последней медленно, точно прихрамывая, вступала Смерть. Эти голоса, казалось, вырывались из груди старого звонаря, из груди Крита и бесстрашно летели над крышами христианских домов и турецкими кварталами, над дворцом паши, разнося повсюду гнев и затаенные чаяния порабощенных райя.

Трехголосая бронзово-серебряная душа Мурдзуфлоса торжественно звенела и вселяла мужество и надежду в оскверненную турками крепость. Бывало это в дни главных праздников: на Рождество, на Пасху, 11 ноября – в день святого Мины и в день святого Георгия. Взволнованный Мурдзуфлос живо представлял себе, как принц Георгий на белом коне, одетый в фустанеллу и пестрый жилет, с патронташем и серебряными пистолетами, въезжает в город. На ногах у него грубые кожаные башмаки с красными помпонами[34]. А позади сидит девочка – принцесса Свобода… Каждый год 23 апреля радостно отплясывал Мурдзуфлос под тремя колоколами: ему первому доводилось видеть въезд принца Георгия в гавань, и он приветствовал его громким колокольным перезвоном.

А вот сегодня вечером Мурдзуфлос был не в настроении. Сегодня, 1 апреля, ему стукнуло семьдесят пять. И как же незаметно они пролетели, эти годы! Он вдруг впервые в жизни понял, что состарился, что скоро умрет, так и не увидев Крит свободным… Выходит, кто-то другой будет звонить в колокола в тот священный день! Этого Мурдзуфлос представить себе не мог. Нет, даже если меня заберет дьявол, думал он, я обернусь вурдалаком и все же ухвачусь за веревку, когда приспеет время.

От таких невеселых мыслей холодный пот выступил на морщинистом лбу Мурдзуфлоса. Руки тряслись, и он с трудом удерживал веревки, звоня к вечерне.

Али-ага, сидя во дворе капитана Михалиса среди шумных, болтливых женщин, уж было рот раскрыл, чтобы поведать гречанкам очередную истину Магомета, но соседки, услышав колокольный звон, быстренько сложили работу, осенили себя крестом и заторопились по домам. Субботними вечерами в каждом доме разжигают огонь и греют воду для мытья. Босоногие служанки рьяно скребут полы, метут усыпанные галькой дорожки, поливают цветы. Старухи, достав из киота кадильницы и с полузакрытыми глазами бормоча имена умерших предков, окуривают жилища.

Когда ударили колокола, отец Манолис, запыхавшись, переступал порог своего дома. С самого утра навещал он прихожан, служил ежемесячный молебен, в каждом доме ему подносили по рюмке ракии, а угощение с тарелок он сметал в свои бездонные карманы. Пот лил с него ручьями, но отец Манолис, несмотря на усталость, был доволен.

– Эй, матушка! – окликнул он, хлопнув в ладоши.

Из кухни, улыбаясь и еле волоча за собой толстый зад, выползла беззубая попадья. В молодые годы она, судя по всему, была красива и женственна. Маленькая, как перчинка, родинка на подбородке когда-то сводила с ума молодого попа. Но теперь родинка превратилась в волосатую бородавку. Да и от всех прелестей остались у попадьи одни глаза, живые и лукавые. Она бросила быстрый взгляд на раздутые карманы мужниной рясы.

– Вечер добрый, батюшка! Умаялся?

Встав посреди двора, отец Манолис поднял волосатые руки к небу:

– Ох, умаялся! Неси скорее таз!

Попадья притащила огромный глиняный таз и принялась опорожнять бездонные карманы мужа. Доставала и доставала, складывая горкой в таз, лукум, котлеты, огурцы, фисташки, хурму, пироги с орехами и творогом, мушмулу, жареный горох…

– Ну и растрезвонился проклятый Мурдзуфлос, просто оглушил! А ну-ка, матушка, поворачивайся живее!

Таз уже был полон до краев.

– Все, батюшка! – выдохнула попадья, торопясь унести добычу в дом. – Дай тебе Бог здоровья на многие месяцы!

Освобожденный от груза, поп, подоткнув рясу, побежал служить вечерню.

Кира Хрисанфи, вернувшись домой, набросила на плечи красивую, расшитую золотом и серебром шаль, положила в небольшую корзину просфоры, две бутылки – с вином и оливковым маслом, – степенно переступила порог дома, направляясь в церковь. В молодости она была стройной и быстроногой, а теперь отяжелела, глаза стали тусклыми, а над верхней губой, на подбородке и щеках откуда-то появилась жесткая щетина…

– Да поможет тебе святой Мина, кира Хрисанфи! – приветствовал ее, проходя мимо, отец Манолис, глазами он так и пожирал корзину.

Но кира Хрисанфи едва ответила на приветствие: мысли ее витали далеко. С трудом удерживая дородное свое тело на распухших ногах, она чувствовала нестерпимую боль в каждой косточке, в каждом суставе. И думала о другом.

– Всещедрый святой Мина! – шептала женщина. – Каждую субботу ношу я тебе и просфоры, и вино, и масло, исполни же и ты мою нижайшую просьбу – дай умереть раньше брата. Он человек великодушный и, если будет жив, устроит мне пышные похороны, с фонарями…

Замечательные фонари привез недавно из Константинополя церковный староста. Искусно украшенные серебром и разноцветными хрусталиками, они покачивались на черных шелковых шнурах. Их заказывали только для похорон богачей. Рано увядшая старая дева, кира Хрисанфи ничего уже не желала на этом свете, кроме похорон с красивыми фонарями. В девушках она просила святого Мину дать ей красивого и богатого жениха. Потом, смирившись с мыслью, что жить ей вековухой, стала просить святого, чтобы помог брату в торговле. Когда на Кипре было затишье, капитан Поликсингис от нечего делать открыл у Ханиотских ворот лавчонку и скупал у крестьян вино, оливковое масло, изюм, лимоны и сладкие рожки. Затем все это он перепродавал оптовым торговцам – «большим ослам», как он их называл, – и складывал в сундук золотые и серебряные монеты.

– Сделай милость, святой Мина, – молила кира Хрисанфи, – пусть дела у моего брата идут хорошо, и будут у тебя всегда просфоры, и свечи, и вино, и оливковое масло – все, что душе угодно! Пусть в доме нашем будет вдоволь еды, ведь сытная еда – все равно что муж и дети для женщины. Вот Али-ага клянется, что не хочет копить жир для червей на том свете… Не слушай его! У него в доме поживиться нечем, оттого и болтает своим языком.

Поднимаясь к церкви Святого Мины, кира Хрисанфи остановилась перевести дух у родника Идоменеаса.

– Все у нас слава Богу! – промолвила она. – Грех жаловаться!

Всю жизнь она только и делала, что пестовала своего красавца брата: обстирывала, потчевала, пылинки с него сдувала. А как она гордилась им! Настоящий мужчина, храбрый, благородный! А что бабник – не велика беда! Женщины ведь для того и созданы, чтобы давать наслаждение мужчинам. Она считала, что они с братом одно целое. Недаром в один день и час на свет появились. Только вот к сестре до срока пришла старость, тело жиром заплыло, но это пустяки. Лишь бы брат подольше оставался молодым, стройным и красивым. Ведь он – это я, утешала себя кира Хрисанфи. Я радуюсь с ним вместе жизни, распутничаю, гуляю по ночам, а вовсе не сплю в одинокой своей постели! Всякий раз, когда брат возвращался под утро домой, она вскакивала, снимала с него башмаки, грела ему воду, варила кофе. И жадно вдыхала исходившие от его усов и волос пьянящие запахи – иной страсти не дано было испытать на этом свете бедной старой деве.

Но в последнее время Хрисанфи что-то совсем сдала и, едва увидев новые погребальные фонари, почувствовала, что в них отныне самое большое ее счастье.

Разговаривая сама с собой и рассеянно кивая встречным, медленно шла кира Хрисанфи к церкви, на каждом повороте дороги останавливаясь, как делают пышные похоронные процессии…

А на другом конце города, около Ханиотских ворот, брат киры Хрисанфи, услышав, что звонят к вечерне, небрежно, будто играя на мандолине, осенил себя крестным знамением и поспешил закрыть лавку.

Это был и впрямь красавец мужчина – стройный, всегда щегольски одетый: суконные шаровары с напуском, расшитый жилет, подпоясанный шелковым кушаком, высокие, белые с желтым сапоги на красной шнуровке, так что во время ходьбы в прорезях виднелись мускулистые, как у резвого коня, ноги. Он лихо сдвинул феску набекрень, кисточку перебросил за левое ухо и, печатая шаг по камням мостовой, направился к цирюльнику Параскевасу. Как-никак суббота, надо побриться.

Он, как и сестра, по дороге нет-нет да и остановится: то с одним, то с другим перекинется словом, посмеется, заломит еще больше феску и идет дальше бодрым шагом. Капитан Поликсингис упивался собой, своим сильным, гибким телом, которое пока что ни разу его не подводило. Да и голова лишними хлопотами не забита. Канарис верно говорил: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать!» И капитан Поликсингис, независимо от того, война была или мир, жил по тому же правилу, оттого, должно быть, ему всегда и во всем везло. На случай смерти он уже выстроил себе мраморный склеп, напоминавший небольшой винный погребок: по обеим сторонам каменные скамейки с подушечками, посредине невысокий столик, в стене вырублен шкаф, где всегда стояла бутылка ракии и рюмки. Так что и в жизни капитану Поликсингису этот склеп пригодился. Частенько он набирал закусок, приглашал закадычных дружков и устраивал в склепе веселую попойку.

А сейчас он летел как на крыльях. Вечер выдался на славу: кругом ни ветерка и теплынь как летом. Сады благоухали ароматом роз, только что политой земли. Сейчас выйдет он из цирюльни свежий, чисто выбритый, обрызганный лавандой, и будто двадцать лет с себя сбросит. И когда пройдется опять по тенистым улочкам, не одно женское сердечко сладко замрет.

– Эх, святой Георгий, ты один среди святых меня понимаешь! – вздохнул капитан Поликсингис. – Мы ведь тезки с тобой. Так яви же чудо – дай моей родине свободу! Сейчас дай, пока я не одряхлел, пока руки способны обнимать женщин и держать оружие! Через несколько лет я состарюсь и уж не смогу насладиться желанной свободой. Так не оставь наш остров, святой Георгий! Ты не думай, мы все как один встанем под твои знамена и будем драться не на жизнь, а на смерть! – Он упрямо сжал губы и свернул на Широкую.

Это была одна из самых оживленных улиц Мегалокастро. Начиналась она чуть западнее Ханиотских ворот и вела к Лазаретным, к большой площади Трех арок, на которой раскинулся дворец паши. Здесь же неподалеку среди деревьев была крытая деревянная веранда. Каждую пятницу на этой веранде играл турецкий военный оркестр. Другая центральная улица пересекала Широкую под прямым углом. Начиналась она у Новых ворот и вела на юг, к порту. На перекрестке двух этих улиц находилась главная площадь города. Широкая – это улица магазинов, аптек, мастерских, греческих кофеен; они сгрудились здесь так тесно, что торговцы весь день переговариваются из своих дверей, и вокруг стоит непрекращающийся веселый гомон. Беда, если мимо пройдет Эфендина или еще какой-нибудь убогий. Сапожники начинают разом грохотать своими молотками, подмастерья свистят и улюлюкают, со всех сторон беднягу забрасывают гнилыми лимонами и помидорами.

А в субботние вечера веселье здесь достигает пика. Вот и сегодня улица бурлит, как взбаламученная река. Хвала Всевышнему, еще одна неделя окончена. Лавочники развязывают фартуки, посреди тротуара льют воду друг другу на руки, умываются, отряхиваются, подкручивают усы и приказывают подмастерьям вынести на улицу скамейки, крепкий кофе и наргиле. Вскоре на улице появится арапка Рухени – черная лоснящаяся гора мяса. На ее лошадиной шее болтаются бирюзовые бусы, груди у нее свисают до живота и трясутся, когда арапка громоподобно хохочет, обнажая белоснежные зубы. На голове она держит лоток с кунжутной пастилой. А от родника Идоменеаса приплетется, как всегда, грустный и молчаливый пекарь Тулупанас с двумя лотками: на одном – пирожки со шпинатом, а на другом – бублики с корицей. Одним словом, Широкая улица стала больше похожа на дворец богача.

Капитан Поликсингис, остановившись, невольно залюбовался этой греческой улицей. В чистом воздухе (вокруг ни одного турка) раздавался певучий звон колоколов. Рай земной! – подумал Поликсингис. Всего здесь вдоволь, только греческого флага не хватает. Ну ничего, придет срок, и уж мы, критяне, позаботимся, чтобы он тут висел!

Кланяясь направо и налево, капитан Поликсингис вновь зашагал по улице к цирюльне.

Тени становились длиннее. На минарет поднялся муэдзин и призвал мусульман к вечерней молитве. Затем, прежде чем обратить свой взор к небесам, он немного постоял, поправил тюрбан, огляделся.

– О великий и всемогущий Аллах! – воскликнул он наконец. – Сколько бы добра ни создал человек, никогда ему не отблагодарить тебя за пару глаз, которую ты даровал каждому, чтоб любоваться миром!

Муэдзин облокотился о решетку минарета: внизу простирался пестрый многоголосый город с белыми куполами, садами, хоругвями. От избытка чувств толстопузый слуга пророка даже вздохнул.

– Чего только нет в этом благословенном городе! И женщины, и красавцы мужчины, такие, как Нури… Как погляжу на него да на его вороного коня, так сам бы в седло вскочил. А невинные мальчики, которые в кофейнях такие амане заводят, что голова идет кругом, и не знаешь, где же лучше прославлять Аллаха – в мечети или в кофейне… Клянусь Магометом, даже вонь городская и та радует сердце. Когда входишь в город через Лазаретные ворота и чувствуешь запах навоза, то душа расцветает, будто удобренный сад… Этот запах не променяю я ни на какие благовония! Вот ведь понюхает человек у себя под мышкой – кому, может, и вонь, а ему приятно!

Муэдзин снова вздохнул, зажал ладонями уши, и из груди его полился волнующий, страстный голос. Такой, пожалуй, мог бы поспорить с колоколами Мурдзуфлоса. Крик муэдзина то жаворонком взмывал к небу, раздирая его в клочья и пробиваясь к самому Аллаху, то, напившись небесной благодати, низвергался на Мегалокастро.

Под торжественный крик муэдзина Нури-бей, мрачный как туча, возвращался с хутора, куда ездил проветриться после минувшей тяжелой ночи. До сих пор стыд огнем жег ему грудь, и даже взмыленный конь под ним спотыкался, словно тоже чувствовал груз на сердце хозяина. Море играло закатными красками, кипело и пенилось, хотя на берегу ветра не было. Бей переехал вброд реку Йофирос. На виноградных лозах появились первые листочки, миндальные деревья уже отцвели, от смоковниц исходил пьянящий аромат.

– Да будь прокляты и море, и солнце, и деревья! – зло выкрикнул Нури-бей. – Нет мне в мире утешенья!

И впрямь, солнечный свет застила бею могучая фигура капитана Михалиса. Вспомнилось, как он ухватил рюмку двумя пальцами, и стекло треснуло пополам, а Эмине зашлась от восторга и бросила в лицо ему, законному своему супругу, такие жестокие слова…

О Аллах, как стереть в памяти эту пытку! Прошлой ночью он напился до бесчувствия и заснул на пороге. Его преследовали какие-то кошмары, кто-то истошно вопил над ухом. Утром арап растормошил его, отмыл от блевотины, переодел в чистое. Но минувшая ночь осталась в сердце, будто вонзенный нож.

Нури-бей ехал мимо турецкого кладбища. Мраморные фигуры в разноцветных тюрбанах, острые, как клинок, буквы на плитках. Казалось, огромное войско расположилось лагерем на подступах к Мегалокастро.

Он выхватил взглядом отцовскую могилу меж двух кипарисов. Мраморный тюрбан шевелится на голове у отца, как при жизни, когда свирепый Хани-али бывал в гневе. Все закружилось перед глазами у Нури-бея; конь, спотыкаясь, понес его прямо к могиле, он изо всех сил вцепился в гриву, чтобы не упасть. Задыхаясь, натянул повод; вороной громко заржал, встал на дыбы. Впервые за много лет животное отказывалось повиноваться хозяину – дурной знак!

Бей подумал, что надо бы слезть с коня и зайти поклониться праху отца, но ему вдруг стало жутко. В голове, как вспышка молнии, пронесся вчерашний сон: ведь это отец, грязный, босой, в лохмотьях, так страшно кричал во сне и потрясал черной костлявой рукою: «Сколько уж лет блуждаю я как тень в твоем растреклятом конаке! За двадцать три года мой сын, моя единственная надежда, не удосужился смыть кровь отца! Ты бы должен плакать, локти себе кусать от такого позора! А из твоего дома несутся амане и смех! Для чего же мы рождаем на свет сыновей? Чтобы забывали нас? Чтоб нашим душам за гробом не было покоя? Мало того, что ты не отомстил за меня – ты еще побратался с братом моего убийцы! Жене велел ему показаться без паранджи! Прочь с глаз моих, поганый гяур!»

Услышав такое страшное оскорбление, Нури-бей схватился за кинжал. Ну, хватит! Он хочет и из могилы мною командовать. Не выйдет! – чуть было не крикнул он, но слова застряли в горле. Только яростно ударил шпорами коня и понесся в город через Ханиотские ворота. Солнце быстро катилось к горизонту. Не заезжая домой, бей направился в греческий квартал.

А в это время с противоположной стороны, через Лазаретные ворота, в город въезжал капитан Михалис. Солнце садилось, и он едва не загнал кобылу, боясь, что закроют крепостные ворота. Издали он увидел, как из пыли и навозных куч поднимаются прокаженные. Целый день толпами сидели они у стен Мегалокастро, протягивая за подаянием полусгнившие руки. А когда солнце садилось, гуськом тянулись к себе в Мескинью. Сегодня их шествие возглавляли молодожены. Жутковато было глядеть на эту процессию: будто мертвецы, покрытые язвами, без носов, ушей, губ, повылезли из могил, услышав трубу архангела, дергались в адской пляске, и казалось, вот-вот они рассыплются по косточкам. Капитан Михалис с отвращением отвернулся. Для чего их земля носит? – подумал он. Только здоровые должны жить на свете.

Он послал вперед кобылу и проскочил через ворота как раз в ту минуту, когда стражники-низами, оборотившись на закат, затрубили в трубы и по флагштоку пополз вниз турецкий флаг.

Глава III

Ночь опять выдалась тяжелая. В удушливом неподвижном воздухе капитан Михалис никак не мог заснуть. Тихо, даже молодая листва не колышется на деревьях. Люди распахивали окна, бродили в темноте по комнатам, метались в постелях, разрывая ворот ночных рубах, – дышать все равно было нечем. Старухи выходили из домов и усаживались на пороге, обуреваемые недобрыми предчувствиями: неужто Мойра пробудилась и насылает несчастье на город! Тьфу, не сглазить бы! Все гнали от себя пугающие мысли, но невольно, шепотом выдавали свои страхи:

– Помнишь, в тот раз тоже ни один листок на деревьях не шелохнулся?

– Ох, помолчи, беду накличешь!

– А ты что, не чувствуешь, земля как гудит?

– Сказано тебе – замолчи!

Замирая от ужаса, жители ждали восхода как избавления.

И наконец из-за Ласифьотских гор выкатилось зловещее красное светило в просветах свинцовых туч. Обагрились, будто кровью, минареты и море. Мурдзуфлос ударил в колокола. В греческих кварталах просыпалась жизнь, распахивались двери, выходили празднично одетые, тщательно причесанные горожане: впереди разряженные дети – у мальчиков белые крахмальные платочки в кармашках, у девочек банты, – за ними под ручку родители, а позади бабушки.

Все шли поклониться конной статуе покровителя Мегалокастро, святого Мины, послушать воскресную проповедь митрополита, получить из его рук освященную просфору. Нынче для всех день отдыха, никто не торгует, лавки закрыты, всякому не мешает отрешиться от беса наживы и послушать слово Божье. Это дело бескорыстное, здесь ничего не теряешь, а завтра с самого утра снова аршин, весы, торговля – кто кого обдурит! Шесть дней дьяволу, один – Богу, на всякий случай поставим свечку обоим.

Церковь сияет, как небо весной, пахнет ладаном, внутри благословенная прохлада, хотя народу набилось как пчел в улье. Да еще не всем места хватило, многие православные стоят на паперти, а кое-кто и в церковном дворе. Митрополит – белобородый исполин в златотканом облачении и митре – возвышается у престола, словно посланец Господа, спустившийся на грешную землю для устрашения людей.

Отец Манолис в дорогой парчовой ризе уже стоит у царских врат и дребезжащим голосом читает Евангелие, а Каямбис только отпирает двери дома, чтобы отправиться с молодой женой в церковь. В прошлое воскресенье они отпраздновали свадьбу, вот почему на восьмой день, как велит обычай, молодожены в свадебной одежде должны прийти и поклониться покровителю города святому Мине и принести ему в дар большой сдобный хлеб, замешенный на корице, мастике и сахаре.

Домик их расположен поблизости от гавани, в квартале, открытом всем ветрам, – туда долетают даже соленые брызги волн. Гаруфалья повисла на руке мужа. Они выступают чинно, горделиво, кажется, их приветствует весь мир – и умытые улицы, и камни мостовой, и благоухающие мирты. Все точно оделось в свадебный наряд, даже колючки под заборами и те расцвели белыми цветами. Неужели это грязная, вонючая, порабощенная турками крепость с извилистыми бедняцкими улочками? Неужели правду говорят, что это сверкающее всеми красками море ненавидит людей? Гаруфалья подняла томные глаза на мужа. Господи, и зачем нам слушать всякие поповские бредни, когда в доме у нас и так настоящий рай?!

Они свернули на улицу, ведущую к церкви. Каямбис тоже посмотрел на жену, и сердце у него защемило. Она идет рядом, такая красивая, нарядная, под тонкой тканью он чувствует тепло ее тела, вдыхает ее аромат…

Восемь дней и ночей он не будет целовать эти губы, ведь проклятый капитан Михалис небось уже спустился в подвал и ждет гостей. Каямбис застыл как вкопанный посреди мостовой. Да какое ему дело до святого Мины, до местных обычаев – он и родом-то не отсюда, а из Сфакьи. К чему терять время по церквам, когда его так мало осталось?.. Ничего, Господь их простит! Каямбис сжал руку жены и порывисто зашептал ей на ухо:

– А не лучше ли нам, милая, пока не поздно, воротиться в наше гнездышко?

Гаруфалья залилась краской, потупила взор и ответила еле слышно:

– Как скажешь, Яннакис!

Они повернули обратно – и зашагали так быстро, как будто убегали от погони. Пересекли площадь, миновали Большой платан у дворца паши, по кривым переулкам спустились в гавань. Каямбис пинком распахнул дверь. Молодожены заперлись в доме и снова бросились на кровать.

Капитан Михалис действительно спустился в подвал еще утром и сидел там в полном одиночестве. Справа от него на двух толстых брусьях стояли три бочки вина. Слева – два глиняных сосуда: в одном оливковое масло, в другом зерно. К потолочным балкам были подвешены связки инжира, гранатов, айвы и желтые с зелеными прожилками зимние дыни. По стенам – пучки душицы, шалфея, майорана, мешочки с семечками. Скоро женщины принесут сюда вареных кур, осьминогов, колбасы, и подвал наполнится новыми запахами.

Капитан Михалис уселся на высокую скамью, прислонившись к стене головой, обвязанной черным платком, и застыл неподвижно. В голове туман, глаза ничего не видят, а в сердце незаживающая рана. Время от времени пальцы судорожно сдавливают край стола – еще немного, и тот сломается.

И что тебе неймется, капитан Михалис? Живешь вроде в достатке, жена – добрая хозяйка, люди тебя уважают. Сын – весь в отца, так что и помирать не боязно: есть кому продолжить твое дело. У парня те же густые, колючие брови, а глаза такие же круглые, смоляные и даже родинка на шее точь-в-точь как у отца. Отчего неспокойно у тебя на душе? Не умеешь ни посмеяться, ни слово ласковое сказать, ходишь как в воду опущенный.

Вспомнилось, как однажды вечером зашел к нему шурин Манолакис, веселый, разговорчивый, мастер шутки шутить. А он так глянул на него исподлобья, что бедняге не по себе стало. Посидел, поерзал, точно на раскаленных угольях, да и пошел себе восвояси. «Чего приходил? – буркнул капитан Михалис. – Думает, я буду с ним зубы скалить?! Вот добудем свободу для Крита, – то и дело мелькала у него мысль, – тогда придет и мой черед посмеяться!»

Нынче ночью приснился ему про это сон: Крит свободен, звонят колокола, улицы устланы ветвями мирта и лавра. В гавани с белого парусника сходит на берег святой Георгий и целует критскую землю. А он, капитан Михалис, подает ему на серебряном подносе ключи от Мегалокастро. И вот так глядит он на счастливый, свободный Крит, а душа все же не успокаивается. «Какого дьявола! – говорит он себе, едва не лопаясь от злости. – Чего еще тебе не хватает?» Глаза застилает кровавая пелена, и будто бы Крит уже не Крит, а чудовище, распластанное на волнах, – Горгона, сестра Александра Македонского[35]. Она отчаянно бьет хвостом, и от этого на море поднимается шторм… Капитан Михалис слушает вопли чудовища и чувствует, как в груди разрастаются корни Большого платана, а на ветвях его, точно колокола, качаются предки – босые, посиневшие, с высунутыми языками. Под бешеным ветром они гнутся к земле, и сам он будто склоняется перед ними. Но тут в один миг все исчезло, остался только фонарь с красно-зелеными стеклами, и под фонарем – Нури, угощающий его лимонной ракией и жареной куропаткой. А в углу комнаты, поводя черными бровями, заливисто смеется черкешенка…

Капитан Михалис вскочил и принялся молотить кулаками в стенку, так что весь дом заходил ходуном. Затем вдруг опомнился, вперил злобный взгляд в низенькую дверцу подвала, сквозь зубы выругался: шуты почему-то запаздывали.

Но бесился он напрасно: приглашенные уже спешили к нему со всех концов Мегалокастро. Первым явился Вендузос, хозяин таверны. Сегодня он проснулся рано утром и стал на колени перед иконой своей покровительницы Амбелиотисы[36]: пускай даст ему сил выдержать попойку, которая будет длиться восемь дней и восемь ночей подряд – от воскресенья до воскресенья. Много лет назад заказал он монаху Никодимосу икону Богоматери Амбелиотисы – то есть не кормящей с младенцем на руках, как обычно рисуют иконописцы, а матери с огромной гроздью винограда. Монах сперва отказывался: мол, такого не бывает, об этом в Святом писании не сказано, стало быть, грех. Но Вендузос прибавил к условленной оплате бутыль ракии да кучу вяленой трески, и монах не устоял: перекрестился, достал кисти и нарисовал Пречистую с виноградом. И вот Вендузос стоит перед ней босой, в одних подштанниках и молит:

– Пресвятая Дева Амбелиотиса! Иду на великую муку в подвал к капитану Михалису. Я не пожалел денег, ракии и вяленой трески, чтоб украшал мое жилище твой светлый образ! Помоги же мне и в этом испытании, не дай подохнуть как собаке в логове этого неукрощенного зверя! Боюсь, восемь суток мне не выдержать, так наставь же его на путь истинный, чтобы отпустил нас побыстрее. Аминь!

Вендузос умылся, оделся, достал из-за киота лиру и вышел во двор. Жене с дочерьми оставил денег на неделю да наказал проведывать его каждые два дня – кабы чего не случилось. Потом велел старшей дочери, грамотейке учительнице, написать несколько слов на клочке бумаги, засунул ту бумажку в карман, обвел грустным, будто прощальным, взглядом свое хозяйство и ушел.

По дороге заглянул в свою таверну, на самом видном месте прикрепил бумажку: «Закрыто на восемь дней. Владелец отлучился по личным делам». Ну вот, теперь можно и к Михалису поспешать, да, уже надо – он опаздывает. Этот дьявол и слова не скажет в упрек, а только сдвинет брови, так что мурашки у всякого по спине забегают.

Проходя мимо дома старшего брата, зажиточного купца, Вендузос прибавил шагу, разговаривая сам с собой: «Только бы этот мерин меня не заметил, а то опять осрамит при всем честном народе. Его хлебом не корми – дай меня поучить! Ну ничего, я ему тоже позавчера показал. Иду мимо его хоро́м, а он тут как тут – рожу скривил и ну меня поносить: мол, как тебе не надоест пить горькую, уж седина в голову, а ты все хлещешь и хлещешь! Ну, я собрался с духом, облокотился о стену, а то ноги не держали, и говорю: «Ох, это ты, твоя милость! И как тебе не надоест быть трезвенником, вон, брюхо какое наел, а все не пьешь и не пьешь!» Прохожие, какие тут случились, чуть животики не надорвали, а этот мерин только язык прикусил да быстрей в дом… Может, я бы и впрямь бросил пить, да, видать, на то Божья воля, чтоб я родился в страстную пятницу. Коли пошел бы по стопам отца – стал бы священником и теперь, как знать, может, до епископа бы дослужился. Так ведь это надо было учиться, корпеть над священными книгами. А мне это ни к чему, раз дал Господь талант играть на лире. Как заведу – камни и те в пляс пускаются. Ни свадьба, ни пирушка без меня не обходятся. Вот поневоле и привык прикладываться к бутылке, жить без нее не могу. Через это и таверну открыл, и Богородицу повесил в изголовье, какой ни у кого из православных нету. Другие-то в церковь ходят ей молиться, а у меня своя – никому не дам! Прошлый год прицепился ко мне этот паскудник, капитан Поликсингис: дай, мол, на время икону – копию снять. Как же, разбежался! «А ты, – говорю, – дашь мне на время свою кобылу?» «Что ты, – отвечает, – куда я без кобылы?» – «Так вот и я без Богородицы никуда!»

На углу улицы, прямо за родником Идоменеаса, владелец таверны столкнулся с Фурогатосом и Бертодулосом, которые тоже спешили на пирушку. Встреча была такой внезапной, что Вендузос выронил и едва не разбил лиру, а с Бертодулоса слетела шляпа.

– Эй, Вендузос, чего летишь будто к чертям на сковородку? – спросил, опомнившись, Фурогатос. – Давай-ка присядем, выкурим по цигарке, надо же малость с духом собраться.

Усевшись на мраморную плиту у родника, приятели достали кисеты. Фурогатос – верзила с колючими усами и здоровенными, как у слона, ножищами, когда шел плясать, вся критская земля дрожала. За это и прощали ему люди его позор – то, что он терпит женины побои.

Бертодулос – чистенький, благообразный старичок с острым, гладко выбритым лицом и короткими нафабренными бакенбардами – вновь водрузил на седую шевелюру щегольскую шляпу с жесткими полями и поправил на плечах накидку. Это был первый в городе, а может, и на всем Крите человек, который, не убоявшись ни Бога, ни людей, сбрил усы. Сначала критяне думали, что они у него просто не растут, но когда узнали, что он нарочно бреет бороду и усы, возмущению их не было предела. Неслыханно! И как у него только дерзости хватило нарушить обычай предков! Поди разбери, кто он такой – мужик, баба. На улице в него бросали камнями и гнилыми лимонами, друзья перестали с ним здороваться.

– Ну вот что, Бертодулос, мы, критяне, такого позора не потерпим! – бросил ему как-то в лицо Барбаяннис, подкручивая свои усищи. – У нас либо мужчин, либо женщин признают, а оборотней нам не надо!

А однажды в воскресенье, когда благодушный, улыбающийся Бертодулос с гитарой в руках чинно прогуливался по площади Трех арок, к нему подскочил пьяный Фурогатос и хотел спустить с него штаны – пускай люди убедятся, какого он пола: мужского или женского. Народ за него вступился, но Фурогатос и сам уже раскаялся – начал плакать, прощенья просить у старика. С того дня Бертодулос и Фурогатос стали неразлучны.

На счастье свое, Бертодулос родился не на Крите, а на Закинфе. Поговаривали, будто он знатного происхождения, что в роду у него графья (настоящее его имя и в самом деле было граф Мандзавино), а он уж и сам не помнил, как очутился в Мегалокастро. К здешней жизни он притерпелся, учил этих дикарей играть на гитаре, одна беда – холодов боялся: и зимой и летом не снимал своей просторной зеленоватой накидки. Его веселый нрав, чудный выговор и гитара поначалу были здешним в диковинку, но понемногу Бертодулос растерял всех своих учеников: закинфские канцонетты под гитарный аккомпанемент пришлись критянам как корове седло. Бедняга Бертодулос голодал, ковылял по кофейням на своих кривых ногах и рассказывал о былом величии Закинфа, затем брал гитару и тихонько наигрывал какую-нибудь нежную старинную мелодию в надежде, что хозяин расщедрится и угостит его чашкой кофе, кусочком лукума с сухариком, а то и с померанцевым вареньем. Иногда он аккуратно заворачивал угощение в чистую бумагу и уносил с собой, потому что у него ко всему прочему была на иждивении одна дряхлая, беззубая вдова и совесть не позволяла ему лакомиться одному: бедняжка так любит сладкое, а для лукума, благодарение Богу, зубов не надо.

Однажды, когда Бертодулос рассказывал в кофейне Триалониса о Закинфе – цветке Востока, – куда никогда не ступала нога турка и где родился гимн «Узнаю клинок расплаты, полыхающий грозой»[37], его услышал капитан Михалис и подумал: «Этот как раз подходит для моих пирушек».

– Вот что я хотел тебе сказать, кир Бертодулос, – обратился он к старику. – Человек ты знатный, благородный, а живешь впроголодь. Это же позор для всего города. Я назначаю тебе месячное жалованье с одним условием: по первому моему зову ты будешь приходить ко мне в подвал на пирушку.

– С превеликим удовольствием, мой повелитель, – ответил граф и, сняв шляпу, склонил перед ним голову. – Отныне я твой раб, прославленный капитан Михалис!

А сейчас этот старичок зябко кутался в накидку и в сильном волнении ерзал на месте.

– Держись, Бертодулос! – повернулся к нему Вендузос. – На жестокую битву идем. Говоришь, на Закинфе родился гимн «Узнаю клинок расплаты…»? Нет, он родился в подвале у Михалиса.

– Ничего, кир Вендузос, пробьемся как-нибудь! Я на всякий случай подготовился. Вот! – И он предъявил друзьям какой-то сверток, зажатый под мышкой.

– А что это? – поинтересовался Вендузос.

– Смена белья, – объяснил бывший граф, славящийся своей опрятностью.

– Ну ладно, – вмешался Фурогатос, бросая цигарку. – Перекурили, и будет. Пора в лабиринт Минотавра. Да поможет нам Бог!

Взяв Бертодулоса под руки, приятели отважно зашагали к дому капитана Михалиса.

А возле мечети – бывшей церкви Святой Катерины – метался еще один приглашенный, Эфендина. Несмотря на почти нечеловеческие усилия, ему никак не удавалось перейти на другую сторону улицы, чтобы попасть в квартал, где жил капитан Михалис.

У Эфендины, совсем еще не старого человека, были выцветшие испуганные глаза навыкате и белая подстриженная бородка. На голове он носил огромную белоснежную чалму, которая после смерти должна была послужить ему саваном. В юности Эфендина совершил паломничество в Мекку; говорят, с тех пор он в уме и повредился – то ли от жары и невыносимой жажды, то ли от священного восторга. Вернувшись в Мегалокастро, он по примеру своего святого предка стал ходжей, тумаками вбивал в турчат грамоту и сам частенько бывал бит. Однажды племянник Нури-бея проломил ему голову, на том его учительство и кончилось.

Жил он вместе с матерью в обветшалой хижине возле церкви святого Мины. Посреди двора была установлена мраморная плита – надгробье святого – с золотой арабской вязью и зеленым перевернутым тюрбаном, полинявшим от солнца и дождей. Здесь по пятницам собирались верующие, посасывали чубуки, пили кофе, сваренный матерью Эфендины, и бросали в тюрбан монетки и записочки с просьбами помочь им на этом и на том свете. Желанья у них были нехитрые: побольше еды да чтоб жена попалась несварливая. Если на земле это не сбылось, так пусть хоть в загробном мире им воздастся.

На восходе солнца Эфендина обычно усаживался на земле у могилы предка, поджав под себя ноги и положив на колени большой Коран. Сперва раскачивался, пока голова не начинала кружиться, а достигнув необходимого состояния, принимался нараспев читать молитвы и плакать. Если погода была холодная, Эфендина то и дело вскакивал, поводил плечами, склонял набок голову и пускался в пляс, как одержимый дервиш, – это помогало ему согреться. А ближе к полудню, когда живот подводило от голода, он точно бесноватый бегал по двору в чалме и холщовых подштанниках. По улице проходили люди и глядели на него сквозь ограду; кто смеялся, кто пробовал его образумить:

– Побойся Аллаха, оглашенный! Смотрите, люди добрые, ему будто керосину в задницу налили!

– Да, я ношу в себе пламя, сосед! – с гордостью откликался он. – Пламя ношу!

Старуха мать держала Эфендину под строгим присмотром, но, если ему удавалось улизнуть на улицу, мальчишки-греки швыряли в него камнями, и бедняга в страхе пытался укрыться на противоположной стороне улицы, но вот улицу-то пересечь он как раз и не мог. Она казалась Эфендине глубокой рекой, а плавать он не умел, поэтому испуганно жался к стенам домов и ноги у него подкашивались.

Капитан Михалис всякий раз приглашал Эфендину на свою попойку: ему хотелось для разнообразия иметь и турецкого шута. Эфендине и радостно, и боязно было принимать приглашение. Он считал дни, месяцы в ожидании, когда прибежит к нему Харитос и шепнет на ухо:

– Привет от капитана Михалиса. Он приглашает к себе в подвал…

Наесться свинины, колбасы с белым хлебом, налакаться вина – Эфендина целый год мечтал об этом. Пророк запретил правоверным пить вино и кушать свинину, но разве есть у придурковатого Эфендины другие радости в жизни? Женщины ему даром не нужны, он их даже побаивается. Одна как-то с ним пошутила, сделав вид, будто его преследует, так с бедным турком сделался приступ: он катался по земле, и изо рта шла пена. Стало быть, одно у него в жизни утешение – два раза в год набить брюхо запретной пищей.

– Ты мне пригрози, капитан Михалис, – просил Эфендина. – Приставь нож к горлу и говори: «Ешь свинину, пей вино, а то зарежу!» Ведь ежели я все это съем и выпью по доброй воле, то Аллах мне не простит!

Вот он и ел, и пил, и сквернословил вопреки запрету Пророка, словом, за полгода душу отводил. А как напьется, давай рассказывать про своего «соседа» – так звал он святого Мину.

Каждую ночь он слышал, как святой выезжает на коне из церкви. Полумертвый от страха, забивался Эфендина с головой под одеяло, а утром отливал масло из лампадки на могиле деда, чтобы тайком подлить в лампадку святого Мины.

Восемь да еще восемь – шестнадцать дней в году городской дурачок ведет себя как настоящий мужчина: пьет, ест и ругается на чем свет стоит в погребе капитана Михалиса. Голова у него работает тогда, как часы, а не полыхает пожаром, в такие моменты он и улицу может спокойно перейти. Но что такое восемь дней – мелькнули, и нету. Едва он выходил из подвала капитана Михалиса, вновь начинались мучения будущего святого Эфендины.

В ночь перед пирушкой он никак не мог заснуть от возбуждения, а лишь только рассвело, вскочил, босиком прошмыгнул по двору, чтоб не услышала мать, и бегом на улицу. Миновал церковь Святого Мины, греческую школу, вот и мечеть. И тут ужас объял Эфендину: чтобы попасть к дому капитана Михалиса, нужно перейти на противоположную сторону улицы, перед ним вновь простиралась бурливая река, несущая деревянные обломки и валуны.

Эфендина прислонился к стене, вытер со лба пот и бросил взгляд сначала в одну, затем в другую сторону. На улице не было ни души.

О, Аллах, ну пусть здесь появится турок, или православный, или даже еврей – только бы помог мне переплыть эту реку! Там, на другом берегу, вино, свинина, колбасы, ну наберись же ты храбрости, ну прыгай!

Эфендина разбегался для прыжка, но, едва взглянув на мостовую, всякий раз шарахался обратно к стене. От этих бесконечных усилий он дышал тяжело, высунув язык.

Солнце заливало крыши и купола, из труб вился дымок, кудахтали куры. От церкви Святого Мины доносилось приглушенное, убаюкивающее пение псалмов.

Хоть бы один христианин в церковь пошел! Куда же они все подевались? Неужто мне, горемычному, так и маяться весь век на этом берегу?!

Эта мысль повергла Эфендину в ужас, из глотки у него вырвался вопль:

– Помогите, люди добрые!

На противоположной стороне улицы распахнулась дверь с тяжелыми бронзовыми засовами, и из дома вышел кир Харилаос Льондаракис, богатый меняла. Росточку он был карликового, но выступал, гордо выпятив грудь и высоко вскинув взлохмаченную бороду. Чтобы казаться выше, он носил ботинки на тройной подошве. Короткие волосатые пальцы сжимали трость с серебряным набалдашником в форме львиной головы. Поговаривали, что в роду кира Харилаоса были знатные венецианцы, и лев на башне был изображен на фамильном гербе.

Кир Харилаос, конечно, и не подумал прийти на помощь Эфендине: при виде сумасшедших, калек, прокаженных он никогда не упускал случая позлорадствовать – все-таки не его одного природа обделила!

– Эй, Эфендина! – позвал кир Харилаос. – Ну чего же ты медлишь? Давай-ка соберись с духом и беги сюда!

– Ради всего святого, кир Харилаос, переведи меня, дай руку! – умолял горемычный турок. – Видишь, у меня ничего не выходит! А я уже опаздываю к капитану Михалису!

Но тут на пороге появилась служанка Льондаракиса, арапка с красными мясистыми губами на черном, как чугунная сковорода, лице. Меняла питал к ней греховную страсть. По ночам, подставив скамеечку, он забирался на ее кровать в тщетной надежде совершить то, что делают в таких случаях все мужчины. А служанка от души забавлялась, глядя на его жалкие потуги. Она советовала ему каждое утро выпивать натощак сырое яйцо: дескать, тогда с Божьей помощью он обретет мужскую силу. И карлик, хватаясь за соломинку, послушно глотал сырые яйца.

– Хозяин, яичко-то забыл выпить! – смеясь, сказала арапка. – Вот держи, только что курица снесла.

Кир Харилаос вытащил складной ножик, проколол яичко с одного конца, затем с другого и, закинув голову, высосал его.

– Помоги мне, кир Харилаос, и Бог наградит тебя за доброту! – взывал Эфендина с противоположной стороны улицы.

– Еще чего! – фыркнул меняла. – Опять будешь свинину жрать. Ищи себе других помощников, греховодник!

– Ну смилуйся, прошу тебя! Подай мне руку!

– Грех, Эфендина, черти тебя заберут! – твердил карлик, поигрывая тростью.

– Пускай заберут, все равно пойду! Нет у меня в мире других радостей.

Аллах, наконец, сжалился над мытарствами убогого и явил ему старичка в деревянных сандалиях, который нес под мышкой корзину душистой врувы. Эфендина бросился к нему.

– Али-ага, ты самый добрый среди правоверных. У меня в голове огонь, под ногами вода, помоги мне их преодолеть!

Старичок, ни слова не говоря, взял Эфендину за руку и осторожно перевел на другую сторону. Затем, оставив мученика на обочине, пошел своей дорогой. «Что тут поделаешь? – думал он. – Аллах велик и всемогущ. Он может свиное мясо во рту превратить в баранину, а вино – в воду. Так что положись на Аллаха, Эфендина».

Когда запыхавшийся он добрался до двора капитана Михалиса, остальные приглашенные уже спустились в чрево дьявола. Харитос сновал из кухни в подвал и обратно – носил закуски. Ноздри раздувались от бесподобных запахов. Снизу слышался звон кружек. Эфендина вдруг обессилел, голова пошла кругом, и он прислонился к дверному косяку. В ушах зазвучал гневный голос Пророка:

– Ну что, Эфендина Кавалина, продаешь душу за кусок свинины? Вспомни Мекку и тот черный камень, с которого я вознесся на небо. Вспомни своего предка, что семь дней и ночей в страшных муках умирал на минарете без воды и хлеба. А видел бы ты его теперь! Он сидит в пещере из плова, перед ним течет молочная река, на одном колене у него невинная прекрасная дева, на другом – златокудрый мальчик, и святой твой предок ласкает то деву, то мальчика и вкушает дары Аллаха! А ты, Эфендина, позоришь благословенный род, при жизни спускаешься в ад. Опомнись, ворота еще не захлопнулись. Беги отсюда прочь!

Весь сжавшись, Эфендина слушал глас Магомета, смотрел то на ворота, то на дверцу, ведущую в подвал, и в нем боролись противоречивые чувства.

– Как, ты еще здесь, Эфендина? – удивилась выглянувшая во двор кира Катерина. – Спускайся быстрее, а то прогневишь хозяина!

– Все уже на столе, кира Катерина?

– Давно, давай скорее!

– Стало быть, на то воля Аллаха, – пробормотал Эфендина, – раз он посылает ко мне киру Катерину. О, Всемогущий, я не могу тебе противиться, об одном молю: после свершения смертных грехов дай мне полчаса, чтобы покаяться. Мало, говоришь? Хватит! Я успею, только ты будь милостив.

Почти кубарем скатившись вниз по лестнице, Эфендина толкнул дверцу и вошел в подвал.

На высокой скамье, окутанный облаками табачного дыма, восседал капитан Михалис, мрачный, нахмуренный. У него над головой на гвозде висела плеть. С двух сторон на длинных скамьях расположились гости: по левую руку – Вендузос и Каямбис, по правую – Фурогатос и Бертодулос. Дубовый стол ломился от яств. Темно-красное вино искрилось в массивных кружках.

Вендузос положил на колени лиру, крутил ее, настраивал, то и дело прикладываясь к ней ухом. Бертодулос, так и не сняв своей накидки, самозабвенно жевал и запивал лакомства вином. Каямбис тоже налегал на угощение, но мыслями явно был далеко, возле молодой жены.

Капитан Михалис осушал кружку за кружкой, но алкоголь не приносил облегчения, наоборот, в горле оставался какой-то противный осадок. Он подносил ко рту кружку, а губы сами собой оттопыривались, будто отталкивая ее. Но он через силу вливал в себя вино, чтоб захлебнулась засевшая у него внутри нечистая сила. Ни жена, ни война, ни сам Господь Бог не в силах укротить эту нечисть: она боится только спиртного, вот он и вступает с ней в яростную схватку, порой испуская дикие вопли, в которых слышится рев тигра, волка, вепря и самых далеких, поросших шерстью пращуров человека, некогда обитавших в пещерах Псилоритиса.

Но сегодня в него вселился новый бес – не зловонная, волосатая образина, а нежное, вкрадчивое существо, источающее аромат мускуса. Никогда еще капитан Михалис не испытывал подобного ужаса, никогда еще с таким безысходным отчаянием – словно терпящий кораблекрушение – не хватался за кружку…

При виде Эфендины капитан Михалис поднял голову. Под этим взглядом гость застыл на одной ноге, не решаясь поставить другую на ступеньку. Он хотел было поприветствовать хозяина, но не смог выдавить ни слова: язык будто прилип к гортани.

Капитан Михалис молча указал на низкую скамейку против себя.

– Так что же сыграть тебе, капитан Михалис? – спросил Вендузос, поднимая глаза от лиры.

Тут из-за стола вышел Фурогатос, отодвинул скамейку ближе к стене, расчищая себе пространство. У него уже чесались пятки. Одних после вина клонит в сон, другим хочется смеяться, третьим – плакать, а этого верзилу тянуло в пляс. Размяв ноги, он если и не совсем трезвел, то, во всяком случае, в голове прояснялось, он чувствовал себя непобедимым, способным взлететь на воздух, как птица. А спустившись на землю, принимался пить, чтобы вновь обрести крылья.

Капитан Михалис медленно обвел глазами своих гостей, сверля каждого глазами. Понимая, что ни песни, ни танцы не развеют сегодня его тревоги, он задержал взгляд на Эфендине.

– Нет, хозяин, – встрепенулся тот, – не проси, чтобы я кувыркался перед тобой и ругал Пророка. Сперва заставь меня силой поесть и выпить, чтоб я осмелел!

Его прервал Бертодулос, у которого язык уже развязался.

– Прославленный капитан Михалис, – начал он неторопливо и немного нараспев, – а не хотите ли послушать одну старинную венецианскую историю? Думаю, она вас развлечет. Я собственными глазами видел ее на сцене и с тех пор забыть не могу. Все беды и невзгоды меркнут перед страданиями Дездемоны…

– Кого-кого? – переспросил капитан Михалис, сдвинув брови.

– Дездемоны, высокочтимый капитан. Она была дочерью знатного венецианского вельможи, а полюбила мавра, который в порыве ревности ее задушил. Неужели вам не приходилось слышать эту историю? Все началось с платка…

Капитан Михалис сделал Бертодулосу нетерпеливый знак: заткнись, мол.

– Слышать не желаю никаких историй о женщинах!

Бертодулос сник, и трагедия венецианского мавра осталась недосказанной.

– Ну что, хозяин, прикажешь играть? – спросил Вендузос, взмахивая смычком.

– Играй, сатана! – процедил сквозь зубы капитан Михалис и прислонился к стене тяжелой, мутной головой.

Каямбис опрокинул кружку и утер губы. Фурогатос, впившись глазами в лиру, весь напружился и приподнял правую ногу…

Вдруг раздался страшный треск, дом содрогнулся, Бертодулос, чтоб не упасть, обнял винную бочку, с потолка посыпались айва, гранаты, дыни.

– Землетрясение! – завопил Вендузос, вскакивая на ноги.

Фурогатос на четвереньках пополз к двери. Каямбис всеми мыслями был в маленькой хижине на берегу моря со своей Гаруфальей. Эфендина упал навзничь и трясся как в лихорадке.

Наверху суетились и кричали женщины.

– Давайте откроем дверь и выйдем во двор, – чуть не плача, просил Фурогатос.

Капитан Михалис схватился за плеть, висевшую у него над головой.

– На место, трусливые черти!

– Но это землетрясение, капитан Михалис! – торопливо заговорил Фурогатос. – Человека еще можно побороть, а тут как…

Его слова заглушал грозный протяжный рокот из недр земли, заревел бык. Весь город содрогнулся; на церкви Святого Мины сами собой зазвонили колокола.

– О, Дионис, спаси меня! – взвизгнул Бертодулос и спрятал голову под накидкой.

Капитан Михалис огрел его плетью.

– Ни с места, говорю! Поднимите с пола Эфендину и поставьте на бочку! Землетрясение – что с того? Значит, наш Крит все еще жив. Вот так однажды утром он стряхнет с себя всю эту нечисть и присоединится к Греции.

Капитан Михалис даже повеселел. Ему вспомнилось, как давным-давно – он был совсем еще мальчишкой – страшное землетрясение разрушило почти всю их деревню. Люди метались, голосили, погибая под развалинами, и только его отец, капитан Сифакас, молча подпирал плечами притолоку до тех пор, пока не вышли из дома жена с детьми, а из хлева – две пары волов и серая кобыла. Затем стремительно шагнул вперед, и дом позади него рухнул. С тех пор капитан Михалис усвоил: настоящему человеку не страшны никакие землетрясения. Вот и теперь он спокойно наполнил кружки вином. Все выпили и тоже овладели собой.

А наверху тем временем поднялся страшный переполох. Люди с криками выбегали на улицу, рвали на себе волосы. Даже надменная старая дева Архондула выволокла со двора своего глухонемого брата и присоединилась к соседкам, позабыв о том, что знатное происхождение не позволяет ей якшаться со всяким сбродом.

В церкви, у золоченого резного престола, проповедовал митрополит. Зычный его голос разносился под сводами храма, так что верующим казалось, будто Христос вещает им сверху о Боге и о человеке.

– Дети мои! – гремел седобородый старец. – У нас нынче Великий Пост, скоро Страсти Господни! Трепещите и кайтесь! И наступит воздаяние за всю кровь, пролитую на кресте и на Крите! Да простит Господь меня и вас! – Он простер руки к своду, откуда на него, взыскуя правды, взирал Владыка небесный в огненном нимбе. – Доколе, Вседержитель, – возопил митрополит, – доколе будет на Крите литься невинная кровь?! Ведь уже и море рдеет от наших берегов до самого Геллеспонта! Внутри у нас не древо и не камень, ты вдохнул в нас живую душу, отчего ж столько веков попускаешь творимые над нами злодеяния?! – Старец на мгновение умолк, и вдруг, как бы в ответ на его речи, по церкви пронесся грохот, закачались паникадила, загудели колокола, хотя Мурдзуфлос давно уже отзвонил.

Толпа, обезумев, бросилась к выходу, началась давка. Митрополит окаменел от страха, глаза его, расширившись, так и остались прикованными к лику Спасителя. Наконец к старику подскочил Мурдзуфлос, обхватив сзади за пояс, стащил по ступенькам амвона и запасным ходом вывел во двор.

– Не волнуйтесь, владыко! – твердил звонарь. – Это землетрясение! Сейчас все пройдет!

– Боже, прости мне мой грех! – дрожащими губами бормотал митрополит. – Моя вина! Страсти Господни я подменил человеческими страстями.

Пока братья во Христе слушали проповедь, капитан Поликсингис успел побриться и, благоухая лавандой, в феске набекрень пошел прогуляться. Землетрясение застало его в турецком квартале. Он горделиво выступал в своих начищенных скрипучих сапогах и весь лоснился от самодовольства, напоминая сытого, холеного жеребца, которого выпустили на весенний луг. И снаружи, и внутри все у него было ладно скроено, безупречно пригнано, и ощущение здоровой мужской силы наполняло душу счастьем.

Жаль только, что молодость слишком уж быстротечна. Несправедливо! Почему нельзя быть молодым тысячу лет? Может, Господь Бог боится, что человек станет могущественнее его? И потому исподволь вероломно подтачивает человеческие силы? Сперва выпадают зубы, потом появляется дрожь в коленях, мутнеют глаза, подводят почки и желудок, и, наконец, взрослый человек начинает пускать слюни, как младенец. Нет, не смерть страшна – скажем, от пули, – а медленное умирание, когда год за годом превращаешься в развалину.

Поток его мыслей был прерван адским шумом: стали трястись двери, срываться с петель, во дворах слышались испуганные вопли и топот ног. Из-за какого-то угла выскочила толстая арапка Рухени с подносом, с которого в пыль и конский навоз сыпались кунжутные лепешки.

Капитан Поликсингис, с трудом сохраняя равновесие, оперся рукой о зеленые ворота Нури-бея. На лбу у него выступили капельки пота. Войны, старость, женское коварство – со всем этим еще можно как-то бороться… Но стихия неподвластна человеку: вот землетрясение – кто знает, под кем из людей внезапно разверзнется земля и поглотит его? Кого только встряхнет немного, и он двинется дальше, как ни в чем не бывало… Капитан Поликсингис замер в ожидании, прислушиваясь к вою обезумевших собак. Дневной свет помутился, из-под земли доносилось странное клокотание. Вокруг с треском гнулись кипарисы, рушились дома, минареты. В доме Нури-бея со звоном лопались стекла, гремела посуда.

Ворота вдруг распахнулись, и на улицу без паранджи выбежала простоволосая босая турчанка. Отчаянно вскрикнув, она упала без чувств посреди улицы. Над ней с причитаниями склонилась, подлетев и держа в руке красные сандалии, чернокожая служанка. Она дула на нее, обмахивала сандалиями, но госпожа лежала без движения, и лицо у нее сделалось восковым.

Капитан Поликсингис оживился и сразу позабыл о землетрясении.

– Эмине-ханум! – воскликнул он и, оттолкнувшись от стены, кинулся к лежащей женщине.

На его побледневших щеках снова заиграл румянец. Сколько раз в мечтах он рисовал себе образ этой прекрасной черкешенки, а тут она сама, во плоти и без паранджи, – видно, правду говорят: нет худа без добра.

Поликсингис так и впился глазами в Эмине, но разъяренная арапка тут же опомнилась и оттолкнула его.

– Не подходи, греховодник, это жена Нури-бея! – И она поспешно стала развязывать платок на шее у хозяйки, чтобы прикрыть ей лицо.

– Что ты делаешь, ведь она умрет, бедняжка, если не дать ей понюхать лаванды! – Капитан Поликсингис вытащил из кармана жилета флакончик, с которым никогда не расставался, время от времени сбрызгивая себя лавандовой водой.

Этот флакончик он теперь, встав на колени, поднес к носу черкешенки.

А земля тем временем уже встала на место, людские крики стихли, и привычная жизнь понемногу восстанавливалась. Даже собаки, успокоившись, перешли с воя на заливистый лай.

Черкешенка глубоко вздохнула и открыла глаза. Увидев над собой незнакомого мужчину, снова вскрикнула и спрятала лицо в ладонях.

– Прочь отсюда! – разорялась арапка. – Сейчас явится Нури-бей! Убирайся подобру-поздорову, если жизнь дорога.

Но не до того было капитану Поликсингису, чтоб заботиться о своей жизни или смерти: он не мог оторвать взгляд от черкешенки, от ее черных, гневно блестящих глаз. Правда, почувствовав рядом прерывистое дыхание и мужской запах, Эмине быстро смягчилась и кинула на незнакомца из-под ресниц обволакивающий взгляд, затем обратилась к служанке:

– Кто этот гяур?

– Капитан Поликсингис, моя госпожа, – ответил он, опередив арапку. – Готов служить тебе, а эти духи оставь на память обо мне.

Но черкешенка, опять вспыхнув негодованием, швырнула ему флакончик прямо в лицо и вскочила с земли.

– Ухожу, ухожу! – покорно сказал капитан Поликсингис. – Не гневайся.

– Что, испугался? – засмеялась Эмине.

– Кого?

– Нури-бея?

– Нет, моя госпожа, никого я в целом мире не боюсь, кроме тебя. Прикажи – и я умру вот здесь, у твоих ног, клянусь честью! – Но тут же пожалел о своих словах. – И все-таки, даст Бог, мы еще свидимся с тобой на этом свете. Да-да, Эмине-ханум, – он упрямо тряхнул головой, – помяни мое слово, свидимся!

Черкешенка смерила его пристальным, оценивающим взглядом. Капитан Поликсингис заложил руки за пояс и стоял не шелохнувшись, словно ожидая приговора.

Эмине-ханум спокойно, не торопясь прикрыла лицо снятым с шеи прозрачным платком и проговорила:

– Мой Бог не любит греков.

– А мой Бог милостив и щедр, – ответил капитан. – Он любит черкешенок.

На улице уже звучали голоса, отворялись двери; вдалеке показались два турка. Арапка схватила госпожу за пояс и потащила во двор. Зеленые ворота резко захлопнулись за ними.

А капитан Поликсингис все никак не мог сдвинуться с места.

– Пропал… погиб… – шептал он. – Вот это женщина! И во сне не видел красоты такой. Ах, гореть мне в геенне огненной!

Безумными глазами он посмотрел вокруг себя. Внезапно все предстало в ином свете: улицы, дома, лица людей… Разноцветным ковром, на котором вытканы кварталы, минареты, бастионы, морские валы, у ног его раскинулась Мегалокастро.

Неверными шагами капитан Поликсингис пошел по этому ковру. С трудом притащился домой, едва растворил дверь, как на него мешком свалилась толстуха сестра. Она все еще не могла опомниться после происшедшего – мощные телеса колыхались, голос срывался. Однако ей очень хотелось поведать брату о пережитом волнении.

Капитан Поликсингис отстранился, прошел в комнату, бросил феску на диван. Ему было душно. Сестра следовала за ним по пятам.

– Оставь меня в покое! – рявкнул он. Хлопнув дверью, вышел во двор. Сам не понимая, что делает, сорвал какой-то цветок и тут же смял его.

Кира Хрисанфи от обиды залилась слезами.

– Да за что ж ты со мной так, Йоргис! – причитала она. – Ведь я всю жизнь души в тебе не чаю, молодость тебе свою отдала. Только что ковром перед тобой не стелилась! Оттого и замуж не вышла, без детей осталась, лишь бы ты был всегда ухоженный, лишь бы тебе было хорошо. Чем же я тебе не угодила…

Сквозь слезы она все посматривала во двор, не раскаялся ли брат, не собирается ли попросить прощения, приласкать, сказать, что ближе нее нет у него на свете человека…

Но Поликсингис неотрывно глядел на улицу. Видя, что он не обращает внимания на ее плач, кира Хрисанфи решила прибегнуть к другому средству: испустила отчаянный вопль и свалилась без чувств на пороге.

Брат нехотя обернулся, подошел, поднял ее, уложил на диван, но она и не шевельнулась, будто мертвая. Тогда он принес из кухни бутылку винного уксуса и обильно смочил ей виски, шею, грудь. Кира Хрисанфи не выдержала, открыла глаза и, увидев склонившегося над нею брата, едва не обезумела от радости. Вытянув полные руки, она обхватила его за шею.

– Милый мой, милый Йоргис! – шептала она и все крепче прижималась к нему, смеясь и плача. – Скажи, ведь ты меня любишь, правда? Ну скажи хоть одно ласковое слово!

– Хочешь, сварю кофе – сразу полегчает, – лениво отозвался он.

Кира Хрисанфи в волнении расстегнула кофту.

– О, я несчастная! – вскрикнула она. – Ты даже не хочешь мне ответить!

Кира Хрисанфи опять закатила глаза, собираясь разыграть новый обморок, но брат опередил ее:

– Я люблю тебя, Хрисанфи, люблю, давай поднимайся!

У той лицо мгновенно просветлело. Она застегнула кофту и, кряхтя, встала с дивана. Прошлась по комнате, подобрала волосы, привела себя в порядок, даже чуть-чуть подушилась; при этом краешком глаза все время следила за братом. Какой же он у меня красавец, думала она, век бы любовалась! Эх, не будь мы брат и сестра, какие бы славные детишки у нас народились! От этой мысли она смутилась и покраснела.

– Сгинь, сатана! – пробормотала женщина и, отгоняя нечистые помыслы, бросила несколько угольков в бронзовую кадильницу, затем трижды перекрестилась и фимиамом освятила комнату.

Пирушка в подвале была в самом разгаре. Около полудня Риньо украдкой глянула в окошко – посмотреть, что там вытворяют отцовские шуты.

Фурогатос снял сапоги и крутился в пляске. По лицу было видно, что он мертвецки пьян. Подпрыгивая, он ударялся о потолок и уже так рассадил башку, что кровь текла по шее. Но от этого ему, должно быть, стало только веселее. Эфендина, потеряв всякий стыд, скинул чалму и прислонился плешивой головой к винной бочке. Каямбис, нагнувшись, совал ему за уши листья артишока. Вендузос мужественно доедал яйца из глиняного горшка вместе со скорлупой. А несчастный Бертодулос забился в угол, за кувшины с зерном, и, раскорячив тощие ноги, совал в рот пальцы, чтобы вызвать рвоту. Накидку он подобрал, боясь запачкать. Время от времени он оборачивался к собутыльникам и униженно кланялся им.

– Извините меня, доблестные капитаны, – говорил он нараспев, – извините…

Риньо с любопытством смотрела на дармоедов, которые собрались здесь потешать отца. А тот сидел молча, устремив взгляд в пустоту, и казалось, хмель его не берет. Только изредка он как-то уж очень зловеще скалил зубы, и черные усы еще больше топорщились.

Риньо снова почувствовала гордость за отца. Вот таким суровым, молчаливым, надменным и должен быть настоящий мужчина. Как жаль, что она родилась девчонкой! Если не попадется такой жених, то и замуж не стоит выходить.

Совсем недавно город был на краю гибели, а теперь снова все спокойно. Нежно-розовые лучи закатного солнца окрасили все вокруг. Суровая крепость словно купается в счастье.

К Трем аркам, как муравьи после дождя, тянутся горожане, избегнувшие смертельной кары. Господь уберег их и на этот раз, не дал пасть в бездну, слава ему! Люди радостно улыбаются, здороваются друг с другом, снимают шляпы, тепло пожимают руки. Недавно пережитые страхи объединили их в этот вечер, всем захотелось пройтись, поглядеть на море, как будто оно не маячит целый день у них перед глазами, вдохнуть сладкий, пьянящий аромат цветущей жимолости.

– Что за растение такое?

– Обыкновенная жимолость.

– Чудны дела твои, Господи!

После прогулки люди, как правило, заворачивали в кондитерскую Леонидаса Бабалароса. Усаживались, хлопками подзывали стройных босоногих официантов. Заказывали кто вишневый напиток или газированную воду, кто постные булочки на виноградном сусле. Мальчишки-турчата торговали возле Трех арок семечками и букетиками жасмина. Вот, как лоснящийся вороной конь, выплыла арапка Рухени. Она успела отчистить вывалянные в навозе кунжутные лепешки и теперь громким голосом предлагала свой товар, призывно покачивая бедрами, сверкая белозубой улыбкой.

Эта Рухени всегда такая веселая, будто солнышко, думали горожане, улыбаясь ей в ответ.

А солнце быстро ускользнуло за вершину Струмбуласа, и Мегалокастро погрузилась в сиреневые сумерки.

До чего же красивы в этот час горожанки! Гуляют, разодетые, у Трех арок, сидят в кондитерской, лузгают семечки, обмахиваются веерами, перемывают косточки прохожим.

Вот шествует Сиезасыр со своей невестой Вангельо. Их сопровождает кира Хрисанфи, красиво причесанная, напудренная, в шляпке. После недавней встряски она успокоилась и вышла погулять с племянницей и ее женихом к Трем аркам.

Куда ей до меня! – думала старая дева, искоса поглядывая на Вангельо. И лицом не вышла, и фигурой. Бедняге Сиезасыру и ухватиться не за что. Зато она замуж выходит, а я одна как перст, хоть и все при мне. Да нет, почему одна? У меня братец есть, и никого больше мне не надо!

Неторопливым шагом прошел в одиночестве рябой директор начальной школы Патерас. Это он ввел в обучение новый предмет – природоведение. С учениками он обходится жестоко – стегает их розгами до крови. Достается от него и единственной дочери Аннике – девице на выданье. Он держит ее взаперти и слышать не хочет о женихах.

– Не допущу падения нравов в собственном доме! – заявляет Патерас.

У него даже куры не несутся, потому что он не держит петуха. А если к его кошке приближаются окрестные коты, он приходит в ярость и гоняет их камнями.

– Разврат, кругом разврат! – твердит этот блюститель целомудрия.

Вот и сейчас он зорко следит, не мелькнет ли в воскресной толпе кто-нибудь из учеников, чтоб назавтра как следует всыпать ему розгой. Сиезасыр, заметив начальника, срывает с головы шляпу и низко кланяется.

Вышел на люди и лекарь со своей француженкой. На нем котелок, привезенный из Парижа, черные перчатки, в руке трость. От жира едва не лопается, а высокомерия на десятерых хватит. Марсель напудрена и накрашена сверх меры: бедняжка надеется таким образом скрыть свой болезненный вид. Но женщины глядят на нее неодобрительно: ишь размалевалась как примадонна, курам на смех! Поделом ему, этому борову: впредь не будет на заморское зариться, лучше латаный башмак, да свой…

В небе над городом показалась пара аистов. Они свили гнездо на крыше небольшой красивой мечети – бывшей византийской церквушки – неподалеку от Трех арок и сейчас возвращались с охоты на реке Картерос, что протекает за Зловещей скалой. Осенью эти священные птицы устремлялись на юг, в сторону Мекки, подобно ходжам-паломникам, а каждую весну прилетали обратно в родное гнездо. Люди в праздной толпе задирали головы, чтобы полюбоваться на величавых белых птиц, проплывающих в небесной вышине, указывали на них пальцами, а те продолжали свой путь на фоне темнеющего моря, не удостаивая и взглядом этих глупых болтливых двуногих. Вскоре морских волн совсем не стало видно. Скрылся в тумане на горизонте и остров Диа. Налетевший ветерок обдувал лица и трепал волосы; у женщин отпала надобность в веерах. Прошла с гармоникой веселая компания мальтийских рыбаков. Из-под расстегнутых рубах выглядывают загорелые волосатые груди, в ухе у каждого серьга. Мальтийцы не гуляют с местными девушками: на пристани, среди разложенных рыбацких сетей и корзин для рыбы, их поджидают землячки – туда они и направляются, хрипло распевая во всю глотку. Сумерки – пора ухаживания. Парни смелеют, бросают на девушек долгие многозначительные взгляды. В глазах и в душах разгорается горячая страсть. И как ей не разгореться, когда с одной стороны горы, с другой – бурное море, а сверху бездонное темно-синее, словно бархатное, небо! Да к тому же на нем начинает любовный танец первая вечерняя звезда.

В это время четверка приятелей под предводительством Трасаки направлялась к Перволе, огромному запущенному саду на окраине Мегалокастро. Трасаки обвязался веревкой, Манольос запасся увесистой палкой, Андрикос обломил себе прут, а у Николаса в кармане лежал самодельный свисток.

– Если покажется ее отец, – объяснил он, – я вам свистну, и вы сразу удирайте!

– Послушай, Трасаки, – спросил Андрикос, – а с чего ты взял, что Первола так и дожидается нас на крылечке?

Перволой они прозвали дочь цирюльника Параскеваса, толстушку и хохотунью.

– Сказано тебе, она каждое воскресенье расфуфырится и стоит на крыльце, – отозвался Трасаки. – Ну-ка, Николас, достань свисток. Он будет у меня, потому что я – ваш капитан, а ты возьми веревку. Как свистну – все на нее бросаемся. Айда!

Дома на их пути становились все беднее и все дальше стояли друг от друга. В этом квартале жили самые нищие турки и армяне. Армяне в больших каменных ступах толкли кофе на продажу. Турки работали грузчиками в порту или где придется.

Стайка ребят приближалась к цели. Возле садовой ограды они, замедлив ход, крадучись пошли друг за дружкой. Трасаки замер на месте, увидев толстую и уже несколько перезрелую девицу с красной лентой в волосах. Она стояла на пороге и жевала мастику.

– Тихо! Вот она! – сдавленно прошептал Трасаки. – Налетаем по моему свистку. Только по-быстрому, пока вокруг никого нет.

Мальчишки бесшумно подобрались прямо к толстухе. Первола их не заметила: она увлеченно смотрела, как неподалеку кошка любезничает с котом. Приготовившись к нападению, Трасаки напоследок оглядел улицу – ни души. Затем пронзительно засвистел и кинулся к девице. Приятели, улюлюкая, последовали за ним. Трасаки, Николас и Андрикос ухватили Перволу за ноги и за руки, а Манольос тем временем зажал ей рот, чтобы не визжала. Кряхтя от натуги, они подняли тяжелую тушу.

– Несем в сад! – скомандовал Трасаки. – Крепче держите, а то вырвется!

Они с трудом смогли втащить свою ношу в полуразрушенные ворота и тут же, задыхаясь, бросили ее на траву. Красный бант на голове у Перволы развязался, волосы растрепались, а юбка задралась, обнажив ляжки. В вырезе кофточки виднелись груди, как туго надутые мячи. Поначалу девушка испугалась, но затем, рассмотрев своих похитителей, игриво закатила глаза, захихикала.

– Что бы нам с ней такое сотворить? – произнес Николас.

Мальчишки долго готовились к этому похищению, а теперь, когда жертва лежала перед ними, растерялись.

– Давайте плевать в нее? – предложил Манольос.

Но этого им явно показалось мало.

– Лучше хорошенько ее отдубасим! – крикнул Андрикос и взмахнул прутом.

Все бросились бить Перволу, чем попало; несчастная вопила, извивалась на траве, но подняться под этим градом ударов не могла.

– Ногами, ногами ее топчите! – подзадоривал дружкой Трасаки.

Мучители устали, запыхались, но полного удовлетворения ни один не получил. Все лихорадочно думали, какому новому истязанию подвергнуть жертву, чтоб душа их наконец-то натешилась. Может, схватить ее да грохнуть оземь?.. Ненависть к Перволе становилась все острее, оттого что долго копившаяся энергия не находила желанной разрядки.

– Вот дурачье, нож с собой не взяли! – сокрушался Трасаки. – Сейчас бы пустили ей кровь, и дело с концом!

– Дайте я откушу ей кусок мяса! – разошелся Николас.

– Точно! – обрадовался Трасаки. – Каждый по куску отхватит.

Девица от ужаса завизжала, как корова на бойне.

– А ну-ка свяжем ее, а то, не ровен час, убежит! – сказал Андрикос.

Они дружно схватились за веревку, но их остановил громкий окрик, донесшийся со стороны ворот:

– Ах вы, паршивцы!

У входа в сад стоял цирюльник Параскевас с метлой в руке. Вчера, как и всякую субботу, у него был тяжелый день: он постриг и побрил чуть не полгорода и смертельно устал, поэтому сегодня целый день отсыпался. Нигде на свете нет таких тупых бритв и такой жесткой щетины, как на этом проклятом острове!.. Сквозь сон услыхал цирюльник крик дочери. Он спрыгнул с кровати, схватил метлу и в одних подштанниках бросился на улицу.

– Ах, паршивцы!

Он старался, чтобы голос звучал устрашающе, и грозно размахивал метлой, но вдруг язык будто присох к гортани. Среди этих сорванцов кир Параскевас узнал сына капитана Михалиса.

Тут поосторожней надо, мелькнула мысль, как бы не влипнуть в историю! Он все еще махал метлой, но уже тише и не двигался с места.

– За мной! – приказал Трасаки своей шайке, затем повернулся к Параскевасу. – Отойди, кир Параскевас, дай нам дорогу!

– Проходите, ребятки! – примирительно отозвался цирюльник и бросил метлу.

– Пошли! – крикнул Трасаки. – Да не бойтесь вы его, он же с Сироса!

Четверка маленьких разбойников гордо прошествовала мимо Параскеваса. Трасаки напоследок оглушительно свистнул.

– В другой раз прихватим с собой нож! – пригрозил он Перволе, которая встала с земли и, плача, отряхивала юбку.

Глава IV

Как мудро все устроено в этом мире! Шесть дней трудишься, приумножаешь свое добро, седьмой отдай Господу Богу, а он тебя за это накормит и напоит! Настал понедельник, и жизнь пошла своим чередом. Добрые и богобоязненные горожане забыли о землетрясении, о Боге и рьяно принялись за обычные дела мирские – кто кого перехитрит.

Взошло солнце. Низами большими ключами открыли ворота. Крича и толкаясь, двинулись в город крестьяне, таща навьюченных мулов и ослов за поводья. Закипела работа в порту. На площади шла бойкая торговля. В цыганских кузницах полыхали горны и стучали молоты. Глашатай зычно объявил на весь город, что мясник Исмаил только что зарезал теленка – спешите покупать! Мясо нежное, сочное, так во рту и тает, как лукум.

Сапожники на Широкой улице заняты своим делом, однако не упускают случая позубоскалить над проходящими возле их окон калеками и придурковатыми: со смехом да шутками работа спорится.

Опираясь на кривую палку, хромает вдоль по улице капитан Стефанис. Он прослышал, что вчера с Сироса прибыло торговое судно его приятеля, капитана Якумиса, и теперь торопился узнать, как дела в Греции, скоро ли король позаботится о присоединении Крита. К тому же на Сиросе действует критский повстанческий комитет: собирает деньги, закупает оружие. Рано или поздно вспыхнет опять на Крите восстание! Иначе быть не может! Капитану Стефанису не терпелось пригласить друга в таверну и разузнать о последних новостях.

Кто-то из сапожников свистнул, подавая сигнал остальным. Все разом подняли головы и скривились: поди сразись с таким бравым воякой – себе дороже выйдет. Недавно кто-то из подмастерьев осмелился отпустить шутку в адрес капитана Стефаниса, так тот отдубасил его палкой чуть не до смерти.

– Щенок! – кричал он. – Над старым солдатом вздумал насмехаться! Да знаешь ли ты, где получил я свои раны! Спроси всякого, тебе скажут – где! Бесстыжие твои глаза, теперь я надолго отучу тебя ухмыляться!

Даже хозяин не рискнул вступиться за своего парня, наоборот, еще подзадоривал старого капитана:

– Молодец, капитан Стефанис! Герой, критский Мяулис[38]. Поделом, всыпь ему хорошенько!

С тех пор сапожники побаивались капитана Стефаниса. Вот и теперь притихли, опустили головы, когда он проходил мимо.

– Да, крепкий орешек, – вымолвил один из них, как только Стефанис отошел на приличное расстояние. – Лучше с таким не связываться – поломаешь зубы!

Из-за угла появилось новое лицо – карлик Харилаос с тросточкой в руке, с черными закрученными усами, в башмаках на тройной подошве. Постукивая палкой, он ковылял по мостовой, а сапожники почтительно прикладывали руку к груди, приветствуя его.

Этот Харилаос хоть и убогий, а его люди тоже уважают и боятся. Матери пугают им непослушных детей, словно он не человек, а сам дьявол или чудовище, стерегущее под землей золото. Поговаривали, что Харилаос водится с нечистой силой, на кого взглянет, тот мгновенно желтеет и пухнет, точно от змеиного укуса. Как-то раз посмотрел на пышное лимонное дерево в саду Архондулы, и в тот же миг листы пожухли и свернулись. Вот почему сапожники, все как один, склонили перед карликом головы.

– Плохо, черт возьми, день начинается, ребята, неужто и не повеселимся сегодня! – вздохнул заводила подмастерье. – Где Эфендина, где Барбаяннис, сквозь землю они провалились что ли?

– Да вот он, Барбаяннис! – откликнулся другой. – Легок на помине!

Все обрадовались, повскакали с мест. И действительно, на горизонте замаячила блестящая лысина горемыки Барбаянниса. В одной руке он держал медный кувшин, в другой – блюдо со льдом и хриплым тягучим голосом расхваливал свой салеп.

Сапожники мгновенно приготовились исполнить спектакль, в котором заранее распределены роли. Вот уж над кем можно поиздеваться всласть. «Эй, жена, признайся, ради Христа, наши дети все от меня? – начнет один. – Ну скажи, не бойся, видишь, ведь я помираю!» А из мастерской напротив ему отзовется тоненький женский голосок: «А ну как не помрешь?» Вся Широкая улица задрожит от громового хохота, и в беднягу посыплются гнилые лимоны. Но главный насмешник, похоже, на этот раз выдумал что-то новенькое.

– Послушайте, ребята, – объявил он, – к нашим шуткам Барбаяннис уж давно привык, только и ждет их… Так вот что я предлагаю: он пойдет мимо, а мы ни гугу, будто его и не замечаем. Поглядим, какая рожа у него будет! Согласны?

– Согласны! Согласны! – загудели сапожники.

Барбаяннис приближался, опасливо поглядывая налево и направо и явно ожидая привычных шуток. Но что такое? Эти зубоскалы даже глаз не подымают, словно его тут и нету! Как же это – ни свиста, ни хохота, ни гнилых лимонов! Выходит, Барбаяннис заслужил не больше внимания, чем вьючный осел или бродячая собака!

– Братцы, вы никак меня не признали, а? Это же я, Барбаяннис, что молчите, будто воды в рот набрали?

Тишина. Сапожники сосредоточенно резали кожу, вощили дратву, вдевали ее в иголки, шили. Барбаяннис опустил на землю кувшин и блюдо, испуганно протер глаза – может, все это ему снится?

– Братцы, ради Христа, скажите хоть что-нибудь, – взмолился он. – Где же ваши гнилые лимоны?

Но опять никто не отозвался.

– Сжальтесь, милые! Покажите мне, что я еще не покойник, а то, ей-ей, взаправду помру!

Глас вопиющего в пустыне!

– Ну, все! – прошептал Барбаяннис, обливаясь холодным потом. – Конец света! Стало быть, я уже в царстве мертвых! Ой, ноженьки, выносите меня отсюда! – Он проворно подхватил свой товар и пустился бежать, что было мочи.

И только тогда раздался на притихшей улице взрыв хохота. Мастеровые стонали, держась за животы, улюлюкали вслед несчастному Барбаяннису.

Оглушительный хохот докатился аж до ушей митрополита. После вчерашнего кошмара он слег с простудой, и теперь Мурдзуфлос лечил его – ставил банки, делал припарки, растирал ракией.

– Что за шум? – обеспокоенно спросил митрополит, приподнявшись на локте. – Уж не начинается ли опять землетрясение, спаси, Господи!

– Да нет, владыко, – ответил звонарь. – Это, верно, сапожники новую забаву себе нашли. Креста на них нет! Тут хоть весь мир лети в тартарары, а этим жеребцам все нипочем – дай только зубы поскалить! Продолжай, владыко, не слушай проклятых греховодников.

Митрополит рассказывал Мурдзуфлосу о Киеве, где он много лет служил архимандритом, о снегах, о золоте церковных куполов, о подземном монастыре, где покоятся святые мощи.

– Пока на свете есть Россия, нам не о чем тревожиться, Мурдзуфлос. Православная вера не угаснет – она будет жить и править миром. Христос теперь там обрел свое пристанище. Знаешь, однажды мне довелось лицезреть его. Было это в середине зимы, ближе к вечеру. Шел снег. А Спаситель наш брел в тулупе, валенках, меховых рукавицах по улице и стучался во все двери. Но никто ему не отворил. Я выглядываю в окно, сбегаю по ступенькам, кричу: «Господи всемогущий!..» А его и след простыл.

Мурдзуфлос перекрестился.

– Вот бы и мне его увидеть!

– Поезжай в Россию – увидишь, – ответил митрополит и отвернулся к стене: сон одолевал его.

Паша нынешним утром встал с левой ноги. Уже три дня был он сам не свой, потому что вдруг почувствовал, как подступает к нему старость. Вот недавно сидел он в своем дворце на площади Трех арок, покуривал кальян и слушал оркестр низами. В толпе греков на мгновение мелькнула молодая женщина: красное платье, густые волосы, яркие чувственные губы. Огонь полыхнул в сердце паши, и кликнул он своего сеиза[39] Сулеймана.

– Кто эта гречанка в красном?

– Она не здешняя, повелитель. Ее привез из деревни торговец Каямбис, тот самый, что так славно поет, и обвенчался с нею в прошлое воскресенье. Забудь о ней, мой повелитель, не пара она тебе.

– Не пара! А все ж таки хороша, бестия!

– Хороша, повелитель, хороша, да что толку?

– Вот именно, что толку! – ворчливо бормотал паша, качая лысой головой. – Видно, и впрямь стар я стал, немощен. Прежде-то я и казнил и обнимал кого пожелаю. А теперь?.. Одно название, что паша! Прошли те времена, когда я посылал в любую греческую деревню своего стражника и предлагал новобрачным на выбор: либо яблоко невесте, либо пуля жениху. Куда ж им было деваться – выбирали яблоко! И в тот же вечер приводили мне невесту – хоть и заплаканную, но готовую на все… Мда, а ныне что?.. Я старик, нету мне былого почета, а Крит, чтоб ему пусто было, как стоял, так и стоит! И всех нас переживет, пожалуй. Как думаешь, Сулейман?

– Ты прав, мой господин. С Критом шутки плохи. Потому я и говорю: лучше выбрось из головы эту гречанку. Чего вздыхаешь? Может, Марусю тебе привести?

Армянка Маруся была известной личностью в Мегалокастро. О ней даже песню сложили. Ее муж, верзила армянин, торговал в лавчонке на площади. Своими мощными, под стать ляжкам, ручищами день-деньской толок кофе в каменной ступке, и от этого вокруг разливался восхитительный аромат. Дай этому силачу волю, он своей толкушкой мог бы и стену повалить. А жена, толстая, приземистая самка, тоже времени даром не теряла. К ее маленькому домику на окраине стекались турки, греки, армяне, евреи со всего города. И никому не было отказа. В расстегнутой кофте Маруся встречала гостей на пороге и вела в дом, вихляя бедрами и плотоядно улыбаясь. А глубокой ночью, когда усталый от дневных трудов муж засыпал, у нее опять же от посетителей не было отбоя. Причем Маруся нарочно оставляла открытой дверь в соседнюю комнату, где храпел армянин: присутствие мужа, должно быть, добавляло остроты ощущениям от объятий чужих мужчин.

Вот эту-то армянку и приводил к паше Сулейман, когда тот бывал не в духе. Придет Маруся, повертит задом, и дурного настроения паши как не бывало!

– Ну так что, послать за армянкой? – переспросил Сулейман.

– Катись ты ко всем чертям вместе со своей армянкой! – рявкнул паша. – От этих баб одни беды! Тьфу! Вот уж седьмой десяток я с ними валандаюсь, а толку что? Лишь состарился раньше времени. Так как, ты говоришь, ее зовут? Ну, эту, в красном?

– Гаруфалья.

Паша снова сплюнул.

– Скажи-ка Барбаяннису, чтоб зашел вечерком посмешить меня. Ох, до чего тяжко на сердце! И Эфендина пускай придет.

Паша постучал кальяном о каменный парапет, выбивая пепел.

– Да, постарел я, как Труция, эта трусливая зайчиха, – с грустью пробормотал он. – Да простит мне Аллах, с каждым годом она все больше поджимает хвост! – Паша повернулся к сеизу и протянул ему кальян. – На, набей и раскури!

По площади проехал чернобородый, свирепый на вид всадник в надвинутом по самые брови платке. Нахлестывая кобылу, он устремился к Лазаретным воротам.

– Эй, Сулейман, кто этот гяур? – нахмурился паша. – Не много ли в нем гонору? Кажется, я его уже где-то видел.

Сулейман задумчиво провожал глазами черную фигуру на коне и замешкался с ответом.

– Ты что, оглох? – взъярился паша. – Я тебя спрашиваю!

– Разве ты забыл, мой повелитель, как в прошлом году призвал его к себе и выбранил за то, что он забросил на крышу Нури-бея? Он тогда и слова тебе в ответ не сказал, но, уходя, чуть было не вырвал со злости решетку на лестнице.

– Капитан Михалис! – воскликнул паша. Потом помолчал, что-то обдумывая, и объявил. – Вот что, Сулейман, ты должен помериться с ним силой здесь, у Трех арок, перед всем честным народом. Надо показать этим неверным, что Турция еще способна держать их в узде, понял?

Сулейман опять не ответил, но лицо его пожелтело, а глаза налились кровью.

Паша махнул рукой, и оркестр умолк.

– Я вижу, ты боишься этого гяура, Сулейман. Знай, власть наша долго не продержится, если мы будем их бояться.

Больше паша к этому разговору не возвращался, но из головы у него не выходили гречанка в красном платье и Турция, поджавшая хвост, как зайчиха.

В понедельник он вскочил ни свет ни заря. Недобрый сон ему привиделся: будто бы посреди площади, словно разъяренные звери, вступили в схватку капитан Михалис и Сулейман. Оба голые, тела смазаны жиром, у каждого в руке топор. И глядела на них вся Мегалокастро: на солнечной стороне – греки, напротив, в тени, – турки. Глядели молча, будто воды в рот набрали. Лица у всех бледные. А сам он будто сидит, подобрав ноги под красным тентом, сердце у него дрожит как осиновый лист. В тишине раздаются крики глашатая: «Если победит капитан Михалис – конец турецкой власти! Если Сулейман одержит верх – не видать свободы христианам!»

Борьба была долгой, земля проваливалась под ногами у дерущихся, и эти ямы тут же наполнялись кровью. Солнце село, темнота окутала площадь, и паша ничего уже не мог разглядеть, кроме двух чудовищных теней, которые с яростным рычанием катались по земле, сдирая друг с друга кожу топорами… Леденящий ужас сковал пашу. «О Аллах, ведь это только сон! Не дай мне увидеть конец этой схватки! Вот сейчас, сейчас я закричу и проснусь».

Он проснулся от собственного крика. Сел на мягкой, набитой шерстью перине. Голова тяжелая, клонится набок. Пот градом катится по лицу. Хлопнул в ладоши – в спальню вошел Сулейман.

– Ступай и приведи ко мне капитана Михалиса!

Он пока и сам не знал, что скажет капитану Михалису. Но все-таки пусть придет, размышлял паша. Вдруг да и не удержится, разгневает меня, вот тогда и посмотрим… А то нос задирать стал – скачет, видите ли, на коне, мешает повелителю слушать музыку!..

– Капитана Михалиса? – переспросил сеиз и почесал в затылке. – Но, я слыхал, он нынче занят – пирует с гостями у себя в подвале.

– Скажите какое важное занятие! Пирует! Ничего, когда господин требует, можно и отложить пирушку.

Сулейман в нерешительности потоптался на месте.

– Что, мой повелитель, разве пришел фирман из Стамбула?

Паша с усилием приподнял голову.

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да потому, что, если я выполню твой приказ, быть беде. Ты ведь знаешь, что это за человек! Помнишь, как в прошлом году он избил до полусмерти твоих низами? А потом чуть было не свалил ворота в порту? Когда он напьется, с ним лучше не связываться! Если же ты силой или хитростью убьешь его, весь Крит всколыхнется. Поэтому, повелитель, разумнее будет выбросить его из головы.

– Ну да, одного выбросить, потому что он смельчак, другую – потому что она замужем! Кто я, в конце концов – паша или нет?!

Он сердился, но и самого одолевали сомнения: ежели опять взбунтуется этот треклятый остров, надо будет снова требовать войска с Востока, а к ним пушки да колья, чтоб сажать неверных… Поди, Европа опять вмешается, чтоб ей пусто было. А там, чего доброго, нового пашу пришлют на мое место. Так что, пожалуй, только хлопот себе на голову наживешь!

– Свари-ка мне кофе покрепче и кальян набей. – Паша вдруг в сердцах дернул себя за ус.

– А как же капитан Михалис? – спросил сеиз.

– Пусть катится ко всем чертям!

А тот, кого паша послал ко всем чертям, в это время сидел в своем полутемном подвале. Платок сполз ему на шею, и блестящий лоб казался отлитым из бронзы. Отблески света легли на бороду, усы, шевелюру, а глаза, пронзительные и черные, будто застыли. Капитан не спал всю ночь, и временами тревога, засевшая у него внутри, вырывалась из горла хриплым клекотом. «Что это со мной? – снова и снова спрашивал он себя. – Только зря вино перевожу, словно я бездонная бочка!» В глубине души он был даже горд тем, что вино не берет его, как других, которым стоит чуть-чуть выпить, и они уже на ногах не держатся, еле ворочают языком, несут всякую околесицу или льют слезы. То и дело капитан Михалис поднимался и прохаживался взад-вперед, проверяя, тверда ли походка. Повернувшись к Бертодулосу, он неожиданно спросил:

– Так что, ты говоришь, сталось с этой Демоной?

– Дездемоной, капитан. Она была из знатного венецианского рода. Косы у нее были золотые, как мед, и уложены на голове в три кольца, как королевская корона, а на щеке родинка.

Насчет родинки и кос Бертодулос не был уверен, просто ему нравились родинки на щеках и замысловатые прически.

– Ну, и что же дальше?

– Так вот эта аристократка взяла да и полюбила… неисповедимы пути Господни… арапа, черного, здоровенного и уж не первой молодости. Так-то! Хотя, сказать по правде, геройский был человек. А знаешь, за что она его полюбила? За то, что однажды этот старый вояка рассказал ей, как на духу, всю свою жизнь. И так растрогали бедняжку его мытарства, что залилась она слезами и упала в его объятия.

Бертодулос замолчал, потянулся к кружке.

– Ну, дальше! – потребовал капитан Михалис.

– Ты уж извини, капитан… я что-то запутался, – промямлил Бертодулос и почесал плешь. – Потом они вроде как отправились из Венеции на Кипр и поженились, но вскоре, если не ошибаюсь, встал между ними какой-то молодой офицер… Ну и… опять забыл… одним словом, все вышло из-за платка…

– Какого еще платка? Ты, я вижу, заговариваться стал.

– И ничего я не заговариваюсь! Был платок, но только отравленный и заколдованный – уж и не помню как следует… Вот арап и взбесился от ревности и однажды ночью… засунул этот платок Дездемоне в рот и… – Его душили рыдания, он достал свой платочек, приложил его к глазам и выкрикнул, – задушил ее!

Четверо пьяных, которые слушали, вытянув шеи, так и покатились со смеху. Капитан Михалис рассвирепел:

– Заткнитесь, вы! – Затем повернулся к Бертодулосу. – Утри слезы. Не надо было мне тебя расспрашивать. – А про себя подумал: ну и правильно сделал арап! Так им, бабам, и надо!

Тем временем гуляки наперебой бросились утешать Бертодулоса.

– Не плачь, – наклонился к нему Фурогатос, – все это враки. На-ка лучше выпей, а я тебе спляшу. Давай, Вендузос, врежь на лире, а то у меня пятки чешутся.

Лира, тоже как будто захмелев, запрыгала у Вендузоса на коленях, как молодая любовница. Каямбис смотрел, смотрел на нее и вздыхал, а затем, подперев рукой отяжелевшую голову, затянул амане.

Эфендина, украсив лысину листьями артишока и выпятив надутый живот, прихлопывал в такт и подпевал. Или вдруг вскакивал и пускался в пляс вместе с Фурогатосом. Сегодня гуляем, в святые завтра будем выходить!

– Слушай, Эфендина, почему бы тебе не перейти в нашу веру? – уговаривал Фурогатос. – Прими крещение, и въедешь в рай верхом на свинье!

– Не могу, братцы, никак не могу, – отнекивался Эфендина. – Тут уж вы меня извините. Турком родился, турком и помру!

После того как яйца вместе со скорлупой были съедены, капитан Михалис разбил кулаком глиняный горшок и раздал черепки приятелям – тоже на съедение. Бертодулос с ужасом глядел, как эти дикари грызут твердую глину, перемалывают ее зубами и глотают.

Живя на Крите, Бертодулос постепенно начал понимать, что люди, случается, едят яйца со скорлупой, а съев, жуют еще и глиняные горшки, в которых варились эти яйца. Такие люди зовутся критянами. Ах, граф Мандзавино, и что ты здесь позабыл? – спрашивал он сам себя, то и дело поглядывая на дверь.

К рассвету измучились и захрапели: кто на полу, кто, привалившись к бочке, а Бертодулос, очистив хорошенько желудок и умывшись, улегся в уголке, подложил под голову накидку и нахохлился, как мокрый воробей. Один капитан Михалис сидел совершенно трезвый, и сна не было ни в одном глазу.

Когда через потолок в подвал начал просачиваться дневной свет и стали видны объедки, разбитая посуда, блевотина, капитан Михалис обвел взглядом, полным неприязни, своих пятерых шутов, будто впервые их заметил. Прислушался. Жена доставала из колодца воду. Кричали петухи. Издалека доносился угрожающий рокот моря. Во дворе заржала кобыла: наверное, Харитос налил ей воды и засыпал овса. Разорвавшее утренний воздух ржание, нежное и звонкое, как горный ключ, освежило душу.

Видно, я могу водиться только с лошадьми, подумал капитан Михалис. Эх, запретить бы этим убогим людишкам плодиться, пускай бы на Крите остались одни волки да кабаны…

Он встал, потянулся так, что хрустнули кости, и, дав тумака каждому из собутыльников, облил их вином из кувшина.

– А ну, поднимайтесь! Вы что, спать сюда пришли?!

Попойка длилась весь день и всю следующую ночь. Стоило кому-нибудь из приглашенных проявить малодушие, над ним свистела плеть. Харитос бегал туда-сюда с новыми закусками. Бертодулос и Эфендина обнялись как братья и всё удивлялись, что за столько лет жизни в одном городе только теперь узнали и полюбили друг друга.

– Я научу тебя играть на гитаре, – обещал Бертодулос. – С нею ты позабудешь печаль и страхи, с нею станешь смело переходить улицу.

– А я тебя научу носить в себе огонь, дорогой Бертодулос, – откликался Эфендина. – С огнем внутри легче живется.

У графа поднялось настроение, он чувствовал себя почти что критянином, все эти люди стали ему родными, со всеми по очереди он целовался и только капитана Михалиса еще побаивался: придет в голову какая-нибудь острота, а взглянет на хмурого хозяина, и слова застревают в горле. Поэтому он старался пореже на него смотреть.

– Знаешь, кир Вендузос, – обратился он к торговцу, – ведь мы все в душе артисты!

– Артисты? Что за чертовщину ты несешь?

– Да-да, артисты – это, понимаешь ли, такой народ… им совсем чуть-чуть не хватает до ангелов… Ну как тебе объяснить? Сперва идут животные – ослы, мулы и тому подобное, затем – люди, еще выше – артисты, и уж на самом верху – ангелы. Вот мы, дражайший Вендузос, и есть артисты…

– Ну и что с этого?

– А то, что когда ты будешь умирать, то не забудь прихватить с собой в могилу свою лиру, а я возьму гитару. Умереть бы нам вместе – то-то было бы здорово! Ведь ангелы на небе тоже играют на гитарах и лирах… Вот пришли б мы с тобой к райским вратам и заиграли бы для великого Маэстро, которого толпа, глухая к музыке, называет Богом. Я – канцонетты, а ты – мандинады[40]. И он, наконец, вышел бы к нам, щелкнул кастаньетами и пригласил бы нас в свой бессмертный оркестр.

– Эк куда хватил! – захохотал Вендузос. – Как же мы будем играть – на гитаре да на лире, – пальцы-то у нас в земле сгниют!

– Молчи, несчастный! От твоих слов у меня мороз по коже! – вскричал граф и завернулся поплотнее в накидку. – Да неужели руки музыканта…

– Хоть музыканта, хоть нет – все одно сгниют.

– А потому давайте выпьем, пока есть у нас руки и глотка! – подхватил Фурогатос, наполняя кружки. – А что, Вендузос, женщин тоже поедают черви?

– А как же! Всех до единой!

– Даже если они прекрасны, как солнце?

– Один черт! Подтверди, капитан Михалис.

Тот еще больше сдвинул брови:

– Ты, Вендузос, лучше бы разговаривал руками, а ты, Фурогатос, – ногами. Языки у вас как помело, а мозгов ни капли нет!

– Твоя правда, капитан Михалис!

Фурогатос вскочил: он только этого и дожидался. Вендузос поставил лиру на правое колено, Каямбис подпер щеку рукой. Заиграла музыка, полилась песня, и Фурогатос закружился в пляске. Попойка продолжалась. Окружающий мир будто перестал существовать для гуляк, замкнулся в этом подвале. Время перевалило за полдень. Закатилось за горизонт солнце. Наступила ночь. На низеньком круглом столике и на бочках зажгли свечи, а ближе к рассвету обессилевшие, провонявшие рвотой, желтые, как шафран, гости опять попадали на пол, предварительно обгадив все углы.

Над этими почти безжизненными телами, как и вчера, возвышался суровый и трезвый капитан Михалис. Когда чуть-чуть развиднелось, он отвернулся к двери, чтоб не смотреть на этих жалких шутов. Ни о чем он не думал, только вслушивался в себя: вот уже два дня и две ночи, как все внутри у него проваливается в какую-то бездонную пропасть.

Во вторник на рассвете он задремал на миг, прислонясь головой к стене. И лукавый успел-таки подкрасться к нему. Сначала капитану показалось, будто над ним пронесся прохладный нежный ветерок, в лицо брызнули капли весеннего дождя. Какое же это было блаженство – испытать свежее дуновение в зловонной духоте винных паров! Ветерок ласково обволакивал голову, тело, ноги и вдруг, как бы сгустившись, предстал перед ним в человеческом облике. Михалис вгляделся и различил женские губы, бесстыдно горящие глаза, белоснежные руки с крашеными ногтями и две маленькие босые ступни. В темноте губы шевелились, и тихий, вкрадчивый голос словно прожурчал:

– Капитан Михалис… капитан Михалис…

Он вздрогнул, стряхивая с себя дрему, вскочил так резко, что опрокинул стол. На пол полетели кружки, тарелки, свечи. Повскакали и сонные приятели. Капитан Михалис снял со стены плетку.

– Вон! – дико заорал он и распахнул дверь. – Все вон отсюда!

Первым опомнился и ринулся к двери Каямбис. Перескочил через порог, выбежал во двор и бегом к калитке. Сегодня только вторник, быстро отделался! Гаруфалья, наверно, еще спит. Будто на крыльях летел он к порту. Четверо других, пошатываясь и держась за стенку, друг за дружкой вылезли из погреба. Дневной свет ослепил их: грязные, с помятыми лицами, они только щурились, не вполне понимая, где находятся. Чей это двор, колодец, виноградные лозы, калитка? Наконец Фурогатос немного очухался и уныло побрел вперед. У него то и дело сваливался кушак, и он на ходу подбирал его и пытался завязать, но безуспешно. Сзади ему на пятки наступал Вендузос, за спиной у которого моталась лира. Третьим тащился Эфендина, одной рукой придерживая подштанники.

– Да погодите, куда вы? – взывал он вслед собутыльникам. – Капитан Михалис пошутил… Он сейчас позовет нас обратно. Мы ведь только два дня и две ночи пировали. Еще шесть осталось!

В пьяной голове Эфендины никак не укладывалось, что их могут выгнать так скоро, когда они только-только вошли во вкус. Надо до самого конца пройти по пути греха, тогда и покаяние будет истинным.

Он, не переставая, считал и пересчитывал на пальцах:

– Вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье… Да за столько дней гору свинины можно съесть, реку вина выпить! Нехорошо, капитан Михалис, так дело не пойдет! Зови нас обратно!

Тут чья-то рука легла ему на плечо, и Эфендина обрадованно оглянулся, думая, что это капитан Михалис. Но нет, то Бертодулос цеплялся за него, потому что беднягу графа не держали ноги.

– Эфендина, друг, я забыл там, в подвале, свою котомку! – канючил он. – Сходи, принеси!

Фурогатос тем временем дотащился до калитки. Кушак так и волочился за ним по земле. Руки и ноги отяжелели и не слушались его.

– Пойду домой, жена мне разотрет ноги, – бормотал он. – Бывайте здоровы, братцы! В этот раз мы дешево отделались!

– Куда ты, Фурогатос, не бросай меня! – плаксиво окликнул его Бертодулос.

– Ну иди сюда, приятель, я тебя поддержу, – великодушно предложил Фурогатос.

Граф вцепился в кушак, тянущийся за Фурогатосом.

– Я там свою котомочку забыл! Будь другом, принеси!

Но Фурогатос будто не слышал его. Солнце уже проникло в узенькие переулки. Послышался зазывный голос Барбаянниса.

Крестьяне, въехавшие в город на ишаках, предлагали товар прохожим:

– Дрова! Хор-р-рошие дрова!

В окнах булочной Тулупанаса виднелись два противня с дымящимися бубликами.

При виде бубликов Бертодулос остановился. Фурогатос сунул руку в карман жилета, достал монетку и купил бублик, но вдруг вспомнил о прокаженном сыне булочника, и его затошнило.

– На, ешь, я не хочу, – угостил он товарища.

Тем временем Эфендина, весь расцарапанный листьями артишока, потихоньку, чтоб не заметила мать, проскользнул в монастырский двор.

Вендузос еле доплелся до дома да так и сел на пороге. Подбежали жена, дочери, подхватили его под мышки, уложили на диван, растерли оливковым маслом из святой лампады, окурили благовониями, накрыли кучей ковров и бросились за знахаркой – бабкой Фламбурьяреной: пускай поставит ему банки, что ли, а то ведь вон как его колотит, не ровен час, заболеет.

А капитан Михалис тем временем оседлал кобылу и заткнул за пояс кинжал с черной рукояткой. Во двор вышла жена, хотела было спросить, куда это он собрался в такую рань: мол, неплохо бы и о доме подумать, – но, увидев его лицо, испугалась. Капитан Михалис, заслышав ее шаги, обернулся.

– Ну чего тебе? – хрипло бросил он.

– Может, кофе сварить? – предложила кира Катерина.

– Попью в кофейне. Ступай в дом!

Она вернулась на кухню сама не своя. Риньо уже развела в очаге огонь и готовила завтрак.

– Видала? – в отчаянии проговорила мать. – Этот зверь опять кобылу оседлал, чует мое сердце, в турецкий квартал собрался… Его разве удержишь!

– Опять въедет верхом в турецкую кофейню! – с гордостью в голосе засмеялась Риньо.

Они помолчали, прислушались: кобыла, взбрыкнув, вылетела за ворота, и с улицы донеслось ее ржание.

– Ох, Господи, спаси и сохрани! – прошептала кира Катерина и перекрестилась.

– А как шуты-то улепетывали! – снова рассмеялась Риньо. – Я глядела на них из окна: замызганные все, ноги заплетаются, ну точно крысы! А отец ни чуточки не пьяный и плеткой их, плеткой!.. Да не вздыхай, мама. Разве ты хотела бы иметь такого мужа, как Вендузос или Бертодулос? Я б на твоем месте благодарила судьбу!

– Можно быть хорошим мужем и добрым хозяином, не выставляя себя на посмешище!

– Да, конечно, можно. – Риньо поджала губы. – Только мне не по нраву ни шуты, ни добрые хозяева, я бы хотела, чтоб мой муж был капитаном!

Капитан Поликсингис шел от родника Идоменеаса, а за ним тащился Али-ага с большой корзиной на плече. В корзине были свадебные подарки для Вангельо, племянницы Поликсингиса. Он с позавчерашнего дня все никак в себя прийти не мог – блуждал по улочкам, не ел, не пил, только курил и вздыхал, как больной буйвол. И ноги будто сами несли его к зеленым воротам. Он топтался возле ограды, привставал на цыпочки, думал: вот бы разбежаться да перепрыгнуть ее. Потом уходил и снова возвращался.

А чтоб никто ничего не заподозрил – пуще всего капитан Поликсингис боялся Блаженных, – он всякий раз заходил в турецкую лавчонку неподалеку и покупал то поднос, то миску, то кофейник, то чашки. Сначала он не знал, что будет с ними делать, а потом вспомнил: племянница Вангельо выходит замуж. Вот он и сложил всю эту посуду в корзину, навьючил Али-агу и отправился в квартал, где жила Вангельо по соседству с домом капитана Михалиса.

И только миновал он родник Идоменеаса, глядь – навстречу сам капитан Михалис верхом на кобыле. На запястье плетка намотана, а глаз не видно под бахромой платка.

Капитан Поликсингис от неожиданности застыл как вкопанный. Он знал, что в воскресенье с самого утра Михалис только начал свою пьяную неделю, и – вот тебе на! – нынче вторник, а он уж закончил пирушку и скачет в турецкий квартал… Поликсингис неодобрительно покачал головой. Когда-нибудь этот дьявол поплатится за свое безрассудство и накличет беду на весь город. И некому его утихомирить, ведь он ни Бога, ни черта не боится.

Капитан Михалис тоже издали приметил капитана Поликсингиса и недовольно сморщился. Он не любил соседа, считал его вертопрахом. Тому бы только побалагурить да за юбками увиваться – дрянь, а не человек!

Вот когда на Крите вспыхивали волнения, они с Поликсингисом сразу становились неразлучными друзьями, потому что оба были капитаны и горячие головы. Но едва наступал мир, эти двое переставали узнавать друг друга. «Дикарь, настоящий вепрь», – думал капитан Поликсингис. «Свистун, бабник», – думал капитан Михалис. Потому-то, увидев теперь Поликсингиса, он нарочно пришпорил кобылу, чтобы вихрем промчаться мимо.

А капитан Поликсингис, напротив, взглянул в горящие мрачной решимостью глаза капитана Михалиса и ужаснулся: вот сейчас натворит дел, так что христианам потом вовсе не расхлебать! Хоть и не лежит душа, а надо его остановить.

– Куда это в такую рань, капитан Михалис? – окликнул он и преградил всаднику путь.

– Отойди с дороги, капитан Поликсингис, затопчу. – Капитан Михалис гневно сверкнул глазами.

Но Поликсингис будто в землю врос посреди дороги, да еще развел руки в стороны.

– Заклинаю тебя, брат, не рискуй понапрасну, не растрачивай силу на пустяки! Помни: жизнь твоя тебе не принадлежит, она очень скоро может понадобиться Криту!

Никогда еще капитан Михалис не испытывал к своему соратнику такой неприязни, как в эту минуту. Вчера вечером Фурогатос выходил из подвала подышать свежим воздухом и успел перекинуться несколькими словами с женой Красойоргиса – от нее и узнал о последних приключениях капитана Поликсингиса в турецком квартале. Вернувшись к приятелям, он передал им все слово в слово. Капитан Михалис стиснул зубы – Фурогатос своей новостью будто нож вонзил ему в сердце, – но виду не подал.

А вот теперь не сумел сдержать себя капитан Михалис, аж побелел весь от ярости.

– Ты обо мне не печалься, твое дело – баб в чувство приводить! Вот и ступай своей дорогой.

Капитан Поликсингис вспыхнул.

– А что ж тут дурного? Когда у нас мир, настоящий мужчина не откажет в помощи женщине, даже если это ханум. А вспыхнет восстание – пойду бить беев. – И, повернувшись к Али-аге, приказал, – ступай, я тебя догоню! – Затем шагнул к капитану Михалису, потрепал кобылу по взмыленной шее и спросил, понизив голос. – Скажи как на духу, брат, что ты имеешь против меня? Отчего ты смотришь так, словно я не христианин, а турок?

– Прочь с дороги! – буркнул Михалис и брезгливо отвернулся.

– Ну вот, даже и глядеть не хочешь! – не унимался Поликсингис. – Скажи прямо, отчего это?

– Последний раз говорю: сойди с дороги, не то растопчу!

– Видишь, какой ты, и слова тебе сказать нельзя!

– Уж какой есть! И лучше меня не трогай, капитан-ханум! – рявкнул капитан Михалис и ударил кобылу шпорами.

Та взвилась на дыбы, рванулась вперед, и в самом деле чуть не опрокинув капитана Поликсингиса.

– Да, такой уж ты есть, ничего не поделаешь, – пробормотал он, кусая губы. – И, видно, не найти на тебя управы.

Он решительно тряхнул головой, желая поскорее забыть неприятную встречу, трижды сплюнул и направился к дому племянницы.

Вангельо сидела за станком и ткала. Она заканчивала полотно – на исподнее жениху и себе на ночные рубашки. Пальцы быстро и ловко, как челнок, сновали над работой. Вангельо торопилась: свадьба совсем скоро. Временами ей казалось, что на нее надвигается какой-то мерзкий волосатый паук, который вот-вот опутает ее своей паутиной. И сердце, екнув, сжималось в комочек от страха. Выходит, она родилась, чтобы достаться этому очкастому коротышке, этой дохлятине с писклявым и занудным, как у попа, голосом! Для него расцветала, отращивала длинные, до колен, волосы, для него налилась ее грудь, и округлились бедра!

– Выходи за учителя, – уговаривали ее родственники, особенно дядя Поликсингис. – За ним ты будешь как за каменной стеной.

Как же, защитник нашелся!

– Не хочу! Не хочу! – твердила она, надеясь, что ее молитвы услышит Господь на седьмом небе. В девичьих мечтах виделся ей добрый молодец в наброшенной на плечи мохнатой бурке, стройный, смелый, забияка, любящий вино и женщин, сорящий деньгами, точь-в-точь как ее брат Дьямандис! Сколько раз, зажигая лампадку перед иконами, доставшимися ей в наследство от родителей, молила она святого Николу, покровителя сирот, и святого Фануриоса, устроителя браков, чтобы послали ей такого жениха, как брат! Да, как брат, а не как этот петух дядя Поликсингис, или противный Сиезасыр, или капитан Михалис, от которого даже собаки на улице шарахаются. А нет – так и никого не надо! Она скоротает свой век со стройным красавцем Дьямандисом. Только пускай и он не женится: зачем им такая помеха! Им и вдвоем хорошо, будут жить до старости, а умрут – похоронят их в одной могиле и посадят на ней два кипариса, чтобы корни их срослись под землей.

Но вот ведь пристал дядя Поликсингис: выходи да выходи за учителя, а то гуляка Дьямандис скоро все отцовское наследство спустит, так и бесприданницей недолго остаться, ведь уж промотал он и оливковые рощи, и виноградники, всего и приданого-то один пустой дом… А Сиезасыр не гляди что неказист, зато знаменитого рода и по миру никогда жену не пустит.

Конечно, он во всем виноват! – проклинала дядю Вангельо. Он заставил меня согласиться, и Бог, по справедливости, осудит его за это! Рано или поздно отольются ему мои слезы!

Капитан Поликсингис толкнул ногой калитку и сделал знак Али-аге, робко остановившемуся у ворот, чтоб втаскивал корзину.

– Благодарю, Али-ага! Это тебе за труды! – Он достал монету и бросил старику.

Али-ага на лету подхватил монету, крепко зажал в кулаке, как бы не упорхнула, а затем проворно наклонился поцеловать руку благодетелю. Но капитан Поликсингис отдернул руку и рассмеялся.

– Ну что ты, дорогой! Я же не паша и не имам. Ступай с Богом.

Собака во дворе, заслышав шаги, вскочила, готовая облаять пришельца, но тотчас узнала его и опять улеглась.

Сквозь раскрытую дверь капитан Поликсингис увидел ткацкий станок, громоздящийся в тесной комнате, словно военный фрегат.

Вангельо обернулась, хотела поприветствовать дядю улыбкой, но только скривилась. «Вечно она чем-то недовольна, – подумал Поликсингис, – будто тайный недуг точит ее изнутри. Вроде бы молодая совсем, а лицо уже какое-то желтое, увядшее». Заметив корзину, Вангельо так и прилипла к ней алчным взглядом.

– Ну зачем ты тратишься на меня, дядя Йоргис! – жеманно произнесла она.

– Какие такие траты! – весело отозвался капитан Поликсингис. – Замуж ведь не каждый день выходят. Говорят, дорогая Вангельо, что нет на свете большего счастья.

– Да, говорят… – эхом откликнулась Вангельо и умолкла.

Дядя, отдуваясь, сел на диванчик, снял феску, положил ее на подоконник. Вангельо опустилась на колени и принялась вынимать из корзины блестящую медную посуду. Вскоре на полу образовалась целая гора подносов, кружек, кофейников. На бледном лице девушки даже выступил легкий румянец.

– Дай тебе Бог здоровья, дядя, – проговорила она. – Ты мне как отец родной!

– А я тебя всегда родной дочерью считал. И вот дождался, наконец, светлого дня: замуж свою доченьку выдаю! Но у тебя, как я погляжу, опять глаза на мокром месте! А ну-ка, подними голову, улыбнись! Разве такой должна быть невеста? Да когда она за станком сидит, не то, что дом – весь квартал от радости ходуном ходить должен! А ты будто саван себе готовишь.

Вангельо снова пришла в негодование. Ишь разговорился, старый пустозвон! Да чему ей радоваться? Этому придурку, который доброго слова не стоит? Она хотела высказать дядюшке все накопившиеся обиды, но лишь горестно поджала губы. Поздно, раньше надо было бушевать, а теперь согласилась, так уж молчи!

Но капитану Поликсингису было довольно и немого укора в глазах племянницы. Свадьба не за горами, венчание назначено на второй день Пасхи, а эта дикарка вон что выделывает! Нет, надо с ней потолковать как следует. Он чувствовал, что племянница с самого обрученья затаила на него обиду. А того не знает, сколько сил положил ее дядя, чтоб заставить учителя сказать «да». Тот уперся как баран, и ни в какую. И тогда капитан Поликсингис вытряхнул свою копилку и дал жениху сто золотых сверх приданого. Об одном просил: чтоб ни Вангельо, ни сестра, ни капитан Михалис об этом не узнали. В общем, против золота не устоял Сиезасыр. А теперь извольте радоваться: невеста нос воротит, принца ей подавай!

Вангельо вышла из кухни с подносом: кофе, стакан холодной воды, блюдечко с вишневым вареньем. Поставила поднос на стул и подвинула к дяде.

– А что, Дьямандис опять не ночевал? – спросил Поликсингис, посмотрев на дверь. – Все таскается, пьянчуга!

– Ну и пусть! – с вызовом ответила Вангельо. – Он молодой, красивый… Когда же и погулять-то…

– Пусть, говоришь? Да он же разорил тебя, Вангельо!

– Ну и на здоровье! Не чужие пропивает. Да, если б не он, я бы давно руки на себя наложила! Раз на то пошло, я согласилась ярмо на себя надеть, только чтоб ему лучше было. А то послала бы твоего учителишку ко всем чертям!

Капитан Поликсингис единым духом опорожнил стакан с водой и начал нарочно медленно есть варенье. Он весь дрожал от гнева, так хотелось схватить племянницу да оттаскать хорошенько за косы.

– Подумай, что ты несешь! – выпалил он наконец. – Он ведь брат тебе, а не любовник! Ему тоже пора жениться, своим домом зажить, иначе совсем сопьется!

Вангельо вспыхнула.

– Какого дьявола ему жениться! – вскричала она. – Ты-то вот не женат!

– Ты что, Вангельо? Это же позор! – ужаснулся капитан Поликсингис. – Ты его любишь не как брата! А я-то старался устроить твое счастье!

– Ты продал меня за кусок хлеба, дядя Йоргис! – сквозь зубы процедила Вангельо.

Тут уж капитан Поликсингис был не в силах сдерживаться – его как будто прорвало:

– А тебе куска хлеба мало?! Ты думаешь, на тебя еще кто-нибудь позарится? Да посмотри на себя – ни молодости, ни красоты, высохла вся, вон уж и усы растут! И денег нет, потому что твой милый братец разорил тебя до нитки! Учитель и тот из жалости тебя берет! И за это спасибо скажи!

Вангельо закрыла лицо ладонями и тихо зарыдала. У капитана Поликсингиса сжалось сердце. Ну как у него язык повернулся произнести такие слова?! Как земля не разверзлась и не поглотила его! Бедняжка, чем теперь ее утешить?

Он погладил племянницу по волосам.

– Ну, полно, полно, не плачь, Вангельо, с Божьей помощью все наладится… Нашелся хороший человек, женится на тебе, будет заботиться, вот увидишь, как ты с ним расцветешь. Даст Бог, детки у вас пойдут…

– Фу, от этого! – скривилась Вангельо и кулаком вытерла слезы.

– Что значит «от этого»? В них будет течь и наша кровь, как знать, может, твои сыновья будут похожи на Дьямандиса…

Вангельо вздрогнула. Кровь бросилась ей в лицо.

– Замолчи! Ты с ума сошел!

Капитан Поликсингис хотел было снова приласкать племянницу, да побоялся.

– Ну ладно, Вангельо, в другой раз поговорим. Пойду-ка я, пожалуй, а то никакого желания нет с этим пьянчугой встречаться.

Он надел свою щегольскую феску и уже двинулся было к порогу, но тут дверь резко распахнулась, и появился полупьяный, осоловелый Дьямандис. За одним ухом веточка увядшего базилика, за другим папироса, суконная накидка переброшена через плечо. Увидев дядю, он нахмурил брови: опять притащился, черт бы его побрал! Небрежным движением он снял шапку и, пошатываясь, вошел в дом. Не заметив расставленной на полу посуды, стал наступать на нее, спотыкаясь и чертыхаясь.

Капитан Поликсингис отвернулся: ему было неприятно смотреть на племянника.

– Мужчины пьют вино, но не пьянеют, – насмешливо сказал он. – Мужчины охотятся за женщинами, но не выставляют себя на посмешище. Взять хоть меня…

Дьямандис не выносил дядю и знал, как его уколоть побольнее. С трудом ворочая языком, он произнес:

– Да, мужчины пьют вино и не пьянеют, потому и отправляются не в теплую постельку и не к ханум, а седлают коней и скачут в турецкую кофейню, где сидят аги. Взять хоть капитана Михалиса…

Эти слова уязвили капитана Поликсингиса до глубины души. Племянник хоть и пьянчуга, а возразить ему нечего.

– Поди ты к черту! – крикнул он и торопливо зашагал к двери. – До чего докатился, мерзавец! Спустил сестрино приданое на вино, женщин, часы и цепочки к ним! Хотя бы время умел по ним определять! Так нет, ты даже этому не научился, сукин сын!

Дьямандис взревел, погнался за ним, но, опять споткнувшись о подносы и кофейники, растянулся во весь рост на полу.

– Вот, полюбуйся на своего братца, Вангельо! – презрительно усмехнулся капитан Поликсингис, переступая порог.

– Моя бы воля, всю жизнь бы на него любовалась! – отпарировала Вангельо.

Осторожно подняв Дьямандиса, она уложила его на диван, села в изголовье и принялась нежно гладить брата по волосам.

Трасаки возвратился из школы в полдень. Он задыхался от бега и все время подбрасывал высоко в воздух связанную сестрой красную шапочку.

– Мама, мама, видела бы ты, как отец скачет по улице – прямо искры летят! Он едет, а все им любуются – и купцы, и сапожники. Между ними даже спор вышел – то ли он в турецкий квартал поехал, то ли уже оттуда. А я остановился, снял шапку и поздоровался с ним, но куда там! Он и не заметил!

– Кир Параскевас приходил, – сказала мать, поспешно меняя тему: уж слишком мальчик гордится отцом, не к добру это. – На тебя жаловался. Говорит, вы позавчера его дочку хотели похитить… И не стыдно тебе?

– Подумаешь, уж и пошутить нельзя! – Он засмеялся. – Сегодня мы хотели еще похлеще учинить шутку с Сиезасыром. Решили спрятаться за дверью и, когда он войдет в класс, набросить ему петлю на шею. Так ловят диких коней – он сам нам рассказывал позавчера…

– Злодеи! – вскрикнула мать. – За что вы хотите погубить этого святого человека?

– Погубить? Да что ты, мы его любим. Это просто игра. Мы бы попугали, а петлю затягивать не стали.

Трасаки снял с пояса бельевую веревку, повесил ее обратно на гвоздь. И вдруг, что-то вспомнив, сжал кулаки, и, точь-в-точь как отец, насупился.

– Но в последнюю минуту они струсили! Ну да ничего, в следующий раз буду доверять только самым надежным, а то и один справлюсь.

Стукнула калитка, во двор торопливо вошел Али-ага.

– Беда, капитанша! Эфендина спятил, сюда бежит! Запирай скорее ворота!

Не успел он договорить, как во двор, скуля, ворвался Эфендина. Кира Катерина ахнула, взглянув на него. Беднягу нельзя было узнать: одежда изодрана в клочья, из-под них выглядывали грязные подштанники. Глаза у Эфендины опухли, тюрбан он где-то потерял, а от лысины воняло навозом. Он встал на колени посреди двора и принялся причитать:

– Я осквернил свою веру, ел свинину, пил вино, говорил срамные слова. Простите меня, люди добрые, пощади, о Аллах. Кира Катерина, если твой Бог спросит тебя на Страшном суде про меня, сделай милость, скажи, что твой муж капитан Михалис заставил меня попрать Коран! – Он подполз к капитанше, пытаясь поцеловать ей руку. – Не гони меня, добрая капитанша, я пришел открыть тебе душу, рассказать про грех мой! Я буду кричать о нем на весь город, все дома обойду, в дверь к паше постучусь… Пусть все видят мой позор, пусть проклинают, плюют на меня! Одна ты меня не осудишь, на тебя вся надежда, ведь это он, капитан Михалис, меня вынудил…

Трасаки покатился со смеху. А потом потихоньку снял веревку, завязал на ней петлю. Риньо, выйдя из кухни, тоже принялась смеяться над бедным Эфендиной. И только Катерина едва не расплакалась, глаза ее наполнились слезами.

– Встань, Эфендина! – ласково сказала она. – Я все сделаю, как ты просишь. Поклянусь перед Богом и перед людьми, что капитан Михалис ввел тебя в грех…

Лицо Эфендины прояснилось.

– Благодарствую, добрая капитанша. А теперь еще об одном прошу: плюнь на меня.

– Нет, Эфендина. Ступай с миром.

– Плюнь, иначе не уйду! И ты плюнь, Али-ага, право, ведь ты верный мусульманин. Пусть вся Мегалокастро на меня плюнет. Когда я вернулся нынче утром к себе на двор, мой дед из могилы встал и плюнул на меня. Заклинаю, капитанша, плюнь!

Кира Катерина опустила глаза.

– Нет, не могу. Уходи подобру-поздорову!

– Не уйду! – возопил Эфендина. – Клянусь Магометом, не уйду, если не плюнешь!

– Сказано тебе: не стану! – Женщина, рассердившись, ушла в кухню.

– Хоть до завтрашнего рассвета простою тут на коленях, так и знай!

Эфендина принялся биться головой о каменные плиты, причитать и скулить, как собака. Трасаки подмигнул сестре; та подошла и встала рядом, за спиной у Эфендины. Улучив момент, мальчик набросил петлю ему на шею. Риньо ухватилась за конец веревки и дернула.

Эфендина сдавленно вскрикнул, опрокинулся навзничь. Лицо у него посинело, глаза чуть не вылезли из орбит. Он пытался ослабить петлю, но руки не слушались.

– Дети, дети, вы же его задушите! – вопил Али-ага.

На крики из кухни выбежала капитанша, вырвала у дочери и сына веревку и освободила Эфендину из петли.

– Беги отсюда, несчастный, я ведь добра тебе желаю!

Она вытолкала Эфендину на улицу и заперла калитку.

Трасаки и Риньо веселились от души.

– Вот так, мама, ловят лошадей, – сказал Трасаки, опять вешая веревку на гвоздь. – Теперь и Сиезасыр от меня не уйдет.

Капитан Михалис мчался в турецкий квартал. Вино не затуманило ему голову, он крепко сидел в седле и чувствовал, как какая-то неукротимая сила вливается в тело, наполняя его до самых кончиков пальцев. Она будоражила сильнее, чем вино, но капитан Михалис не знал, куда ее направить, чтоб на душе стало легче. Он не узнавал улицы, дома, прохожих на своем пути. Ему было тесно здесь, хотелось скорее вырваться на простор. Блаженные услышали топот копыт и мгновенно прильнули к щелкам, но яркое солнце слепило им глаза, и они не могли понять, в чем дело.

– Что это с Вепрем? Куда он так несется? – спросила Аглая. От вина, что ли, ополоумел?

– Чую, тут дело нечисто. – Фалия раздула ноздри, будто принюхиваясь. – Недаром и капитан Поликсингис все время околачивается в нашем квартале! Помните, как Эмине третьего дня выскочила к нему на улицу и будто бы лишилась чувств? Может, он не просто проходил мимо, а у них заранее был уговор? С той минуты он так и льнет к нашей улице, точно она медом намазана. А теперь пожалуйте – еще и Вепрь сюда повадился… Еще бы, эта черкесская сучка знает, чем кобелей приманивать! Глядите в оба, сестрички, тут, у зеленых ворот, что-то будет, даю голову на отсечение.

– Да тише ты! – цыкнула на Фалию Фросини. – Слышите, конь Нури-бея заржал!

И действительно, из-за зеленых ворот донеслось призывное ржание, видимо обращенное к приближающейся кобыле капитана Михалиса.

– А может, это сама Эмине ржет? – хихикнула Фалия. Но тут же прикусила язык, увидев, как кобыла под седоком встала на дыбы и завертелась на месте, пританцовывая на задних ногах.

– Все! Сейчас сбросит! – охнули сестры.

Но капитан Михалис был опытный наездник. Железными шенкелями он сдавил кобыле бока, и животное покорилось воле хозяина – свесив голову, пошло дальше.

– Ты что взбесилась, проклятая?! – буркнул капитан Михалис и, размотав плетку, хорошенько огрел кобылу по крупу.

Он свернул на широкую насыпь, ведущую к морю. Проехался по берегу, полной грудью вдохнул соленый воздух, чтобы успокоиться, затем остановился на поросшей травой дамбе. Синее море искрилось в солнечных лучах, уходя на север к далеким берегам Греции…

Он тронул повод и двинулся вперед. Мысли его были теперь о порабощенном Крите. Он никогда не жаловался Богу, не просил сочувствия, а гневно требовал ответа, порой награждая Всевышнего нелестными словами.

С юга на горизонте показалась набухшая, как бурдюк, небольшая черная туча. Она постепенно росла, закрывая небо. Солнце вдруг потускнело. С моря прямо в лицо капитану Михалису подул влажный ветер.

– С тобой надо бы свести счеты, – процедил он, обращая взор к небу. – Но этого мне не дано, вот и достается от меня людям.

Опять молнией промчался капитан Михалис по Широкой улице. Люди останавливались. Православные пялились на него. Вот он подъехал к Ханиотским воротам, где располагалась богатая турецкая кофейня. Именно здесь, в этой кофейне, собиралась турецкая знать во время восстаний на Крите, отсюда с ножами в зубах выскакивали турки, отправляясь на резню. Летними вечерами, когда спадала жара и от политых улиц шел терпкий запах земли, в этой кофейне на высокой скамье рассаживались хорошенькие турчата и пели амане. А зимой самые искусные сказители развлекали богачей затейливыми историями. Сюда частенько захаживал муэдзин, слушал амане, наслаждался дивными ароматами кофе, табака, растений из окрестных садов. Да, поистине эта кофейня – благословение Пророка.

Было уже за полдень. Аги отобедали, удобно устроились на пушистых коврах, заказали наргиле, кофе и погрузились в полудремотное блаженство.

Чего еще желать в жизни! В стародавние времена предки поделили меж собой этот прекрасный остров, и каждому достался завидный кусок: плодородные земли, виноградники, оливковые рощи. А грекам пришлось довольствоваться объедками, потому они время от времени поднимают бунт. Но куда горстке райя против войск султана, охраняющих спокойствие мусульман! Так что можно жить в свое удовольствие: каждый имеет столько красивых ханум и пухленьких турчат, сколько ему позволяет кошелек. Что ни говори, сам Магомет знал толк в жизни и умел ею наслаждаться. Он не требовал от своего стада чрезмерной святости и не звал людей на крест. Нет, он был такой же человек, как все, и неизменно носил в кармане пузырек с ароматической жидкостью, зеркальце и гребешок. И благодаря ему после смерти правоверные попадают не червям на съедение, а в вечно цветущий сад.

В кофейню вошел Нури-бей, свежевыбритый, благоухающий, величественный, как лев. Черные нафабренные усы отливали стальной синевой. Однако по лицу его было видно, что он чем-то удручен. Раскланявшись на все стороны, он молча сел в углу, у стойки.

С тех пор как конь его споткнулся у кладбища и тут же явился Нури-бею оборванный и окровавленный отец, тот потерял и сон, и аппетит, и всякую охоту разговаривать с людьми. Отцовская кровь взывает к отмщению… Сыновья, братья, племянники убийцы наживают добро, женятся, плодят детей, пируют, да к тому же поносят турок при каждом удобном случае! Так, один из них втащил недавно в мечеть осла, чтобы тот поклонился Аллаху, а другой… Да что говорить! До каких пор можно терпеть это поругание? Значит, несчастный отец так и обречен носить на себе несмытую кровь? Какой же ты мужчина, коль до сей поры не можешь решиться!

– Наргиле, Хусейн! – бросил он хозяину. – И последи, чтоб никто ко мне не подходил.

Раздались глухие далекие раскаты грома. Аги, как по команде, повернули головы к двери. Небо все уже затянулось тучами, то и дело его освещали ярко-желтые молнии.

– Оно и недаром, при таком-то пекле, – заметил один из присутствующих.

– Да, гроза будет, – согласился другой, – хорошо для посевов.

– И для маслин, да и миндаль быстрей затвердеет, – прибавил третий, направляясь к выходу.

Но, подойдя к порогу, в ужасе отпрянул: перед кофейней, подбоченясь, восседал на кобыле капитан Михалис. Едва он увидел сквозь открытую дверь сытых, размягченных, лениво покуривающих турок, кровь бросилась ему в голову, мир в глазах пошатнулся. Он ударил кобылу шпорами, та неистово заржала и ворвалась в кофейню. Животное давно привыкло к причудам хозяина и потому больших разрушений не наделало, сломав всего несколько скамеек и опрокинув столик, отчего чашки разлетелись в разные стороны. Кобыла добралась до стойки, где над раскаленной жаровней стоял хозяин заведения, то ставя, то снимая джезвы с кофе, и встала как вкопанная.

Аги зашумели, засуетились, побросали наргиле. Кто посмелей, из молодых, выхватили из-за пояса кинжалы. Старики размахивали руками, кричали:

– Не буянь, капитан Михалис! Уходи по-хорошему.

А тот невозмутимо размотал свою плетку и со свистом рассек ею воздух.

– Это вы убирайтесь отсюда вон! Я буду здесь один пить кофе!

Муэдзин, несмотря на почтенный возраст, как подхлестнутый вскочил со своего помоста.

– Не бывать этому, гяур! Думаешь, тебе каждый год позволено творить здесь бесчинства? Ну, нет, хватит, на сей раз живым тебе не уйти!

Какой-то отчаянный турок, вдохновившись словами старого муэдзина, выдвинулся вперед и занес над Михалисом кинжал с широким обоюдоострым лезвием. Всадник наклонился, схватил молодого турка за кисть и слегка надавил. Пальцы, сжимавшие кинжал, как бы сами собой раздались и выпустили оружие. Капитан Михалис подхватил его, сунул за пояс и опять поднял плетку.

– Я сказал, вон отсюда!

– О Аллах! – взывали старики.

В кофейне наступило замешательство, турки не знали, что делать: то ли слать гонцов к паше, чтобы тот снарядил сюда вооруженных низами, то ли проглотить оскорбление, дабы избежать кровопролития.

Во время этой сцены Нури-бей даже не шевельнулся. Сидел, понурив голову, курил наргиле[41] и смотрел исподлобья на взмыленный круп кобылы и заскорузлые черные башмаки капитана Михалиса. На улице упали первые крупные капли дождя, грянул гром, и стекла входной двери жалобно зазвенели.

– Пропустите меня к нему! – завизжал муэдзин. – Я распорю его, как сардину!

Несколько человек взяли его под руки и вывели на улицу.

А Нури-бей все ниже склонял голову, глубоко затягиваясь и пуская дым через нос. Все, думал он, час пробил! Долго я ждал момента, чтобы сдержать данное отцу слово, и, наконец, время настало! Видно, сам отец послал мне врага и предоставил случай для расплаты.

Нури-бей все больше распалял себя, проклинал за то, что никак не может решиться. В конце концов, сделав над собой усилие, он поднял глаза и встретился взглядом с капитаном Михалисом. Отставив наргиле, неторопливо и как-то устало поднялся.

– Хусейн! – окликнул он спрятавшегося за стойку хозяина. – Кофе капитану Михалису, я угощаю. – А туркам, обступившим лошадь, сделал знак, чтоб расходились.

– Ты что, оглох, Нури-бей? – рявкнул капитан Михалис. – Я сказал, что буду пить кофе один! Компания мне не нужна. Очистите кофейню!

– Даже для меня не сделаешь исключения? – спросил Нури-бей, пытаясь изобразить на лице дружелюбие. – Не обижай, как брата прошу!

Он вдруг сорвал с головы тюрбан, встряхнул его. Повеяло мускусом, и от этого запаха капитан Михалис точно потерял рассудок: ноздри расширились, на шее вздулись жилы, глаза едва не вылезли из орбит. Молнией сверкнуло перед ним видение: ночь, лимонная ракия, жареная куропатка, женский смех наверху… Вот заскрипела лестница, на пороге возникла фигура, источающая этот самый запах… И рядом он, проклятый Нури… Капитан Михалис пришпорил кобылу и, едва не сбив бея с ног, выехал на середину кофейни.

– Вон отсюда! Вон! – опять зарычал он. – Все убирайтесь!

До крови закусив губу, Нури-бей вновь водрузил на голову тюрбан. Аги обступили его тесным полукругом. Несколько человек, зажав в зубах ножи, притаились за дверью. Трусливые потихоньку уносили ноги. Воцарилось гробовое молчание.

– Уходите! – шепнул Нури-бей сгрудившимся вокруг него туркам. – Капитан Михалис пьян, теперь увещеваниями делу не поможешь. А я останусь и не дам ему нас позорить!

Но тут вперед выступил Селим-ага, всеми уважаемый старец, который до сих пор хранил полную невозмутимость. Судьба ничем его не обделила: ни богатством, ни знатностью, ни умом, ни наследниками. Говорят, в молодости он славился необычайной красотой, да и теперь, в преклонном возрасте, был еще очень красив.

– Довольно, расходитесь! – прозвучал его спокойный и властный голос. – Не надо крови. Наш час еще не настал, но даю вам слово – он придет, и этот гяур за все заплатит. Так повелел Аллах! Вот увидите, его отрубленная голова будет висеть над воротами паши. Немного терпения. За мной, мусульмане!

Он неторопливо двинулся к выходу, а за ним покорно потянулись остальные. Кофейня опустела.

Капитан Михалис потянул себя за ус, проводил взглядом Нури-бея и улыбнулся – в полутемном помещении зловеще сверкнул клык. Хозяин кофейни пугливо выглядывал из-за стойки, и Михалис с торжествующим видом повернулся к нему.

– Эй, Хусейн, кофе без сахара!

Глава V

Разразилась гроза. Тучи низко нависли над Мегалокастро. Казалось, небо и город вот-вот сольются в безудержном потоке воды, заливающем темный мир. То и дело эту темноту разрезали кривые сабли молнии. Капитан Михалис ехал под проливным дождем по Широкой улице, и в ослепительных вспышках его лицо выглядело еще более суровым и неподвижным.

Но гроза проходит быстро. Через каких-нибудь полчаса ветер с гор разогнал черные тучи. Небо вновь заблистало лазурью, и мокрый город согрели живительные лучи. На крышах и деревьях зачирикали воробьи, отряхивая намокшие крылышки. Над городом поплыл свежий запах жимолости, майорана, базилика.

Капитан Михалис спешился, толкнул калитку. Жена молча взяла кобылу под уздцы, а он поднялся в парадную залу и положил кинжал турка перед иконой архангела Михаила. Одежда капитана Михалиса насквозь промокла. Жена принесла ему все чистое, он переоблачился, прилег на кровать, во всем теле ощущая истому, закрыл глаза и сразу заснул крепким младенческим сном.

На закате он все еще спал, а греки тем временем собирались в домах и шепотом обсуждали случившееся. Неужели никогда не будет покоя несчастному Криту? Неужели опять начнется резня, и люди будут вынуждены в который раз покидать свои жилища, уводить куда-то детей, уносить скарб? Благоразумные и обеспеченные христиане проклинали пьянство и спесь капитана Михалиса, приносившие людям столько горя. Отчаянные и дерзкие, наоборот, гордились, что их земляку удалось опять оставить турок в дураках.

Собирались и турки, сыпали проклятьями, угрозами, но придумать, как смыть позор, не могли. Муэдзин пытался разжечь пламя ненависти в сердцах, а умудренные опытом турки тут же гасили его. Нури-бей мрачно отмалчивался. Надорвав глотки и утомившись от «резни на словах», порешили отправить троих послов к паше: пускай приструнит греков. Кто он, в конце-то концов, – паша или халва с мылом? Давно что-то не болтались виселицы на Большом платане, да колья который год стоят пустые. Недаром так распоясались гяуры. Этот бешеный пес капитан Михалис того и гляди въедет на кобыле в мечеть и выгонит правоверных оттуда плетью. И как допускает такое Аллах! Вздернуть его, чтоб другим райя неповадно было. А паша вместо этого заигрывает с греками, играет в нарды с митрополитом, пьет мастику… и называет это «справедливостью».

На следующий день, получив все напутствия, трое избранников направились во дворец паши. Посередине, выпучив глаза, семенил тощий как скелет муэдзин, по правую руку от него чинно выступал Селим-ага, слева шел Нури-бей, погруженный в свои мысли. У каждого были личные соображения насчет разговора с пашой. Селим-ага ежедневно получал огромные доходы с полей, оливковых, миндальных рощ, виноградников и потому больше всего желал мира. Муэдзин, напротив, жаждал крови и уже предвкушал, как прочитает паше гневные слова из Корана. А Нури-бей шагал, глядя в землю, и душу его жгли сомнения. Этой ночью ему снова привиделся отец: грязный, в лохмотьях, он подошел и сунул ему под подушку кинжал с черной рукояткой. Утром Нури-бей заглянул под подушку, а кинжала нет. У него защемило сердце. Не доверяет мне старик, подумал он, боится, как бы я его и в этот раз не опозорил…

Паша, суровый, нахмуренный, восседал, скрестив ноги, на большом диване. Опять неприятности, псы с котами поцапались. Гяуры – будь они трижды прокляты! – хотят свободы, а у мусульман – будь и они трижды прокляты! – руки чешутся перерезать глотки гяурам. А на что вы, спрашивается, жить будете, если некому станет обрабатывать землю и платить налоги? Разве человек в здравом уме зарежет курицу, несущую золотые яйца?

Вошел сеиз.

– Повелитель, аги пришли.

– Пусть заходят! – Паша еще больше насупился.

Посланники вошли друг за другом, отвесили низкий поклон и молча уселись на длинный диван, скрестив ноги.

– Я вас слушаю, – устало произнес паша.

Первым раскрыл свою огромную, как у собаки, пасть муэдзин. Он и впрямь походил на дворового пса: костлявый, тонконогий, ввалившиеся скулы, редкая рыжая с проседью бороденка, а на переносице мохнатая родинка, так что казалось, у него три глаза. И говорил он, будто лаял: отрывисто, озлобленно, с пеной у рта. Сперва высказался от себя, затем достал из-за пазухи Коран и начал читать, раскачиваясь во все стороны. У паши вскоре голова пошла кругом.

– Ходжа-эфенди, – прервал он муэдзина, – клянусь Аллахом, у меня в мозгу помутилось. Говори проще – ведь мы, анатолийцы[42], все тугодумы. Скажи без лишних слов, чего ты хочешь?

– Резать их надо! – рявкнул муэдзин, и волоски на родинке встали дыбом.

Паша вздохнул, повернулся к Селиму-аге.

– Так, ну а тебе, Селим-ага, тоже угодно, чтобы началась резня?

– Я покоя хочу, паша-эфенди, – ответил богатый старик. – Год будет урожайным, много дождей выпало в марте, пшеница заколосилась, на оливковых деревьях хорошая завязь. Благодарение Аллаху, много будет оливкового масла и зерна. А если мы разбудим Крит, этого хищного зверя, то все пойдет прахом и нам не сносить головы. Ну что с того, что одному сумасброду хмель в голову ударил?! Забудем об этом, так лучше для всех. Ведь если мы дадим волю своему гневу, то он обернется против нас самих. Гнев ослепляет, паша-эфенди!.. А гяура этого, капитана Михалиса, со временем постигнет справедливая кара. Ты возьми его на заметку, мой повелитель. – И старик обратился к муэдзину, – уж ты прости меня, ходжа-эфенди, но я так думаю. У твоей милости нет полей, виноградников и фруктовых садов, а потому тебе не понять ни боли земли, ни боли людей. Вот ты спроси меня, спроси деревья, лозу, посевы, хотят ли они резни. Нет, не хотят!

– Не собираюсь я спрашивать ни деревья, ни посевы, ни людей! – взъярился муэдзин. – Я спрашиваю Аллаха! – Он хлопнул ладонью по Корану и хотел было опять раскрыть его, но паша предостерегающе поднял руку.

– В Коране каждый найдет то, что ему надо. Вот ты жаждешь крови, потому и читаешь о резне. Селим-ага находит другое слово Аллаха. Аллах всему может научить, так что лучше помалкивай! – Тут паша взглянул на Нури-бея, до сих пор не произнесшего ни слова. – Ну а что ж ты молчишь, Нури-бей? Открой нам, что у тебя на уме. Что сказал тебе Коран?

Нури-бей ответил не сразу, собираясь с мыслями. В душе он не был согласен с Селимом-агой: слишком уж долго терпели турки, слишком обнаглел его побратим, пора научить его уму-разуму! Но кровожадных планов муэдзина он не разделял, потому что по натуре был человек мирный и не хотел гибели невинных людей.

– Ну так как, Нури-бей, чего желает твоя милость – мира или резни? – нетерпеливо переспросил паша.

– Справедливости, – кратко ответил Нури-бей, пытаясь еще немного оттянуть решающий момент.

– Это хорошо, но в чем она, по-твоему? Ты видишь, что мы пока что не нашли к ней дороги.

– Мне кажется, я ее нашел, паша-эфенди.

– Так говори, во имя Аллаха, раскрой нам глаза!

– Резни не надо. Но виновного должна постигнуть кара!

– Ты имеешь в виду капитана Михалиса?

– Дозволь мне, повелитель, не говорить, кого я имею в виду. Ведь если ты вмешаешься в это дело, Крит возьмется за оружие и опять потонет в крови. Дай мне возможность одному отомстить за турок, и ты узнаешь, кто виновник.

– Ты убьешь его?

– Убью, но тайно. Поверь, так будет…

– Виновник не один, их тысячи, – рассвирепев, перебил его муэдзин. – Всех их нужно посадить на кол. Тогда и настанет мир. Другого мира грек не понимает. Чтоб заставить его замолчать, надо снести ему голову.

Селим-ага вспылил, снова вспомнив о садах и виноградниках, но голос муэдзина гудел как колокол, его никому не дано было перекричать! В конце концов дело дошло до рукопашной. Нури-бей бросился разнимать противников. Паша весь скрючился на диване. Ох и заморочили ему голову эти критские турки – поди разберись, кто тут прав, кто виноват! К тому же пашу клонило в сон. Скорей бы избавиться от надоедливых посетителей! Паша замотал головой, стряхивая с себя дремоту, и выкрикнул:

– Остановитесь, вы же знатные люди! Позор! Ты прав, Нури-бей. Твой путь – самый справедливый. Делай так, как велит тебе Аллах. Я дозволяю!

Селим-ага поднял свалившийся на пол белый тюрбан и повернулся к Нури-бею.

– Прими и мое благословение, Нури-бей, – сказал он и добавил почти умоляюще, – только все обдумай, а то, как бы не всполошить греков… Да будет мир на Крите!

– А я не даю согласия! – завопил муэдзин. – Я прокричу обо всем с минарета, подниму на ноги всех турок!

Паша пришел в страшную ярость, поднял кулак.

– Не забывайся, ходжа! В Мегалокастро повелеваю я! Клянусь бородой Пророка, я сумею надеть на тебя намордник. Заруби себе на носу: я резни не допущу, пока не будет фирмана из Стамбула! Ты понял? – Он встал, поморщившись от боли в пояснице, зевнул. – А теперь идите, меня ждут неотложные дела. Значит, договорились, Нури-бей, ты будешь действовать, но только не сгоряча. С этими же греками, будь они прокляты, осторожность нужна. Не стань они нам поперек дороги, мы б давно весь мир завоевали. – Он хлопнул в ладоши и приказал появившемуся сеизу, – проводи гостей…

А в это самое время три уважаемых грека степенно, словно выходящие в море фрегаты, направлялись к резиденции митрополита. Звали их Хаджисаввас, капитан Эляс и старый Маврудис, по прозвищу Золотой Жук.

Первый – бледный заика с острой седой бородкой, пожелтевшей от табака. В Европе выучился на лекаря и вернулся малость не в себе, спятил, одним словом. Нанимал рабочих, и те по его указу раскапывали старинные развалины – и на побережье, и в горах, и даже в пещерах Псилоритиса. Находили мраморные руки и ноги, плиты с непонятными закорючками, какие-то глиняные сосуды. И все стаскивали к митрополиту в специально отведенную большую комнату. Скоро Хаджисаввас забил ее до отказа этими камнями. Тогда стали складывать находки на церковном дворе. Народ был недоволен: это надо же – ничего умнее не придумал, как выставить на обозрение голых баб и мужиков! Добро бы еще целых, а то обрубки одни, тьфу! А ведь тут женщины, девушки ходят, каково им глядеть на этакое безобразие! Говорили люди старому Хаджисаввасу: не посылай сына в Европу – как пить дать порчу напустят. И вот вам, пожалуйста! Вернулся и давай камни долбить. И чего ищет – сам не знает! Вроде бы золотую свинью с девятью поросятами. Да где ж ты ее найдешь? Все деньги извел на рабочих, а сам теперь ходит в рванье да в сношенных башмаках. Все что-то бормочет себе под нос, а скоро, того и гляди, будет камнями в людей кидаться. Правда, митрополит его уважает, определил для него в церкви место рядом с собой и каждое воскресенье ему первому протягивает руку и дает просфору.

В трудный час именно Хаджисавваса посылали христиане к митрополиту или к паше на переговоры. А, бывало, зайдет в гавань европейское судно, так он как примется лопотать на заморском языке, народ честной и понять не может, то ли бедняга совсем сбрендил, то ли и впрямь все чужие наречия изучил.

Капитан Эляс – ходячая реликвия 1821 года – похож на старую полуразрушенную крепость: невысокий, приземистый, но могучий. На теле у него столько ран, что и не счесть. Голосище зычный – хоть уши затыкай. Капитан только поздоровается с человеком, а тот уже дрожит как осиновый лист. Правый глаз ему выколол турецкий паша, но Афинский Комитет прислал ему новый глаз, стеклянный, такой диковины на Крите еще не видывали. И капитан Эляс с удовольствием его носил, обычно поворачиваясь стеклянным глазом к тем, кто был ему не по душе. Но в особых случаях он глаз вынимал, опускал в стакан с водой и являлся к паше или митрополиту, тем самым как бы напоминая им о 1821 годе. Вот и сегодня он шел в резиденцию митрополита с одним глазом и тяжелее, чем всегда, опирался на посох.

Третий посланец, Маврудис, по прозвищу Золотой Жук, прослыл на острове самым большим скрягой и кровопийцей бедноты. Злобный, нелюдимый, он жил впроголодь и даже семью не стал заводить из скупости. Ему ничего не стоило выкинуть на улицу вдову с малыми детьми. Всю жизнь он копил и копил, покупал новые земли, виноградники, дома, парусники. Его спрашивали: «Отчего ты голодаешь, у тебя же денег куры не клюют?» «Разве это мои деньги? – отвечал Маврудис. – Все, что я имею, принадлежит моей родине, на себя я не могу истратить ни одной монеты».

И действительно, одиннадцать лет назад, во время восстания 1878 года, он пришел к митрополиту и положил перед ним бумагу с печатью.

– Вот, владыко, это дарственная. Жертвую все свое состояние на свободу Крита. Восставшим нужны деньги. Возьмите и купите оружие.

– А ты на что будешь жить, Маврудис? – спросил растроганный митрополит.

– Обо мне не беспокойтесь! Пойду по дворам просить подаяние!

С большим трудом митрополит уговорил его взять себе самое мизерное содержание. Но он и тут умудрился экономить: не ел, не пил, ходил в лохмотьях, а деньги снова стал ссужать под большие проценты, обирая людей до нитки. Уже глубоким стариком Маврудис опять нажил богатство и, стоя одной ногой в могиле, написал завещание в пользу свободного Крита. Как ни дряхл был Золотой Жук, а голова все же варила. Потому-то народ всегда и выбирал этого скрягу для защиты своих интересов.

Митрополит, сидя в своей резиденции, поджидал послов. Сквозь окна с голубыми и фиолетовыми стеклами струился мягкий свет. Перед митрополитом на столике из кипарисового дерева с изображением голубка, распростершего крылья, лежало Евангелие в серебряном окладе. Над ним на стене висели три большие литографии: Его Святейшество патриарх Константинополя, русский царь, а промеж них храм Святой Софии. Вся противоположная стена была увешана портретами усопших и здравствующих митрополитов и архимандритов с белоснежными или черными как смоль бородами, в митрах с панагиями на цепочках и посохами. У одних глаза кроткие, ласковые, а сами они похожи на нестриженых баранов, до того заросли; у других, наоборот, взгляд хищный, голова крепко сидит на негнущейся шее, а пальцы грозно сжимают посох – так, должно быть, апелаты[43] держали оружие. А вот и его портрет, писанный много лет назад, когда был он в Киеве архимандритом. Что за удаль светилась тогда в его взгляде, сколько силы, отваги, точно на роду ему было написано не служить Богу, а наслаждаться всеми благами мира. Но Христос увлек его за собой словами, показавшимися ему слаще меда, так, почти незаметно для себя, сделался он митрополитом.

Полюбовавшись на свое молодое лицо, митрополит вздохнул:

– Старость – не радость! Скоро предстану перед Высшим Судом, а руки-то пустые… Прежним митрополитам было что предъявить – они приняли мученическую смерть, а я?.. Боже, почему не уподобишь меня им, неужто я недостоин пострадать за наш несчастный остров?!

Вошел Мурдзуфлос, поклонился.

– Старейшины пришли, владыко. Ждут.

– Пусть заходят. Угощенье подай на серебряном подносе.

Но Мурдзуфлос почему-то не спешил исполнять приказание – стоял, переминаясь с ноги на ногу. Митрополит удивленно взглянул на него.

– Еще что-нибудь, Мурдзуфлос?

– Отпусти мне грехи, владыко. Без отпущенья нет покоя моей душе.

– Христос простит. Положись на его милосердие, Мурдзуфлос.

– Уж очень велик мой грех…

– Но и милосердие его велико… Ступай, ступай!

Трое старейшин переступили порог, приложились к руке митрополита, уселись, не решаясь заговорить первыми.

– Дело идет к лету, – начал митрополит. – Взгляните в окно, дети мои, – благодать-то какая! Ну что, Маврудис, хороши ли нынче посевы?

– Слава Всевышнему! – ответил тот.

– Посевы хороши, люди плохи, – вставил словцо капитан Эляс. – Мне по душе удаль, но только когда она к месту. Иначе…

– Древние говорили… – промолвил Хаджисаввас.

– Оставь в покое древних, – перебил его капитан Эляс. – Мы о наших временах речь ведем. Аги отправились на совет к паше, одному Богу известно, чего они там против нас удумают. Что делать будем, владыко?

– Наслышан я о новых чудачествах капитана Михалиса, – отозвался митрополит. – Горячая голова, погубит его вино.

– А он нас всех погубит, – добавил капитан Эляс. – Пора призвать его к порядку, не то…

– Ради всего святого, владыко, – подхватил Хаджисаввас, – не допусти кровопролития. Ведь наша земля бесценна, она таит в себе столько сокровищ – статуи, наскальные надписи, украшения из царских дворцов. А если вспыхнет восстание – конец раскопкам! Как говорили древние…

– Да уймись ты со своими древними! – прикрикнул на него капитан Эляс. – Говори лучше ты, Маврудис, а то он мне своими раскопками всю голову задурил. Говори, у тебя ум острый, как топор, так что давай руби!

Золотой Жук самодовольно улыбнулся.

– Дозволь, владыко!

– Видно, опять что-то надумал, старик, – заметил митрополит. – Прямо не голова, а женское лоно: что ни родит – все на благо православным!

– Мой псалом будет коротким, – ответил Маврудис. – Не рассуждай и не медли, владыко, а ступай сейчас же к паше. Этот анатолиец – человек недалекий, любит покой, лишние хлопоты ему ни к чему. Успокой его всеми правдами-неправдами, попроси простить буяна, мы, мол, сами ему взбучку устроим, чтоб впредь вел себя смирно. Не худо бы пашу каким-нибудь подарком порадовать – к примеру, красивой табакеркой или янтарной трубкой, ведь в ризнице много всякого добра хранится на черный день… Брось собаке кость, глядишь, она и перестанет лаять. А наш прославленный капитан Эляс, Бог ему в помощь, пусть вразумит Михалиса…

– Да его вразумлять – все равно, что плевать против ветра! – проворчал старый капитан. – Кабы от разумных слов какой толк был! Но я все ж таки попробую. Авось не посмеет перечить повстанцу двадцать первого года… Да, владыко, Маврудис, по-моему, верно рассудил. Осени себя крестом, возьми посох и ступай лить бальзам паше на раны, пока их турки вконец не разбередили.

Мурдзуфлос подал кофе, бублики, варенье. Разговоры на время прекратились. Из окна тянуло ароматом цветущего лимонного дерева. Залетела пчела и, обнаружив вместо цветов четыре лысины, вылетела обратно. Трое старейшин с удовольствием причмокивали, поглощая угощение. Свою миссию они выполнили быстро и легко, так что теперь самое время подкрепиться. Хаджисаввас, испросив разрешения у митрополита, скрутил цигарку. Остальные последовали его примеру. Сизоватый дым поплыл колечками кверху, обволакивая, будто ладаном, патриарха, царя и Святую Софию.

Митрополит протянул руку и открыл ящик комода.

– Не удивляйтесь, дети мои, я покажу вам одну икону, довольно необычную. Ее наш Мурдзуфлос писал. Человек он набожный, правда, немного блаженный, а потому видит такое, чего нам Господь не дал видеть. Знаете, как надевают повязку ослам, вертящим ворот колодца, и голова у них не кружится, они ходят себе спокойно и делают свое дело. Так вот, Господь по никому не ведомым причинам снял эту повязку с глаз блаженных…

Митрополит развернул белое льняное полотенце, скрывавшее икону.

– Вот, смотрите!

Капитан Эляс положил образ на колени и уставился на него единственным глазом.

– Что за напасть, как будто распятие, но не разгляжу хорошенько.

Маврудис наклонился и воскликнул:

– И впрямь все перед глазами прыгает! Кажется, это…

– Замечательно! – перебил его Хаджисаввас, рассматривая икону в лупу. – Какая глубокая мысль! У этого Мурдзуфлоса просто дар Божий! Будь моя воля, я тотчас же поместил бы эту икону в церковный иконостас!

Митрополит печально улыбнулся и потряс своей львиной гривой.

– Э, да здесь не Христос распят! – удивился, приглядевшись, старик Маврудис. – Вон у него патронташ и серебряные пистолеты!

– Да, это Крит… – Голос у митрополита стал глуше.

Распятие, возвышаясь на груде костей и черепов, уходило в небо, затянутое черными облаками. Справа, в глубине, угадывались контуры освещенного молнией монастыря, его колокольни, купола, ветряной мельницы, крепостной стены.

– Узнаете? Это Аркади. А кровь, что капает с креста на кости, – это кровь нашего Крита…

– Смотрите, изо рта у распятого вьется лента с какими-то словами, – заметил старик Маврудис. – Что это он кричит?

Хаджисаввас, медленно передвигая лупу, прочел:

– «Или́, Или́, лама́ савахфани́!»

– «Боже мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил?»[44] – перевел митрополит.

Они долго молчали, склонившись над новым распятием и только временами испуская горестные вздохи.

– Не грех ли, владыко, – проговорил, наконец, Маврудис, – написать Крит в образе Христа?..

– Вестимо, грех… – откликнулся митрополит, – да только… только наша родина разве не стоит того, чтоб и согрешить ради нее…

Ничего не скажешь, здорово малюет Мурдзуфлос! В огромных черных глазах распятого застыло страдание, из приоткрытых губ будто взаправду рвется стон, босые ноги в крови, а под крестом валяются два желто-белых башмака.

Капитан Эляс вдруг сорвал с головы черную феску, схватил икону и припал к ней губами. Дышал он тяжело, прерывисто, видно, не в силах был совладать с переполнявшими его чувствами. Старик Маврудис тоже решил приложиться и долго ждал, пока старый повстанец отдаст икону, но, в конце концов, не удержавшись, выхватил, стал целовать ее и плакать… Хаджисаввас тоже смахнул непрошеную слезу и отвернулся к окну, за которым благоухало цветущее лимонное дерево.

Митрополит перекрестился и взял икону.

– Склоняю голову пред муками твоими… – проговорил он и тоже приложился к окровавленным стопам распятого.

После этого он тихонько завернул икону в льняное полотенце и спрятал обратно в комод.

– Ну все, ступайте, и да поможет вам Бог!

– На Бога надейся, а сам не плошай! – заметил капитан Эляс.

– Твоя правда, капитан Эляс. Я немедленно иду к паше. Надеюсь, застать его в добром расположении духа.

Старейшины отвесили поклон, приложились к пухлой, белой как снег руке митрополита. Капитан Эляс взял у двери свой посох и вышел первым. Покосившись на раскиданные по двору мраморные руки, ноги, туловища и плиты, испещренные непонятными надписями, капитан неодобрительно покачал головой.

– Древние! Ох уж эти мне древние!

Шедший за ним Хаджисаввас остановился, как магнитом притянутый к своим находкам.

– Оставь его, пошли! – сказал капитан Эляс старику Маврудису. – Нет предела человеческой глупости… Я сейчас к капитану Михалису, а ты ступай поговори с турками, у тебя ведь есть среди них друзья, к примеру Селим-ага. А то, не дай Бог, восстание опять вспыхнет раньше времени. Хватит, навидались уже этих выкидышей!

Но у ворот резиденции митрополита старейшин перехватил Барбаяннис. Он опустил на землю корзину, в которой стоял обложенный кусками льда и соломой медный кувшин с шербетом из сока сладких рожков. Стоило кому-то пройти мимо, Барбаяннис принимался на все лады расхваливать свой товар:

– Налетай, покупай ледяной шербет, кто его пьет, того жара не берет! – Затем умолкал в ожидании следующего покупателя.

У этого сухонького востроглазого старичка с приплюснутой головкой на длинной, как у журавля, морщинистой шее был такой громкий, пронзительный фальцет, что у людей в ушах звенело. Все его считали придурковатым, потому что он никого не боялся – и туркам, и грекам резал правду в глаза, поминая при этом еще и Христа, и Магомета, и султана. Много лет назад, на Пасху, когда пашой в Мегалокастро был жестокий Мустафа, подошел Барбаяннис к его дворцу возле Трех арок, налил паше освежающего шербета, а после точно в уме помутился – стал кататься по земле да оплакивать христиан, погибших в Аркади. Паша со своей свитой сперва потешался над этим бесноватым, покуривая кальян. На крики Барбаянниса сбежалась толпа. Он расходился все пуще: вдруг подобрал хворостину и давай со свистом размахивать ею в воздухе. А потом выкатил глаза да как бросится прямо на пашу с пронзительным криком:

– Эй, моя острая звонкая сабля! Руби – не жалей турецкий башка!

Народ растерялся, все смотрят на пашу и ждут, что сейчас будет. Паша вдруг как захохочет и в ладоши стал хлопать – очень уж забавно ему было глядеть, как этот дохляк, размахивая своей жалкой хворостинкой, туркам грозит.

– Ну, герой, Барбаяннис! Ай да молодец! Иди-ка сюда, я тебя награжу!

Свита по примеру своего повелителя тоже принялась хохотать, а за ней и вся толпа. Но Барбаяннису все нипочем: хворостиной машет, выкрикивает грозные слова – и слезы в три ручья.

– Да ладно, угомонись! – крикнул, наконец, паша. – Ты уже всех нас перебил, всю Турцию уничтожил. Иди сюда, говорю, ты славный малый, потешил меня. За то жалую тебя саблей и орденом Магомета. Каждую Пасху надевай их – и можешь, как паша, гулять от Ханиотских до Лазаретных ворот и от Новых ворот до гавани. В этот день дозволяю тебе говорить все, что вздумается твоей дурацкой башке. Ругай кого хочешь – какой с придурка спрос! Давно уж я так не смеялся, стало быть, я перед тобой в долгу.

Вот с тех пор Барбаяннис и осмелел, стал единственным свободным греком в Мегалокастро. Знатные турки повадились приглашать его к себе на потеху. А если сгущались тучи над Критом, Барбаяннису первому становилось об этом известно, потому что он слонялся по турецким кофейням – продавал летом шербет, а зимой салеп – и везде горланил то, о чем христиане думали, да не осмеливались сказать вслух. Поэтому он был для них своего рода отдушиной. А ежели он слишком распояшется, то люди не жалели для него ни затрещин, ни гнилых лимонов. Но тому хоть бы что: утрется и продолжает языком молоть.

Так и на этот раз он один из первых почуял, что в воздухе пахнет порохом, а нынче рано утром получил подтверждение своим догадкам, увидев, как трое старейшин с озабоченным видом проследовали к митрополиту. Барбаяннис дожидался их у ворот резиденции. Надо в точности разузнать, что происходит, – ведь скоро Пасха и он снова сможет, нацепив саблю с орденом, отвести душу перед его свитой у Трех арок. Глядишь, и забитым райя полегче станет, а то они уж и дышать боятся, в одиночку по улицам не ходят.

И вот, едва старейшины показались в воротах, Барбаяннис подхватил свою корзину и подошел к ним.

– Привет вам, уважаемые! Постойте, я угощу вас шербетом. В такую жару самое время освежиться.

– Отвяжись, Барбаяннис! – рявкнул капитан Эляс. – Не до твоего шербета.

– Больно ты грозный, капитан Эляс, да только не на того напал. Ты же знаешь, что я никого не боюсь – ни паши, ни султана. Вы все умные, все капитаны, но чуть что – сразу в штаны наложите. А Барбаяннис хоть и придурок, зато всем правду в глаза говорит.

– И все же для общего блага ты бы попридержал язык до времени, – понизив голос, сказал Золотой Жук.

– А когда же оно придет, это время? – тоже тихо спросил Барбаяннис. – Я хочу знать.

Капитан Эляс замахнулся посохом, и Барбаяннис заспешил прочь со своим товаром.

Митрополит повесил на шею золотую панагию на разноцветной эмали с изображением распятия на лицевой стороне и воскресения Христа – на оборотной, положил в карман старинную серебряную табакерку работы знаменитых мастеров из Янины – подарок тамошнего митрополита, – взял посох и в сопровождении дьякона направился к паше.

А паша тем временем задремал, откинувшись на мягкие подушки. И приснилось ему, будто гуляет он в саду своей родной Прусы и деревья сплетают над ним свои ветви – одни покрыты ароматными цветами, другие склоняются под тяжестью плодов. И кажется паше, что он попал на небо, и вот-вот выйдет ему навстречу сам Магомет с зеркальцем, гребнем, флаконом духов за широким красным кушаком.

Однако, завернув в один из уголков сада, он видит совсем другое: перед ним старая олива без листьев, без цветов, со скрюченными ветками, не дерево, а будто опаленный молнией обрубок. К тому же на ветвях висят странные плоды – ружья, патронташи, кинжалы, черные платки… Что за напасть! – думает паша и поспешно устремляется туда, где много цветов и фруктов… Но сад куда-то исчез… Вокруг только выжженная земля да камни, и из-за каждого выглядывает либо ружейный ствол, либо серебряный пистоль.

– Да ведь это Крит, Крит! – вскричал паша и проснулся.

Его сеиз Сулейман приоткрыл дверь.

– Паша-эфенди, пришел греческий митрополит. Поднимается по лестнице!

– Ох, Сулейман, и дурной же сон мне привиделся! – сказал паша, отирая с лица холодный пот.

– Ну так что: сказать козлобородому, чтоб убирался восвояси?

Паша подумал немного.

– Нет, пусть войдет, пожалуй! Ихние имамы хорошо умеют сны толковать. Зови его!

Митрополит вошел, и началась церемония приветствий. Встретились два самых влиятельных лица в Мегалокастро: наместник Турции и духовный владыка христиан. Их владения – греческие и турецкие кварталы – тесно соприкасались друг с другом: крест соседствовал с полумесяцем. Временами здесь царили мир и согласие, а то вдруг, одержимые слепой яростью – «критским безумием», – православные и мусульмане вступали в жестокую схватку, норовя перерезать друг другу горло.

Паша пригласил митрополита сесть на мягкий диван, сам уселся рядом, покуривая кальян. Митрополит вытащил афонские четки из черного коралла и принялся перебирать их, обдумывая, с чего лучше начать разговор. В открытое окно слева виднелась тюрьма; справа перед глазами раскинулась пышная крона Большого платана, а если выглянуть в окно, то под платаном можно было увидеть знаменитый венецианский фонтан с мраморными львами. На улице дул знойный ветер.

Паша, подавив зевок, начал первым:

– Полюбуйся, твоя милость, погода-то прямо летняя! О Аллах, как летит время! Вертится точно колесо, и мы вместе с ним. Зима придет – мы стонем: «Ох, какой лютый холод!» Но не успеем всласть пожаловаться на судьбу – уж солнце припекает, опять есть на что сетовать: «Ну и жара, дышать нечем!» А тут и дожди зарядили – слякоть, мокро! Что говорит твоя вера о таких чудесах? – Но, не дав митрополиту рта раскрыть, паша, раздираемый любопытством, снова спросил. – Ты веришь во сны, твоя милость? Откуда они берутся? Кто их нам посылает?

– Иногда Господь, иногда дьявол.

– И ты можешь определить, какой от Бога, а какой от дьявола?

– Тебе, как я погляжу, что-то приснилось, паша-эфенди?

– Да, приснилось, потому и спрашиваю тебя.

– Что ж, рассказывай, паша-эфенди, а я послушаю.

– Говорят, ты сны хорошо толкуешь?

– Коли просветит Господь, то и растолкую.

Паша вздохнул и начал рассказывать. Даже преувеличил малость: дескать, на ветках оливы висели отрубленные головы. Отрубленных голов он не видел – просто так сболтнул, для устрашения.

Митрополит свесил голову с львиной гривой, глубоко задумался, как бы повернуть разговор в нужное русло.

– Ну что, от дьявола? – встревожился паша.

– От Бога. Только боюсь рассердить тебя, паша-эфенди.

– Рассердить? Да разве можно рассердить настоящего мусульманина? Вот, скажем, завтра придет мне фирман от султана с предписанием отрубить мне голову, я, конечно, опечалюсь, но чтоб сердиться!.. Нет, такова, значит, воля Аллаха, в этом мире все предопределено. Поэтому говори все как есть и ничего не бойся.

– Сад в твоем сне, – начал митрополит, собравшись с мыслями, – это сердце доброго человека, твое сердце. И бродишь ты в этом цветущем саду спокойно, мирно, как у себя на родине… Однако судьба забросила тебя далеко от родных мест…

– Истинная правда, владыко. Ты будто в самую душу мне глядишь. Ну а дальше что?

– А увешанная оружием олива – это, конечно, Крит. Ты оказался под сожженным молнией деревом – здесь судьба становится жестокой к тебе… Очень жаль, что ты не досмотрел свой сон. Быть может, провидение возлагает на тебя всю тяжесть выбора, потому и заставило тебя пробудиться.

– Эх, кабы так! Клянусь Аллахом, христиане и турки жили бы в мире и согласии, как братья, будь моя воля. Греки бы работали, а турки вкушали плоды их трудов, и никто бы в обиде не остался.

– На то и власть тебе дана, – сказал митрополит, довольный, что все же сумел навести пашу на размышления. – В твоей власти сделать так, чтобы на острове царили мир и любовь. Одним словом, твой сон – это послание тебе.

– Объясни-ка получше, я что-то не понимаю.

– Ты небось слышал, что христиане и турки в Мегалокастро озлобились друг против друга, потому что один из наших пьяным въехал на коне в турецкую кофейню.

– А по-твоему, это пустяк? Этот гяур опозорил Турцию! – повысил голос паша, глаза его сверкнули недобрым блеском.

– Так просто Турцию не опозоришь! Это ведь целый султанат, паша-эфенди! – примирительно отозвался митрополит. – Да Бог с ним, с этим пьяницей. Ты ведь про сон меня спросил, вот мне и кажется, что я с Божьей помощью могу тебе все растолковать. Но если не хочешь…

– Хочу, клянусь Аллахом! – Паша положил руку на плечо митрополиту. – Говори, заклинаю тебя!

– Тебя, паша-эфенди, во сне осенило знамение, указав тебе путь…

– Какой путь?

– Вернее, два пути: один зеленый, другой красный. Я отчетливо вижу, как они простерлись у твоих ног. Ты можешь выбрать любой.

– Не любой, – возразил паша, – а тот, который определил мне Аллах!

– Но ведь я уже сказал тебе, что Господь порой предоставляет человеку выбор. Пойдешь по красному пути – станешь резать, вешать и жечь. А зеленый путь сулит Криту мир и согласие: турки и греки опять станут друзьями, и все будут благословлять твое имя… Так выбирай же! – С этими словами гость достал из кармана серебряную табакерку и, не давая паше опомниться, продолжал. – Я знаю, паша-эфенди, ты любишь дорогие вещи и понимаешь в них толк. Эту табакерку сделали янинские мастера. Посмотри, какая тонкая работа. С одной стороны вырезан двуглавый орел, с другой – полумесяц. Сии узоры словно воплощают твои чаяния, чтобы мусульмане и христиане жили как братья. Я давно собирался подарить ее тебе, и вот пришло время – бери на счастье! – И вложил табакерку в руку паше.

– Клянусь Аллахом, вы, греки, в самом деле, удивительный народ! – восхитился паша, поглаживая подарок толстыми пальцами. – Добром или злом – всегда добиваетесь своего.

– Эх, если б ты знал, владыко, какие сладкие воспоминания будит в моей душе эта вещица! Ведь моя первая жена – да будет пухом земля ей! – была такая же красавица, как кира Фросини[45], и тоже родом из Янины… Тот, кто не ведает, что такое страсть, никогда до конца не оценит красоту этого мира!

Оба замолчали. Митрополит долго перебирал четки, глядя в окно на старый платан, протянувший ветви в лазурное небо, и на зеленеющие вдали поля.

– Добрая будет пшеница, паша-эфенди!

– Не только пшеница, но и ячмень, – отозвался паша, с трудом стряхнув прах воспоминаний.

Они разом поднялись, пожали друг другу руки.

– Спасибо тебе, владыко! Мы с тобой одно дело делаем, хорошо ли, плохо. Так будем же и дальше пасти своих овец. Ты за христианами присматривай, а я буду держать в узде турок! – Он замялся, кашлянул, почесал в затылке и, наконец, решился высказать то, что вертелось на языке. – Да, и вот еще что: если услышишь на днях об убийстве, сделай вид, будто тебя это не касается.

– О каком убийстве, паша-эфенди? – Митрополит обеспокоенно посмотрел на старого анатолийца. – Что это ты затеял, говори, ради всего святого!

– Да ничего я не затевал! Мало ли какой турок прирежет по пьяному делу одного из ваших забияк! Люди глупы, всякое может случиться. Так что ты, митрополит, прикинься глухим, понимаешь? Ведь мы же прикинулись слепыми, закрыли глаза на свой позор, когда тот грек въехал верхом в турецкую кофейню!

Митрополит прикусил губу, поняв, что лучше не спорить.

– Бог всемогущ. Он правит султанами и пашами.

– И митрополитами, дорогой владыко, – проблеял старый анатолиец, хитро улыбаясь.

На том две самые важные шишки Мегалокастро расстались, довольные друг другом: на сей раз до открытого раздора не дошло.

Текли дни, была середина апреля. Одни деревья еще не отцвели, на других уже появилась завязь. Город бурлил под весенним солнцем, разделенный на два враждебных лагеря. Ни ласковое море, ни чистое, голубое небо, ни ночные светила не могли изничтожить эту вражду в людских душах.

Капитан Михалис вернулся в лавку молчаливый и мрачный. Впервые разудалая попойка не утешила его. На сердце стало еще тяжелее. Ему теперь кусок не лез в горло и сон не шел к нему по ночам. Сидя на постели, окутанный табачным дымом, Михалис боялся смежить веки: а вдруг опять подступит все тот же бес, пахнущий мускусом! Неужели нет с ним никакого сладу?

Только кровь… кровь… кровь… – думал капитан Михалис, глядя во тьму сквозь узенькое окошко.

Нури-бею тоже не спалось. Мало того, что душа была неспокойна из-за неотомщенного отца, так еще прибавилось хлопот с женой! С тех пор как капитан Михалис побывал у них в гостях, Эмине близко не подпускала к себе Нури-бея.

– Он опозорил тебя, – говорила она, упрямо топая ножкой. – А черкешенка не станет жить с опозоренным мужем!

Чтобы разогнать тяжелые мысли, Нури-бей затеял ремонт на хуторе. Скоро лето, Аллах милостив, может, Эмине, как всегда, согласится пожить здесь, среди зелени и журчащих родников. Как знать, возможно, от такой красоты сердце ее смягчится, и они опять будут жить в любви и согласии. Он нанял мастеров красить двери и окна, возводить в саду беседки, заказал канареек из Измира и попугайчиков из Александрии на радость своей обожаемой ханум.

А Эмине целые дни проводила, развалясь среди мягких подушек, на небольшом зарешеченном балконе, пила шербет, жевала мастику и разглядывала прохожих на улице.

– По мне, Мария, – говорила она своей кормилице, – все равно, турок ли, грек, еврей или еще кто… Был бы с бородой, да лучше не с седой, а с черной!

Каждый день после захода солнца под балконом появлялся грек в сдвинутой набекрень феске и щегольских сапогах; во взорах, которые он бросал на частую решетку, была жгучая страсть.

– Где-то я его видела, Мария, – обратилась Эмине к арапке. – Во сне, что ли?

– Он привел тебя в чувство, моя госпожа, помнишь, когда было землетрясение?.. Его зовут капитан Поликсингис.

– А что, красивый мужчина, видать, знатный любовник, ты только послушай, как сапоги у него скрипят! А вздыхает-то, вздыхает, ну точно теленок!

Эмине весело смеялась, а сама в глубине души сгорала от желания. Воистину женщина может сделать с мужчиной все что хочет, думала она, опуская длинные ресницы. Захочу – одарю его счастьем, а не захочу – так и будет бродить по ночам, словно бездомный пес.

Однажды капитан Поликсингис простоял под балконом до полуночи. Вокруг не было ни души, все мерцало в лунном сиянии, в ночи разливались ароматы жимолости и жасмина, где-то в глубине сада надрывался влюбленный соловей. Из порта доносился мерный глухой шум: это море билось грудью о дамбу.

Эмине никак не могла заснуть. От духоты она сняла рубашку и, выглянув в окошко, увидела в лунном свете у забора знакомый мужской силуэт. Женщина рассмеялась и разбудила свернувшуюся в углу арапку.

– Погляди-ка на этого горемыку! Так до сих пор и стоит. Может, он сознание потерял? Надо бы пойти проверить – ведь он мне в тот раз помог… Тем более Нури все равно дома нет!

Мария вытаращила глаза.

– Что ты, Эмине, это же великий грех!

– Для тебя грех, – возразила черкешенка, – а у меня другой Бог и грехи другие. Ты вот ешь свинину, и в этом для тебя нет греха, а любить мужчин – грех. У нас же все наоборот: свинина – грех, а мужики… Одним словом, пойди, позови его сюда!

– Боже всемилостивый! – в отчаянии вскрикнула арапка.

– Сперва погляди, спит ли арап у калитки.

– Спит, – вздохнула Мария. – Так храпит, что отсюда слышно.

– А собака привязана?.. Ну чего дрожишь, куриная твоя голова? Пойми, для этого Аллах и создал мужчин и женщин… А какая сегодня луна, какой теплый ветерок, жасмин расцвел, соловей с ума сводит… Иди, иди скорей!.. Знаешь, я что думаю: зимой женщина еще может быть благочестивой, но весной… Ты что, язык проглотила? Собака, я спрашиваю, привязана?

– Привязана, госпожа, – ответила арапка и залилась слезами.

Эмине взглянула вниз. Поликсингис все еще стоял там и смотрел на залитый лунным светом балкон. Нури опротивел, Михалиса ей не видать как своих ушей, так что ж, пускай будет хоть этот. Она схватила зеркальце и гребешок, наскоро причесалась, побрызгала мускусом под мышками и подтолкнула кормилицу к двери.

– Иди, кому говорят!

Арапка, дрожа всем телом, заковыляла вниз по лестнице.

Эмине вылила на себя остатки мускуса, встала, вынесла лампу за дверь.

– Другой, конечно, лучше, – прошептала она, – только уж больно нелюдим, поди замани такого. Ну и ладно, этот тоже сойдет.

Скрипнула калитка, тихо взвизгнула собака, но тотчас смолкла, послышались шаги во дворе, затем на мужской половине, на лестнице… Эмине приподнялась на ложе из подушек, хотела надеть рубашку, но передумала: смуглое обнаженное тело, упругая грудь так прекрасны в лунном свете… Стук сапог все ближе; раздувая ноздри, Эмине явственно ощутила волнующий мужской запах. Кончиком языка несколько раз, как змея, облизала губы и снова откинулась на подушки, опустив веки.

Капитан Поликсингис застыл на пороге: сердце готово было выскочить из груди. Черкешенка поглядела на него из-под длинных ресниц, и он, ослепленный, прикрыл глаза рукой, будто от яркого света. Эмине повела плечами, потянулась. И по этому долгожданному знаку капитан Поликсингис мигом подскочил к лампе и потушил ее…

Близилась Страстная неделя. Пожалуй, во всем мире нет народа, который бы так же остро и глубоко, как критяне, переживал муки Христовы, ведь в сердце критянина Христос и Крит слились воедино и Страсти у них одни и те же, только Христа распяли евреи, а Крит – турки. Вот почему особенно на Страстной неделе гнев ослепляет людей, и душа их рвется на части. Злобно смотрят они на турок и на евреев – жестянщиков и менял, – а те вечерами стараются не выходить из дома и покрепче запирают двери. В этом году воздух в Мегалокастро накалился до предела. Турки никак не могли успокоиться после оскорбления, которое им нанес капитан Михалис. Проходя мимо церкви Святого Мины в час, когда христиане оплакивали Иисуса, они ругались сквозь зубы или нарочно затягивали амане. Женщины со дня на день ожидали беды, чувствуя, как она подкрадывается все ближе.

Миновали Великий понедельник, вторник, среда. Во всех садах распустились фиалки – оттого, наверно, вечера и ночи окрасились в нежно-сиреневый цвет. Послезавтра Великая пятница, девушки оборвут цветы и понесут их в дар распятому Христу. А пока, едва садится солнце, христиане закрывают лавки, спешат домой, торопливо съедают постный ужин – бобы, зеленый салат, сырые артишоки, маслины, кунжутную похлебку – и прислушиваются к печальному звону колоколов, что плывет от церкви Святого Мины в ласковых сумерках. На этот звон, согбенные, молчаливые, идут верующие со всех концов города взглянуть на терзания Господни.

В чистый четверг, когда читают двенадцать Евангелий и митрополит, или священник Манолис, или диакон заунывным голосом повествует о том, как Иуда предал Христа и как агаряне избивали его, с криками волокли по земле, вся церковь оглашается рыданиями женщин, а мужчины в пышных шароварах, кажется, готовы немедля взять в руки меч и покарать разом Анну[46], Каифу, Пилата, Омера Вриониса[47], Мустафу-пашу[48] и султана.

При чтении первых шести Евангелий отдельные верующие, не в силах сдержаться, выбегали на церковный двор, где стояло размалеванное чучело Иуды. Набрасывались на него кто с ножом, кто с зажженной свечой, резали, жгли, а дети устраивали вокруг неистовую пляску. Немного отведя душу, христиане входили обратно в церковь, чтобы дослушать оставшиеся тексты…

Трасаки вместе с другими ребятами прыгал и кричал вокруг предателя, пока тот не догорел, а потом помчался с дружками в еврейский квартал. План они разработали заранее: у каждого была бутылка украденного из дома керосина и комок тряпья. Трасаки бежал впереди, за ним его одноклассник Левис, еврей, который так прилип к мальчишкам-грекам, что обижался, когда его называли Абрамчиком и нехристем. Всякий раз, когда затевалась пакость против евреев, он был заводилой.

Мальчишки бежали по темным пустым улицам, окутанные парами горючей жидкости (у некоторых на бегу выпали затычки из бутылок, и керосин проливался). Вблизи грохотало море, волны яростно накатывались на скалы, будто хотели разрушить венецианскую дамбу. Трасаки вдруг поднял руку. Остальные (их было шестеро) сгрудились вокруг него. Трасаки разделил на всех спички и дал приятелям последние указания: трое заходят справа, трое – слева, тряпки надо подсовывать под дверь, а если где открыто окно – поджигать и бросать внутрь. Мальчишки достали тряпки, смочили их.

– Вперед, а я к ихнему попу – раввину… Жаль его, хороший человек, с моим отцом дружит.

Хижины в еврейском квартале низенькие, глинобитные, только некоторые крыты жестью. Жилище раввина чуть попросторнее, с небольшой деревянной верандой.

Раввин был добродушный старичок, рыжебородый, с пейсами на висках, бледный и сутуловатый; он всегда носил круглую ермолку из фиолетового бархата. Жил он один: жена, уроженка Салоник, давно умерла, дети разлетелись в разные стороны, собака издохла, а недавно канарейка – последнее утешение – выпорхнула в окно, потому что он по рассеянности оставил приоткрытой дверцу в клетке. Старик забрался на крышу, пытаясь ее поймать, но его опередил соседский кот. Так что теперь у раввина был только один спутник и собеседник – Иегова. Вот и нынче ночью засиделся старик над Святой книгой – знал, что все равно не заснет. Думы одолевали его. Ах, сколько страданий перенес его народ, ведомый по пустыне Богом в виде огненного столпа! Как суровы были посланные с неба великие пророки! Будь проклят тот день, когда явился последний из них, сын Марии, и взошел на Голгофу – и был распят! Уж сколько веков в эти весенние дни ежегодно во всех церквях Его распинают, и вновь оживает в сердцах ненависть к еврейскому народу! Раввин оторвал уставшие глаза от книги и выглянул в ночную темень. Сейчас во дворе церкви Святого Мины сжигают Иуду… Ему показалось, будто слышит он детские крики и топот, но он не придал этому значения: голова была занята божественным.

Мальчишки шныряли среди лачуг, торопливо подсовывали под двери тряпки, поджигали их и уносились прочь, довольные своим делом. Но огонь быстро затухал, оставляя только удушливый запах керосина в воздухе.

Трасаки, увидев один дым, выругался:

– Пропади вы все пропадом, дураки! Даже поджечь не могут. Вот, смотрите, как это делается!

Вся ватага столпилась вокруг него перед домом раввина.

– У кого остался керосин? Давай сюда! – распорядился Трасаки.

Манольос, сын Мастрапаса, и Андрикос, сын Красойоргиса, протянули ему ополовиненные бутылки. Трасаки подсунул в дверную щель две смоченные керосином тряпки и саму дверь хорошенько полил, затем достал из кармана спички и поджег. В тот же миг красно-голубые языки пламени взметнулись и мягко лизнули источенные жучком створки. Трасаки намочил еще одну тряпку, запалил и бросил в открытое окно.

– Бежим! – крикнул Левис. – Скорей к роднику, обмоемся, а то от нас керосином разит, дома сразу догадаются!

Мальчишки, хохоча, бросились наутек.

Но Трасаки с полдороги вернулся: ему хотелось посмотреть, хорошо ли горит огонь, который должен сжечь дотла еврейский дом. «Какой толк делать чучело Иуды и потом устраивать из него костер? – думал он. – Чтобы получить благословение Божье, надо поджигать живых евреев!» Он подкрался поближе к дому, чтобы вылить на занявшуюся дверь остатки керосина, но вдруг застыл на месте: из окна донесся отчаянный крик, а секунду спустя старый раввин выскочил на веранду, размахивая руками.

– Пожар! Пожар! Спасите! – Тут он увидел пылающую дверь, стал рвать на себе бороду и завопил еще громче. – Помогите! Спасите!

Но никто не откликнулся: соседи крепко спали. Раввин метнулся к выходу и, прорвавшись сквозь огонь, выбежал наружу. На большее его не хватило: вместо того чтобы стучаться в окна к соседям, он, точно очумев, смотрел на пожиравшее его дом пламя.

Трасаки стало жаль старика. Он выскочил из засады и начал стучать во все окна соседних лачуг.

– Пожар! Пожар! – Затем подошел к раввину. – Дедушка, я возвращался из церкви и услышал крики. Ты успокойся, сейчас придут люди.

И в самом деле, двери открывались, на порогах, освещенные лунным светом, показывались сонные перепуганные евреи в нижнем белье и ермолках. Увидев, что горит жилище раввина, хватали ведра, набирали воды из колодца, заливали огонь. Раввин, словно очнувшись, вбежал обратно в дом и вскоре снова появился на улице, прижимая к груди Священную книгу. Трасаки суетился вместе со всеми, таскал воду, тушил пожар. Он выбился из сил и обливался потом, но вид у него был довольный. Когда пламя загасили, и люди опять попрятались по домам, Трасаки взял раввина за руку.

– Спокойной ночи, дедушка! Спи спокойно!

Раввин погладил мальчика по голове.

– Ты спас меня, спасибо тебе и твоим родителям за такого сына! Чем же мне тебя отблагодарить? Нет у меня ничего, я беден! – Он задумался. – А ну-ка погоди…

Во дворе цвел розовый куст, и на нем выделялась огромная белоснежная роза. Раввин сорвал ее и протянул Трасаки.

– Возьми эту розу, мальчик мой, в память о поступке, который ты совершил сегодня. Он столь же прекрасен, как эта роза!

В Страстную пятницу звон колоколов сделался еще печальнее. Христос покоился среди церкви на плащанице; в распахнутую дверь непрерывно входили люди с молитвами. Несколько женщин, став на колени, не отрывали глаз от тела, убранного фиалками, розами и цветами лимонного дерева. По щекам у них струились слезы, а сердце сжимала боль. Критянки оплакивали Иисуса как опору Мегалокастро, как родного сына, убитого турками.

Пришел помолиться и Барбаяннис. Наклонился, поцеловал окровавленные ноги, взял пучок святых трав, чтобы обкуривать себя, ежели какая хвороба пристанет. Потом пробормотал, качая головой:

– Будьте прокляты, палачи турецкие!

Во дворе Барбаяннис увидел Димитроса Пицоколоса, Каямбиса, Вендузоса и Параскеваса, цирюльника. Все они внимательно слушали бледного, обессиленного постом и бессонницей Мурдзуфлоса, а тот едва слышно им рассказывал, как вчера паша прислал митрополиту зайца в подарок, чем несказанно его рассердил. «Как, – говорит, – могу я принимать такие подарки, когда у нас Великий пост!» И отправил посыльного обратно.

– Зря он подарок возвратил, – сказал Параскевас. – Паше это обида!

– А зачем посылал? – возразил Каямбис. – Или не знает, собака, что у нас Страстная неделя? Разве владыке не обида его подарок?

– Да, плохи дела! – вздохнул Димитрос. – Как бы до драки не дошло. Против паши идти – все равно, что бить яйцом о камень.

Вендузос открыл было рот, чтобы высказать свое суждение, но тут к ним подлетел Барбаяннис.

– Слыхали, братцы, печальную весть? – голосил он. – Капитана Манолиса убили!

Все вздрогнули.

– Какого Манолиса?

– Да Христа, Христа турки убили! – ответил Барбаяннис и разразился слезами.

Вендузос и Каямбис растерянно переглянулись. А ведь и правда, Христос тоже капитаном был, как Коракас, или Эляс, или Даскалояннис[49]. Он тоже боролся за свободу и носил сапоги, широкие шаровары и черный критский платок на голове.

В это мгновение собеседники увидели митрополита. Сгорбившись, словно неся на спине тяжелый крест, он медленно спускался по лестнице своей резиденции.

Все расступились перед ним. Бледное лицо застыло как маска, и только белоснежная борода развевалась на ветру.

– Что это с ним? – шепотом спросил Параскевас. – Ведь он всегда такой приветливый. А губы-то, губы… точно он яду напился!

– Где тебе понять? – отозвался Вендузос. – Ты же нездешний… На Голгофу идет, ясно?

Митрополит в траурном облачении медленно вступил в церковь. Душа его и впрямь ожесточилась за эти дни: обычно спокойные глаза горели ненавистью, которая с новой силой вспыхивала в нем каждый год и, видно, никогда не иссякнет. И как только сердце его до сих пор не разорвалось при виде Крита, вечно распятого, в вечном терновом венце!

Возглавляя Крестный ход, митрополит в который раз думал: доколе же это будет продолжаться? Доколе низами, эти сытые свиньи, будут с оружием следовать за плащаницей? Неужто никогда не настанет и для Крита Светлое воскресение?..

Певчие и хор мальчиков затянули надгробное песнопение; женщины плакали, мужчины молча несли зажженные свечи, а митрополит все думал, постукивая посохом по брусчатке: Христос – Бог, поэтому и воскресает, а Крит – всего лишь земля и люди…

Крестный ход остановился на площади. Митрополит поднял правую руку, осеняя благословением ворота крепости с четырех сторон света. Следующая остановка была у Трех арок, откуда открывался вид на сверкающее в лунном свете море.

В Мескинье прокаженные устроили свой Крестный ход. На ложе из лимонных и лавровых ветвей водрузили своего Христа, которого в давние времена нарисовал один монах, заболевший проказой. Пальцы, нос, губы у этого Христа были покрыты гнойными язвами. Тогдашний митрополит разгневался, призвал к себе богомаза.

– Да как ты посмел, хулитель, нарисовать Христа прокаженным?! Гореть тебе за это в геенне огненной!

– А разве не сказано в Писании, владыко, что Христос принимал на себя людские недуги? – прошепелявил монах, уже лишившийся губ.

Когда увидели прокаженные издалека процессию своих здоровых собратьев, то в знак приветствия подняли повыше зажженные факелы…

Капитан Михалис в Крестном ходе не участвовал и даже в церковь не заходил. Нет, он не был безбожником, а вот попов ненавидел, потому обычно дожидался, когда храм опустеет, и уж тогда ставил свою свечку. Но причаститься в страстной четверг все же не забывал: придет, покрестится, раскроет рот, чтобы принять тело Христово и кровь, отчего внутри разливается блаженное тепло. Но в этом году, впервые в жизни, вместо того чтоб идти с утра в церковь, вскочил на лошадь и помчался в поле. Доехал до хутора Нури-бея, но повернул вспять и направился к морю – напиться соленого воздуха. Пока сидит во мне этот бес, твердил он себе, никак нельзя причащаться.

Нет в году дня более длинного и тягостного, чем страстная суббота. Время словно останавливается, а то и вовсе движется назад. Ждешь, ждешь вечера, а он все никак не наступает. Изголодавшиеся православные едва сознание не теряли, проходя мимо пекарен, откуда неслись вкусные запахи. Хозяйки начищали до блеска весь дом и двор. Сердца и помыслы людей тоже как бы очищались в ожидании праздника. Вот скоро зайдет солнце, и голубая ночь набросит на землю свое покрывало, а завтра все огласится радостным «Христос воскрес!»

Жена Красойоргиса то и дело прикладывала к глазам ладонь и смотрела на солнце.

– Да что ж это такое! Стоит, проклятое, на месте! – бормотала она, чувствуя головокружение от запаха жарящейся в печи курицы и бурека[50], который только что принес ее сын Андрикос из булочной Тулупанаса.

Кира Пенелопа покрасила яички еще в четверг – на славу получились – и теперь орудовала в кухне, готовя на разговенье суп из овечьих потрохов. Кир Димитрос, вздрагивая от ее командирских окриков, бегал туда-сюда с подносами и противнями.

– Пошевеливайся, Димитрос! Нынче ночью воскреснет Христос, так что придется тебе потрудиться, голубчик! Ты меня понял? Зря, что ли, я припасла столько мяса и бурека!

Всевышний услышал, наконец, людские мольбы: солнце закатилось, и на Мегалокастро опустился благословенный вечер. Женщины бросились наряжаться. Вендузос тоже приготовилась и, сидя во дворе, ждала брата, чтобы вдвоем с ним пойти в церковь. Ведь это их последняя Пасха: на будущий год с ними станет праздновать и Сиезасыр.

Близилась полночь. Православные высыпали на улицу. Скоро Мурдзуфлос ударит в колокола. Христос уже шевелится в гробу и вот-вот сбросит могильную плиту.

Только двое в эту святую ночь сбились с праведного пути, забыли о Боге. Один обнимал черкешенку, а другой курил на постели цигарку за цигаркой, а мыслями был возле зеленой калитки.

Один наслаждался любовью, другой сходил с ума от злости, в то время как все благочестивые сограждане толпились в церковном дворе со свечами в руках и глядели на митрополита, который восходил на богато украшенный помост под цветущим лимонным деревом и раскрывал тяжелое, в серебряном окладе Евангелие. Свежий ночной ветерок овевал лица, озаренные особым светом, предвестником чуда. И когда грянуло «Христос воскресе из мертвых!» и запылали свечи, людям показалось, будто и они воскресли вместе с Христом. Капитаны принялись разряжать в воздух серебряные пистолеты, а ошалевший Мурдзуфлос звонил во все колокола, как бы сообщая порабощенному турками народу, что свобода превыше смерти, что капитан Манолис жив и никогда не умрет, что Крит вновь станет свободным!

Воскрес Христос, и гнев митрополита улегся. На рассвете он, по обычаю, послал с дьяконом в подарок паше поднос пахлавы, корзину крашеных яиц и пасхальных куличей.

Дома, лавки, переулки, мостовые Мегалокастро сияли под лучами обновленного солнца, весь город жил единым дыханием довольного, счастливого человека, осененного Божьим благословением.

Барбаяннис нацепил саблю, жестяной орден и вольготно прогуливался по улицам: нынче у него был день отдыха. Турки и христиане, покатываясь со смеху, кланялись ему, а он гордо, ровно паша, отвечал на приветствия. Чтоб казаться важным господином, Барбаяннис нанял одного крестьянина из деревеньки Бигази, вымазал ему рожу, и тот следовал за ним, как арап.

Коротышка Харилаос разъезжал в коляске, нанося визиты. Он надел недавно привезенную из Афин соломенную шляпу и молодецки подкрутил усы. Опершись подбородком на трость с набалдашником в форме львиной головы, Харилаос бросал на людей косые взгляды, опасаясь насмешек по поводу его малого роста.

Под вечер празднично разодетые христиане двинулись со всех концов города к Трем аркам. Под ветром трепетали шелковые ленты в волосах у девушек. На севере искрилось розовое море, на юге зеленели поля, сверкали черным серебром оливы, и над всей этой красотой нависало ласковое сиреневое небо. Внезапно улыбкой воскресшего Христа в нем зажглась первая вечерняя звездочка.

Капитан Поликсингис словно двадцать лет сбросил. Заткнув за ухо красную розу из сада Эмине, вышел он на третий день Пасхи из Ханиотских ворот. От него за версту разило мускусом. Сегодня утром, увидев, как он складывает в корзину бутылки и закуски, сестра улыбнулась.

– На пирушку собрался, Йоргакис?

– Время не ждет, сестра! – рассмеялся Поликсингис. – Харон ведь никого не помилует!

За Ханиотскими воротами, под белой от пыли мушмулой, его поджидали два приятеля – хромой капитан Стефанис и еще один, бледный, голубоглазый, с печальным лицом, огненно-рыжей бородкой, одетый по-европейски.

– Привет, братцы! Христос воскрес! – воскликнул капитан Поликсингис. – Капитан Стефанис, рад тебя видеть! А ты, мудрейший Идоменеас, все над своими бумажками корпишь? Нет чтоб выйти на улицу. День-то какой, воистину праздник! Ну, пошли!

– Ты прислал мне с капитаном Стефанисом записку… – начал Идоменеас.

– Потом, потом! Шевелитесь!

Солнце поднялось высоко: дело к полудню. Они вышли на крепостной вал. Справа от них сердито рокотало море, слева молоденький ослик катался в зеленой траве и широко разевал пасть, будто смеялся. Капитан Поликсингис поглядел на него и тоже расхохотался.

– Чему смеешься, капитан?

– Вспомнил, братцы, школьные годы. Однажды спросил меня покойный учитель Патеропулос: «Поликсингис, что есть осел?» «Подросший заяц, учитель!» – ответил я. А ну посмотрите на него, разве не прав я был?

Посмеялись приятели и двинулись дальше. Капитан Стефанис хромал, опираясь на кривую клюку, а Поликсингис заботливо поддерживал под руку кира Идоменеаса: ведь этот грамотей не привык ходить по камням, то и дело спотыкается.

– Держись, кум, уже недолго осталось!

– С какой это стати «кум»? – удивился Стефанис.

– Послезавтра венчается моя племянница Вангельо. А Сиезасыр с Идоменеасом сердечные друзья: оба зарылись в бумаги, как мыши в сыр… Дай Бог погулять и на твоей свадьбе, кир Идоменеас!

Но тот неодобрительно покачал головой. Был он выходец из древнего рода, отец его неподалеку от дома соорудил источник для всех, кто пожелает воды напиться, и дал этому источнику имя сына. А в окошке, что выходило на улицу, поставил большие часы, чтобы прохожие могли видеть, который час. И если самому нужно было узнать время, выбегал на улицу и смотрел. Сыну своему он нанимал разных учителей, чтоб учили его иностранным языкам. Даже раввин давал Идоменеасу уроки иврита.

– Придет время, – с гордостью говорил старик друзьям, – и мой сын принесет освобождение Криту. Помяните мое слово, наш остров завоюет свободу не оружием, а разумом!

Отец умер, сын вырос. Голова у него была набита всевозможными науками. Говорят, у него семь языков, судачили соседки, им страсть как любопытно было заглянуть ему в рот, чтобы увидеть, как все семь там умещаются. Но Идоменеас рта почти не раскрывал и вообще редко показывался на людях. Все дни сидел в своей пришедшей в упадок усадьбе над книгами, что-то писал, иногда надолго впадал в задумчивость, покусывая ручку. Так мелкими буквами исписал он очень много бумаги. Время от времени складывал эти листы вчетверо, засовывал в конверт и ставил отцовскую печатку с изображением богини Афины в шлеме и отдавал старой няньке Доксанье, чтоб отнесла на почту. Это были страстные послания русскому царю, в которых говорилось о страданиях Крита, тексты народных песен о русоволосых московитах и просьбы во имя православной веры послать к берегам Крита эскадру и освободить остров. Писал Идоменеас и президенту Французской республики, клеймил позором родину прав человека, просветительницу, освободившую Новый свет своей Великой революцией, а ныне равнодушно взирающую на порабощенный Крит. Еще писал Идоменеас английской королеве Виктории, призывая ее направить флот, а уж он, Идоменеас, похлопочет, чтобы критский порт Суда был отдан Великобритании. Этот знаменитый порт стал причиной многих бед: все великие державы облизывались на него и, чтобы он не достался никому из них, оставили Крит в лапах султана. Если б не этот проклятый порт, Крит давно бы уже был греческим.

Несколько лет назад, в день национального праздника 25 марта, кир Идоменеас напялил цилиндр и пошел в церковь. Едва дьякон, закончив чтение Евангелия, спустился с амвона, он занял его место, простер руки к прихожанам и воскликнул:

– Слушайте, братья! Господь просветил меня, я знаю, как освободить нашу родину! Критяне, все до одного, должны пойти в Суду и бросить в море по одному камню. Пусть обмелеет эта проклятая гавань, превратится в сушу, чтоб на нее больше не зарились сильные мира сего. Иначе не видать нам свободы! Вперед, братья!..

На амвон поднялся Мурдзуфлос, бережно взял кира Идоменеаса под руку и отвел домой. С того дня кира Идоменеаса одолела черная меланхолия. Никого видеть не хотел, опять ушел с головой в свою переписку. Теперь он посылал письма даже американскому президенту, а в конверт обязательно вкладывал карту, чтобы тот понял, где находится Крит, какое стратегическое значение имеет и почему не должен оставаться в руках турок. «О, родина Франклина и Вашингтона! – писал он. – О, страна свободы! Стоя среди моря на другом конце земли, Крит протягивает к тебе скованные цепями руки и взывает о спасении!»

Вот так всю свою жизнь кир Идоменеас ждал ответа на письма. То и дело выйдет во двор, спросит у старой Доксаньи не было ли писем, а потом опять запрется в своей комнате и строчит, строчит… Поэтому у него и времени-то не оставалось на встречи и разговоры с людьми. И по субботам, ближе к вечеру, заходил к нему, еле передвигая ноги и протирая очки, единственный друг еще со школы – Сиезасыр.

– Ну вот, сейчас опять сцепятся! – ворчала Доксанья, подавая им на подносе кофе с бубликами.

Идоменеас раскрывал отцовскую табакерку слоновой кости, и какое-то время, сидя друг против друга, они молча курили. Каждый обдумывал тему поважнее для сегодняшнего разговора. Наконец Димитрос раскрывал какую-нибудь книгу – астрономию, катехизис, риторику, историю Трикуписа[51] или Критовулидиса[52], а в последнее время все чаще одну английскую книгу, взбудоражившую всех тем, что в ней доказывалось, будто человек произошел от обезьяны. Сиезасыр слушал раскрыв рот. А потом начиналось обсуждение; друзья постепенно входили в азарт и начинали орать во всю глотку. Старая Доксанья подглядывала за ними в замочную скважину, ожидая момента, когда придется их разнимать.

Кроме учителя у Идоменеаса изредка бывал еще один знакомый с детских лет – капитан Поликсингис. Они жили по соседству и до тех пор, пока несчастного Идоменеаса не испортили европейской премудростью, считались друзьями. Когда приходил щеголеватый капитан Поликсингис, унылая, заваленная бумагами и географическими картами комната оглашалась смехом. Кир Идоменеас глядел на него и дивился, как человек может быть столь легкомыслен и невежественен. Иногда капитану Поликсингису с большим трудом удавалось вытащить ученого приятеля на прогулку к Трем аркам, но кир Идоменеас не терпел скопления народа и всегда старался улизнуть. Сегодня, на третий день Пасхи, он получил от Поликсингиса записку: «Дорогой друг Идоменеас! Прошу тебя прийти вместе с капитаном Стефанисом ко мне на встречу. Это крайне необходимо. Речь идет о жизни и смерти!» Кир Идоменеас перепугался и без звука пошел за капитаном Стефанисом.

– Что ты имел в виду, когда писал, что речь идет о жизни и смерти? – обратился он к приятелю с вопросом.

– Тсс! Сейчас сам увидишь!

Впереди показалась высокая кладбищенская ограда, сквозь которую проглядывали черные кресты и цветущие кипарисы. Идоменеас остановился в растерянности.

– Мы что, на кладбище?

– А куда ж еще?! – засмеялся капитан Поликсингис. – Разве не сюда мы все идем с самого рождения? Не пугайся, Идоменеас.

У ворот их поджидал могильщик Коливас, загорелый, мордастый, с непокрытой головой, он глядел на них из-под ладони. Имея каждый день дело со смертью, Коливас разуверился в этом таинстве и не боялся теперь ни Бога, ни черта.

Все в городе знали про его нечистый промысел: он раскапывал свежие могилы, снимал одежду с покойников и таким образом одевал и себя, и семью. И ни один призрак за много лет не явился, чтобы ему пригрозить. Зато души усопших измучили его придурковатую жену, оттого она вся высохла и заболела чахоткой. Так что скоро Коливасу придется и для нее рыть могилу. Она уже и теперь похожа на труп – одни кости торчат. А с чего бы? Ведь питаются они хорошо – кутьей да просвирками. Одеты тоже неплохо – спасибо покойникам! И добра всякого в доме достаточно: простыни, белье – все из саванов. Но, видать, не впрок ей это богатство, день за днем вампиры сосут из нее кровь.

А Коливасу хоть бы что: он смеется над живыми и мертвыми. И пусть эти ничтожные людишки сторонятся его, пускай говорят, что своим обличьем он напоминает Харона, – ему на них плевать.

– И чего шарахаются? – ухмылялся он. – Все равно ведь никуда им от меня не деться, все рано или поздно придут ко мне в гости.

Был у Коливаса только один друг, который, как и он, не страшился смерти и смеялся над суевериями, – капитан Поликсингис. Человек широкий, сердечный, большой любитель погулять, он частенько приходил с выпивкой и закуской к своей могиле, которую вырыл для него Коливас, они вдвоем спускались в яму и устраивали пир.

– Смертию смерть поправ! – выкрикивал Поликсингис, заливаясь смехом.

На сей раз Коливас, как обычно, встретил капитана Поликсингиса и его друзей с распростертыми объятьями.

– Быстрее! – крикнул он, завидев их издали. – А то как бы какие-нибудь похороны не испортили нам всю музыку! Вендузос с лирой уже внизу.

– Куда это мы? – опять спросил кир Идоменеас, не решаясь вступить в кладбищенские ворота.

– Идем попирать смерть, дружище! – ответил ему Коливас. – Не все же ей нас попирать!

Они шли меж надгробий с зажженными лампадками, перешагивали могилы, топтали траву и ромашки. Коливас, как настоящий хозяин, показывал дорогу. Вдруг из ямы высунулась человеческая голова. Идоменеас вскрикнул от ужаса. Но Коливас, засмеявшись, успокоил его:

– Да не бойся ты, это же Вендузос!

Тот был уже под мухой. Капитан Поликсингис заранее отправил сюда с Али-агой угощение, и Вендузос, явившись раньше приятелей, не выдержал и приложился к горлышку. Захмелев, он засунул себе за ухо ромашку, улегся на каменный помост, закрыл глаза и вообразил, будто он уже умер: надо же привыкать потихоньку. Однако то и дело воскресал, чтобы опрокинуть очередную рюмочку. Когда послышались шаги и голоса, он выглянул из могилы.

Коливас отвел в сторону капитана Поликсингиса.

– И зачем, хозяин, тебе этот Вендузос? После хлопот не оберемся, помяни мое слово! Где это видано, чтобы в могиле на лире играть?!

– Но мы же едим и пьем в могиле – это ведь тоже вроде не принято.

– От еды и питья никакого шуму, никто не застукает. А вот лира…

– Слушай, Коливас, у меня нынче особенный день, – признался Поликсингис. – В последнее время тесновато мне было на белом свете, а теперь душа снова на волю вырвалась! Страсть как хочется послушать лиру с колокольчиками! Так не порть же ты мне праздник, прошу тебя!

– Тут любовью пахнет, меня не проведешь. Вон какие у тебя синие круги под глазами.

– Доб-ро по-жа-ловать, хо-зяева! – пригласил Вендузос, еле ворочая языком. – Эх, будь я Хароном, вот так бы и переправлял людей на тот свет: с цветком за ухом, с лирой в руках, а всю преисподнюю забил бы бутылками с вином, ракией да закусками, а не червями, как его милость, чтоб он пропал!

Он подал руку хромому Стефанису, а капитан Поликсингис помог спуститься в могилу окончательно растерявшемуся Идоменеасу. Бедняга корил себя за то, что пустился в эту авантюру. Сколько посланий русскому царю мог бы написать он за эти напрасно потраченные часы! Как знать, может, и растрогал бы наконец его сердце и добился ответа… А тут сиди, пируй в могиле!

– Шевелись, кир Идоменеас, шевелись! Смерть Харону!

Сели на помост, откупорили бутылки, разложили закуску. Вендузос ударил по струнам лиры, зазвенели колокольчики.

– Потише, Вендузос, ради Христа! – зашептал ему на ухо могильщик. – Ты ведь не в таверне! Вдруг кто придет могилку навестить…

Хромой капитан Стефанис времени даром не терял: наполнял рюмки, делил жареную курицу, произносил тосты за упокой. Всех умерших вспомнил: и отца, знаменитого контрабандиста, и мать, рыночную торговку, и товарищей – матросов, пошедших на дно морское вместе с «Парданой». Помянул и своего племянника, пекаря Фомаса, который на прошлую масленицу умер от простуды. Это болван Сиезасыр заставил его во время карнавала изображать Прометея: велел раздеться по пояс, залезть на арбу, раскинуть руки, а на грудь ему положил дохлого индюка, который как бы клевал ему печень… Вот Фомас и загнулся.

– За здоровье Фомаса, моего племяша! Земля ему пухом!

Все, кроме Идоменеаса, дружно чокнулись, и вино забулькало в глотках.

Кир Идоменеас окаменел от ужаса. Боже, куда я попал?! Точно Даниил во рву со львами! Сперва он чуть пригубил ракию, но мало-помалу в груди разлилось тепло, глаза заблестели, на щеках появился румянец.

– Твое здоровье, кир Идоменеас! – провозгласил Коливас. – Удачи тебе во всем! А ну-ка, открывай рот пошире, мы все поглядим, взаправду ли у тебя семь языков.

Вендузос, играя на лире, совсем разошелся и забыл про предостережение.

– Да тише ты, черт проклятый! – цыкнул на него Коливас. – Погубить меня задумал? Говорят же тебе, что это не таверна, а кладбище!

– Ну, братцы, давайте еще по одной! – предложил Стефанис, наполнив рюмки.

Теперь и кир Идоменеас пил до дна. Он вдруг почувствовал тягу к задушевной беседе и повернулся к капитану Поликсингису.

– Вот скажи, Йоргакис, веришь ты в бессмертие души?

Но Поликсингису было не до того: он закрыл глаза и весь погрузился в свои мысли, в полумраке на лице его играла блаженная улыбка.

– Оставь его, кир Идоменеас! – ухмыльнулся Коливас. – Он теперь на Седьмом небе!

– Я отвечу вместо него, учитель! – вмешался Вендузос. – Чтобы поверить в это, надо быть в приличном подпитии. Ты хорошо заправился?

– Еще бы!

– Тогда слушай! – Вендузос положил лиру на колени. – Видишь эту лиру? Присмотрись к ней. Вот это струны, дека, корпус… При помощи вот этих винтиков настраивают инструмент… а вот колокольчики…

– Ну и что?

– А то, что человек, если хочешь знать, точно так же устроен: ноги, руки, голова, кишки… Но ты послушай только… – Он принялся играть то лихие пляски, то торжественные марши, то протяжные, исполненные страсти амане. – Понял? Музыка – это душа человека!

Коливас и Стефанис переглянулись и подмигнули друг другу.

– Ну и что? – повторил Идоменеас. – Что ты хочешь этим сказать?

– И все тебе невдомек, кир Идоменеас, а говоришь, набрался! Выпей-ка еще одну, может, в уме и прояснится. – Он поднес Идоменеасу налитую рюмку. – А что будет, по-твоему, если я возьму да и разобью лиру в щепки? Куда музыка денется? Бывает музыка без лиры?

Он обвел победным взглядом Идоменеаса, застывшего с открытым ртом, Коливаса, давящегося хохотом, Стефаниса, сосредоточенно трудившегося над куриным крылышком.

– Бывает музыка без лиры? – переспросил он. – А душа без ног, без рук, без потрохов, без головы бывает?.. Да ладно, к чертям эти ученые разговоры!

– Нет, погоди, – перебил его Коливас. – Вот ты скажи мне, кто на человеке играет, как на лире? Кто перебирает струны внутри нас и извлекает музыку? Посмотрим, как ты на этот раз выпутаешься!.. А ты чего замолчал, кир Идоменеас? У тебя же семь языков! Пошевели хотя бы одним и скажи, кто играет на лире?

– Бог! – сдвинув брови, ответил Идоменеас.

– Ну вот, Вендузос номер два! – Могильщик зло плюнул вверх из могилы.

Долго спорили они о душе и о бессмертии, а капитан Поликсингис ни слова не слышал, только выпивать не забывал. Эх, Поликсингис, думал он, как же ты так долго не замечал, что для тебя, для одного тебя родилась на краю света, в диких степях эта красавица!.. Вот ты сидишь в своей могиле, пьешь, а на самом деле тебя здесь нет, на самом деле ты лежишь на мягком диване и чувствуешь в руках упругое тело, а она смеется, визжит и кусается в твоих объятиях!..

Солнце клонилось к закату, корзина опустела. Идоменеас хлопал в ладоши и пел фальцетом какие-то старинные частушки. Забыл он про царей, королей, президентов, про свои послания на плотных листах бумаги – про все на свете, – и казалось, жизнь свою прожил только для того, чтобы сейчас насладиться пением.

Вдруг откуда-то послышался отчаянный детский плач.

– Папа! Папа!

Коливас вскочил и выглянул из могилы.

– Это же моя дочь Леньо! Ну, что там стряслось? Чего ты кричишь?

– Папа, папа, мама умерла!

– Как – умерла?! Да говори толком!

– Умерла! Умерла! – захлебывалась девочка.

Коливас налил полную рюмку, выпил, промокнул усы. Потом вылез из могилы, взял лопату и, поплевав на ладони, принялся копать.

– Ладно, ступай домой, я сейчас приду!

Глава VI

Сегодня многочисленная родня капитана Михалиса собралась из четырех деревень – Петрокефало, Ай-Янниса, Крусонаса и Коккино-Пиргоса – в Мегалокастро, на венчание младшего отпрыска, Сиезасыра. В Петрокефало, откуда шел их род, еще жил столетний капитан Сифакас, глава славной династии, поэтому сперва из соседних деревень дети и внуки заехали за ним: кто на мулах, кто на лошадях под красными расшитыми попонами. Отдельно везли груз свадебных подарков: жареных ягнят и поросят, головки сыра и брынзы, бурдюки с вином и оливковым маслом, горшки с медом, мешки изюма, миндаля и связки сушеного инжира.

На пороге уже поджидал дед Сифакас, заслоняя своим грузным телом весь проход. Он принарядился, надел праздничные суконные штаны, черные сапоги, повязал черный платок на голову, в руки взял длинный сучковатый посох. Густая борода свешивалась до пояса, запавшие глаза блестели из-под кустистых бровей. Руки, выглядывающие из широких рукавов белоснежной рубахи, были сухие, узловатые, как ствол старой оливы. Он обвел взглядом своих потомков и удовлетворенно улыбнулся: всю улицу заполонили!

– Рад вас видеть, дети мои! – сказал он, раскрывая объятия. – Вон какая у меня буйная поросль!

Толпа радостно зашумела, приветствуя старика. Двое внуков подвели деду его древнюю кобылу: один держал ее под уздцы, другой придерживал стремя. Сбоку подставили корыто, чтобы старику было ловчее влезать. Но Сифакас засмеялся и отстранил внуков.

– Вы что ж думаете, я развалина какая? А ну расступитесь! – Он оперся своими могучими ручищами о круп лошади и в мгновение ока очутился в седле.

– Ай да дед! – послышались со всех сторон восхищенные возгласы. – Дай Бог тебе тысячу лет прожить!

– Тысяча – это уж слишком! – отозвался Сифакас. – Хватит с меня и пятисот!

У него было одиннадцать сыновей и четыре дочери – здоровьем все в отца пошли. Только последний не удался: тощий, хилый, будто и не Сифакаса плоть.

– И что нам с ним делать? – все спрашивал он у жены, когда Сиезасыр подрос. – В пастухи не годится, воровать – тоже: трусоват. Про то, чтоб землю пахать, я и не говорю. И в море не пошлешь – качки не переносит. В кого он такой уродился?

– Ну и что? – возражала старуха, которая любила и жалела своего последыша. – Пускай на попа учится.

– И то верно. А еще лучше – на учителя. Поп-то в деревне есть, а вот учителя нет.

Так и отправили Сиезасыра в Мегалокастро учиться. Отослав сына с глаз долой, старый Сифакас вздохнул с облегчением. Остальными детьми он очень даже гордился, а за этого стыдно было перед людьми.

– Когда мои сыновья обедают, – говаривал он, – весь дом ходуном ходит. «Что случилось – уж не землетрясение ли?» – спрашивают люди. «Нет, это семья Сифакаса села обедать!»

Но пришел Харон, заглянул на большое подворье, и показалось ему, что больно много здесь добрых молодцев, – потребовал своей доли. Кто за свободу жизнь отдал – хоть не обидно, – а кого и болезнь скосила. Однако успели сыновья и дочери наплодить ему внуков да правнуков, дай им Бог счастья! Только он, старый Сифакас, оставляет после себя сотню, а эти в свой черед тысячу народят, чтобы пополнить критское войско. Пусть многих опять заберет к себе Харон, многих уничтожит турок, но закваску дедову все одно не избыть. Теперь можно и помирать спокойно: Харона он таки одолел…

– С Богом, дети! – воскликнул Сифакас, поднимая руку. – Поехали женить младшенького!

По обеим сторонам от деда ехали два старших сына, сами уже деды, но такие, что молодым до них далеко. Манусакас – богатый хозяин из Ай-Янниса и Фанурисо – владелец большого стада.

Этот Фануриос, огромный, устрашающего вида мужик, большую часть года проводил в Ласифьотских горах. Иногда от одиночества кровь ударяла ему в голову, хотелось к чему-то приложить нерастраченную силу, и он спускался в долину, отвязывал пасшегося в окрестностях Петрокефало матерого быка и вступал с ним в яростную схватку. Никого на свете не боялся этот великан, кроме своей жены Деспиньи, голубоглазой, маленькой и такой хрупкой, что, казалось, дунь – и упадет. Но дикарь Фануриос трепетал перед ней, становился тише воды, ниже травы, ни выпить лишнего, ни ругнуться себе не позволял.

Лишь глубокой ночью, когда жена засыпала, Фануриос высовывал ручищу из окна, хватал за шиворот случайного прохожего и затягивал к себе в комнату. Порой он затаскивал в окно и нескольких человек, но все в деревне знали, что шума поднимать нельзя, поэтому даже чокались неслышно, зажав рюмку в кулаке. Увидев, что гости уже пьяные в стельку, хозяин таким же манером выпроваживал их за окно, а сам шел в постель, к жене. Худо-бедно, нажили они семерых детей…

От кавалькады на дороге поднялся столб пыли, застивший солнце.

Старый Сифакас то и дело оглядывался – тешил свою отцовскую гордость: за Манусакасом и Фануриосом гарцевали крепкие молодцы – внуки, были среди них и женатые, потом правнуки, совсем еще зеленые, безусые, а за ними – толпа пеших женщин.

Старый Сифакас ехал молча: его сердце переполняли чувства, и было не до разговоров. В последнее время он стал замечать, что ему не хватает слов, чтобы излить душу, и он предпочитал беседовать не с людьми, а с Богом.

Странные мысли роились теперь в его голове: он начал впервые задумываться о смерти, о том дне, когда предстанет перед Всевышним. Иной раз бравый капитан думал об этом с содроганием, Бог виделся ему страшной черной горой, или водопадом, или чудовищным зверем. Вспоминалось, как во время одного восстания, темной ночью, он подкрадывался с кинжалом в зубах к Зловещей скале неподалеку от Мегалокастро. Он слышал приглушенные голоса турок и негромкое звяканье оружия. Его сотрясала дрожь, но он продолжал упорно двигаться вперед. Такой вот Зловещей скалой по мере приближения смерти ему представлялся Господь…

Вангельо вернулась из турецкой бани. Риньо причесала ее гребнем из слоновой кости, который подарил невесте кум Идоменеас, подрумянила щеки, чтобы скрыть желтизну, и припудрила нос, чтобы казался меньше. Кира Пенелопа и жена Красойоргиса, обе чуть-чуть навеселе и оттого в прекрасном настроении, украшали брачную постель, кропили ее благовонными эликсирами, посыпали лимонным цветом и тихо напевали венчальную песню. В кухне две лучшие хозяйки – кира Катерина и кира Хрисанфи – суетились у плиты, а старый Али-ага бегал по всему кварталу и собирал посуду.

Пришел Дьямандис, поздоровался сквозь зубы, под глазами у него набрякли мешки от бессонной ночи. Предсвадебная суета в доме явно его раздражала. На кой тут сдался этот подслеповатый червь, как будто без него им плохо жилось! Шатаясь, Дьямандис медленно поднялся по лестнице. Жена Красойоргиса решительно двинулась ему навстречу: сейчас она покажет этому пьянчуге, уж она-то знает, чем его поддеть.

– Добрый день, кир Дьямандис! – язвительно проговорила она. – Сколько там на твоих золотых?

– Не идут, остановились! – огрызнулся он, едва не лопнув от злости (вечно его все поддразнивают тем, что он никак не научится определять время по часам).

Он огляделся, увидел принаряженную сестрицу, прикусил губу. Готовят овцу на заклание!.. Сестра, почувствовав его взгляд, обернулась. Ее глаза были полны слез.

Вперед выступила кира Пенелопа.

– Видишь, кир Дьямандис, чем мы заняты? Мужчинам здесь не место!

Красавчик выдернул волосок из усов и бросил на кровать.

– Совет да любовь! – процедил он и затопал вниз по лестнице.

Когда спустились сумерки, на узкой улочке послышался топот копыт. Прибыл капитан Сифакас со своей свитой. Двери дома Вангельо широко распахнулись. Потным, пропыленным мужчинам ударил в ноздри аромат жареного мяса и сыра. Дед поднял тощую Вангельо на руки и трижды расцеловал. Затем на нее набросилась вся новая родня. Все ее целовали, обдавая запахом пота, козлятины, винного перегара. Колючие усы и бороды чуть не в кровь ободрали ей щеки, пришлось опять идти наверх пудриться.

Маленький дом не мог вместить всех приглашенных. Женщины поднялись к невесте или прошли на кухню выкладывать подарки. Многие мужчины так и остались во дворе.

– Да что вы так раскричались! – увещевал гостей капитан Поликсингис. – Вы ведь тут не в горах!

– А кто кричит, уважаемый? – добродушно отозвался Манусакас. – Это мы так разговариваем.

Сиезасыр с Идоменеасом уселись в уголке и завели тихую, безмятежную беседу. Титирос восхищался тем, что обряд венчания сохранился у греков аж с самой античности. Казалось, его радовала не сама женитьба, а то, что женится он по традициям древних эллинов. Кир Идоменеас между делом сообщил ему, что вчера отправил английской королеве такое письмо, на которое она уж никак не сможет не ответить, причем – он уверен – ответ будет обнадеживающий.

– Даст Бог, кум, Крит наконец станет свободным, тогда и ты наверняка будешь счастлив в браке.

Явился капитан Михалис, как всегда мрачнее тучи. Снял платок, поцеловал руку Сифакасу, поздоровался с братьями и племянником, посмотрел на капитана Поликсингиса как на пустое место и уселся рядом с отцом.

– Что-то невеста уж больно худа… А, Михалис? – шепнул ему старик.

– Каков жених, такова и невеста!

Капитан Сифакс обреченно покачал головой.

– Да уж, два сапога пара!

Он хотел было что-то добавить, да не успел: в комнату вошел отец Манолис, у которого в рясе были глубокие карманы, за ним дьячок с усами, как у кабана, и Мурдзуфлос, помахивающий серебряным кадилом. Все встали. Невеста спустилась по лестнице, кум Идоменеас вскочил с дивана, взял за руку жениха. Мурдзуфлос подбросил угольков в кадило, и венчание началось. Невеста стояла, низко склонив голову, а вокруг, тяжело дыша, толпились ее неотесанные родичи – все пастухи да землепашцы. Каждый из этих мужчин знал толк в баранах и овцах, в быках и коровах, понимал, от какой пары будет наилучший приплод, поэтому сверлили глазами молодую чету, прикидывая, что даст такое спаривание.

– Ну и худа! Грудей-то совсем нет… Как же она детей будет кормить?

– Выкормит, не волнуйся! Помнишь, прошлый год была у меня коза Маврука? Тоже вымени видно не было. А потом окотилась – откуда что взялось!

– Так у этой и задницы-то нет – где ж ребенку поместиться?

– Бог не выдаст, свинья не съест! Женщина в замужестве всегда полнеет.

Плыл по комнате шепоток, монотонно бубнил поп Манолис. Наконец грянули «Исайя, ликуй!», кум обменял венцы, родственники обступили новобрачных, засыпая их пожеланиями. Затем все расселись за накрытыми столами, послышалось чавканье и бульканье. Все произошло так стремительно, что жених и опомниться не успел. С трудом различал лица, голоса… Вот отец возвышается на диване, словно на троне, и уминает жареного поросенка. По правую руку от него – капитан Михалис, по левую – капитан Поликсингис… А вот как будто появился брат жены, Дьямандис, в платке, надвинутом на самые глаза, и, ни с кем не поздоровавшись, прошел прямо на кухню. Капитан Поликсингис тут же вскочил, вылетел в кухню, и оттуда донеслись крики, брань и звон разбитого стекла…

Капитан Михалис заскрежетал зубами, хотел было вмешаться, да передумал. Подошла его дочь с подносом, угостила отца прохладным вишневым напитком. Капитан Михалис выпил, немного остыл, поднял на Риньо глаза, и суровые черты немного смягчились. Какая славная, услужливая девушка: чья же она? Не мог вспомнить. Весь вечер безошибочно угадывает, чего ему хочется – воды, вина, закуски или цигарку… Он знаком подозвал жену.

– Это чья ж такая? – спросил он, показывая глазами на Риньо.

Катерина вздохнула:

– Это дочь твоя…

Капитан Михалис опустил голову и не произнес больше ни слова.

С кухни вернулся разгоряченный Поликсингис. Все с любопытством воззрились на него. Поликсингис выдавил из себя улыбку.

– Выпил он, уж извините.

Он сел рядом с капитаном Михалисом, желая как-то загладить беспардонное поведение своего племянника. Капитан Михалис потянул ноздрями воздух и отодвинулся: от соседа вовсю разило мускусом. Но Поликсингиса, решившего выяснить отношения, это не остановило. Тут дело не только в племяннике… Он чувствовал, что в последнее время Михалис избегает его. Почему?.. В чем он провинился?.. Для храбрости капитан Поликсингис опрокинул одну за другой несколько рюмок и заговорил:

– Ты словно бы меня сторонишься, капитан Михалис. Отчего это?

– Ты бы лучше не спрашивал, себе дороже станет.

– А хоть и дороже… Давай уж начистоту!

– Туретчиной от тебя воняет, ясно? – отрубил Михалис.

– Как?.. Ты все знаешь? – смутился капитан Поликсингис.

Капитан Михалис в упор посмотрел на него, и смутные подозрения сразу подтвердились. Кровь ударила ему в голову, он схватил скамейку, которую Риньо заботливо подставило ему под ноги, и чуть было не переломил ее пополам.

– Знаю! – ответил он сквозь зубы. – Креста на тебе нет – с басурманкой якшаться!

– Она примет нашу веру! – выдохнул Поликсингис.

Капитан Михалис вскочил, все плыло у него перед глазами.

– А чего так? Лучше уж ты в ихнюю веру переходи, хоть не будешь глаза мозолить! – буркнул он и стремительно вышел во двор.

Приближался рассвет. Деревенские гости продолжали есть, пить и веселиться. Кто-то достал из торбы волынку, во дворе уже отплясывали пендозали[53]. Молодожены – унылые, подавленные – сидели в углу на диване; ни он, ни она не торопились подняться наверх и лечь на усыпанное цветами брачное ложе. Старый Сифакас с закрытыми глазами слушал, как резвятся вокруг молодые, и представлял себя вековым платаном, а это – все его побеги…

Капитан Михалис заглянул в комнату и потемневшими от гнева глазами приказал жене: пошли!

Бог дал миру новый день. Солнце заглянуло во двор, где недавно отшумела свадьба. Везде валялись обглоданные кости, куски зачерствевшего хлеба, вповалку спали пьяные великаны, спрятав лица в бородах и всклокоченных волосах. Сегодня, на четвертый день Пасхи, в городе открылись лавки и мастерские. Солнце, обласкав их стены, покатилось в поля, в оливковые рощи, чуть задержалось над хутором Нури-бея, любуясь свежевыкрашенными окнами, перед которыми вовсю цвел жасмин. Сегодня Нури-бею привезли из Александрии четырех попугайчиков – двух зеленых и двух зелено-голубых, с желтой грудкой. Хозяин загодя нанял слепого певца Ибрагима: каждую пятницу тот будет играть на бубне и петь, развлекая Эмине-ханум. Вот уже пятнадцать дней Нури не появлялся в Мегалокастро: словно влюбленный щегол, устраивал он летнее гнездышко для своей подруги и страсть как соскучился. Третьего дня велел передать ей, что приедет, ибо не в силах больше выносить разлуку. Но она ответила через арапа, что, кажется, понесла и теперь никого не желает видеть. Только по вечерам приходит к ней Хамиде, дает ей какие-то снадобья, чтобы снять головную боль, поэтому пусть Нури-бей не приезжает до тех пор, пока она не родит.

Мало одного несчастья – пятнадцать дней не видеть любимую женщину и получить от нее такой ответ, – так еще и паша прислал к нему вчера сеиза – напомнить, что он слишком медлит с данным обещанием: позор не смыт, аги ропщут.

К тому же отец снится бею каждый день: ничего не говорит и даже не стоит у изголовья, а проходит мимо широкими шагами, босой, в лохмотьях, не удостоив сына взглядом.

И надо было, чтоб сегодня утром проклятый род, погубивший его отца, проезжал, возвращаясь со свадьбы, мимо хутора. Нури-бей заперся в комнате и выглянул из-за ставен: впереди ехал столетний капитан, а за ним – целое войско потомков.

Манусакас попридержал коня у ворот, вытащил серебряный пистолет и пальнул в воздух.

– Приветствую тебя, Нури-бей!

Тот молча кусал губы, спрятавшись за ставнями. Манусакас повернулся к ехавшим рядом.

– Говорят, он, собака, недоволен тем, что я притащил в мечеть осла для молитвы. Не будь я Манусакас, если я послезавтра на их байрам не притащу свинью!

Родичи его разразились хохотом и вскоре исчезли в облаке пыли.

Глаза Нури-бея налились кровью. Он спустился вниз, плеснул себе вина и вышел во двор. Земля у ворот была разбита копытами. Он встал на дороге, глядя вслед своим недругам. Чуть наклонил кружку, и несколько капель вина пролились на землю.

– Вот так пусть прольется и моя кровь, если я не сделаю того, что задумал!

Потом жадно припал губами к кружке. Вино текло по подбородку, лилось на грудь, а он все не мог оторваться. Осушив кружку до дна, вернулся в дом, взял пистолеты, зарядил их и опробовал – бьют исправно. Потом достал из ножен широкий обоюдоострый кинжал, проверил, хорошо ли заточен, и остался доволен. Целый день без дела бродил по двору, выходил на дорогу, скрипел зубами от бессильного гнева и понуро плелся обратно. Под вечер Нури-бей зарезал кролика, распорядился, как его приготовить, и плотно поел. Нарвав цветов жасмина, он рассыпал их на подушке и лег спать. Впервые за все время на хуторе проспал ночь спокойно, без сновидений. Отец к нему не являлся.

Наутро проснулся свежий, отдохнувший и принялся насвистывать в такт петухам, которые горланили с плетня, раздувая зобы. Сияло небо, и листва на деревьях, казалось, излучала свет. У ворот весело журчал родник, кудахтали куры. Из хлева высунулся конь и громко заржал, радуясь наступившему дню. Вот так же и Нури-бей чувствовал, что сердце у него ликует.

Во дворе к нему подбежал и стал ластиться, повизгивая, старый пес Карцонис. Нури-бей заглянул в хлев, потрепал по холке коня, велел слуге подогреть воды и искупать его, а сам напоил животное и засыпал в ясли корма. Затем кликнул кухарку, приказал собрать себе в дорогу еды и бутылку лимонной ракии, да побыстрее.

– За хозяйкой едешь? – поинтересовалась старуха.

Нури-бей не ответил. Поднялся к себе в комнату, нафабрил усы, оделся во все белое, побрызгал мускусом за ушами, прицепил к поясу серебряные пистолеты и кинжал и встал у ворот во всей красе.

Мимо проходил старый турок Мустафа с котомкой, наполненной целебными травами. Он делал из них бальзамы от ран, золотухи, рожи, чирьев и ходил по греческим и турецким деревням, призывая брать его лекарства и обещая всем долгую жизнь. Открывал свою котомку и раздавал кому кедровые шишки, кому морозник, душистую руту, полынь, мандрагору. Этот святой человек никогда не брал денег за лечение. Дадут кусок хлеба, запьет его глотком воды – и на том спасибо. Узнав Нури-бея, он с испугом уставился на него.

– Что с тобой, Мустафа-ага, почему так смотришь? – спросил Нури-бей, придерживая пса за ошейник.

Мустафа отвесил поклон.

– Уж больно ты красив нынче, Нури-бей!.. – Немного помолчав, он добавил, – даже слишком…

Нури-бей засмеялся.

– Не смейся. Всему есть свой предел, и переступать его – большой грех.

– Почему грех? Разве можно быть слишком красивым, слишком добрым, слишком честным?

– Можно, дорогой бей! – вздохнул старик.

– Но отчего? Я не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Таков закон Аллаха. Помни об этом, Нури-бей! – Он коснулся пальцами груди, губ, лба. – Прощай!

Но, сделав несколько шагов, остановился. Нури, улыбаясь, смотрел на него.

– Может, позавтракаешь со мной, Мустафа-ага? Заходи, я прикажу для тебя стол накрыть.

– Спасибо, я не голоден. Вот только…

– Что? Говори, не бойся!

– Сказал бы, да ведь опять будешь смеяться.

– Что ты, святой человек! Могу ли я смеяться над тобой? Говори смело!

– Вымажи лицо сажей, надень старую одежду, рваные сапоги, оставь серебряные пистолеты… Не надо быть таким красивым!

Нури-бей не смог сдержаться – залился хохотом. Доброе морщинистое лицо старика еще больше погрустнело.

– Зря смеешься, Нури-бей, говорю тебе, побойся Аллаха! – прошептал Мустафа и, сгорбившись, потащился своей дорогой.

В это время на осликах мимо проезжали две гречанки. По одежде – из деревенских. Увидев нарядного хохочущего Нури-бея, невольно залюбовались им. Но это длилось лишь мгновение: стыдливо опустив глаза, гречанки поспешили дальше. Правда, одна не утерпела – обернулась.

– До чего же красив, дьявол!

– Будет тебе, Пелагия, – вздохнула вторая, – чего доброго, сглазишь ни в чем не повинного человека!

– Ну да, такого сглазишь!

Нури-бей скрылся в воротах. Посреди двора его уже ждал оседланный конь, а старая служанка прицепляла к седлу котомку с провизией. Нури-бей осмотрелся: дом блестел как новенький; на оливковых, миндальных, гранатовых деревьях уже появилась завязь, смоковницы выпустили широкие зеленые листья, заморские попугайчики целовались в клетке под виноградными лозами. В воздухе теплынь, ни ветерка.

Нури-бея одолели сомнения. Куда он едет? Зачем? Ради чего оставляет эту благодать? Ведь у него здесь все есть. Лишь бы только жена сменила гнев на милость, лишь бы этот сказочный уголок наполнился ее воркующим смехом!.. Гранаты и инжир нальются соком, станут сладкими как мед, а попугайчики снесут крохотные, как орех, яички в желтую, зеленую, розовую крапинку…

Нури-бей вздохнул. Старая служанка не сводила с него глаз. Она его выкормила, воспитала. Вырос, можно сказать, у нее на руках. Из-за него и замуж не вышла, ни разу не пожалев об этом: он заменил ей и мужа, и сына, и самого Аллаха. И никогда она ему слова поперек не сказала: что бы ни сделал – все правильно, что бы ни сказал – все закон. Другой радости не знала, как подчиняться своему хозяину. Но сегодня на сердце почему-то было неспокойно.

– Куда направился-то? – спросила она во второй раз.

Нури-бей удивленно обернулся.

– Что это с тобой, няня, почему вдруг спрашиваешь?

Он поставил ногу в стремя и вскочил в седло. Старуха положила морщинистую руку на лоснящуюся грудь коня.

– Страшно мне, хозяин! – прошептала она, вся дрожа.

– Смотри за порядком на хуторе! – ответил Нури-бей и тронул поводья.

– Да не оставит тебя Аллах, сынок, – прошептала кормилица, следя, как фигура хозяина постепенно исчезает за серебристыми ветвями оливковых деревьев. Она с трудом проглотила ком в горле. Он выпил на дорогу заговоренной воды, может, и ничего, может, и обойдется! – пыталась она себя утешить, запирая ворота.

Спозаранок Манусакас направился в овчарню на склоне горы Селены. Наступали горячие дни, начиналась стрижка – большой праздник в горах. Все хозяева поднимались туда, где пастухи большими ножницами стригли коз и овец. Доставало работы и женщинам – разводить костры, греть воду в котлах, обваривать настриженную шерсть. Сыновья Манусакаса закололи ягненка, выкопали перед загоном яму, положили неосвежеванную тушу, присыпали землей, сверху завалили раскаленными углями и теперь сидели вокруг, ждали, когда изжарится.

Стиснув между колен огромного барана, Манусакас умело орудовал ножницами, и на землю клочьями падала грязная, жирная густая шерсть. С одной стороны от него стояло десятка два уже обработанных овец, с другой – примерно столько же нестриженых, а перед ним высилась гора шерсти. Манусакас был доволен: год выдался добрый. Кобыла принесла жеребенка, в отаре большой приплод, коровы и козы дают хороший удой – вон сколько творога в глубоких медных тазах понаделали сыновья Тодорис и Яннакос, да еще с зимы в погребе осталось порядочно сыра и брынзы. Поля в Ай-Яннисе дружно заколосились, виноградники тоже, слава Богу…

Манусакас опустил ножницы, хозяйским взглядом окинул окрестности.

– Вот благодатная земля, ну ровно крольчиха! – восхищенно сказал он. – И все-то на ней плодоносит: и деревья, и скотина, и бабы… Эй, Христина, плесни-ка мне ракии – умаялся!

Христина отставила кочергу, которой ворошила угли в костре. Это была крепкая, здоровая женщина, но рожать уже не могла и за то крепко обижалась на Бога.

– Только после семидесяти можно женщине прекращать приносить потомство, – говорила она. – Каждая должна народить хотя бы две дюжины… Да, две дюжины достаточно: двадцать сынов и четыре дочери… А в тот день, когда возьмет она на руки первого правнука, тогда и помирать пора… Эх, Господи всещедрый, когда ты создавал мир, меня с тобой рядом не было!

Услышав голос мужа, она откликнулась:

– Иду, Манусакас! Может, потрошков на закуску подать? Только-только поджарила!

– Давай!

Манусакас подкреплялся, любуясь миром, но его вдруг отвлек грохот камней, сброшенных с горы звонкими подковами.

– Кого это черт несет в горы верхом?

Не дожевав кусок, он поднялся и посмотрел поверх загона, прикрыв глаза ладонью. В потоках солнечного света по склону спускался красавец вороной конь.

– Дай мне Бог ошибиться, но, по-моему, это собака Нури! – пробормотал он и стремительно выскочил из загона. – Никак по мою душу явился!

Одним прыжком оказался он в овчарне, снял со стены крестьянскую торбу (жена сидела на корточках у костра и не видала его), достал оттуда широкий короткий кинжал и сунул за пояс. Потуже затянул кушак, поднял с земли увесистый пастуший посох.

Всадник уже миновал рощу каменных дубов, и Манусакас теперь отчетливо различал белоснежный тюрбан, серебряные пистолеты у пояса и круглое белое, как луна, лицо Нури-бея со смоляными усами.

– Ну что ж, добро пожаловать, пес поганый! – усмехнулся Манусакас. Затем повернулся и крикнул жене. – Христина, накрывай на стол, у нас гость!

– Кто?! – послышался из загона удивленный голос жены.

– Сам сатана! – выдохнул Манусакас. – Накрывай, сказано тебе!

Нури, увидев его издали, помахал рукой. Раздался его тягучий, гортанный голос:

– Привет, Манусакас!

– Привет тебе, Нури-бей! Куда путь держишь?

– В овчарню капитана Манусакаса, слыхал о таком? – Нури-бей рассмеялся, ярко блеснули зубы, затрясся холеный двойной подбородок.

Глаза Манусакаса от злости метали искры, но он осаживал себя.

– Как же, как же, слыхал! Кто не знает о его геройских подвигах! – в тон ответил хозяин и тоже хотел было засмеяться, но смеха не получилось, только скривил губы. – Недавно, говорят, ишака в мечеть затащил помолиться!

– Мне тоже сорока эту весть на хвосте принесла. Вот я и приехал взглянуть на спину, которая ишаков таскает.

– Спины тебе не видать, Нури-бей! Забудь об этом! Манусакас спину никому не показывает!

– Это уж как придется: надо будет, не только спину, но и задницу покажет! – засмеялся Нури и огрел плетью коня.

Гордое животное шарахнулось и двинулось прямо на Манусакаса. Тот не шевельнулся, лишь кровь быстрее побежала по жилам. Он все еще пытался владеть собой, но язык свой сдержать не смог.

– Нет такой собаки, Нури-бей, которая не взбесится, если меня укусит! – сказал он сдавленным голосом.

– Я бы на твоем месте не стал так хвастать! – ответил турок.

– Ладно, помолчу, а вот ты расскажи-ка, зачем пожаловал! С чего бы это мне такая честь?

Нури не ответил, только нервно покусывал усы. Манусакас тоже глядел на него без слов. Сердце у обоих готово было выскочить из груди.

Наконец бей решился прервать молчание. Заговорил медленно, с ледяным спокойствием – чувствовалось, что каждое слово взвесил заранее:

– Вот что, Манусакас, ты нанес моему народу страшное оскорбление. И должен заплатить за это…

– Что верно, то верно, душу я отвел. Пускай приходит сборщик податей – заплачу сколько надо.

– Он уже здесь.

– Твоя милость?

– Вот именно. Меня послали опозоренные тобою турки. И мой отец, загубленный твоим братом. Так что твой род мне задолжал, Манусакас. На днях Михалис, другой твой брат, въехал верхом в турецкую кофейню и выгнал оттуда уважаемых сограждан. Мегалокастро бурлит, требует возмездия. Михалиса я тронуть не могу – он мне побратим, поэтому сведу счеты с тобой.

Манусакас взялся за рукоять, нащупывая кинжал.

– Отойдем подальше – не дай Бог, жена услышит. Да и сыновья тут поблизости.

Нури-бей слез с коня: не годится ехать верхом, когда твой противник пеший.

Они двинулись рядом по вдруг опустевшему склону. Нури вел в поводу коня, а тот выворачивал копытами каменья и тревожно ржал, словно чуя недоброе.

Сыновья и пастухи собрались перед загоном, разгребли угли в яме, вытащили жареного барашка и расположились на обед – кто сидя, подогнув под себя ноги, кто лежа на животе. Мясо было нежное, душистое, фляга переходила из рук в руки, люди неустанно работали челюстями. Природа словно тоже отдыхала. Овцы, освободившись от шерсти, мирно разлеглись под каменными дубами, рядом пристроились собаки и, высунув языки, с удивлением взирали на оголенное стадо.

Манусакас и Нури-бей, не сговариваясь, остановились в лощине, под высоким раскидистым дубом. Каждый подумал, что лучше места не сыскать.

Нури-бей привязал коня к дереву так, чтобы тот не мог его видеть. Манусакас тем временем расчистил площадку от камней и сухих веток.

– Вот хорошо, теперь места хватит, – одобрил Нури-бей.

– Это верно, – кивнул Манусакас. – Для всего места хватит – и выпить, и поплясать, и пришибить друг друга, а, Нури?

– Мы сюда драться пришли, – спокойно ответил бей. – Не на жизнь, а на смерть.

– Так ведь можно и то, и другое: сперва выпить, а потом драться.

– Нет, сразу! – твердо сказал Нури-бей.

– Воля твоя.

Манусакас подтянул кушак, засучил рукава. Нури поплотнее нахлобучил тюрбан на курчавые волосы, достал из-за пояса пистолеты. Один прицепил к ветке, другой держал в руке.

– Знатные пистолеты! – хохотнул Манусакас. – Когда убью тебя, возьму их на память.

Нури-бей взвел курок. Враг стоял перед ним неподвижно.

– Манусакас! – торжественно произнес бей. – Вчера днем, когда проезжал мимо моего хутора, ты выстрелил из своего пистолета и тем бросил мне вызов. И вот я пришел ответить на него. Теперь поглядим, кого из нас призовет к себе Харон!

Он выстрелил в воздух над самой головой Манусакаса и, привстав на цыпочки, повесил дымящийся пистолет рядом с первым.

Противники встали друг против друга, широко расставили ноги. Их ярость еще не достигла высшей точки, поэтому оба выжидали, пока только перебрасывались словами, стараясь отыскать самые обидные, самые хлесткие, распаляя и себя, и противника.

– Тьфу в бороду твоего Магомета! – выкрикнул Манусакас и плюнул в воздух.

– Тьфу на твоего ублюдка Христа! – вторил ему Нури.

Но оба почувствовали, что большого воздействия это не оказало. Тогда они обратились к Богоматери, к обряду обрезания, к султану и Греции, а настоящей злости, толкающей человека на убийство, все не было. Наконец Манусакаса осенило.

– А помнишь, Нури, как мой брат схватил тебя за пояс да забросил на крышу? Вот и я сейчас то же самое с тобой сделаю.

Он рванулся вперед, пытаясь уцепить врага за пояс. Но тот ловко вывернулся, отпрыгнул и выхватил острый кинжал с черной рукоятью.

– Гяур!

– Собака!

Нури, размахивая кинжалом, подскочил к Манусакасу, но теперь тот успел уклониться, и бей чуть не упал. Тогда Манусакас согнулся, что было силы ударив его головой в живот. Нури едва не потерял сознание от боли, но все же устоял на ногах и, пока Манусакас не распрямился, вонзил ему в спину кинжал по самую рукоять. Хрустнули кости. Бей вытащил клинок, из раны фонтаном ударила горячая кровь, заливая все вокруг. Нури радостно вскрикнул, жадно облизал лезвие, и его губы окрасились алым.

– Слава Аллаху! Наконец я отомстил за отца!

Манусакас пошатнулся и оперся о ствол дуба.

– Собака! – прохрипел он. – Ты убил меня!

– Ты заплатил по счету! – ответил Нури.

– А ну подойди ближе… подойди… – шептал Манусакас, чувствуя, что теперь не сможет собрать силы для броска. – Еще ближе…

Нури, опьяненный запахом крови, зачарованно двинулся на этот хриплый манящий голос.

– Сейчас еще получишь! Еще получишь, гяур! – рычал он, подступая. – В самое сердце! За турок, которых ты опозорил! Ты и твой братец Михалис!

Он подошел почти вплотную и примерялся, чтобы попасть в сердце. Когда уже занес руку для удара, Манусакас лишь слегка отстранился, и кинжал угодил в ствол каменного дуба, переломившись пополам. В этот миг слабеющей рукой капитан вонзил свой клинок бею в пах.

Как буйвол взревел Нури, но опять превозмог боль и выхватил у Манусакаса оружие.

– Вот тебе! За турок! – крикнул он и всадил кинжал греку в сердце.

Манусакас рухнул словно подкошенный. Молнией промелькнули в голове Христина, сыновья, овчарня, недостриженные овцы, и густой черный мрак застлал ему глаза. Голова его застыла в луже крови.

Бей опустился рядом, корчась от боли. Обеими руками он зажал раненую плоть, из груди рвались стоны. Солнце клонилось к закату, гора звенела переливами овечьих колокольчиков, поднялся ветер.

– О Аллах, помоги мне добраться до коня! – молил Нури-бей.

Ухватившись за ствол дуба, он снял с ветвей пистолеты, сунул их за пояс. Затем поднял посох Манусакаса, чтобы опереться на него. Взглянув на умирающего, Нури хотел пнуть остывающее тело ногой, но не смог. Только плюнул.

– Я сдержал клятву! – прошептал бей. – Но и ты меня сгубил, проклятый гяур, лишил мужской силы!.. Лучше бы ты тоже поразил меня в сердце.

Манусакас приоткрыл налитый кровью глаз. Посиневшие губы чуть шевельнулись да так и окаменели, не сомкнувшись.

Одной рукой держась за рану, а другой опираясь на посох, Нури-бей потащился к коновязи. За собой он оставлял кровавый след. Вороной красавец, вытянув шею, обернулся, блеснули белки его глаз.

Только бы мне забраться в седло, думал бей. А там дядя Мустафа знает всякие травы, он меня вылечит!

Еле-еле он дополз до коня и обессиленно прильнул к нему. Тот обнюхал шею, волосы, спину хозяина, затем, встряхнув гривой, громко заржал, словно звал на помощь.

Бей попробовал поднять ногу и вставить ее в стремя, но не тут-то было. От боли у него помутилось сознание. Упав на землю, он обнял передние ноги животного. И тогда конь понял: подогнул колени, ткнулся мордой в шею хозяина. Нури взвалил на него свое одеревеневшее тело, обнял и, подтянувшись, вскарабкался в седло. Перекинуть ногу не давала рана, поэтому он сел по-женски.

– Ну давай, братец, двигай потихоньку! – прошептал он. И нежно погладил своего любимца, а тот осторожно, глядя под ноги, обходя ямы и валуны, начал в сумерках спускаться вниз.

Солнце закатилось на гору, красное как кровь. Несколько женщин поднимались по тропинке к пастбищу. Заметив их, Нури стиснул зубы и высоко поднял голову.

Жара спала, по земле стлалась прохлада, на небе вспыхнуло несколько крупных звезд. И в ответ им зажегся огонь в хижине у подножия горы. Оттуда доносились ласковые звуки колыбельной. Нури закрыл глаза и слушал эту песню. Шум ветра, стрекот насекомых – все отдавалось в голове гулко, словно колокольный звон. Он еще крепче ухватился за гриву и доверился коню – тот знал дорогу.

У ворот хутора конь остановился. Нури открыл глаза, крикнул. Прибежали слуги и сняли его. Старая кормилица постелила внизу на диване. Простыни сразу пропитались кровью. Бей сделал знак рукой.

– Мустафу мне… – прошептал он и откинулся на подушки.

Была уже ночь, когда, запыхавшись, прибежал Мустафа с торбой за плечами. Слуги принесли огня. Лекарь отбросил простыню, осмотрел рану и покачал головой.

Нури был в обмороке. Старик дал ему понюхать розового уксуса, растер виски. Бей открыл глаза.

– Я поправлюсь? – спросил он дрожащим голосом. – Скажи, поправлюсь?

– Все в руках Аллаха. Он может тебя исцелить.

– Никто, кроме Аллаха? А люди разве не могут? Разве ты не вылечишь меня, Мустафа-ага?

– Рана глубокая, Нури-бей, да и в плохом месте.

– Вот это и мучит меня, – простонал Нури. – Будь проклят тот час!

– Не гневи Аллаха! – сказал старик. – Он направил нож туда, куда захотел!

– Но почему? За что? – Нури-бей с тоской посмотрел на старого врачевателя.

Тот ничего не ответил, хотя и знал – за что. Он понял это еще утром, когда увидел бея, сияющего как само солнце.

– Молчи! Молчи, если хочешь поправиться.

Принесли ракии. Мустафа промыл рану, остановил кровь, перевязал. Затем достал из торбы пучок травы, подал кормилице – заварить и напоить раненого, чтоб уснул. Опять открыл торбу, вытащил пузырьки, баночки с мазями. Кормилица стояла у постели и плакала.

– Скажи, Мустафа-ага, тяжело ранен хозяин? Можно его вылечить?

– Можно-то можно… – пробормотал старик. – Только зачем ему теперь жизнь?

– Как – зачем? Отчего ты так говоришь?

Мустафа быстро огляделся по сторонам и прошептал:

– Он уже не будет мужчиной.

Старуха вскрикнула и закрыла лицо руками.

На исходе следующего дня капитан Михалис стоял на пороге лавки и смотрел, как в порту грузят и разгружают парусники. Багрово-красное море бурлило и пенилось. За последние дни капитан Михалис заметно осунулся и похудел. Рта он теперь вообще не открывал, потому чувствовал в горле сушь и горечь. Все турки, проходя мимо, бросали на него свирепые взгляды, а свои тоже сторонились его, ощущая, как над ним собираются черные тучи, и, боясь, что гнев Божий от него перекинется и на них.

Ни ракия, ни прогулка верхом нынче были не в силах развлечь его. Разве что свернуть цигарку? Капитан Михалис достал из-за пояса кисет, закурил, затянулся раз-другой, а потом сердито плюнул и растоптал самокрутку. От табака горечь во рту только усилилась.

– Еще один день к черту! – пробормотал он и повернулся, чтобы зайти в лавку и там, подальше от глаз, дождаться темноты. – Всё к черту!

Но тут как из-под земли вырос Тодорис, старший сын Манусакаса. Запыхавшийся, потный, грязный, он остановился перед дядей и открыл рот, собираясь сказать что-то, но слова не шли с языка.

– Что случилось? Говори! – Капитан Михалис тряхнул его за плечо, сразу почуяв недоброе.

– Отца убили, дядя!

– Кто?

– Нури!

Капитан Михалис оттолкнул племянника, сунул в рот пальцы, закусил и почувствовал на губах горячую, соленую кровь.

– Так. Рассказывай толком.

Тодорис, плача и бранясь, рассказал, как вчера на закате отца нашли в луже крови под большим каменным дубом. На теле были две ножевые раны – одна в почках, другая в сердце. Жена Хаджийоргиса с невесткой, поднимаясь вечером в гору, встретили Нури, бледного, едва живого. Он ехал верхом и оставлял на тропинке кровавые пятна.

Капитан Михалис какое-то время молчал. В ушах звучали слова племянника, а перед глазами высился могучий каменный дуб и у его подножия такое же могучее тело в луже крови.

– Все, хватит причитать! – гаркнул он на племянника. – Раскис, как баба! Езжай домой, пока крепостные ворота не закрыли. Скажи, пусть без меня не хоронят.

Он зашел в лавку, отослал Харитоса с глаз долой, потом ударил кулаком по скамейке, разбив ее в щепки, и рухнул на бухту канатов. Опять перед мысленным взором возник брат Манусакас, прислонившийся к блестящему стволу каменного дуба, только на этот раз не мертвый, не окровавленный, а пьяный, вовсю горланящий песню про Московита.

Капитан Михалис тряхнул головой и встал. Слава Богу, теперь он знает, что ему делать. Запер лавку, ключ спрятал за пояс и пошел, но не по Широкой, а дворами и переулками. Миновал греческий квартал и очутился в турецком. Сестры Блаженные еще не заступили на пост за дверью, и он прошел незамеченным. У зеленых ворот остановился, задержал взгляд на маленьком балконе с частой решеткой… Но тут же с гневом отвел глаза: в такую минуту не позорно ли думать о женщинах?! Мысленно он уже коршуном обрушился на голову Нури, клевал ему глаза и мозги.

Его вдруг охватило странное, нечеловеческое спокойствие. Нечистые мысли улетучились из головы, лицо просветлело, ноздри уже не ощущали аромат мускуса, а вдыхали запах пота, присущий здоровому мужскому телу, избавившемуся от непонятных томлений.

– Манусакас, брат мой… Манусакас… – прошептал Михалис и, круто повернувшись, пошел домой.

Наступила ночь. Грустный серп луны повис на краю небосклона. В Ай-Яннисе один за другим гасли в домах светильники. Только в доме Манусакаса дверь была распахнута настежь. Внутри горели лампады, а посреди большой комнаты лежал сам хозяин – обмытый вином, в саване, с восковым крестом на губах и крошечной иконой Христа Спасителя в сложенных крест-накрест руках. Остекленевшие глаза так и остались раскрытыми: пока веки были теплые, не успели закрыть, а теперь они одеревенели.

С рассветом печально зазвонили колокола в деревенской церкви; на погребение собирались родственники и друзья. Из Ай-Янниса, из Петрокефало, со всех окрестных деревень шли христиане проститься с Манусакасом.

Припав к телу мужа, голосила Христина. Вдовы, матери, лишившиеся сыновей, при виде ее горя вспоминали свое, распускали волосы, начинали надрывно причитать. Капитан Сифакас пешком пришел из Петрофекало, весь обвешенный оружием – старинные пистолеты, длинный кинжал с белой рукояткой, тяжелый бердыш, отцовское наследство, – будто на войну собрался. Сначала стал у порога как вкопанный, потом приблизился к мертвецу, обхватил его ручищами.

– Эх, Манусакас, поторопился ты малость. Моя была очередь! Ну, с Богом! Низкий поклон от меня загробному миру. Скажи там, что я не задержусь.

Поле этого Сифакас уселся на пороге и долго смотрел в одну точку. Наконец с сухими глазами встал и потащился обратно в свою деревню.

Плач постепенно стихал: люди устали от слез. С наступлением темноты разбрелись по домам: у живых свои заботы, завтра на пустой желудок да без сна не много наработаешь. Чужая беда есть чужая беда, как ни жаль соседа, а в глубине души даже радостно, что тебя обошла она стороной. В доме Манусакаса осталось только трое: брат Фануриос, кум Стратис да близкий друг Патазмос. Стратис – широкоплечий стройный красавец тридцати пяти лет, с курчавой бородой – происходил из знатного рода. Он был нездешний, из Кисамоса, но однажды случайно оказался на празднике Панагии Крусталеньи в Ласифи, и там судьба расставила ему западню. Западней этой была плясунья из Ай-Янниса. Влюбился Стратис не на шутку и, долго не мешкая, сыграл свадьбу. Манусакаса пригласили кумом, а через девять месяцев он крестил их первенца. Так и породнились. А Патазмос, тот был размазня и какой-то порченый – кроме как на лире играть, ни на что не годен. Девятый сын в семье, последыш – на склоне лет, видать, ни у кого дети не удаются. Правда, на язык остер, тут уж ему равных не было: как заведет на святки припевки – всех переберет по косточкам. Боязно становилось мужчинам и женщинам, когда он с лирой на коленях садился в круг и обводил всех своими пронзительными глазами. Патазмос был до сих пор холост – свободная птица! Где свадьба, крестины или другой какой праздник – он тут как тут. И все старались ему угодить, чтоб, не дай Бог, не высмеял в своих куплетах. В народе его звали Занозой, Змеиным Жалом, а то и Вельзевулом.

Патазмос пришел вчера в Ай-Яннис на крестины третьего сына Стратиса, а попал на похороны. С Манусакасом их связывала давняя крепкая дружба. Опустошили вдвоем не одну бочку вина, обглодали не одного барана. Патазмос любил Манусакаса и никогда не задевал его, а позавчера даже сложил песню про то, как он взвалил на плечи ишака и понес в мечеть, как ишак встал в мечети на колени и принялся молиться и бить поклоны. Все сельские ишаки удивились, увидев такое чудо, и все вместе пошли к ходже, который сделал им обрезание, и они стали мусульманами… Патазмос сложил эту песню по дороге в Ай-Яннис, хорошо отшлифовал и собирался исполнить на крестинах. Надеялся порадовать друга. А оно вон как вышло… Патазмос посмотрел на покойника и вздохнул.

– Что есть человек? Мыльный пузырь. Надувается, надувается, и вдруг хлоп! – летит ко всем чертям! Точнее, в рай… – устыдившись, поправился Патазмос, ведь перед ним лежал труп, в котором еще недавно теплилась жизнь.

Стратис молча обмахивал платком голову покойника, отгоняя мух. Фануриос же встал, поставил на ноги Христину, затем поднял других плакальщиц.

– Ну будет, бабы, поплакали – и будет! Ступайте отдохните, а мы втроем посидим возле покойника эту ночь.

Женщины заголосили в знак протеста, но пастух развел свои ручищи, согнал их всех в кучу, ровно стадо, и вытолкал в соседнюю комнату. Затем вернулся и сел в ногах Манусакаса.

Некоторое время мужчины молча смотрели на убитого. Каждый думал о своем. Стратис – о жене, о новорожденном и о муле, которого недавно купил. Мул оказался дикого нрава, то и дело лягается, не ровен час, зашибет кого-нибудь из детей… Патазмос сочинял в уме поминальную песню. В ней правда мешалась с вымыслом: Манусакас будто бился на каменном току с семью турками и убил шестерых, но последний вонзил ему в сердце нож… А Фануриос думал о том, чего бы пожевать. Он знал, что в погребе у брата полно свиных колбас подвешено к потолку, а в углу всегда стоят бутыли ракии. К тому же вчера Христина испекла хлеб. Пшеничные караваи лежали на деревянном столе и так аппетитно пахли… У Фануриоса слюнки текли, и он, глядя на покойника, соображал, как бы повернуть разговор на колбасу и ракию.

К полуночи поднялся холодный ветер, зашумела листва на лимонном дереве. Теперь, когда прекратились причитания женщин, было слышно, как где-то кричит сова, как вокруг, почуяв смерть, воют собаки.

Фануриосу с голодухи казалось, будто его внутренности повисли в воздухе. Думал он, думал и не надумал, как бы подступиться получше к деликатной этой теме. Поэтому выложил напрямик:

– Слушайте, братцы, там в погребе есть колбасы да ракия. Не выпить ли нам за упокой души?

– А почему бы и нет? – обрадовался Патазмос, и в животе у него согласно заурчало. – Только мертвые не пьют. Дай Бог тебе здоровья, Фануриос! Полезай скорее в погреб. А ты что скажешь, Стратис?

– А может, это грех? При покойнике-то? – засомневался Стратис.

– Так ведь на поминках все равно пить придется, – возразил Патазмос. – А покойный, я думаю, нас бы одобрил! Коли не подкрепимся, нам здесь до утра не протянуть! К тому ж ведь не за что-нибудь станем пить, а за упокой… Давай, Фануриос, лезь!

Тот взял лампаду, горевшую в ногах покойника, спустился в погреб и извлек оттуда несколько колбас, бутыль ракии, а из буфета достал три граненых стакана. Патазмос засучил рукава, нарезал колбасу, развел во дворе костер и принялся поджаривать. Вкусно запахло.

– Ты бы дверь-то прикрыл, Фануриос, а то бабы унюхают, хлопот не оберешься! – сказал он, внося на лимонных листьях дымящуюся закуску.

Фануриос тем временем доверху наполнил стаканы, а Стратис порезал каравай хлеба.

– Упокой, Господи, его душу…

– Дай Бог, чтоб и на наших похоронах было так же! – подхватил Патазмос.

– Пьем до дна! – предупредил Фануриос. – Господь повелел нам осушить эту бутыль, а она еще полнехонька! Ну, брат Манусакас, счастливого тебе пути!

Выпили до дна, мигом проглотили закуску. Аппетит только разгорался. Пришлось зажарить остальную колбасу.

Фануриос слазил еще раз в погреб, принес оттуда головку брынзы. Поставив бутыль на колени, вновь наполнил стаканы.

– Теперь выпьем за здоровье вдовы, – предложил Патазмос. – Жаль ее, горемычную! Хочу песню о ней сочинить…

– За здоровье вдовы!

Выпили.

– А теперь за капитана Михалиса! – сказал Стратис. – Он непременно отомстит.

– Будь здоров, капитан Михалис.

– Давайте, братцы, за друзей – живых и умерших! – вошел во вкус Фануриос.

Выпили за друзей, родных, покойных родителей, соседей… Затем стали поминать великих борцов за свободу Крита – Коракаса, Хаджимихалиса, Криариса, Даскалоянниса. После пришел черед монастыря Аркади. Осушили стаканы за павших героев и обратились к двадцать первому году, выпили за Колокотрониса, Караискакиса, Мяулиса, Одиссеаса Андруцоса… Бутыль почти опустела.

– Давайте уж и за Древнюю Элладу! – предложил Патазмос, считавший себя образованным человеком.

– А ну ее! – буркнул Фануриос.

– Тогда давайте споем…

– Ради Христа, не надо, грех-то какой! – ужаснулся Стратис.

– А мы потихонечку, шепотом, ни одна душа не услышит!

И Патазмос тихонько запел, размахивая в воздухе рукой, будто дирижерской палочкой: «Все ты забыла, но вспомни тот далекий рассвет…» Друзья подхватили припев: «Эй, эй, тот далекий рассвет! / Как я тебя целовал, а ты говорила: „Нет! Нет!“»

– Так вот какую песню ты сложил о бедной вдове! Побойся Бога! – Стратис зажал ему рот. – Не знаешь, что поют в таких случаях?

– Тропарей захотел? С превеликим удовольствием!

Патазмос повернулся к покойнику, перекрестился и затянул какой-то псалом. Но закончить Патазмос не смог – разрыдался. А за ним и приятели, обливаясь слезами, припали к холодному телу.

– Брат мой, несчастный мой брат!.. – выл Фануриос.

Весь дом огласился воплями. Дверь в соседнюю комнату приотворилась, выглянула голова, покрытая черным платком, но Патазмос сердито замахал рукой, и голова исчезла.

Друзья выплакались, слезы принесли облегчение: каждый почувствовал прилив бодрости. Фануриос поплевал на ладони и сказал, потирая руки:

– Ну, братцы, а теперь давайте прыгать через него!

– Молодец! Здорово придумал! – в один голос воскликнули Стратис и Патазмос.

Подоткнув длиннющие шаровары, чтоб не путались в ногах, друзья перенесли покойника поближе к двери, выходящей во двор.

– Я первый! – заявил Фануриос. – Я брат ему!

Он отступил в глубь комнаты, разбежался и прыгнул так высоко, что ударился о притолоку. Но даже не почувствовал боли.

– Я перепрыгнул! – с гордостью провозгласил он. – Теперь твоя очередь, Стратис!

Тот взял разбег, ловко, по-кошачьи изогнулся в прыжке и пролетел над покойником, не зацепив его. Переведя дух, Стратис повернулся к лирнику:

– Ну, давай, Патазмос.

Но тот вдруг оробел. В нерешительности смерил взглядом помост. Какого черта его положили так высоко?

– Я не буду прыгать, – пробормотал он.

– И не стыдно тебе, Заноза?! – укоризненно проговорил Фануриос. – Критянин ты или нет? Прыгай, не трусь!

– Сказал – не буду! Мое дело на лире играть!

– Вот, значит, какой ты друг Манусакасу! Да своим отказом ты оскорбляешь саму память о нем! А ну прыгай, не то я сейчас колбасу из тебя сделаю!

Патазмос огорченно почесал плешь. Нехорошо получается, ведь он и в самом деле очень любил Манусакаса.

– Ладно! – наконец решился он и изготовился к прыжку. – Го-опля!

Однако, когда подлетел к помосту, ему вдруг почудилось, что Манусакас вдруг вознесся под самый потолок, и у бедняги подкосились колени. Помост опрокинулся, покойник рухнул на пол, а Патазмос упал на него.

– Тьфу, дерьмо собачье! – в сердцах закричал Фануриос. – Пошел вон отсюда! Всех нас опозорил! – Он пинком вышиб Патазмоса на улицу. – А ну-ка помоги, Стратис!

Они подняли с пола покойника, опять завернули его в саван, уложили на помост и пристроили в руки иконку.

– Не обижайся, брат! – утешал мертвеца Фануриос, поглаживая его по бороде. – Тебе ведь не больно.

Наклонившись, он поднял с пола бутыль, поболтал ее. На дне еще оставалось немного ракии. Друзья разлили остатки и снова выпили за упокой. Глаза у них слипались, головы свешивались на грудь. Вскоре оба храпели.

Солнце не прошло и половины пути, а капитан Михалис уже спешился во дворе Манусакаса. В черной рубахе, с черным платком на голове, в черных сапогах – ни дать ни взять Харон, – он отстранил женщин, которые с рыданиями бросились к нему. Войдя в дом, склонился над покойником, поцеловал в лоб и долго стоял, не отрывая взгляда от застывшего лица брата. Нынче с утра соседки принесли охапки васильков, майорана, мяты, ромашек и убрали ими гроб.

Капитан Михалис не проронил ни слова, ни слезинки. Жена Манусакаса Христина, сыновья и дочери, брат Фануриос, друзья Стратис и Патазмос, соседки окружили его, и казалось им, что братья – живой и мертвый – ведут между собой безмолвный разговор, глядя друг другу в глаза.

Постояв у гроба, капитан Михалис поднялся на второй этаж, в спальню брата. С грустью посмотрел на широкую опустевшую кровать, перекрестился на образа в углу, выглянул в окно. За куполом церкви Святого Иоанна виднелось вдали родное село Петрокефало, где и теперь живет отец. Но куда бы ни обратил взгляд Михалис, все заслоняло лицо покойного брата.

– Прощай, Манусакас! – Он бережно потрогал лежащие на тумбочке инструменты: брат еще недавно ими пользовался.

Пришел священник, покойника подняли. Женщины хватались за гроб, не давая выносить. Христина без чувств повалилась на пол, вокруг нее захлопотали соседки, брызгая в лицо водой, а похоронная процессия тем временем вышла за ворота и направилась за околицу, к кладбищу.

На похороны опять собралось много народу со всей округи – вооруженные мужчины, женщины в черных платках, – ведь Манусакас был человек известный, опора деревни. В этот траурный день ни один турок не решился показаться на улице. Женщины рвали на себе волосы, причитали, на все лады расхваливали убитого. Старый Сифакас, опираясь на сучковатую палку, первым шел за гробом. Много смертей повидал он на своем веку и хорошо знал, что Харон, этот сборщик податей на службе у Всевышнего, не ведает пощады. А потому незачем слезы лить, и старик шагал твердо и прямо, постукивая палкой по камням.

Священник быстро отслужил заупокойную, начертал в воздухе крест – последнее напутствие усопшему, перед тем как он уйдет, откуда пришел, и вновь станет землей и водой.

Гроб опустился в свежевырытую могилу. Священник бросил поверх горсть земли. Его примеру последовали все остальные.

Капитан Михалис выступил вперед.

– С Богом, брат! – глухо проговорил он. – Спи спокойно и во мне не сомневайся. Свой долг я знаю. – Немного помолчал и, не найдя других слов, повторил. – Свой долг я знаю. Дай срок… – Потом вдруг не сдержался и надрывно выкрикнул. – Прощай, Манусакас!

Не дожидаясь конца траурной церемонии, он вернулся ко двору покойного, вывел кобылу, вскочил в седло. Тут к воротам подбежал Тодорис, старший сын Манусакаса.

– Постой, дядя! – Он схватил коня за уздечку. – Неужто так ничего мне и не посоветуешь?!

Капитан Михалис в упор посмотрел на парня.

– Мне теперь жизни не будет, пока не отомщу за отца! – умоляюще шептал Тодорис. – Помоги, научи, как к делу подступиться!

– Тебе сколько лет?

– Семнадцать.

– Не лезь не в свое дело! Молод еще!

Капитан Михалис сжал шпорами бока кобылы и выехал на проселочную дорогу, ведущую к Мегалокастро.

Глава VII

В человеческих радостях и горестях, в Страстях Христовых миновал апрель. Наступил май со своими солнечными дарами: черешней, наливающимися колосьями и искрящимися гроздьями винограда – правда, еще незрелого и кислого. Пришло время изнурительного зноя, духоты. Нури-бей до сих пор не вставал с постели. Капитана Михалиса не оставляла мысль о неотомщенном брате. По ночам старейшины христиан собирались на совет в резиденции митрополита. Что делать, как спасти греков? Беи и ходжи средь бела дня направлялись в сераль паши. Что делать, как покончить с греками? Над Критом в который раз нависла гроза.

29 мая жителей разбудил погребальный звон, плывший в предрассветных сумерках. Греки высыпали из домов, понимая, какой это тягостный день для христиан.

Посреди церкви стоял большой поднос с кутьей. По обе стороны от него горели две лампады, увитые черным крепом. Кутья была густо посыпана сахаром, очищенным миндалем и корицей, а поверх – имя покойного: «Константин Палеолог». В этот злосчастный день его убили неверные и захватили Константинополь[54].

Христиане слушали заупокойный молебен. В центре толпы выделялись трое старейшин: капитан Эляс, Хаджисаввас и Хрисобурбулас; были тут и капитан Поликсингис, и коротышка Харилаос, и мудрец Идоменеас, и бывший судовладелец Стефанис, и лекарь Касапакис, и аптекарь Аристотелис. За ними стоял люд попроще – Димитрос Пицоколос, Красойоргис, Мастрапас, Каямбис, Вендузос, Фурогатос, Бертодулос и цирюльник Параскевас. А далее шла совсем уж мелкота, простолюдины.

Капитан Михалис тоже явился, но в церковь не заходил – стоял на паперти. С тех пор как он возвратился с похорон брата, от него едва ли кто слышал хоть слово; одолевали тяжелые думы. Он про себя уже вырыл тысячу ям для собаки Нури – теперь он больше не побратим ему, кровь, которую они перемешали, стала водой. Но, говорят, он лежит на хуторе при смерти. Капитан Михалис посылал Али-агу на хутор все разузнать. Турок вернулся в тот же день и сообщил:

– Все правда, капитан. Нури-бей тяжело ранен…

– Куда?

– В пах, капитан… Говорят, твой брат перед смертью успел ударить его кинжалом в пах… Мустафа накладывает ему повязку с бальзамом, но боль не прекращается. Я собственными ушами слышал, как он стонет.

Капитан Михалис нахмурился. Пока Нури-бей не выздоровеет, его трогать нельзя. Но когда это будет? Время не ждет…

На рассвете при звуках колоколов Михалис встал с постели. Надо бы пойти в церковь, подумал он. Там, говорят, будет выступать Сиезасыр… Еще, не дай Бог, осрамит нас…

Он шел к заутрене, нарочно опустив на глаза бахрому платка, ибо не желал ни с кем здороваться. Где дохляку учителишке понять, что означает падение Константинополя, какая была тогда молодецкая удаль и какая случилась резня?..

В проеме он видел большой поднос с кутьей, толпу людей, над которой возвышался митрополит, одетый в черную рясу. Церковь напоминала куполообразный саркофаг, освещенный лампадами, наполненный глухим гулом. Казалось, во всю ее длину вытянулся покойник, такой огромный, что слез не хватит оплакать его.

Внезапно песнопение оборвалось. Митрополит обернулся и сделал знак Сиезасыру. Капитан Михалис вздрогнул, отер внезапно вспотевший лоб и впился в брата своими маленькими круглыми глазками. Учитель поднялся на высокую церковную скамью рядом с амвоном, вытащил из внутреннего кармана пиджака сверток и заговорил. Поначалу он слегка запинался, покашливал от волнения, но постепенно разошелся, голос окреп. И все как наяву услышали полный мольбы и гнева набат Святой Софии, это был голос крови, заливающей рвы Константинополя во время последней, обреченной схватки… Перед глазами людей на миг мелькнуло окровавленное лицо императора Константина и тут же, окутанное дымкой ладана, исчезло в царских вратах…

Капитан Михалис очнулся, удивленно взглянул на брата. Неужто за этими очочками может скрываться столько огня и страсти? Напоследок Сиезасыр повернулся к образу Богородицы и, воздев руки, воскликнул:

– Не плачь, Пресвятая Дева! Наша победа впереди! Пройдут годы, сменятся поколения, и Константинополь опять станет нашим!

Митрополит раскрыл объятия и принял в них оратора. Их тесным кольцом окружила толпа. Сиезасыр протер очки и огляделся, ища взглядом жену. Но Вангельо не было, и он устало опустился на скамью.

Когда заутреня окончилась и все вышли из церкви, капитан Михалис подошел к брату.

– Не посрамил нас! – только и сказал он.

Сиезасыр еще не успел прийти в себя. В голове у него все еще звенели колокола Константинополя.

– Что ты сказал, Михалис? – растерянно переспросил он.

– Ничего!

Они пошли рядом. Учитель устал, но домой ему не хотелось. Капитан Михалис отметил, что со дня свадьбы брат еще больше исхудал и сгорбился.

– Ну как там у тебя? – тихо спросил он.

Титирос ответил не сразу. В одно мгновение святой огонь погас в его душе, от Константинополя не осталось и следа.

– Это не жизнь, Михалис.

– Почему? Они что, тебя обижают?

– Да нет… Я для них будто и не существую… Смотрят на меня оба и молчат. А за спиной посмеиваются…

– Да какой ты мужчина после этого? Выгони его!

– Если я его выгоню, уйдет и она.

Молча они дошли до дома Вангельо. Капитан Михалис остановился у калитки.

– Они оба там?

– Да. Их водой не разольешь. Он не захотел пойти в церковь, не пошла и она… Разве это жизнь?..

Михалису стало жаль брата.

– Вот что, учитель, пойдем-ка вместе. Я им сейчас такое устрою, что она всю жизнь будет вертеться как уж на сковородке.

– Что ты, Бог с тобой! – ужаснулся Сиезасыр. – Только хуже сделаешь! Я потерплю еще немного, а там увидим…

– Что увидим?..

– Увидим… – повторил Сиезасыр, отводя взгляд.

Он подошел к двери и взялся за кольцо, чтобы постучать.

– У тебя что, и ключей нет? – удивился Михалис.

– Не дали… Сказали, чтоб стучал, они откроют…

Капитан Михалис схватил кольцо, вырвал его вместе с гвоздями и выбросил на улицу.

– Чтоб завтра же у тебя были ключи! – крикнул он брату и, тяжело печатая шаг, направился в сторону порта.

В лавке его дожидался капитан Поликсингис, причем с таким нетерпением, что секунды не мог усидеть на месте – то и дело вскакивал и выбегал на улицу, не идет ли. Несколько раз просил Харитоса сварить ему кофе, зажигал и тут же гасил цигарку – словом, нервничал, оттого что не знал, как начать разговор с капитаном Михалисом.

В глубине души он очень уважал капитана Михалиса и всегда стремился поддерживать с ним дружбу, однако последние события говорят о том, что какая там дружба – настоящая война между ними может пойти. Он прикрепил полоску черного крепа к феске в знак того, что скорбит об убитом Манусакасе.

– Харитос, а может, твой дядя дома? Ты бы сбегал! Скажешь ему…

Не успел он закончить, как на пороге вырос капитан Михалис. Кровь в нем еще бурлила от зажигательной речи Сиезасыра, а больше от того, что брат не имеет ключей от собственного дома.

Увидев незваного гостя, капитан досадливо поморщился, но все же выдавил из себя:

– Привет тебе, капитан Поликсингис!

– Доброго тебе утра, капитан Михалис!

Хозяин сбросил с головы платок, снял жилет, сел и, взяв со стола амбарную книгу, принялся ею обмахиваться. Некоторое время оба молчали.

– Ну и жара! – нерешительно начал капитан Поликсингис.

Капитан Михалис вместо ответа вытащил из-за пояса кисет и начал медленно-медленно скручивать цигарку – казалось, он никогда не закурит. Капитан Поликсингис затушил свою цигарку, откашлялся и пододвинул поближе стул.

– Я пришел поговорить с тобой.

– Слушаю.

– Только ради нашей древней дружбы сразу не кипятись – сперва выслушай до конца…

– Слушаю, – повторил Михалис.

– Я однажды уже пробовал, но ты не дал мне договорить. Заклинаю тебя, наберись на этот раз терпения!

– Я, кажется, уже сказал, что слушаю. Нечего вилять вокруг да около! Говори прямо: чего надо?

– Харитос, поди-ка, дорогой, купи мне табаку и папиросной бумаги. – Капитану Поликсингису не с руки было откровенничать при этом молокососе, вот он и придумал предлог.

Харитос неохотно слез с канатов и пошел выполнять поручение.

– Я пришел поговорить с тобой, капитан Михалис… – Поликсингис опять запнулся.

– Да разродишься ты когда-нибудь?!

– Гм-гм… я… это… об Эмине…

Капитана Михалиса точно подбросило со стула, он подошел к двери, выглянул наружу, но глаза его в этот момент ничего не видели, их застлала черная туча, которую лишь изредка прорезывали вспышки молний. С помутневшим взором он повернулся к Поликсингису и хрипло бросил:

– Не люблю я бабьих разговоров, ты же знаешь… Бабьи страсти и бабьи сплетни – это для тебя, я до них не охотник! Ты мой гость, за порог тебя не выставишь, но сделай милость – говори о чем-нибудь другом.

– Да не горячись, капитан Михалис, дай закончить… Эмине хочет креститься…

У Михалиса аж дух перехватило. Он сграбастал со стола первое, что под руку подвернулось, стиснул со всей силы, и в кулаке осталась одна пыль.

– А будь ты католиком или евреем, она бы тоже твою веру приняла?.. По мне, это позор.

– Да почему же позор-то? Она хочет принять христианскую веру, чтобы я мог жениться на ней!

– Ах, жениться! – Михалис хрястнул по столу амбарной книгой, так что клочья разлетелись во все стороны, и сплюнул на пол от омерзения. – Ну что ж, совет вам да любовь!

Капитану Поликсингису вдруг сдавила голову феска, он сорвал ее и стал мять в руке, наблюдая искоса за капитаном Михалисом, который то зеленел, то багровел, то чернел – вот-вот лопнет от злости. Можешь беситься сколько угодно, Вепрь, думал Поликсингис, все равно никуда не денешься, тебе придется меня выслушать!

Капитан Михалис встал, тем самым, намекая гостю, что пора бы и честь знать, но тот даже ухом не повел.

– Так вот, просьба у меня к тебе, капитан Михалис: будь моим кумом.

– Я?! – Капитан Михалис что не задохнулся. – Да чтобы я опозорил свою бороду?! Не бывать этому, капитан Поликсингис! Бери себе в кумовья Эфендину Кавалину, он тебе больше подойдет!

Капитан Поликсингис вскочил. Больше не было сил сдерживать душившую его ярость, такую обиду и святой бы не стерпел.

– Ну, это уж слишком, капитан Михалис! Ты волен говорить все, что тебе вздумается, но я тоже не лыком шит! Ты воевал, и я за бабьей юбкой не отсиживался. Ты въезжал верхом в турецкие кофейни, а я проникаю в их дома! А то, что никто на твоем лице улыбки не видел, еще не значит, что в душе ты настоящий зверь. Точно так же и я: на все смеюсь, но это не означает, что я Карагёз[55]… Потому я тебе не позволю оскорблять ни меня, ни женщину, на которой я собираюсь жениться!

Капитан Поликсингис осекся, но явно не от страха, просто гнев мешал ему говорить.

Михалис пристально смотрел на него и чувствовал, что в душе, как ни странно, воцаряется мир. Когда тот запинался, потел и каждое слово выходило у него каким-то жалким, заискивающим, когда старался придвинуться поближе и будто невзначай подсовывал ему под глаза феску с траурной полосой, чтобы подольститься, Михалиса так и подмывало схватить его за шиворот, обозвать бабником, развратником, турецким выродком и вытолкать вон из лавки. Но теперь он снова видел перед собой прежнего бравого капитана, который бесстрашно бросался на турецких аскеров и никому не показывал спину… Характерами они, правда, уж слишком разные, но мужества капитану Поликсингису не занимать, он это всегда сознавал…

– Ты идешь освобождать Крит с бранью на устах, а я с песней, но дело у нас общее, – сказал ему как-то в шутку Поликсингис.

Однако друзьями капитаны оставались только во время восстаний, а после расходились в разные стороны. Капитан Михалис его сторонился, считал пустышкой, свистуном, Карагёзом. Но вот сейчас, в эту самую минуту, глядя в горящие глаза Поликсингиса, он вспомнил, как они сражались бок о бок, и в нем вспыхнуло чувство давней дружбы. Он двумя пальцами схватил гостя за жилет.

– Да, капитан Поликсингис, ты человек храбрый, достойный, не спорю… И не ищу я ссоры с тобой, давай расстанемся по-хорошему!

– Я тоже не ищу, капитан Михалис. Но иной раз ты своими словами можешь всю душу наизнанку вывернуть!

– Вот и не будем больше слов говорить! Ступай с Богом! – Михалис дружески похлопал его по плечу.

– Гонишь?! – запальчиво крикнул Поликсингис. – Ну нет, от меня так просто не отделаешься! Я еще не все сказал тебе, капитан Михалис!

– Черт с тобой, говори, только побыстрее!

– Эмине сама меня послала… Пригласи, говорит, его кумом…

– Сама… – Капитан Михалис запнулся. Язык отказывался выговаривать имя проклятой черкешенки. Взяв Поликсингиса за грудки и подталкивая его к двери, он повторял внезапно осипшим голосом. – Хватит! Довольно! Ни слова больше!

– Дай Бог, чтобы ты когда-нибудь пожалел об этом, капитан Михалис! – сказал гость, протянув руку к небу, которое от слепящих солнечных лучей казалось совсем-совсем белым.

В тот же вечер, когда все улицы уже опустели, к зеленым воротам Нури-бея неслышно подошла турчанка и постучала. Служанка, должно быть ожидавшая за воротами, мгновенно растворила их и впустила гостью.

– Видать, Эмине тоже занемогла, – решили Блаженные, по обыкновению подглядывающие в щелку, – раз Хамиде к себе вызвала.

Верная арапка проворно семенила впереди турчанки. В саду не было ни души, и красно-зеленый фонарь не горел. Привратника-арапа отослали на хутор охранять хозяина. Воздух был напоен сладкими ароматами. Арапка от радости ног под собой не чуяла: теперь ее госпожа наконец-то обратится в истинную веру и попадет в рай. А если всемилостивейший Господь позволит и ей проскользнуть через те небесные врата, то она никогда не расстанется со своей хозяйкой.

Войдя в дом, турчанка сняла юбку, паранджу, бросила на диван зонтик. Перед служанкой стоял капитан Поликсингис.

– Хозяйка наверху – ждет не дождется… У нее для тебя такие новости, что помрешь со смеху! – затараторила арапка.

Но Поликсингис нынче не настроен был шутить. Обычно, сняв женскую одежду, он принимался балагурить с арапкой и непременно дарил ей то шелковую косынку, то вышитые сандалии, то коробку лукума или курабье, но сегодня он явился с пустыми руками и взгляд у него был какой-то растерянный.

Медленно ступая по лестнице (прежде он перепрыгивал через три ступеньки), капитан Поликсингис направился в ту комнату, откуда даже сквозь закрытую дверь проникал сильный запах мускуса.

Эмине распахнула все окна, чтобы хоть немного повеяло свежестью, и, полураздетая, стала ждать капитана, прислушиваясь к каждому шороху. Сегодняшний день показался ей особенно тоскливым. Она то вздыхала, то принималась истерически хохотать. Все муки ее были связаны с этим свирепым Вепрем – капитаном Михалисом, а безудержный смех вызвало несчастье, постигшее Нури-бея. Утром пришел к ней Мустафа-ага и сообщил со скорбным выражением лица:

– Большая беда стряслась с беем. Он больше не сможет быть тебе мужем. У него будут усы, борода, волосы на теле, но мужчиной он уже не будет…

Эмине звонко рассмеялась в ответ.

– А может, ты недоговариваешь, Мустафа-ага, может, и волосы у него на теле выпадут, и голос станет тонким, как у женщины, и грудь вырастет?.. Может, и звать его теперь будут не Нури, а Нурина?

– Зачем смеешься, над людской бедой смеяться грех! – ответил оскорбленный старик.

– Ах, Нури, бедняжка! – сквозь смех запричитала Эмине. – Что же с тобой сделали, с таким удальцом, с таким красавцем! Ты был лев среди турок, и все женщины на тебя заглядывались, а теперь ни мужик, ни баба. Ни родить не сможешь, ни оплодотворить. Как мул! Ха-ха-ха!

Мустафа ошарашенно смотрел на нее. Затем схватил торбу и вылетел пулей из комнаты, а очутившись во дворе, трижды сердито сплюнул.

– А вот и ты, наконец, мой милый капитан, звездочка моя вечерняя! – защебетала Эмине, раскрывая Поликсингису благоуханные объятия. – Раздевайся скорей, супруг мой! Как я тебя ждала! Мне есть, что тебе порассказать.

– И мне тоже, – сказал капитан, опускаясь на подушки.

Он обнял гибкое тело, с наслаждением вдохнул аромат ее груди, почувствовал, как вся она будто растворяется в нем. В минуту улетучились обуревавшие его тревоги и заботы, и окружающий мир словно перестал существовать.

Но Эмине вдруг стало душно в его объятиях. Она порывисто отстранила его.

– Нет, сперва расскажи, как прошел день. Ты пришел такой хмурый… Ну что Вепрь? Отказывается?

Капитан мигом очнулся, нахлынули неприятные подробности давешнего разговора…

– Отказывается…

– Будь он проклят, нечистая сила!.. А почему?

– Не говорит… Стал буянить, едва не вытолкал меня из лавки – зверь, одним словом… Ну уж и я в долгу не остался: все ему выложил, что накипело.

– Но этого мало! Мало! – Эмине вскочила с постели и топнула об пол выкрашенной в розовый цвет пяткой. – Ты слышишь, Поликсингис, – мало! Ты должен был его убить!

Он вздрогнул.

– Убить?

– Да, да, убить! Настоящие мужчины именно так поступают! Только женщина может словом ответить на оскорбление, а мужчина должен действовать!

– Я?.. Убить капитана Михалиса?!

– А что, разве он Бог? Или ты боишься, скажи!

Эмине схватилась за ворот рубашки, рванула и разодрала ее до пояса. В свете лампы стали видны упругие груди и капельки пота между ними.

– Вот так бы и его разодрала! О Аллах! – выдохнула она и вдруг разрыдалась.

Капитан Поликсингис растерялся, хотел ее обнять, успокоить, но Эмине резко оттолкнула его и забилась в угол, как дикий зверек. Рыдания сменились безудержным хохотом. Она замолотила кулачком по стене.

– Запомни, Поликсингис! Мой муж мне опротивел в тот вечер, когда капитан Михалис двумя пальцами раздавил рюмку, а Нури ничем не смог ему ответить. Гляди, чтоб и ты мне так же не опротивел! Мужчина, которому я позволяю себя обнимать, никого во всем свете не должен бояться! Ну что, сделаешь, как я велю?

– Нет! Я не хочу!

– Не можешь!

– Не хочу! – твердо повторил капитан Поликсингис и тоже топнул ногой. Лицо стало свирепым, глаза впились в Эмине, как два кинжала.

Та сразу сменила гнев на милость. Ее тонкие ноздри возбужденно затрепетали.

– Вот таким ты мне нравишься, богатырь мой милый! А ну-ка топни еще раз, рассердись. – И она бросилась к нему на грудь.

И снова капитан Поликсингис забыл обо всем на свете. А когда опомнился – казалось, он вынырнул из морских глубин: глаза блуждали, волосы были спутаны.

– Любовь моя, муженек, богатырь мой! – ворковала черкешенка, лаская его волосатую грудь.

Капитан Поликсингис привалился спиной к стене и чувствовал себя счастливым. Он прислушивался к шуму прибоя, лаю собак, серенадам, которые пели влюбленные полуночники, и сквозь опущенные веки наблюдал за своей голубкой. Нет в мире ничего прекрасней женщины, думал он, радуясь, что родился мужчиной и может наслаждаться этим упругим телом, чувственными губами, точеными ручками…

– Не горюй, Эмине, найдем себе другого кума, еще получше капитана Михалиса. Только не забудь все, чему я тебя учил. Священник может спросить, и ты должна быть готова.

– За меня не волнуйся, муженек! Я все ваши премудрости назубок выучила. Вот спроси!

Капитан Поликсингис рассмеялся.

– Ну, хорошо! Представим, что я – отец Манолис и ты приходишь к нему обращаться в христианскую веру… Но, пожалуйста, без шуток! Представь себе, будто ты в церкви…

– Уже представила, спрашивай…

– Так, слушай внимательно… Веруешь ли ты в Бога, дочь моя?

– Верую и склоняюсь перед его благодатью.

– Бог един?

– Ох, здесь я, кажется, могу опозориться… Бог един, но в трех лицах… Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой! Отец – он такой из себя полный седобородый старичок и сидит на облачке. Сын – красивый, с рыжими усами, как у тебя, а волосы расчесаны на пробор… Только вот феску почему-то не носит… А в руках у него мяч.

– Это не мяч, Эмине, а земная сфера…

– Хорошо, пускай сфера… И еще над ним летает голубь… Вертлявый такой…

– Да не голубь, Эмине, сколько раз тебе говорить! Это – Дух Святой!

– А по-нашему – голубь.

– Ну ладно, продолжай…

– Их будто бы трое, а на самом деле один… Здесь я что-то плохо понимаю, Поликсингис, извини…

– Честно говоря, я тоже не очень понимаю… Но это ничего, достаточно верить. Ты вправду веруешь?

– Да верую, верую! Я же тебе уже клялась!

– Так, пошли дальше… А кто такой Христос?

– Сын Божий. Я же говорила, красивый такой… Он сошел на землю, чтоб спасти людей, но его распяли… Подумать только! За что – не пойму толком, знаю, что распяли, и все… А он на третий день воскрес и вознесся на небо. Правильно я говорю?

– Еще бы! Ты прямо как митрополит, радость моя!.. Ох, почеши мне ногу, пожалуйста… Так воскрес, говоришь?

– Ну да! Ты что, не слушал? Воскрес и вознесся на небо – вот так просто, без ничего, без всякой лестницы, без веревки – прямо акробат!.. Одно мне непонятно, Поликсингис…

– Говори, я тебе объясню.

– Разве он не был Богом? Как же могло случиться, что его распяли, и он умер? Пускай только на три дня, но ведь не может мир три дня жить без Бога!

– А Бог Отец и Дух Святой?

– Так они же все трое – одно целое. Получается, все были распяты и умерли вместе! И мир на три дня остался без Бога! Что ты на это скажешь?

Капитан Поликсингис почесал затылок.

– Черт меня возьми, если и я понимаю хоть что-нибудь. Обожди, Эмине, завтра переговорю с отцом Манолисом, тогда и отвечу…

– Ну ладно. Спроси меня еще о чем-нибудь, отец Поликсингис!

Глаза капитана засветились нежностью.

– Устал я сегодня, женушка, в голове темно. Может, оставим до завтра дела духовные и займемся мирскими? Потушить лампу?

– А что ж ты не спрашиваешь, какие у меня новости? Забыл?

– Как тут не забыть, когда твоя грудь сияет перед глазами, точно солнце!

Эмине, сдерживая смех, зашептала ему на ухо.

– Силы небесные, неужели это правда?! – вскричал капитан Поликсингис и выпучил глаза. – Ах, бедняга!

Его глубоко тронуло несчастье, какого врагу не пожелаешь. А она, вдоволь насмеявшись, приподнялась на постели и задула лампу. Но Поликсингис еще долго лежал, устремив взгляд в темноту… Как же все недолговечно в этом мире!

Кир Идоменеас возвращался с заутрени в свою усадьбу, а мысли его витали далеко от Мегалокастро, в других временах, в других краях, между Европой и Азией… Май. Дочери Франдзиса[56] еще спят крепким сном, а священный город гибнет. На рассвете императора окружили турки. И тогда Константин воскликнул: «Неужели не осталось ни одного христианина, который бы снес мне голову?!»

Глаза кира Идоменеаса наполнились слезами, он спотыкался о камни, блуждал по глухим переулкам, забрел в порт и, увидев море, повернул обратно. Сегодня к прошлогодней траурной ленте на шляпе он добавил еще одну, широкую, на рукаве. В полдень добрался, наконец, до дома. Сел за стол, позвал Доксанью и объявил ей, что ни обедать, ни ужинать не будет. Затем взял перо, лист бумаги и принялся писать. На этот раз писал одними заглавными буквами и красными чернилами, уподобившись византийским императорам. Нынче его пером водила рука самого Константина Палеолога, взывающего к английской королеве Виктории: «Дорогая кузина Виктория, вот уже 436 лет прошло с тех пор, как меня убили, и я, лежа в земле, жду от христианских царей справедливости… Сколько же можно ждать? Сколько?!»

Две крупные слезы скатились по щекам Идоменеаса на лист бумаги. Чернила расплылись. Он схватил другой лист, начал сызнова, держа в одной руке перо, а другой прижимая к глазам платок. Рыдания душили его, и очень хотелось есть, но он не мог прервать свой великий труд. В день большого траура он поклялся не пить, не есть и не курить. Поздно вечером к нему зашел Сиезасыр, тоже как в воду опущенный. Когда он расстался с капитаном Михалисом, жена с братом сидели возле дома за накрытым столом, пили кофе с молоком и сухариками и чему-то весело смеялись. Он поздоровался. Они взглянули на него, но не ответили. Другая бы жена встала, сходила за третьей чашкой, налила бы мужу горячего кофе, предложила отдохнуть после утомительного стояния в церкви. А эта только переглянулась с братцем, подмигнула и прыснула в кулак.

Сиезасыр заперся у себя в комнате. В самом деле, так дальше жить нельзя, надо положить этому конец! Сегодня после удачного выступления в церкви он почувствовал прилив храбрости, как будто светлой памяти Константин вдохнул в него новые силы. Да, он мужчина, вот сейчас топнет ногой и покажет им, кто хозяин в доме!

– Этот дом – мой Константинополь! – бормотал он. – Этот бездельник хочет разрушить мой очаг, а я этого не допущу!.. Возьму и убью его!

Но как только вырвались у него слова «убью его», тщедушный учитель сразу испугался. Не дай Бог, кто услышал! Он выглянул в окно. Жена, привалившись к плечу брата, что-то нашептывала ему на ухо и покатывалась со смеху, а этот красавчик, босой, расхристанный, в одной рубашке, полузакрыв глаза, зевал и сладко потягивался.

Сиезасыр отпрянул от окна и упал ничком на кровать.

– Нет, так жить нельзя… это не жизнь! – шептал он, кусая губы, чтобы не разрыдаться.

Потом вдруг вспомнил слова Михалиса, сжал кулаки и ринулся во двор, боясь, что передумает, вернется с полдороги…

– Чего ржете?! – выкрикнул он. Нижняя челюсть у него дрожала. – Молчать!

Жена взглянула на него и закрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться. Дьямандис покосился на зятя и зевнул.

– А что, учитель, уж и посмеяться нельзя? – лениво проговорил он.

– Не сметь мне перечить! – взвизгнул Сиезасыр. – Я тут хозяин! – Расхрабрившись, он топнул ногой. – Мне нужны ключи от дома!

– Ты видала? – удивленно обратился к сестре Дьямандис, указывая пальцем на изжелта-бледного учителя. – Вот, полюбуйся! Крутанула муха задом и загадила весь мир.

Вангельо не выдержала и звонко рассмеялась.

– Заткнись, бесстыдница! – крикнул разъяренный Сиезасыр и подскочил к ней с намерением зажать ей рот.

– А ну убери лапы! – взревел Дьямандис и занес кулак над головой учителя. – Убью!

При виде этого увесистого кулака Сиезасыр весь съежился.

– Вон отсюда! – рычал Дьямандис. – А не то раздавлю, как червя! Ишь, хозяин выискался! Да ты рылом не вышел, чтоб тут распоряжаться! Ключи ему подавай! А пинка в тощую задницу не хочешь, горбун проклятый? Убирайся, пока очки целы!

Он схватил беднягу за шиворот и шмякнул о стенку. А Вангельо как ни в чем не бывало распустила длинные волосы и стала расчесывать их подаренным ей к свадьбе гребнем из слоновой кости, искоса поглядывая на брата и мужа. Рядом с этой мерзкой гусеницей красавец Дьямандис кажется еще стройнее, еще мужественнее… Сиезасыр с трудом встал, прихрамывая, доплелся до калитки и только там осмелился повернуться к ним.

– Это не жизнь! – сказал он тихо и обреченно. – Надо с этим кончать!

– Вот именно! – раздраженно отозвался Дьямандис. – Сил моих больше нет видеть, как ты с утра до ночи путаешься под ногами. В этом доме нам двоим тесно! – И, взглянув на сестру, добавил, – выбирай: или я, или он!

У учителя перехватило дыхание. Не спуская глаз с жены, он ждал ответа. Вангельо не спеша взяла в зубы зеленую шелковую ленту, захватив волосы обеими руками, тщательно перевязала их, откинула за спину и только после этого отчетливо произнесла:

– С братом я не расстанусь, даже если мир рухнет!

– А как же я? – еле-еле выдавил Сиезасыр.

Вангельо передернула плечами. Дьямандис захохотал и положил ногу на стоящий рядом стул.

– Она ведь тебе ясно сказала! Вали отсюда подобру-поздорову, дорогой зятек!

Как он очутился на улице, где бродил целый день, Сиезасыр не помнил. Было ли то землетрясение, затмение солнца или они происходили только у него в голове? Он даже не заметил, что за ним по пятам следовали двое мальчишек – Трасаки и сын Красойоргиса.

– Никак топиться пошел! – воскликнул Трасаки. – А ну-ка, посмотрим!

Мальчик вчера подслушал, как мать говорила отцу:

– Что-то не ладится там у них, видно, обижают твоего брата…

А отец ответил:

– Ну так пусть утопится, раз не может быть мужчиной!

Поэтому сегодня, когда Сиезасыр, шатаясь как пьяный, побрел к морю, Трасаки схватил приятеля за руку и припустился за дядей.

– Все! Вот помяни мое слово, с причала прыгнет! Поглядим!

Сиезасыр и впрямь подошел к причалу, но шум прибоя, видимо, успокоил его, он сел и надолго застыл в неподвижности. Мальчикам надоело ждать.

– Видать, раздумал топиться… Зря только время потеряли! Пошли, скоро полдень, у меня в животе урчит…

Солнце уже клонилось к горизонту, когда учитель очнулся и встал с каменного причала. В мозгу прояснилось, и на смену душевным терзаниям пришла уверенность, что все будет хорошо… Правда, он пока и сам толком не знал, что значит «хорошо» и как этого добиться.

Миновав припортовые закоулки, еврейский квартал, мальтийское поселение, Сиезасыр, наконец, очутился перед усадьбой Идоменеаса. В окне кума горел огонь. Опять строчит письма королям, горе-писака! Пойти, что ли, к нему, отвести малость душу? Ему это тоже не повредит…

Он постучал в ворота. Старая Доксанья, отперев ему, обрадовалась:

– Ах, учитель, тебя сам Бог послал! Мой-то, горемычный, с утра крошки хлеба в рот не берет! Уговорил бы ты его хоть чего-нибудь поесть!

Кир Идоменеас тоже был рад гостю. Он только что написал на конверте адрес и запечатал письмо своей печаткой с изображением Афины Паллады. Завтра утром оно полетит в Лондон.

– Они сражаются с оружием в руках, а наше с тобой оружие, да еще, пожалуй, Хаджисавваса – это разум, – с гордостью заявил Идоменеас. – Вот попомни, именно разум освободит Крит!

Учитель покачал головой: ему не верилось, что писаниной и древними мраморными обломками можно спасти остров. Усталый, голодный, подавленный, опустился он в старое кресло с вылезшими пружинами.

– А кто нас спасет, Идоменеас? – вздохнул он.

– Как кто – Крит! Мы его, а он нас! Это единственный путь к нашему счастью, другого нет! Человек может быть счастливым, только если душа его свободна.

Учитель снял очки и стал протирать их от налета морской соли.

– Ты что, не веришь?! – вспыхнув, вскричал Идоменеас. – А, чего с тобой говорить! Ты же молодожен! Небось до сих пор голова идет кругом. Но погоди, сладкий хмель пройдет, и тогда ты меня поймешь. Такие люди, как мы, не бывают счастливы одной личной жизнью. Наше счастье – это борьба за общее благо!

Идоменеас придвинул было к себе тарелку, но вспомнил про данный обет и даже обрадовался: вот и на эту жертву он идет ради своего народа.

– Есть у меня одна тайна, кум, – торжественно изрек он и гордо вскинул до времен облысевшую голову. – О ней пока никто не знает, кроме Хаджисавваса. Сегодня я открою ее тебе… – Он едва не задохнулся от полноты чувств. Вот сейчас пришел желанный миг, он поведает другу тайну, которая зрела в нем долгие годы. – Как ты думаешь, зачем я пишу королям?! Зачем похоронил себя при жизни в этих стенах?! А затем, что во мне кричит боль моей родины! Голос Крита – это я, понял? Усмехаешься, считаешь, что мои письма – глас вопиющего в пустыне? Так нет же! Вопль о помощи непременно дойдет до слуха королей и сильных мира сего. А не дойдет до них – его услышат дети их или внуки!.. Или же Господь Бог услышит! На то он и существует, чтобы внимать человеческим страданиям. Не смейся, учитель… Знаю-знаю, меня здесь считают слабоумным. Думаешь, я не слышу, как все шепчут мне в спину: «Вон писака малохольный пошел!»? Ну и пускай! Те, кто болел душой за людей, всегда оставались непонятыми… Но настанет день, и разверзнутся небеса, и взглянет Всевышний на Крит, изнемогающий в оковах рабства, и устыдится своей глухоты… В тот же миг, как на Пасху, ударят все колокола, в том числе и на церкви Святого Мины… улицы украсятся миртовыми и лавровыми ветками, а христиане, плача от счастья, станут целоваться и кричать: «Крит воскрес!» – «Воистину воскрес!»

Идоменеас вытер мокрые от слез глаза и почувствовал, как на сердце стало легче.

А вот учителя не согрели его страстные слова.

– Но ведь тогда и тебя, и меня давно на свете не будет. Не суждено нам увидеть этого воскресения. Так и умрем рабами…

Идоменеас сочувственно посмотрел на приятеля.

– Да как ты не можешь понять, что мне не нужна свобода для себя лично! Я живу в аду рабства, и тем не менее я свободный человек! Вкус свободы я ощутил за много поколений до своего рождения и умру свободным, потому что всю жизнь боролся за освобождение! Понимаешь?

– Нет, – вздохнул учитель. У него не шли из головы жена, ее дармоед братец, ключи от дома, которых он так и не получил.

– Ничего, когда-нибудь поймешь, – уверенно ответил Идоменеас. – Ты сейчас погружен в мелочные заботы, разъедающие человеческую душу… Душа – это львица, и заботы – жалкие вши. Когда-нибудь ты их выведешь.

На пороге появилась Доксанья. Идоменеас, сидя спиной к двери, не заметил ее. Старуха сделала знак учителю: мол, пора перевести разговор на еду.

Тот сразу оживился: у него с самого утра маковой росинки во рту не было.

– Голодного медведя танцевать не заставишь, – обратился он к Идоменеасу. – Вот ты толкуешь о высоких идеалах, а у меня живот подвело. Весь день ничего не ел, да еще не спал ночью, к выступлению готовился.

– Велика беда! – отмахнулся Идоменеас. – Хлеб насущный – это мелочи, тоже вроде вшей.

– Но если их не будет, львица тут же издохнет, – смеясь, сказал учитель.

Идоменеас хлопнул в ладоши.

– Эй, няня, наш гость проголодался! Тащи сюда все, что есть в доме.

– Я сейчас, я мигом! – заторопилась обрадованная старуха.

– Поужинаем вместе, – сказал Сиезасыр. – Один есть не буду. Можно считать еду мелочной заботой, но взгляни с другой стороны: вынужденное голодание – ведь это, в сущности, те же вши.

Друзья захохотали. Так всегда бывает: мучишься, мучишься, а стоит свести все к шутке – сразу легче на душе делается. Вошла Доксанья с подносом, уставленным яствами. Ее морщинистое лицо светилось от удовольствия. Солнце село за горизонт, день миновал, поэтому Идоменеас, составив компанию другу, не нарушил обета. Они с аппетитом поели и даже выпили немного старого вина за грядущую свободу.

Стемнело, и учитель с ужасом вспомнил о том, что приближается время возвращаться домой.

– О чем задумался? – спросил Идоменеас.

Сиезасыр не ответил.

– Ты чего помрачнел, кум? Семейная жизнь не ладится?

Тот подошел к окну, вздохнул.

– Поздно уже, пора идти.

Вот и пролетел у Сиезасыра медовый месяц. Скоро сорок дней после гибели Манусакаса. Его старший сын, Тодорис, никак не успокоится в своей глухой деревне. Дядя Михалис жестоко обидел его, назвав молокососом.

– Сколько тебе лет? – спросил он тогда.

– Семнадцать.

– Не лезь не в свое дело! Молод еще!

Семнадцать лет, видите ли, мало! Да он в свои семнадцать лет на любое мужское дело годен! Может впрячься вместе с быком Русосом в плуг и вспахать все поле, может девку повалить и обрюхатить, может подстеречь Хусейна, племянника Нури-бея, первого турецкого забияку в Петрокефало, и вонзить ему нож в горло… А он – «не лезь не в свое дело»!

– Мама, за что меня дядя обидел? – все время пристает он к Христине.

Завтра уж сорок дней, как убили Манусакаса, а вдова его ежедневно приходит к нему на могилу – рыдает, царапает ногтями землю.

– Дядя прав: не возмужал ты еще, Тодорис. Он сам отомстит за кровь твоего отца.

– Но когда же, мама? Когда?! Завтра сорок дней, а мы едим себе, пьем, работаем, как будто так и надо! Неужели тебе не снится отец? Ко мне он каждую ночь приходит с укорами…

Юноша устремил тоскующий взгляд вдаль, туда, где у подножия горы раскинулось под солнцем Петрокефало. Он знал, что там живет много богатых турок, и среди них племяш проклятого бея. Потому и не мог оторвать от той деревни горящих глаз. Загорелые щеки парня уже начали покрываться легким пушком, и на груди появилась темная поросль. Большую часть года он проводил в горах с отарой, но теперь ему становилось все тягостнее переносить одиночество, и по воскресеньям он норовил спуститься в деревню, поглядеть на девушек. А когда убили отца, и вовсе в горы не вернулся – послал вместо себя брата Костандиса. Стал он носить отцовские сапоги, жилет, повязывал голову платком, как дядя Михалис, не расставался с доставшимися от отца кинжалом и кисетом и все чаще наведывался в Петрокефало.

– Ну я пошел, мама. – Он быстро поднялся с могилы.

– Куда, сынок?

– В Петрокефало. Тебе ведь нужны были гранаты для кутьи. Пойду принесу. У деда они висят на балке.

Из-под черного кушака сверкнул кинжал со следами крови. Тодорис сам вынул его из груди отца, когда того нашли под каменным дубом. Мать хотела обмыть кинжал, но Тодорис не дал.

– Эту кровь только кровью можно смыть! – сказал он и сунул окровавленный кинжал за пояс. С тех пор парень даже ночью клал его себе под подушку.

– Оставь ты этот нож, Тодорис, – просила мать. – Пока будешь держать его под подушкой, отец будет во сне являться к тебе…

– Я этого хочу, мама, – отвечал сын. – Пусть является. – И, перекрестившись, опять клал кинжал под подушку.

Поглубже засунув кинжал за пояс, Тодорис решительно двинулся с кладбища.

– Будь осторожен, сынок! – крикнула ему вслед мать, услыхав, как грохочут у него под ногами камни. – Заклинаю тебя, ведь ты у меня теперь единственная опора!

Но Тодорис уже скрылся из виду.

На тропинку, вьющуюся меж кустов вереска, прямо ему под ноги выскочил заяц. Точным ударом палки Тодорис сбил его, схватил за лапы и размозжил зверьку голову о камень.

Вот и гостинец деду. Старик любит полакомиться дичью, благо все зубы у него еще целы.

Довольный собой, Тодорис двинулся дальше с добычей в руках. Добрый знак, подумал он, неспроста попался мне этот заяц. Вот так же и Хусейна схвачу за ноги да размозжу ему башку. Правда, он все же не заяц, руки у него крепкие. Сперва надо будет побороться.

Вчера Тодорис вызвал турка свистом с гумна.

– Эй, Хусейн! Ты не забыл, что послезавтра сорок дней, как твой дядя Нури убил моего отца?

– Чтоб ему в гробу перевернуться! – хохотнул Хусейн.

Глаза у Тодориса налились кровью, по телу прошла дрожь.

– Ну чего уставился, гяур? Ходят тут всякие, от дела отрывают!

– Ладно, не хорохорься, давай померимся. Турок буду, если не положу тебя на обе лопатки!

– Меня?! Ах ты, деревенщина! Где будем бороться? Назначай встречу!

– На том самом месте, где убит мой отец. Под большим каменным дубом. Послезавтра, как исполнится сорок дней… Рано утром, чтобы никто не видел и не знал.

– На ножах, что ли?

– На ножах.

На том и расстались. Хусейн вернулся на гумно, а Тодорис, придя домой, сел на пороге, вытащил из-за пояса кинжал и собрался было его наточить, да передумал: нельзя, чтоб с кинжала стерлась кровь, – и спрятал обратно за пояс. Затем встал, вышел на дорогу, прислонился к стволу дерева.

Неподалеку у колодца девушка набирала воду. Наполнив кувшин, поставила его на плечо и собралась идти, но неожиданно поймала на себе взгляд Тодориса и вся залилась краской. Он тоже невольно покраснел, залюбовавшись ею: загорелая, стройная, круглолицая, черные брови вразлет, а миндалевидные глаза смотрят настороженно, но и лукаво.

– Везет мне сегодня, вот и Фросаки встретил, – пробормотал Тодорис. Сердце у него радостно екнуло.

Он огляделся: вокруг ни души. Во всем мире словно осталась только одна эта девушка с золотым солнечным нимбом над головой. Тодорис мгновенно очутился у колодца.

– Здравствуй, Фросаки! – Он посмотрел ей прямо в глаза, потом обвел взглядом фигурку, маленькие загорелые ноги в деревянных сандалиях.

– Здравствуй, капитан Тодорис, – с вызовом ответила девушка. – А ты, я гляжу, с зайцами воевал!

– Сперва с зайцами, – улыбнулся парень, – а потом и на турок войной пойду.

Быстро озираясь по сторонам, Фросаки опустила на землю кувшин.

– Пить хочешь?

– Еще как! Только кто же мне, горемычному, даст напиться?.. – Не сводя глаз со смущенной девушки, Тодорис тихо добавил, – завтра сорок дней, как убили отца. Поможешь моей матери кутью делать? Придешь? Другие девушки тоже придут.

– Не знаю, отпустит ли мать, – отозвалась Фросаки. Но потом, подумав немного, выпалила, – а не отпустит – все равно приду, раз ты просишь. Как же можно обидеть славного капитана Тодориса?

Голос ее звучал насмешливо, но в нем чувствовалась скрытая нежность. Она и сама себе боялась признаться, что этот парень давно снится ей по ночам.

Тодорис вдруг подумал о завтрашней схватке с Хусейном.

– Скажи, Фросаки, если меня убьют, ты будешь плакать?

– Что это тебе в голову взбрело? – испугалась девушка.

– Мало ли… Всякое может случиться… Так будешь плакать?

Она было опять хотела ответить шуткой, но, видно, не справилась с собой: губы задрожали, глаза наполнились слезами.

– Зачем мучаешь меня, Тодорис? – прошептала она с горечью. – Знаешь ведь, что без тебя мне свет не мил!

– А раз так, значит, со мной ничего и не случится! – радостно воскликнул парень. – Тогда сам черт мне не страшен!

Вдалеке показались две девушки с кувшинами. Фросаки торопливо утерла глаза, вновь поставила резной кувшин на плечо и пошла прочь как ни в чем не бывало. А Тодорис, весело насвистывая и размахивая убитым зайцем, вернулся к себе в дом.

На другой день, после воскресной обедни, отец Григорис вышел на паперть и встал рядом со смуглым пономарем. У того в руках был тяжелый поднос с кутьей, густо посыпанной сахаром, орехами и зернами граната. Сверху корицей было выведено имя «Манусакас». Односельчане подходили по одному, протягивали руку, священник наполнял ее кутьей, бормоча:

– Упокой, Господи, душу его!

Отойдя на несколько шагов, все принимались жевать, пачкая усы корицей и сахаром.

– Как быстро сорок дней миновали! И летит же время! – сокрушались люди.

– Это не время летит, а жизнь наша…

Старая Катериньо, мать полевого сторожа, рассказала, что вчера ночью видела, как Манусакас блуждал вокруг села. Ее собака, учуяв покойного, вся ощетинилась, хотела залаять, но так и замерла с раскрытой пастью. До сих пор не может закрыть.

– Оборотнем сделался, бедолага! – перекрестившись, сказал какой-то старичок. – Ведь не своей смертью помер. Потому и силы у него хоть отбавляй. Вот и не успокоится никак…

– Ну да, дух его мести требует, – поддержал другой. – О чем только думает капитан Михалис? Столько времени прошло!

Тут на паперть влетел запыхавшийся, дрожащий Кокольос, церковный сторож. Священник уже раздал кутью, дозволил прихожанам слизывать с подноса остатки, потом подошел к Кокольосу, и их обступил народ.

– Да отдышись ты! Опять, видно, что-то стряслось! Господи, спаси и помилуй нас.

– Хусейн, племянник Нури-бея, лежит убитый!

– Где?!

– Под каменным дубом!

– Кто убил?

– Бог его знает! В Петрокефало страшный переполох. Наши все позапирали двери, оружием запасаются. Турки положили убитого во дворе мечети и ходят прощаться с ним. Все злые, сыплют проклятьями, грозят сжечь Ай-Яннис.

– Да мы-то тут при чем?

– Говорят, кто-то из нашей деревни убил – вроде бы месть за кровь Манусакаса. Требуют, чтоб выдали им Тодориса.

– Надо предупредить вдову, – решил священник. – Тодорис пускай бежит в горы…

Юноша тем временем достал отцовское ружье и серебряные пистолеты, насыпал пороху. Затем открыл отцовский сундук и вытащил спрятанный на дне греческий флаг. Обмотал его вокруг тела и торопливо зашагал в горы. По пути забежал к пасшему стадо брату Констандису и велел ему, ежели спросят, говорить, что в глаза его не видел. Попрощаться с матерью не успел, потому попросил брата передать ей, что у него все в порядке, он просит ее благословения. У Костандиса разжился хлебом и сыром, отправился высоко в горы, к друзьям-пастухам. Отсижусь у них в овчарне, а если низами и туда доберутся, мы с ребятами развернем знамя и дадим им настоящий бой – такие планы строил Тодорис.

Ближе к вечеру двое вооруженных турок остановились у дома Христины. Сначала стукнули тихонько, потом сильнее и, наконец, принялись колотить в калитку изо всех сил. Но никто не откликнулся.

Подошел старый турок с вязанкой дров за плечами.

– Добрый вечер, мусульмане! Уж не Тодориса ли ищете? Так нет его: улетела птичка в горы!

– Откуда знаешь, дед Ибрагим? Сам видел?

– Своими глазами, клянусь Магометом. Оседлал гяур гору, как коня. Я от страха в кусты залез, а когда выглянул оттуда, его и след простыл.

Турки выругались, несколько раз ударили кинжалами в дверь и ушли. По дороге, пролегавшей меж двумя деревнями, они встретили бабку Катериньо, ту самую, которой явился оборотень. Насобирав целую котомку дикой спаржи, она, довольная, торопилась домой: из двух оставшихся яиц и спаржи выйдет неплохой ужин для сына.

Туркам надо было на ком-то сорвать свою злость; они набросились на несчастную старуху и несколькими ударами кинжалов прикончили ее.

– На безрыбье и рак рыба! – процедил один, вытирая лезвие собранными бабкой травами.

Весть о зверстве турок быстро облетела всю округу. Началась резня. Дня не проходило, чтобы не был найден на дороге зарезанный грек или труп турка, зарытого в землю в собственном саду или брошенного в пересохший колодец. Волна убийств докатилась и до Мегалокастро.

Однажды турки подпоили Сулеймана, сеиза паши, и принялись натравливать его на греков.

– Раз уж ни у кого больше храбрости не хватает, придется тебе расправиться с неверными. Начни с капитана Михалиса!

Сулейман, вооружившись ятаганом, который подарил ему на байрам повелитель, бросился в греческий квартал. Услыхав его грозные выкрики, христиане хватали в охапку детей и запирали двери. Все улицы мгновенно опустели. Случайный прохожий, завидев издали разъяренного арапа, стучался в первую попавшуюся калитку.

– Ну вот, опять началось! Быть пожару на Крите! – говорили люди.

Одни цепенели от страха, другие глухо роптали, третьи вытаскивали спрятанные на чердаках сабли и счищали с них ржавчину.

У источника Идоменеаса арап остановился перевести дух. От выпитой ракии и полуденного зноя пот струился у него со лба. Сулейман сунул голову под струю прохладной воды и принялся обливаться. И вдруг в просвете между расставленными ногами увидал на другом конце улицы капитана Михалиса. Сеиз схватил ятаган и с ревом кинулся к нему.

Грек остановился, хотел было повернуть от греха подальше, но устыдился за себя. Приоткрылась калитка, выглянула простоволосая жена Красойоргиса.

– Чего стоишь, капитан Михалис? Заходи скорей!

Но он, не отвечая, снял большой платок и намотал его на руку. На противоположной стороне улицы тоже скрипнула калитка. Показалась кира Пенелопа, следившая за происходящим.

– Сосед, ради всего святого, заходи ко мне, спрячься!

Арап, топая огромными ножищами, приближался. На улицу выбежала кира Катерина.

– Михалис, Михалис, пожалей нас! – вскрикнула она.

Сулейман, злобно скрежеща зубами, посверкивая белками глаз, уже стоял рядом с капитаном Михалисом.

– Ага, попался, гяур! – он взмахнул ятаганом.

Кира Катерина хотела заслонить собой мужа, но капитан Михалис оказался проворнее: он со всей силы ударил арапа кулаком в живот. Сулейман застонал и грохнулся наземь, перегородив своим телом узкую улочку. Капитан Михалис нагнулся, вырвал у него ятаган, перешагнул через распростертую тушу и зашагал к своей калитке.

– Твое дело – за домом глядеть, – бросил он жене.

Они вошли во двор: впереди капитан Михалис, позади Катерина. Она вынесла мужу чистую рубаху, он переоделся, умылся и немного отошел, потому что, когда рассматривал острый ятаган, под усами как будто даже мелькнула улыбка.

– Слышь, жена, отдай-ка эту штуковину Трасаки – карандаши чинить…

В тот же вечер два турчонка, муэдзиново отродье, подстерегли и отколошматили святого человека – Бертодулоса, изодрали в клочья соломенную шляпу, сорвали накидку – едва он ноги унес.

А наутро нашли муэдзина, привязанного к Большому платану. Был он в чем мать родила, посинел от холода, только борода его и согревала. Чтоб не кричал, ему заткнули рот его же собственной чалмой. Когда его отвязали, растерли ракией, напоили горячим отваром шалфея, он опомнился и заговорил. Оказалось, его схватили в полночь двое греков – один с огромными, как у дикого кота, усами, другой хромой. Вначале они собирались отрезать ему бороду, да у обоих не нашлось ни ножа, ни ножниц, потому злоумышленники ограничились тем, что заткнули рот, привязали, плюнули на него несколько раз и ушли в сторону порта.

Когда слух об этом достиг паши, он рассвирепел и отдал приказ хватать всех хромых без разбору и бросать в темницу. Приходили и за капитаном Стефанисом, но, по счастью, не застали дома. В темнице их избивали, поили касторкой, чтобы вырвать признание, но хромые держались молодцами: ни один слова не вымолвил. Через три дня паше надоело содержать эту ораву человек в тридцать, и он их выгнал, а гнев свой обратил на Сулеймана.

– Ах ты, сарацин вонючий! – кричал он, нахлестывая его бунчуком по спине. – Впредь запомнишь, скотина, как Турцию позорить!

В конце концов, он повелел бросить арапа за решетку и заковать в железные цепи.

Из Африки дули засушливые южные ветра, насквозь продувая жилища и поднимая густую пыль, которая набивалась в нос, рот, уши. Днем даже собаки прятались куда-нибудь в тень, не говоря уже о людях. У Барбаянниса торговля шла бойчей некуда, только и бегал по домам да по лавкам со своим шербетом. Этому сухощавому старичку, казалось, не страшны ни летний зной, ни зимняя стужа: его и освежали, и согревали думы о вырученных деньгах.

На бахче уже зрели арбузы, дыни, сладкие тыквы. Каждое утро крестьяне привозили их целые горы и сваливали на площади у Большого платана или у Трех арок. На базаре появились первый виноград и ранний кисло-сладкий инжир. Земля в этот год родила щедро, торговцы за ней и не поспевали. Каждый из кожи вон лез, чтобы сбыть свой товар, хоть на вес, хоть на глаз, хоть все зараз. А беднота покупала по дешевке и радовалась. Если до сумерек торговцу не удавалось все распродать, он бил в ладоши и кричал:

– Задаром! Отдаю задаром!

И к нему со всех сторон сбегались ребятишки и нищие, которые перед закатом непременно стекались к площади в надежде полакомиться на дармовщинку.

В сумерках хозяйки поливали дворы, отчего земля будто облегченно вздыхала, потом собирались вместе то у одной, то у другой посудачить за рукоделием.

В воскресный вечер все пришли во двор Красойоргиса. Его жена выставила угощенье по случаю именин своего первенца Андрикоса, закадычного дружка Трасаки. Этот чертенок тоже нрава был буйного: служанка Ясемья боялась попадаться ему под горячую руку – тарелкой мог запустить. А мать страшно гордилась сыном и приговаривала:

– Настоящий мужчина растет!

Сейчас соседки лакомились миндальной халвой и наперебой желали ей:

– Дай Бог здоровья твоему сыну! Как подрастет – пусть станет капитаном в горах или старейшиной в городе!

– Пошли ему Господь жену богатую да красивую! Чтоб этот двор был полон таких же бесенят, как твой Андрикос!

Вдруг в калитку ворвалась кира Пенелопа, бледная, заплаканная, в грязном платье. Хотела что-то сказать соседкам, но не сумела – разрыдалась. Все засуетились вокруг нее. Хозяйка принесла вишневой воды. Та стала пить, захлебываясь.

– Что с тобой, соседка? Успокойся! Расскажи, чего стряслось!

Кира Пенелопа осушила стакан и с трудом пробормотала:

– Димитрос… мой Димитрос…

– Да что с ним такое? Неужто заболел?

– Ушел…

– Как – ушел? Куда?

– Взял зонтик и ушел…

– Да куда ушел-то, скажи толком!

– В горы ушел опять…

– В горы? А чего он там забыл?

– От тоски, видать… Вот и в тот раз то же самое было… в семьдесят восьмом, во время восстания… Точно так же взял зонтик и ушел…

– Ох, соседки, не к добру все это! – воскликнула кира Хрисанфи, хлопнув себя по коленям. – Помяните мое слово: еще одно восстание будет…

– Типун тебе на язык!

– Помяните мое слово… – повторила кира Хрисанфи. – Заметили, что перед землетрясением мыши разбегаются? Димитрос, видать, чует восстание.

– И ведь ничего, кроме зонтика, с собой не взял! – причитала кира Пенелопа. – Кто его в горах накормит, кто обстирает?! Какой от зонтика прок?.. Опять, как тогда, вернется кожа да кости!..

– Ну и слава Богу! – попыталась успокоить ее жена Красойоргиса. – Ты погляди на моего – лучше, что ль: с жиру едва не лопается!

Но никакие утешения на киру Пенелопу не действовали. Она разинула рот, чтобы снова завыть, но хозяйка поставила перед ней блюдце миндальной халвы, и та мгновенно отвлеклась.

– Кира Катерина, а как поживает капитан Михалис? – перевела разговор жена Красойоргиса. – Что-то его давно не видно.

– Да где ж его увидишь: уходит из дому на рассвете, возвращается за полночь! – отозвалась капитанша и, тихо вздохнув, добавила, – но здоров, слава Богу.

Капитан Михалис и в самом деле был здоров, только места себе не находил, как зверь в клетке. Каждый день, оседлав свою кобылу, выезжал он в степь. У арки Пендевиса сворачивал к хутору Нури-бея. Из-за олив и кипарисов глядел на заново перекрытую крышу, и сердце у него в груди начинало бешено колотиться.

– Погоди, потерпи еще немного, – уговаривал он себя, – пока поправится…

По вечерам Али-ага приносил с хутора последние новости.

– Сегодня хотел уж встать, да не смог – так и рухнул на кровать.

Или:

– Сегодня встал, арап вывел его во двор. Я спрятался за корытом и все видел… Не поверишь, капитан, я его не узнал: такой бледный, исхудалый, все лицо в морщинах! От былой красоты и следа не осталось.

Или (через несколько дней):

– Сегодня вышел сам, без арапа, и встал на пороге. Заметил меня. Я подошел, хотел поздороваться с ним, но он махнул рукой: убирайся, мол. Ну я и давай Бог ноги…

Спустя еще какое-то время:

– Сегодня арап посадил его на коня, и он немного проехал. Арап бежал сзади, чтоб подхватить, ежели свалится. А конь шел так тихо, осторожно, будто все понимал…

Так проходили дни и недели, и вот однажды Михалис сидел в полумраке своей лавки и поджидал Али-агу.

– Радуйся, капитан, он здоров! – вбегая, воскликнул тот. – Мустафа-ага ушел с хутора со словами: «Я тебе, Нури, больше не нужен. Все теперь в руках Аллаха!» А Нури под вечер оседлал коня и поехал на прогулку. И арап уже не бежал за ним.

– А как он выглядит? Окреп, поправился, прежним красавцем стал?

– Нет, пока еще худой, желтый как лимон и грустный. Ничего не ест, так нянька старая сказала, не пьет, не спит – только вздыхает. А нянька возьми да спроси его, когда ж хозяйка пожалует на хутор. Нури-бей пошатнулся, едва не упал, голова, видать, пошла кругом. Глаза мутные, смотрит на няньку и молчит.

– Надоел ты мне своей болтовней, Али-ага. Ступай прочь!

Но старый турок медлил: явно хотел еще что-то сказать, но не решался.

– Ну, чего мнешься? Говори, что хочешь сказать, или проваливай.

Али-ага перешел на шепот.

– Ходят слухи, капитан… – начал он и опять запнулся.

– Да говори же ты, ведь я тебе за это и плачу!

– Ходят слухи, что он, бедняга, калекой остался…

– То есть?

Али-ага наклонился к самому его уху.

– Ну, не мужчина он больше… И Эмине-ханум об этом знает…

– Пошел вон!

Али-ага, спотыкаясь о канатные бухты, с трудом нашарил дорогу к двери и исчез. Капитан Михалис вскочил и начал метаться по лавке.

– Не может этого быть! Не верю! Нет, не может быть!

У него в голове не укладывалось страшное несчастье, постигшее Нури-бея.

– Нет! Нет! Не верю! – повторял он, кусая губы. – А если и впрямь?.. Если Али-ага не соврал? Да у кого ж рука поднимется мстить после этого? Может ли быть тяжелее кара?!

Внезапно пришло решение:

– Поеду сам, а там видно будет…

Еще несколько дней он выжидал: пусть оклемается малость… А в воскресенье, оседлав кобылу, выехал за арку Пендевиса. Хлеба уже все скошены, виноградные лозы гнутся под тяжестью бесчисленных гроздьев. Небо пышет зноем.

Жатва, сбор винограда, восстание, подумал он с болью. Несчастная мать-земля! Он любил свою землю, считал ее живым существом, способным кричать и плакать. Да, Крит – это не камни, не земля, не корни деревьев, а несметное количество отцов и матерей, которые собираются по воскресеньям в церкви, копят в душе гнев, чтобы, когда придет время, развернуть стяг и уйти с ним в горы. На этом стяге в течение многих веков матери Крита, склоняясь, вышивали черными и седыми волосами бессмертные слова: «Свобода или смерть!»

Глаза у капитана Михалиса затуманились, подернулись слезами. Думая о Крите, он не стыдился этих слез.

– Несчастная земля! Несчастная мать!

Солнце уже стояло в зените, когда вдали, меж оливковых деревьев, забелел хутор бея. Капитан Михалис пришпорил кобылу.

Сквозь распахнутые настежь ворота он свободно въехал во двор. Спешился и огляделся. Сколько лет миновало! Здесь, под этой дуплистой оливой, они сидели друг против друга, решая, то ли побиться не на жизнь, а на смерть, то ли, наоборот, побрататься… А теперь, через столько лет, он по велению Господа Бога приехал сюда мстить, а душу, как и тогда, раздирают сомнения.

Подбежал слуга, узнал его:

– Добро пожаловать, капитан Михалис!

– Где хозяин?

– У себя, наверху.

– Скажи, что я хочу его видеть.

Конь Нури, почуяв кобылу, просунул красивую голову в дверь хлева и заржал. Кобыла тоже увидела его, но не выказала никакого интереса, так как носила в чреве жеребенка.

Слуга вскоре вернулся.

– Бей говорит, что ты, капитан, для него самый дорогой гость. Только сделай милость, обожди немного, пока он оденется. Расседлать твою кобылу?

– Не надо!

Капитан Михалис подошел к колодцу, взял медный ковш, напился. В этом самом ковше они когда-то смешали кровь, вот и турецкая надпись, которую в тот вечер перевел ему Нури: «Прохожий, подними голову и пей. Ведь даже куры, когда пьют, поднимают голову, благодаря Аллаха».

Опять выбежал слуга.

– Прошу, капитан, заходи в дом. Бей ждет тебя.

Капитан Михалис туго стянул черный платок на голове, засунул поглубже за пояс кинжал и, дернув себя за ус, вошел в дом.

Нури-бей, нарядный как жених, сидел в тени на диване. Он догадался, зачем пожаловал этот гость, и ему не хотелось предстать перед ним жалким и бледным. Потому он тщательно нафабрил усы, подрумянил щеки, подвел сурьмой глаза и прицепил к поясу кинжал с черной рукояткой.

– Рад тебя видеть, капитан Михалис! – Он приветливо улыбнулся и протянул руку.

Но капитан Михалис демонстративно убрал руки за спину: еще не хватало, чтоб он пожимал руку убийце своего брата! Нури откинулся на спинку дивана, со вздохом предложил гостю садиться. Но тот остался стоять и молча смерил его взглядом с головы до ног, будто прикидывая, достанет ли у Нури сил, чтоб с ним сразиться.

– Неужто даже не присядешь с дороги, капитан Михалис? Путь-то неблизкий, устал небось?

– А тебя что, и ноги не держат? – в тон ему отозвался капитан Михалис. – Я не затем весь этот путь проделал, чтоб на диванах рассиживаться.

– Не бойся, я знаю, зачем ты здесь… Знаю, но всему свое время… Прежде выпьем по чашке кофе, выкурим по цигарке, поговорим, а уж потом перейдем к твоему делу. – Голос у Нури-бея был спокойный, усталый.

– Воля твоя, не будем торопиться, – кивнул капитан Михалис и уселся напротив. В полумраке ему никак не удавалось хорошенько рассмотреть лицо бея. – Поговаривают, что рана у тебя тяжелая.

– Да нет, я здоров, не беспокойся… Отлежался, и силы ко мне вернулись, так что…

– Что ж, я рад, – сказал капитан Михалис.

Им подали кофе. Гость и хозяин свернули цигарки и курили молча, понурив головы. Наконец-то явился отомстить за брата, думал Нури-бей, вон и одет в черное, как Харон… В добрый час… Да и к чему мне такая жизнь – позор один!

– А я уж давно тебя поджидаю, – сказал он вслух.

– Спасибо за кофе, Нури-бей, по цигарке выкурили, и говорить вроде больше не о чем… Давай к делу!

– Я к твоим услугам!

Нури-бей собрался с силами, стиснул зубы, лишь бы не показать, как ему больно, и встал. Пошел к порогу немного враскорячку, прихрамывая, распахнул дверь и зажмурился от яркого света.

Только теперь капитан Михалис как следует разглядел его и даже вздрогнул от неожиданности. Полно, он ли это? Где тот красавец, богатырь, турецкий лев?.. Можно ли узнать прежнего Нури в этом призраке с запавшими щеками, тусклым взглядом, горестными морщинами у рта?.. Как ни наводи марафет, из-под румян и краски все ж проступает лицо мертвеца.

Капитан Михалис сдвинул брови. Позор – сводить счеты с калекой! Не по-мужски, подумал он.

– Слушай, Нури-бей, а может, ты еще не совсем поправился?

– Отчего же? Я что, плохо выгляжу? Так ты на это не смотри, пошли на гумно, я докажу тебе, что вполне здоров.

Он решительно двинулся вперед, но посреди двора оглянулся. Капитан Михалис так и стоял на пороге.

Нури-бей сразу сник, догадавшись, что гяур, не хочет сражаться.

– Капитан Михалис! – сказал он, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе. – Все эти дни я ждал тебя… Кажется, никого на свете еще так не ждал… А ты что ж, так и уйдешь ни с чем?

Капитан Михалис не ответил: от жалости перехватило горло.

– Ну чего глядишь? С лица я немного спал, это верно, но сила осталась прежняя. Не слушай, что там люди болтают. Пойдем, прошу тебя!

Капитан Михалис не шелохнулся.

– Ну пойдем же! – молил бей. – Что мне сделать, чтоб ты поверил?.. Хочешь, приведу коня и оседлаю его? Хочешь, стрельну из пистолета по мишени? Вот поставь свое обручальное кольцо – и в него попаду! Пойдем на гумно и проверим, кто из нас мужчина!

Он лихо сбил набекрень чалму, подбоченился, но на лбу тотчас выступил холодный пот: поясницу пронзила острая боль.

– Не горячись, Нури, – мягко сказал капитан Михалис. – Не надо! Пошли в дом.

У бея сжалось сердце, и вдруг слезы брызнули из глаз. Он поспешно отвернулся.

О Аллах, до чего ж ты докатился, Нури, тебя жалеют… Тебя!..

– Пошли в дом, – повторил Михалис. – Я приеду в другой раз!

Бей уже не в силах был сдерживаться: взглянул на гостя полными слез глазами.

– Ты пришел меня убить! – прошептал он. – Так сделай это, слышишь, я сам тебя прошу!

– Пошли, пошли, слуги услышат.

Капитан Михалис приблизился, взял бея за руку и почувствовал, что тот весь дрожит мелкой дрожью. Сопротивляться он не мог – послушно захромал вслед за гостем, только приговаривал жалобно:

– Ты не забыл, что мы побратимы? Вот здесь, в этом дворе, мы смешали нашу кровь… Так хоть ради этого выполни мою просьбу: убей меня!

– В другой раз, Нури… Не сердись!

– Жалеешь, да? – Бей, войдя в дом, снова опустился на диван. – Жалеешь?

Михалис и думать забыл о мести, у него было только одно желание: поскорей уйти отсюда и не видеть мучений своего заклятого врага, для которого теперь смерть – единственное благо.

– Пойду я, Нури-бей, уж солнце садится. Будь здоров!

Нури-бей забился в угол, его знобило. Будто издалека донесся охрипший голос:

– Ты прав, капитан Михалис… Ты, как всегда, прав… Прощай!

Михалис напоследок обвел глазами фигуру бея. Как он раньше гарцевал на коне, вдруг подумалось ему, прямо искры сыпались из-под копыт… Да и в гостеприимстве, в щедрости ему равных не было!..

– Еще одно хочу сказать, – снова послышался в тишине замогильный голос, – если, по-твоему, я не трус, если считаешь меня мужчиной… не теперь, так хоть прежде… подойди и дай руку… Может, не увидимся больше на этом свете…

Капитан Михалис подошел и легонько, чтобы не причинить боли, сжал в своей огромной ладони ослабевшую руку Нури-бея.

– Прощай, Нури-бей!

– Не поминай лихом, Михалис… Не стал бы я такое говорить, если б… Ты понял меня?

– Понял!

Чувствуя комок в горле, тот, кого прозвали Вепрем, тихо переступил порог и закрыл за собой дверь.

Скрючившись в углу дивана, Нури-бей прислушивался к цокоту копыт. Потом все стихло. Солнце скатилось к самому горизонту. На миг его лучи заглянули в комнату, позолотили стены и угасли.

Нури-бей спокойно встал с дивана, умылся, сменил белье, взял флакончик лаванды, вылил на голову и долго причесывался. Прошел в хлев, нежно погладил по крупу своего любимца вороного. Конь выгнул шею, ласково дохнул хозяину в затылок и обрадованно заржал.

– Прощай, мой милый, прощай! – Глаза у Нури-бея снова наполнились слезами.

Затем он поднялся на второй этаж, в свою комнату, взял лист и написал: «Когда умру, зарежьте моего коня у меня на могиле». Написанное скрепил печаткой. Встав посреди комнаты на старинном восточном ковре (он служил еще отцу для совершения намаза), Нури-бей глянул через окно на небо, где зажигались первые звезды… Поднялся ветер, залаяла во дворе собака. Издалека слышалась песня: погонщик мулов пел о любви. Нури-бей вспомнил Эмине, закрыл глаза и простонал:

– Прощай, лживый, лживый мир!

Он выдернул из-за пояса острый кинжал с черной рукояткой, высоко занес его и, собрав остатки сил, воткнул себе в сердце.

Глава VIII

На другой день, едва распахнулись Ханиотские ворота, всю столицу облетела недобрая весть: Нури-бей найден мертвым! Одни утверждали, что его убили неверные, другие – что сам он наложил на себя руки. Муэдзин, захлебываясь, истошно кричал с минарета, но разобрать можно было лишь три слова – «кровь», «гяуры», «Магомет». Христиане тихо шептались по углам и, как только солнце пошло на закат, попрятались в домах.

Ветер переменился, стал резче, пронзительнее, а вместе с ним свирепели и люди. По базарам и улицам города теперь разгуливал вооруженный патруль. Сам паша почтил своим присутствием похороны Нури-бея. Рядом с ним шествовали имам и муэдзин, по пятам за своим повелителем следовал выпущенный из темницы арап Сулейман. Слуги Нури-бея привели с хутора коня, он раздувал ноздри и надрывно ржал.

Турки по очереди подходили прощаться с покойником. Под монотонно-протяжные молитвы имама тело опустили в могилу, вырытую рядом с отцовской. Паше вручили предсмертную записку Нури-бея, он развернул, прочел про себя, сделал знак подвести поближе коня и после этого огласил волю покойного:

– Внемлите, достопочтенные аги, что написано собственной рукой нашего незабвенного Нури-бея и скреплено его печатью: «Когда умру, зарежьте моего коня у меня на могиле».

Все содрогнулись при этих словах и в ужасе уставились на гордое, сильное животное, которое встряхивало черной гривой и било копытами, сбрасывая землю в яму, вырытую для его хозяина. Сгубить такого красавца!

– Грех перед Аллахом и перед людьми! – послышался ропот.

– А не грех – не исполнить последнюю волю умершего? – возразил паша. – У меня самого сердце кровью обливается, но так пожелал Нури-бей: видно, решил взять коня с собой. Как знать, может, и я на его месте поступил бы так же! Ну, кто из вас возьмется это сделать?

Люди словно окаменели. Это же не бык, не баран, не грек какой-нибудь, на которого у всякого рука поднимется! Это краса и гордость Мегалокастро. На него даже из Ханьи и Ретимно приходят любоваться!..

Паша рассердился.

– Последний раз спрашиваю: у кого хватит смелости зарезать коня?!

И хотя глаза паши грозно сверкали, никто из собравшихся даже не пошевелился. Тем временем жеребец лег на могилу и издавал звуки, похожие на человеческий плач.

Паша повернулся к арапу.

– Раз никто не решается, тогда давай ты, Сулейман!

Арап вытащил нож и сделал шаг вперед, но споткнулся и едва не упал. Конь вскинул голову и взглянул на него всепонимающими глазами. Сеиз отшатнулся.

– Смелей, Сулейман! – уговаривал паша. – Ты отвернись, тогда не так страшно…

– Клянусь Аллахом, если этот арап осмелится, я его сам потом прирежу, – пробормотал, чуть не плача, какой-то старик.

С занесенным кинжалом арап опасливо приблизился к коню. Чтобы хоть как-то подбодрить себя, он пытался разжечь в душе ненависть, представить, что перед ним гяур, но рука все равно дрожала. А конь снова свесил голову, будто оплакивая хозяина.

– Не могу, паша-эфенди, – прохрипел арап.

У всех вырвался вздох облегчения:

– Слава Аллаху! Молодец, Сулейман!

– Возьми его себе, паша! – предложил кто-то.

– Нет, боюсь покойного! – буркнул паша, хотя взором так и пожирал славного жеребца.

Он подошел к коню, хотел его погладить, но тот отпрянул, угрожающе оскалился и стал кружить возле могилы, грозя затоптать всех копытами.

– Уйдем отсюда! – решил паша. – Оставим его одного. Пусть утолит свою печаль. Видно, не только у человека есть душа… А когда оголодает – смирится и сам придет к людям. Может, еще и покрасуется в моей конюшне.

Паша двинулся в город, и за ним потянулись остальные. Аллах милостив, думал наместник султана. Сколько раз мне снилось, как я гарцую на этом скакуне, словно юноша! На всех женщин Мегалокастро не променял бы я такого коня, а вот теперь, благодарение Аллаху, может, и достанется мне столь драгоценный дар!

Он оглянулся. Конь опять улегся на могиле. А закатное уже солнце озарило багрянцем древние венецианские стены. Мрачная стая воронья налетела и попряталась в пустых бойницах. Вечернюю тишину города нарушали только лай собак и грозный, могучий рев моря.

Паша остановился и, обернувшись к процессии, сказал:

– Вот что, уважаемые сограждане, спокойствие Крита висит на волоске. Нури-бей покончил с собой, я убежден в этом, а значит, не надо поднимать шума, не то Аллах ведает, чем все это кончится. А я желаю, чтоб у нас был мир, чтоб даже носа никому не расквасили. Запомните крепко: если что случится, то, клянусь Пророком, буду вешать на платане не только гяуров, но и мусульман! Вам ясно? – Подав арапу знак следовать за ним, он медленно зашагал дальше.

Муэдзин неодобрительно покачал головой. Все молча переглянулись: ну что это за паша, прямо греческий выродок! Зачем такого прислали на Крит?! Скажите пожалуйста, и капли крови не должно пролиться! Где это видано, чтоб на байрам да ягненка не зарезать?

Не успел паша войти в крепостные ворота, как муэдзин вытащил из-за пазухи взятую на память чалму Нури-бея и привязал ее к посоху.

– Смерть гяурам! Смерть! – завопил он, размахивая чалмой, этим флагом.

Неподалеку два старика христианина поливали бахчу.

– Вон они, неверные! Хватайте их!

Два храбреца с готовностью вытащили кинжалы.

– Вперед! Кровь за кровь! – взвизгнул муэдзин.

Головорезы, подскочили к колодцу, набросились на стариков, сбили их с ног, прижав головы обоих к колодезному срубу.

– Только смотрите, ребята, не расквасьте им носы! – потешался муэдзин.

Две головы полетели в колодец.

Ветер с моря колыхал чалму на посохе муэдзина. Смеркалось. Низами уже запирали ворота, но муэдзин ударил в железную створку. За ним ввалилась вся толпа и с криками разбежалась по улицам.

Заслышав, что турки возвращаются с похорон, христиане сворачивали торговлю и торопились запереться дома.

Муэдзин остановился у большой турецкой кофейни поблизости от Ханиотских ворот, поднял свой стяг и провозгласил:

– Во имя Аллаха! Смерть гяурам!

Но старый Селим-ага и другие рассудительные турки попытались успокоить этого разъяренного пса. Завели в кофейню, усадили, заказали кофе, лукум, подали наргиле, начали отвлекать разговорами. Даже Эфендину вызвали, чтоб тот рассказал какую-нибудь старинную сказку Шахерезады о женщинах, красивых мальчиках, диковинных яствах… Может, хоть «Тысяча и одна ночь» отвратят свирепого муэдзина от резни и крови…

Прошло два не то три дня. Христиане с часу на час ждали, что ворота крепости средь бела дня закроются и люди окажутся в западне. Всех перережут – силы-то неравны!

В город прилетела еще одна черная весть. Турки зарезали добрейшего человека, игумена Агафангела из монастыря Агарафоса. Он накануне ходил в Трапсано святить церковь, там отужинал, выпил и, вернувшись, сладко уснул на веранде. А ночью ворвались турки и отрезали бедняге голову – тот даже не проснулся. В отместку за это злодейство монах, двоюродный брат Агафангела, спустился к подножию Псилоритиса в богатую турецкую деревню Заро и прикончил кровожадного Бабу-али, застав его за таким занятием: турок привязал двух греков к колодезному вороту, чтобы те, как ишаки, выбирали воду поливки сада.

Так вспыхивали искры то здесь, то там, постепенно весь Крит охватывало пламя восстания.

Всполошились турки в греческих деревнях. Грузили на мулов свой скарб и вместе с женами, детьми, внуками торопились укрыться в Мегалокастро. А христиане, из тех, что потрусливей, тоже собирали пожитки, отправляясь в горы.

Паша растерялся, чувствуя, что не в силах предотвратить надвигающуюся опасность. Чего неймется этим проклятым критянам, хлебом их не корми – дай друг друга погрызть. И ведь другого времени не нашли, вздумали сеять смуту именно теперь, когда все мысли его устремлены к знаменитому жеребцу Нури-бея!.. Он сам будет кормить его с ладони сахаром, поить, приучать к себе, и, может быть, настанет благословенный день, когда он выедет верхом на этом красавце к Трем аркам. Так вот на тебе – быть на Крите восстанию!.. Паша бросался то в одну, то в другую сторону: то уговаривал митрополита, мол, надо предать анафеме всех, кто убивает турок, а то увещевал своих мусульман, чтоб до поры не брались за оружие, – клялся, что никто их не тронет, к тому ж скоро подоспеют аскеры и наведут порядок, он уже послал гонца в Стамбул.

Но как остановить ком с горы? В воскресенье разнеслась весть о том, что якобы какой-то капитан Тодорис налетел средь бела дня на турецкое село в Ласифи и поджег его.

– Зло множится, паша-эфенди! Гяуры совсем распоясались – дальше некуда: жгут наши деревни.

– Да кто такой этот капитан Тодорис? Впервые о нем слышу, – хмуро отозвался паша, перебирая четки.

Поднялся ага из Петрокефало.

– Мальчишка, молокосос, паша-эфенди! Отец его – Манусакас, тот самый, что искалечил Нури-бея, а дядя – капитан Михалис, Вепрь! Так вот теперь и этот пащенок поднял на нас руку! Если его в три дня не поймают и не посадят на кол у Трех арок, то мы тоже станем жечь греков. Мы тебя предупредили, паша-эфенди, а уж там как знаешь…

– Да вы что, шайтаны! – испугался паша. – Головой моей играть вздумали?! Она и так едва держится на плечах. А коли начнется смута, тогда уж точно жди фирмана!

– Поймай Тодориса и посади на кол, иначе камня на камне от Мегалокастро не оставим!

– Да где ж я его поймаю?

– В Ласифи, он там скрывается.

Посланные пашой отряды низами окружили Ласифьотские горы. Узнав об этом, Тодорис собрал таких же, как он, смельчаков в одном из ущелий Селены. За то время, пока скрывался от преследований турок из Петрокефало, жаждущих отомстить за кровь Хусейна, он возмужал и окреп духом. Нередко один или с друзьями устраивал он засады своим врагам, а если видел, что у тех большой численный перевес, – уходил, и никто не мог его найти, ведь в этих горах Тодорису был знаком каждый камешек. В одежде с отцовского плеча и с его ружьем, повязанный платком, пропахшим отцовским потом, он чувствовал, что как бы перевоплотился в покойного, и сам себе казался взрослее, сильнее, мужественнее. Он научился подбирать нужные слова, взвешивать свои поступки. Поэтому его порой слушались даже поседевшие в сражениях вояки.

Вот и сейчас, в минуту опасности, все ждали решения от Тодориса.

– Низами наступают, – сказал он. – Надо действовать, братья! Вокруг видите что творится? Опять война. Уже и до Мегалокастро она докатилась, а оттуда переметнется в Ретимно, в Ханью. Скоро весь Крит заполыхает! Вы думаете, турецкие псы преследуют какого-то одного убийцу и, расправившись с ним, успокоятся? Не обольщайтесь! Они не остановятся, пока не перережут всех православных! Это знали еще наши деды и прадеды, когда поднимали стяг свободы. Я, уходя из дома, захватил с собой знамя – вот оно, смотрите, на нем вышито: «Свобода или смерть!» Теперь настало и для нас время развернуть его и выйти на битву за веру, за воссоединение с Грецией.

Слухи о том, что в горах действует отряд, быстро достигли ушей паши, он пришел в ярость. Надо немедленно идти к митрополиту и растолковать ему, что почем, ежели сам он ничего не понимает!.. Мало всей этой кутерьмы, так еще сегодня утром паша получил такую дурную весть, от которой свет ему стал немил. К нему примчался старый слуга Нури-бея.

– Паша-эфенди, – закричал он, – конь-то издох! Прямо на могиле!

– А ты что ж, не кормил его, не поил? Я ведь тебе приказал за ним смотреть.

– Все ему давал, паша-эфенди, – и еду, и воду, но он ни к чему и не прикоснулся… Видать, сам хотел смерти…

Солнце взошло. Муэдзин громогласно возвещал с минарета о великой благодати намаза и о милосердии Аллаха. А митрополит сидел у себя в резиденции на низеньком диванчике, перебирал четки и вел глубокомысленные беседы с мудрейшим Хаджисаввасом. Опять ему вспомнились далекие счастливые годы, когда служил он архимандритом в Киеве. Какая же там, в России, благодать! Какие хлеба, какое масло, а копченая рыба, а икра!.. Да одни только золоченые купола храмов, иконы в золотых окладах, жемчуга, сапфиры и рубины на Евангелиях чего стоят!..

– Нет, Хаджисаввас, пока существует Россия, мне ничто не страшно! Настанет день, и она от Турции камня на камне не оставит. Вот тогда-то Крит и увидит свободу. Другой надежды у нас нет…

Хаджисаввас взглянул в окно и вспомнил, как несколько дней назад гроза застигла его на отцовском поле, в часе ходьбы от Мегалокастро, неподалеку от деревни Ай-Ирини. И то ли Бог его надоумил, то ли не раз читанные и слышанные предания об этих местах, но только ему вдруг подумалось: а не здесь ли надо искать знаменитый древний город? Он принялся ковырять тростью землю и наткнулся на золотой перстень! Принес находку домой, очистил и показал митрополиту. На перстне была изображена двуликая женщина с обоюдоострой секирой в руках. Перед женщиной склонился обнаженный мужчина, и лицом и фигурой похожий на нынешних критян. А над ними висит в небе молодой серп луны.

– Ты спрячь его, владыко, – посоветовал Хаджисаввас, – не дай Бог, пронюхает кто! Ведь там наверняка богатейшие клады спрятаны! И если мы разгласим тайну, турки отнимут их у нас. Надо подождать, когда Крит станет свободным, и тогда раскопки этого древнего города принесут славу грекам.

Митрополит слушал его, кивал. Может, и правда то, что он говорит, но до того ль ему теперь, когда на нем ответственность за судьбы тысяч людей?.. Поэтому митрополит все время пытался перевести разговор на дела нынешних дней и о России заговорил не без умысла…

Хаджисаввас вдруг встрепенулся, задетый за живое.

– Да, каждый по-своему видит путь к свободе. Вот ты, владыко, уповаешь на Россию. Народ верит только в силу оружия… А я… Да-да, не смейся… жду освобождения от этого перстня…

Дверь распахнулась. Вошел Мурдзуфлос.

– Владыко, к тебе паша.

Хаджисаввас, усмехнувшись, встал.

– Вот и у паши голова кругом из-за нас, критян! – Он почтительно поцеловал руку у митрополита и вышел в потайную дверь.

– Слыхал новости, твоя милость? – спросил паша, не успев войти. – Говорят, в горах восстание, твои люди взяли греческий стяг. Не понимаю, какой свободы им не хватает? Ведь каждый из нас повинуется Богу, в которого верует, – какое же это рабство?! Кто из нас требует у Него свободы?! Нет! Надо соблюдать порядок и закон, потому что они от Бога! Ох, будь проклят тот день, когда я впутался в эти критские дела!

– Покоряться Богу, в которого веруешь – это одно, – ответил митрополит. – И совсем другое – покоряться чужому Богу, в которого не веруешь. Оттого-то мои сограждане и чувствуют себя рабами.

Паша ничего не ответил, пристально взглянул на митрополита и вышел, хлопнув дверью. Дома он сел у окна и стал в подзорную трубу глядеть на море – появились ли уже на горизонте турецкие корабли. Кто-кто, а войска сразу все объяснят и расставят по местам.

Он хлопнул в ладоши. Вошел арап.

– Что-то тяжело у меня на душе, Сулейман. А ну-ка разыщи Барбаянниса, пусть расскажет что-нибудь веселенькое, разгонит тоску…

Темнело. Закрывались двери лавок, матери звали детей домой. В темноте турки-головорезы, босые, в фесках набекрень, разгуливали по греческому кварталу, поносили Христа, оплевывали запертые двери. Каждую ночь бесновались они и у дома капитана Михалиса… Ведь это он убил Нури-бея! Все знают, что в тот день он приезжал к нему на хутор, а после его отъезда бея нашли мертвым. Как пить дать Вепрь его убил. Для храбрости турки накачивались ракией и несколько раз готовы были разгромить его дом, а все ж таки чувствовали опаску, поэтому только ругались на чем свет стоит, а до нападения так и не доходило.

Капитан Михалис стоял наготове за дверью с двумя заряженными пистолетами. Теперь каждую ночь он отправлял семью ночевать к кому-нибудь из соседей и оставался в доме один. Правда, однажды сказал Трасаки:

– Оставайся, пора тебе привыкать.

Теперь, стоя за дверью, они стерегли дом вместе – отец и сын.

Арап застал Барбаянниса дома. Тот как раз разводил во дворе костер, чтобы сварить в котелке похлебку из сладких рожков.

– Погоди, Сулейман, только саблю надену. Уж если к паше идти, так при полном параде!

Барбаяннис пошел в дом, прицепил саблю, повесил на морщинистую шею жестяной орден, хотел еще башмаки обуть, да передумал: больно долго шнурки завязывать! Выйдя во двор, подкрутил усы.

– Ну, зачем я понадобился паше? Может, на всякий случай прихватить бутыль с шербетом?

– Конечно, прихвати. Паша не станет – я выпью!

Барбаяннис опять вернулся, налил в бутыль шербета, бросил в него горсть льда.

– Как думаешь, арап, голову с собой брать или лучше дома оставить? – пошутил он. – Чует мое сердце, не к добру все это.

Сулейман пожал плечами.

– Шевелись давай!

Паша все так же сидел, поджав ноги, у окна, проклиная судьбу, забросившую его на этот чертов остров. Куда ж ты меня посадила, Турция? Это ведь не трон, а кол!

Вошел Барбаяннис, босой, с саблей на боку, с жестяным орденом, отвесил паше поклон.

– А вот и я, паша-эфенди! – Старик поставил к его ногам бутыль с шербетом. – Холодный, как лед! Замерзает, кто пьет!

– Послушай, Барбаяннис, грустно мне что-то, – заговорил паша. – Рассказал бы сказку посмешнее, легче станет.

– И у меня на душе грустно, – ответил Барбаяннис, часто мигая своими маленькими острыми глазками. – Все мои смешные байки позабыл, помню только про драконов, помню только про колы да виселицы… А как засмеюсь, сразу челюсти сводит…

– Ну и пускай сводит, Барбаяннис, все равно, будь добр, соври что-нибудь!

– На свой вкус, паша-эфенди? А не рассердишься? Мало ли что мне в голову взбредет?

– Говори! Кто ж на юродивых сердится!

– Ну гляди! А то взбредет мне что-нибудь в голову, так ты потом мне ее и снесешь?

– Да зачем мне твоя голова? Говори, не бойся!

– Ну слушай. Вот подбивает меня нечистый рассказать тебе одну сказку, которую я слышал от деда, а деду рассказал его дед, а тому – его дед… Одним словом, тянется эта сказка со времен падения Константинополя.

– Так-так… Погоди, раскурю кальян, чтоб не заснуть.

– Было это в те давние времена, когда звери еще разговаривали с человеком и с виноградными лозами… Однажды козел влез на виноградник и принялся обгладывать лозу… Грызет и грызет, а она стонет от боли – у нее ведь тоже есть душа, повелитель. Терпела, терпела – да вдруг как крикнет: «Грызи, козел, нагуливай мясо и жир, чтобы получилось из тебя хорошее жаркое! Обожди, я еще и веток дам для вертела!» Слышь, паша? «Еще, – говорит, – вина дам, чтобы люди пили и пели, когда будут тебя есть, а Барбаянниса посажу вертел поворачивать…»

– Барбаянниса? Какого Барбаянниса? Что-то я в толк не возьму! – Паша потянулся и зевнул.

– Терпение, паша-эфенди, придет время – поймешь.

– Да сам-то ты понимаешь? А то ведь юродивые несут, сами не знают что…

Глаза у Барбаянниса злобно сверкнули.

– Где уж мне понять! Но мой дед, царствие ему небесное, как раз на Пасху, когда козу резал, объяснял мне так: «Козел – это султан, виноградник – это Крит, виноградная лоза – критянин, а Барбаяннис – мой внук».

– Вон отсюда, гяур! – взвизгнул паша и потянулся за нагайкой.

Барбаяннис скатился по лестнице и, сверкая худыми пятками, помчался по темным переулкам. Сабля путалась у него между ног, он падал, но мигом вскакивал и несся дальше. Только уже возле своей хижины остановился и осенил себя крестом.

– Господи Иисусе, Спаситель мой!.. И как это ты, Барбаяннис, осмелился на такое?

В эту ночь паше плохо спалось. Едва смежит веки – тотчас перед ним возникает козел, виноградник и вертел. Шайтан бы их побрал, этих гяуров! И откуда берут они свои притчи?! Сплетут такой причудливый узор, а в конце будто бритвой тебя по горлу.

Он поднялся засветло, вызвал к себе турецких старейшин и строго-настрого наказал:

– Всем сохранять спокойствие! Греков пальцем не трогать! Иначе крах! Мне тут такое рассказали про некоего козла… – И для пущего устрашения пересказал старейшинам Барбаяннисову сказку.

Затем пошел по греческим домам, оставленным хозяевами и тотчас занятым сбежавшими из деревень турками. Они взламывали двери, разводили костры прямо в комнатах или на террасах, селились по нескольку семей вместе…

– Возвращайтесь в свои деревни! – кричал паша. – Кто вас надоумил?.. И не трогать гяуров! Клянусь Магометом, мы же все погибнем! Вот, сказывают, один козел… – И опять повторял страшную притчу.

Так ходил он по всему городу в сопровождении арапа, и в завывании ветра ему слышались зловещие пророчества виноградной лозы.

Турки немного поутихли. Капитан Михалис смог наконец заснуть ночью, и ему приснился странный сон. Будто где-то в поле собралось много народу. Музыканты с трубами, флейтами, барабанами играли национальный гимн. Долго играли, но их как будто никто не слышал. Внезапно появился какой-то критский богатырь с огромным подносом, уставленным рюмками, и начал угощать всех ракией. Люди пили, и в голове у них прояснилось настолько, что они сумели расслышать слова гимна:

Доблесть древнего народа,

Возродившаяся вновь,

Здравствуй, гордая Свобода,

Здравствуй, эллинов любовь![57]

– К чему бы это? – пробормотал капитан Михалис, протирая глаза. – Вот уж истинно говорят, будто, когда мы спим, душа властвует над нами! А ведь душа глупа, еще глупее, чем Эфендина.

Много позже, в горах, ведя бои с турками, понял капитан Михалис значение этого сна.

Было воскресенье. Катерина и Риньо пошли в церковь и младенца с собой взяли, чтоб своим плачем не сердил отца. Трасаки побежал к своему приятелю Андрикосу. Капитан Михалис был рад остаться дома один. Он осмотрел свое хозяйство: в кладовой припасов хватит надолго. И муки, и вина, и оливкового масла вдосталь. С балок свисали длинные связки гранатов, айвы, лука. В доме тоже все благополучно: чистота, порядок, везде ковры, сундуки ломятся от белья. Вот и хорошо, пускай турки полюбуются, когда придут грабить. Помнится, отец рассказывал, что в 1821 году перепуганные христиане, спасаясь от резни, тащили с собой в горы все, что могли, а дед все бросил как есть. «К чему, – говорит, – позориться? Бес с ним, с добром, зато эти псы увидят, что мы живем в достатке!» Вот и он, внук своего деда, довольный, вернулся в свою комнату, стены которой были увешаны оружием. Сел под божницей, закурил. Мысленно он уже вел людей на подвиги. Перед глазами встала объятая пламенем крепость. И какой-то всадник – вылитый он, с такой же бородой, в тех же башмаках и с черным платком на голове, – ломает двери, рушит минареты, врывается в турецкие дома… Вон и зеленые ворота усадьбы. В саду поблескивает красно-зеленый фонарь. Он разбивает стекляшки, и все тонет во тьме. Затем медленно поднимается на второй этаж, пьянея от запаха мускуса. Кругом мрак, и только впереди, в конце благоуханного коридора, светятся две маленькие ножки…

Капитан Михалис взревел, выхватил из-за иконы кинжал с черной рукояткой и вонзил себе в бедро. Хлынула кровь, но он и не подумал ее остановить. Лишь немного успокоившись, перевязал рану и упал на постель. Послышались голоса вернувшихся из церкви жены и дочери. Капитан Михалис открыл глаза и стал прислушиваться к разговору.

– Трасаки еще не приходил? – спросила мать, разжигая огонь.

– Куда там! – рассмеялась Риньо. – У них служба так рано не кончается!

Трасаки каждое воскресенье в знак протеста служил в хлеву Красойоргиса свой молебен. Сперва рано утром мальчишки караулили своих сверстников на подходе к церкви. Только появится кто в праздничной одежде да с чистым платочком, в котором завернута монетка, тут же бросаются к нему и когда уговорами, а когда и силком тащат в хлев.

– Нечего, – говорят, – в чужую церковь ходить, когда своя есть!

Осла Красойоргиса привязывали в углу. Один из мальчишек вставал на пороге, изображая церковного старосту, собирал в небольшую миску монеты и выдавал каждому по спичке вместо свечи. Николас, самый рослый из всех, напяливал бумажный колпак и маску, сохранившиеся с масленицы, с важным видом взбирался на осла и сидел на нем, непрестанно что-то бормоча: он был за митрополита. Андрикосу, сыну Красойоргиса, отводилась роль дьякона. Он раздобыл где-то кадило, насыпал туда раскаленных углей и обкуривал ладаном «прихожан», которые, благочестиво склонив головы, крестились. Некоторые даже истово отбивали поклоны, после чего все руки, колени и лбы у них были в навозе. А Трасаки вставал посреди хлева и принимался нараспев вместо Евангелия читать «Робинзона Крузо». Сначала слышался только его голос, но потом все «верующие» расходились и начинали голосить кто во что горазд. Один затягивал амане, другой распевал частушки, третий – песню, выученную в школе: «Высоко в горах, где стоит одиноко церквушка…»

Спустя какое-то время к хору присоединялся осел. Этот своим ревом поднимал на ноги весь дом, и Красойоргис, который по субботам любил выпить, чертыхаясь, вскакивал с постели, хватал палку поувесистее и несся в хлев.

«Митрополит», «священник», «дьякон» и «прихожане» мигом бросались врассыпную. За воротами они еще минут десять надрывали глотки, сообщая об окончании «молебна», и, удовлетворенные, расходились по домам.

– Попробуйте не явиться в следующее воскресенье, – кричал Трасаки вслед приятелям, – забью до смерти.

Это был последний, обязательный штрих «заутрени».

Капитан Михалис, услышав через окно его крик, улыбнулся.

– Молодец, сынок, так их! Сперва мальчишек, чтоб руку набить, а потом турок, христиан, собак европейцев, да и самого себя, если струсишь. Вот такой наследник мне и нужен. Будет кому встать на мое место!

Он вспомнил, как однажды в монастыре Богородицы Хрисоскалитисы на побережье Ливийского моря старый игумен показал ему могилу, которую сам для себя выкопал. Даже надгробный камень заказал с надписью: «Слышишь, смерть, я тебя не боюсь!» Старый игумен не боялся смерти, потому что верил в Бога. А он, Михалис, не боится ее, потому что у него есть сын.

Ныла рана. Привалившись к стене, капитан Михалис разглядывал оружие и иконы. Ни разу за свою жизнь не заглянул он в книгу, потому что питал отвращение к грамоте и грамотеям. Во время последнего восстания он при всем народе разорвал древние монастырские книги на пыжи. Глядя на младшего брата, на Хаджисавваса и кира Идоменеаса, презрительно качал головой: до чего доводит человека ученье – узкие портки, горб, стекляшки на носу… Ох, берегись, Трасаки! Грамота – все равно, что чахотка! Смотри не подцепи!

Послышался громкий стук в ворота, затем крики, плач. Он узнал голос их родственницы, старой Марьоры, которую Сиезасыр недавно уговорил переехать к ним из деревни, чтобы помогала по хозяйству, а главное – чтоб иметь рядом хоть одну живую душу.

Капитан Михалис выглянул в окно. Старуха посреди двора причитала, рвала на себе волосы.

– Эй, бабка, чего кричишь? Давай поднимайся!

Старуха вскарабкалась по лестнице и, едва дыша, встала у порога. Говорила она быстро, много, но ничего нельзя было разобрать, потому что у нее зуб на зуб не попадал.

– Да хватит зубами-то лязгать! – рассердился капитан Михалис. – Говори толком!

– Дьямандис умер! – завопила старуха. – Только что нашли в кровати, холодный уже! Вангельо подняла крик, стала его тормошить, трясти, растирать гранатовым уксусом – все напрасно! Отравился и умер!

– А ты почем знаешь, что отравился?

– Да позеленел весь.

– Ладно, ступай!

Капитан Михалис вскочил и кинулся на улицу, позабыв про рану.

Новый дом брата был неподалеку от источника Идоменеаса. Вепрь вошел. Сверху доносились рыдания Вангельо, а Сиезасыр сидел, скрючившись в углу дивана, и весь дрожал.

Капитан Михалис встал перед ним. Учитель под его взглядом еще больше съежился.

– А ну, посмотри мне в глаза! – приказал Михалис.

Сиезасыр с трудом поднял голову, испуганно заморгал за стеклами очков.

– Это ты его убил! – понизив голос, сказал Михалис.

– Я!

– Мужчина убивает кинжалом, а не ядом.

– Я не мог больше терпеть…

– Мало того, что грех на душу взял, так еще и всю родню опозорил! В нашем роду еще не бывало подлых отравителей!

– Я больше не мог, Михалис…

– Да не за то я тебя корю, что ты с этой дрянью рассчитался! А за то, что убил по-бабьи!

– По-другому я бы с ним не совладал, он ведь сильнее меня…

– Жена знает?

– Кто ж ее разберет, она со мной слова не скажет. Я хотел подняться наверх – спустила с лестницы. Вот сижу здесь, жду…

– Чего ждешь-то?

– Жду, и все… Чему быть, того не миновать. Мне уже ничего не страшно! – Он как будто бы даже оживился.

– Она выдаст тебя.

– Пускай! Я сказал свое слово, теперь ее очередь!

– Вставай!.. Если донесет – не запирайся, значит, тебе на роду написано окончить жизнь в тюрьме. А если не донесет – молчи. Молчи и не распускай нюни, слышишь? Настоящий мужчина должен убивать своих врагов. Ну все, пошли, – он силой поставил брата на ноги, – пора готовить похороны.

На следующий день ближе к полудню во дворе собрался народ, чтобы проводить Дьямандиса на кладбище. Гроб был весь усыпан цветами, даже лица покойника не было видно. Вангельо оборвала все цветы в саду, соседки принесли охапки лавра, базилика, роз. Явилась и жена лекаря, Марсела. Она часто засматривалась на красивого парня, когда он проходил мимо ее окна, и теперь тоже опустошила свой сад. Дядя Усопшего, капитан Поликсингис, раздвинул на мгновение ворохи цветов, взглянул на распухшее лицо и сразу отвернулся. Затем мрачно покосился на учителя, стоявшего напротив.

Как только появился священник, Вангельо с криками бросилась на гроб, словно хотела защитить брата. К ней подошли четверо мужчин, оттащили. Тогда она взяла ножницы, обрезала себе косы и, сделав два толстых жгута, обвязала мертвому руки. Траурная процессия двинулась со двора, Вангельо с порога молча помахала ей вслед, будто ненадолго прощаясь с братом, и ушла в дом. Там умылась, привела себя в порядок, собрала всю одежду покойного, сложила посреди двора и подожгла. Потом долго сидела неподвижно, глядя на огонь.

После похорон зашел к ней дядя и в упор спросил, не знает ли она, кто подсыпал брату яд. Вангельо даже губ не разжала – только упрямо качнула головой.

В эту ночь Сиезасыр из страха не ночевал у себя. К брату пойти постеснялся, а постучал в дверь дома напротив, к другу Идоменеасу. Они полночи беседовали о смерти, о бессмертии души, пока, наконец, оба не уснули.

Прошло три дня. Вангельо будто не замечала мужа, который слонялся по дому как тень. Запершись в комнате брата, она зажигала лампадку и наливала в чашку чистой воды, чтобы жаждущая душа покойного могла напиться. Эту душу, осужденную еще сорок дней не покидать своего предела, она ощущала на своих волосах, на груди, а по ночам и на губах: сядет, как бабочка на цветок, а потом вновь начинает порхать. Это будоражило Вангельо, она была почти счастлива, совсем не плакала, даже траур не надела – так и ходила с желтой лентой в волосах. Тетка Хрисанфи уговаривала ее перебраться на лето в их домик у моря, но Вангельо отказалась. Она теперь никуда не выходила, даже на могилу к брату, а только все перекладывала с места на место какие-то вещи, будто собиралась в дорогу.

На четвертый день она велела бабке Марьоре:

– Накрой стол белой вышитой скатертью, приборы, тарелки поставь все самые лучшие, лампу не зажигай – засвети те две лампадки, что горели у гроба покойного… Да скажи хозяину, что сегодня мы будем ужинать вместе.

Когда учитель вышел к накрытому столу, ему сделалось жутко от мертвенного света лампад. Он робко присел на краешек стула, не осмеливаясь поднять глаза на жену. Вангельо вырядилась в подвенечное платье и напудрилась так, словно только что встала из гроба.

Так они сидели друг против друга, не произнося ни слова. Сиезасыр хотел было завязать разговор, но языком пошевелить не смог. Все тело его покрылось потом, хотя окно было открыто и в него дул свежий ночной ветерок, шевеля язычки пламени в лампадах.

Вдруг Вангельо точно ожила, медленно вытянула руку и наполнила рюмки тем самым темным густым вином, что подарил им на свадьбу покойный Манусакас.

– Твое здоровье, убийца! – сказала она неожиданно низким и хриплым голосом, затем чокнулась с мужем, но из рюмки даже не пригубила.

Тем и кончился их совместный ужин. Вангельо заперлась в комнате брата, ночь прошла тихо, а утром ее нашли висящей на балке под самым потолком.

Страшное известие застало капитана Поликсингиса у Эмине, где он теперь дневал и ночевал. Вдова Нури-бея пока еще не приняла христианскую веру: они выжидали, когда страсти улягутся, чтоб не навлечь на себя гнев турок. Эмине уже предвкушала, как будет ходить по улицам без чадры, в юбке с оборками и все прохожие станут любоваться ее красотой.

В то утро она еще нежилась в постели рядом со своим бравым капитаном, как вдруг дверь их спальни распахнулась настежь и влетела дрожащая, испуганная арапка. Сестры Блаженные сообщили ей спозаранок жуткую новость, и она теперь не знала, как рассказать о ней хозяевам.

– Беда, капитан, племянница твоя повесилась! – едва слышно пролепетала она.

Поликсингис резко высвободился из объятий Эмине.

– Как – повесилась? Где?.. Кто тебе сказал?

– Блаженные… У себя дома, говорят… на бельевой веревке.

Черкешенка, равнодушно пожав плечами, стала рассматривать себя в зеркальце.

– Губы у меня сегодня что-то бледные… Мария, где моя помада?

Служанка принялась искать помаду, бормоча себе под нос:

– Бросила, сердечная, мужа и отправилась за братом…

Ну вот, племянников обоих потерял, детей до сих пор Бог не дал, так, глядишь, и род переведется, подумал капитан Поликсингис.

Он наклонился к Эмине, с нежностью провел рукой по ее упругому животу.

– Сын критянина и черкешенки должен быть бессмертным – так гласит поверье.

И, впервые высказав эту мысль, вдруг почувствовал уверенность в том, что так оно и будет. Ах, Господи, как ему нужен сын, храбрый, с горячей кровью, настоящий воин!.. А племянники что – на них все равно надежды никакой не было: один пьяница и дармоед, другая высохла смолоду, как столетняя олива! Ну да ничего, скоро вот, скоро эта ленивая и страстная красавица подарит ему такого богатыря – всему Криту на зависть. Рано еще ставить крест на роду капитана Поликсингиса!

Он с трудом отогнал тщеславные мечты, вспомнив, что сегодня день траура. Ему стало стыдно. Он быстро оделся, подпоясался, надел феску.

– Милая, мне надо идти.

Эмине с ленивой грацией закинула за голову обнаженные руки, бросила на него томный взгляд из-под полуопущенных век.

– Ну иди, – проговорила она и зевнула.

За три дня, с тех пор как Дьямандис отправился на тот свет, дела на Крите ухудшились. За одного убитого турка отреза́ли головы двум христианам. Паша утратил всякую власть, ему оставалось только наблюдать за событиями в подзорную трубу. Вот он и сидел целыми днями у окна, смотрел на море – не покажется ли на горизонте турецкий фрегат.

В Мегалокастро средь бела дня вдруг закрылись все ворота: ни войти, ни выйти. Греки очутились в западне. Гроб Вангельо чуть не бегом вынесли через Ханиотские ворота незадолго до закрытия, а Коливас успел расширить могилу Дьямандиса, и ее похоронили рядом с братом.

Наступил рамазан. Турки весь день не ели, не пили, не курили, а как только спустились сумерки, замерцала первая звезда, жадно набросились на еду и питье. Возле богатых домов тревожно застучали большие барабаны, и при этих грозных звуках христиане дрожали от страха: турки, перепившись, вполне могли ринуться на улицы, начать резню и грабеж.

Во дворе Михалиса каждый вечер собирались соседи. Людям казалось, что только этот суровый и отважный капитан сможет охранить их от всей несчастий. Ночи стояли теплые, потому мужчины ложились на террасе, а женщинам находилось место на полу в большой комнате второго этажа. Лишь капитан Михалис ночь напролет не смыкал глаз и не выпускал из рук оружия.

Раз ночью греческая знать и капитаны тайно собрались в резиденции митрополита. Вид у всех был такой, как будто уже на рассвете им выступать в поход. Морской волк Стефанис в своих капитанских сапогах даже забыл о хромоте.

У митрополита на чело легла тревога, он все больше молчал – ждал, что скажут остальные.

– Поезжай, владыко, к королю в Афины, – предложил Хрисобурбулас, – поговори с ним, пусть хотя бы пришлет продовольствие и боеприпасы… Не то нам конец… Только сам поезжай: больше он, пожалуй, никого и не послушает.

– Как я могу оставить паству, когда ей угрожают волки? – покачал головой митрополит. – Пускай капитан Эляс едет.

Капитан Эляс гневно сдвинул брови.

– Я воевать привык, а не разговоры разговаривать. Рано меня еще со счетов списывать. Пускай вон Хаджисаввас едет!

– Вот что, – заключил митрополит, – давайте не будем впутывать сюда многострадальную Грецию, а то она опять наживет себе с нами хлопот. Обратим лучше взоры к великим державам, прежде всего к православной России.

– А еще лучше – надеяться на свои силы, – заметил капитан Михалис.

– Вот-вот! – поддержал его капитан Эляс. – «Волк, а волк, отчего ты в лесу всех сильнее?» – «Оттого что свои дела делаю сам!»

– Давайте бросим все по камню в Суду! – опять завел свою песню кир Идоменеас.

Но никто его слушать не стал. В полночь разошлись, так и не придя ни к какому решению.

В пугающей неизвестности проходило время. По ночам турки, наголодавшись и поднакопив за день злости, подстрекаемые муэдзином, бросались гурьбой в греческие кварталы, начинали ругаться и палить в воздух.

А в сумерки, пока они еще отъедались и на улицах было пусто, Али-ага незаметно пробирался к дому капитана Михалиса и сообщал ему новости: о чем вещал имам в мечети, какие разговоры ведутся по кофейням. Муэдзин требует погромов, но беи не все согласны. Старый Али-ага душой болел за греков, особенно волновала судьба сердобольных соседок: случись что, не с кем ему будет словом перемолвиться по вечерам, никто не позаботится о том, чтобы старик не помер с голоду!

Вот и теперь, трижды стукнув в калитку, Али-ага проскользнул во двор капитана Михалиса. Сел на скамейку у колодца, соседи обступили его. Лицо у старого турка было очень расстроенное.

– Будь он проклят, этот телеграф! Прямо как собака! Голова здесь, на Крите, а хвост в самом Константинополе. Схватят ее за хвост, и начинает лаять, беду накликать!

– Какую беду, Али-ага? Говори толком, – допытывался Красойоргис.

– Сказали сегодня паше по телеграфу, что завтра на Крит прибывают аскеры! С пушками, с конницей и под зеленым знаменем Пророка!

– Ох, бедный мой Димитрос! Его же первого схватят! – запричитала кира Пенелопа, всплеснув пухлыми руками.

Али-ага продолжал докладывать, какую радость вызвало это известие в кофейнях: турки порешили взять оружие и идти завтра в порт – присягать знамени Пророка. Окруженный внимательными слушателями, рассказчик горделиво приосанился, понимая, что он уже не убогий старичок, которым все помыкают, а важная персона: от того, какие вести он принесет, что скажет, зависит, может быть, жизнь людей. Так что Али-ага старался и говорить басовито и размеренно, и глядел на всех даже с некоторым высокомерием. Правда, стоило появиться капитану Михалису – сразу тушевался.

– Надо капитана Михалиса позвать, послушаем, что он скажет, – робко предложил Мастрапас, его глаза округлились от ужаса. – Я так думаю, что завтра и носа на улицу показывать нельзя!

– Истинно говоришь, – поддержала его кира Хрисанфи. – Пусть Господь меня простит, но к вечерне я ни за что не пойду!

Она тоже ночевала в доме капитана Михалиса, потому что брат все время пропадал у Эмине. «Вместо того чтобы окрестить ее, сам басурманом стал», – с досадой думала она, но помалкивала.

В эту ночь все спали, как говорится, вполглаза: каждый думал, как бы спастись, пока не поздно.

А утром в порту затрубили трубы, заалели турецкие фески, в воздухе запахло чем-то тяжелым, словно в мечети. Трасаки спозаранок сбежал из дому, вскарабкался на скалу у входа в порт и жадными глазами смотрел на происходящее… Вот причалил черный корабль, с него повалили косоглазые, щербатые, прокаленные на солнце аскеры. Выгружали трубы, барабаны, пушки, сводили на берег коней. За аскерами хлынула гомонящая толпа дервишей в зеленых рясах, высоченных белых чалмах, с ятаганами за поясом. На молу заморские гости развернули зеленое знамя и начали плясать вокруг него.

Трасаки подошел ближе. Дервиши, прихлопывая, затянули унылую песню, однако постепенно вошли в раж. Пляска становилась все стремительнее, дервиши наступали друг другу на ноги, вертелись волчками. Ветер яростно трепал рясы. В запале, выхватив ятаганы, бесноватые принялись биться. Потекла кровь, послышались стоны… И так же постепенно ритм движений стал ослабевать, оружие снова оказалось в ножнах, крики и завывание сменились еле слышным бормотанием: дервиши устали…

В полдень Трасаки вернулся домой и свистящим шепотом сообщил об увиденном.

– Чего шипишь? Испугался? – хмуро спросил отец.

– Кого? Аскеров? Да ни капельки!

– А дервишей?

– Тоже нет…

– Так кого же?

Трасаки замялся.

– Говори! – Михалис взял сына за подбородок и заглянул ему в глаза.

– Зеленого знамени…

В Мегалокастро воцарилось зловещее затишье. Люди точно онемели. У митрополита и у паши по нескольку раз в день устраивались секретные совещания. Ворота крепости открывались теперь только на один час, впуская напуганных и злых турок из деревень со всем скарбом и детьми. В мечетях для них места уже не было, поэтому они изгоняли греков из их жилищ.

Митрополит все же отправил Хаджисавваса в Афины с посланием, в котором призывал своих свободных братьев снарядить корабли и спасти от гибели православных критян.

Однажды вечером во дворе у капитана Михалиса был полный сбор. Пришли даже капитан Поликсингис, кир Идоменеас, пекарь Тулупанас, гробовщик Коливас, лекарь Касапакис со своей француженкой; Архондулу с глухонемым братом тоже пригласили, но женщина не удостоила своих земляков: она находится под защитой паши – к чему ей какой-то там капитан Михалис! А ее брат на днях написал масляными красками портрет вельможи, вставил в позолоченную раму и выставил в окне, чтоб доказать свою преданность властям. Паша на портрете получился как живой, даже с бородавкой на носу и волосками, торчащими из ушей. Многие специально стали обходить этот дом, чтоб не смотреть на гнусную рожу.

Соседи сперва расположились, как обычно, на свежем воздухе, но хозяева вскоре позвали всех в дом: не дай Бог, кто с улицы подслушает… Кира Катерина зажгла две большие лампады под портретами героев 1821 года. Капитан Михалис, сидя в углу дивана, исподлобья смотрел на соседей и молчал. Он недолюбливал эти сборища, а особенно ему претило видеть лоснящийся затылок капитана Поликсингиса, новоявленного черкеса. Женщины, усевшись позади мужчин, тихонько перешептывались. Риньо в комнате наверху стерегла малыша, чтобы не докучал никому своим плачем, а Трасаки отвели место здесь, среди взрослых.

– Садись и слушай, – приказал отец. – Пора тебе становиться мужчиной.

Наконец капитан Поликсингис не выдержал затянувшегося молчания.

– А для чего мы здесь собрались, соседи? – спросил он и сердито покосился на сестру, затащившую его в эту компанию. Хрисанфи убеждала, что всем миром они примут важное решение, как спастись от побоищ. А что он может решить без Эмине? Теперь, что бы здесь ни произошло, его это не больно касается…

Услышав голос Поликсингиса, капитан Михалис вскинул голову и хотел было ответить ему: «Чего тебе здесь надо, Поликсингис-бей? Твое место уже не здесь, а в турецком квартале, твой дом теперь за зелеными воротами!» Но сдержал себя. Ведь он хозяин, нельзя обижать гостя.

И тут выскочил Сиезасыр. Он уже немного пришел в себя: время все раны лечит. Ни разу – ни во сне, ни наяву – не приходил и не пугал его отравленный им Дьямандис. Совершив убийство, Сиезасыр постепенно становился храбрее, увереннее в себе. Стало быть, и он мужчина, раз может убивать. В школе он теперь топал ногами, кричал, порол учеников, не позволял им насмехаться над собой, а сейчас, видя, что брат молчит, заговорил сам:

– Мы собрались сегодня здесь, чтобы решить, как уберечься от турецкой резни. Перед нами, мне кажется, три пути: или тихо сидеть по домам, или попытаться уйти всем через крепостные ворота, разбрестись по деревням, или же подождать, какие вести привезет из Афин Хаджисаввас, узнать, когда прибудут греческие корабли и выручат нас. Вот и надо обсудить всем вместе, избрать наиболее подходящий путь и с Божьей помощью принять решение.

Заскрипели стулья, склонились головы, каждый взвешивал свое мнение. Любое действие порождает противодействие, решать было нелегко…

Первым нарушил молчание лекарь Касапакис. Этот изуродованный оспой толстяк получил образование в Париже. Три месяца посещал он юридический факультет, думая, что изучает медицину. Выжав все, что только можно, из отцовских виноградников, он вернулся в Мегалокастро в цилиндре, привез с собой дочь хозяйки, у которой снимал комнату, и открыл здесь аптеку.

– Есть еще и четвертый путь, учитель! – заговорил он, сверля глазами Сиезасыра. – А что, если прибегнуть к защите великих держав?

– До нас ли им? – возразил Красойоргис. – Очень нужны мы великим державам!

– А почему не попробовать? – подал голос Коливас, который после смерти жены остался с кучей детей мал мала меньше. – Пусть лекарь сходит во французское консульство, попросит защиты. Тем более жена у него француженка…

Коливас завидовал бездетному лекарю и проклинал тот день и час, когда, поддавшись искушению, впервые обнял ныне покойную супругу. А через девять месяцев… Чтоб ей пусто было! Не женщина – фабрика! Коливас обвел присутствующих женщин свирепым взглядом.

Мастрапас раскрыл было рот, чтобы высказать свое мнение, но почему-то застыдился.

– Говори, сосед, не тушуйся! – подбодрил его Титирос.

– Да мне что… Как все, так и я, – выдавил из себя Мастрапас и покраснел.

– Вот что я думаю, братцы, – снова встал, пыхтя и обливаясь потом, толстопузый Красойоргис. – Мне кажется, самый лучший путь – разойтись по деревням. Зачем лезть на рожон? В первый раз, что ли? Говорите, ждать кораблей? Улита едет – когда-то будет! Не то что Греция не захочет нам помочь, а просто не сможет, сердечная! И Турции побоится, и собак европейцев.

– Так попробуй еще выбраться! – мрачно произнес Коливас. – С моим-то кагалом!

– Нечего надеяться на Афины, – продолжал Красойоргис. – Одна у нас надежда – на себя! Вот выберете меня своим вожаком – с места не сойти, выведу всех вас в горы с женами, и с детьми, и с подушками.

Все загомонили, стали подвигаться к Красойоргису, а он с гордостью наблюдал, какое впечатление произвели его слова на соседей. Вот так-то! Его не принимают всерьез, потому что он толст, неграмотен и носит латаные башмаки. Ну и напрасно, он им сейчас покажет!

– Что ж, давай обмозгуем твой план! – сказал лекарь, раздосадованный тем, что никто не поддержал его предложения. – Я, сосед, громких слов не люблю!

– Я тоже не люблю, сосед. Но здесь все ясно. Вот послушайте: я подговорю стражу у Лазаретных ворот, у меня с ними свойские отношения. Почему? Лучше не спрашивайте. Перепадает им кое-что из контрабандного товара: то бутыль ракии, то пачка табаку, то коробка лукума… После этого они на все глаза закрывают… Вот и теперь подмажу их чем-нибудь, и мы ускользнем из города живые и невредимые!

– Живи сто лет, Красойоргис! – закричал Коливас. – Я верю тебе и вручаю тебе своих детишек!

– И я, – подхватил Мастрапас, бросив беспокойный взгляд на жену, чтобы убедиться, что и она согласна.

В дверь трижды постучали.

– Али-ага! – догадался Сиезасыр и встал, чтобы открыть.

Но вдруг капитан Михалис поднял голову.

– Гони его прочь!

Учитель выглянул в дверь.

– Знаешь, Али-ага, извини, но сегодня мы хотим поговорить одни. Приходи завтра.

Но Али-ага будто прирос к порогу.

– Я пришел вас предупредить, что аги резню затевают.

– Господи! Когда?!

– Скоро, на байрам.

– Зайди-ка на минутку!

Старичок прислонился к дверному косяку.

– Добрый вечер, соседи!

Сегодня Али-ага принес ужасную весть и гордился этим, но, увидев в углу на диване капитана Михалиса, по обыкновению съежился.

– Вы уж извините, не смогу я посидеть с вами. Спешу… Но запомните: аги даже кварталы распределили между собой. На ваш квартал нападут самые храбрые, потому как здесь живет капитан Михалис.

– Хорошо, ступай! – Капитан Михалис махнул рукой.

– Ты разнюхай там, Али-ага, что можно, а завтра вечером приходи, – робко попросил Мастрапас.

Старичок пересек двор, открыл калитку и потащился в турецкую кофейню.

– Дошли до ручки! – сказал капитан Поликсингис, вставая. – Извините, но у меня дела вечером. Все, о чем договоритесь, мне передаст сестра. Но прежде хочу вам сказать: я уйду в горы. Этого требует честь!

– Хорошо, что хоть сейчас вспомнил о ней! – буркнул капитан Михалис.

Поликсингис торопливо вышел. Эмине небось уже заждалась его в постели и жует мастику, прогоняя сон.

Оставшиеся повернулись к капитану Михалису, чтобы услышать его слово. Он почувствовал, как воздух сразу стал чище, не пахло больше мускусом и туретчиной, и поднял голову.

– Соседи! – обратился он к присутствующим. – Позор нам, если бросим Крит в такую тяжелую минуту. Конечно, женщин и детей необходимо устроить в безопасном месте, как тут правильно сказал Красойоргис, а после этого у нас у всех один путь – к оружию! Даже учитель пойдет с нами, даже кир Идоменеас! Все!

Старик Тулупанас сидел, задумчиво теребя пальцы. О сыне, о сыне все думы… Все лицо мальчика изъела болезнь, не осталось ни носа, ни ушей, ни губ. Куда он пойдет, кому он нужен? А если болезнь заразная?.. Позавчера пришли два верзилы, чтобы забрать его в селение прокаженных. Где там! Несчастная мать подняла такой крик, что пришлось отсыпать каждому по горсти серебра, чтобы отцепились…

Старик Тулупанас невольно вздохнул, все повернулись к нему.

– Что с тобой, сосед?

– Ничего… Что со мной может быть? – Глаза у него увлажнились. Помолчав немного, Тулупанас добавил, – никуда я не пойду… Куда мне идти? – И поднялся с места.

Никто его не удерживал. Нащупав дверь, Тулупанас вышел.

– Ну что ж, – заключил Сиезасыр. – Мы пришли к одному выводу. А ты что же молчишь, кир Идоменеас?

– Ты ведь знаешь, как я смотрю на это дело. Да и все вы знаете. Я уже говорил и повторяю еще раз: все, о чем вы сейчас говорите, пустой звук. Пока существует Суда…

– Ну ладно, – прервал его лекарь, еле сдерживаясь, чтоб не засмеяться. – Поговорили, пора и по домам. – Он взял свой цилиндр.

– Ты должен идти с нами в горы! – промолвил капитан Михалис.

– Но я…

– Никаких «но»! Должен! На то ты и лекарь! Ведь будут раненые…

Касапакис посмотрел на жену. Она сидела на другом конце дивана и не очень хорошо понимала, о чем идет речь. То и дело прикладывая ко рту платочек, женщина надрывно кашляла. Ей до ужаса надоело смотреть на эту критскую «железную дорогу», проходящую мимо их дома. Далекой, недосягаемой, фантастической сказкой казался ей теперь Париж… Вот сяду на какой-нибудь корабль, думала она, или на баржу, или хоть в ореховую скорлупку и поплыву… поплыву…

Капитан Михалис встал.

– Ну что ж, обо всем поговорили, все взвесили… – сказал он и пошел к себе наверх, досадуя, что слишком уж разболтался на этих посиделках.

Соседи сразу вздохнули свободнее, зашумели, в разговор включились женщины. Сверху спустилась Риньо, угостила всех ракией, сладостями, кофе.

– Помогай нам Бог! – перекрестился Красойоргис, подняв рюмку. – Твое здоровье, капитанша! Да пошлет тебе Господь, чего сама желаешь! Будь счастлива, Риньо!

Все чокнулись, выпили. Риньо принесла еще одну бутылку. Выпили и как-то сразу повеселели.

– Вот что значит ракия! – причмокивая, размышлял вслух Красойоргис. – Выпьешь рюмочку, всего-то с наперсток, и никакие турки не страшны! Вот я смотрю в рюмку и вижу на дне султана вверх ногами.

– Это не ракия делает, а добрая компания! – заметил Сиезасыр.

– Твоя правда, учитель, – согласился Мастрапас, у которого после ракии тоже развязался язык. – Люди – ровно колокола. Когда все голоса сливаются в один звон, страх мигом уходит.

Кир Идоменеас покачал головой: и зачем меня сюда занесло, к чему мне эта болтовня?

Он встал и кивнул учителю.

– Пошли, кум, переночуешь у меня.

Идоменеас вдруг ощутил острую необходимость в ученом разговоре. Они с кумом, как всегда, поговорят о звездах, о бессмертии души… На худой конец можно поговорить о Суде, все остальное – пустой звук…

Люди стали подниматься, совет закончился. Одни, осмелев после нескольких рюмок, возвращались домой, другие укладывались тут же, во дворе и на веранде. Женщины пошли спать наверх, в большую комнату. Было уже за полночь.

Трасаки весь вечер слушал, не проронив ни слова, самое большое впечатление произвел на него отец. Он был, как обычно, молчалив, лишь иногда, как бы нехотя, встревал в разговор. Трасаки не отрываясь смотрел на его суровое лицо и думал, что сам он скоро станет таким же сильным, храбрым и неразговорчивым, не то, что капитан Поликсингис, Красойоргис или Сиезасыр.

Наутро в школе не было занятий. Трасаки встал и направился к отцу в лавку. Думая об отце, он приближался к порту. Услышав крики и улюлюканье, прибавил шагу. У цирюльни кира Параскеваса собралась целая толпа турок. Окружили несчастного цирюльника, поносили его последними словами, плевали в него, размахивали кинжалами, грозя прирезать. А тот, в рваной рубашке, взлохмаченный, весь заляпанный тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, умолял пощадить его и клялся, что уедет отсюда, вернется на Сирос и больше никогда нога его не ступит на Крит…

У Трасаки сжалось сердце, он со всех ног бросился к отцу. Капитан Михалис сидел за столом и писал Козмасу, своему племяннику, жившему на чужбине: «Если ты мужчина, если у тебя еще осталась совесть, приезжай немедленно! Какого черта ты сидишь в своей Франции столько лет?! Бросай, тебе говорю, и возвращайся обратно. Пришло время, когда ты нужен здесь. А иначе, зачем тебя мать родила? За что тебя зовут критянином? Приезжай тотчас! И захвати с собой ружье. Да будет тебе также известно, племянник…»

Вбежал запыхавшийся Трасаки.

– Отец, – закричал он, – турки хотят зарезать несчастного Параскеваса! У его цирюльни! Спаси его!

Капитан Михалис торопливо ступил за порог. Толпа озверевших турок окружила Параскеваса плотным кольцом, на солнце поблескивали кинжалы. Все греческие лавки вокруг закрыты, хозяева носа на улицу не кажут.

– Ты пойдешь, отец? Не боишься?!

Капитан Михалис помрачнел. Слишком уж много было турок. Идти против них – верная смерть, но повернуть вспять тоже нельзя – стыдно перед сыном. Будь он один, ни за что не пошел бы, потому что не одобрял безрассудства. Но рядом стоял сын и смотрел на него.

– Ну что, пойдешь? – вновь спросил Трасаки.

– Пойду! – И он твердым шагом направился к туркам. Лицо у него было спокойное – ни гнева на нем, ни страха.

Турки, заметив капитана Михалиса, оторопели: как это гяур их не боится?

Капитан Михалис подошел, начал расталкивать толпу. Турки даже кинжалы опустили, выжидая, что будет дальше.

Капитан Михалис пробился к киру Параскевасу, схватил его за ухо и сделал свирепое лицо.

– Марш домой! Живо! – приказал он властно и пнул его ногой. – И чтоб больше не попадался мне на глаза!

Втянув голову в плечи, цирюльник двинулся за капитаном Михалисом, не выпускавшим его ухо. Турки молча расступились.

Как только они отошли чуть подальше, Параскевас вырвался и исчез за первым поворотом. Турки смотрели ему вслед, позабыв о капитане Михалисе, который все так же неторопливо вернулся в лавку.

Трасаки с восхищением глядел на отца, хотел было о чем-то его спросить, но промолчал. А капитан Михалис сел за стол и продолжил писать письмо: «…я тут ненадолго прервался, надо было кое-что сделать. Так знай, племянник, что твоего дядю Манусакаса…»

Глава IX

Наступил байрам. Аги вырядились как женихи и заполнили кофейни. Турчата, рассевшись на подушечках и вытянув тоненькие шейки, завели амане. Жара не спадала. Барбаяннису на трех ослах привезли с Псилоритиса лед. Он носился от кофейни к кофейне с медным кувшином.

Возле казармы, что у Трех арок, низами с самого утра трубили в трубы и палили в небо, а паша со старшими офицерами отправился в мечеть Гени. Хамиде-мулла украсила могилу святого ветками розмарина и базилика. Перед могилой сидел, поджав под себя ноги, Эфендина и, мерно покачиваясь, читал нараспев Коран. Вокруг расположились на соломенных ковриках старые паломники. Они захватили с собой в дорогу наргиле и курили, слушая голос Эфендины, доносившийся как будто издалека.

Вот кто был по-настоящему счастлив – существует ли на свете бо́льшая благодать! Босая Хамиде неслышно сновала туда-сюда, приносила то лукум, то горящие уголья, бережно раскладывая их по чашечкам наргиле. Из курительных приборов слышалось точно голубиное воркование.

Но блаженство вдруг было нарушено пронзительными криками, женским визгом, ружейными выстрелами.

– Режь их! Режь!

Эфендина бросил Коран на охапку розмарина и ринулся отпирать ворота. С ножами в зубах неслись мимо разъяренные турки. Руки и грудь у всех уже были забрызганы кровью гяуров. Впереди, босой, в распахнутой рубашке и наброшенном на плечи желтом плаще, бежал слуга паши арап Сулейман. Он свирепо вращал глазами, на отвисших толстых губах выступила пена.

– Бей их! Бей! – ревел он, размахивая ятаганом.

– Куда это вы, братцы? – закричал Эфендина.

– Зарежу, подлеца, напьюсь его крови! – хрипел арап.

– Кого, Сулейман?

– Капитана Михалиса!

Эфендина побледнел.

– Побойтесь Аллаха! – завопил он вслед сеизу, но вопль потонул в страшном реве, летящем со всех сторон.

Турки взламывали двери в домах, женщины выскакивали на террасы, призывая Бога, некоторые прыгали с крыш с детьми на руках. Мужчины пытались оказывать сопротивление, но как совладать с такой вооруженной оравой?

Капитан Михалис стоял у ворот, вооруженный пистолетами. Жене с детьми он велел подняться наверх, с собой оставил только Трасаки.

– Иди сюда и слушай: если турки выломают ворота, я вас всех зарежу, чтобы вы не попали им в лапы. Тебя первого, Трасаки. Понял?

– Понял, отец.

– Ты согласен?

– Согласен!

– Только ничего не говори им. Они – женщины, испугаются.

– Ладно.

Отец и сын сказали друг другу все, что было нужно, и умолкли.

Кое-кто из соседей успел выбраться из города еще несколько дней назад. Главным образом те, у кого были дети: Красойоргис, Мастрапас, Коливас, а за ними – кира Пенелопа и кира Хрисанфи. Они переоделись в богатых турчанок, и в общей сумятице им удалось выскользнуть из города и укрыться в полях. Сиезасыр тоже напялил шаровары, подпоясался красным кушаком, нахлобучил на голову белый тюрбан и, спрятав очки за пазуху, незаметно вышел через Лазаретные ворота. Тулупанас с сыном остался. Лекарь вывесил на доме французский флаг, а Идоменеас заявил, что никуда не пойдет, и укрепил у источника флаги великих держав.

– Пусть только посмеют коснуться моих дверей! – сказал он старой Доксанье, которая беспрерывно крестилась.

– А мы когда уйдем? – то и дело спрашивал отца Трасаки: не терпелось поскорее вырваться в горы.

– Мы уйдем последними!

– Почему?

– Подумай сам, – отрезал отец.

Солнце приближалось к зениту. Муэдзины поднялись на минареты с полуденной молитвой, возвещая о милосердии Аллаха.

В городском саду несколько турок, портовых рабочих, взломали дверь в доме цирюльника, вытащили из-под дивана его дочь, самого кира Параскеваса нашли за бурдюками с вином и прирезали на месте. А Перволу схватили и унесли с собой.

Капитан Михалис напрягся: от источника Идоменеаса раздались выстрелы.

– Идут… – прошептал он и взвел курок.

– Идут… – повторил Трасаки и тоже поднял свой небольшой пистолет.

Несколько дней назад отец научил его заряжать и стрелять в цель.

– Что, боишься? – спросил отец и сурово взглянул на сына.

– А чего бояться? Стрелять я умею! – Для равновесия он пошире расставил ноги.

Ружейные выстрелы участились. Уже слышался тяжелый топот. Турки остановились у особняка Идоменеаса и навалились на старые, шаткие ворота.

Кир Идоменеас с утра сидел за письменным столом и обращался к великим державам: «О, сильные мира сего! В то время, когда я пишу эти строки, в Мегалокастро идет резня. Воздух сотрясают выстрелы. Озверевшие турки выламывают двери в домах христиан, насилуют женщин, убивают мужчин, хватают детей и разбивают им головы о порог.

Я поднимаю свой голос, хотя я всего лишь ничтожный человек с затерянного в море острова так далеко от вас, о сильные мира сего! Но со мною – Господь! Он, разгневанный, ходит по моей убогой каморке, смотрит мне через плечо, читает написанное, но ничего не говорит, только кусает губы и ждет, какой ответ вы дадите. Так знайте ж: я пишу вам в последний раз. Мне надоело взывать в пустыне. Если вы опять не ответите мне, я обращусь к Богу, и он…»

Кир Идоменеас поднял голову, услышав грохот. Он выглянул в окно и увидел толпу турок, ломающих ворота.

– Что вам нужно?! – крикнул он. – Разве вы ослепли и не видите над источником флаги великих держав?!

Ответом ему был дружный хохот. Просвистела пуля, зацепила ему щеку, кончик уха и разбила на мелкие осколки висевшее на противоположной стене старинное венецианское зеркало.

Кир Идоменеас отпрянул, приложил руку к уху – ладонь стала липкой от крови. Гнев и досада охватили его: безнравствен и несправедлив мир, где сильные жестоки, а слабые беспомощны! Он приложил окровавленную пятерню, как печать, к посланию в адрес великих держав.

– Вот вам! Вот! – вскричал он. – Вот как заканчивается это послание. Кровь Крита падет на ваши головы, и на головы ваших детей, и на головы детей ваших детей! Слышите меня, Англия, Франция, Италия, Австрия, Германия и Московия?

Тем временем ворота рухнули, и турки с ножами в зубах ворвались во двор. На пороге стояла старая Доксанья и, раскинув руки, загораживала вход. Турки повалили ее и, топча ногами, ринулись в дом. Нашли лестницу, стали взбираться на второй этаж. Старый особняк сотрясался от их топота.

Идоменеас из кабинета слышал дикие вопли и тяжелые шаги поднимающихся турок. Час пробил, подумал он. Держи себя достойно, Идоменеас!

Он посмотрел вокруг, будто хотел сам, по своему желанию, выбрать себе смерть. На стенах не было оружия, да и зачем оно ему? Не саблей он воевал, а умом. Его оружием было перо. И вот Идоменеас принял решение.

– Здесь мой пост, – сказал он, ударив кулаком по столу. – Здесь я сражался, здесь и умру.

И, взяв ручку, сел…

Навалившись всем скопом на дверь, турки сорвали ее с петель. На какое-то мгновение они оцепенели, растерялись, увидев грека, спокойно склонившегося над большим, запятнанным кровью листом бумаги.

– Говори, гяур, куда спрятал сокровища? – закричали турки.

Идоменеас поднял голову.

– Здесь они, – гордо ответил он и показал на свою голову.

Один рассмеялся:

– Твоя голова сундук, что ли?

– А ну-ка разбей ее, Ибрагим, посмотрим, что там внутри! – сказал другой.

И, прежде чем кир Идоменеас успел ответить, турок одним ударом сабли рассек ему голову до самой шеи. По бумаге поползли смешанные с кровью мозги.

Турки разбежались по дому, растащили все – одежду, одеяла, постельное белье, столы – и двинулись дальше.

На углу они встретили арапа Сулеймана, бежавшего с десятком босых турок к дому капитана Михалиса.

– Вы откуда? – спросил он и остановился, переводя дыхание.

– От источника Идоменеаса.

– Только чтоб к капитану Михалису ни ногой, не то пущу вам кровь! Он – моя жертва, запомните!

Сулейман подошел к источнику, умылся. Его мучила жажда, и он принялся пить как бык. Один из его свиты посмотрел на рухнувшие ворота, увидел катающуюся по каменным плитам двора старуху.

– Пошли прирежем ее! – предложил он одному из своих товарищей.

– Да ну, лень мне, Мустафа. У меня уж рука онемела. Режу с самого утра.

– Вперед! За мной! – заорал арап, утолив жажду.

Турки пустились за ним, неистово размахивая ятаганами.

Капитан Михалис слышал, как приближалась распаленная толпа. В хоре голосов он узнал зычный голос арапа. Ну, это ко мне, подумал он и встал на колени за корытом, точно за бруствером. Знаком приказал Трасаки последовать его примеру.

– С нами Христос! Держись, сынок! – прошептал он и перекрестился.

Впервые в жизни отец говорил с ним так ласково и назвал его «сынок». Трасаки зарделся от счастья.

Толпа приближалась. Турки кричали, подзадоривая друг друга. У ворот арап приказал:

– Двое подставьте спины. Один перелезет и спрыгнет во двор, а то с этой стороны ворота нам не выломать. Но капитана Михалиса пальцем не трогать! Он меня опозорил, теперь я над ним посмеюсь: подвешу к платану и буду от задницы отрезать по кусочку мяса, чтоб накормить всех бездомных собак в городе!

Трасаки, услышав эти угрозы, посмотрел на отца. Тот стоял молча, взяв на прицел верхнюю часть забора.

– Слышал, отец? – спросил Трасаки.

Не оборачиваясь, Михалис процедил сквозь зубы:

– Молчи!

На миг голоса за воротами затихли, послышался шорох и прерывистое дыхание: кто-то карабкался по забору. Капитан Михалис согнулся в три погибели за корытом, видно было только дуло ружья.

Наконец над забором показалась взлохмаченная голова, в зубах у турка был широкий сверкающий нож. Он обвел колючим взглядом двор – ни души. Высунул огромную руку, ухватился за край забора. Капитан Михалис спустил курок, пуля угодила в лоб, рука разжалась, и тяжелое тело плюхнулось на улицу.

– Аллах! – на разные голоса закричали турки, и ворота затряслись от ударов.

В комнате наверху капитанша кормила грудью ребенка, а Риньо через щелку в ставнях наблюдала за происходящим во дворе. Увидев, как с забора свалился турок, она подпрыгнула от радости и восхищенно прошептала:

– Слава твоим рукам, папа!

– Несчастная, чему ты радуешься? – сказала мать. – Жизнь наша висит на волоске. Знаешь, что задумал отец?

– Когда ворвутся турки, он нас зарежет. И правильно сделает!

– Тебе бы мальчиком родиться! – вздохнула кира Катерина. – Неужто не страшно?

– Все умирают, мама. Уж лучше смерть, чем позор!

Они внезапно умолкли, заслышав новые голоса на улице.

– Кажется, это Эфендина! – сказала Риньо и чуть приоткрыла ставень.

Она не ошиблась. Когда мимо Эфендины промчался озверевший Сулейман, у турка засосало под ложечкой. Он любил капитана, хотя тот и заставлял его два раза в год оскверняться. А может, за это он его и любил? Что за жизнь была бы у меня, если б не этот страшный грек? – думал он. Мать бьет, горожане насмехаются, швыряют в меня гнилыми лимонами, денег нет, жены нет, чести тоже нет! Ничего и никого, кроме капитана Михалиса! Благодаря ему каждые полгода у меня большая радость – большой грех. И кто знает, может, после кончины я тоже стану святым, как мой предок? И меня положат в могилу рядом с ним. Пошли Аллах здоровья капитану Михалису. Если б не он, разве я стал бы святым?.. Нет, нет, не позволю, чтобы они зарезали капитана Михалиса! Все же он человек что надо. А какое вино у него в бочках, какие колбасы, какие куры и поросята!

У Эфендины голова пошла кругом. Подтянул он штаны и бросился к дому капитана Михалиса, от тревоги за друга забыл даже, что улицы – это глубокие реки. На Широкой путь ему преградила толпа турок, нагруженных добычей.

– Куда это ты, Эфендина? От кого бежишь?

Эфендина заметался. Арап наверняка уже прибежал к дому капитана Михалиса, выломал дверь и зарезал его.

– Дайте мне пройти, братцы! Побойтесь Аллаха! Я тороплюсь! – захныкал он.

– Кто за тобой гонится, Эфендина? Скажи – тогда пропустим!

И вдруг Эфендину осенило. Он оглянулся и воскликнул:

– Святой Мина!

Турки захохотали.

– Чего ржете? Разве не слышите, как стучат копыта? Я сам видел, как он выезжал из церкви! Слышите? Вот он, вот он! Совсем близко!

У турок волосы встали дыбом. Им показалось, будто они и в самом деле слышат цоканье конских подков.

– Вот он! – опять завопил Эфендина, ужасающе выпучив глаза. – Вот! Вот! Куда же вы, оглянитесь!

Но турок будто ветром сдуло.

Увидев, как они улепетывают, Эфендина и сам перетрухнул. А вдруг и впрямь… Разве во время предыдущего восстания он не видел собственными глазами, как святой Мина бросился верхом на коне и крушил турок, которые ворвались в церковь? Да, теперь Эфендина и сам отчетливо слышал топот конских копыт.

– О Аллах! – завопил он и, подтянув штаны, бросился бежать, что было сил.

Добежав до ворот капитана Михалиса, он увидел арапа с толпой турок, которые пытались их выломать. Эфендина подбежал к ним.

– Бегите, братцы, спасайтесь! Ведь он никого не пощадит! Вон он скачет, слышите?

– Кто скачет, дурень? – оторопел арап.

– Сосед!

– Какой сосед?

– Святой Мина! Вот он!

Все обернулись, но никто ничего не увидел.

– Вот он! Вот он! – кричал Эфендина и в неподдельном ужасе прижался к воротам капитана Михалиса.

Вот бы сплющиться, забиться в щель, чтоб святой Мина проехал и не заметил его. А тот уже показался у источника Идоменеаса, величественный, точь-в-точь как на иконе: загорелый, с курчавой бородой, а седло на вороном коне из чистого золота, и уздечка тоже золотая! И всадник, и конь все увеличивались, пока не достигли исполинских размеров.

– Вот он, выезжает из-за угла! – у Эфендины трясся подбородок.

– Где? Я не вижу! Солнце, что ли, глаза застит?

– Да как же, вот он, вот! Черные волосы, курчавая борода, копье в крови! Ой, увидел нас! Сюда скачет!

Эфендина подпрыгнул и опрометью бросился к порту. За ним, тяжело дыша, затопали турки. Теперь и они услышали конский галоп. А Сулейман, повернув голову, увидел и самого всадника.

– Скорей, братцы, скорей! – закричал он. Его желтый плащ упал на землю, но арап не стал поднимать его, а помчался дальше, только голая спина сверкала.

Вконец обессиленные, они добежали до порта. Утерли лбы, расселись в теньке отдышаться. Эфендина ничком рухнул на каменный причал.

Какое-то время все молчали. Наконец арап открыл рот:

– Да, дешево отделались!

Город стонет под турецким ножом. У христиан осталась одна надежда – на милость небес.

Митрополит не мог больше наблюдать, как режут его паству.

– Да поможет нам Бог! – прошептал он и хлопнул в ладоши.

Вошел Мурдзуфлос.

– Иду к паше, – сказал митрополит. – Давай праздничное облачение.

– Неужто на улицу пойдешь, владыко?! – изумился Мурдзуфлос. – Так ведь там же… Тогда я с тобой!

– Нет, Мурдзуфлос, я пойду один! Помоги облачиться.

Митрополит возложил на себя златотканые ризы, львиную гриву увенчал митрой, взял длинный посох с набалдашником в виде двух сплетенных серебряных змей и снова прошептал: «Да поможет нам Бог!»

Мурдзуфлос аж залюбовался им. Высокий, красивый, борода – словно хрустальная река, а голубые глаза светятся умом и добротой. С него бы Бога Отца писать, подумал пономарь, вот он на золотом облаке спускается в Мегалокастро, чтобы положить конец резне.

Мурдзуфлос распахнул перед владыкой парадные врата резиденции. На мраморном фризе большими черными буквами было высечено: «Здесь в 1821 году турки повесили митрополита Критского. Вечная ему память!»

– Вечная память! – вздохнул митрополит и переступил порог.

Глаза Мурдзуфлоса налились слезами.

– Да помогут тебе Бог и святой Мина, владыко! – проговорил он дрожащим голосом.

– Да не тревожься! Не я первый, не я последний, – сказал митрополит.

Он вышел во двор, склонил голову перед церковью Святого Мины и медленно зашагал к дворцу паши.

Пономарь глядел ему вслед, и душу его грызло раскаяние: как он мог отпустить святого старца одного.

– Ну, Мурдзуфлос, покажи, что у тебя внутри – душа или ветер свищет.

Он перекрестился и двинулся на расстоянии за владыкой.

В городе творилось несусветное. Митрополит выступал тихо и слышал стоны и плач, от этого сердце у него разрывалось. Доколе же будут распинать греческий народ? Мы всего-навсего люди, Иисусе Христе, а не Боги, как Ты. Нет сил больше терпеть, когда ж Ты ниспошлешь нам спасение!

Ему казалось, что вся Мегалокастро с ее набережными, кварталами и жителями – это его собственное тело. Стоило обрушиться очередной выломанной двери или женщине завопить истошным голосом, у митрополита внутри все обрывалось.

На площади показалась толпа турок, все пьяные – то ли от вина, то ли от крови. Увидев одетого в золото митрополита, они остановились как вкопанные.

– Ну и ну! Это что за чудо? Куда оно идет? А ну посторонись, не то всех передавит!

Митрополит шел прямо в объятия Харона и будто ничего не видел перед собой. Мозг сверлила одна мысль: нет смерти прекраснее, чем во имя своего народа… Разве правы евангелисты, утверждающие, что гибель Христа была мученической. Разве его слова «Или́! Или́!» не означают «Радость! Радость!» на языке жертвенной любви? «Или́! Или́!» – звучало в душе митрополита. И чем ближе подходил он к дворцу паши, тем стремительнее становился его шаг. А сзади, как верный пес, тащился Мурдзуфлос.

Митрополит подошел к Большому платану. Он тихо шелестел пышной изумрудной листвой, исполненный свежести и силы. Его пятнистая кора напоминала шкуру леопарда. У митрополита потемнело в глазах: на ветвях висели христиане.

У ворот паши два стражника, скрестив ружья, задержали митрополита. Но тут подбежал Мурдзуфлос и что-то им сказал по-турецки. Низами подняли ружья и пропустили их. Пономарь пошел впереди, растворяя двери.

Увидев митрополита, паша повесил голову. Он стоял, опершись локтем о подоконник, и прислушивался к стонам и воплям города. Этот безобидный, полусонный анатолиец тоже вдруг озверел: в нем как будто проснулась извечная жажда турка проливать греческую кровь. При этом ему было стыдно: какой он паша, если у него не хватает мужества осадить зачинщиков, вырвать нож из их рук?

Митрополит остановился на пороге.

– Бога не боишься, паша?! – выкрикнул он.

– Ты зачем вырядился в золото, гяурский поп! – взъярился турок. – Думаешь, испугаюсь?

– Бог – он все видит. – Митрополит угрожающе поднял палец к небу. – Выйди, посмотри на льющуюся кровь! Куда, ты думаешь, она льется? Тебе на голову!

– Ты не очень-то повышай здесь голос! Перед тобой платан!

– Предо мной – Господь! Мне бояться нечего!

Паша отошел от окна, приблизился к митрополиту, посмотрел на него, не зная, что делать дальше. На минуту представил себе, как тело митрополита раскачивается на площади, и внезапно испугался. Все же недостойно мне этого греческого пса слушать, подумал он.

– Не зли меня! Уходи отсюда подобру-поздорову. Я никого не боюсь!

Тогда митрополит оставил Бога и принялся за султана:

– А султана что, тоже не боишься? Он для чего послал тебя на Крит? Чтоб здесь мир был! А ты что творишь? Довел народ до резни, а резня приведет к восстанию. Уж извини, паша, но, думается мне, не сносить тебе головы.

Турок и сам чувствовал, что голова его некрепко держится на плечах.

– И что мне, по-твоему, делать? – спросил паша сдавленным голосом.

– Не теряй времени, пошли людей, пусть трубят в трубы, пусть прекратят кровопролитие. Издай указ, припугни! Ты же паша, в конце концов!

– Да будет проклят тот час, когда я вступил на ваш дьявольский остров! – произнес он. Потом взглянул на митрополита, как бы моля о помощи. – Да что ж ты стоишь на пороге, владыко? Проходи, садись, подумаем, как все уладить.

– Пока мы здесь беседуем, людей режут! Не могу я сидеть. Зови стражников, отдавай приказ. Пока не затрубят трубы, не сяду. И не уйду…

– Все вы псы! Будьте вы все прокляты, критяне! И добрые, и злые!

Задыхаясь от ярости, паша вышел в коридор, крикнул стражу. Прибежали низами, бряцая саблями и шпорами.

Стоя на пороге, митрополит вздохнул: «Господь не счел меня достойным того, чтобы и меня повесили на двери моей резиденции. Ну да ладно, главное – были бы спасены христиане».

Паша вернулся в зал, вытер вспотевший лоб.

– Как услышишь трубы, уходи сейчас же! Надоели вы мне все! Не желаю никого видеть!

Он повалился на диван, нервно перебирая янтарные четки и косясь на митрополита, который возвышался на пороге, как золотая гора.

Ох и молодец этот проклятый поп! – восхищался он про себя. В былые времена я бы в два счета сделал ему обрезание и назначил шейхом!

Капитан Михалис повернулся к Трасаки. Мальчик все еще стоял на коленях и слушал, как кричит Эфендина, как грязно ругается арап. Потом вдруг во всем квартале наступила тишина. Из двора Идоменеаса доносились вопли.

– Есть хочешь, Трасаки?

– Ага!

– Иди скажи матери, пускай спустится и чего-нибудь нам приготовит. Думаю, сегодня уже никто не пожалует.

Капитан Михалис отложил ружье и взялся за кисет. Но тут опять услышал рыдания, и пальцы его застыли.

Наверно, убили беднягу Идоменеаса, и старая кормилица его оплакивает… Капитан Михалис покачал головой. Разве он был мужчиной? Наверняка начал плакать, и его прирезали, как ягненка на Пасху…

Он свернул цигарку и уже собирался прикурить от ружейного кремня, но его снова оторвали: на этот раз рев труб. Капитан Михалис приоткрыл ворота. По улице шел патруль – человек двадцать вооруженных солдат. Впереди шагал глашатай с криками:

– Мир! Мир! Выходите, православные! Мир! Мир!

– Ну да, мир! – буркнул капитан Михалис. – Полгорода перерезали, и теперь паша сподобился навести порядок! Неужто Бога на них нет?! А может, он тоже мусульманин? Ну да ничего, настанет день, оденем его в критские шаровары, хочет он того или нет!

На следующий день паша издал указ: «Случившемуся суждено было случиться. Отныне – мир! Открыть крепостные ворота. Всем христианам Мегалокастро вернуться в город из деревень. Крестьянам-мусульманам возвратиться в деревни. Ушедшим в горы бунтовщикам сложить оружие, никто их пальцем не тронет. Султан милостив. Мусульмане и христиане! Желаю вам добра и спокойствия. А кто не внемлет голосу разума, на того у меня есть Большой платан, веревка и мыло!»

Турки вытерли ножи, опять расселись, скрестив ноги, в кофейнях, стали курить наргиле и с наслаждением слушать, как пухлые турчата тоненькими голосами выводят амане. Христиане вышли из домов, подобрали трупы, послали в деревню за Коливасом. Мурдзуфлос, Каямбис, Вендузос, Фурогатос и другие греки, кто покрепче, принялись рыть большие могилы на кладбище за Ханиотскими воротами и во дворе синайской церкви Святого Матфея.

Запыхавшийся отец Манолис, подоткнув рясу, укладывал по пять покойников враз, скороговоркой благословлял их, провожая на небеса, а затем принимался за следующую пятерку.

Мужчины три дня хоронили, а женщины три дня отмывали пороги и комнаты от крови и тихо рыдали, боясь, как бы не услышали аги и не рассвирепели снова, потому что и во взглядах, и в походке турок еще сквозило безумство резни.

Прошло еще три дня. На четвертый капитан Михалис позвал к себе в каморку сына.

– Трасаки, пора уходить. Пусть паша мелет, что взбредет ему на ум: он нездешний и ничего не понимает. Если Крит вспыхнул, его не так-то легко потушить!.. Понял?

– Понял, отец.

– Так вот, завтра утром мы, мужчины, должны вывести из города женщин и детей. Я впереди, ты сзади, а промеж нас женщины…

– А пистолеты возьмем?

– Как же без оружия? Пойдем к деду. Скажи матери, чтоб собиралась.

После обеда капитан Михалис сел на кобылу, выехал через Лазаретные ворота и направился к постоялому двору вдовы. Спешился, окликнул разбитную толстуху. Она вышла, вызывающе покачивая телесами.

– Оставлю у тебя лошадь. Накорми ее как следует, а завтра утром я ее заберу. И раздобудь мне трех ослов.

– В горы уходишь, капитан Михалис? – поинтересовалась вдова. – Неужто резня еще не кончилась?

– Только начинается, – ответил капитан Михалис и, не теряя ни минуты, отправился пешком в город, торопясь вернуться до того, как закроют ворота.

Лето было в разгаре. Дул горячий южный ветер, поднимая на дороге столбы пыли, слепившей глаза. Капитан Михалис отвернул лицо в сторону моря, чтобы хоть немного освежиться. Вдали виднелся выжженный остров Диа, по очертаниям напоминающий морскую черепаху. Как-то раз, впав в уныние, капитан Михалис взял лодку, поднял парус и через несколько часов причалил у каменистых берегов залива Панагии. Сойдя на берег, он двинулся вдоль него вверх – жара невыносимая, камни раскалены, воздух дрожал от зноя. Над головой пролетели две чайки, затем, спустившись пониже, пролетели второй раз, испуганно крича. Из-за скалы выскочили два диких кролика, встали на задние лапы и с любопытством уставились на него. Капитан Михалис поднялся на вершину, осмотрелся. Ни души. Весь остров – груда камней, а вокруг бурлило сердитое море. Воздух чист, не осквернен дыханием человека.

Вот где надо жить, подумал он, среди этих камней. Опротивела мне пресная вода, зеленая трава, люди!..

Вспоминая о той поездке, капитан Михалис прибавил шагу, миновал ворота и пошел переулками. Кое-где еще лежали непогребенные трупы, распространяя тошнотворный запах. Вскоре он оказался у лачуги Фурогатоса. Толкнул дверь, зашел. Оглянулся: в бедном жилище никого не было.

– Эй, есть кто живой? – крикнул он.

Откуда-то послышался тонкий испуганный голосок, будто пропищала птичка. Через некоторое время в полутьме показалось испуганное безбородое лицо Бертодулоса.

– Кто? Кто здесь? – опасливо спросил он.

– Не бойся, кир Бертодулос, это я.

Бертодулос узнал капитана Михалиса, обрадовался.

– Приветствую тебя, храбрейший!

– Ты что, занемог, кир Бертодулос? Гляжу, у тебя зуб на зуб не попадает.

– Это от страха, капитан.

– Стыдись! Ты же мужчина!

Тот ничего не ответил, завернулся в накидку и сел, прислонившись к стене.

– Святой Дионисий, куда я попал? – послышался его шепот. – В львиный ров, что ли! – Он перекрестился. – Боже милостивый, за что же все это! У меня не умещается в голове, как человек может взять нож и зарезать другого человека. Не понимаю! Я даже ягненка не могу зарезать! Да что там ягненка! Поверишь ли, капитан, я, даже когда огурец чищу, вздрагиваю!

– А где Фурогатос?

– Здесь, пошли ему, Бог, здоровья! Он спас мне жизнь! В самый разгар этого безумия пришел и взял меня к себе. Я от страха не мог идти. Он на руках меня тащил, а гитару мою повесил через плечо. По пути нам повстречались дикие турки. Усищи – во! Я зажмурил глаза, чтобы их не видеть. Фурогатос спустил меня на землю только здесь, у корыта с водой. Жена его, правда, рассердилась: «Ты что, полоумный, нас вот-вот резать будут, а он этого приволок, да еще с гитарой!» Но Бог милостив: на следующий день она отправилась в деревню, и мы остались одни.

В эту минуту вошел Фурогатос.

– Добро пожаловать, капитан Михалис, в мое бедное жилище! Знаю, зачем я тебе понадобился. Только что был у тебя дома… Ну так когда?

– Завтра… Позови Вендузоса и Каямбиса. Ждет нас славная пирушка, всех вас приглашаю.

– Будем, капитан, не сомневайся. А с этим что делать? – спросил он, указывая на Бертодулоса.

Тот слушал и таращил глаза. Он понимал, хотя оба критянина говорили намеками, что речь идет об оружии и о походе в горы… Зубы у него опять застучали.

Капитан Михалис наклонился к добродушному старичку, похлопал его по плечу.

– Возьмем его с собой, – сказал он, – нам лишний рот не помеха.

Бывший граф выглянул из-под накидки. Оставшиеся на голове волоски стали дыбом.

– В горы? – с ужасом спросил он. – В горы?! С ружьями?!

– Нет, с женщинами и детьми. Будешь веселить их, чтоб позабыли тоску, – сказал капитан Михалис и направился к выходу. До встречи!

– А где мы встретимся, капитан?

– На Селене, в овчарне старика Сифакаса.

Капитан Михалис вышел за ворота и свернул в проулок.

С пустым медным кувшином, усталый, грустный возвращался домой Барбаяннис. Увидев капитана Михалиса, остановился:

– Много крови пролилось, капитан. Ты подумал, как отплатить за нее?

Но капитан Михалис только отстранил его и пошел дальше. Остановился у неказистого дома капитана Стефаниса. Старый морской волк сидел один на небольшом диване и латал что-то из своей одежды. Он был холостяк и поневоле научился делать любую женскую работу – шить, готовить, стирать. Каждый день драил он в своем домишке пол, словно это была корабельная палуба, и доливал масло в лампаду под иконой святого Николая, хотя тот и не удосужился помочь ему в тяжелую минуту и поднять его «Дардану» с морского дна.

– Где ж ему поспеть на помощь стольким кораблям на всех морях! Дай Бог, мое масло прибавит ему сил.

Увидев гостя на пороге, он привстал.

– А, капитан Михалис, заходи! Каким ветром тебя занесло?

Тот молча глядел на него.

– Понимаю, – кивнул Стефанис, – ты выступаешь в поход и собираешь команду… Но если я у тебя записан, вычеркни меня.

– Так ведь ты тоже как будто в поход собрался. Отчего ж нам не пойти вместе?

– Говорю тебе, вычеркни! Какая польза от меня на суше? Для нее крепкие ноги нужны, а мои не годятся. Поеду на Сирос, попрошу корабль у Критского комитета. – Он повернулся к иконе. – Слышишь, святой Николай? Не вздумай опять подстроить мне какую-нибудь пакость, как в тот раз!

– Ну что ж, счастливого пути, капитан Стефанис! Коль не увидимся больше – не поминай лихом, Господь с тобой!

Морской волк засмеялся.

– То же самое сказал мне позавчера и Поликсингис… – Быстрые соколиные глаза собеседника хитро сверкнули. – А ведь опередил тебя Поликсингис! Он уже сидит в засаде у турецкого села Кастели. Говорят, и ханум его с ним.

Лицо у Михалиса пошло пятнами. Он схватился за железное кольцо в двери и чуть не вырвал его. А потом пулей вылетел из дома, будто на голову ему обрушивался потолок.

– Не горюй, Вепрь, все пройдет когда-нибудь, и Эмине тебя найдет! – насмешливо крикнул вдогонку хромой Стефанис, после чего снова взялся за иглу…

На другой день утром двинулись в путь. Впереди капитан Михалис в суконной накидке, с кинжалами и пистолетами за поясом. Следом жена с младенцем на руках и Риньо с узелком, в котором был самый дорогой ее наряд, а также золотые украшения матери. Замыкал шествие Трасаки. Али-ага с двумя осликами вышел раньше и теперь, наверно, был уже около Трех арок.

Возле крепостных ворот стояли на страже свирепые низами. В город шумной толпой валили крестьяне, и в сводчатой галерее эхом отдавались их голоса, смешиваясь с ослиным ревом. Капитан Михалис достал широкий пестрый платок. Делая вид, будто вытирает нос, он прикрыл им лицо. Вепрь проскользнул у самой стены, в толпе крестьян.

– Проходите быстрее! – велел Трасаки женщинам и, беззаботно посвистывая, тоже миновал ворота.

К вечеру семья добралась до берлоги капитана Сифакаса.

Пока в Мегалокастро лилась кровь, здесь все были заняты сбором винограда. Здоровые, загорелые, по пояс голые мужчины ссыпали ягоды в огромную давильню посреди двора. Они опьянели от запаха сусла, бороды и волосы – все было в виноградных выжимках.

Капитан Михалис радостно вдохнул знакомый винный аромат, который теперь чем-то напомнил запах крови.

– Будьте здоровы, племянники! – крикнул он, да так громко, что капитанша повернулась и с удивлением посмотрела на мужа: что-то уж больно веселый у него голос.

Спешились посреди двора. Вышел старик в белой рубахе с длинными рукавами.

– Добро пожаловать, дети и внуки! Ешьте и пейте, здесь все ваше!

– Передаю тебе невестку и внуков, – сказал капитан Михалис, – а сам – в горы.

– Что ж, в добрый путь, Михалис! С детства ты был сорвиголовой, видно, до сих пор ума не набрался.

– Наберусь, только когда Крит станет свободным.

– Тогда уж пусть лучше не освобождается! – засмеялся старик. – Если ты ума наберешься, то тебя надо будет сразу в гроб класть!

Отец с сыном шутливо поддразнивали друг друга, пока в доме накрывали большой стол. Туда-сюда сновали невестки и внуки капитана Сифакаса – как от погибших, так и от живых сыновей. В эти трудные дни весь род слетелся под гостеприимный кров старика. С собой привели ослов, мулов, быков, собак, овец. А теперь прибавилась еще кобыла капитана Михалиса.

Заслышав топот во дворе, старик выходил на порог и с распростертыми объятьями принимал всех.

Когда стало известно, что приехал капитан Михалис, вся округа взволновалась. На другой день он верхом на кобыле объехал те деревни, где был избран капитаном, призывая жителей к восстанию.

– Много крови пролилось в Мегалокастро! – говорил он, не слезая с лошади. – Слишком много! Дело чести – отомстить за нее. К оружию, братья! Вперед!

Так он собрал большой отряд добровольцев и поднялся на Селену. У ворот отцовской овчарни прикрепил свое знамя – черное полотнище с красными буквами: «СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ!» Потом послал двух быстроногих парней разжечь костер на вершине горы и велел не спускаться до тех пор, пока не увидят на востоке и на западе ответных костров – сигналов, что призыв принят и передан дальше.

Тодорис, узнав, что дядя тоже перебрался в горы, разыскал его и при встрече поцеловал ему руку.

– Слава тебе, капитан Михалис. Передаю тебе свое знамя и свой отряд – командуй!

– Ты что, безусый юнец, забыл, что я тебе велел сидеть и не высовываться? Сложи свое знамя, спрячь на груди. Развернешь, когда меня убьют.

На призыв Михалиса в овчарне собрались капитаны со всего Восточного Крита. Тот послал к отцу спросить разрешения зарезать несколько овец, чтоб накормить прибывших.

– Мои овцы очень обрадуются тому, что их будут есть капитаны, – ответил старик. – Только не трогайте большого черного барана-вожака. Я берегу его себе на похороны.

Молодые помощники капитанов зарезали несколько овец. Пока они жарились на вертелах, капитаны советовались, усевшись в ряд во дворе овчарни. Нынешний день был особенным – великий праздник Успения Богородицы. Сам старик Сифакас пришел в горы на большой совет.

Их собралось четырнадцать. У каждого – своя история. Были среди них и старейшины в шароварах, с критскими черными платками на головах и пистолетами за поясом. Их подвиги воспеты в песнях. Горячий ветер, будто огненный нимб святых мучеников на иконах, овевал эти седые головы.

Старейшин усадили на длинной скамье, застланной овечьими шкурами, а справа и слева на валунах разместились не менее достойные, только помоложе – лет семидесяти.

Сифакас – тоже долгожитель. Столетний лев. Борода спускается на волосатую грудь, скрывая шрамы от ран, полученных во время Большого восстания. Мохнатые брови срослись на переносице и мешают старику видеть: он то и дело убирает их с глаз рукой. Но щеки у него все еще румяные. А когда он сердится, заметно, как в висках пульсирует кровь. Должно быть, тело до сих пор не насытилось жизнью. Теперь, на старости лет, люди кажутся Сифакасу совсем маленькими, будто суетятся где-то у его ног.

Односельчане гордились Сифакасом, как гордятся вековым дубом. По воскресеньям и по большим праздникам всегда собирались вокруг него. На таких вот советах ему всегда отводилось почетное место, и каждый, прежде чем заговорить, бросал взгляд на старого Сифакаса.

Вот и сегодня он возвышался меж собравшихся, будто на троне. Справа от него восседал капитан Мадакас, коренастый, с бычьей шеей и короткой курчавой бородой. Лицо все в рубцах от турецких сабель, одного уха нет: в 1821 году его отхватил один низами, а еще в молодости после укуса ядовитой змеи он лишился двух пальцев на левой руке – сам отрубил их топором. Когда Крит брался за оружие, Мадакас был всегда первым, в боях бросался в самое пекло. Сколько турецких деревень он пограбил и пожег! Случалось, убивал и женщин, но никогда не насиловал их, как другие. Вообще-то на слабый пол он был падок, но, пока держал в руках ружье, не позволял себе никаких шашней, даже к жене не прикасался. Когда она приносила ему еду и патроны, он кричал издали:

– Не подходи, проклятая! Положи все на камень – и прочь отсюда!

Но едва восстание заканчивалось и повстанцы спускались с гор, тут уж капитан шел в загул по всем деревням.

Теперь годы начали брать свое: распухли суставы, помутнели глаза. Мадакас до сих пор облизывался на женщин, но лишь издали.

– Женщины не те нынче! – говорил он со вздохом.

У него в жизни осталась единственная радость: сидеть, приосанившись, на советах капитанов да похваляться застарелыми шрамами.

Слева от старика Сифакаса разместился капитан Кацирмас, в прошлом – пират. Высокий, сухой, как корабельная мачта, выбритый до синевы, загорелый, косоглазый. Нет в нем ни величия Сифакаса, ни молодецкой удали капитана Мадакаса. Этот головорез до срока состарился, разуверившись и в Боге, и в дьяволе. Былая сила иссякла, он уже не мог не то что выйти в открытое море и взять на абордаж какой-нибудь корабль, но даже по улице пройтись – одолели хвори. Он сам себе опротивел и ныне безвылазно сидел в отцовской развалюхе, где родился и вырос, а теперь ожидал смерти.

– У кого нет сил – жить не должен, – говорил он. – Жизнь – это штурм, что на суше, что на море, и тот, кто уже не может держать топор или хотя бы командовать теми, кто держит топор, пускай убирается к Харону!

Остальные одиннадцать капитанов были бравого вида старики лет семидесяти и помоложе, очень разные по внешности и по характеру. Одни сдержанные, неразговорчивые, другие весельчаки; одни великаны, похожие на драконов, другие коротышки, юркие, как сказочные гномы. У себя в деревне каждый был хозяином. Чуть поодаль сидели пастухи – от них разило потом, овчиной, шалфеем. Пришел также игумен монастыря Господа нашего Иисуса Христа, голубоглазый, с шелковистой бородой. Среди всех затесался хромой и плюгавый учитель из Эмбаро. Этот-то зачем здесь? – недоумевали непосвященные. Что делать кролику на совете зверей? Однако те, кто видел его в деле, держались иного мнения. А как на праздниках он играет на лире, – камни и те в пляс пускаются! А начнет говорить – заслушаешься.

Был на совете и капитан Поликсингис – как всегда, улыбчивый, при серебряных пистолетах и с шелковым платком на голове. Михалис, сидя напротив него, опять учуял запах мускуса. Они встретились взглядами, но даже не кивнули друг другу.

Кто-то предложил пригласить и Сиезасыра: мол, тот уже стал мужчиной, послал к черту свою науку и ходит по деревням с проповедями – распаляет огонь в сердцах. Но старик Сифакас отверг это предложение.

– Ничем он пока не доказал, что мужчина. Одни слова! А звание капитана заслужить надо… К тому же молод еще!

Все обратили взоры на Сифакаса. Старик встал, протянул вперед сухую, жилистую руку, и в мрачных горах зазвучал его торжественный голос:

– Добро пожаловать в мои горы, капитаны! Два наиважнейших дела есть у критян. В них – суть жизни нашей. Это Бог и оружие. Во имя Бога и оружия открываю сегодняшний совет. Мы снова будем говорить о Крите. Пусть каждый встанет и свободно выскажет свое мнение. Но прежде пусть игумен монастыря Господа нашего Иисуса Христа благословит нас.

Игумен надел епитрахиль, подошел к валуну, в выемке которого оставалось немного дождевой воды, наклонился, вырвал с корнем пучок шалфея вместо кропила и принялся благословлять. Капитаны встали, поснимали фески и платки. Они мало что понимали в церковных премудростях, да и не надо им было все это знать. И без того они видели в овчарне капитана Сифакаса Мать-Родину в черных одеждах, босую, изголодавшуюся, окровавленную. Воздев руки к небу, она взывала о помощи.

Капитаны перекрестились и сели. Какое-то время молчали: у каждого подступил комок к горлу. Первым овладел собой старик Сифакас. Повернувшись направо, он проговорил:

– Капитан Мадакас, тебе за свою жизнь не раз приходилось нюхать порох. Ум у тебя к старости устоялся. Потому скажи ты первое слово.

– Нет, пускай, кто помоложе, – ответил тот. – А я напоследок выскажусь.

Тогда старик поглядел налево.

– Ну а ты что скажешь, капитан Кацирмас? Ты тоже много видел, много испытал. Люди тебя уважают. Говори.

– Что я могу сказать? – мрачно отозвался тот. – Силы оставили меня. У кого сила, тому и слово.

– Ладно, спросим тех, кто помоложе! – согласился Сифакас.

Тут встал игумен. Росту он был невысокого, но крепкий. И на теле у него тоже было немало шрамов от сабель и пуль. Он взглянул на капитана Михалиса.

– Думаю, первое слово за тобой, капитан Михалис. По твоей воле мы здесь собрались. Так что давай, начинай!

Капитан Михалис оперся на ствол ружья.

– Братья капитаны! Вы знаете, я не мастер речи говорить… Опять затягивается петля на горле Крита! Опять турки распоясались и порезали многих наших братьев в Мегалокастро. А кровь убитых взывает к мщению. Вперед, капитаны! Свобода или смерть!

С этими словами он вновь опустился на камень.

Капитаны зашевелились, закивали, заговорили полушепотом. Поднялся Камбанарос, один из старейшин, и шум мгновенно стих. Старик был неразговорчив, рассудителен, но каждое его слово было весомо, значительно.

– Или убей, или не грозись! – буркнул он, сурово глядя на капитана Михалиса. – Сколько уж раз угрожали мы покончить с турками, выбросить султана с Крита! И что из этого вышло?! Порушим, уничтожим сады, виноградники, поубиваем людей – а воз и ныне там! Не забывайте, капитаны, – на вашей совести тысячи и тысячи жизней. Скажи, чего ты теперь добиваешься, капитан Михалис? Опять хочешь залить кровью Крит? Ты ведь неглупый человек, и, если такое говоришь, значит, уже доставил на кораблях ружья, гранаты, муку, шкуры, коней, пушки для штурма крепости. Значит, ты уже с Грецией и Московией сговорился, и мы всем скопом навалимся на султана. Если так, тогда дело верное. Обрадуй же нас, скажи, что не зазря кровь проливать будем!

Все повернулись к капитану Михалису, но он только молча кусал ус. Что тут несет этот старик? Ни с кем он не договаривался. Никакой тайны у него нет, ни от кого у него не было послов – ни от греков, ни от московитов. Он сам пришел, один. А послал его Крит, чьи страдания не дают ему покоя.

Вдруг выступил вперед плюгавый коротышка, учитель с длинными белесыми усами, похожими на шнурки. Язык у него вертелся как колесо в прялке.

– Старик Камбанарос хочет, чтобы все было наверняка – корабли, продовольствие, оружие. И чтоб Московит прислал свое войско, и чтобы изошла кровью наша несчастная мать Греция с тремя эвзонами[58]. Но когда это такое дело вершилось столь основательно? Когда это благоразумие поднимало людей, заставляло их бросать свои дома, семьи и идти в горы? В том-то и есть мужество: восстать, не будучи уверенным в победе! Патриот, капитан Камбанарос, не купец, а борец! Сердце критянина подобно брандеру, взрывающему эскадру султана. А потому вперед, во имя Господа Бога! Я присоединяю свой голос к голосу капитана Михалиса. К оружию, братья! Вот что хотел я сказать вам, капитаны! Имеющий уши да услышит!

– Благословляю тебя, учитель! – прошептал игумен и протянул к нему высохшую руку. – Благословляю тебя! – повторил он громче, чтобы было слышно всем. – Душа человеческая не в состоянии все взвешивать на весах. Не весы она держит, но меч. Ты прав!

– «Дохну́́ть и час свободой отрадней, чем в тюрьме прожить хоть полстолетья в невольничьем ярме!»[59] – вставил капитан Триалонис из Иерапетра.

Это был небольшого роста человек с пышными усами. Он получил неплохое образование. Разбирался в «Осмогласнике»[60], знал наизусть Ригаса Фереоса и пророчества Агафангела[61]. К тому ж не было на всем свете такого храбреца, как он. Ходили слухи, будто этот человек – сын оборотня и пуля его не берет, потому и бросается он на турок с такой безрассудной смелостью. Еще поговаривали, что он не боится смерти, оттого что у него есть кусочек Святого Древа от Креста Господня. Хотя многие подозревали, что Святое Древо – это его отважное сердце.

Старик Камбанарос покачал своей мудрой головой.

– Бузуки Ригаса Фереоса погубит нас!

Возбужденные противоречивыми мнениями, капитаны повскакали, разгорелись жаркие споры. Рассудительных было мало, большинство – отчаянные, жаждущие еще раз испытать судьбу. Капитан Кацирмас молча наблюдал за сборищем во дворе овчарни. Капитан Мадакас вспоминал молодость и вздыхал про себя: эх, высчитывают все, будто у них в руках бумага и перо! В свое время мы с криком «Свобода или смерть!», очертя голову, бросались на штурм крепостных валов. Меняются люди, мельчают!

А старик Сифакас весело смотрел, как вокруг него шумит молодежь. Все хорошо, думал он, я верю в них… Ложатся в землю старики, поднимаются мужчины помладше, Крит бессмертен…

– Стойте, стойте, – воздел он руку. – Это ведь совет старейшин, а не синагога! Садитесь, в ногах правды нет. Надо прийти к какому-то решению. Два пути нам предложены. С одной стороны – капитан Камбанарос, с другой – учитель. Мы должны избрать один из них. Говорите по порядку.

Вперед выдвинулся капитан Поликсингис. Подкрутил свой надушенный ус, поклонился, приветствуя троицу старейшин, медленно обвел взглядом собравшихся. На какое-то мгновение задержался на мрачном лице капитана Михалиса, который смотрел на него исподлобья.

– Братья капитаны, вожди Восточного Крита! Каждый, кто держит слово перед вами, должен прежде обдумать его. Я взвесил, обдумал, прошу меня выслушать. Если мы будем ждать, капитан Камбанарос, пока прибудут корабли, когда по нашей просьбе притащится с Севера косолапый медведь, мы никогда не выступим. И даже если Господь дарует нам свободу, мы не будем достойны ее. Может, я не так уж долго живу на свете, но понял: свобода – это не манна небесная, это крепость, которой овладевают с оружием в руках. Только раб принимает свободу из чужих рук. А значит, если мы не рабы, то надо жечь деревни и рубить сады! Надо сеять смерть, слезы и кровь! И пусть мы падем, но Крит опять поднимется. Опять будет бороться и страдать! Сто ли, двести, триста лет, но когда-нибудь, клянусь Господом нашим, мы добьемся свободы в борьбе! Не слушайте Камбанаросов – иного пути нет!

Капитан Поликсингис снял феску, от его русой головы пошел пар. Речь его многих раззадорила. С криком «Свобода или смерть!» люди опять повскакали с мест. Капитан Михалис подошел к Поликсингису и скрепя сердце протянул ему руку.

– Капитан Поликсингис, дьявол встал между нами и хочет нас поссорить. Но теперь, когда Крит в опасности, вот тебе снова моя рука!

– А вот тебе моя, капитан Михалис! – ответил Поликсингис. – Дьявол же пускай идет к дьяволу! – Он радостно засмеялся.

Но капитан Михалис уже пожалел о своих словах и отошел с помрачневшим лицом.

Совет продолжался еще целый час. Капитаны обсудили все подробно: где, как атаковать, кто с кем объединяется, чтобы окружить турецкие деревни и укрепиться в высокогорных монастырях.

Принесли вино. Капитаны пролили по нескольку капель на землю и хором произнесли клятву. Трое старейшин встали с длинной скамьи. Солнце вот-вот должно было скрыться за вершиной Селены. Совет окончился.

Обняв друг друга на прощанье, капитаны разошлись.

И началось! Все немедля принялись формировать отряды. Старики и юноши снимали с чердаков или выкапывали из земли ружья, самопалы, винтовки, сослужившие свою службу еще в 1821 году. Чистили их, связывали веревками, чтоб не развалились. А самые бедные, не имевшие оружия, вырубали длинные колья, чтобы с их помощью добыть себе ружье в бою.

Во дворах монастырей девушки и женщины рвали старинные рукописи и набивали патроны. Обученные монахи растирали в ступках травы, делая мази и бальзамы для ран. Другие снимали обшивку с церковных куполов и плавили свинец для пуль. Мастерская критской свободы работала днем и ночью. Августовская луна светила им, а солнце, немного смягчившись, ласкало своими лучами Крит, уже взрастивший пшеницу, ячмень, кукурузу, виноград, а теперь ожидающий дождей. В небе появились первые осенние облака, белоснежные, пушистые. От дуновения ветерка облака рассеивались, но на их месте вскоре возникали другие.

В бочках бродило виноградное сусло, и критяне спрашивали друг у друга: «Кто же будет пить это вино? Кто будет месить хлеб нового урожая? Кто останется в живых, чтобы праздновать Рождество?»

Матери глядели на своих соколов сыновей, жены на мужей, сестры на братьев и видели у них за плечами Смерть. Но ничего не говорили, потому что знали: критяне для того и рождаются, чтобы умереть за Крит.

Подготовка к восстанию захватила даже Эмине. С открытым лицом, как будущая христианка, она помогала женщинам набивать патроны в монастырском дворе. Хотя ее не интересовал ни Крит, ни капитан Поликсингис, ни Христос, ни святые. Она желала одного: отыскать в горах яростного Вепря, только на него она и охотилась… Через несколько недель, четырнадцатого сентября, на Воздвиженье Креста Господня, она должна была принять крещение. Кира Хрисанфи в доме, который занял теперь капитан Поликсингис, уже готовилась к тому великому дню, когда мусульманка станет христианкой, – стряпала, убирала, месила тесто.

Семь капитанов должны были стать кумовьями, каждый явился с отборной свитой. Сиезасыр собирался произнести речь. Из всех близлежащих деревень тянулись люди – увидеть своими глазами, как обращают в православную веру жену покойного Нури-бея. Добрый знак: в лице Эмине словно сама Турция переходила в христианство и на том заканчивались мучения Крита. Все оберегали Эмине, любовались ее красотой, а она с улыбкой принимала дань поклонения. Но душой была высоко в горах. Поэтому, когда кира Хрисанфи, будущая золовка, давала ей наставления в новой вере, черкешенка вспыхивала от гнева.

Как-то вечером богобоязненная старая дева расселась на диване и принялась рассказывать Эмине о житии святых, об их постах, о сидении в грязи, о муках и долготерпении: их бьют по одной щеке, а они подставляют другую.

– Как же так, – возразила Эмине. – Ведь ваши мужчины все христиане… Почему же, когда султан дает им пощечину, они стараются выцарапать ему глаза?

– Это другое дело, – отвечала обескураженная кира Хрисанфи, – совсем другое дело… То, о чем ты говоришь, – это родина, а я говорю о вере, понятно?

Но черкешенке было непонятно, хотя она не очень-то расстраивалась по этому поводу.

– Одно скажу: я окрещусь, приму омовение, но, если кто-нибудь, кто придется мне не по нраву, протянет ко мне руку, я выцарапаю ему глаза. И пускай после моей смерти Христос делает со мной что хочет. А пока я жива, не дам себя в обиду.

И вот сидит вечером Эмине у окна и дожидается своего милого с капитанского совета старейшин. Она вымыла голову, расчесала волосы, подвела брови. Как ей хотелось пойти с ним, посмотреть на тех прославленных капитанов, рассевшихся в ряд, точно орлы под скалами! Как хотелось одним глазком увидеть свирепого капитана Михалиса. Когда Эмине о нем вспоминала, грудь ее вздымалась. Ну почему она все время о нем думает, что в нем нашла? Он же не человек, а зверь, неукротимый и жестокий. На что он ей! Эмине порой ненавидела его, кажется, руки бы ему отрубила, чтоб не осталось в нем ни капли сил! Правильно сделала она, избрав капитана Поликсингиса, такого ласкового, сладкоречивого… И все-таки чего бы она не отдала, лишь бы увидеть его, капитана Михалиса!

Так думала Эмине, опершись на подоконник. В этот вечер ее миндалевидные глаза были прикованы к порозовевшей вершине Селены. О Нури-бее она совсем позабыла, как будто и не было его никогда, как будто и не раскрывала она ему своих объятий. Точно так же она не помнила старого придурковатого пашу, купившего ее у отца. Отец только тем и жил: плодил дочек-красавиц, кормил их, лелеял и продавал. Выкинула из головы и того безусого черкеса, что однажды в летнюю ночь подстерег ее среди высоких подсолнухов! Сперва ей показалось, что он хочет ее зарезать, и она стала вырываться. Но ведь не зарезал… А когда она ответила на объятия, наклонился к самому ее лицу и улыбнулся.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Он назвал свое имя, но разве она помнит его? Много мужчин прошло через ее объятия и кануло в вечность. Вот наступил черед капитана Поликсингиса, пока она с ним, но – надо же! – собираясь за него замуж, уже чувствует, как отдаляется от него, а на горизонте светят ей маяком другие глаза.

Кира Хрисанфи закончила уборку, подошла и села рядом с Эмине. Вчера она не успела рассказать ей о житии святого Иоанна Каливитского. Остановилась на том месте, когда святой, обессиленный молитвами и постом, через сорок лет возвратился в отчий дом и постучался в дверь. Открыла ему мать. Не узнала, дала кусок черствого хлеба.

– Мне не нужен хлеб, – сказал он, – мне нужно пристанище. У тебя во дворе хочу умереть…

Эмине раздраженно вскочила и забегала по комнате. Она думает о мужчинах, о восстании, а эта чертова старая дева забивает ей голову своими святыми!

– Хватит, не могу больше! – крикнула она. – Зажги лампу!

– Не тревожься, дитя мое, – неверно истолковала ее волнение кира Хрисанфи, – где бы он ни был – непременно придет сюда. Разве может он долго быть вдали от тебя? Мне кажется, я даже слышу, как ржет его конь!

Кира Хрисанфи очень остро ощущала свое родство с братом, будто они до сих пор лежали, свернувшись клубочком, в лоне матери. Поэтому и на Эмине она смотрела с какой-то страстью, будто сама была мужчиной. А когда видела, как брат, обняв Эмине за талию, ведет ее к себе в комнату и запирает дверь, валилась на кровать, изнемогая от счастья.

Эмине, высунувшись из окна, прислушалась. Конь заржал во второй раз, но уже дальше, тише. В домах зажглись лампы. Мальчишек и собак на улице след простыл, крестьяне ужинали. Шаловливая вечерняя звезда задержалась на миг на вершине Селены, лукаво взглянула на сидящую у окна Эмине и покатилась вниз.

В это время капитан Михалис спускался с горы, направляясь в Петрокефало. И на душе у него тоже было неспокойно. «Как же ты станешь сражаться за свободу, когда в сердце у тебя сидит раб? – мысленно обращался он к себе. – Язык говорит одно, руки делают другое, а сердце требует третьего! Ты лжец, капитан Михалис, делаешь вид, будто бы убиваешься из-за Крита! А в тебе угнездился бес и командует тобою! Даже если тебя убьют, даже если ты возьмешь штурмом Мегалокастро и освободишь Крит, все равно останешься подлецом. Потому что другого желает твоя душа, на другое устремлены мысли!»

Он выслал вперед храброго Тодориса со знаменем и теперь ехал в одиночестве. Сегодня он видел капитана Поликсингиса, ощутил проклятый турецкий запах мускуса, заметил багровое пятно на шее – след от страстного поцелуя – и вскипел. Будь она проклята, змея, будь она трижды проклята! Пока она жива, я – подлец!

Он слышал, как Поликсингис приглашал капитанов на крестины, назначенные на Воздвиженье Креста Господня, и просил их быть кумовьями. Подходил к нему, но, видно смутившись от неласкового взора, промолчал.

– Нет моих сил терпеть! – громко крикнул капитан Михалис. – Надо положить конец такой жизни!

И, пришпорив лошадь, поскакал сквозь тьму.

Капитан Поликсингис, Эмине и кира Хрисанфи еще сидели за низким круглым столиком и ужинали, когда стукнула дверь и вошел Сиезасыр.

С тех пор как скончались его племянник и племянница, Поликсингис больше не видел учителя. Сначала он думал, что Сиезасыр отравил Дьямандиса из ревности, но скоро выбросил эту мысль из головы: не похоже, чтобы этот агнец Божий мог убить. Поэтому он все повернул на судьбу: дескать, так на роду было написано, – и перестал подозревать учителя. К тому же в последнее время до него дошли слухи, что учитель, как апостол, ходит из деревни в деревню и произносит пламенные речи. Тогда Поликсингис и вовсе позабыл свои сомнения и теперь искренне обрадовался, увидев его в своем доме.

– Добро пожаловать, учитель! – сказал он, подвигаясь и жестом приглашая гостя сесть рядом.

Сиезасыр поздоровался, опустился на колени, и свет лампы упал ему на лицо. Капитан Поликсингис посмотрел на него и даже вздрогнул: да он ли это? Штаны те же, и очки на шнурке болтаются, горб… Но лицо – кровь с молоком! Рядом с ним сидел совершенно другой человек!

Сиезасыр в самом деле изменился до неузнаваемости. С того дня, как отправил на тот свет своего красавца шурина, он осмелел, понял, что для мужества не нужно большое и сильное тело – нужна только отвага в сердце. Решительный овод может победить робкого быка. С той поры вместе с сердцем постепенно крепчало и тело. Он уже не задыхался, взбираясь на гору, держался прямее, ел с аппетитом, пил вино, и щеки у него порозовели. И что самое странное – потянулся к женщинам… В последнее время, когда он с котомкой за плечами ходил из деревни в деревню, вещал о родине и окрестил нескольких младенцев, у него появились кумовья, в доме которых он мог остановиться на ночлег. А жена одного кума из Кастели любила речистых мужчин. Однажды вечером, когда хозяина не было дома, они с учителем болтали, пересмеивались и сами не заметили, как очутились в постели в объятьях друг друга. После той ночи Сиезасыр частенько наведывался в Кастели переспать с кумой, дай ей Бог здоровья!

– Говорят, ты тоже воюешь, учитель! – сказал капитан Поликсингис и налил ему рюмку. – Из тебя, с твоей мудростью, выйдет капитан что надо! Ведь на твоем знамени – все буквы нашего алфавита.

– Я скоро возьму в руки ружье, – ответил учитель. – Алфавит подождет…

Подперев рукой щеку, Эмине смотрела на него. Неужели это брат капитана Михалиса? – думала она, пытаясь обнаружить хоть какое-то сходство.

Кира Хрисанфи встала и вышла в соседнюю комнату. Она видеть не могла учителишку, как будто два покойника встали из могилы и улеглись перед ней на столе.

– Сделай одолжение, учитель, приходи на Воздвиженье на крестины. Эмине после крещения станет Еленой. В тот же день вечером – наша свадьба.

– Затем и пришел к тебе, капитан. Сегодня старик Маруляс вскапывал свое поле и вырыл большой глиняный сосуд. Позвал меня посмотреть – дескать, вещь старинная. И правда, один Бог знает, сколько тысяч лет этому сосуду. Снаружи разрисован не то колосками, не то осьминогами – не разобрать. А внутри, на дне, старик Маруляс нашел горсть египетских бобов… Твердых как камни… Наверняка еще со времен Миноса[62]!

– Ну а я тут при чем? – нахмурился Поликсингис.

– Не догадался, капитан? Купель! Деревенский священник не знает, в чем ему крестить, – в церковной-то купели она не поместится! И вот Господь послал нам из-под земли эту огромную посудину. Хорошая примета! Клянусь верой, недалек тот час, когда Константинополь снова станет православным!

Сиезасыр встал. Он торопился: кума уже наверняка накрыла стол и ждет его.

Капитан Поликсингис усмехнулся.

– Ишь ты! Клянусь верой, учитель, ум у тебя какой-то женский: раз-два и родил! Что скажешь, а, Эмине?

Но Эмине молчала. Смотрела на Сиезасыра, а мыслями витала очень далеко и от Христа, и от купели…

Кума и правда уже приготовила для учителя ужин, накрыла на стол, поставила и фляжку вина. Кума была толстая, мужеподобная женщина, с крупными белыми зубами и густыми черными усиками. Ее широкое лицо изрыто оспой. Именно этот недостаток и привлек Сиезасыра… Что ни говори, много в этом мире странностей: вот если б не оспа, то, как знать, может, учитель все еще сторонился бы женских объятий…

Войдя в дом, он пожелал ей доброго вечера. Крещенный им младенец лежал в люльке. Другой ребенок – трехлетний карапуз – спал на небольшом диване. Кум Сиезасыра был бродячим торговцем и разъезжал по деревням. В этот вечер они опять остались с его женой в доме одни, ровно царь с царицей. Не спеша поели, опустошили фляжку, а затем, перекрестившись и завесив иконы, чтобы святые не видели, что тут творится, повалились на заранее приготовленную постель. Не подкачай, дружок! – внутренне подбадривал себя учитель. Надо ж было так сглазить меня, будто я, прости, Господи, и не мужчина вовсе! Но теперь все чары сняты… Будь здорова, ядреная моя бабенка! Живи сто лет! И кровать заходила ходуном.

Поднявшись утром с постели и выйдя во двор умыться, Сиезасыр увидел старшего сына кумы, который бросал на гостя свирепые взгляды. Учитель струхнул. Вдруг мальчуган что-нибудь слышал и расскажет отцу, когда тот вернется. Надо его задобрить. Подойдя, Сиезасыр достал из кармана две монеты и сунул в маленькую ладошку. Но мальчуган зло замахнулся на него.

– Всю ночь кусал мою маму, а теперь монетки даешь?! – Он швырнул их в лицо мужчине.

Учитель спешно вернулся в дом. Положив в мешок хлеб, маслины, кусок сыра и флягу с вином, забросил его за спину.

– До свиданья! – сказал он куме, убиравшей развороченную постель.

– Счастливого пути, куманек! – отозвалась женщина.

На деревенской площади, под тремя величавыми серебристыми тополями, собиралась толпа. Распахивались двери в домах, выходили босые крестьяне. Услыхав крики, все бежали на площадь. Среди людей стоял запыхавшийся монах с голой грудью и разбитыми в кровь ногами.

– Братья! – кричал он. – Меня прислали к вам из монастыря Господа нашего Иисуса Христа! Хасан-бей с большим турецким войском осадил монастырь! На помощь! Где капитан вашей деревни?.. К оружию, братья!

А капитан в это время нежился в объятьях черкешенки и не мог сразу помчаться на призыв: понадобилось время, чтоб натянуть штаны и обуться. Схватив пистолеты, он кинулся на площадь. Увидев голосящего монаха, Поликсингис строго прикрикнул:

– А ну не ори! Не пугай народ! – И потащил его к себе.

Плотно закрыв дверь, капитан дал ему поесть и выпить. Монах немного пришел в себя.

– Так, а теперь рассказывай все по порядку!..

Глава X

Бог послал новый день миру. Яркими лампадами вспыхнули горные вершины. Потоки света залили плоскогорья, затем покатились по склонам, затопили поля и искристыми фонтанами обрушились в синеву моря. Засиял истерзанный Крит. Если бы снизошел Бог, склонился бы над островом, чтобы повнимательней его рассмотреть, разболелась бы у него душа при виде горящих домов, женщин, рвущих на себе волосы, осиротевших голодных детей. Увидел бы он и суровых мужчин, которые карабкаются на горные хребты и вершины, чтобы водрузить там аршин ткани с вышитым крестом призывом к восстанию. Без хлеба, без патронов, босые, с одним только жалким ружьишком. Сколько уже веков протягивают они руки к Господу и взывают о помощи! Но хоть раз прислушался он к их мольбам? Небо оглохло. Всевышний, знать, перешел в другую веру. Вот и приходится им самим браться за оружие.

Капитан Поликсингис седлал коня во дворе, готовясь выступить в поход. Вчера вечером он отправил пешего гонца к капитану Михалису с таким сообщением: турки окружили знаменитый монастырь, пора выступать под знаменем, на котором начертаны слова «Свобода или смерть!» Довольно совещаться. Пора переходить на настоящий язык критян – язык ружейных выстрелов.

«Капитан Михалис! – писал он в письме. – К черту наши мелочные раздоры и обиды! Они не давали житья ни тебе, ни мне. „Кого ты больше боишься – слона, тигра или буйвола?“ – спросили однажды льва. „Никого, кроме блох“, – ответил лев. Вот так и нас, капитан Михалис, вши грызли, блохи, а мы думали, что это серьезные беды. Положим этому конец. Пусть блохи катятся к черту! Крит зовет нас! Так протянем же друг другу руки, брат мой!»

Вышла Эмине, прислонилась к дверному косяку, глядя на Поликсингиса. Под глазами синяки, губы покусаны. Капитан повернул голову и посмотрел на нее, но в ушах у него еще звучали гордые слова из письма к капитану Михалису, поэтому на лице осталось хмурое выражение.

– Над чем задумался? – сердито спросила черкешенка. – Я стою перед тобой, а ты меня даже не замечаешь!

Капитан в это время как раз привязывал к седлу расшитую узорами суму. Одну половину мешка набил патронами, полотном и мазью для ран, в другую положил каравай хлеба, головку сыра и флягу с вином. Что ответить женщине, которая стоит у двери и смотрит, как он собирается в поход? Написав те слова своему суровому собрату, он впервые понял, какое место в жизни должна занимать женщина, а какое Крит, до конца осознал долг мужчины.

– У меня есть тайна, – сказала черкешенка.

Переступив порог, она подошла к капитану. Погладила шею коня, наклонила голову, и волосы у нее рассыпались, будто конская грива, и почти коснулись земли. По двору разлился запах мускуса.

– Тайна? – удивленно переспросил он.

– Да-да, я тебе открою ее, чтоб ты потом не упрекал меня. Я получила тайное сообщение из Мегалокастро. Родственники Нури-бея собираются нагрянуть в Кастели и выкрасть меня. Если я не вернусь в свою веру, они меня зарежут. Так вот, ты поезжай в монастырь, но помни и о своей жене, капитан Поликсингис!

Минуту капитан стоял молча. По всей деревне несся многоголосый гул. Жены прощались с мужьями, старухи плакали. Мужчины собирались на площади под знамя капитана Поликсингиса.

– Не забывай обо мне, – повторила черкешенка. – Женщина – та же крепость. Ее тоже завоевывают!

– Знаю, – наконец выдавил из себя Поликсингис. – Прощай!

Он обнял ее, ощутил прикосновение упругой груди, и голова сразу пошла кругом. Эмине закрыла глаза, поднялась на цыпочки, отыскала его губы. Поликсингис почувствовал слабость в коленях и испугался, как бы снова не впасть в сладкое забытье.

Заржал конь. Капитан встрепенулся, легонько оттолкнул черкешенку, затем ухватился жеребца за гриву и одним прыжком оказался в седле.

– Будь здорова, береги себя! – Он выехал за ворота и, не оглядываясь, поскакал к площади.

В то же самое утро капитан Михалис в Петрокефало передавал в руки Тодорису знамя – черное полотнище с красными буквами. Рядом стояли с оружием в руках два его давних друга – Каямбис и Фурогатос. Вендузос пошел устраивать свою семью, а Бертодулос, завернувшись в накидку, спрятался за спинами женщин. Он дрожал в утренней прохладе и смотрел на происходящее округлившимися от страха глазами. И куда этих людей несет в такую рань!

Капитан Михалис повернулся к жене, которая, скрестив руки, молча стояла на пороге.

– Будь здорова, жена!

– С Богом, капитан Михалис! – тихо ответила Катерина. – С Богом, молодцы! – прибавила она, глядя на спутников мужа.

Вышел старик. Борода его порозовела в первых лучах солнца.

– Примите и мое благословение, дети! – сказал он, поднимая руку для крестного знамения. – На святое дело идете, ребята! И большая честь – за Крит сложить голову!

Трасаки, услышав шум, догадался, что отец выступает в поход. Он выскочил во двор, завернувшись в расшитое красное одеяло. Отец улыбнулся, видя, как тот стоит между матерью и дедом, глядя на всех еще сонными глазами.

– Прощай, Трасаки! Расти скорей! – крикнул он и вскочил в седло. – Ну, с Богом!

Знаменосец поехал впереди. Деревня постепенно опустела. В ней не осталось ни одного вооруженного мужчины.

Известный монастырь Господа нашего Иисуса Христа был выстроен в давние времена, еще до венецианцев, до падения Константинополя, когда и на Востоке, и на Западе правили византийские императоры.

Говорят, будто его возвел сам император Никифор, отчаянный рубака. Он покорил полмира, прибыл на Крит, истребил сарацин, сорвал флаг с полумесяцем и водрузил над сожженными деревнями и разграбленными крепостями знамя Христа, обагренное кровью. Однажды, рассказывают, ехал он вечером через это ущелье, притомился и лег отдохнуть под лимонным деревом, а на рассвете должен был держать путь в Хандакас – так называлась тогда Мегалокастро. Стоял май, по небу плыла полная луна, ночь звенела от соловьиных трелей, и приснился ему Иисус Христос. Босой, усталый от дальней дороги, остановился он у лимонного дерева, не заметив Никифора. Вздохнув, лег на землю, положил себе под голову камень и уснул.

Всю ночь император пребывал на вершине блаженства. И причиной тому были не отдых, не луна, не соловьи… Он словно перенесся в рай, а проснувшись, изрек:

– Это дерево – святое, под ним спал Христос! – И повелел обнести его оградой и выстроить здесь монастырь. Так, согласно преданиям, был воздвигнут на этом месте монастырь Господа нашего Иисуса Христа.

Умерли византийские императоры, турки захватили Константинополь, венецианцы заняли Крит. Потом пришли агаряне. Обитель была разрушена, заново отстроена, снова разрушена. А теперь в осажденной турками твердыне жалобно звонили колокола, разнося по деревням весть: «Спешите на помощь, православные! Монастырь Господа нашего Иисуса Христа опять под угрозой!»

По приказу игумена монахи извлекали из-под алтаря ружья. Сам он встал на колени перед большой иконой Христа в иконостасе.

– Господи Иисусе! – громко воскликнул игумен. – Прости меня, прости мой грех, я во всем виноват! Теперь набежали псы, чтоб отомстить за свою кровь!

А вина была вот в чем. Первого сентября, на Новый год[63], он возвращался в монастырь из Мегалокастро. Ездил игумен поклониться митрополиту, положить к его ногам святые дары и просить взять монастырь под свою защиту. Пускай уговорит пашу, чтобы оградил обитель от набегов. Ведь сколько уж раз он горел! Должен же когда-то настать этому конец!

– Состарился я, владыко, раны дают себя знать. Теперь уж не смогу сам оборонять монастырские стены!

– Как бы ни состарился Господь, десять святых превзойдет в силе! – ответил, улыбаясь, митрополит. – Благословляю тебя, и будь спокоен!

Получив благословение митрополита, игумен ушел. Выехал на муле через Лазаретные ворота. Солнце поднималось по небосклону, горы отливали вдали голубизной; вокруг скошенные поля пшеницы, виноградники, освобожденные от тяжелых гроздьев, оливковые рощи; у ног плескалось море, и на сердце была отрада.

– До чего ж он красив, этот бренный мир! – прошептал игумен. – Слава тебе, Господи всемогущий!

Он ехал вдоль берега, миновал городок Русес с полями краснозема в окрестностях, на постоялом дворе у вдовы выпил рюмочку ракии, после чего двинулся дальше. На подступах к Зловещей мул осторожно шел узкой тропой над самым обрывом.

И вдруг из-за скалы выскочили трое молодых турок с ножами. Они устроили игумену засаду из мести. Многих мусульман положил, многих турчанок оставил вдовами этот монах-капитан во время восстания 1866 года. Эти трое поклялись отомстить убийце своих отцов.

Мул испугался и чуть не сбросил игумена в пропасть, но тот, забыв о старости, о многочисленных ранах, легко соскочил на землю.

– Во имя Иисуса Христа! – крикнул он и выхватил нож.

Над пропастью разгорелась бешеная схватка. Приземистый, широкоплечий игумен наносил мощные удары направо и налево. Забурлила в нем кровь, вспомнилась молодость, былые сражения. Ему казалось, что он не один, что с ним весь Крит, и от этого силы будто утроились.

Долго бились они, то падали на камни, то переходили с места на место, точно в стремительном хороводе, то сплетались в клубок, превращаясь в чудовище о восьми ногах и четырех головах. И повсюду оставались кровавые следы.

– Убийца! Гяур поганый! – ревели турки, и каждый норовил ударить игумена в пах.

А он, приговаривая:

– Во имя Иисуса Христа! – разил врагов ножом, да еще добавлял кулачищем, так что зубы летели на камни.

Стемнело, море стало черным, замигали высоко в небе злые, колючие звезды. На скалу опустилась ночная птица, уставилась на волосатых зверей, которые схлестнулись над пропастью.

Игумен прижался к камням, собрал последние силы и оттолкнул от себя трехглавого дракона. Турки не устояли и, раскинув руки, с криками покатились вниз по скалам, а оттуда в море.

Весь израненный, окровавленный капитан-игумен посмотрел им вслед и перекрестился. Потом разорвал на себе рясу, кое-как перевязал раны, кликнул мула, стоявшего чуть поодаль.

– Дай, Господи, сил добраться до монастыря! – простонал он. – А уж там на все твоя святая воля!

Стиснув зубы от боли, он вскарабкался в седло.

На другой день вся крепость узнала о новом подвиге игумена. Опять обезумевшие от горя матери-турчанки бросились оплакивать сыновей на диком побережье, а за ними пошла и вся турецкая община. Нашли трупы, схоронили их на месте гибели. Турки вонзили кинжалы в могилу и поклялись развеять над нею прах игумена. И вот, наконец, пришел их час: ущелье под монастырем Господа нашего Иисуса Христа запестрело красными турецкими фесками.

Солнце осветило Лазаретные ворота. Они распахнулись, и через них устремились турки: кто к осажденному монастырю, кто в Кастели, захваченный гяурами. Разъяренные племянники, двоюродные братья и друзья Нури-бея во главе с бесноватым муэдзином шли впереди. Оставшиеся в Мегалокастро христиане наблюдали сквозь щели в ставнях, как они бряцают оружием и грязно ругаются. Иногда кто-нибудь вонзал для острастки кинжал в дверь греческого дома.

Блаженные проснулись раньше обычного и, как были босиком, в рубашках, прильнули к двери. Вскоре распахнулись зеленые ворота, и оттуда с угрожающими криками высыпали сородичи Нури-бея. Сестры сразу все поняли.

– Они решили схватить эту шлюху Эмине, прежде чем она станет христианкой, – сказала Аглая.

– И убить капитана Поликсингиса, который ее похитил, – добавила Фросини.

Средняя сестра только вздохнула. Ах, как бы мне хотелось быть на месте Эмине! – подумала она. Уж я бы всем им показала, – и грекам, и туркам. Сверху послышался кашель пробудившегося кира Аристотелиса. Сестры, подобрав ночные сорочки, побежали готовить ему теплую воду для умывания, белье, кофе с ложечкой мускатного сахара…

А в тот же час, под тем же солнцем на другом берегу моря просыпались Афины. Потоки света позолотили колонны Парфенона, залили долину, в которой раскинулся город, славный своей красотой и мудростью. Потянулся, стряхнул остатки дремы и заговорил голосами молочников, газетчиков, зеленщиков.

В окраинных переулках молча выходили из освобожденных для них школ, складов и подвалов критяне-беженцы. Ночью им не спалось, ворочались на полу, вздыхали. Женщины тоже были мрачные, молчаливые, в черных платках. С мисками и кастрюлями они направлялись в один из дворов, где были поставлены большие котлы. Им приходилось часами ждать, пока не подойдет их очередь и каждой не выдадут по нескольку ложек водянистой похлебки. Вначале им было стыдно: они не привыкли просить милостыню, но голод кого хочешь смирит.

Мать Греция отрывала от себя кусок хлеба, чтобы протянуть его голодному Криту. Самые скупые хозяева раскрывали кошельки, женихи прощались с невестами, уходя в море, священники возносили молитвы, из всех портов отплывали на Крит баркасы, груженные порохом, дробью, продовольствием.

А по богатому острову Сирос, покрытому лесами корабельных мачт, хромал капитан Стефанис с протянутой рукой.

– Подайте на корабль, христиане, на корабль для Крита!

И – благодарение Богу – в тот самый день, когда два его друга-капитана направлялись к монастырю Господа нашего Иисуса Христа, жители Сироса доверили Стефанису пароход, груженный продовольствием и боеприпасами. Попутный ветерок вздул паруса и погнал корабль к берегам Крита. Капитан Стефанис вытащил икону святого Николая, перекрестился и поцеловал ее.

– Ну вот, святой Николай, ставлю тебя на нос корабля, гляди в оба, чтоб потом не говорил, что тебя держали в трюме и ты ничего не видал!

Покровитель мореплавателей молча взирал на капитана и загадочно улыбался.

С южной стороны появилось облачко, похожее на густую струйку дыма. Оно все увеличивалось, разрасталось. За вожаком потянулось целое стадо курчавых барашков, покорных пастуху-ветру. К полудню затянуло все небо. Упали первые капли – слава Богу, хоть напоят землю. Там, где небо сливается с морем, сверкнула молния.

Капитан Стефанис обратил взгляд к югу.

– Эй, южный ветер, развяжи свои бурдюки, полные воды, пройдись ливнем по всему небу и обрушь его стеной на море. Чтоб затмил он и луну, и солнце, чтоб была непроглядная темень. Чтоб я мог незаметно причалить и быстро выгрузить приданое невесте!

Поднимаясь на гору, Вендузос услышал гром и поднял голову. Черное предгрозовое небо нависло над ним. У него внутри все похолодело.

– Подожди, Илья-пророк, – попросил он, – дай мне добраться до дома кума Йоргаса, а потом уж отводи душу.

Он спешил в горную деревню Анополи, хотел попросить кума дать приют его жене и двум дочерям, пока Крит не успокоится.

Когда он, наконец, добрался, вокруг было уже темно как ночью. Постучал в дверь – никакого ответа. Стукнул еще раз. Вышел кум, бледный, с покрасневшими глазами, всклокоченными волосами, но Вендузос в темноте ничего этого не заметил.

– Здравствуй, кум Йоргарос! Не пустишь ли переночевать?

– Ох, несчастье на мою голову! – прошептал Йоргарос, но громко сказал, – добро пожаловать!

Вендузос зашел в дом. Хозяйка почему-то его не встречала. Слышны были только приглушенные голоса в комнате наверху. Но вскоре и они стихли.

– А где кума? – спросил Вендузос.

– Прости ее, кум Вендузос, – ответил Йоргарос, – приболела она. Но очень рада тебе, передает привет.

Кум накрыл на стол, поставил вино, зажег еще одну плошку.

– Прости за бедное угощение, если б я знал, зарезал бы для тебя петуха.

А снаружи поднялась настоящая буря. Ливень обрушился на крышу, ветер трепал старую смоковницу во дворе.

– Завтра на заре я уйду, – сказал Вендузос. – Я дал слово капитану Михалису, грех его нарушать. А к тебе, кум Йоргарос, я с просьбой.

– Все, что смогу… – отвечал Йоргарос, понурив голову.

– Не найдешь ли ты угол для моей семьи, пока не кончится восстание?

Йоргарос торопливо глотнул вина, словно что-то застряло в горле.

– Да вот эта комната свободна. Сюда пусть и поселяются, кум Вендузос!

Он вышел во двор и спустя некоторое время вернулся промокший до нитки.

– Слава Богу, дождь пошел, увлажнит землю, можно будет пахать.

Он убрал со стола и постелил куму на диване.

– Отдохни, кум, с дороги…

На другой день утром Йоргарос принес ему кувшин молока, сухой ячменный калач и большой кусок брынзы. Ночью небо опорожнило свои бурдюки и стало опять бездонным. С крыши радостно кукарекал петух.

– Бывай здоров, кум! – поклонился Вендузос. – Уж и не знаю, как тебя отблагодарить. Всевышний не забудет твою доброту.

– Да, Всевышний ни о чем не забывает… А ты, кум Вендузос, ни о какой благодарности и не помышляй. С Богом!..

Рассвело. Блестели омытые дождем камни и листья на деревьях. Довольный Вендузос, насвистывая, спускался с горы. Он нашел пристанище для своей семьи. Его перестали терзать заботы, и он спешил теперь к друзьям – капитану Михалису, Каямбису и Фурогатосу.

На окраине деревни встретился ему старик. Вендузос узнал его: это был Захарьяс, дядя кума Йоргароса, мастер на все руки – прививал деревья, лечил людей, а каждую субботу после обеда, прихватив глиняный горшок, мыло, ножницы и бритву, шел на площадь, стриг и брил всех, кто пожелает. А еще брал с собой мешок, куда люди в оплату кидали караваи хлеба, овощи и изюм, и две литровые бутыли – одну для вина, другую для масла. Закончив стрижку, Захарьяс собирал в кучу волосы и сжигал тут же на площади.

– Бывай здоров, дядя Захарьяс! Живи сто лет! – поздоровался Вендузос и остановился.

– Здравствуй, кир Вендузос, – ответил старик. – Ну, что там происходит в мире?

– Лучше не спрашивай!

– А у тебя как дела?

– Да как у всех! Был вот у кума Йоргароса, заночевал, теперь иду обратно.

– У Йоргароса, говоришь? – прошептал Захарьяс. – Господи помилуй! Так вот почему бедняга не велел никому вчера приходить к нему в дом оплакивать.

– Да что ты несешь, отец?! Кого оплакивать?

– Как, ты разве ничего не знаешь?

– А что?

– У него же сын погиб вчера утром. Убили его…

Вендузос закрыл лицо руками, не сказав ни слова.

– Не горюй, Вендузос, – успокоил старик. – Все там будем.

В эту ночь ливень пронесся и над монастырем Господа нашего Иисуса Христа. Просветлели лица у монахов. Вот уже три дня и три ночи, стоя на коленях у бойниц, они не спали, сражались с турками. Было их всего тридцать два человека, да еще двадцать душ из близлежащих деревень, которые постыдились оставить монастырь в опасности и бежать. Услышав печальный колокольный звон, они отправили семьи на высокую, самой природой защищенную гору, в пещеру, а сами, по своей воле, заперлись вместе с монахами в обители, прихватив с собою провизию – овцу или козу да котомку с сухим ячменным хлебом. Здесь они готовы были умереть.

Приближался полдень, когда на горе показался капитан Поликсингис со своими молодцами. Он остановился и стал глядеть вниз, в ущелье, на монастырь. Издали он слышал ружейные выстрелы, турецкие трубы, крики умирающих. А над ним по мглистому небу ползли на север тяжелые тучи.

Спутники Поликсингиса бросились к краю пропасти, чтобы оттуда сделать несколько выстрелов и подбодрить братьев в осажденном монастыре. Капитан Поликсингис первым подъехал к самому краю.

– Держитесь, братья! – крикнул он. – А ну поприветствуем наших братьев, да так, чтоб пули даром не пропадали! Целься прямо в турка!

Пятьдесят стволов нацелились на проклятые красные фески. Некоторые пули угодили в камень и расплющились, другие жадно впились во вражеские тела. Около двадцати турок упали на землю.

Монастырь вздрогнул от радостного «Ура!» Старый звонарь Иларион схватил веревку и принялся что было мочи бить в колокола.

Турки сквозь туман увидели войско: первые его шеренги стояли полукругом на краю седловины, остальные скрывались за отвесными скалами.

– О Аллах! Опять подкрепление гяурам!

Часть низами осталась на месте, чтобы продолжать осаду, остальные бросились наверх по горному склону. Низко над седловиной нависли тучи, скрывая христиан. Разразилась гроза. Дождь хлестал мусульман в лицо, слепил глаза.

– С нами Бог! – воскликнул капитан Поликсингис. – По туркам… огонь!

Снова послышались вопли, ругань из турецких рядов, но вскоре опустился туман и накрыл их. Только неярко поблескивали короткие штыки.

Стоя на коленях у бойницы, игумен увидел, как турецкое войско делится на две части.

– Вперед, братья! Они разделились! В атаку, прорвем осаду!

Монахи спешно собрались во дворе. Игумен распахнул ворота, и все с криками бросились за ним.

Оказавшись меж двух огней, турки на мгновение растерялись. Попробовали загнать монахов обратно в монастырь, но не тут-то было. Тогда командир низами отдал приказ отойти в ущелье, войско игумена стало их преследовать.

– Христос побеждает! Христос побеждает! – кричал он.

Игумен, как юноша, карабкался по скалам, продирался через кустарник, перепрыгивал трещины. То и дело припадал на колено, чтобы выстрелить, затем вновь бросался в погоню, опьяненный запахом пороха.

Раздался сигнал трубы. Низами стали как вкопанные. Среди монахов началось смятение.

– Турки нас окружили! – крикнул кто-то. – Мы в западне! Назад, святой игумен!

– Турки ворвались в монастырь! – раздался другой крик.

Игумен вытащил кинжал и бросился к распахнутым воротам обители.

Капитан Поликсингис поспешил со своими молодцами вниз. Непогода разгулялась не на шутку, тучи скрыли солнце, в мире стало темным-темно. Турки и христиане схватились в рукопашном бою. На чьей стороне перевес, понять было невозможно.

– Кто верует в Бога – за мной! – воскликнул игумен, пробивая себе дорогу кинжалом.

– Держитесь, братья! – кричал Поликсингис и тоже рвался к воротам.

Несколько низами проскочили за монастырские стены и принялись разбрасывать во все стороны зажженные тряпки и паклю.

Но тут подоспели монахи. Окружив турок, они прижали их к церкви и перебили.

Схватка за оградой тоже утихла. Капитан Поликсингис стал собирать отряд. Тяжелые ворота заперли на все замки. Наступила ночь.

– Вернемся к нашим укреплениям, – сказал капитан Поликсингис. – Утро вечера мудренее.

В обители считали потери. Среди монахов было трое убитых и несколько раненых, в том числе сам игумен. Звонарь Иларион исчез. А капитан Поликсингис тоже недосчитался двоих. Раненых было много. Ночью на седловине вырыли могилу и опустили туда трупы. Поликсингис взял две палки, сделал из них крест и установил на могиле.

– Они положили свои жизни на алтарь свободы! Дай Бог и нам умереть так же достойно… Приготовьте-ка что-нибудь поесть, братцы.

Бойцы разожгли костер. За ужином поговорили о погибших и живых, выставили посты и улеглись спать.

А под горой до полуночи сияла огнями церковь. Это монахи служили благодарственный молебен Богу, который десницей своей оградил монастырь от пожара и разорения. Отец Фотиос всю ночь ухаживал за ранеными.

А меж двух христианских лагерей хоронили своих мертвецов низами. Хоронили, а сами думали о женах и детях, о том, что надо пахать, окучивать виноградники. Тоже люди как-никак…

Лишь только забрезжил рассвет, дервиш в стане турок взял барабан и пошел по лагерю будить людей. Монахи заняли места у бойниц. Игумен с перевязанной головой также еще до рассвета встал на колени у бойницы, готовясь при малейшем движении в неприятельском лагере отдать приказ стрелять. Да, он был готов снова вступить в бой, но про себя думал: негоже убивать людей, хоть и турок. Но ведь мы не виноваты, Господи, дай нам свободу, и мы успокоимся!

Капитан Поликсингис построил бойцов и давал им последние указания: всем лечь на землю за большими валунами и держать на прицеле красные фески. Его люди исполнили приказ, но сам он никак не мог заставить себя пригнуться.

– Ложись, капитан, не ровен час, пуля поцелует! – кричали ему.

Пули и впрямь то и дело свистели над головой, но Поликсингис только посмеивался:

– И рад бы, братцы, но ведь капитан – не гусеница, чтоб от одного камня к другому переползать.

– Брось зубы-то заговаривать! – заметил один здоровяк. – Небось носишь на теле частицу Святого Древа, оттого и не боишься.

– Святое Древо – это душа человеческая! Так и знай, Николис!

Внизу разгорался бой, низами все ближе подступали к монастырю.

– Пора! – крикнул капитан Поликсингис. – Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Смельчаки выскочили из-за скал, бросились вниз, загрохотали под ногами камни, будто вся гора стронулась с места.

Сперва шла перестрелка, но вскоре повстанцы вытащили короткие кинжалы и схватились с врагами врукопашную. В монастыре прекратили огонь: пуля дура, может и своего зацепить. Игумен решил послать передовой отряд в атаку. Всем остальным он приказал оставаться в монастыре у бойниц.

Силы были неравны, и это начинало сказываться. Турки, точно волны, накатывали на христиан, и к полудню те начали сдавать. Солнце нынче не торопилось на запад, и ночь не разнимала противников. Дождь как будто не собирался. Все было на руку туркам, люди понимали: монастырь скоро падет. В разгар боя игумен и капитан Поликсингис встретились, пристально посмотрели друг на друга и не произнесли ни слова: говорить было нечего.

Но тут возле самого ущелья раздался ружейный залп. Христиане обернулись: оттуда выплывало черное знамя капитана Михалиса, а за ним и все грозное войско, возглавляемое суровым всадником в черном платке.

– Здравствуйте, братья! – крикнул он и выстрелил в воздух из пистолета. А затем повернулся к туркам, – и вас, собаки, рад видеть!

Потоком тянулись в Мегалокастро раненые турки.

– Что там с этим монастырем?! Держится до сих пор? У вас что, совсем стыда нет? – кричал на них паша и в отчаянии дергал себя за бороду.

– Сперва все шло хорошо, паша-эфенди, мы побеждали… Но потом подоспел этот зверь Михалис, будь он проклят…

Барбаяннис поил раненых шербетом, Эфендина читал им для исцеления Коран. На Большом платане, будто колокол, болтался в петле несчастный звонарь Иларион, которого турки захватили вчера в плен. В руке он сжимал веревку своего колокола – до последней минуты несчастный продолжал звонить, и туркам, в конце концов, пришлось перерезать ее.

Митрополит совсем потерял сон… Душа изболелась за паству, а про себя владыка знал, что он ей теперь не защитник: в любую минуту его поведут на виселицу. Он не хотел, чтобы его застали в постели и потом повели по улицам голым и босым, вот и не снимал облачения ни днем, ни ночью. Из сурового монастыря Кудумас у Ливийского моря вызвал митрополит к себе отшельника Пахумиоса, и тот его исповедал. Владыка причащался ежедневно, чтобы душа в любое время была готова отправиться в дальний путь. Мурдзуфлос не оставлял его ни на секунду, сидел под дверью словно верный пес. Он решился умереть вместе с митрополитом.

Наступила ночь. Приверженцы Христа и Магомета разошлись. Христиане разожгли костры на склоне горы, а турки – вокруг монастырских стен. Окутанная ночной мглой, затихла обитель. Два капитана встретились, обсудили военные дела, договорились о том, как и откуда нанесут завтра на рассвете удар по врагу. Разошлись, не сказав друг другу доброго слова на прощанье. Капитан Михалис не мог переломить в душе неприязнь, а капитан Поликсингис решил, что не станет больше унижаться.

Оставшись один у костра, Михалис скрутил цигарку и погрузился в мрачные раздумья. Нет, душа у него не чиста. Конечно, он сражается с врагами, убивает их, в любую минуту готов пожертвовать собой ради Крита, но мысли его не о Крите, не о свободе… А большего греха, большего позора он и представить себе не мог.

– До чего ж ты докатился, капитан, – сказал он вслух и плюнул в огонь.

Вдруг Михалис услышал позади шаги и прерывистое дыхание. Обернулся. Это был Вендузос. В бою от него немного толку, решил капитан и отправил устраивать на постой семью. А тот, вишь, вернулся!

– Что случилось, Вендузос? – спросил он, приподнимаясь.

Тот уже давно догадался, что мучит его друга, и теперь наклонился, зашептал ему в самое ухо:

– Капитан… Эмине…

Капитан Михалис дернул Вендузоса за руку, усадил возле себя.

– Рассказывай, только тихо!

– Сегодня вечером турки напали на Кастели… И схватили ее.

Вепрь протянул руку к огню и прижег, чтоб стало больно.

– Куда повели?

– В Мегалокастро.

– Когда?

– Сегодня вечером.

– Пошли, и никому ни слова!

Но Вендузос все-таки не утерпел.

– А лагерь как же? Что, если турки начнут атаку ночью?

– Заткнись!

Капитан Михалис пошел к отряду, отобрал десяток смельчаков.

– За мной! Устроим засаду! – А остающимся наказал. – Глядите в оба! Я вернусь до рассвета.

Вскочил на лошадь и поскакал впереди своих людей к седловине. Вскоре отряд растворился в темноте.

Прошло несколько часов. Обессиленные греки уснули, выставив караулы. В монастыре седые монахи, пав ниц на каменные плиты, молили Бога обратить взор на землю и спасти обитель. Игумен так и не отходил от бойницы. В темноте он различал снующих у костра турок, прислушивался к лязгу оружия. Не спят, собаки, не спят… Видно, что-то затеяли.

Небо было звездное, бездонное. Спустившийся с гор холод пронизывал до костей. По небосклону катилась большая звезда, оставляя за собой след. Игумен перекрестился.

– Господи, спаси и сохрани мой монастырь…

Но небо, видно, не услышало его мольбу, потому что вдруг заиграли трубы, ударили барабаны и раздались крики: «Во имя Аллаха!» Турки атаковали одновременно и монастырь, и лагерь капитана Поликсингиса.

Земля задрожала, как будто две враждующие силы столкнулись на склоне горы. Низами приставляли лестницы и ловко карабкались по стенам. Далеко на горизонте начинало светлеть.

Игумен подозвал к себе монахов.

– Слушайте, братья, что я надумал! По всему видно – монастырь нам не удержать, и в этом виноват я. Турки охотятся за мной, хотят отплатить кровью за кровь. Поэтому я решил сдаться в плен. Прощайте!

– Святой игумен, да ведь они убьют тебя! – испуганно воскликнул знахарь Фотиос.

– А как же, брат Фотиос! Конечно, убьют. Зато монастырь уцелеет!

– И тебя убьют, и монастырь не пощадят. Известно, какой это подлый народ.

– Все равно я должен исполнить свой долг. Остальное доверяю воле Божией.

Игумен взял посох, привязал к нему белое полотнище и взобрался на стену, размахивая им.

– Чего надо, неверный? – откликнулся турок-часовой.

– Кто там у вас за главного?! Скажи ему, мол, игумен сдастся, если он пообещает пощадить монастырь.

Громовой голос игумена эхом отдавался в горах. Турок отправился докладывать, и воцарилась предрассветная тишина, которую разорвал вдруг крик петуха на дворе обители.

– Бросай оружие и выходи. Монастырь я не трону! – послышался через некоторое время голос турецкого командира Хасан-бея.

– Поклянись! – крикнул игумен.

– Клянусь Магометом!

Игумен спустился со стены. Его окружили монахи и весь монастырский люд. Прощаясь, плакали и целовали ему руки.

– Прощай, святой игумен, прощай, великомученик…

Игумен приблизился к церкви, пал ниц и поцеловал порог.

– Господи Иисусе Христе, прощай! – Обвел взглядом двор, церковь, кельи, кладовые, конюшни. – Все прощайте!

Едва игумен вышел за ворота, его обступили плотным кольцом турки и увели. После чего другой отряд ворвался в приоткрытые ворота монастыря.

– Они подожгли монастырь! Нарушили клятву, собаки! – вскричал капитан Поликсингис (голова у него была рассечена ударом кинжала). – Где капитан Михалис?..

А капитан Михалис до сих пор не вернулся. Отряд возглавил знаменосец Тодорис, и греки атаковали турок с тыла. Монастырь уже пылал. Из ущелья, как из прорвы, шли все новые и новые толпы в красных фесках. Монахи, из тех, что помоложе, спрыгнули со стены и отступили вместе с повстанцами.

– Куда пропал твой дядя? – спросил Тодориса капитан Поликсингис, когда они достигли горного хребта.

– Не знаю. Еще ночью ушел в засаду.

– В какую засаду?

– Говорю тебе – не знаю!

На перевале христиане остановились и посмотрели вниз, на горящий монастырь. Злобно бушующее пламя взметнулось почти до неба.

Капитана Поликсингиса охватило глубокое уныние. Глаза помутнели, а боль в ране как-то притупилась.

– Идем, капитан, – сказал ему Тодорис. – Хватит смотреть, нет больше нашего монастыря. Знать, на то воля Божья. А мы свой долг выполнили.

– Был бы с нами капитан Михалис!.. – вздохнул Поликсингис.

С трудом уговорили его двинуться дальше. Капитан Поликсингис со своими смельчаками направился в Кастели. Отряд капитана Михалиса – в сторону Петрокефало. А скорбная весть летела впереди них, и везде их встречали плачем.

Дозор, оставшийся в седловине следить за передвижением турецкого войска, около полудня догнал отряд капитана Поликсингиса. Заставив себя проглотить кусок хлеба, капитан улегся в тени платана в пересохшем речном русле, а старый монах Фотиос промывал и перевязывал ему раны. Поликсингис издали заметил дозорных.

– Какие новости, Якумис?! – крикнул он.

Грек, черный как сажа, нескладный, коротконогий, с быстрыми бегающими глазками, подошел к командиру.

– Ишь, как тебя зацепило, капитан! Ну да Бог милостив. Сегодня мы внизу, но скоро поднимемся, будь уверен. Жизнь, она ведь как колесо! Бог с дьяволом сговорились меж собой и крутят его поочередно – один строит, другой разрушает…

– Что там с монастырем?

– А ты бы чего хотел? Ясное дело, черт его прибрал!

– Прикуси свой поганый язык, богохульник! – строго прикрикнул на него отец Фотиос и перекрестился.

– А чего – я ничего, просто говорю, что монастырь стал тем, чем был до того, как его построили, – то есть прахом.

– А турки?

– Ушли с игуменом. Вот попомните: наделают из его шкуры кисетов – много кисетов получится!

Пока Якумис отпускал свои шуточки, низами и впрямь кололи игумена кинжалами. Всем им не терпелось свести с ним счеты, но паша отдал приказ доставить игумена живым.

Солнце было еще высоко, когда они с барабанным боем входили в Мегалокастро. Паша вышел на балкон приветствовать победителей. Низами поставили пленника перед пашой.

– На колени, гяурский поп! – крикнул паша, увидев, как гордо держит игумен израненную голову.

Все его тело кровоточило, но взгляд оставался ясным. Не обращая внимания на улюлюканье турок, пленник глядел на небо, на клонившееся к закату солнце, и на душе было до странности легко, как будто у него вдруг выросли крылья.

– Да он меня и не слушает! – рассвирепел паша. – Эй ты, чего улыбаешься? Может, он со страху не понимает, куда попал?

– Понимаю, – ответил игумен. – В рай!

Не впервые видел паша стойкость критян. Что за народ – ни огнем, ни ножом их не проймешь.

– Да нет, не в рай, погоди, – сказал паша. – Еще покамест постоишь под платаном!

– Это одно и то же, – пожал плечами игумен.

– Вздернуть гяура! – приказал паша, и губы у него посинели от злости.

Арап и несколько стражников бросились на старика, потащили его через двор на площадь, где рядом с венецианским фонтаном и мраморными львами шелестел листвой Большой платан. Народу собралось видимо-невидимо, все близлежащие улочки переполнены.

Солнце клонилось к закату. На платане сидело множество птиц. Они слетелись сюда на ночлег, но пока еще заливались разноголосым хором.

Принесли скамью. Пленника усадили. Позвали турка-цирюльника. Он пришел со своими бритвами, ножницами и бронзовым тазиком. Увидев игумена, брадобрей аж затрясся от радости.

– Так ведь ты настоящий храбрец, тебя я и без мыла оформлю!

Он схватил игумена за бороду и принялся ее сбривать. Игумен закусил губы, а стоящие вокруг турки падали наземь от хохота. Тем временем Сулейман перекинул через ветвь платана веревку и хорошенько намылил ее. Несколько христиан, спрятавшись за ставнями дома напротив, затаив дыхание, наблюдали за происходящим.

Подошел паша и, развалясь, уселся в кресле напротив игумена, предвкушая интересное зрелище.

Цирюльник закончил бритье, и на лице игумена проступили давние шрамы от сабель. Теперь турок схватил ножницы, в один миг срезал волосы, и голова пленника оголилась.

– Эй ты, гяурский поп! – крикнул паша. – Веревка намылена, арап стоит у тебя над душой. Прими нашу веру, и ты спасешь себе жизнь!

Игумена с бритой головой нельзя было узнать. Он встал, вырвал из рук арапа веревку и набросил петлю себе на шею.

– Почему не отвечаешь? – взревел паша и вскочил на ноги.

– Я уже ответил! – сказал игумен.

– Будьте вы все прокляты! – Паша едва не лопнул от злости. – Вешай его!

Игумен взобрался на скамью, перекрестился. Перед его мысленным взором предстали деды и прадеды, герои минувших лет, нашедшие смерть здесь, на платане. У каждого на голове, как у Христа, был терновый венец. И теперь они раскрывали ему объятия.

– Иду! – воскликнул игумен и обеими ногами отпихнул скамью.

В полдень капитан Михалис вернулся к монастырю, чтобы присоединиться к отряду и продолжить бой, но не нашел на месте ни отряда, ни монастыря. Перед ним раскинулось пепелище. Крыша церкви обрушилась, догорал старый, тонкой резьбы иконостас. Драгоценные реликвии, аналои, иконы – все обратилось в пепел. По земле растекались вино и оливковое масло из монастырских кладовых. Густыми клубами поднимался удушливый дым.

Капитан Михалис, не веря своим глазам, стоял и смотрел на руины, на последние языки пламени.

– Я не должен был уходить… не должен был!.. – взревел он и с силой дернул себя за бороду.

Вспомнилась прошедшая ночь, неистовая погоня, топот и хрип коней. Как на рассвете на берегу обмелевшей реки они нагнали банду турок – человек двадцать и с ними завернутая в покрывало женщина верхом на лошади…

Завязалась бешеная схватка, сверкали кинжалы. Сколько это длилось – час, два? Ему показалось, что одно мгновение! Весь пустынный берег сузился у него в глазах до маленького кусочка земли под деревом – там она сидела и ждала, кто победит, чтобы последовать за победителем. Сидела, закрыв лицо, и ждала.

Наконец турки уступили, побросали оружие и обратились в бегство. Капитан Михалис старался не глядеть в сторону женщины, но его ноздри раздувались от запаха мускуса. Он поманил к себе Вендузоса:

– Отвезешь ее к моей тетке Кальо в Коракьес. Пускай она кормит ее, поит, а там видно будет…

– А может, лучше обратно в Кастели? – Вендузос подмигнул. – Ведь несчастный капитан с ума сойдет!..

– Ну и пусть!

Капитан Михалис взял кобылу под уздцы, секунду постоял в нерешительности. Затем вскочил в седло и помчался к монастырю Господа нашего Иисуса Христа. Знать бы, что его здесь ждет!..

Он нагнулся, взял горсть горячего пепла. Посыпать бы этим пеплом бороду, усы, голову… Разжал пальцы, и пепел медленно высыпался из ладони, мгновенно развеянный ветром.

– Вот так же твой прах надо развеять по ветру! – воскликнул он и снова тронулся в путь.

Крит запылал со всех четырех концов. В горах, в ущельях, на перевалах разносилось эхо ружейных выстрелов. Люди стали настоящими зверями: рычали, кусались, охотились друг на друга. Старые ветераны, вспомнив молодость, отправились в горы, где с оружием в руках участвовали в боях, а самые дряхлые, изувеченные, которые не могли держать оружие, подавали молодым советы. Воскрешали в памяти хитрости легендарных военачальников – Коракаса, Мастрапаса, Яннариса.

Капитан Эляс ездил верхом на старом муле от горы к горе, всегда встречая радушный прием.

– Старость не радость, братцы! – вздыхал он. – Воевать руками не могу, а головой буду, пока она не скатится на землю и сама не станет землей!

Сегодня он спустился к Врисесу – деревне, утопающей в зелени, – и сидел под древним дуплистым платаном. Женщины, дети, старики собрались вокруг него и раскрыв рты слушали его рассказ.

– Сколько раз вот этот платан принимал под свою сень великих капитанов… А мы смотрели на них и говорили: «Они бессмертны!» Но они умерли, превратились в критскую землю, по которой мы ходим.

Тяжело было у Эляса на сердце. Сегодня получил он дурную весть: «Сгорел монастырь Господа нашего Иисуса Христа!» Подобно ворону, летела она от села к селу и после полудня достигла Врисеса. Старики горестно качали головой, сидя вокруг Эляса. Женщины плакали. И как-то само собой вышло, что капитан стал рассказывать об Аркади: о том, как собрал игумен Гавриил людей, поднял над головами мужчин, женщин и детей святую чашу с Кровью Христовой: «Дети мои! Разверзлись небеса над нами. Счастлив тот, кто умирает за Веру и Родину!» О том, как Костандис Ябудакис с зажженным факелом направился к пороховому складу, как взметнулась к небу стена взорванного монастыря…

Но вдруг послышался торопливый цокот подков. Все повернулись и увидели мелькающий сквозь ветви олив и платанов черный платок всадника. Это был капитан Михалис.

Эляс понурил голову, ковыряя посохом землю.

– Но он один! – воскликнула женщина с ребенком на руках. – А где же наши мужья?..

– Говорят, он бросил монастырь на произвол судьбы. Чтоб гореть ему самому в геенне огненной! – Другая женщина, произнеся это, отвернулась, чтоб уйти и не смотреть на изменника.

– Не жалей его, Эляс, – вторили женщинам старики. – Солдат свой пост не оставляет. Скажи ему прямо, что мы все о нем думаем! Ты из нас самый уважаемый.

Капитан Эляс поднял посох.

– Хватит! – в сердцах крикнул он. – Я не нуждаюсь в советах!

Подъехал капитан Михалис. С него лил пот, лицо было мрачное. Увидев под платаном старейшину со стеклянным глазом, он еще суровее сдвинул брови. Не хотелось с ним встречаться, да поздно отступать.

– Добрый день, капитан Эляс! – сказал Вепрь, стараясь, чтоб голос звучал как можно приветливее.

Старый капитан будто и не заметил его протянутой руки, он все ковырял посохом землю, будто искал там что-то.

– Добрый день, капитан Михалис, хотя он и не добрый!

Капитан Михалис с трудом сдержался: ему не нравилось, когда с ним так разговаривали. Исподлобья бросил взгляд на людей. Наверно, докатилась и сюда черная весть. Потом, протянув руку, сорвал с платана горсть листьев и швырнул их на землю.

– На войне всякое случается, капитан Эляс, ты и сам знаешь. И в твои времена не раз горели христиане! Вспомни хотя бы Аркади!

– Не смей произносить слово «Аркади»! – крикнул капитан Эляс, и его глаза – и стеклянный, и живой – метнули искры. – В Аркади сгорели люди, чтобы стать богами! А у монастыря Господа нашего Иисуса Христа…

Он повернулся к старикам и женщинам с детьми, приказал:

– Расходитесь! Оставьте нас одних!

Люди нехотя поднимались с мест. Старики бросали на капитана Михалиса косые взгляды, женщины вполголоса проклинали его. И только одна, молодая, с ребенком, не побоялась заговорить с ним.

– Что с нашими мужьями? – Она поглядела капитану Михалису прямо в глаза и, не получив ответа, выкрикнула. – Да покарает тебя Господь!

– Прочь! – напустился на нее капитан Эляс. – Хватит языком чесать!

Как только они остались вдвоем, Эляс тяжело поднялся, навалившись на посох.

– Я не протяну больше тебе руки, капитан Михалис. Ты опозорил сегодня свое имя!

– Хоть ты и старше меня, хоть ты и герой двадцать первого года, но имей в виду: кто со мной говорит, должен взвешивать свои слова!

– А я повторю: ты опозорил сегодня свое имя, капитан Михалис!

Михалис не знал, как ему быть: подобного оскорбления он ни от кого бы не стерпел, но не поднимать же руку на старого, чудом оставшегося в живых защитника Аркади! Вот он метнулся в одну, в другую сторону, закусил ус, принялся его жевать.

– Уехать ночью тайком, бросить монастырь на произвол судьбы!.. – продолжал старик. – Куда ты ездил? Или не знал, что турки тебя боятся и только и ждут, чтоб ты оставил свой пост? Они, собаки, узнали, что тебя нет! Кто-то им сообщил! Вот и погиб монастырь зазря! Из-за тебя погиб!

Капитан Михалис молчал и чувствовал, что голову будто сдавило железным обручем.

– Куда ты ездил, ну, говори! – вновь повторил старик свой вопрос.

Капитан Михалис вспыхнул.

– Это не твое дело, капитан Эляс! – зарычал он. – Я ни перед кем не обязан отчитываться!

– Нет, обязан. Перед нашими дедами и прадедами, перед землей, по которой ходишь! Может, ты не критянин? Не частица критской земли? Как же ты после этого можешь говорить, что не обязан держать ответ ни перед кем?

Капитан Михалис впился ногтями в ствол дерева. Он задыхался и не находил слов для ответа. Наверно, старик прав. Но капитан Михалис не желал это признавать.

– Никому я не обязан! – упрямо повторил он. – Я сам себе хозяин! Прощай, капитан Эляс, я хочу побыть один.

– Ладно, езжай с Богом, поглядим, что ты придумаешь. Скажу одно, и заруби себе это на носу: ты, капитан Михалис, еще нужен Криту! Ты меня понял? – Капитан Эляс вдруг испугался, что Михалис наложит на себя руки.

– Понял, – ответил Михалис и одним прыжком, не касаясь стремян, оказался в седле.

Он раздумал ехать в Петрокефало и направился в противоположную сторону, к Селене. Солнце зашло, надвигалась ночь, с горы подул свежий ветер, и капитан с облегчением подставил ему лицо.

– Все она… змея эта!.. – будто против воли шептали его губы.

Он снял платок с головы, вытер пот, глубоко вздохнул. Мысли внезапно прояснились. Он понял, куда едет и что собирается делать. Жаль, не так поговорил с капитаном Элясом, надо было поклониться ему в пояс, поцеловать руки, всю жизнь громившие турок, и сказать: «Ты прав, старик! Я за все в ответе!»

Ему встретился крестьянин с котомкой за плечами. Поприветствовал его, по обычаю этих гор, но в сумерках, видать, не признал.

– Слыхал новость, добрый человек? Монастырь-то Господа нашего Иисуса Христа сгорел, говорят!

– Да, сгорел… – ответил капитан Михалис и пришпорил кобылу, не желая вступать в разговор.

– Да будет проклят виновник! – воскликнул крестьянин и погрозил палкой в воздухе.

– Да будет проклят! – эхом отозвался Михалис из полутьмы.

Тощий полумесяц растаял. Вереницей покатились вниз по небу звезды. Полярная звезда, будто пастух, подгоняла остальных.

Но капитан Михалис не поднимал глаз к небу. Его взгляд был прикован к огонькам, едва заметно мерцавшим у подножия горы. Он приближался к Коракьесу.

Тетушка его жила на самой окраине. В такое время старуха, конечно, уже спит. Всю жизнь она просыпалась с петухами и ложилась с курами. Вышла замуж, нарожала детей, дождалась внуков и правнуков, высохла, сгорбилась, оглохла, но глаза не потеряли блеска, смерть словно забыла о ней.

Капитан Михалис слез с коня, сел на придорожный камень, сжал голову руками. Слова капитана Эляса все еще звучали в душе, ранили ее как ножом.

– Ты опозорил сегодня свое имя, капитан Михалис! – повторил он, чтобы укрепиться в принятом решении. Ты опозорил сегодня свое имя! – И в темноте зловеще сверкнул его клык.

В деревне протяжно и жалобно завыла собака, будто предвещая близкую смерть.

– У тетки нет собаки. Никто меня не услышит… – прошептал капитан Михалис и перекрестился.

Стояла глухая ночь, ни одного огня на улицах. Он привязал лошадь к покосившимся воротам, зашел во двор.

Здесь ему все было знакомо: в правом углу – давильня, кадка, винные бочки, в левом – сделанный его покойным дядюшкой загон для мула и осла, а также хлев для быков. Но скотина давно вся передохла, виноградники разделили между собой сыновья и дочери, постройки разрушились. В темноте проступали их причудливые очертания.

Подойдя к двери, капитан Михалис просунул руку в щель и осторожно потянул засов. Дверь открылась. Он прислушался: с дивана доносилось спокойное дыхание. Скрипнули доски: кто-то ворочался во сне.

С бьющимся сердцем он подошел на цыпочках к дивану, сунул руку за пояс, вытащил кинжал. Ноздри у него раздулись, но не уловили никакого запаха. Наверно, тетка, подумал он. Наклонился, разглядел рассыпавшиеся по подушке седые волосы, иссохшую впалую щеку и выпрямился. А ее, видно, в большой комнате положили, под иконами…

Он толкнул дверь в соседнюю комнату, освещенную крошечной лампадкой перед образом Богородицы. Свет косо ложился на оклады двух других икон – архангела Михаила и святой Катерины.

Капитан Михалис облокотился о притолоку. Напротив стояла старая железная кровать, с нее свисали черные, цвета воронова крыла, волосы, источавшие запах мускуса.

У капитана Михалиса потемнело в глазах. Одним прыжком он очутился возле кровати. Пальцы стиснули черную рукоять кинжала. Медленно, левой рукой он откинул простыню, обнажив белую грудь.

Спящая вздохнула и пошевелилась. Ей, должно быть, снилось что-то хорошее, потому что губы блаженно улыбались.

Капитан Михалис наклонился. В мерцающем свете лампадки сверкнул кинжал, рассек воздух и по самую рукоять вонзился в грудь.

Эмине вскрикнула, на мгновение открыла глаза, узнала капитана Михалиса. Удивление, радость, боль, укор – все смешалось в этом последнем взгляде.

– О-ох! – застонал он, вздрогнув всем телом. Резко вырвал кинжал, точно пытаясь остановить смерть, но было уже поздно: глаза Эмине погасли навсегда.

Глава XI

Под старым лимонным деревом сидит старик, держит на коленях доску, а в руке – грифель. Ворота распахнуты. Старик задумчиво смотрит перед собой на гору. Сегодня ее очертания нежно расплываются в пелене тумана. Воздух влажный, все покрыто обильной росой. По небу плывут караваны облаков. Вот-вот пойдет дождь.

– Скоро зима… – со вздохом говорит старик.

Он думает о женщинах и детях, которых турки лишили крова, они прячутся теперь по пещерам, без хлеба, без одежды, без защиты. А еще думает о Крите, пытающемся вновь разорвать цепи рабства, но тоже не находящем ни в ком опоры. У проклятых европейцев нет сердца, у бедной матери Греции нет сил… Сами же критяне вряд ли справятся: мало людей, совсем мало оружия, почти нет хлеба. А тут еще зимние холода!.. Видно, Господь заодно с турками объявил войну критянам.

Перед глазами старика весь Крит от края и до края, с его горами, долинами, побережьем, оливковыми рощами, виноградниками и реками, то и дело наполняющимися кровью… Сколько восстаний пережил этот остров! Горели дома, уничтожались сады, убивали мужчин, насиловали женщин, а Бог все не желает обратить взор свой к Криту. И за свою-то одну жизнь семь раз видел старик, как критяне восставали и терпели поражение…

– Неужели нет в мире справедливости и милосердия? – восклицает старик и бьет кулаком по доске. – Боже, или ты оглох и не слышишь нас?

Из дома вышел Трасаки, внучок, и лицо старика сразу помягчело.

Юноша загорел, окреп на горном воздухе. Он становился все больше похож на отца – и глаза, и брови, и рот, и упрямство те же. Он взял у деда доску, посмотрел на нее и нахмурил брови.

– Опять алфавит не переписал!

Вот уже месяц он пытается выучить деда писать буквы. Очень уж хочется старику хоть перед смертью суметь написать свое имя. Есть у него и другая цель, но о ней он пока внуку не говорит. Сперва надо алфавит выучить! Но старческая голова с трудом воспринимает науку, а ручища, привыкшая к мотыге и ружью, никак не приноровится выводить на доске палочки, закорючки, кружочки, как того требует строгий учитель. Грифель часто ломается, и дед виновато опускает голову.

– Дел невпроворот, вот и не успел… – оправдывается он. – Уж не серчай!

– Да какие такие дела?! Вчера весь день на пороге просидел. Кто ни пройдет мимо – сейчас надо завести разговор! А за разговорами грамоту не освоишь. Если будешь и дальше так заниматься, никогда не научишься!

– Полно, внучек, не ругайся! Трудно мне, рука не слушается. Хочу повести направо, а она налево поворачивает. Только нажмешь посильней – грифеля нету…

– Понятно! А ты думал, ученье – это мотыгой ворочать? Давай руку, я буду ею водить. Бери грифель!

Послышались шаги. Старик поднял голову, радуясь неожиданной отсрочке. Мимо проходил усталый путник, одетый в свободный европейский костюм. В руке старый зонт.

– Здорово, земляк! – крикнул ему Сифакас. – Куда путь держишь? Присел бы, отдохнул, пропустил рюмочку ракии…

Путник остановился, молча оперся на зонт.

– Далече идешь? – переспросил старик.

– На прогулку, – ответил мужчина.

– На прогулку? Да уж больно время неподходящее выбрал, добрый человек, – слышь, стреляют! Сейчас мужчины на Крите не зонтики в руках держат, а ружья. Ты сам-то критянин?

– Критянин.

– Тогда чего ж ты ждешь?

Путник пристально посмотрел на небо, затянутое тучами.

– Дождь будет, – сказал он, наконец, и крепко сжал зонт.

Трасаки присмотрелся к нему.

– Да это ж кир Димитрос, наш сосед! Кир Димитрос, тетя Пенелопа с ног сбилась, тебя ищет!

– Где она?! – в ужасе воскликнул мужчина.

– Откуда я знаю? Должно, ходит по деревням и тебя ищет…

С неба действительно упали тяжелые капли. Кир Димитрос раскрыл зонт и двинулся дальше.

– Постой, добрый человек, а как же насчет рюмочки? – крикнул ему вслед старик. – Куда ты в такой дождь?

– У меня зонт! – не оборачиваясь, ответил кир Димитрос.

– Что с ним, а, дед? От кого он улепетывает?

– От жены, видать! – рассмеялся столетний старик. – Устал от нее, бедняга, вот и ушел в горы…

В неизменной накидке, с гитарой под мышкой из дома вышел Бертодулос. Глаза его блестели. Он только что позавтракал ячменным хлебом, обмакнув его в оливковое масло с винным уксусом, хорошим ломтем брынзы, выпил кружку вина. Подкрепившись, вышел во двор подышать свежим воздухом.

Надоело ему сидеть с женщинами и детьми. Бертодулос играл на гитаре, чтобы развлечь их, чтобы отогнать мысли о мужьях, ушедших в горы. Иногда ветер доносил оттуда звуки ружейных выстрелов. Женщины поднимались на второй этаж, прислушивались, и сердце у них замирало от тревоги. Единственное утешение – Бертодулос со своими закинфскими канцонеттами: от них и на душе становилось теплее.

– Дай Бог тебе здоровья, Бертодулос! – сказала ему вчера поповна Христина, недавно вышедшая замуж. – Твои песни послушаешь – и кажется, муж рядом.

Бертодулос горделиво приосанился, про себя подумал: как же мне за столько лет такое в голову не приходило? Значит, и у меня есть семья?..

– Как это так? – переспросил он, чтобы продолжить приятный разговор.

– Даже не знаю, как и объяснить тебе. Это только мы, женщины, понимаем. А ты уж лучше не любопытствуй! – И она лукаво улыбнулась.

Бертодулос подошел к старику и мальчику, склонившимся над доской.

– Ну что, дедушка, альфу хоть выучили? – спросил он. – Или и на эту гору еще не взобрались?

– Гляди, Трасаки, чтоб и тебе таким же шутом не стать, как этот старик.

Бертодулоса задела эта реплика, но он почел за лучшее промолчать. На днях, когда он посмел возразить, Сифакас схватил его одной рукой и усадил на выступ в стене, куда ставили горшок с базиликом. Бертодулос поднял крик. Женщины покатывались со смеху. Наконец принесли лестницу и сняли его. Поэтому сейчас он промолчал и поспешно спрятал гитару за спину.

– Иди-ка сюда, Трасаки, я научу тебя стрелять в цель, – сказал старик. – Вот это забава для мужчин! Принеси самопал!

Трасаки уже давно его приготовил, спрятал за дверью.

– Вот. Вчера я весь день чистил его, смазывал… Гляди, как блестит!

– Молодец, хвалю. Ты будешь стрелять еще лучше, чем твой отец. Чего таращишь глаза? Так и должно быть. Если бы сын не был лучше отца, мир тогда рухнул бы!

Старик положил свою огромную руку мальчику на голову.

– Ты должен превзойти всех нас. Мы, критяне, народ особый. У других как? Если ты пастух, то больше не думаешь ни о чем, кроме как об овцах. Крестьянин думает только о быках, а в дождь о посевах, купец – о торговле. А критянин должен еще думать и о Крите! А это значит, что у критянина всегда забот полон рот. Ведь наш благословенный остров порой сжирает все подчистую – и овец, и зерно, и товары. И на здоровье! Потому что, клянусь душой, которую я собираюсь отдать Богу, он достоин этого. Да что там говорить? Он жизнь твою забирает, а ты – радуешься! Вот так-то! А всякие там гитары, да Бертодулосы, да песенки, да европейские портки, да стриженые усики – это не для нас. Других дел по горло. Думаешь, я просто так грамоте учусь? Нет, у меня есть своя цель. Когда-нибудь я открою тебе свой секрет! – Дед положил самопал на колени, с нежностью, как ребенка, погладил его и принялся аккуратно заряжать. Зарядив, повернулся к внуку, стоявшему рядом на коленях и следившему за каждым его движением. – Так куда будем стрелять? Вон видишь ворону на верхушке рожкового дерева? Сейчас она будет на земле.

Старик приставил самопал к плечу, прицелился.

Бертодулос закрыл глаза и заткнул уши. Раздался сухой щелчок, и ворона кувырком полетела вниз сквозь листву рожкового дерева.

Трасаки подпрыгнул от радости.

– Попал! Ай да дед!

Подбежав, он поднял убитую птицу и бросил к ногам Бертодулоса.

Бедный граф отпрянул, забормотал что-то и убежал в дом к женщинам.

Под гостеприимным кровом Сифакаса собрались все внуки и невестки, а позавчера притащились еще и два соседа капитана Михалиса – Мастрапас, мастер по производству колокольчиков, и толстяк Красойоргис. Турки напали на их деревню, где нашли пристанище их семьи, но им удалось бежать. Усадив на мулов женщин и детей, погрузив домашний скарб, они снова двинулись в путь. Но куда идти? Где искать убежище? И вспомнили отца капитана Михалиса.

– Его дом – неприступная крепость, – сказал Красойоргис. – Пойдем к нему. Человек он благородный, щедрый, не прогонит нас.

Вот они и явились позавчера всем скопом на подворье. Красойоргис, большой дипломат, приложил руку к груди и поклонился старику, вышедшему навстречу.

– Привет тебе, гордый орел! Вот я, а вот Мастрапас, мы соседи твоего сына, капитана Михалиса, бежали от турок и просим у тебя защиты. Не прогоняй нас!

Польщенный старик засмеялся.

– Заходите, у меня под крылом для всех место найдется.

Бертодулос тоже выскочил из дома и принялся церемонно приветствовать прибывших.

– Дай Бог тебе здоровья, капитан Сифакас! – сказал Мастрапас. – Правильно говорят, твой дом – что монастырь.

– Добро пожаловать, но только при одном условии, – сказал старик сурово и поднял руку. – Вы оба годитесь воевать. Потому берите ружья и идите туда, где теперь все мужчины. Дезертиров и трусов я не кормлю! А женщин и детей беру на себя. За них не волнуйтесь! – Потом добавил с улыбкой, – а на кира Бертодулоса внимания не обращайте. Он и баба, и пацаненок в одном лице.

Все засмеялись, кроме Красойоргиса и Мастрапаса.

– А вот воевать-то мы не умеем, – решился сказать Красойоргис. – Пойдем сражаться – сразу убьют.

– Ну и что? – удивился старик. – Разве все мы не помрем рано или поздно?

– Лучше поздно, капитан!

– А вы овечьи души, чтоб вам пусто было!

Красойоргис весь сжался под гневным взглядом старика.

– Ладно, не сердись, капитан Сифакас. Пойдем, и да поможет нам Бог!

Женщины стали разгружать мулов. Разместились в дальнем закутке двора. Под навесом устроили кухню. Ужинали все вместе за большим столом…

На другой день рано утром старик вытащил из-под крыши два ружья, вручил их Красойоргису и Мастрапасу, после чего вывел их за околицу. Там он наказал старому пастуху Харидимосу:

– Проводи этих двоих тайными тропами к ущелью, в отряд капитана Михалиса. Но смотри, чтоб они ненароком на турок не нарвались, а то необстрелянные ведь!

Затем повернулся к новобранцам, протянул им свою ручищу:

– Ну, с Богом, мужики! Вам можно позавидовать. За семьи свои не волнуйтесь, я уж о них позабочусь. Привет от меня горам!

Вот так Трасаки снова встретился со своими закадычными друзьями – Манальосом и Андрикосом:

– Теперь нам не до игрушек, – внушал он им. – Здесь вам не Перволы или Сиезасыр, а турки. Или мы их, или они нас!

– Мы не боимся! – заявил Андрикос.

– А вы умеете метать камни из пращи? Умеете заряжать ружье, стрелять в цель?

– Научимся!

– Я вас научу. А потом возьму к себе в отряд, когда буду капитаном. Научитесь стрелять из ружья – дадите мне присягу. Сейчас пока рано…

На другой день Трасаки устроил для друзей настоящие боевые учения. Первым делом вырубил для них две палки.

– Эти палки – ваш алфавит. Сперва рука должна наловчиться.

Эти слова сказал ему однажды дед, и мальчик их запомнил.

Вскоре ребята освоили алфавит и принялись за метание из пращи. Трасаки распирало от гордости. Он то и дело водил учеников в поход. Шагал впереди с дедовским самопалом на плече, а за ним – Манольос и Андрикос с пращами, а сзади – стайка деревенских мальчишек с палками. Они шли воевать с турками, роль турок исполнял высокий чертополох, росший вокруг поля и под горой. Вечером, когда возвращались, на шее у каждого, словно бусы, висели на веревке головы турок – сбитые макушки чертополоха. Иногда Трасаки возвращался с убитой из дедова самопала вороной и представлял, что это паша.

Сегодня дед решил рассказать внуку о Великом восстании.

– Самый большой враг – не турок, а страх. Когда я был зеленым юнцом и в первый раз попал в бой, то, клянусь, не знал, куда бежать со страху, но постепенно научился его подавлять.

Трасаки жадно слушал деда, опершись руками на его колени.

– Я понял: если ты чего-то боишься, будь то зверь, человек или оборотень, надо бросаться на него очертя голову, и в тот же миг страх оставит тебя и нападет на противника. Вот и весь секрет!

В это самое время, когда дед и внук разговаривали, на горной тропинке вдруг зашуршали камни. Из-за утеса показалось человек десять всадников. Они торопливо спускались на мулах по горному склону.

Дед приложил к глазам ладонь, но уже опустились первые сумерки, и он не мог как следует разглядеть. Мимо шел старик Маврудис, сельский глашатай.

– Какие новости, капитан Крикун? – Так его называл старый Сифакас. – Что это за люди там спускаются?

– Говорят, в бухте Святой Пелагии бросил якорь корабль капитана Стефаниса, битком набитый боеприпасами и продовольствием.

Старик перекрестился.

– Бедная мать, – прошептал он, – сама голодаешь, а все же отрываешь от себя кусок хлеба, делишься с нами… Ну, так что же?

– Эти люди из лагеря твоего сына будут на мулах перевозить груз… Да вот и они! Встречай!

– Добро пожаловать! – сказал старик и распахнул ворота.

Всадники спешились. Впереди гордо выступал Вендузос. «От тебя на войне никакой пользы, – сказал ему как-то капитан Михалис, – но ты хитрый и изворотливый, да и ноги у тебя выносливые. Поэтому назначаю тебя гонцом». Теперь он ехал во главе десятка смельчаков разгружать корабль Стефаниса.

– Приветствуем тебя, капитан Сифакас! – сказал Вендузос и слез с мула. – Уж не обессудь, мы у тебя заночуем, а на рассвете, если будет на то Божья воля, отправимся на побережье.

– Добро пожаловать, братцы! Заходите, ешьте, пейте, вы самые желанные гости, – ответил старик и протянул прибывшим свою ручищу.

Прокопченные, исхудавшие ввалились повстанцы в большой двор. Женщины наперебой расспрашивали их о мужьях. Потом разожгли костер, поставили котел, накрыли стол. Когда стемнело, зажгли лампы. Ели бойцы жадно, пили как буйволы. За спинами мужчин стояли женщины, готовые выполнить любую просьбу дорогих гостей. Старый Сифакас сидел и любовался повстанцами.

Наевшись и напившись, прибывшие перекрестились.

– А теперь ступайте спать, – сказал старик, – пусть отдохнут на мягких постелях ваши измученные тела. Эх, будь я помоложе, тоже бы помучился вместе с вами! А теперь вот до чего я дожил! Сплю на кровати, ем и пью как дармоед, ни в кого не стреляю, и в меня – никто. Врагу такого не пожелаешь!

– А я молю Бога, чтоб дожить до таких лет, – с улыбкой возразил Вендузос.

– Вот что, капитан Вендузос, – сказал старик. – Ты тут за старшого, значит, ляжешь последним. Разговор есть.

– К твоим услугам, капитан Сифакас, – ответил Вендузос, превозмогая зевоту.

Повстанцы легли вповалку, не раздеваясь, положив ружья рядом с собой. Не успели женщины убрать со стола, как стены затряслись от храпа.

Вечер был холодный. Женщины принесли дров, растопили печь. Сифакас уселся рядом с лирником у огня и долго молчал. Но по тому, как хмурились его брови, чувствовалось: тревожные мысли роятся у него в голове, не дают покоя. Наконец старик заговорил полушепотом:

– Мне надо спросить тебя, Вендузос, об одном деле, сердце у меня не на месте. Только отвечай прямо, по-мужски, расскажи все, что знаешь, мне сто лет, и лжи я не потерплю.

Вендузос догадался, о чем собирается спрашивать его хозяин, и тоже нахмурил брови.

– Я тебе правду скажу, капитан Сифакас, всю правду.

– Куда капитан Михалис уехал в ту ночь, когда сгорел монастырь Господа нашего Иисуса Христа?

Вендузос поворошил огонь в печке и опять сел на скамью.

– Да оставь ты! – прохрипел дед, схватив его за руку. – Говори!

– Капитан Сифакас, ведь это не моя тайна…

– Говори! Не виляй! Куда он поехал? Зачем? За что опозорил и меня, и себя? У него самого не хватает смелости спуститься с гор и посмотреть мне в глаза. Раз так, я сам пойду к нему в лагерь, и уж тогда придется ему при всех ответ держать. Так что уж лучше говори все как на духу, а не то, клянусь, завтра же пойду! Поглядим, как этот капитан станет вертеться!

Да, со стариком шутки плохи, от него можно ждать чего угодно. Вендузос испугался.

– Не сердись, дед Сифакас, я все расскажу, наберись терпения.

– Уже набрался. Говори!

– Тебе известно, что у Нури-бея была черкешенка?..

– Ох! – выдохнул старик и ударил себя кулаком в грудь. – Какой позор!.. Из-за бабы!

– Да! – решительно сказал Вендузос. – Ты ведь всю правду хотел. Вот она, правда!

– Хотел. Только говори потише. Не приведи, Господи, кто подслушает!

– Ее зовут Эмине. Однажды вечером капитан Михалис увидел ее в конаке у Нури-бея и потерял голову. На следующий день во время землетрясения увидел ее и капитан Поликсингис и тоже чуть с ума не сошел. И пошло-поехало… Словом, Поликсингис ходил, ходил возле дома, пока не очутился в ее постели… А после решил, придурок, венчаться с ней! А она-то, знаешь, что удумала? Принять нашу веру. И крестины, и свадьбу назначили на третий день после Воздвиженья Креста Господня…

– Что-то я не пойму, при чем тут Поликсингис? Я ведь тебя про сына спрашиваю.

– Сейчас поймешь. Да простит меня Господь, но сдается мне, эта черкешенка вскружила голову капитану Михалису еще сильней, чем Поликсингису! Вот шлюха! Но красива, чертовка!

– Опять тебя занесло! О деле говори! Почему мой сын покинул свой пост?

– В ту ночь, когда он сражался у монастыря Господа нашего Иисуса Христа, я принес ему известие: родственники Нури-бея ворвались в Кастели и похитили Эмине. Ну, капитан Михалис тут же в седло. Мы, человек десять, за ним поехали – нельзя ж было пускать его одного к туркам! На рассвете догнали их у Зловещей. Твой сын сражался как лев. В жизни не видел я такой храбрости, капитан Сифакас, гордиться надо таким сыном… Турки испугались, бросили женщину и задали деру.

– О-о-ох! – застонал дед и спрятал лицо в огромных ладонях. – Из-за бабы бросить пост! Подлец! Себя опозорил, меня опозорил! Грош цена его храбрости!

– Не говори так, капитан Сифакас, твой сын даже не взглянул на ту черкешенку, клянусь прахом покойного отца! «Вендузос, – приказал он мне, – возьми ее и отвези к моей тетке в Коракьес. Пусть накормит и напоит. А там видно будет…»

Вендузос умолк, долго смотрел на полыхающие языки пламени, а потом сказал:

– Что было потом, ты и сам знаешь…

Но старик молчал. Лицо его пожелтело, как воск.

– На днях ее нашли мертвой. С ножевой раной в груди, – выдохнул Вендузос.

Капитан Сифакас налил себе вина из бутыли и выпил, на сердце стало немного поспокойнее.

– А кто ее убил? – тихо спросил он.

Вендузос склонил голову. Сказать или не сказать? Сам-то он сразу догадался…

– Да говорят, будто сама наложила на себя руки…

– Не морочь мне голову. Что сам думаешь?

– Твой сын! – выпалил Вендузос. – Твой сын, капитан Сифакас! – Вендузос почувствовал облегчение, ведь сказав это, теперь он уже выложит все…

– А за что?

– Из ревности.

Старик наклонился, подбросил в огонь полено и глубоко задумался.

– Правильно сделал, – сказал он, наконец. – Плохо начал, но хорошо закончил. Вот какой червь точил его. Правильно сделал!

– Так ведь это преступление, капитан Сифакас!

– Одно преступление он совершил, только одно – оставил свой пост. За него он уже расплачивается, а придет время – расплатится сполна. Я верю в свою кровь!

– А женщина-то чем виновата?

– Да что женщина! Думай лучше о Крите, лирник! Ну иди, ложись спать. И держи язык за зубами, слышишь? Ни звука! Если это выйдет наружу – погибнут два капитана, а это не на пользу Криту. Спокойной ночи, иди! Я посижу еще немного у огня.

Рассвело. Огонь погас. Старик всю ночь проспал сидя. Бойцы Вендузоса, проглотив уйму ячменных лепешек, выпив несколько больших кувшинов вина, были уже в пути. Они торопились разгрузить корабль. Когда старик открыл глаза, их уже и след простыл. Только в комнате еще стоял запах крепкого табака, пота и винного перегара.

Близился полдень. Женщины пекли хлеб. Старику удалось нацарапать на грифельной доске три первые буквы греческого алфавита, и он с гордостью показывал их внуку. В это время к воротам подошел нездешний парень в фустанелле, гамашах, грубых крестьянских ботинках и в феске набекрень. За плечами у него висело ружье, а широкую грудь перекрещивали патронташи. На минуту он остановился в воротах – ну прямо орел.

– Ляпис! Ляпис![64] – закричали не то испуганные, не то обрадованные женщины.

Старик оторвал голову от доски.

– Добро пожаловать! – крикнул он. – Заходи, орел!

Гость переступил порог. Женщины залюбовались его молодцеватой выправкой.

– Мать его, наверно, не нарадуется таким сыном! – прошептала одна из них.

Парень подошел к старику, поздоровался.

– Ты капитан Сифакас?

– Он самый. Когда-то был капитаном, а теперь только старик Сифакас. Каким ветром занесло тебя в мой дом?

– Я с корабля капитана Стефаниса. Зовут меня Митрос Румелиот. Узнал я, что Крит сражается, вот и прибыл сюда на подмогу. На Сиросе один парень, по виду европеец, говорил, будто приходится тебе внуком. Велел передать тебе письмо лично в руки.

Старик взял письмо, сердце у него радостно забилось. От любимого внука, первенца сына Костароса. Его первого из всех качал он на коленях, он первый назвал его дедушкой.

– Дай Бой тебе здоровья, молодец, за твои труды, – сказал он и спрятал письмо за пазуху, глядя с улыбкой на Трасаки. – Мне его прочитает другой внук, он у нас грамотей… Но это потом. А теперь накрывайте на стол, женщины. У нас гость знаменитого рода, настоящий грек. Принесите для него хороший стул.

Принесли старинный стул с двуглавым орлом на спинке. Старик прямо сиял, казалось ему, будто принимает он у себя в доме дорогую гостью – саму Грецию. Будь это ночью, он велел бы зажечь все лампы и большие сосновые факелы. Но был день, и критское солнце висело прямо над светловолосой головой Митроса Румелиота, который тоже с восхищением смотрел на стоявшего перед ним величавого старика. Ну прямо древнегреческий бог, думал гость.

– Дедушка, говорят, ты прожил сто лет, – сказал Румелиот, – прошел через бури, через горе и радости, сражался и трудился целый век. Скажи, чем была для тебя такая долгая жизнь?

– Стаканом холодной воды, сынок, – ответил старик.

– И что, все еще не утолил жажду?

Сифакас высоко поднял жилистую, костлявую руку и торжественно произнес:

– Будь проклят тот, кто перестал чувствовать жажду!

Помолчали. Молодость любовалась старостью. Старость любовалась молодостью. Вокруг старика и юноши вертелся Трасаки и с восхищением разглядывал обоих, а чуть поодаль, сложив руки на животе, стояли женщины.

– Какие вести принес ты нам, молодец, со своей родины? – заговорил Сифакас и указал на север, в сторону горизонта. – Вас-то небось турки уже не беспокоят?

И, вздохнув, опустился на скамью. Гость сел на резной стул. Трасаки устроился рядом с дедом и пожирал глазами парня в фустанелле.

– Нет, – ответил Митрос, – зато беспокоят помещики, жандармы, депутаты… Да шут с ними, дедушка, не о них сейчас речь!

По двору разнесся запах горячего хлеба. У Румелиота закружилась голова: с самого утра во рту у него не было ни крошки. Он бросил жадный взгляд на горячие ячменные лепешки. Старик перехватил его взгляд, засмеялся.

– Шевелитесь, женщины! – крикнул он. – Не то умрем с голоду. Несите сюда хлеб, да брынзу, да кувшин вина, чтобы подкрепиться! – Сифакас обвел взглядом двор, сарай для соломы, водопойный желоб, давильню, ворота, остановился на Митросе Румелиоте и опять засмеялся. – Знаешь, молодец, почему я смеюсь? Когда человек состарится, его память как настоящее кладбище. Ей-богу! Вдруг поднимаются могильные плиты, и выходят покойники… Вот и теперь я увидел у себя во дворе фустанеллу, и вспомнилось мне, как однажды, в шестьдесят шестом, вот на этом самом дворе, на этом самом стуле сидел покойный капитан Ляпис, а моя покойная жена и покойная старуха Маламо вынимали хлеб из печи. И тоже осень была, день святого Георгия, покровителя всех пьяниц. Выставлялись вина, в деревне открывали бочки, пробовали новый урожай. И вдруг заходит ко мне покойный Кастаняс, огромный мужчина, вылитый древний грек. От его тяжести кони с ног падали. А с ним покойный Сурмелис, прославленный капитан брандера «Шайтан Панделис», он после затонул. Я и говорю своему покойному первенцу Костаросу: «Сделай одолжение, Костарос, у тебя ноги молодые, вынеси-ка нам бочку вина, выпьем!» Не успел я это сказать, как является мой покойный кум, пастух Хиройоргис. Только что с гор спустился, на плечах зарезанного козла держит. А за ним его жена, тоже уже покойница, черноокая Ангелика – в каждой руке по головке сыра. «Вот закуска!» – закричали все, кто тут был. Как раз проходил мимо покойный учитель Менелаос Каймаклис, царство ему небесное! Услыхал громкие разговоры, распахнул ногой калитку, зашел… «Добро пожаловать, учитель! – закричали все. – Садись здесь, пиши свои бумажки, а мы будем пить и закусывать!» – «К черту писанину! Я тоже буду пить вместе с вами. Да еще позову старика Малляроса, стихоплета, он сложит про нас песню!» Быстренько сбегал и привел покойного Малляроса с лирой, а с ним и покойного Андрулиса Сфакяннакиса с волынкой, и покойного Пурнараса, который пел так громко, что камни лопались. Эх, какие люди были! А теперь кости их, поди, уж в земле сгнили! Я вскочил, схватил шланг, которым обычно разливал вино в бочки, надел на кран. «Люди добрые, – говорю я им, – зачем нам кружки да бокалы? Будем пить прямо из бочки, по очереди. Капитан Ляпис, тебе по старшинству начинать!» Ну, покойного капитана дважды просить не надо было: схватил шланг и принялся сосать. В бочке булькает, как в наргиле. Пил он, пил – думали, всю бочку выдует. Еле отняли у него шланг и принялись пить все. Наконец, слава Богу, пришел и мой черед!.. Эхма, какой был пир! Вино терпкое, сыр свежий, душистый! К тому времени и козел зажарился. Ляпис опять схватил шланг. «Эй, православные, Бог в помощь!» – вдруг послышалось от ворот. Это зашел покойный отец Нектарис вместе с покойным игуменом монастыря Пресвятой Девы Миртиотиссы. Пьяные в дым, они стали прыгать и плясать на дворе, распевая на веселый мотив похоронную «Последнее целование дадим». Попели, поплясали, а потом выхватили шланг и выдули из бочки остатки вина… Вот это были люди! Веселые, отважные, смерти в глаза смеялись! «Топчите землю, пока она всех нас не поглотила!» – кричали они и топтали ее ножищами, кто в ботинках, а кто босиком.

Старик смолк, загреб бороду в горсть и задумался. Ему продолжали являться призраки. Юноша в фустанелле поеживался от этого рассказа: двор точно заполонили покойники, как наяву слышался их топот.

Женщины тоже слушали старика, позабыв о домашних делах. Трасаки озорно топал ногами, словно дразня Харона. Только убогий Бертодулос, вышедший полюбоваться фустанеллой, едва услышав про покойников, юркнул обратно в дом.

Старик вновь заговорил:

– Я начал с веселья, но, когда вспомнил всех, кто уже давно лежит в священной этой земле, досадно мне стало. Нет, даже не досадно, а больно! Где же справедливость? Сколько благ сотворил Господь, но тут поступил нехорошо! Такие мужчины не должны были умирать. Ведь горы не умирают! Вот и они должны были стоять как столпы и поддерживать небо… Слышишь, земля, я топчу тебя ногами?! Пожирай лентяев, трусов, убогих – жри, хоть тресни! Но капитана Ляписа, Кастаняса, игумена монастыря Пресвятой Девы Миртиотиссы, моего первенца Костароса – зачем ты их поглотила?

Старик еще раз топнул ногой, и две больших слезы выкатились у него из глаз.

– Дедушка, стол уже накрыт, а гость проголодался… – напомнил Трасаки, беря его за руку.

Почувствовав прохладные ладошки на своей горячей руке, Сифакас пришел в себя.

– Простите меня, дети… Вспомнил умерших, голова закружилась… Но мы еще живы, скорее за стол!

Сказав это, он сел. Напротив себя усадил Митроса Румелиота, а Трасаки примостился рядом с дедом.

– Ешь, гость дорогой! Пусть мой дом всегда будет для тебя желанным! – сказал старик Сифакас и подвинул ему тарелку с едой.

Отряд Вендузоса приближался к морю. Морской ветер овевал лица прохладой и шевелил бахрому платков. Парни спешили, радуясь, что скоро будут грузить на мулов ружья и продовольствие, чтобы накормить повстанцев. Конечно, все это принадлежало им. Все это им посылала Греция, но было бы совсем другое дело, если бы они получили дары без всякого риска и могли спокойно разделить между собой.

Разве было бы столько радости в свадьбе, если б ей не предшествовало похищение невесты? Жених мчится на коне, хватает противящуюся для вида невесту, бросает ее на седло и молнией уносится прочь, паля для острастки из ружья…

Пиратский корабль капитана Стефаниса «Мяулис» ухитрился обмануть в темноте сторожевые турецкие суда, прокрался сквозь их кольцо и проскользнул в бухту Святой Пелагии под прикрытием огромных скал. На море был штиль. Местные жители еще не пронюхали, что к их берегу причалил корабль, и у капитана Стефаниса было время беспрепятственно выгрузить свои сокровища и сложить их на каменистом побережье.

Солнце сияло ласково, совсем не по-осеннему. Над кораблем кружили чайки, садились на скалы, будто наблюдая за происходящим. Капитан Стефанис сошел с корабля и, прихрамывая, прохаживался по берегу, усыпанному крупной галькой. Образ святого Николая он поставил на камень ликом к кораблю – пусть погреется на солнышке и за разгрузкой посмотрит.

– Поторапливайтесь, ребята, – кричал он матросам, – не ровен час, пронюхают турки! А то и христиане найдутся, что пограбить не прочь… Живее! Скоро люди капитана Михалиса будут здесь!

– Да вот они! – закричал юнга с мачты, махнув рукой в сторону повстанцев, подъезжавших верхом на мулах.

Стефанис повернулся, узнал Вендузоса во главе отряда и рассмеялся:

– Никак воякой стал, Вендузос?

– Такое уж, видно, проклятье на мою голову, – ответил тот, соскочил с мула и обнял капитана. – Вовремя ты подошел, брат. У нас кончились гранаты, да и голод донимает. Нет слов, как мы тебе рады!

– Ну хорошо, хорошо. Помогите разгружать, я тороплюсь, надо засветло поднять паруса. Один раз я уже погорел – хватит! Пошевеливайтесь!

Вендузос отвел Стефаниса в сторонку.

– Привет тебе от капитана Михалиса, – сказал он тихо. – И если есть у тебя какие-нибудь новости…

– Какие могут быть новости? – Капитан Стефанис растерянно почесал в затылке.

– …Доверься мне. Никто, кроме капитана Михалиса, ничего не узнает.

Капитан Стефанис наклонился, поднял увесистый камень и бросил его в море. Потом еще один. И все это молча.

– Слушай, Вендузос, – решился он, наконец, – ты хороший лирник, это мне известно, но твоему языку, извини, нет у меня доверия. Когда хватишь лишнего…

Тот вздохнул.

– Да где мне взять лишнего, капитан Стефанис? Здесь, среди этих скал, голодает раб Божий, потому как жрать нечего. Так что не бойся!

Капитан Стефанис оглядел Вендузоса с ног до головы. Солнце опалило лицо его, голод высушил тело. Прежнего жирка и в помине нет, а глаза хоть и блестят, но явно не от вина.

– Ну, коли так, Вендузос, навостри хорошенько уши, – сказал он, понизив голос. – Запоминай все, что я тебе скажу, и передай капитану Михалису все в точности, слышишь? Чтобы ничего не упустил и ничего не прибавил!

– Не бойся за меня, капитан, говори.

– Нечем мне его порадовать, так и передай. В разные двери стучался, разговаривал с высокими чинами, упрашивал сказать по правде: есть ли надежда на освобождение Крита, или снова наш труд пойдет насмарку. Одни хвостом виляют, другие сулят золотые горы, и только единственный человек, самый рассудительный, говорил, по-моему, честно. И знаешь, кто это? Племянник капитана Михалиса Козмас, он недавно приехал из Европы на Сирос. «Скрепи сердце, капитан Стефанис, – говорил он мне, – и сейчас не видать Криту свободы». «Так что ж, выходит, напрасно мы кровь проливали?» – спрашиваю я. «Нет, кровь напрасно не проливают. Разве ты не слышал, что свобода – это семя, но поливать его надо, чтобы взошло, не водой, а кровью. Пока мы поливаем это семя, но наступит час, и оно взойдет. Только время еще не приспело». Козмас вытащил из кармана письмо и подал мне со словами: «Передай с надежным человеком моему деду, старому Сифакасу». Я уже послал это письмо с одним греческим албанцем, которого привез на своем корабле. Из этого письма капитан Михалис узнает обо всем остальном.

Вендузос слушал, склонив голову, и со злостью разбрасывал ногой прибрежную гальку. А когда капитан Стефанис замолчал, его как прорвало:

– Неужели Бога нет на небесах? Скажи, капитан Стефанис? – На глазах у него выступили слезы.

– Что я могу тебе сказать о Боге, когда не знаю даже, есть ли святой Николай, то будто бы есть, то нет… не поймешь. Оставил бы ты лучше Бога в покое и занялся своим делом.

Море стало темнеть, солнце садилось. Все содержимое корабельного трюма было уже погружено на мулов: ружья, патроны, шкуры, мука, вяленая треска и другие продукты. У критянина когда всего этого в достатке – считай, что он в раю.

– До встречи, братцы! – громко крикнул капитан Стефанис. – Привезу вам хорошего свинца и хорошей еды! – Он уже всходил по трапу, но тут вдруг хлопнул себя по лбу. – Ой, а святого Николая-то забыл!

Бегом, прихрамывая, он вернулся, взял святого Николая с камня, ополоснул в море, чтобы тот освежился, затем поцеловал ему обе руки, с которых стекала соленая вода.

– Ну что, святой Николай? С прибытием у тебя получилось на славу, – сказал он. – Гляди не опозорь меня при возвращении. А я, клянусь морем, обещаю: закажу монахам на Афоне нарисовать тебя в коротких шароварах, в черной феске и с подзорной трубой в руке, как у Мяулиса. Мяулис и святой Николай вместе – так будет надежнее.

Сказав это, Стефанис взобрался на трап. Небо затянулось тучами, стемнело. С суши повеял ветер и нагнал на море белых барашков. Капитан Стефанис поднес к глазам бинокль: до самого горизонта в море ни одной живой души. Перекрестился.

– С Богом, поднимайте якорь, братцы! – приказал он. – В путь, святой Николай.

Поев и попив всласть, Митрос уснул прямо на стуле. Коварное море недавно выпотрошило его как следует. Удалой парень из Карпениси впервые взошел на корабль и опозорился – запачкал блевотиной свою фустанеллу. Земля еще долго качалась у него под ногами, словно корабельная палуба, а голова шла кругом. И только теперь он, наконец, очухался. Завтра, если все будет хорошо, он вместе с пастухом Харидимосом уйдет в лагерь капитана Михалиса.

Как только раздался храп гостя, старик сделал знак Трасаки, они отошли подальше и сели под старым лимонным деревом. Женщины, убрав со стола, удалились отдыхать в доме. С самой зари они хлопотали по хозяйству: кормили и поили скот, возились у печи, варили обед, стирали. Дочь капитана Михалиса Риньо села писать письма, которые собиралась передать в отряд с Митросом. С одной стороны от нее устроилась жена Красойоргиса, с другой – жена Мастрапаса. Обе в своих посланиях наказывали мужьям, чтоб берегли себя. Одна ругалась, другая просила, обе вздыхали и проклинали собаку султана, который никак не освободит Крит, чтобы их супруги могли вернуться к женам.

Пока во дворе никого, можно распечатать письмо и дать почитать Трасаки. Старик догадывался, что эта депеша будет неутешительной, потому что очень редко, только в минуты большой нужды или беды, внук вспоминал о нем и присылал письма. И если отписал теперь, значит, плохи дела.

– Да благословит тебя Господь, Трасаки! – сказал старик. – Читай, да только не торопясь, по складам, чтоб все было понятно.

Буквы в послании были аккуратные, круглые. Трасаки читал без запинки:

– «Дорогой дедушка! Я вернулся на святую землю. Возможно, вскоре приеду на Крит и поцелую твою благородную, славную руку…»

– Ишь ты, сразу с лести начал! – Старик неодобрительно покачал большой седовласой головой. – Разве это письмо? Ни тебе «во первых строках», ни «я пребываю в добром здравии»… Ну ладно! Читай дальше, Трасаки!

– «…Но пока я не удостоился такой чести, вынужден написать тебе это письмо. Когда прочтешь его, перешли с надежным человеком моему дяде, капитану Михалису. До меня дошли слухи, будто он поднял флаг и сражается с турками в горах. Он должен все знать, чтобы не идти вслепую. А там пусть поступает так, как велит ему сердце…»

– Ну и закрутил! Колючку старается ватой обернуть. Так-так. Сделай милость, читай помедленней, Трасаки!

– «…Так вот, на Грецию нет никакой надежды. Это слабая и нищая страна. У нее нет ни флота, ни – что самое плохое – поддержки от государств Западной Европы. В настоящий момент им выгодно, чтобы Крит оставался у султана. А когда султан прикажет долго жить, тут и начнется дележ пирога. Если же Крит воссоединится с Грецией, то оторвать его уже будет затруднительно…»

– Ох! – вздохнул старик. – Ума палата! Ну, дальше!

– «…Знайте же: Крит обречен и на этот раз. Одного мы можем добиться – чтобы султан пошел на некоторые уступки… С паршивой овцы, как говорится… А там уж пробьет и наш час!..»

– Пробьет! – опять вздохнул старик. – Жди у моря погоды!

– «…Я разговаривал со многими официальными чинами и в Западной Европе, и в Греции, а послезавтра выезжаю в Афины встретиться еще кое с кем. Если возникнет потребность, приеду на Крит, чтобы помочь спасти то, что еще можно спасти. К сожалению, и на сей раз перо оказалось сильнее меча. Меченосцы исполнили свой долг, расчистили дорогу, но не смогли дойти до конца. Теперь же начнут действовать пероносцы…»

– Ох, грамотей, язви его! – проворчал старик. – Очки-портки. Тьфу!.. Все? Или еще пишет что-нибудь?

– Еще одна строка, дедушка: «…Склоняюсь и целую твою руку. Благослови меня! Твой внук Козмас».

Старик закрыл глаза, и снова предстал перед ним Крит в образе матери, одетой в черное. Она застыла в немом отчаянии посреди двора, забрызганная кровью с ног до головы. Или, может, то не Крит, а Богородица, у которой распяли сына?

Стемнело, пошел дождь. С визгом и хохотом возвращались с поля девушки, каждая тащила за собой козу или овцу. Рядом с осликами, нагруженными хворостом, шагали старики. Увидев, что ворота у Сифакаса распахнуты, они остановились и здоровались со стариком.

– Какие новости, капитан Сифакас? Какие вести от сына капитана?

– Слава Богу, все хорошо, – отвечал старик. – Кончаются страдания Крита… Трасаки, – дед повернулся к внуку, – теперь ты знаешь тайну. Смотри не проболтайся. Ты ведь мужчина!

– Не беспокойся, никто об этом не узнает. Только мы вдвоем, и отец третий.

– И Господь четвертый, – уточнил старик.

Уже затемно у ворот остановился Сиезасыр с посохом и крестьянской котомкой за плечами. Старик все еще сидел, прислонившись к лимонному дереву, хотя и вымок до нитки. Он сперва не признал сына.

– Это ты, Яннакос? – Сифакас вытянул шею, чтобы получше рассмотреть загорелого и румяного пришельца. – Изменился же ты, хвала Господу! Что, не учительствуешь больше? Заходи, заходи!

– Не узнал, отец? – спросил учитель, довольный.

– Да уж куда там! Видать, наука была тебе не на пользу, раз ты без нее такой гладкий стал. Я ведь всю жизнь тебе твердил: ученье – это пиявка, сосущая у человека кровь, – а вот сам на склоне лет, наоборот, за грамоту взялся. Ох и морока! Эти буквы – ровно утесы, а промеж них пропасти. Только хочешь перепрыгнуть от одной буквы к другой – шлеп, и разбил себе башку. Но я-то знаю, чего добиваюсь. А ты?

Сиезасыр улыбнулся, схватил и поцеловал руку отца.

– Но я же по твоей воле стал учителем, – сказал он, улыбаясь. – Помнишь?

– Еще бы не помнить! Думаешь, я совсем из ума выжил? Как сейчас помню, Фануриос поймал тебя, когда ты шарил на кухне по горшкам, а изо рта у тебя торчал кусок мяса. Он дал тебе такого тумака в спину, что мясо выскочило и прилипло к стене. Я, помнится, схватил тебя за шиворот. «Значит, так, бедный мой Яннакос, собирай-ка свои манатки и марш в город учиться грамоте. Будешь учителем, потому что ни на что другое ты не способен!» Вот ты и влип. Правда, я сам виноват!

Старый Сифакас повернул Яннакоса сначала налево, потом направо, попробовал его мышцы, приподнял губу, как делают лошадям, и заглянул в зубы. Осмотром остался доволен.

– Клянусь верой, ты мне начинаешь нравиться! Конечно, я тебя, как сына, всегда любил, но… как бы это объяснить… был ты мне не в радость. Все думал: вот обмылок, на грамоте своей и горб нажил! Ведь наши деды и прадеды носили шаровары да башмаки, держали в руках ружье, а ты с честного пути сбился – напялил европейские тряпки, очки и вместо ружья взял в руки грифель… Ну, конец, думал я, кровь разжижилась, род наш катится к чертям собачьим… Так нет же, хвала ему, все-таки вывел тебя на прямую дорогу! И, не будь я Сифакас, ты не уйдешь из моего дома, пока я не дам тебе шаровары, башмаки и не повешу на плечо ружье… Чего скалишься?

– Ты что, ясновидящий, отец? Как будто читаешь мои мысли. Именно затем я и пришел сегодня в отцовский дом, клянусь! Насколько я знаю, у тебя же найдется для меня что-нибудь из одежды – твоей и твоих убитых сыновей? А на чердаке, под балкой, знаю, оружие спрятано. Мы вместе сожжем, как сжигают Иуду, здесь, посреди двора, мое европейское платье, и я оденусь, как все критяне, повешу на плечо ружье и отправлюсь в горы. Я знаю, чего хочу.

Старый отец схватил голову сына и прижал к своей груди.

– Благословляю тебя! За ради такого случая зарежу козленка, и отпразднуем сегодня твое воскрешение! А я-то считал тебя пропащим! Добро пожаловать, Яннакос!

Старик мигом забыл о горьком письме внука. Открыл старый сундук, достал оттуда лучшую одежду – вышитый жилет, суконные шаровары, шелковый пояс, нарядную феску. Выбрал пару башмаков. Затем вытащил из-за балки ружье и сложил все это на сундуке сверху, чтобы завтра нарядить своего младшенького, будто на свадьбу.

В доме царила радость. Значит, неверны слухи, будто учителя поймали турки, когда он ходил по деревням и поднимал крестьян на борьбу, будто посадили его на кол, как пасхального ягненка. Вот он, живой, здоровый! Женщины умилялись, глядя, как учитель вместе с отцом обгладывает козленка и пьет вино, кружку за кружкой. Да и Трасаки глазам своим не верил: неужто это их учитель, которому они подсыпали дроби, чтобы он падал и ломал себе ребра? Неужто он приходил в ужас, когда ему на стол подкладывали мышь?

– А ну, Трасаки, марш спать! – скомандовал старый Сифакас. – А я посижу еще, потолкую с твоим дядей. И больше никогда не называй его учителем, слышишь? Зови «дядя Яннакос»!.. Расскажи-ка, что случилось с твоей женой? – спросил отец сына, когда они остались наедине и, усевшись на диване, завели беседу. – Говорят, она сама наложила на себя руки. Но отчего? Я расспрашивал, но все чего-то недоговаривают.

– Эх… да простит ее Господь! Нервная была, бедняжка, вот и избавилась от жизни.

– Да, – тряхнул головой старик, – нелегкое это дело – наложить на себя руки. Для этого смелость нужна. Она-то избавилась, но и ты, как я вижу, тоже избавился… Ну а теперь что делать думаешь? Не собираешься ли опять жениться? Может, еще подаришь мне последнего внука? Торопись, а то мне уже недолго осталось.

Учитель просиял.

– Ну и чудеса, отец! Чем ближе подходишь ты к порогу смерти, тем больше походишь на бессмертного. Вот и угадал ты вторую цель моего прихода!

– Ну-ну, Яннакос, говори! Присмотрел кого-нибудь?

– Присмотрел, отец. И пришел просить твоего благословения.

– Ох, святой Онуфрий! И кто ж она? Красивая? Мясо-то хоть есть на костях? Чьих она будет? Хорошего роду? Виноградники имеются? А зубы все при ней?

– Красивая, – ответил будущий жених. – И зубов у нее все тридцать два, даже больше.

– Да куда уж больше! Когда чересчур, оно тоже плохо! Не ровен час, будет верхом на тебе ездить и кнутом погонять! Ну так говори, кто такая?

– Внучка капитана Эляса. Зовут Пелагия. Благословишь меня, отец?

– Вон оно что! Молодец, Яннакос! Благословляю! Крепкий это род. Сыновья, внуки-правнуки, к тому ж земли у них много и виноградники есть. А она-то согласна?

– Согласна. Уже и отцу объявила. «Спросим у деда, – ответил отец, – он все же глава нашему роду». Спросили. Капитан Эляс поначалу недоволен был: «Учитель? Как же, знаю! Но слабак он, как мне думается! К тому же эти портки на нем! Ну а род их хороший, крепкий. Сыновья, внуки-правнуки, и земли много, и виноградники есть». Точь-в-точь твоими словами сказал. «Погодите, обдумать надо». Но Пелагия ласками да лестью уломала старика. «Ладно, – сказал он, – даю благословение, но при одном условии: пускай снимет свои европейские тряпки и оденется как человек!»

Старик Сифакас хлопнул по столу ладонью.

– Дай Бог тебе здоровья, старик Эляс! Это же и у меня было камнем на сердце, только я молчал. Ну, давай, сынок, раздевайся – и в огонь твои лохмотья! Завтра с утра разведем костер!

Хорошо спалось учителю рядом с сундуком, на котором лежала одежда будущего жениха. Снилась ему Пелагия. И так не хотелось просыпаться… А старик то и дело ворочался, не смыкая глаз. Глядел он в окно и торопил рассвет. Наконец снизошел Всевышний, заставил прокукарекать черного петуха, а за ним и белого. Сифакас вскочил на ноги и растолкал Сиезасыра.

– Просыпайся, да побыстрее! Одежда на сундуке – носи на здоровье! А европейские тряпки тащи вон из дома. Я пошел разводить костер!

Сифакасу всегда были противны европейцы, но теперь, получив письмо от внука, он на них не на шутку разозлился. Сейчас он им покажет! Женщины еще спали. Он разжег костер и отправился будить Трасаки. Того уложили в большое корыто, как в люльку. Старик покачал корыто, и мальчик проснулся.

– Вставай, и живо во двор! Будем жечь Иуду!

Вышел и учитель, одетый с головы до пят, как истинный критянин. Поочередно бросил в кучу посреди двора штаны, жилет, пиджак, шляпу, башмаки. Все вещи облили керосином – пусть дьявол примет их к себе побыстрее. Старик выхватил из костра горящую головешку и дал Трасаки:

– Давай, мальчик мой, поджигай, к чертовой матери! Европа нас жжет, и мы ее сожжем! Огонь против огня, ветер против ветра!

Трасаки сунул горящую головешку под облитую керосином одежду.

Европейский костюм полыхнул факелом, осветившим три радостных лица. У старика даже пятки зачесались – захотелось в пляс. А когда огонь погас, Сифакас взял горсть пепла, распахнул ворота, встал посреди дороги, взмахнул рукой и развеял его по ветру.

– Европейцы! – крикнул он с болью и обидой в голосе. – Европейцы, слышите? Вот так в один прекрасный день глаза моих детей и детей моих детей увидят, как горят и разлетаются пеплом по ветру ваши дома, ваши фабрики и дворцы ваших королей! Как вы нас погубили, европейцы, так сгиньте же и сами!

Около полудня Митрос, разгоряченный после крутого подъема, входил в лагерь капитана Михалиса. Высокое плоскогорье, десяток времянок, в которых расположилась сотня смельчаков. А далеко внизу, в долине, окруженной горами, будто крепостным валом, белели деревни. Над двумя из них поднимались огромные столбы дыма. Ветра не было.

Стоя на возвышении, капитан Михалис держал бинокль, подаренный ему одним филэллином[65], который месяц назад вскарабкался в лагерь и ни за что не хотел его покидать.

– Куда я пойду? – говорил он капитану Михалису. – Зачем мне возвращаться в город? Мне здесь так хорошо: нигде я не ел вкуснее хлеба, не пил воды холоднее. Нигде не видел греков, которые были бы так похожи на древних эллинов! Я буду называть тебя не капитаном Михалисом, а капитаном Ахиллесом. Меня зовут Эррико.

На нем была куполообразная, похожая на древний шлем шляпа, а в карманах множество листов бумаги и карандашей. Он кое-как объяснялся по-гречески. Беседуя с критянами, все аккуратно записывал, а те животы надрывали от хохота.

– Никак долги свои переписывает, – предполагали одни.

– В газету пишет, – говорили другие.

– Эй, земляк, почему бродишь по Криту без оружия? – приставали к нему. – Где твое ружье?

– Вот оно! – отвечал Эррико, показывая карандаш. У него была белобрысая бородка клинышком, два передних зуба – золотые, на щеках точно розы цветут, а на макушке торчит клок волос. Из-за имени и этого клока критяне прозвали его Кукареку.

Однажды, когда смельчаки капитана Михалиса ввязались в бой с турецким отрядом, Эррико был вместе с ними. Он бежал со всеми по крутому склону в долину и, безоружный, то и дело выкрикивал:

– По туркам – огонь, капитан Ахиллес!

Приостановится, достанет из кармана бумагу, карандаш и что-то записывает. Когда стемнело, турки обратились в бегство, а греки, нагрузившись трофеями, полезли опять на гору. Один дикий критянин, очень полюбивший доброго Кукареку, подбежал к нему и преподнес в подарок голову турка. Он держал голову за волосы, и кровь капала на башмаки европейца. Увидев это, Эррико дико взвизгнул и без чувств рухнул на землю. Местные принялись хохотать. Пришлось вылить на него ведро воды. Подошел капитан Михалис и начал их бранить:

– Вы что, думаете, все такие звери, как мы?! Чтоб таких шуток больше не было! – Затем приказал Фурогатосу, – возьми на закорки и неси на гору!

– А что глиняному горшку делать средь чугунных котлов? – отозвался критянин, принесший подарок. – Я хотел его порадовать, а он бабой оказался! – Давясь от хохота, критянин пошел вперед, размахивая отрубленной головой.

С того дня у Кукареку началась лихорадка. Он весь пожелтел и не мог поднести ко рту кусок мяса. По ночам его мучили кошмары. Жизнь с «древними греками» стала ему нестерпима, и он решил уходить. Однажды хмурым дождливым утром подошел к капитану Михалису прощаться.

– Прости меня, капитан Ахиллес, хороши, конечно, древние греки, но уж очень суровы. Я – профессор, то есть учитель, бумажная душа, одним словом… А вы из плоти и крови… Не могу больше… Прощай! На вот, возьми на память. – Снял с себя бинокль на длинном ремешке и повесил на шею капитану Михалису. – Ты как-никак капитан, должен видеть дальше своих молодцов!

И вот теперь капитан Михалис рассматривал долину в этот бинокль. За пеленой дыма в сожженных деревнях он, казалось, видел фески – будто новые полчища турок подходят из Мегалокастро и готовятся штурмовать гору.

– Вон сколько, как собак нерезаных! – пробормотал он. – И место здесь узкое, и силы неравны… А капитан Поликсингис что-то запаздывает… Надо бы снова послать к нему гонца.

В то мгновение, когда он опустил бинокль и хотел пойти посмотреть, не вернулся ли с побережья Вендузос, перед ним словно из-под земли вырос Митрос в своей фустанелле.

– Привет, капитан! Я с корабля капитана Стефаниса! – Он вытащил письмо и вручил ему.

– Рад тебя видеть, молодец, – сказал капитан Михалис и пожал ему руку. – Иди к моим ребятам, пока я прочитаю письмо.

Он торопливо разорвал конверт. Внутри было письмо и еще какой-то клочок бумаги. Капитан Михалис узнал руку сына, и его мрачное лицо на мгновение прояснилось. «Я, Трасаки, посылаю тебе привет и записываю дедушкины слова: „Прочитай письмо и поступай так, как велит тебе совесть. Нет у нас никакой надежды. И в этот раз мы сражаемся напрасно. Потому спроси совета у своего сердца и решай, как быть“».

Капитан Михалис нахмурил брови. Верхняя губа у него приподнялась, и из-под нее показался клык.

– Беда будет, великая беда, если я начну спрашивать свое сердце! – прорычал он. – Весь мир тогда взлетит на воздух!

Он развернул письмо племянника и начал читать. То и дело останавливался, глухо стонал, скрипел зубами и снова принимался за чтение, как будто взбираясь на отвесную скалу. Закончив, разорвал письмо на мелкие части и сжег их.

– Об этом должен знать только я, и больше никто! – сказал капитан Михалис и развеял пепел по ветру. – Нет, говорит, никакой надежды! Мать слаба, европейцы подлюги, критяне слишком малочисленны… Нет, больше я не уйду со своего поста, пусть сам Господь Бог спустится с небес и прикажет: «Сдавайся!» – я не сдамся!

Он опять посмотрел в бинокль. Из ущелья выползали целые тучи красных фесок. Паша поклялся выбросить отряд капитана Михалиса из орлиного гнезда, в котором он укрепился. Усталый, израненный Крит постепенно успокаивался. Ружейные выстрелы раздавались все реже. Только немногие упрямые смельчаки все еще не хотели сдаваться. Султан, услышав об этом, послал на остров корабль цепей и приказал схватить всех повстанцев, заковать им руки и ноги, а потом отправить в Стамбул. «Иначе пускай паша надевает эти цепи на себя».

У паши кровь застыла в жилах, когда ему передали приказ. Он решил расстаться со спокойной жизнью в Мегалокастро и во главе войска двинуться на неприступный лагерь этого гяура. Митрополит узнал об этом и послал к капитану Михалису гонца: «Беги! Садись на баркас и беги! Паша дал клятву изловить тебя!» Но капитан Михалис заупрямился: «Нет, никуда я не побегу! Большой грех на моей душе. Ни днем, ни ночью не выходит у меня из головы горящий монастырь. Я виноват и должен искупить свою вину! Даже если все сбегут, я останусь здесь, на этой скале, и в случае чего сам сожгу себя. Оболью керосином голову, одежду и погибну, как монастырь Господа нашего Иисуса Христа!»

Он смотрел в бинокль на долину, покрасневшую от фесок, видел на горных склонах христианские деревни, охваченные языками пламени. Прислушивался: ветер доносил до него звуки труб, барабанов и выкрики дервишей.

– Запаздывает что-то Поликсингис, – повторил он, в который раз всматриваясь в горные переходы и расселины. – Но он придет, он же дал слово. Сейчас война, а на войне я ему доверяю!

В тот страшный миг, когда вонзил он кинжал в грудь черкешенки, капитан Михалис почувствовал, что прежней вражды к Поликсингису уже нет в его душе. Он уже мог думать о нем спокойно, даже с состраданием. А отчаянные вопли Поликсингиса еще долго слышали люди по ночам. Много дней подряд друзья удерживали его от самоубийства. Он облачился в траур, а в сражениях бросался теперь, не разбирая, в самую гущу – искал смерти. Капитан Поликсингис был уверен, что его Эмине убили турки, чтобы помешать ей перейти в христианскую веру, и поклялся возвести башню из трупов мусульман у нее на могиле.

Капитан Михалис вдруг услышал радостные выкрики и цокот подков. Прыгая с камня на камень, он спустился на плоскогорье и здесь увидел Вендузоса с десятком смельчаков, доставивших оружие и продовольствие. Все бросились снимать поклажу с мулов. Разожгли костер, начали готовить еду. Ведь уже несколько дней повстанцы грызли только черствый хлеб. Припасы переносили во времянку капитана и складывали там.

– Слава матери Греции! – выкрикнул Вендузос, разряжая пистолет в воздух. – Слава несчастной матери, которая сама голодает, а нам еду шлет!

– Вендузос, не переводи пули! – строго сказал капитан. – Подойди-ка сюда, ты мне нужен!

Лирник подошел. Капитан стал что-то говорить ему на ухо. Вендузос слушал внимательно, привстав на цыпочки, готовый в любую минуту броситься куда угодно по первому знаку капитана.

– Понял, Вендузос? Это очень важно. Но смотри по дороге туда не напорись на засаду. Если тебя убьют на обратном пути – ничего страшного.

– Не надейся, капитан, – засмеялся Вендузос. – Ни по дороге туда, ни по дороге обратно пуля меня не зацепит! Клянусь пресвятой девой Амбелиотиссой, мне суждено на этом свете опустошить еще не одну бочку вина!

Сказав это, Вендузос стал спускаться в долину. Но его подстерег Фурогатос и схватил за штанину.

– Брат Вендузос, не видел ли ты моего приятеля Бертодулоса? Как он там, бедняга? Не поверишь, о нем я больше думаю, чем о своей жене. Чудеса!

– Жив-здоров, не волнуйся. Я видел его у старика Сифакаса. Чувствует себя прекрасно. Все время с бабами. Бороды нет, так скоро и юбку наденет!

– Эх и погуляли мы тогда в подвале у капитана Михалиса! Или, может, это был сон?

Но Вендузос не дослушал и как на крыльях полетел исполнять поручение.

Старик Сифакас осторожно держал грифель и, пыхтя, выводил буквы на доске. В последние дни на него навалилась какая-то хворь: силы словно покидали его и уходили в землю. Мучила бессонница, дрожали колени.

Надо торопиться, думал он, могу не успеть. Он, превозмогая слабость, сидел с утра до вечера над грифельной доской. И удалось-таки старику подчинить себе корявую, непослушную руку. Теперь буквы, и большие и маленькие, выходили у него красивыми, четкими.

– Вообще-то маленькие буквы мне не нужны, – говорил он своему учителю Трасаки. – Для моих дел вполне сгодятся большие.

Была у старика заветная цель, как раз сегодня он собрался рассказать о ней Трасаки.

Было уже заполдень, женщины приготовили обед и накрыли на стол. А Трасаки как в воду канул. Кира Катерина, замкнутая, встревоженная, то и дело выходила на дорогу и смотрела в сторону гор: куда он мог подеваться? Почему его так долго нет? Трасаки взял старый самопал и утром убежал с друзьями Манольосом, Андрикосом и Харитосом, прихватив заодно десяток деревенских мальчишек, к ближайшей горе – будто бы играть в охотников. Вооружились кто серпом, кто пращой, кто вилами. Андрикос нацепил на длинную палку старую дедушкину феску без кисточки и шел впереди, как знаменосец.

У подножия горы Трасаки засунул пальцы в рот и свистнул. Отряд сгрудился вокруг него.

– Ну что, поняли вы, куда и зачем мы идем? Мы – мужчины, стыдно нам с женщинами сидеть. Сейчас все мужчины сражаются в горах с турками. Значит, и мы должны сражаться!

– Сражаться? – испуганно переспросил Харитос.

Он думал, что они опять будут играть на горе: разделятся на турок и христиан и станут охотиться друг за другом.

– Да пойми, тупая башка, играм конец! – отрезал Трасаки. – До сих пор мы просто упражнялись. Чтобы рука была твердой и могла убивать.

– Ты говори яснее! – взмолился Харитос. – Мы что, с настоящими турками идем воевать? Вчера ведь меня с вами не было, я весь день стадо пас и не знаю, что ты там объяснял.

– Не виляй! А если боишься, иди домой и уцепись за материну юбку. Вон там, за горой, турецкая деревня Бохос – туда и пойдем. У околицы один из нас крикнет турчатам, чтоб выходили драться. Понятно?

– А если выйдут их отцы?

– Ну и что? У меня дедушкин самопал!

– Все взрослые турки на войне, – успокоил его Манольос, – не бойся!

– Да, – подтвердил Андрикос. – В деревнях остались женщины да дети. Женщин мы трогать не будем, а вызовем турчат за деревню и вложим им по первое число.

Харитосу стало стыдно за свою трусость.

– Ладно, пошли, – сказал он. – Только давайте сначала перекрестимся – на душе спокойней будет.

– Ну давайте, – согласился Трасаки. – Мой отец тоже крестился, когда уходил на войну.

Все перекрестились и стали подниматься на гору.

Дул ветер, холодный, зимний. На вершине Селены сверкал только что выпавший снег. Два ворона, каркая, пролетели над головами ребят.

– Нужно было и Бертодулоса взять с собой, – сказал Андрикос. – На гитаре бы играл – трубы-то у нас нет.

– Эй, вы там! Прекратить разговоры! – прикрикнул Трасаки. – Построиться в колонну по двое! Мы как-никак армия, идем на войну!

– Я есть хочу! – вдруг заныл Манольос Мастрапас, схватившись за живот.

– Как же это мы забыли взять продукты!

Все, запыхавшись, остановились: каждому вдруг захотелось есть.

– И пить! – крикнул кто-то. – Я хочу пить! Мы забыли взять воду!

– Давайте вернемся и возьмем, – предложил кто-то.

– Возвращаться не будем! – оборвал его Трасаки. – Это же война! Будем голодать и терпеть жажду. Как настоящие повстанцы.

– У турчат наверняка есть хлеб и вода, – заметил знаменосец. – И буреки. Турки любят буреки. Мы перебьем их и все отнимем. Вперед, ребята!

Он высоко поднял палку с дедушкиной феской и двинулся дальше. Кое-кто хотел потихоньку отстать и вернуться обратно, но Трасаки вскарабкался повыше, чтобы видеть весь свой отряд, построенный в колонну по двое.

– Если попадется заяц, – успокоил ребят Трасаки, – я подстрелю его из самопала. Зажарим его на вертеле и пообедаем… спички есть у кого-нибудь?

Все растерянно принялись рыться в карманах. Спичек ни у кого не было.

– Не беда! – решил за всех Андрикос. – У турчат наверняка есть. Пошли!

Мальчишки перебирались с валуна на валун, стараясь не шуметь. Разговаривали полушепотом: в турецких владениях надо быть начеку.

Набежавшие тучи закрыли вершину горы, снег уже не сверкал. Вдали загремел гром, запахло сыростью.

– А плащи-то мы тоже не взяли! – вспомнил Харитос.

– Да ладно, – откликнулись деревенские мальчишки, – у нас их все равно нет!

– А у меня есть зонтик. Жаль только, что я его не взял, – вздохнул Манольос.

– Ты что, зонтиком воевать собираешься?

Все так и покатились.

– Тише, ребята, не кричите – турки услышат! – сказал Харитос.

Он поднял серп, как бы защищаясь от дождя. Мальчишки прибавили шагу, поднимаясь все выше. Некоторое время двигались молча. Сошли с тропинки и стали карабкаться по склону напрямик. Но вскоре выдохлись.

– Давайте отдохнем, ребята, – предложил кто-то, – переведем дух. А не то сил не будет для сражения. Это не дело!

– Передохнем! – подхватил Хараламбис, суровый на вид парень с ломающимся петушиным голосом и густым черным пушком над верхней губой. До сих пор он не открывал рта. Шагал, глубоко задумавшись, с недовольным видом, а сейчас его прорвало. – Передохнем! – крикнул он опять. – Я тоже хочу вам кое-что сказать.

– Чего еще? – спросил Трасаки и заступил ему дорогу.

– Прежде чем идти в бой, нам надо выбрать вожака! Кто же ходит на войну без командира?

– Я вожак! – заявил Трасаки, высоко поднимая самопал.

– А кто тебя выбирал? Сам себя назначил? Сколько тебе лет?

– При чем здесь это?! Разве я не сын капитана Михалиса?

– Ну и что из того? Звание капитана не передается по наследству. Я самый старший.

– Подумаешь, старший! А я сильнее!

– Ты сильнее? Ты?! – вскипел Хараламбис. – Так давай поборемся!

– Давай! – согласился Трасаки, передавая самопал знаменосцу. – А ты положи серп. Без дураков! Я без оружия, и ты без оружия. По-честному!

Мальчишки, обрадовавшись, сразу же разделились на два лагеря, как будто только этого и ждали. Группа побольше окружила Трасаки, остальные – Хараламбиса.

– Давайте все драться! – предложил знаменосец, видя, что большинство мальчишек на стороне Трасаки.

– Нет, – гордо возразил Трасаки, – будем бороться только мы двое. А вы сядьте в сторонке и не вмешивайтесь. Кто победит, будет вожаком. Идет?

– Идет! – закричали оба лагеря.

Нашли небольшую ровную площадку, убрали с нее тяжелые камни. Кое-кто из мальчишек забрался на скалы. Трасаки затянул пояс, вышел на середину площадки. Хараламбис поплевал на ладони, издал боевой клич и одним прыжком оказался рядом со своим соперником. Их носы почти соприкасались, горячее прерывистое дыхание смешивалось, а глаза метали искры.

– Бей, Хараламбис! Сотри его в порошок, этого городского!

– Давай, Трасаки! Покажи, на что способен сын капитана Михалиса! – кричали из обоих лагерей, подзадоривая самозваных вожаков.

А они все стояли друг против друга, как два петуха, выжидательно покачивались из стороны в сторону, и каждый был готов в любое мгновение наброситься на противника. Однако по-настоящему кровь еще не взыграла, и они принялись на чем свет поносить друг друга. Хараламбис был мастер ругаться. Каждое его слово было как укус. У Трасаки же ругань не очень получалась. Он просто что-то мычал, но и этого ему хватало: он все больше ярился, и уже не терпелось дать волю рукам. Вдруг верхняя его губа оттопырилась, сверкнули зубы. Хараламбис нагнулся, втянул голову в плечи и ударил Трасаки головой в живот. Но тот даже не пошатнулся. Противники подпрыгивали, кружили друг возле друга, как бараны, отталкивая ногами мешавшие им камни. Глаза у них сошлись на переносице, поблескивали только белки. Хараламбис орал и ругался. Трасаки молчал, выжидая удобный момент, чтобы нанести неожиданный удар и повалить противника наземь.

Хлынул дождь, но никто уже не обращал на него внимания. Вода текла по волосам, по затылкам. Хараламбис шлепал по воде босиком. Трасаки был в башмаках и, чуть-чуть отступив для разбега, поскользнулся. Хараламбис ловко подставил ногу, и Трасаки упал бы, если бы не схватился руками за валун.

– Нечестно! Нечестно! – закричал знаменосец, яростно размахивая палкой.

– Здорово, Хараламбис! Молодец! – кричали в ответ деревенские мальчишки, хлопая в ладоши.

Разъяренный Трасаки вырвал из земли большущий камень, но Хараламбис успел схватить серп.

– Глотку перережу, городская гнида! – завопил он. – Брось!

– Самопал! – рявкнул Трасаки и сорвал ружье с плеча Андрикоса. – Хватит забавляться! Или ты меня убьешь, или я тебя!

– Ради Бога, остановитесь! – закричал Манольос. – Мы же забыли о турчатах!

– Давайте кинем жребий! – предложил Харитос. – Кому повезет, тот и будет вожаком.

– Никакого жребия! – разорялся Хараламбис. – Вожаком будет тот, кто прикончит другого!

Он повертел в воздухе серпом и опять бросился на врага. Но Трасаки успел отскочить за скалу, приложил самопал к плечу, прицелился… Пуля пролетела у Хараламбиса над головой. Только эхо разнеслось по горным склонам.

– Ну что, опустела твоя железка? – засмеялся Хараламбис. – Теперь от меня не уйдешь! Твое дело труба!

Трасаки бросил самопал, оглянулся и увидел, что Андрикос протягивает ему серп. Он схватил его, и теперь над головами противников скрестились два серпа.

– Нечестно! Нечестно! – закричали друзья Хараламбиса и набросились на знаменосца.

Феска, служившая знаменем, упала на землю. Все сплелись в один клубок. Палки скрестились с серпами. Кое-кто упал, получив удар, другие попрятались за скалы и принялись орудовать пращами. Кто-то попал Трасаки камнем в колено, он стал прихрамывать, но тут же проворно схватил самопал.

– Опять взял свою пукалку! – издевался Хараламбис. – Стреляй, если у тебя что-нибудь получится!

Трасаки молча зарядил ружье, прицелился.

Харитос испугался: а вдруг и правда убьет кого-нибудь? Он стоял за спиной друга и в мгновение, когда тот нажимал на курок, подтолкнул его под локоть. Раздались хохот и улюлюканье. Трасаки рассвирепел и, повернувшись, заехал Харитосу по скуле.

– Не лезь! Я капитан и сейчас пристрелю собаку Хараламбиса! – Он опять стал заряжать ружье.

Тем временем Хараламбис с несколькими ребятами потихоньку поднимался по склону, чтобы сверху обрушить на противника град камней.

Вот-вот должна была вспыхнуть смертельная схватка, но тут до них долетел истошный вопль. Огромный мужик кубарем катился с горы.

– Турок! – крикнул Манольос. – Турок! Помогите мне, мои ноги!

Трасаки схватил его за шиворот.

– Ах ты трус! Ну и что, если турок? Нападем на него все вместе, братцы! Хватайте оружие!

Вновь объединившись, оба лагеря бросились к нему. Впереди – Трасаки и Хараламбис. Каждый, дрожа от нетерпения, рвался показать всем свою отвагу и ловкость. Мальчишки с пращами забрались на скалу и, зарядив их, выжидали.

– Будьте вы прокляты, сукины дети! – раздался голос. – Я не турок, а Харидимос, пастух старика Сифакаса!

Ребята оторопели, потом приуныли. Как жаль, что это не турок: теперь некого убивать. Где-то в вышине, за спиной пастуха зазвенели колокольчики и затрещали трещотки. Вскоре на горном склоне показались козы и овцы старика Сифакаса.

Харидимос подошел поближе, присмотрелся хорошенько к мальчишкам и разразился смехом.

– Ну и видок у вас! Куда это вы?!

– Мы идем сражаться с турками! – ответил Трасаки. – Я вот даже самопал захватил.

Пастух хлопнул себя по ляжкам.

– Дрожите, турки! Трасаки идет на вас войной!

– Не смейся, дядя Харидимос! – рассвирепев, ответил Трасаки. – Потому что, клянусь верой… – Он крепко сжал самопал.

– А ну вертайте обратно! Быстро домой, негодники! – рассердился пастух. – Слыханное ли дело: сопляки, а туда же – воевать!

Подбежали овчарки и, прыгая вокруг старого пастуха, принялись лаять на мальчишек.

– Домой, я сказал, а не то, ей-богу, натравлю собак!

Мальчишки окружили двоих вожаков, чтобы решить, что же им делать. Мнения разделились: одни предлагали идти дальше, другие, более рассудительные, уговаривали возвратиться домой, а когда-нибудь в другой раз вооружиться получше, запастись хлебом, водой и спичками и отправиться в турецкую деревню.

Пастух от души смеялся, любуясь мелюзгой.

– Вот разбойники! – приговаривал он. – Ай да молодцы! Правду говорят, что критянин еще в пеленках одной рукой держит материнскую грудь, а другой – ружье. Гляди-ка на них: ровно военачальники, советуются, как ответить султану. Эй, Трасаки, а который тебе год?

– Сотый! – буркнул Трасаки. – Тебе-то что за дело?

Пастух вспомнил самого себя мальчишкой. Он однажды, стащив отцовский самопал, тоже отправился убивать турок. А в другой раз пришел с матерью в залив Спиналонги продавать сладкие рожки. Увидев баркас, сел на мол и стал звать капитана.

– Чего надо, сопляк? – спросил капитан, показавшись из рубки.

– Возьми меня с собой, капитан!

– И куда ты собрался?

– В Константинополь!

– А что ты там забыл, в Константинополе?

– Ничего. Я султана поеду убивать.

Расхохотался капитан, услышав такие слова. Из трюма выскочили матросы и тоже стали смеяться. Так ничего и не вышло из затеи Харидимоса…

А теперь, уже старик, он глядел на этих сопляков, и сердце у него таяло.

– Пошли, ребята, – сказал он, наконец. – Пошли, добрые молодцы! Я с овцами впереди, а вы – за мной. Так и быть, скажу, что мы вместе пасли, чтобы вас дома не заругали. Ну не упрямьтесь, львята мои!

Он вытащил из мешка каравай, большой кусок брынзы и разделил на всех. Мальчишки проголодались и стали с жадностью уминать хлеб и брынзу.

– Эх, водички бы еще. Так пить хочется!

Харидимос вытащил из мешка флягу.

– Нет у меня воды, ребята. Вот только вино! За ваше здоровье!

Запрокинув голову, он сделал несколько глотков и передал флягу мальчишкам. Забулькало вино, опустела фляга.

– Ну и с Богом! – сказал пастух. – Турок перебили, деревню сожгли, взяли в плен турчанок – вот они! – И показал на овец и коз, спускавшихся с горы под звон колокольчиков…

А в это время старик Сифакас сильно беспокоился – с грифельной доской в руке шел к горе и все звал Трасаки. Увидев издали, что он идет за стадом, старик распростер объятия.

– Где ж ты бы, Трасаки! Как раз сегодня, когда ты мне нужен, ты меня бросил! Иди-ка сюда, помоги мне.

– Обожди, дед, сперва поем! – отозвался Трасаки и побежал прямиком на кухню. Колено у него болело, но он изо всех сил старался не хромать.

На улице было еще светло. Дождь прекратился. Розово-золотистые облака-барашки плыли на запад.

Дед с внуком уселись у ворот.

– Сегодня, Трасаки, ты не будешь меня ругать, – сказал старик. – Свой урок я сделал, как полагается! Посмотри! – И он с гордостью показал доску, исписанную большими буквами. – Весь алфавит – от альфы до омеги!

– Молодец, дедушка! Ставлю тебе «отлично»! Как же это вдруг?

– Время не ждет, Трасаки! Я решил во что бы то ни стало добиться своего. А теперь я открою тебе тайну. Знаешь, зачем я на старости лет захотел научиться грамоте? Думаешь, чтобы уметь читать? Э, нет! Теперь, когда мне сто годов стукнуло, поздно мне над книгами корпеть. Другая у меня цель!

– Другая? Какая же, дедушка?

– Научи меня писать одно предложение. Только одно, Трасаки. Не дай мне умереть, пока не научусь!

– Какое?

– Да один критский призыв. Положи свою руку на мою и води ею. Научи писать три слова. – Старик перешел на шепот. – Свобода или смерть!

– А!.. Вот оно что! Теперь понял!

– Нет, не все ты понял, Трасаки! Не торопись. Ну, бери мою руку!

Трасаки схватил обеими руками грубую, мозолистую руку деда и стал медленно, терпеливо выводить на доске большими буквами: «СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ!»

Глава XII

Зима. Ледяные ветра срываются с заснеженных горных вершин. Дрожит от холода Крит. На склоне Селены, неподалеку от лагеря капитана Михалиса, в большой пещере опять полным-полно женщин и детей. Это древнее русло реки. Вода давно ушла, оно пересохло, и теперь во время сражений женщины с детьми спасаются здесь от турецкого кинжала. Когда было Большое восстание, собаки-турки забросали пещеру горящими ветками и всех сожгли. Кости до сих пор белеют во влажном холодном полумраке. На этих старых останках устроились теперь женщины и дети нового поколения. Их тоже скосят голод, холод, турки, и ляжет в русло древней реки еще один слой костей.

Днем обитатели пещеры выходят наружу сорвать пучок травы, набрать корней, желудей, попастись, как скот. Подбадривая себя, беглецы поднимают головы и долго смотрят на скалы, за которыми укрепился капитан Михалис. Пока он держится, они не боятся… Позавчера низами вскарабкались почти до самой пещеры. Поднялся плач и вопли. И вдруг из орлиного гнезда обрушился капитан Михалис. Сцепились врукопашную, гора будто зашаталась. Только ночь развела их, но, когда занялся новый день, на горе опять зазвучали крики и стоны. Женщины опускались на колени, плакали, взывали к Богу, а кто похрабрей – запасались ножами и палками, чтобы поддержать бойцов капитана Михалиса.

Но мало христиан. Да и голод их истомил. А из долины все прибывают турецкие отряды. Разъяренный паша поклялся отослать в Стамбул султану забальзамированную голову капитана Михалиса. Часа в два пополудни христиане стали отступать. По ущельям эхом пронеслись радостные крики турок. В пещере заплакали женщины.

Но Господь Бог вдруг сжалился: из горного прохода за спиной у турецкого войска налетел отряд капитана Поликсингиса. Оказавшись меж двух огней, фески стали разлетаться в разные стороны вместе со срубленными головами. Верхом на конях оба капитана бросились преследовать беглецов. Оба получили ранения, но в разгаре боя даже не заметили этого. Только вечером, вернувшись в лагерь, перевязали раны, к счастью, нетяжелые: капитан Михалис был ранен в плечо, а капитан Поликсингис – в бедро. Бойцы, проголодавшись, развязывали свои мешки и вытаскивали оттуда хлеб, маслины, лук, вино.

В хижине, над которой развевался черный флаг капитана Михалиса с красными буквами «Свобода или смерь!», капитаны ужинали, сидя друг против друга прямо на земле. В щели задувал ледяной ветер. Снаружи сплошной стеной валил снег. На минуту заглянул Тодорис с охапкой сухого хвороста: развести костер и обогреть раненых. Сделав дело, он тут же вышел, не желая мешать серьезному разговору капитанов.

– Спасибо тебе, Поликсингис, – говорил капитан Михалис. – Без тебя эти собаки чуть было нас к стенке не приперли!

Он говорил и смотрел на своего товарища по борьбе с состраданием и любовью. Одетый во все черное, с черным платком на голове, преждевременно состарившийся капитан Поликсингис сидел с отсутствующим взглядом. Губы, с которых прежде так часто слетали шутки и смех, теперь были горестно сжаты, а некогда румяные щеки стали серыми, и в бороде, скрывавшей лицо, заблестели седые нити.

– Твое здоровье, капитан Поликсингис! – Вепрь поднес флягу к губам.

– Здоровье тебе, Михалис, нужно, а мне оно уже ни к чему.

Заныло сердце у капитана Михалиса. И вовсе не оттого, что пожалел он женщину, которую убил. Она должна была умереть, чтобы не стоять больше между двумя мужчинами. С той ночи у него на душе полегчало. Он не стыдился больше себя самого. В голове прояснилось, и теперь он мог всю свою душу отдать борьбе за Крит… Нет, ему жаль было вот этого бравого капитана, которого потеря надломила.

– Ты уж прости меня, капитан Поликсингис, за прямые слова, но только стыдно думать о женщине, когда Крит плавает в крови. Клянусь честью, если бы какая-нибудь преградила мне путь и не позволила исполнять свой долг, я убил бы ее вот этой рукой… – Сказав это, он высоко поднял руку, которой убил черкешенку.

– Ты Вепрь, капитан Михалис, а я обычный человек.

Капитан Поликсингис отложил хлеб, зажатый в кулаке, – кусок не лез ему в горло. Затем повернулся к огню: его вдруг бросило в дрожь. Капитан Михалис тоже подвинулся к костру. Некоторое время они смотрели на пламя и молчали. Опять вошел Тодорис, подбросил хворосту, увидел капитанов в глубокой задумчивости и вышел на цыпочках.

– Знаешь, кто ее убил? – Голос Михалис звучал глухо, сдавленно, будто вырывался из невесть какой бездны. Ему вдруг взбрело в голову все поставить на карту.

Капитан Поликсингис вздрогнул, посмотрел на него и не смог выдавить из себя ни слова – замер в ожидании.

– А ты знаешь?

– Знаю.

Капитан Поликсингис вскочил, схватил капитана Михалиса за руку.

– Кто?!

– Погоди, не торопись. Ты и волоска на его голове не тронешь. Он неподвластен смерти.

– Кто?!

– Не торопись, говорю! Сперва я открою тебе другую тайну, куда горше. Садись и слушай. А потом тебе станет стыдно. Клянусь, тебе станет стыдно, и ты больше не будешь думать ни о той женщине, ни о ее убийце, ни даже о себе самом.

– Кто?! – опять повторил Поликсингис, сверкая глазами.

– Я получил письмо от племянника Козмаса. Это очень важное письмо. Так вот, и на сей раз напрасными оказались наши усилия. Напрасно льется наша кровь. Опять Криту не видать свободы. Греция немощна, европейцы обманщики, а султан силен.

Но капитан Поликсингис и не слушал. Хотел было выпрямиться во весь рост, но ударился головой о каменный потолок.

– Кто ее убил?! – опять вскричал он. – Об остальном – после!

– Я! – ответил капитан Михалис и тоже встал, спокойный, суровый, не отводя глаз. – Я, капитан Поликсингис!

Капитан Поликсингис привалился к каменной стене, в глазах у него потемнело.

– Нет, нет! – сказал он, наконец. – Это невозможно! Ты? Ты?!

– Я должен был убить или тебя, или ее. И я подумал о Крите… Ты воин, ты нужен острову… потому я убил ее. Мне стало легче. И тебе станет. Не хватайся за кинжал! Если хочешь, можем запереть дверь, погасить костер и схватиться здесь, в этой хижине. Но подумай о женщинах с детьми в пещере, от нас зависит их жизнь и честь. Подумай о наших стариках, о Крите и тогда уж решай.

Капитан Поликсингис упал на земляной пол, обхватив голову руками. Плечи его тряслись от неудержимых слез.

– Когда я прочел письмо и увидел, что все наши надежды рухнули, – продолжал капитан Михалис, как будто не слышал этих рыданий, – я не знаю, Поликсингис, что на меня нашло, какой дьявол во мне проснулся. Только силы не оставили меня, нет, наоборот, я еще сильнее, еще злее стал. Ах, вот вы как, великие державы! Отказываетесь освободить Крит – тьфу на вас, суки! Капитан Михалис и без вас обойдется. Даже если Бог оставит Крит, я его не оставлю!

Он наклонился, легонько коснулся плеча Поликсингиса.

– Капитан, а капитан, неужто тебе не стыдно?

Тот уже выплакался. Глаза у него высохли, он слушал, что говорит убийца, и слова вонзались ему в сердце, как гвозди.

– С того дня, когда потерял я всякую надежду, – говорил будто в полусне капитан Михалис, – мне показалось – клянусь родной землей – что я бессмертен! Кто посмеет теперь меня тронуть? Да пусть хоть все турки придут и окружат меня – я ухом не поведу! Мне кажется, словно я – монастырь Аркади. Моя одежда, мои волосы, мои внутренности – все это порох… И когда я пойму, что спасения нет, я взорву себя. Понятно?

И впрямь, с тех пор как капитан Михалис убил Эмине, стоявшую между ним и Критом, а еще больше с тех пор, как он прочел письмо и понял, что сражается без всякой надежды на победу, в него будто сам дьявол вселился!.. Дьявол или Бог, а может, какой-нибудь древний эллин? Кто их разберет! Одно только знал он твердо: что бы ни стряслось, он не станет плакать и ни у кого не попросит защиты, он взлетит на воздух, как монастырь Аркади.

Капитан Поликсингис встал. Туго повязал голову черным платком.

– Я не могу спать с тобой под одной крышей, капитан Михалис, – сказал он, глядя в сторону. – Ты прав, мы не можем убивать друг друга, пока родина сражается, поэтому счеты свои мы оставим на потом, когда Крит угомонится. Но то, что ты испепелил мне сердце, я не забуду.

Не взглянув на убийцу, он, шатаясь, вышел из хижины и скрылся за пеленой пурги.

– Как там наши наверху?

Женщины сбрасывали с крыш снег, чтобы под его тяжестью не ломались балки перекрытий. Устремив глаза вдаль, в сторону гор, вздыхали: Господи, как там, наверху? Кира Катерина тоже прикипела взглядом к заснеженной горе, думая о своем неласковом муже…

Солнце сегодня такое яркое, небо такое голубое, воздух хрустальный. Несколько воробьев опустились на двор старика Сифакаса и принялись копошиться в снегу. Вышел Трасаки с куском хлеба, и голодные воробьи бросились к нему.

– Дедушка! Дедушка! – звал Трасаки, показывая на воробьев.

Но старик Сифакас, сжавшись, сидел в углу у огня и неподвижно, молчаливо смотрел, как пламя облизывало дрова, пожирало их, превращая в пепел. Бледный, изможденный, уже несколько дней он почти не разговаривал: им овладела какая-то большая забота.

Раскрошив весь хлеб птицам, Трасаки вернулся в дом.

Старик встал, поманил его. Из Кастели ему привезли банку красной краски и кисточку.

– Бери краску, Трасаки, и айда за мной. Вон она, в углу, а мне дай кисточку.

– Куда, дедушка?

– Сейчас увидишь, только быстрее, кабы опять снег не повалил!

Вышли за ворота, остановились и посмотрели вниз на деревню, застывшую под снегом… Вот чудеса! Как побелели дома, камни, улицы! Под этой пушистой пеленой все стало красивее – и дрова, и развешенное тряпье, и руины! Трасаки прямо не мог налюбоваться поселком, который так переменился за одну ночь.

Старик вытащил из-за пояса большой цветастый платок и стал сметать им снег с ворот.

– Сбегай за тряпкой. Будешь мне помогать.

Вскоре ворота были очищены. Сифакас наклонился, снял с банки крышку, обмакнул кисточку в краску.

– С Богом! – прошептал он.

– А что ты хочешь делать, дед?

– Сейчас увидишь!

Он поднял кисточку и принялся медленно, тщательно выводить красной краской на воротах буквы: С, В, О…

– А! Я понял!

Старик улыбнулся.

– Понятно теперь, почему я засел за ученье? – засмеялся он. – Вот это и была моя цель. Разрисую всю деревню, ни одной стены не пропущу, взберусь на колокольню, в мечеть пойду, так и буду везде писать, пока не помру: «Свобода или смерть! Свобода или смерть!»

Он говорил, а рука все выводила жирные мазки. То и дело Сифакас любовался своей работой, откинув назад голову, и до сих пор не мог уразуметь, как же так выходит: нарисуешь несколько палочек да кружочков, а они разговаривают, будто человеческий рот, будто душа. Они зовут!

– Слова как люди, верно, Трасаки? Их пишешь, а они говорят. Неисповедимы пути твои, Господи!

Старик еще постоял, полюбовался расписанными воротами. Это были уже не просто ворота – это был сам капитан Сифакас, его сердце, призывающее других на борьбу.

– Правильно я написал, Трасаки? Ошибок нет?

– Ставлю тебе «отлично», дед! «Отлично!» – воскликнул внук и засмеялся.

– Тогда пошли дальше!

А дальше, у поворота, они нашли стену, не занесенную снегом. Старик обмакнул кисточку и принялся писать. Так он писал и писал, шел дальше и опять писал. Краска забрызгала ему бороду, капала на башмаки, пачкала жилет, но он не замечал этого. Священный огонь горел у него внутри, и, как только на пути попадалась гладкая стенка или большая дверь, Сифакас останавливался и принимался чертить волшебные знаки. Бессловесная стена сразу становилась живым и отважным существом, дверь обретала душу, разговаривала, творила чудеса, подобно Священному Древу.

Старческая рука уже наловчилась и летала теперь легко и проворно. Дед с внуком подошли к деревенской площади: там стояли школа, церковь, мечеть, чуть дальше – кофейня. Сифакас обмакнул кисточку в краску и начал выводить на двери школы: «Свобода или смерть!» Два старика, вышедшие из кофейни, направились к ним.

– Капитан Сифакас, когда ты успел выучиться грамоте?! И что это ты делаешь?

– Прощаюсь с этим миром, – не оборачиваясь, ответил старик. – Вот оставляю вам свои последние слова. Чтоб помнили меня!

– А какие слова?

– Свобода или смерть! – крикнул Трасаки.

Покачав головами, два старика вернулись в кофейню.

– Ну все, дни его сочтены! – прошептал один из них. – Он уже под сенью ангела.

– Должно, Харон постучался к нему в дверь! – сказал другой.

А Сифакас стоял перед свежевыбеленными стенами мечети.

– Размешай, Трасаки, краску. Здесь я уж постараюсь. К каждой букве для красоты хвостик пририсую. – И принялся, как заправский художник, водить кистью по желтой двери. Рука у него устала. – Пошли домой. Церковь уж в другой раз. Возьму лестницу, заберусь на колокольню, но для этого сила нужна, а нынче я притомился.

– А не сорвешься с колокольни-то, дед? Может, лучше я?

– Нет, мал еще. Я сам… Ну, пошли!

Во дворе было полным-полно женщин – и своих, и чужих. Вся округа сбежалась послушать бродячего певца Криараса. Придя в деревню, он первым делом направился к дому капитана Сифакаса: в этом доме его всегда ждал теплый прием и вкусное угощение. Криарас был старик с длинной раздвоенной бородой, с голубыми глазами, обжора, пьяница, в свое время известный бабник. Безусым юнцом пас он скот в горах около Кастели. Во время одного из восстаний взял в руки ружье, отделил от стада часть быков и коров, после чего пригнал их повстанцам в подарок. Но Крит опять попал в неволю, и Криарасу путь в Кастели был заказан. Так и скитался он по Ретимнийским горам. Был погонщиком, бродячим торговцем, лирником. Женщинам не давал проходу, за что ему частенько доставалось. Однажды Костандарас, первый пастух на Псилоритисе, чуть его не оскопил, застукав со своей дочерью Крусталленьей. Некоторые утверждали, что затея Костандараса удалась, потому что с того дня бродяга остепенился, стал толстеть и корчить из себя святого. Кроме того, он весьма преуспел в рифмоплетстве. Ходил от деревни к деревне, пел песни собственного сочинения и набивал мешок провизией.

Крестьяне собирались его послушать и, как дети, дивились: где он слова такие выискивает, до чего ж искусно их сплетает – прямо слезы наворачиваются. В этих песнях поднимались из могил великие борцы, герои 1821 года, взлетал на воздух монастырь Аркади… Старики доставали широкие многоцветные платки и вытирали слезы. Вот ведь уж, сколько лет прошло, думали они, а, выходит, до сих пор жив славный монастырь. И будет жить, будет сражаться, пока звучат такие песни!

Люди слушали его, и добрей становились сердца. Скряги вытаскивали кошели, открывали погреба и без разбору совали ему в мешок бобы, фасоль, турецкий горох, каштаны, тыквы, хлеб… Криарас смотрел, как наполняется мешок, и его широкое, загорелое лицо расплывалось в довольной улыбке…

А сегодня крестьянки, увидав Криараса, особенно обрадовались: ведь он ходит по горам и долинам и наверняка принесет им весточку от мужей. Каждая норовила ухватить его за руку и спросить о своем. Но он проголодался и шагал прямиком, не останавливаясь, к дому старика Сифакаса.

Когда дед и внук вошли в дом, старый Криарас уже восседал на скамье у огня.

– Мое почтение капитану стихоплету! – приветствовал гостя Сифакас.

Бродячий певец уважал и побаивался старика: тот и старше, и справный хозяин, и знаменитый вояка…

– Будь здоров, капитан Сифакас, старый критский лев! Вот сочиняю о тебе песню, чтобы обессмертить твое имя!

– Сперва дай мне умереть, – сказал старик, и по его лицу пробежала тень.

– Какие новости ты нам принес, Криарас? – не выдержала жена Мастрапаса, которая очень беспокоилась за своего неопытного в военном деле мужа.

– Первым делом дали бы перекусить, – ответил певец, – да пропустить рюмочку-другую, а то в голове никак не прояснится, так и гудит, проклятая, от голода.

– Тащите всё на стол! – велел хозяин. – Кувшин полный налейте: у кого глотка луженая, у того и желудок должен быть бездонный, как преисподняя!

Певец засмеялся. Ему подвинули стол, он сел, поджав ноги, против огня и открыл свою ненасытную пасть. Женщины аж залюбовались, с какой быстротой он опустошает тарелки. Сифакас тоже сел, борода у него была забрызгана красной краской. Некоторое время все молчали. Слышно было только, как постукивают челюсти у старого Криараса, да причмокивают губы и булькает в горле, когда он запрокидывает кувшин.

Насытившись, гость утер бороду, выпил напоследок еще немного вина и огляделся.

– Ну, теперь спрашивайте! – сказал он, протянув ноги к огню.

Женщины загомонили – каждая про своего мужа, брата, сына. Здоров ли? Не ранен ли? Ловили всякое слово Криараса, а тот ничего ни про кого не мог ответить: как ему в такую-то зиму карабкаться на горы, да и что он там забыл, среди снегов, голода и ружейной пальбы? Песня требует безопасности и благополучия! Он в глаза никого не видел – ни мужей, ни братьев, ни сыновей, – но теперь, когда набил желудок, всем сочувствовал, жалел женщин, поворачивался к каждой и каждой говорил что-то утешительное. Те вздыхали с облегчением и отходили, уступая место другим…

Так утешил он всех до одной, и дом опустел. Криарас с улыбкой повернулся к Сифакасу.

– Нужно только очень захотеть, и все сбудется, – сказал он старику. – Я говорю добрые слова и этим исполняю свой долг. А Господь Бог сделает так, чтобы слова мои сбылись. В этом его долг!

– Стало быть, ложью людей утешаешь? – сурово спросил Сифакас.

– Я певец, – ответил Криарас. – А что такое певец? Это человек, приносящий добрые вести.

– А теперь, когда здесь одни мужчины – мы с тобой да мой внук – говори всю правду! Ты ходишь по городам и деревням, что там слыхать? Далеко ли до свободы?

Криарас опустил голову и не знал, что ответить.

– Да, Сифакас, мы одни, – сказал он, наконец, – потому скажу тебе то, чего никому не говорил. Тебе ведь сто лет, правды ты не боишься…

– Нет, не боюсь, – ответил старик.

– Тогда слушай! Когда родился Христос, пришли ему поклониться разные люди – белые, черные, желтые. Когда же он умер, опять все племена пришли – на сей раз прощаться. Пришла и критянка, в черном платке, с заплаканными глазами. Она стояла последняя: куда ей до Англии, России, Америки! Ждала, покуда все уйдут, чтоб приблизиться и тоже склонить голову у окровавленных ног. Вечерело. Весь день напролет солнце беспощадно жгло камни. К вечеру набежали тучи, небо потемнело, стали падать большие теплые капли, но не дождь это был, а слезы.

Открыл Господь глаза, разглядел сквозь пелену дождя женщину в черном и простонал: «Мама!» Женщина подняла голову, молния полоснула небо и осветила ей лицо. «Милый Иисус! – крикнула она, припадая к нему. – Я не Богородица, я простая критянка». С трепетом обняла женщина крест, поцеловала пробитые гвоздями ноги и ощутила во рту соленый привкус крови. «Господи, – прошептала она, – на кого же ты меня покидаешь?» «Не плачь, – раздался голос, – подними правую руку и погляди на меня!» Женщина повиновалась и во вспышке молнии увидела на своем безымянном пальце сверкающий перстень. «Что это, Господи? – воскликнула она. – Обручальное кольцо или кольцо от цепи?» Христос улыбнулся и тихо застонал. Слов его критянка не расслышала. – Криарас помолчал минуту, затем добавил, – вот так до сей поры ночью и днем, во мраке, и под жгучим солнцем, и под ливнями стоит мать-критянка, одинокая, одетая в черное. До сих пор молит она Господа. Понял, Сифакас?

Гость вздохнул, заглянул в кувшин: там остался еще глоток смочить горло.

Сифакас позвал невестку, киру Катерину.

– Наполни ему мешок, дочь. Он сегодня заработал свой хлеб. – Затем повернулся к старому Криарасу. – Зубы-то у тебя еще целы?

– Одного только не хватает – зуба мудрости, – засмеялся певец. – Сам вытащил как-то клещами.

– Насыпь ему орехов и миндаля.

Потом хозяин проводил певца до самых ворот. Протянул руку.

– Ну, с Богом! Когда другим будешь рассказывать свою сказку, пускай Христос ответит: «Обручальное кольцо». Ну что тебе стоит? Ты же сам сказал: «Нужно только очень захотеть, и все сбудется!»

– Будь спокоен, капитан Сифакас, – ответил певец. – Я эту сказку не всем одинаково рассказываю, а каждому – соразмерно силе его духа. Ну, прощай!

Сифакас смотрел, как певец, проваливаясь в снег, спускается с горы. Трасаки держал деда за руку и тоже неотрывно смотрел вслед странному гостю. Когда Криарас скрылся из виду, старик обратился к внуку:

– Понял, в чем соль?

– Не люблю я сказки, – ответил Трасаки. – Я уже большой.

– Подрастешь – полюбишь, – тихо сказал старик.

Паша, сидя на своем любимом диване, то закуривал, то вновь тушил кальян. Плохие вести из Стамбула, и с Селены ничего утешительного. Правда, в других местах критские капитаны немного поостыли, видя, что греки в фустанеллах, а также европейцы и московиты оставили их на произвол судьбы. Стали совещаться: не пора ли сложить оружие.

– Мы подавили Крит! – хвастался султан. – На острове не слышно теперь ни единого выстрела. Привилегии, которыми мы по доброте своей наделили критян, теперь будут отняты, ибо они оказались клятвопреступниками и осмелились выступить против нас.

Но ошибался султан: на вершине Селены ружья еще гремели. Капитан Михалис не желал сдаваться. Узнав об этом, султан послал паше мешок с припиской: «В этом мешке пришли мне голову капитана Михалиса или свою собственную!»

Получив мешок, паша даже взвизгнул.

– Ну все, кончилось мое терпение. Клянусь Аллахом, я пущу на фарш этого гяура и велю повару сделать голубцы… Этими голубцами всех христиан накормлю, и первым делом ихнего митрополита!

Прицепив к поясу саблю, он подошел к окну, посмотрел вдаль, на проклятые Ласифьотские горы. Там вокруг гяура все плотнее сжимается кольцо регулярных войск и добровольческих отрядов. Нет у повстанцев ни хлеба, ни воды, ни боеприпасов. Паша даже посылал к Вепрю гонца: «Беги, капитан Михалис! Беги вместе со своими вояками, оружием и флагами. Клянусь именем пророка Магомета, я вас пальцем не трону!» Но капитан Михалис ответил через гонца: «Пока дышу, никуда отсюда не тронусь! Пускай весь Крит покорится, а я не покорюсь. И плюю на бороду твоего Пророка!»

– Да будут прокляты критяне и моя разнесчастная судьба! – Паша отцепил саблю. – Куда мне взбираться в горы в такую свирепую зиму!.. Разве что послать еще низами.

Он подошел к медной жаровне, на которой теплились угли. Хлопнул в ладоши. Вошел арап Сулейман.

– Каштанов и рюмку ракии!.. Слышал, что передал мне султан?

Арап не ответил, принес рюмку, высыпал каштаны на горячие уголья. Паша вновь прилег на диван.

– Расскажи-ка, арап, что-нибудь хорошее. Ты ведь умеешь сочинять небылицы. Клянусь Магометом, пускай будет ложь – мне все равно!

Арап сверкнул белоснежными зубами.

– Как раз сегодня, паша-эфенди, я могу рассказать такое, от чего сердце твое расцветет, как сад.

– Да ну! И что ж такое стряслось? Может, капитан Михалис сложил оружие?

– Нет, паша-эфенди, другие вести, гораздо лучше! Ты ведь слышал про Хамиде-муллу, ворожею? У нее во дворе еще могила святого? Так вот, сегодня я заставил ее погадать на бобах, что тебя ждет… Она взяла решето, кинула туда бобов вперемешку с морскими черепашками, камешками и косточками летучей мыши. Затем дунула на них и прошептала заклятие. А потом стала толковать: «Красная феска заполонила весь Крит, от Грамбусы до монастыря Топлу. А вот эта дохлая устрица говорит о том, что будет паше из Стамбула фирман с золотой печатью, золотыми лентами. Султан пошлет ему золотые галуны, много золота, а может, и дочь отдаст за него». Ну вот, а я ей и говорю: «А ну-ка разобъясни хорошенько, когда совершатся все эти чудеса. Чтоб я мог пойти и рассказать обо всем паше и получить бакшиш, тогда и тебе, убогой, кое-что перепадет». Хамиде еще раз перемешала бобы. «Через три года. Иди, – говорит, – расскажи обо всем паше, чтоб не огорчался…» Вот ты меня позвал, повелитель, а я как раз только вернулся от Хамиде-муллы с этими новостями…

Паша перебирал янтарные четки и слушал разинув рот. Лицо у него прояснилось, он уже будто наяву видел, как по морю и по суше спешат в Мегалокастро гонцы султана, а за ними – караваны верблюдов, нагруженных приданым невесты: мешки золота, смарагдов, бирюзы, мускатного ореха и корицы… И красотка ханум, дочь султана, одетая в шелка, спускается с белого верблюда и медленно восходит по мраморной лестнице его дворца…

Сулейман умолк. Паша вздрогнул, будто проснулся. Зевнул.

– Все, Сулейман?

– Все, паша-эфенди.

– Тогда ставь на огонь джезве, свари кофе покрепче – надо прийти в себя. Каштаны испеклись?

– А бакшиш несчастной Хамиде-мулле?

Паша улыбнулся.

– Ишь какой быстрый! Нельзя быть таким легковерным! Путь хоть два года пройдет!

– А он не так глуп, как я думал… – пробормотал себе под нос арап, ставя джезве на огонь.

День угасал, а взволнованный митрополит все смотрел в бинокль с крыши своего особняка на разбушевавшееся море. С кораблем, приплывавшим в Мегалокастро каждую неделю, он ждал тайного гонца из Греции с указаниями, по какому пути двигаться Криту в этот тяжелый час. Капитаны еще сражаются с турками в горах. В победу уже не верят, но оружие не складывают.

– Ради всего святого, спрячем оружие до лучших времен! – уговаривают благоразумные. – Пройдут годы, мы окрепнем, окрепнет и наша несчастная Мать, и тогда можно будет снова поднять знамя борьбы. Если нет у тебя сил отрубить кому-то руку, делай вид, что целуешь ее!

– Нет! – возражали отчаянные. – Свобода или смерть!

А Греция то грозила Турции, хотя сама дрожала перед ней, то припадала к ногам Европы и умоляла. Митрополит колебался между этими мнениями. Ум подсказывал ему: «Спокойствие, терпение, покорись!» Но неистовое сердце вопило: «Свобода или смерть!» И вот сегодня, хвала Всевышнему, прибывает тайный посол из Греции… Весь день всматривался митрополит в морскую даль, но сгустился мрак, море начало штормить, а корабль все не показывался на горизонте.

Значит, завтра. Утро вечера мудренее. Вот и еще день прошел…

Митрополит направился в церковь помолиться, чтоб море успокоилось…

Ночь миновала. Шторм утих. Вдали уже виден Крит. Занимается заря. С гор доносится аромат тимьяна. Стоя на носу корабля, Козмас, первый внук капитана Сифакаса, глубоко вдыхает запахи родины. Дикие скалы, кое-где чернеют деревья, горные вершины уже порозовели. Да, посреди зимы будет настоящий весенний день. Сжалился Господь над птицами и людьми и опять послал им немного солнца. Козмас, вытянув шею, все глядит и не может наглядеться на родную землю. Каким уезжал он отсюда двадцать лет назад и каким теперь возвращается! Повернулся. Рядом с ним стояла невысокая, бледная женщина с большими испуганными глазами.

– Крит! – воскликнул Козмас и нежно дотронулся до ее плеча.

Женщина вздрогнула.

– Здесь ты родишь нашего сына, – сказал он тихо. – Теперь это и твоя родина, другую забудь…

– Да, дорогой…

Она вдруг схватила его руку, судорожно сжала, будто ей хотелось убедиться, что муж рядом.

А Крит с его горами, оливковыми рощами и виноградниками все приближался. Вдали в солнечных лучах белели купола Мегалокастро. Деревья уже не сливались в одну зеленую полосу. В утренней тишине послышался крик петуха. Просыпался мир.

– Скоро ты войдешь в дом моего отца, – продолжал Козмас. – Ну, возьми себя в руки! Я же всегда с тобой… с тобой и нашим сыном, которого ты носишь. Не забывай: тебе нельзя волноваться… Моя мать – святая женщина. Она полюбит тебя. Вот только сестра…

Он замолчал, нахмурил брови.

– Что? – спросила женщина и встревоженно посмотрела на мужа.

– Когда ей исполнилось двенадцать лет, отец запретил ей выходить за ворота, и бедняжка всю жизнь провела взаперти. Дни напролет ткала, вышивала, готовила себе приданое. Когда же отец возвращался вечером домой – пряталась в своей каморке. Так исполнилось ей лет двадцать, и однажды увидела она в окно юношу, который ходил перед домом и все поглядывал на нее. И на другой день то же самое, и на третий. Как-то вечером соседка передала ей от парня записку: он писал, что любит и просит выйти к нему вечером… Ну, девичье сердце… сама знаешь, в общем, согласилась она, велела соседке сказать, что в полночь выйдет к калитке…

– Не надо, не рассказывай, прошу тебя! – шепнула женщина.

– Нет, ты должна знать, – ответил Козмас. – Ну вот, в полночь сестра выскользнула босиком, чтоб лестница не скрипнула. Но отец подстерег ее и вышел следом неслышно, как зверь. Несчастная прокралась во двор, но в то мгновение, когда она уже протянула руку, чтобы открыть калитку, старик набросился на нее, схватил за волосы. Она от страха лишилась чувств. Он втащил ее обратно в дом, запер на ключ, а ключ засунул себе за пояс – и все это без единого слова. С тех пор сестра больше не подходила ни к двери, ни к окну долгие годы… у нее помутился рассудок. Вот уж больше двадцати лет, как отец погиб, защищая Аркади, а она хозяйничает в доме, стирает, готовит и все шьет себе приданое, бедняжка. И поздними вечерами, если проходит мимо запоздалый прохожий, она выглядывает в окно и кричит ему: «А полночь скоро? А полночь скоро?»

Козмас умолк, вспоминая русые волосы, голубые глаза, смех сестры, когда она еще была девочкой… Все это ожило, вынырнуло словно из черной морской пучины, что простерлась у него под ногами…

Он сделал несколько шагов по палубе, заглянул в трюм: там вповалку спали низами. В нос ударил смрад. Он отвернулся.

– Несчастный Крит!.. – прошептал Козмас и потрогал рукой пиджак, в подкладку которого было зашито секретное письмо. И опять повернулся к жене. – Я тебе это для того рассказываю, чтоб ты не ругалась, когда войдешь в дом.

Крит становился все ближе, подкрадывался, будто морское чудовище. Теперь уже Козмас различал на севере, за Мегалокастро, очертания легендарной горы Юхтас, напоминающей лежащего навзничь человека. Высоко над оливковыми рощами и виноградниками вздымались его покатый лоб, мощный нос, борода из скал и пропастей… Чуть приподняв голову, он, казалось, наблюдает за происходящим и повелевает Критом.

Нет, не умер великан, подумалось Козмасу, и не умрет, пока стучит мое сердце, пока я живу и думаю о нем – он будет жить… Другие, наверно, забыли о нем, поэтому жизнь его в моих руках. Он и мной повелевает, но сам зависит от моей воли…

На чужбине Козмас часто вспоминал отца, чувствовал страх перед ним, но никогда еще покойный так настойчиво не напоминал о себе, как в эту минуту. Знал бы он, зачем я возвращаюсь на Крит, какие известия везу, так небось встал бы из могилы, чтоб заткнуть мне рот!

Козмас сердито поежился, отгоняя воспоминания, взглянул на жену и сразу успокоился. Она сидела на бухте канатов на носу и своими огромными черными глазами смотрела на приближающийся город – венецианская набережная, приземистые домики, белые минареты… Козмас обнял ее за талию, другую руку положил ей на живот, ощутил тепло и удивительный аромат женского тела, и в нем проснулось безудержное желание повалить ее на канаты и жадно целовать. Два года он наслаждается и не может насладиться этим крошечным созданием из далекой страны, дочерью гонимого племени. Он представил, с какой ненавистью отец посмотрел бы на эту чужеземку… Ну и что, он бросит вызов отцу, хоть и покойному!..

– Ноэми, – шепнул он на ухо жене, – спасибо тебе за то, что ты есть!

Женщина склонила голову и крепче прижалась к мужу, будто не мыслила существования отдельно от него.

Свет становился все ослепительней. Бледный утренний бутон распустился пышной белоснежной розой. Море глубоко и спокойно дышало, вбирая в себя золотые лучи. А небо, утратив свой зеленоватый предрассветный оттенок, стало голубым, как сталь.

– Мой отец каждое утро распахивал окно, – заговорила женщина, – и любовался миром до того, что на глазах появлялись слезы. «Какая красота, какое чудо!» А что он видел? Черные дымовые трубы, полоску свинцового неба и дрожащих от холода людей в лохмотьях… А что бы он сказал, если б увидел Крит?!

– Несчастный остров! – тяжело вздохнул старичок в шароварах, свесивший ноги с борта. – Будь ты человеком, давно бы попал в рай. – Сказав это, старик с ненавистью покосился на низами, которые поднимались из трюма. – Вот собаки! – прошептал старичок и повернулся к Козмасу. – Считай покойников, земляк! И в этом году, слава Богу, будет добрый урожай ячменя!

– Ячменя?! – удивился Козмас.

Старичок хихикнул.

– Так ведь из турецких трупов получается хорошее удобрение!

– Тяжелый у вас народ, суровый… Будто в дебри вхожу! – Женщина посмотрела на мужа и улыбнулась, чтобы хоть немного смягчить сказанное. – У меня такое чувство, что живой мне отсюда не выбраться! – прибавила она едва слышно.

Корабль входил в гавань. Справа блестел высеченный в скале венецианский каменный лев с раскрытым Евангелием в когтях. Гавань бурлила, пахло гнилыми лимонами, оливковым маслом, цитрусовыми, сладкими рожками. А сзади кипело и пенилось синее море.

Козмас прыгнул на мол, протянул руку жене и поддержал ее.

– Ступай с правой ноги, – тихо посоветовал он. – Верно, ты действительно входишь в дебри!

Женщина поставила на землю правую ногу и беспомощно повисла на руке у мужа.

– Устала я, – пожаловалась она.

– Потерпи, нам недалеко.

Они пошли. Козмас жадно рассматривал дома, улицы, людей. Все постарело: черные волосы поседели, щеки запали, краски полиняли, стены осыпались, некоторые дома превратились в руины. Пороги кое-где поросли травой. Он взял руку жены и сжал ее.

– Это моя родина, – сказал он. – Я вот с этой самой земли…

Женщина наклонилась, взяла щепотку и растерла между пальцев.

– Теплая…

И тут же вспомнила свою далекую холодную родину.

Козмас выпустил руку жены и пошел впереди: ему не терпелось, сердце бешено стучало. Свернул направо, на тропинку. Издалека увидел отцовский дом. Дверь закрыта. Окно наверху тоже закрыто. На улице – ни души, ни единого звука, будто все это ему снится. Подошли к старой, закругленной сверху калитке с грубым железным кольцом. Колени у него подгибались, но он пересилил себя.

Постучал. Во дворе послышались шаги, кто-то вздохнул. Шаги затихли. Козмас постучал еще раз. Калитка приоткрылась. Показалась старушка, высокая, седая, вся в черном.

– Сыночек!

И прислонилась к калитке, чтобы не упасть.

Вышла во двор и сестра, худая, постаревшая, с высохшей грудью. В глазах горечь и злоба.

Мать в слезах обнимает блудного сына… и вдруг замечает женщину, скромно стоящую у калитки.

– А это моя жена.

Сестра, услышав, отвернулась. Мать зашептала сыну на ухо:

– Зачем ты женился на ней? Она же испоганит нашу кровь. Еврейка!

– Мама, – тихо сказал сын и поцеловал ее увядшую руку, – я прошу тебя об одном одолжении…

– Ты, моя плоть и кровь, просишь об одолжении! В тебе вся жизнь моя, приказывай!

– Свою жену я доверяю тебе, мама… Люби ее… И моего сына, – добавил он еще тише.

Мать вздрогнула, вопросительно посмотрела ему в глаза.

– Да, – ответил Козмас, – жена носит в чреве твоего внука.

Сладкое тепло поднялось из материнской груди, бросилось жаром в лицо. Старуха вся затрепетала. Но вдруг ее охватил ужас.

– А у него ты спросил? – произнесла она полушепотом. – Здесь он все решает, вот у него и проси об одолжении. Я его боюсь.

Мать говорила сдавленным голосом, чтобы покойник, того гляди, не услышал.

– А что он может сделать? – спросил сын, и сердце у него тоже почему-то сжалось.

– Откуда мне знать, сыночек? Его ведь теперь нельзя увидеть. Может, сейчас он здесь, во дворе, и не позволит ей переступить порог.

У Козмаса перекосилось лицо.

– Ну уж дудки! Не всегда же ему здесь командовать! Это и мой дом!

Козмас вошел за калитку.

– Хрисула! – сурово окликнул он. – Иди сюда! – И, взяв жену за руку, подвел к матери. – Вот, мама, твоя дочь…

Молодая женщина склонилась, поцеловала руку старухи и выпрямилась в ожидании.

Мать молча оглядывала ее: нос с горбинкой, пухлые губы, русые волосы, большие испуганные глаза, на шее золотая цепочка.

– Ты крещеная? – спросила старуха, не подавая ей руки.

– Крещеная, – ответил сын, – вот и крестик. Она приняла твое имя, мама. Ее звали Ноэми, а теперь Хрисула.

Он потянул цепочку, и на ней сверкнул золотой крестик.

– Тогда добро пожаловать, – сказала мать и, слегка шатнувшись, коснулась ее головы.

Вошли в дом.

Козмас ходил по комнатам, а на сердце у него лежала тяжесть. Поднимался и спускался по лестнице, поглаживал дверь, старую мебель, тяжелые настенные часы, серебряные дедовские пистолеты, висевшие подле икон.

– А как дед?

– Пока молодцом. Смерть его не трогает. Все о тебе расспрашивает.

Две женщины сели на длинный старый диван. Мать не могла наглядеться на Козмаса. Как вырос-то, зрелый мужчина! И как похож на деда, на старика Сифакаса. Такой же взгляд – будто ласкает все, на что ни посмотрит; тот же рот, улыбчивый, но твердый… На невестку она старалась не смотреть. Что тут скажешь? Чужого племени, другой бог создал, как же родней-то считать? А невестка глядела на усыпанный галькой двор, на горшки с базиликом, на засохшую виноградную лозу над корытом для воды… Далеко за этой усадьбой, за виноградными лозами, за морем – необъятные заснеженные долины, леса, скованные хрусталем реки и черные города… И казаки на конях с шашками наголо. Они взламывали ворота и гонялись за евреями… От горячей крови таял снег и превращался в алую грязь, по которой с истошными криками бежали мужчины, женщины, дети…

Невестка повернулась, почувствовав, что свекровь смотрит на нее. Хотела улыбнуться, но не смогла. Глаза налились слезами. Свекрови стало ее жаль.

– О чем думаешь? О доме? Где ты родилась?

– Далеко отсюда… В одном черном, дымном городе с фабриками…

– Какими фабриками? Что там делают?

– Пушки, ружья, машины… Но мой отец…

Ей хотелось сказать, что ее отец не испачкал рук, делая машины, которые убивают людей. Он был раввином… Но вовремя сдержалась.

– Что твой отец? – спросила свекровь.

– Был добрым человеком, – ответила невестка, вздохнув.

Свекровь встала, вышла во двор, сорвала несколько веточек базилика и дала невестке.

– У вас там есть базилик?

– Нет.

– Он вырос на могиле Христа, – сказала свекровь и умолкла.

Тем временем новость облетела все дворы, сбежались соседки – веселые, шумные. В доме стало тесно. Они рассматривали еврейку с ног до головы, как какого-нибудь невиданного опасного зверя. Некоторые даже подходили вплотную, смотрели, шумно втягивая воздух.

– Почуяла, какой от нее запах? – шепотом спросила одна соседка другую.

– Жидовский дух! – Соседка поджала губы. – От них всегда так несет.

Козмас с сочувствием смотрел на жену. Она была как лебедь в стаде гусей, уток и сорок. Эти гусыни вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть гостью, а удовлетворив любопытство, громко крякали и многозначительно умолкали.

Мария принесла поднос с вареньем и кофе. Окинула Хрисулу быстрым враждебным взглядом. Ведь та была моложе, красивее, к тому же отняла у нее брата.

Козмас встал. Миновали первые радости, ему нельзя больше терять время.

– Пойду пройдусь, погляжу на Мегалокастро… – сказал он и быстрыми шагами направился к резиденции митрополита.

Тот уже ждал гонца. Услыхав рано утром, как в гавани гудит пароход, он перекрестился и прошептал:

– Дай, Боже, чтобы он привез добрые советы для христиан!

Козмасу было жаль родного города – он постарел и как-то зачах. Когда-нибудь на его месте наверняка вырастет другой, но это будет уже не его город… На улицах, как и сейчас, будут толпиться парни и девушки уже других поколений… Да, родная моя крепость, думал он с нежностью, постарели мы с тобой!

У церкви Святого Мины Козмас свернул во двор и поприветствовал старое лимонное дерево, под цветущей кроной которого ежегодно митрополит воскрешал Христа… Козмас бы постоял тут еще, да нет времени, и, шагая через две ступеньки, он поднялся по лестнице резиденции.

Взволнованный митрополит нетерпеливо вскочил.

– Козмас! Рад тебя видеть. Сам Бог посылает тебя в этот тяжкий час. Ну, с чем прибыл? Какие вести?

Козмас поцеловал руку митрополита.

– Вот письмо, Ваше Высокопреосвященство, – ответил он, доставая из кармана пиджака секретное послание.

Митрополит взял письмо и, опершись на подоконник, распечатал. Сперва жадно пробежал глазами по строчкам, затем перечитал медленнее. Некоторое время стоял, склонив на грудь тяжелую благородную голову. Наконец оторвался от окна и обессиленно опустился на диван, спрятав лицо в ладонях.

– Несчастный Крит… – приговаривал он. – Несчастный Крит!

«Надежды нет никакой, – гласило письмо. – Европейцы не желают портить с султаном отношения. А султан распоясался и решил отобрать даже те малые привилегии, которые вынужден был дать Криту. Главнокомандующий посланных на Крит турецких войск получил от султана полномочия жечь, убивать, уничтожать христиан. Поэтому снова прячьте оружие и набирайтесь терпения, чтобы не потопить в крови Грецию. Она и хотела бы помочь, да не может…»

Митрополит поднял голову.

– Знаешь, о чем письмо, Козмас? – спросил он.

– Знаю, Ваше Высокопреосвященство.

– Я напишу послание всем капитанам – пусть сложат оружие. Мы не можем поступать так, как нам заблагорассудится. За одного только капитана я опасаюсь – это твой дядя капитан Михалис, буйная голова! Я давно уже предупредил его, чтобы побыстрее скрылся. А после и паша предложил ему мировую: поклялся, что пальцем его не тронет. Знаешь, что он ответил мне? «Разве я вмешиваюсь в твою литургию, владыко? Вот и ты не мешайся в мои дела. Я не склоню головы перед турком, лучше взлечу на воздух!» Ты должен, Козмас, пробраться к нему и поговорить с глазу на глаз.

– Сделаю все, что в моих силах, Ваше Высокопреосвященство, но особых надежд на это не возлагаю. Ведь он такой же, как и мой отец!

Заиграла труба, раздались конский топот и ржание. Митрополит с тревогой посмотрел на Козмаса.

– Это низами, – объяснил тот, – они прибыли с нами. У них приказ грабить и уничтожать все.

– Несчастный остров… – Митрополит простер руки к небу. – Доколе?! Доколе?!

Они помолчали, погрузившись в тяжелые раздумья о судьбах Крита.

– Ты много лет прожил в Европе… – проговорил, наконец, владыка, пытаясь отвлечься от горестных мыслей. – Расскажи, что там делается. Мы здесь живем как в пустыне.

– Да много чего – и хорошего, и плохого. Не знаю даже, откуда и начать.

– В Бога там хотя бы веруют?

– Веруют в новое божество, жестокое и могущественное. Думаю, со временем оно вытеснит религию.

– В какое же?

– В науку.

– Ум без души – дьявол!

– Сущий дьявол, Ваше Высокопреосвященство! Мы вступили в страшное созвездие Скорпиона.

– Другие, может, и вступили, но только не критяне. У нас один Бог, одна вера. Здесь люди бескорыстные, жертвенные. Они еще не вышли из Божьей воли.

Козмас не ответил. Зачем отвечать? Митрополит стар. Он верует – другой опоры у него нет.

– Вот и русские… Они тоже не вступили в созвездие Скорпиона, – продолжал митрополит. – Когда я был архимандритом в Киеве, я понял, что вера не умерла, что Бог по сю пору нисходит на землю и беседует с людьми. Пока существует Россия, мне не страшно!

Козмас встал.

– Я оставляю вас, Ваше Высокопреосвященство, чтобы вы могли составить послание капитанам. Нам нельзя терять время.

– С Богом! Приходи завтра, я приглашу старейшин.

Козмас вернулся домой уже за полночь и поднялся в комнату, где жил мальчиком. Жену он застал на диване плачущей. Он обнял ее, погладил по волосам, затем взял за подбородок, заглянул ей в глаза. Она улыбнулась сквозь слезы.

– Что с тобой? Они тебя обидели?

– Нет… ничего… просто устала. – Она закрыла лицо руками, долго молчала. А потом не выдержала, – все пялились на меня, обнюхивали, отворачивались и перешептывались. Наконец мать меня пожалела, говорит: «А ну-ка, женщины, ступайте с Богом! Невестка устала с дороги. Завтра придете». Взяла меня за руку, привела сюда, в твою комнату. Наклонилась, хотела, наверно, поцеловать, но передумала. «Не слушай их! Ложись и спи!» И вот я сижу здесь и жду тебя…

Козмас нагнулся и, откинув густые вьющиеся волосы, поцеловал жену в шею, а она улыбнулась и закрыла глаза. В комнату вполз лунный луч, упал ей на лицо. Козмас испугался, увидев, какая она бледная. Подхватил ее на руки, уложил в постель.

– Спи, радость моя, ты устала! Все будет хорошо.

Ноэми схватила его за руку.

– Не уходи, я боюсь одна. Ляг со мной.

Она прильнула к Козмасу, спрятала голову у него на груди, прошептала несколько ласковых слов на своем родном языке и уснула.

Полная луна медленно катилась по небосклону, безмолвная и прекрасная. Лунное сияние залило постель, накрыло ее белым пологом. На подушке мерцали рассыпавшиеся золотистые волосы. Лицо спящей будто высечено из мрамора. Козмас протянул руку, чтобы погладить ее, но тут же отдернул – побоялся разбудить. Как я люблю эту женщину! – подумал он. Словами не выразить, как много она для меня значит. Ведь это она открыла мне глаза на мир и на людей, научила жалеть и понимать всех – независимо от расы и веры. Сама судьба в тот вечер за руку подвела ее ко мне… Да нет, какая там судьба! Он тряхнул головой. Я сам в тот вечер схватил ее за руку, и никакая судьба тут ни при чем.

Вспомнилось Козмасу, как стоял он в книжной лавке далекого северного города и спрашивал интересовавшую его книгу. Книги не оказалось. Он разочарованно посмотрел на улицу и увидел проходившую мимо девушку. В одно мгновение оранжевая шелковая блузка скользнула вдоль витрины и исчезла. Козмас вздрогнул: незнакомка сразу наполнила душу красотой и тайной грустью. И блузка на ней была как раз того цвета, какой Козмас больше всего любил.

Молнией мелькнула мысль: а что, если догнать ее? Или не надо? Может, лучше пусть исчезнет, как видение?.. Внезапно он вспомнил одного критского пастуха, который ни разу в жизни не бывал в огромном, на его взгляд, городе Мегалокастро. Слышал только, что там рай, где есть самые дорогие блага мира сего – белые башмаки на толстой подошве, ружья и сабли, бобы и вяленая треска в мешках, а еще пахнущие душистым мылом женщины.

Много лет подряд пастух представлял себе этот рай и страстно желал попасть туда. Наконец не утерпел, перебросил через плечо стоптанные башмаки, чтобы совсем не побить их о камни, и пустился бегом с горы в Мегалокастро. Целых семь часов бежал. К вечеру добрался до крепостных ворот и только здесь перевел дух. Ему вдруг стало стыдно, что не смог он побороть искушение… Подумал, подумал, да и повернул назад… «А я не поверну», – решил Козмас и бросился вслед за девушкой.

По оранжевой блузке он отличил ее в серой толпе. Догнав, схватил за руку. Девушка испуганно отпрянула.

– Я увидел вас в окно книжной лавки и подумал, что должен вас остановить! Это просто невозможно, чтоб вы прошли мимо…

– Вы сумасшедший, а может быть, поэт, – отозвалась девушка. – Только, извините, я тороплюсь…

– Куда?

– Я… – Она замялась.

Козмас никак не хотел отпускать ее руку.

– Не уходите, – взмолился он.

Девушка внимательно посмотрела на него. В тонких черных бровях был какой-то мучительный излом.

– Пойдемте со мной! – снова попросил Козмас.

– Куда?

– Всюду!

– Что?! – Брови взметнулись еще выше. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Да нет, вы не пугайтесь, просто немного погуляем, поговорим, о чем успеем… Ведь жизнь так коротка!

Девушка вскинула золотистую головку.

– Да, жизнь слишком коротка… Ну что ж, пойдемте!

Они пошли по улице, свернули в парк. Небо из лучисто-изумрудного сделалось нежно-фиолетовым, потом густо-синим. Первым заговорил Козмас: рассказал девушке о своем многострадальном острове, о деспоте отце, о мученице матери…

– Вы как будто открываете мне душу, – вздохнула она. – Отчего?

– Оттого что тороплюсь. Вы ведь тоже торопитесь, нам обоим некогда… В другие времена, должно быть, проходили годы, прежде чем люди решались на то, на что мы решились в один миг.

Они сели на скамейку.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Ноэми.

– Скажите, Ноэми, у вас ведь, наверно, жизнь тоже не сладкая. Критянину можно довериться.

– А что такое критянин?

– Человек, говорящий правду.

Была уже ночь, когда они поднялись со скамьи. От исповеди девушки сердце Козмаса наполнилось горечью и гневом. Это маленькое существо как будто вобрало в себя боль и беды всего мира. Ее слова постепенно приоткрывали перед ним завесу над человеческой жестокостью, подлостью, безумием. Он закрыл ладонями лицо и не только слышал, но и видел: казаки вихрем врываются на конях в еврейское местечко, взламывают двери, убивают… Затем всех оставшихся сгоняют в кучу и ведут по заснеженному полю. Отец Ноэми, старый раввин с белой длинной бородой, идет впереди всех по глубокому снегу… Люди падают от холода, от усталости, их число редеет… На поле остаются лежать женщины и дети…

Ноэми заплакала. Козмас обнял ее за плечи.

– Как вам удалось спастись?

– Сама не знаю. Все это как сон… – И вдруг сорвалась, вскрикнула, – не спрашивайте меня, не спрашивайте ни о чем!

Козмас погладил девушку по волосам.

– Я не буду, не буду. Успокойтесь…

Наступило молчание.

– А куда вы так торопились сегодня? – все же решился он задать вопрос.

– Я решила…

– Что?

– Вот эту блузку мне подарила подруга. Я надела ее, причесалась как можно лучше и пошла… – Голос опять изменил ей, но, собравшись с духом, она все же закончила —…топиться. Не могу, мне надо избавиться от всего этого.

Козмас наклонился и поцеловал ей руку.

– Пошли! – сказал он.

– Куда?!

– Со мной, Ноэми. Зачем спрашивать? Я же вижу, вы мне доверяете! И я никогда вас не оставлю. Все оставили, а я не оставлю.

В темноте аллеи Козмасу было плохо видно ее лицо. Он решил ничего больше не говорить: пусть эта сирота спокойно подумает, прежде чем принять решение, пусть спросит совета у своих святых.

Наконец Ноэми взглянула на него и сказала тихо, но твердо:

– Пошли!

Луна спряталась за тучами. Постель погрузилась в темноту. Мать и сестра внизу, видно, еще не спят: сюда едва доносятся их голоса. Козмас прислушался к голосу матери, мерному, спокойному, будто журчание воды в ночи. Жалобно залаяла собака и тут же смолкла. В воздухе разлит аромат базилика, напоминающий о юности. Базилик, майоран, гвоздики, жасмин – давние его друзья.

Я на родине, думает Козмас. В доме, где родился, а рядом – моя жена… Его переполняют воспоминания, блаженное тепло родительского дома греет душу…

Вдруг совсем рядом резко распахнулось окно. Козмас замер. Тишина, чьи-то шаги на улице и сдавленный, полный отчаяния голос:

– Полночь? Скоро полночь?!

Шаги стихли, окно захлопнулось.

– Господи! – прошептал Козмас, чувствуя, как мурашки бегут по телу.

Он так и не уснул в эту ночь: лежал на постели, широко раскрыв глаза, ощущая на щеках влагу слез. А когда увидел через окно, что небо постепенно сереет, тихонько, чтоб не разбудить жену, выскользнул из постели, оделся, спустился вниз и сел на диване, где обычно сидел отец. Это было своего рода вызовом покойному: хватит ему занимать место на их диване, в их душе и в жизни. Он не позволит отцу здесь распоряжаться, не даст в обиду свою жену… Надо же, оказывается, несмотря на долгие годы ученья в Европе, душа так и осталась черной пещерой, населенной призраками!..

Вошла сестра, желтая, мрачная. Увидев брата на отцовском месте, отпрянула, как будто испугалась, что отец воскрес. С той самой ночи, когда он оттащил ее за волосы от калитки, она возненавидела отца. Эта ненависть, как ни странно, дала Марии жизненные силы. Да, она будет жить, чтоб проклинать его, чтоб ему и на том свете не было покоя. Каждую ночь открывала она свои сундуки и перебирала приданое – ночные рубашки с широкими, ручной работы кружевами, узорчатые тканые одеяла, шелковистые льняные простыни. Сердце ее разрывалось от боли, и Мария в исступлении хрипела:

– Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Затем растворяла шкаф, чтобы посмотреть на его одежду. Ее пробирала дрожь – так дрожит собака, внезапно увидевшая волчью шкуру. Дотронуться до этих вещей она бы никогда не решилась: ей казалось, что, коснись она их, из рук посыплются искры и испепелят ее всю.

И как это мать всю жизнь его терпела, слова ему поперек не сказала!.. А брата до вчерашнего дня Мария очень любила. Но, узнав, что он женат, воспылала ненавистью и к нему. Жену Козмаса она восприняла как что-то вроде отцовской одежды.

– Мария, – говорила мать, – будь терпимой!

– Ну уж нет, я скорее возьму нож и зарежусь, чем видеть ее каждый день! – отвечала безумная.

Козмас приветливо поздоровался с сестрой, она не выдержала, разрыдалась. Он подошел к ней, обнял.

– Успокойся, сестра! Будет и на твоей улице праздник, вот увидишь!

Мария покачала рано поседевшей головой:

– Ну да, это когда я выйду замуж за Харона! – Она резко оттолкнула брата и вылетела из комнаты.

Козмас пошел во двор, вдохнул холодный утренний воздух. Но им тут же овладело необъяснимое беспокойство. Почудилось, будто кто-то стонет в комнате наверху. Он бросился в дом, взбежал по лестнице на второй этаж.

Ноэми спала. Крошечная точеная ножка высунулась из-под простыни. Козмас опустился на колени и поцеловал ее. Затем осторожно погладил рассыпавшиеся по подушке волосы. Из полураскрытого рта жены вырывалось теплое дыхание и пахло гвоздикой.

Козмас легонько прикоснулся губами к губам Ноэми. И вдруг ему показалось, что скрипнула лестница. Послышались осторожные шаги. Ошибиться Козмас не мог: то была поступь покойного отца. Он сел на кровать и затаил дыхание. Шаги приближались, вот они слышны уже в узком коридорчике.

У Козмаса волосы зашевелились на голове. Он протянул руку к Ноэми, как бы пытаясь защитить.

Шаги стихли у двери.

«Кто там?!» – хотел крикнуть Козмас, но слова застряли в горле.

Вместо него вскрикнула Ноэми, внезапно очнувшись. Козмас обнял жену.

– Что с тобой? – спросил он шепотом. – Почудилось что-то?

– Да!

– Ты вся дрожишь. Что случилось?..

– Кто-то… Кто-то стоит за дверью!

– Ну чего ты выдумала?! Никого там нет. Тебе приснилось.

Он подошел к двери, тоже ощущая внутреннюю дрожь, но изо всех сил стараясь не выдать себя, чтоб еще больше не напугать Ноэми. Взявшись за дверную ручку, рывком открыл дверь. Никого. Он неестественно засмеялся. Подошел, приподнял простыню, поцеловал дрожащие коленки.

– Успокойся! Ты же у себя дома…

Жена со страхом озиралась вокруг: стол, шкаф, окно, божница с тремя иконами – Рождество, распятие Христа и архангел Михаил.

– Да, – сказала она, – я у себя дома… Я привыкну…

Глаза ее наполнились слезами. Козмас вдруг почувствовал, как во всем теле просыпается страсть, становится все сильнее, неудержимее. Никогда еще он не желал Ноэми так сильно, даже в первую ночь, там, на чужбине. Наклонившись к ней, Козмас стал осыпать поцелуями лицо, шею, грудь. Дверь осталась открытой. Как знак того, что мертвые им не страшны…

Прошел день, и два, и три. С матерью и сестрой обо всем было говорено-переговорено: дом, родственники, соседи, покойник, Крит… Теперь они все больше молчали, только обменивались взглядами, в которых сквозила огромная нежность…

Каждый день Козмас бродил по городу. Вот здесь, на этой площади у Трех арок, золотистым вечером сердце затрепетало первой любовью. У нее в руке была желтая роза, у него – охапка жасмина. Весь мир был напоен благоуханием. Девушки, яркие как цветы, медленно прогуливались по площади, в распущенных волосах призывно развевались ленты. Разноцветная флотилия, отправившаяся покорять мир!.. А парни с деланным безразличием или даже с насмешкой провожали их взглядами.

Среди тех парней был и шестнадцатилетний Козмас, он тоже старался не показать, как щемит у него сердце при виде этих красавиц…

А теперь вот торопливо пересекает площадь, боясь встретиться взглядом с какой-нибудь толстой матроной и узнать в ней одну из тех украшенных лентами девушек. Видно, всякого, кто возвращается после долгого отсутствия, ждет разочарование: дома кажутся ниже, улицы – пустыннее, с бывшими друзьями не о чем поговорить… Те, кто в юности шумной ватагой разгуливали по городу, до поздней ночи жарко спорили о Боге, о Родине, о судьбах мира, теперь обременены женами, детьми, заботами о хлебе насущном. Флотилия юности потоплена в лохани для стирки!

Воскресенье. В Петрокефало у зажженного очага сидит старик Сифакас, ему холодно. Щеки совсем запали, и ноги уже не держат. Уставившись в огонь, он думает о своей жизни. Вся она протекает перед ним, как полноводная река.

Пришел пастух Харидимос.

– Хорошие новости, капитан Сифакас! Вернулся из Европы твой внук Козмас. Говорят, до сих пор не расстается с бумагой и ручкой – все пишет, пишет!

Старик сурово сдвинул брови.

– Чего же он пишет?! – крикнул он и угрожающе поднял посох.

Пастух почел за лучшее не продолжать и тихонько выскользнул из комнаты.

Старик опять задумался: что означает этот приезд внука, уж не знамение ли свыше? Должно, пришел мой час, подумал он и поднялся.

– Харидимос, возьми большую лестницу – и за мной, – приказал он.

– Куда это?

– Много будешь знать… Пошевеливайся давай!

Харидимос взвалил на плечи лестницу, а старик, прихватив банку краски и кисточку, заковылял впереди. Вышли на сельскую площадь. Старик указал на недавно побеленную колокольню.

– Поставь лестницу и придерживай, а то мне и сверзиться недолго, Трасаки-то где?

– Взял самопал и подался куда-то со своим отрядом.

– Ну и ладно, их дело молодое!

Пастух приставил лестницу к колокольне, подложил снизу два камня для упора и сам крепко придерживал ее обеими руками. Старик, тяжело дыша, полез наверх. Харидимос смотрел на него с ужасом.

– Боже милостивый! – шептал он, незаметно крестясь.

Старик добрался до верха лестницы, переступил на каменный карниз под самой крышей колокольни, обмакнул кисточку в краску и, вытянув руку, принялся выводить одну за другой огромные буквы: С, В, О… Сердце радостно стучало в груди. Думал ли я, что вот так закончу свою жизнь?.. С кистью и краской, как богомаз!

Завершив работу, он отступил, чтобы полюбоваться ею, забыв, что карниз очень узкий. Не удержался и, раскинув руки, полетел вниз.

Харидимос истошно закричал. Сбежались люди, подняли старика на руки. Он был весь в крови, голова разбита, но сжал зубы, так что ни единый стон не вырвался из груди.

– Его первый внук вернулся на Крит, – сообщил Харидимос соседям. – Старик узнал об этом, и, верно, от радости у него помутилось в голове…

Деревня всполошилась, будто от землетрясения, будто рухнула поддерживавшая ее опора. Сбежались бабки-знахарки, прикладывали травы, мази, шептали заклинания… Послали в Мегалокастро за Мустафой: никто, как он, лечить не умеет, к тому ж добрый человек, всем помогает без разбору – и туркам, и грекам, и евреям. «Болит-то у всех одинаково!» – приговаривает он.

На следующее утро Мустафа прибыл верхом на муле. Вытащил мешочки, баночки, осмотрел разбитую голову старика и принялся за лечение…

На третий день Сифакас открыл глаза, увидел невестку киру Катерину, подозвал ее.

– Что в горах?

– Не сдается, – ответила та.

– Молодец! – сказал старик. – Подложи-ка мне под спину подушку, уж больно надоело лежать. Да позови из овчарни Костандиса.

Через час в дом вошел огромный человек и молча встал у дивана, опершись подбородком на пастуший посох. Глаза старика были закрыты. Он никого не видел, ничего не слышал, в голове шумело. Ладно, подожду, думал Костандис, ведь когда-нибудь он должен открыть глаза…

Внуки и невестки собрались у постели больного. Пришел и Трасаки с самопалом, они с друзьями играли в войну и порешили, что пора снова сделать вылазку в горы, напасть на турецкую деревню… А тут, вишь, дед захворал.

– Трасаки, может, позовешь его? Тебе-то нечего бояться! – не выдержал Костандис.

– Бояться нечего, но мне его жаль, – ответил Трасаки.

Но старик, услыхав шепот, сам открыл глаза. Костандис сделал шаг к изголовью. Старик, увидев, сколько народу в комнате, осерчал.

– Я еще не умираю, наследнички! – крикнул он. – Прочь отсюда!.. Костандис, нагнись-ка!

Тот повиновался. Сифакас отрывисто зашептал что-то ему на ухо. Под конец спросил:

– Понял меня, Костандис?

– Понял, капитан Сифакас.

– Когда все исполнишь, зайди еще в Мегалокастро, в дом моего старшего сына… знаешь, где он. Отнеси им в подарок две головки сыра и молодого барашка. Поговаривают, будто приехал мой внук Козмас. Если не брешут, передай ему: «Помирает твой дед и зовет тебя к себе… Хочет благословить…» Понял, Костандис?

– Понял, понял!

– Тогда торопись!

Старик с трудом повернул голову, но Костандис уже выскочил за дверь, и был слышен стук его башмаков по каменным плитам двора.

На другое утро калитка во дворе старой Хрисулы резко распахнулась, и огромный лохматый мужик с зарезанным барашком под мышкой и двумя головками сыра встал посреди двора. Рубаха на волосатой груди была распахнута. От него несло козлиным духом и чабрецом. Он положил на землю гостинцы и оперся на пастуший посох. Три женщины сидели в доме на диване и пили кофе. Козмас встал и собрался к митрополиту. Послание уже было написано и отослано. Там, в горах, капитаны, вздыхая, качали головами.

– Что ж, придется подчиниться, раз так хочет Мать Греция!

Но ответа митрополиту пока не отправляли – ждали, что скажет капитан Михалис. Тот, получив послание владыки, позвал капитана Поликсингиса, и они заперлись в хижине.

– Я сдаваться не собираюсь, – заявил капитан Михалис.

– Но ведь Мать просит, – возразил Поликсингис. – Не можем же мы подвести ее!

– Я не доверяю тем головам, которые ею правят!

– Больше доверяешь своей собственной?

– Зря насмехаешься! Не голове, а сердцу! Оно мне подсказывает: нельзя сдаваться. И я не сдамся! Вот и ты послушай, как оно тебе велит.

– Я подчинюсь приказу.

– Тогда прощай! Меня уже все бросили, чего ж тебе медлить? Да и не нужен мне никто! Попутного тебе ветра, орел!

Капитан Поликсингис постоял в нерешительности. Как тут уйдешь: ведь это значит бросить человека на верную погибель.

– Напрасно жизнь отдашь, – пробормотал он.

– На войне жизнь напрасно не отдают!.. А ты, никак, жалеешь капитана Михалиса?

– Было у меня одно близкое существо на всем свете. Ты его убил. Нет, я не жалею и не люблю тебя, капитан Михалис, но погибели твоей не хочу… Криту жизнь твоя еще пригодится.

– А мне она больше не нужна! – со злостью выкрикнул капитан Михалис. – Ступай!

– Хоть бы о жене, о сыне подумал! – рискнул напомнить Поликсингис.

Кровь бросилась в голову Вепря, на шее у него вздулись жилы.

– Уходи, если тебе жизнь дорога, – прорычал он.

И, отшвырнув ногой вязанку дров и охапку хвороста, загораживавшие выход из хижины, вытолкал Поликсингиса на улицу. Затем, встав у двери, окликнул Вендузоса.

– Давай-ка, Вендузос, живо в Мегалокастро, в резиденцию митрополита. Передашь владыке привет и скажешь: «Капитан Михалис получил твое послание, опалил его с четырех сторон и возвращает обратно. Он не сдается!»

– Слушаю, капитан! – сказал Вендузос и спрятал послание за пазуху.

– Беги быстрей! Отнесешь послание – обратно не возвращайся. Здесь тебя ждет смерть!

– У меня жена, дети, капитан Михалис, – вздохнул лирник. – Одна дочь на выданье, к тому ж и таверна…

– Я и говорю – не возвращайся! Что с тебя взять? Прихвати с собой Каямбиса и Фурогатоса. Ступайте вместе. Воссоединяйтесь с Бертодулосом и Эфендиной! – Михалис повернулся к нему спиной.

Лирник двинулся в путь. Он спускался в долину потайными тропами, торопясь и чертыхаясь. «Что с тебя взять?.. Воссоединяйтесь с Бертодулосом и Эфендиной!» Эти слова будто хлыстом жгли спину, пока он бежал… И вот он в городе, поднимается по лестнице резиденции митрополита…

А Костандис тем временем стоит посреди двора, поджидая Козмаса.

– Пошли вам Господь многих лет жизни! Рад видеть вас в добром здравии, хозяюшки! Приятного вам аппетита!

– Добро пожаловать, Костандис! – отозвалась мать. – Иди к нам, садись, выпей рюмочку… Что нового в деревне?

– Умирает твой тесть, капитан Сифакас, кира Хрисула. Не жилец он больше на этом свете! Теперь сам дьявол его не спасет! – Костандис усмехнулся. – Посылает он вам последние гостинцы! – Он сел, зажав посох между могучих колен. – Славно дед прожил жизнь, ей-богу! Ел, пил, громил турок, наполнил двор детьми, ослами, лошадьми и быками, сколько полей перепахал, сколько виноградников да оливковых рощ насадил, даже церковь построил для души. И тут себя обеспечил! Так что есть с чем на тот свет отправляться.

Услышав незнакомый голос, Козмас спустился из своей комнаты. Костандис с любопытством осмотрел его с головы до пят.

– Стало быть, ты и есть первый внук старика Сифакаса? – Он даже пощупал плечо Козмаса, словно опасаясь подмены.

– Я самый, – ответил Козмас.

– Ну так вот что: твой дед велит явиться к нему, хочет, чтоб ты закрыл ему глаза. Давай собирайся скорей, а то не застанем его в живых. Ведь сколько лет он тебя дожидался!.. «Возьми, – говорит, – мула, пускай мой внук едет верхом. Это я да мой сын можем пешком ходить, потому как мы, кроме топора и ружья, ничего не держали, а у внука перо в руках, стало быть, он не должен пешком ходить. Так что поехали, мул ждет. – Он повернулся к хозяйке. – А насчет рюмочки, кира Хрисула, что ж, выпью, пожалуй, чтоб не обидеть добрую хозяйку.

Он одним махом опрокинул стакан, закусил хлебом и причмокнул от удовольствия.

– А капитан Сифакас много народу к себе созвал – ровно на свадьбу! С гор всех капитанов пригласил, да к тому ж велел мне пройти по деревням и везде крикнуть на площади: «Слышите, люди добрые, капитан Сифакас помирает! Всех, кто его помнит, кто воевал вместе с ним и еще жив, приглашает он к себе на подворье! Подношений никаких не надо. Вас ждут накрытые столы – наедитесь, напьетесь, а после капитан Сифакас скажет вам слово, очень важное слово! Так что берите в руки посохи – и к нему!»

– Что – важное? – переспросил внимательно слушавший Козмас, а про себя подумал с гордостью: вот как умирают в нашем роду – точно ветхозаветные патриархи!

– Не знаю, – сказал пастух. – Хотелось спросить, да не посмел. Старик хоть и на смертном одре, а может запросто своим посохом череп проломить, ежели рассерчает. Обежал я горы, деревни, всем передал послание. Но из трех деревень собрались в путь только три старика: капитан Мадакас, капитан Кацирмас и хромой учитель из Эмбаро… «Ты, – говорят, – лети стрелой обратно да скажи, что мы к нему поспешаем, пущай держится». А какое там поспешают, – хохотнул он. – Из самих давно песок сыплется, держатся друг за дружку и еле ноги волочат… Всем на круг лет триста, а они туда же – нацепили фески, серебряные пистолеты, патронташи, ровно в поход собрались! Вот сейчас поедем, увидишь их, так умрешь со смеху… Ну ладно, шевелись, медлить нельзя.

Мать Козмаса перекрестилась.

– Хороший человек твой дед, – сказала она, – побожусь, что в рай попадет.

– И отец наш в раю, – заметил Козмас. – Все мы, кто страдал здесь, в этом мире, попадем в рай.

Сестра злобно усмехнулась:

– Бог справедлив…

– Бог милосерден, – возразила мать и, взяв кадило, принялась обкуривать дом.

Козмас подошел к жене: та забилась в уголок дивана и молча смотрела на него.

– Может, со мной поедешь, Хрисула?

Костандис ударил посохом в землю.

– Еще чего удумал! С бабами одна морока! Их погоняешь, а они: «Обожди! Я устала». И уж тебе жаль их, горемычных: и на полдороге не бросишь, и с собой тащить обуза. Ты, конечно, волен поступать, как знаешь, но послушай меня: не бери греха на душу.

– Костандис прав! – вмешалась мать. – Не мучай ее, сынок, пусть дома останется.

– Подумаешь, какие нежности! – язвительно произнесла сестра. – Бери ее с собой, она выдержит!

Ноэми не знала, выдержит ли дальнюю дорогу, но сама мысль о том, что она останется здесь, в этом доме, где дохнуть свободно не смеет, пугала ее.

– Я поеду, – заявила она. – Ведь я еще как следует Крит не посмотрела.

– Чтоб тебе не возвращаться! – прошипела сестра.

– Не бойся, я выдержу, – сказала Ноэми и решительно встала. Но тут же ноги у нее подкосились, и все поплыло перед глазами. В последние дни ей было так плохо, что собственное тело казалось чужим, а внутрь будто налили расплавленный свинец.

Кто-то легонько потряс ее за плечо. Она открыла глаза и увидела перед собой мужа со стаканом воды. Улыбнулась, протянула руку, но в голове опять помутилось, и Ноэми сползла по стене на пол, потеряв сознание. Мать побежала за розовым уксусом, растерла невестке виски.

– Видишь, как ей плохо, бедняжке! – сочувственно сказала она.

– Подумаешь! – опять фыркнула сестра. – Как будто нам хорошо.

Козмас подхватил жену на руки и отнес в постель. Ноэми пришла в себя, испуганно взглянула на свекровь, стоявшую у изголовья.

– Извините, мама, – прошептала она.

– Спи! – Старуха, впервые прикоснувшись к ней, погладила ее по голове.

– Спи, Хрисула, – повторил Козмас и нагнулся поцеловать жену. – Тебе лучше остаться дома. Потерпи, я скоро вернусь.

Она кивнула и закрыла глаза.

– Счастливого пути!

Перед отъездом Козмас заглянул в резиденцию митрополита и застал владыку расстроенным.

– Только что получил ответ этого осла, твоего дяди. Пишет, что сдаваться не собирается и чтоб мы не вмешивались в его дела… Ради всего святого, разыщи Михалиса. Скажи, мол, Крит в опасности по его вине. Надо во что бы то ни стало сломить упрямство, и, кроме тебя, никто этого не сможет.

– Сделаю все, что в моих силах, владыко.

Ноэми ждала мужа, сидя в постели. Золотистые курчавые волосы рассыпались по плечам. Она обхватила руками колени и задумалась… До чего ж сильна любовь! Подхватила ее, дочь раввина, и забросила на край света, в эту спальню с иконами, с распятием… Вот если б душа была чистым листом бумаги, может, было бы легче! Вспомнилась прошедшая ночь, запахи базилика и майорана, вливавшиеся сквозь открытое окно вместе с лунным сиянием, тишина – ни лая собак, ни шагов, – только вдали слышался тихий, неумолчный стон моря, которому, видно, тоже не спалось… Но прошлой ночью она была не одна: рядом ровно дышал любимый, чей плод она носит в своем чреве…

Вошел Козмас, присел на краешек кровати. Долго, с несказанной нежностью глядел на жену, будто прощаясь навсегда.

– Пора? – спросила она и стиснула его руку.

– Ноэми, у тебя жар! – встревожился Козмас.

– Нет, милый, для нашего народа это обычная температура, не волнуйся и не смотри на меня так, будто прощаешься… – ответила жена, улыбаясь.

Она хотела добавить «навсегда», но вдруг испугалась. Ей так хотелось крикнуть: «Не оставляй меня одну в этом доме!» Но женщина совладала с собой.

– Я скоро вернусь, любовь моя! Только закрою деду глаза…

Он все не выпускал ее руку: жизнь становится удивительно простой и светлой, когда вот так держишь живую и теплую руку любимого человека. Так было испокон веков, так будет всегда! В одном коротком мгновении отражается вечность!

Ноэми тоже не могла наглядеться на мужа.

– И ты не смотри на меня так! – взмолился он и поцеловал ее в глаза, ощутив во рту соленый привкус.

Ноэми спрятала лицо в подушку.

Снизу донесся сердитый голос Костандиса:

– Эй, хозяин, ты не забыл, что дед умирает? Поторапливайся! Мать наложила нам целый мешок всякой снеди, так что в пути не оголодаем. Шевелись, а то уж темнеет!

Козмас еще раз склонился и благоговейно, будто икону, поцеловал Ноэми.

– До свиданья, любимая!

– Добрый путь! – прошептала она и прижала к груди его голову. В глазах ее смешивались страх, счастье и боль.

Козмас хотел было снова поцеловать ее, но она прикрыла губы ладонью.

– Нет-нет, довольно! Иди…

Глава XIII

Суров лик страдальца-Крита. Есть в нем что-то горькое и святое – такие лица бывают у матерей погибших героев.

Когда Козмас верхом на муле, а Костандис пешком, с посохом на плече добрались до оливковых рощ и виноградников, уже опустился вечер. Долина раскинулась перед ними желто-пурпурная, как шкура тигра. За спинами купался в закатных лучах покрытый снегом Псилоритис, словно седой сторож, охраняя темно-коричневые или иссиня-черные вспаханные поля. На пути их приветствовали то рощица серебристых оливковых деревьев, то одинокий кипарис, то виноградник, сухой, без листьев, с двумя-тремя забытыми гроздьями, покачивающимися на лозах…

Козмас с жадностью обнимал глазами породившую его землю, и сердце готово было выскочить из груди. Когда на чужбине он думал о Крите, его будто вопрошал не знающий пощады голос: «Что ты сделал для родины за свою жизнь? Мотаешься вдали столько лет и мелешь языком попусту. Кому ты такой нужен?!» А Козмас виновато опускал голову, не зная, что ответить.

Но наконец-то он едет по родной земле, вдыхает ее запахи. Теперь уже не вывернешься, пришла пора дать ответ, и не словами, а делом. Больше нельзя позорить свой гордый род!

Но на какое же дело он идет?! Хоронить одного великана, а другого – уговаривать покориться… Душа заныла. Козмас обернулся к Костандису.

– На-ка закури и расскажи мне что-нибудь про деда, – попросил молодой человек и заложил сигарету за ухо.

– Даже не знаю, что рассказать тебе… Вот мы живем, а старик умирает. Чего только он не ел на своем веку, чего только не пил! Скольких турок перебил, да воздастся ему за это! Ты о нем не горюй, дай Бог всем нам так жизнь свою прожить!.. Счастливый человек! Поднимется, бывало, ко мне в овчарню, принесет убитого по дороге зайца: «А ну-ка изжарь его, Костандис!» И мигом уплетет, все косточки обглодает… Да уж, и поел, и попил всласть, дай Бог ему здравствовать на том свете! А в медовый месяц три кровати сломал. Да-да, не смейся! – Он замолчал, вытер пот с пропыленного лица. – А не слыхал ты, как он на твоей бабке женился?

– Нет, не приходилось. Расскажи!

– Родители никак не хотели ее отдавать за голь перекатную… Они-то зажиточные были хозяева. И потом, он буян первостатейный, во всех восстаниях участвовал. Да и ладно бы только в восстаниях. Из-за каждого пустяка хватался за ружье… Словом, зять им был не по нраву. Дед твой и сватов засылал, и просил игумена из монастыря Господа нашего Иисуса Христа поговорить с ее родителями, но те ни в какую. Тогда Сифакас рассвирепел: «Ну, погодите, вы меня еще узнаете!» Завернул в тряпицу золотое обручальное кольцо, прихватил банку керосина и коробок спичек, сел ночью на коня и прискакал в деревню, где жила твоя покойная бабка. Подъехал к дому и стал поливать его керосином. Родители невесты, почуяв неладное, вскочили с постели и в чем были выбежали во двор. «Ты что удумал, изверг?!» – «Отдайте за меня Леньо, или подожгу дом!» Соседи, испугавшись, что огонь перекинется и на их дома, тоже высыпали на улицу. «Побойся Бога, разбойник!» – «Бог тут ни при чем! Выбирайте: или свадьба, или пожар!» И, вытащив обручальное кольцо, протянул его отцу невесты. «Креста на тебе нет, ведь всю деревню спалишь!» – «А и спалю, если не отдадите за меня Леньо!» Тут люди тоже осерчали: «Да что ж это делается, неужто мы всем миром не найдем управы на этого окаянного? А ну, мужики, берись за ружья!» Бог знает, чем бы дело кончилось, если б не вмешался священник: «Остыньте, прихожане! И ты, Минотис, окстись, чего уперся как баран! Глянь, какой молодец зять у тебя будет!» Крестьяне, кто порассудительней, тоже принялись уговаривать отца. «Ладно, чтоб тебе ни дна, ни покрышки, отдам! Только убирайся сей же час, глаза бы мои на тебя не глядели!» «Уберусь, но вместе с ней!» – стоял на своем капитан Сифакас. Отец, чертыхаясь, пошел за дочерью и вывел ее к жениху. Мать голосила на всю округу. Твой дед нагнулся, втащил Леньо в седло, пришпорил коня и был таков. Односельчане, в том числе и священник, пустились вдогонку и к утру, совсем измученные, добрались до Петрокефало, а жених и невеста к тому времени уж были повенчаны. «А вас кто звал? – крикнул капитан Сифакас крестьянам. – В воскресенье накроем столы, тогда – милости прошу! А теперь убирайтесь!» – Костандис вытащил из-за уха сигарету, чиркнул огнивом. – Вот как настоящие мужчины добывают себе жен.

Они продвигались по глубокому ущелью. На дне его весело бежал по белым камням ручеек.

– Пить хочешь? – спросил Костандис.

– Нет.

– А я напьюсь.

Он лег на камень, опустил бороду и усы в воду и стал лакать из ручья, как истомленный жаждой зверь. Сейчас весь ручей выхлебает, восхищенно подумал Козмас. В душе невольно шевельнулась зависть к этому могучему горцу.

Костандис резко выпрямился, утер бороду, закинул на плечо посох.

– Вот на этом самом камне я порешил кровожадного арнаута[66] Хусейна и поклялся: всякий раз, проходя мимо, буду пить из ручья.

– Один на один? – спросил Козмас (об этом случае, ставшем одной из причин резни в Мегалокастро, он услышал вчера от митрополита).

– Конечно, – отозвался Костандис. – Я долго подкарауливал его здесь после того, как он сжег нашу деревню – ты ее увидишь – и перестрелял стариков и детей.

– И как же ты его порешил?

– Обыкновенно. Взял нож да перерезал собаке горло. А после ушел в горы.

– Значит, ты тоже сражался в горах?

– А то я не критянин?.. Как вспыхнуло восстание, сразу сказал Сифакасу: «Передай овец Харидимосу, он старик, и в отряде от него все равно проку мало. А мне позволь взять ружье вместо посоха». «Бери, Костандис, – согласился хозяин, – и бей их, пока сил хватит. Смотри, не опозорь мои седины!» «Будь спокоен, капитан Сифакас, – говорю. – Только уж не обессудь, в отряд к твоему сыну не пойду, так и знай! Он упрям как осел и никому шагу лишнего ступить не дает. Все сам!» Вот я и пошел к капитану Влахосу. Много турок от моей руки головы сложили… А в прошлое воскресенье позвал меня капитан и говорит: «Возвращайся, Костандис, домой, восстанию конец. Я получил бумагу от митрополита, он велит сложить оружие. Так что пора тебе к своим овцам, капитан Костандис!» «С каких это пор, – спрашиваю, – меня в капитаны произвели?» «Да с нынешнего дня, – отвечает Влахос. – Ты славно дрался и подвиг совершил – убил арнаута Хусейна. За это я даю тебе бумагу, отныне ты капитан. Повесь ее в рамке на стену, пускай дети твои смотрят и радуются!» «А что написано будет в той бумаге?» – спрашиваю. «Что ты храбрый воин и за службу твою после освобождения тебе полагается пенсия». Позвал он писаря, тот долго что-то строчил на бумаге, а после капитан Влахос приложил к ней свою печать.

– И куда ж ты эту бумагу девал, капитан Костандис?

– Известное дело – порвал! Разве я кровь проливал за ради какой-то бумажки? Я для Крита старался!

И, посвистывая, пошел дальше.

На землю опустились густые тени. Путники добрались до лежащей в руинах деревни. Им навстречу вышли женщины в лохмотьях. Одна из них протянула Козмасу веточку базилика.

– Добро пожаловать!

– Деревню сжег собака арнаут, – объяснил Костандис. – Он знал, что все мужчины ушли в горы, вот и налетел со своей бандой. Собрал в церковном дворе мальчиков и стариков – всего человек сорок. Один дряхлый, горбатый старик подошел к нему и стал просить, чтоб помиловал хотя бы детей. «Убей, – говорит, – одних стариков, они уже довольно пожили на свете, а мальчиков помилуй». Арнаут засмеялся и толкнул горбуна обратно в толпу. Затем повернулся к своим псам и скомандовал: «По гяурам огонь!»

– Хватит, Костандис, замолчи! – взмолился Козмас.

Но тот был уже не в силах остановиться.

– Раздался залп. Многие упали сразу как подкошенные. Остальные корчились на земле и стонали. Турки вырыли неглубокую яму и побросали туда трупы вместе с недобитыми. До сих пор воняет… Пошли покажу!

– Нет, не хочу! – Козмаса передернуло, и он стеганул мула.

Они выехали на площадь. Уцелевшие жители деревни собрались поприветствовать их. Высокий сухопарый староста снял перед ними шапку.

– Простите, люди добрые, не на что вас усадить, нечем накормить-напоить: все пожгли нечистые поганые.

– И мужчин у нас нет, чтоб встретить вас как полагается, – сдавленным голосом произнесла одна крестьянка и отвернулась, чтобы скрыть слезы.

Женщины жалобно запричитали.

– А ну хватит! – строго оборвал их староста. – Разве мы не пережили того же в шестьдесят шестом? Всего несколько мальцов уцелело тогда из всей деревни. Так возродились же! Пока жив хоть один критянин и хоть одна критянка, наш остров не умрет!

Одна из женщин подала Козмасу холодной воды в миске. Он стал жадно пить, но облегчения не почувствовал.

Староста повернулся к Костандису.

– Господь да освятит твою руку, орел! Да войдешь ты в рай с тем ножом, которым зарезал проклятого турка!

– Пошли! – отрывисто бросил Козмас: у него не было больше сил глядеть на это разрушение. – Будьте здоровы, земляки!

Старики молча, опершись на посохи, смотрели им вслед. Женщины утирали глаза и любовались Костандисом, который ловко перепрыгивал с камня на камень, спускаясь в долину…

Солнце уходило за горы. В сумерках чернели стволы дубов.

– Надо торопиться, – с тревогой сказал Костандис, погоняя мула, – не то до темноты не доберемся до ближайшего поселка. Заночуем у сестры моей матери. В их деревне тоже ни один дом не уцелел, но у тетки золотое сердце, как-нибудь она нас устроит.

Навстречу им попалась старуха, босая, подслеповатая, с вязанкой дров.

– Здравствуй, хозяюшка! – окликнул ее Козмас. – Как живешь?

– Хуже собаки, сынок, – отозвалась старуха. – Не приведи, Господи, человеку пережить такое.

– Что, и тебе от турок досталось?

Костандис незаметно сделал ему знак, чтоб замолчал.

– Чего говоришь, сынок? Недослышу я…

– Будь здорова, хозяюшка! Спешить нам надо.

– А ты сам-то кто будешь? Критянин?

– Критянин.

– Тогда благослови тебя Бог! Смотри нарожай детишек поболе, чтоб не исчезли критяне с лица земли.

Костандис опять хлестнул мула. Старуха осталась позади.

– Ну, считай, дешево мы отделались, – заметил он. – Эта безумная может запросто камнем голову проломить. Как мужчину увидит, чудится ей, что это турок.

Он нагнулся, поднял с земли несколько желудей, быстро очистил их и стал жевать. Козмас удивленно воззрился на него.

– Ты не думай, – засмеялся Костандис, – это не желуди, а каштаны. Как стемнеет, мы часто желуди каштанами называем. С голоду и не то есть станешь… А вот на старуху эту ты не серчай, убогая она. Было у ней четыре сына-сокола. Высокие, стройные, как кипарисы… Все четверо ушли в горы сражаться в отряде капитана Влахоса. Раз ночью спустились в деревню навестить мать. А на рассвете в дом ворвались низами, подняли их с постели, связали по рукам и ногам, поставили к стенке. Мать заголосила, бросилась в ноги главарю. А тот ей: «Выбирай одного из четырех – помилую!» Она взглянула на сыновей и аж затряслась вся. Как же это – выбирать? Трое – они неженатые были – посоветовали ей: «Выбери, мама, Николиса, ведь у него дети!» Но Николис рассердился: «Да, у меня дети! И мой род не окончится. А вам еще надо жениться и наплодить детей, поэтому пусть помилуют кого-нибудь из вас». И завязался меж ними спор: каждый другого выгораживает. Туркам надоело ждать, главарь отпихнул старуху ногой, взмахнул рукой, и все четверо рухнули как подкошенные…

– И ты так спокойно рассказываешь об этом! – взорвался Козмас. – Как же сердце у тебя не надорвется?!

Костандис снова засмеялся.

– Человек все выдержит. Дерево, камень, железо ломаются, а человек выдерживает… Ну да ладно, хватит лясы точить, ночь уже!

Они выбрались из ложбины. Перед ними стеной вставали темные силуэты гор.

– Вон деревня! – указал рукой Костандис.

Козмас пригляделся, но ничего не увидел, кроме груды камней у подножия горы.

– Где? Ничего не вижу!

– Да вон же, перед тобой! Те камни и есть деревня. А люди сейчас выйдут. Гляди, собаки нас учуяли.

Навстречу им с лаем выскочили собаки, тощие как скелеты.

– Ни одного огонька… – сказал Козмас.

– Да откуда ж им масла-то взять? Люди здесь ровно совы: как солнце зайдет – прячутся по развалинам.

– Здорово, земляки! – послышался голос. – Далеко ли путь держите?

– Да к старой Кубелине, – откликнулся Костандис. – Поди, примет нас в своей усадьбе?

Ответом ему был взрыв хохота.

– А еда у вас есть? – спросил кто-то.

– Конечно!

– Тогда накормите и старуху Кубелину. Одеяла с собой принесли?

– А как же!

– Значит, и ей будет чем укрыться!

Эти слова опять были встречены хохотом.

– И они еще смеются! – удивился Козмас. – После всего, что пережили?!

– А что им остается? Поначалу горевали, верно. А потом поняли, что слезами горю не поможешь, и послали горе ко всем чертям. Забрел сюда один лирник и теперь веселит их по мере сил. Бедняги пьянеют без вина. Да, забывчива душа у человека… Потому и говорят, что она бессмертна!

Костандис обвел взглядом груды камня, оставшиеся на месте разрушенных домов.

– Четыре, пять, шесть… Вот и дом моей тетушки! Входить можно без стука – двери-то нет. Эй, кира Кубелина, выдь-ка на балкон!

Появилась тощая старуха в лохмотьях, опирающаяся на клюку.

– А, Костандис, – проворчала она. – До сих пор не образумился?! Кого это ты привел?

– Принимай гостей! – крикнул тот. – Да вели своим служанкам зарезать двух куриц. Одну пускай сварят, а другую потушат в печке с картошкой. А после достанешь из сундука лучшие шелковые простыни и постелишь нам – надо же отдохнуть с дороги.

– Смейся, балаболка, когда-нибудь все это и вправду будет! – ответила тетушка и повернулась к Козмасу. – Добро пожаловать, господин! Проходи сюда, я тут камышей постелила, а этого пустобреха не слушай.

Тот слез с мула и, спотыкаясь, двинулся по развалинам.

Путники присели на камни. Костандис развел костер. Козмас развязал мешок, стал выкладывать приготовленные матерью яства. Старуха подошла.

– Спасибо, что приехали, сынки!

– Садись, тетушка. Угощайся!

– Дай вам Бог здоровья! – Оголодавшая старуха перекрестилась и накинулась на еду.

– Эх, каждый бы вечер так!.. У вас, поди, и вино есть?

Костандис пустил фляжку по кругу. Старуха приложилась к ней и сразу повеселела. Видно, в молодости она была красавицей, но от былой красоты остались одни глаза – большие, черные, блестящие.

– Вот что, тетушка, – сказал Костандис, тоже изрядно хлебнувший из фляги, – а не спеть ли нам развеселую песню?

– Отчего ж не спеть? Песня в горе подмога. Пой!

Как-то с тетушкой Федорой

Мы отправилися в город.

Со мной сладко говорила, а я – с ней.

Ко мне нежно прижималась, а я – к ней.

Тут такое приключилось – Боже мой!

Моя тетка очутилась подо мной!

– Перед этаким соблазном никому не устоять,

Но осмелюсь ли я после тебя тетей называть!

– Не тушуйся, свет мой, поработай,

Завтра стану я обратно твоей тетей!

Старуха хлопала в ладоши, смеялась, открывая беззубый рот. Щеки у нее разгорелись. Козмас не сводил с нее глаз. Вот это люди! – думал он. Нет, никогда и никому не сломить критян!

– Горе к веселью тянется, иначе нельзя, – объяснила старуха, заметив его взгляд. – Потому не оно нас, а мы его одолеем! – Она ударила кулаком по камню. – Меня уж Харон к себе зовет, а я веселюсь. Больше нечем ответить ему, проклятому, ведь семьдесят пять мне стукнуло. А то б нарожала детей – ему назло!

– Расскажи о своем горе, тетушка, отведи душу, – попросил Костандис.

– Да чего ж рассказывать, Костандис? Того и гляди, язык отсохнет… Ну да ладно, слушайте. Прятала я здесь одного пришлого человека от турок, тут неподалеку, кормила его, одевала, сыну своему во всем отказывала, чтоб тому было тепло и сытно. Однажды ввалились ко мне турки – целая свора – и говорят: «Показывай, где прячешь того человека, не то убьем твоего сына». «Не видать вам его! – отвечаю. – Делайте что хотите, только знайте – это я, старая Кубелина, вам говорю, – вы еще захлебнетесь в крови Крита, и вся Турция захлебнется!» Уж и рассвирепели, собаки. И тут, как на грех, сын мой входит. Схватили его низами, поставили к стенке, прицелились… «Ну что, не одумалась?» – спрашивает офицер. «Молчи, мама! Не выдавай его!» – крикнул он мне. «Не бойся, сынок, не выдам! Прощай!» И убили, собаки, моего сына, а после подожгли дом и ушли.

– Отчего ж ты так поступила, бабушка?! – задыхаясь, воскликнул Козмас.

– Да оттого, что знала, что в одной из деревень Румелии того парня ждет мать, – спокойно отозвалась старуха. – А кому, как не мне, известно, что такое материнское горе!

Всю ночь Козмас не мог сомкнуть глаз, все вспоминал рассказ старой Кубелины. Откуда такая сила в моих земляках? – думал он. Душа, что ли, у них особенная?.. Да, видимо, так. Говорит в ней неугасимое пламя, которое выше жизни и смерти. В Европе такого не встретишь, а здесь поневоле станешь гордиться тем, что ты человек, что ходишь по одной земле с такими людьми…

Они поднялись еще затемно, стали прощаться. Старуха протянула Козмасу камень, обрызганный кровью.

– Вот, возьми на память. Другого подарка у меня нет… – И, указав на бурые пятна, добавила, – это кровь моего сына…

Костандис с посохом на плече шагал впереди, что-то напевая. Козмас молча озирался по сторонам. Теперь он чувствовал, как неодолимая сила вливается в него из этой земли, и знал, что уже не будет ему покоя, ни на минуту Крит не позволит ему расслабиться, передохнуть. Все-таки есть в этом острове что-то нечеловечески жестокое, раз он так не щадит своих детей.

Козмас оглянулся назад, на разрушенную деревню. Среди камней стояли женщины и дети, махали руками, что-то кричали им вслед, даже смеялись. И вот так тысячелетиями переносят они горе и лишения, не жалуясь, не склоняя головы. В самой безысходности видит критянин для себя надежду…

Когда Козмас и Костандис издали увидели Петрокефало, солнце уже стояло в зените. С берегов Африки дул горячий ветер, и море стало покрываться барашками.

Добротная усадьба старика высилась в центре деревни: дом с широкими коридорами и высокими потолками, давильня, маслобойня, конюшня, винные погреба, полные бочек и бурдюков. Дверь была распахнута настежь. Люди входили и выходили, все хотели проститься со старым капитаном, который уже много дней боролся с Хароном. Во внутренних комнатах и по двору сновали беспокойные невестки, подсчитывали, сколько добра в кладовых, сколько провизии в подвалах, делили еще при жизни старика, что кому достанется.

Сифакас, наконец, не выдержал:

– Тьфу на вас, сороки! Вынесите меня во двор, положите под лимонным деревом, чтоб вас не слышать!

Невестки и внуки перенесли старика вместе с постелью во двор.

– Дайте посох, – потребовал он, – и приподнимите меня повыше. Я должен видеть и чувствовать землю.

Ему подложили подушки, дали в руки посох и поставили рядом чашку с водой, если пить вдруг захочет.

– Ступайте все, – приказал Сифакас. – А мне позовите Трасаки.

Оставшись один, он обвел взглядом свое хозяйство: конюшню, давильню, колодец, два кипариса у ворот – и глубоко вдохнул неповторимый запах лимонных листьев и навоза. Потом удовлетворенно погладил широкую бороду, чуть скосил глаза и заметил стоявшего поодаль курчавого паренька.

– Ты чей?

– Костандис, сын твоего сына Николиса.

– А чего здесь торчишь?

– Мне на пастбище надо… Может, я пойду, дед, а то ты больно долго…

– Конечно, ступай. Незачем со мной время терять, я еще не готов… И хорошенько смотри за скотиной!

Паренек приложился губами к старческой руке.

– А как же без благословения? Ведь я для того и околачиваюсь здесь с самого утра.

– Благословляю, внучек! Да, вот еще что: скажи женщинам в доме, чтоб накрыли столы тут во дворе. Пускай трое славных капитанов сядут здесь передо мной и как следует угостятся.

– Да они уж скоро лопнут от угощения: как вчера пришли, так и жрут и пьют без передыху – вот не сойти мне с этого места. Учитель принес лиру, играет им, а они еще к женщинам пристают, даром что на ладан дышат.

– Много болтаешь, сопляк! – строго сказал дед. – Делай что велено. Пригласи сюда капитанов, я хочу их видеть, а если они нетвердо стоят на ногах – поддержи. Да смотри у меня, не вздумай насмехаться над ними! Пошел!

Вбежал запыхавшийся Харидимос. Старик посылал его к капитану Михалису передать, что умирает и хочет попрощаться.

– Ну что, придет?

– Нет, капитан Сифакас, не может он оставить свой пост. Просит, чтоб ты простил его и благословил издалека! А еще велел сказать тебе: «До скорой встречи!» Понимай как хочешь, но это подлинные его слова.

– Ну и правильно! – помолчав, сказал старик. – Буйная голова у моего сына, но теперь, видать, поумнел… Что ж, благословляю тебя, Михалис! – Он сотворил в воздухе крестное знамение. Затем повертел головой. – Ты здесь, Трасаки?

– Здесь, дед!

– Так вот, разуй глаза и навостри уши, я хочу, чтобы ты все видел, слышал и понимал.

В калитку вошел Ставрульос, молодой деревенский плотник, – его позвали снять мерку для гроба. Он чувствовал себя неловко: как, при живом-то человеке, этаким заниматься! Но старик делал вид, будто его и не замечает. Плотник приблизился, стал боязливо мерить Сифакаса растопыренной пятерней, а сам решил отвлечь его разговором.

– Как поживаешь? Ты нынче молодцом, слава Богу! Может, еще и одолеешь проклятого Харона!

Старик взглянул на него из-под прикрытых век и усмехнулся.

– Да ты не робей, Ставрульос, снимай мерку открыто!

Плотник смутился еще больше.

– Да о чем это ты, капитан?

– Делай свое дело, тебе говорят!

Рука его потянулась к посоху, и паренек испугался. Вытащил из-за пояса метр и приложил к телу старика.

– Ну, сколько?

– Метр восемьдесят пять, капитан!

– Да, усох я, сморщился! – вздохнул Сифакас. – Теперь в ширину меряй.

Ставрульос измерил ширину и нерешительно затоптался на месте.

– Ступай, ступай, горемычный, но гляди, чтоб гроб был из хорошего дерева. Орех у тебя есть?

– Есть, а как же!

– Вот из ореха и сработай. А ты, Трасаки, проследи, чтоб не обманул. Сумеешь распознать ореховое дерево?

– Сумею, дедушка.

Тем временем женщины накрывали во дворе столы, принесли жареное, закуски, кувшины с вином и медные кубки. Лежа на подушке под лимонным деревом, старик Сифакас наблюдал за ними. Две пчелы жужжали над его косматой головой, муравьи выползли из земли и цепочкой тянулись по его босым волосатым ногам. Старому капитану было приятно чувствовать муравьиное щекотание, вдыхать запах свисавших над ним лимонов.

– Где ж капитаны-то? – спросил он.

– Идут, вот они!

С трудом повернув голову, он увидел, как трое дряхлых капитанов, сбив набекрень фески и распустив пояса на суконных шароварах, в обнимку приближаются к нему.

– Держись крепче на ногах, – шепотом подбадривал один другого. – Не ровен час, опозорим свои седины!

– Ой, нет, братцы, сейчас упаду! – еле-еле вымолвил в стельку пьяный учитель, он вправду готов был рухнуть, хотя друзья и подпирали его с боков.

Хмельные капитаны едва не споткнулись о лежавшего на земле старика.

– Ну что, жив еще, орел?! – горланил капитан Мадакас. – А мы уж наелись-напились за упокой твоей души!

– То-то я гляжу, вы наелись! – проворчал Сифакас. – Недаром у вас при виде накрытых столов глаза так и засверкали. А ведь со вчерашнего дня роздыху своей утробе не даете! Может, уже довольно жрать да пить, может, пора уже и потолковать по-мужски?

Учитель хотел было с достоинством ответить, но язык его не слушался. Поэтому он смог только чуть пошевелить губами.

– Молчи, грамотей! – цыкнул на него Кацирмас и зажал ему рот ладонью. – Молчи, пьяное рыло, не срами товарищей! – Он повернулся к хозяину дома. – Долгих лет тебе, капитан Сифакас! – Он торжественно приложил руку к груди. – Мы рады, что застали тебя в добром здравии. Поели и попили всласть и еще столько же съедим и выпьем за твое здоровье! А там уж и потолкуем, куда нам торопиться!

– Нам некуда, – возразил старик, – а ему есть куда!

– Кому?

Сифакас указал пальцем на землю:

– Харону!

– Но нас все-таки трое, – заплетающимся голосом откликнулся Мадакас. – Трое да ты четвертый! А он один, так что пусть подождет!

Капитаны, точно по команде, пошатнулись, похожие на чудище о трех головах и шести ногах. Учитель едва не упал и не потянул за собой остальных, но те все же сумели с ним справиться и устояли на ногах. Внуки и невестки, глядя на пьяных вояк, не утерпели и покатились со смеху.

– Нечего зубы скалить! – сердито прикрикнул на них старик Сифакас. – Это большие люди, и вы их всяких почитать должны. А ну помогите им сесть за стол.

– Не подходи, голову размозжу! – взревел капитан Кацирмас. – Я сам могу идти! – Он оторвался от товарищей, сделал один широкий шаг и налетел на стол.

Наконец с грехом пополам капитаны уселись, налили себе в кубки вина. Учитель снял с плеча лиру, поставил на колени. Но прежде, чем ударить по струнам, схватил со стола кусок мяса и с жадностью вонзил в него зубы.

Правда, играть он так и не начал, поскольку в воротах появился Козмас. Взглянул на лежащего под лимонным деревом старика, на еще троих, что застыли с кусками мяса в руках, на женщин и детей, столпившихся во дворе, и остановился в нерешительности. Сифакас заметил его, сдвинул брови.

– А это кто там в узких штанах?

– Твой внук, – ответил Козмас и сделал шаг вперед.

– Внук? Который?

– Сын капитана Костароса, твоего старшего сына.

– Вон оно что! Ну заходи, коли так. – Старик протянул ему навстречу свою могучую ручищу. – Дай, благословить тебя… Эх, будь у меня времени поболе, так я бы расспросил, где ты шлялся столько лет, чего нашел в своей Европе… Да недосуг, прогорело все масло в моей лампаде, скоро навсегда она потухнет!

Козмас встал на колени, старик положил ладонь ему на голову.

– Говорят, ты все бумагу мараешь. Брось, негоже… Так, пожалуй, докатишься до Криараса, тот тоже все сочиняет и ходит с сумой по деревням.

Козмас вспыхнул. Все его ученые труды вдруг показались жалкими, ничтожными, а сам он себе представился тупицей и пустозвоном.

Старик сверлил его своими проницательными глазами, точно пытался заглянуть в душу. И откуда в его роду берутся эти писаки?..

– Женат? – спросил он, наконец.

– Женат.

– На еврейке, слыхать, женился?

– Да, – подтвердил Козмас и робко поднял глаза на деда.

– Это ничего, люди везде люди, у всех есть душа. Я так считаю: полюбилась тебе женщина – бери ее, не смотри, какого она роду-племени. Была бы честная, да хозяйка хорошая, да сынов могла рожать – чего еще от баб требуется!

– Она добрая, дед, тебе бы она понравилась… К тому же нашу веру приняла.

– А телом-то не больно хлипкая? Ведь, чтобы семена проросли, хорошая почва нужна. Сколько лет вы женаты?

– Два года.

– И что, детей до сих пор нет?

– Пока нет.

– Чем же ты, бездельник, занимаешься по ночам, что за два года мне правнуков не настрогал? Заруби себе на носу: грамота до добра не доводит! А жене накажи, чтоб рожала сильных критян, а не какое-нибудь барахло.

– Да она, дед, уже носит твоего правнука.

– Вот это дело! Благословляю. Сифакасом назови, слышь? В нем будет мое воскресение… Ну ладно, теперь отойди-ка в сторонку!

Старик поманил к себе киру Катерину, что стояла поодаль, скрестив на груди руки.

– Принеси еще одну подушку да приподними меня. Я говорить буду. Трасаки, сорви-ка лимон и дай мне: хочу хорошенько запомнить, как он пахнет… Расступитесь все, освободите место… и молчок, пока мы, капитаны, беседуем!

Старики капитаны все еще набивали утробу. Учитель, приклонив тяжелую голову к стволу кипариса, играл на лире и со слезами на глазах пел свою любимую песню:

И порох, и дробь свою

На певчих птиц я растратил.

Теперь только слезы лью:

Пальнуть во врага не хватит!

Старик хлопнул в ладоши.

– Эй, капитаны! Сдается мне, желудки у вас дырявые, а ну заткните их! Я ведь не на пирушку вас позвал. Ты, учитель, брось своих певчих птиц и слезы, закинь лиру за спину! Вот что, бабы, – старик повернулся к невесткам, – подайте им воды умыться, одеколону, чтоб не воняло! Приведите их в порядок, и пусть подойдут ко мне.

Невестки побрызгали на капитанов одеколоном, дали понюхать розового уксуса для отрезвления. Затем, чуть не волоком, подтащили их к старику и усадили. Один, скрестив ноги, поместился слева от старика, другой – справа, а учитель присел в ногах.

Старик Сифакас так торжественно поприветствовал капитанов, будто видел их впервые:

– Капитан Мадакас, прославленный сухопутный воин! Капитан Кацирмас, бравый морской волк! И ты, учитель, капитан, который сражался с пером и бумагой в руках, вел счета, писал гневные послания туркам и европейцам! Добро пожаловать в мой скромный дом, капитаны!

– Здоровья тебе, капитан Сифакас, долгих лет! – хором ответили старики.

Хозяину трудно было говорить, он перевел дух, глотнул воды и продолжал:

– Помните, братья, как все мы сходились на совет во время каждого восстания где-нибудь в дубовой роще или в монастыре, как давали клятву, обнимались на прощание и шли на смерть? Так вот, здесь, под моим лимонным деревом, мы будем тоже держать совет. Уже много дней прощаюсь я с жизнью, исповедался, причастился, а все не умираю. И не умру, капитаны, пока мы, четверо старейшин, не окончим совет. Вы хорошо меня поняли, братья? Прояснилось у вас в голове? Или, может, я просто воздух сотрясаю?

– Что ты, что ты, капитан Сифакас! – отвечали капитаны, приложив руку к сердцу, будто давая клятву. – Говори, мы все понимаем!

– Ладно, коли так. Мне сто лет. Жизнь моя вам известна, вся она перед вами как на ладони. И что бы я ни делал – сражался или в поле пахал, радовался или горевал, – вы тому всегда были свидетели и подтвердите, что жил я по совести. А теперь мой час пробил. Разверзлась твердь земная и собирается поглотить меня. Ну и пусть Харон отведет душу! Смотрите, сколько народу я после себя оставляю! – повернув голову, он указал на дочерей, внуков, правнуков. – Целый отряд!.. Поэтому смерти я не боюсь, черт ее дери! Другие заботы не дают мне покоя. – Он вздохнул и помолчал немного, а потом сказал дрогнувшим голосом. – Не спится мне, капитаны, мысль одна, словно червь, меня точит. – Старик обвел взглядом своих собеседников и немного повысил голос, – слышите, что я вам говорю? Ты, учитель, никак, уже спишь!

– И вовсе нет! – обиженно возразил тот. – Говори, какой такой червь?

– А червь вот какой, братцы… Оглядываюсь я на свою жизнь и думаю: откуда ж мы пришли и зачем? И куда уходим потом, когда она кончается? Вот какой червь точит мое сердце!

Капитаны встрепенулись, почесали в затылках. Каждый, видно, хотел что-то ответить, но ни один не нашел подходящих слов.

– Что, озадачил я славных капитанов? Никогда, поди, не точил вас этот червь?

– Никогда, – кивнули все трое.

– Вот и меня никогда… Бог свидетель, первый раз в жизни приполз ко мне червь невесть откуда и не дает покою. А поделиться-то не с кем! Сыновья молоды еще – ну что такое пятьдесят-шестьдесят лет! Ум еще не созрел, где им понять это? Правда, старшему, Костаросу, будь он жив, было бы уже за семьдесят, он бы уже кое-что мог уразуметь, но нету его – сгорел в Аркади… Ну, я и решил собрать старых соратников и открыть перед вами душу. Головы у вас добрые, зрелые, точно колосья, полные отборного зерна! Так что поведайте и вы мне как на духу все, что наболело. Подзаправились вы знатно: вино – оно скоро языки развязывает… Мне без этакой исповеди помирать не годится, да и вам скоро за мною, стало быть, не без пользы будет. Начинай ты, капитан Мадакас. Ты после меня самый старый. Сколько тебе было в двадцать первом-то?

– Двадцать два.

– А мне чуть поболе тридцати… Ну давай говори, немало лет живешь ты на этом свете, небось жизнь многому тебя научила.

Капитан Мадакас неторопливо погладил густую бороду, собираясь с мыслями.

– Так ты за этим и звал нас, брат Сифакас? – спросил он, наконец. – Да, орлы, попали мы в переплет. Ты только глянь, учитель, чем он заставляет нас расплачиваться за угощенье! Что скажешь, учитель?

– Оставь учителя в покое! – нахмурился старик. – Тебя спрашивают, для чего ты жизнь свою прожил, так ты отвечай толком, не увиливай!

Мадакас неторопливо скрутил цигарку.

– Что тебе сказать, старик? Заковыристые вопросы задаешь. Никогда я над этим не думал, и не раскаиваюсь. Жил как живется, а приходила беда – шел драться с турками. Только платок потуже затягивал, чтоб мозги не растерять, и в самую гущу… Женился, наделал кучу детей. Хлеб сеял, убирал и ел. В церковь ходил помолиться перед святыми образами. И никогда не спрашивал себя, для чего ем, о чем молюсь, за что убиваю. Так легко ли в одночасье ответить тебе, капитан Сифакас? Погоди немного, дай с мыслями собраться.

– Что ж, соберись, – отозвался старик и устало прикрыл глаза.

Мадакас обернулся к стоявшему в стороне сыну.

– Эй, Яннакос, неси-ка сюда мешок!

Все застыли в ожидании.

– Чего стоишь, Козмас? – окликнул умирающий старшего внука. – В ногах правды нет. Бери скамейку и присаживайся. Тебе понятно, о чем речь?

– Конечно, дед, – кивнул Козмас и уселся прямо на земле, скрестив ноги.

Яннакос положил у ног отца холщовый мешок. Тот, загадочно улыбаясь, вытащил всем на обозрение бутыль с широким горлышком, плотно закрытую куском кожи.

– Это и есть твой ответ? – сурово спросил старик. – Говори, не тяни, чего принес!

– Отправляясь в дорогу, я всегда беру с собой хлеб, вино и вот эту бутыль…

Он поднес к самым глазам Сифакаса сосуд, окрасившийся кровавыми лучами закатного солнца.

– Ну что, разглядел? – спросил капитан Мадакас, вертя бутыль так и этак.

– Не пойму… Какие-то куски мяса в воде.

– Не в воде, а в спирту. С тех пор как один турок в двадцать первом повалил меня наземь и откусил ухо, я дал себе клятву: как только мне посчастливится снести башку какому-нибудь ихнему главарю, я буду отрезать им уши и класть их в бутыль со спиртом… Про мою жизнь что долго рассказывать – взгляни лучше на эти уши. Вот это, волосатое, я оттяпал у грозы христиан Али-бея… Он убил моего брата Панагиса, а после отправился к себе на хутор за Ретимно и загулял там. Во всем доме огни зажег, чтоб все видели, какой у него праздник. А я в тот вечер приехал за ним и обосновался поблизости в турецкой кофейне. Сижу себе, наргиле покуриваю. «Ну-ка подай мне угольков, – говорю хозяину кофейни, – а то затухает». Только он отлучился за углями, я шмыг в дверь и лечу к хутору Али-бея. Ворвался в дом, а он уже храпит у себя в спальне, на втором этаже. Взмахнул саблей – голова с плеч. Я одно ухо отрезал, завернул в платок и мигом вернулся в кофейню. Не успел войти, как хозяин кофейни уже несет мне уголья. Вот так никто и не заметил, что меня не было. А на другой день, когда весть о смерти Али-бея достигла паши, он лишь головой покачал: «Бьюсь об заклад, то дело рук Мадакаса!» Однако ж турки, что вечор были в кофейне, клялись все как один: «Да нет, капитан Мадакас на наших глазах целый вечер сидел и курил наргиле!» – Он хорошенько встряхнул бутыль. – А вот это, большое, черное, с серьгой – смотри! Арапа Ремадана помнишь? Это его ухо! Тоже многих христиан погубил, чтоб ему сгореть дотла в геенне огненной! Знаешь, что делал, изверг? Открывал сундук, заставлял женщин класть груди на край, после захлопывал крышку и сам садился сверху… Я подкараулил его как-то в сумерках на берегу моря. «Эй, Ремадан! – окликаю его. – Неужто ты Бога не боишься?» «Он меня боится! – отвечает нехристь. – Ремадана все боятся!» «Ты Ремадан, а я Мадакас, – говорю и берусь за кинжал. – Проверим, кто кого испугается?» «Я без оружия, тебе повезло сегодня, гяур!» – «Держи, у меня есть лишний!» Он поймал на лету мой нож, стали мы биться. Долго бились, уж темно стало вокруг. Кровь так и хлещет, а мы не замечаем – сцепились и рычим, точно звери… То и дело ныряли в волны освежиться и опять кидались друг на друга. Тут случись какой-то турок, хотел было прийти ему на помощь, но Ремадан в крик: «Пошел прочь, распорю, как сардину!» «Молодец, Ремадан! – говорю я. – Смелое у тебя сердце!» «И у тебя, капитан Мадакас! Оба мы смельчаки!» – «Потому-то один из нас и должен погибнуть!» Я бросился на него с новой силой и захватил его врасплох. Опрокинул на спину, сел на него верхом и вонзил нож ему в кадык. А потом отрезал на память вот это огромное ухо с серьгой… А вон еще одно – видишь, чуть позеленело… Это Мустафы-мясника. А под ним – одного арнаута, а рядом плавает ухо имама… Ну и голосище был у него, проклятого, прямо как колокол! Надо было и язык у него отрезать, жаль, вовремя не догадался! А вот это маленькое, похожее на морскую черепашку, – Пертефа-эфенди. Красив был, дьявол, что твой святой Георгий! Не моя вина, что он разъезжал на коне по нашим кварталам и охотился за женщинами! Не каждая устоит перед этаким красавцем!.. Словом, их надо было спасать, и как-то ночью пробрался я к нему в дом. Ну, с ним-то и возни никакой не было, он ведь только с бабами удал, а против меня куда ему! Взял я нож, чик его по нежной шейке, и вот это кругленькое ушко мне досталось. Да, у каждого уха своя история, каждое – памятка об одном из критских восстаний. Здесь есть и от двадцать первого года уши, и от тридцать четвертого, и от сорок первого, и от пятьдесят четвертого, и от семьдесят восьмого… Вот только в этот раз не добыл ни одного уха… Старый стал, на подвиги не гожусь… А прежде-то был настоящий зверь… Такие дела творил, прости, Господи! Как восстание – сразу бросаю дом, детей, поля, виноградники… Ничем меня не удержать было, точно моего прославленного вожака, капитана Коракаса… Э-эх! – вздохнул старик. – Вот человек был, свет еще таких не видывал. Да, пожалуй, он и не человек был, а скорей архангел, сошедший на землю. Мы по сравнению с ним – мошкара! Не то что пошутить там, посмеяться – слова лишнего не проронит. А глаза круглые, злющие… И не было у него ни одного изъяна – не пил, не ругался, с женщинами ни-ни… А в бою ни назад, ни вперед не смотрит – мчится, не разбирая дороги, и косит врагов направо-налево. Притом ни сабля, ни пуля его не брала. Так вот, мы с Коракасом такие зверства чинили, что…

Старик Сифакас слушал-слушал, ерзал на подушке, яростно царапал ногтями лимон и, наконец, не вытерпел, в сердцах перебил капитана:

– Убери ты бутыль, Мадакас! Нашел чем похваляться – зверствами своими! Я разве об этом тебя пытаю? Ты мне ответь, зачем на свет явился! Уши резать? Вот ты смотришь на свою жизнь сквозь эту бутыль – неужто ни разу совесть тебя не кольнула? Ни разу не усомнился, верный ли путь ты избрал? Не пришло ли время покаяться?!

– Мне – каяться?! – взревел капитан Мадакас. – Да если б мне Господь дал начать все сызнова, то я и женился бы вновь на своей жене, и детей бы столько же народил, и турок бы тех же самых порешил, а к ним в придачу еще сотню-другую… Нет, ничего бы я не изменил в своей жизни, ни одной малости! А когда предстану перед Всевышним, возьму с собой вот эту бутыль и скажу: «Либо принимай меня вместе с нею, либо вовсе не нужен мне твой рай!»

– Выходит, ты только затем и родился, чтобы убивать?! Ради этого и пришел на землю?

– Зачем ты так, капитан Сифакас? Я этого не говорил, я… – Он поскреб в затылке и вдруг воскликнул, словно снизошло на него озарение. – Я за свободу боролся! Вот ты спрашиваешь, для чего дана нам жизнь, куда мы пришли и куда идем… Черт побери, сперва я и впрямь не знал, что ответить. Но сейчас будто прояснилось в голове. Мы пришли из рабства, а идем к свободе. Мы родились рабами, Сифакас, и всю жизнь боремся за то, чтобы стать свободными. Но свобода так просто не дается, ее кровью завоевывают. Вот я и убивал турок. Другого ответа у меня нет. Теперь я стар, руки опустились, кинжал ржавеет в ножнах. Так пускай приходит Харон – жизнь прожита не зря! – Он повернулся к сыну. – Положи, Яннакос, мешок на место!

– Золотые слова! – одобрительно кивнул Сифакас. – Хоть и на старости лет, но ты все же понял свое предназначенье. И слава Богу! Давай других послушаем – может, этот путь не единственный. Твой черед, капитан Кацирмас.

Старый корсар сжал кулаки, его раскосые глаза злобно сузились.

– А по какому праву ты нас допрашиваешь, капитан Сифакас? Чего раскомандовался? Думаешь, если ты на несколько лет старше, так тебе и позволено веревки из нас вить? Не выйдет! Хочу – говорю, хочу – нет!

– Не ерепенься, пират! – в тон ему ответил старик. – Не потому я допрашиваю, что старше вас, а потому, что первым ложусь в землю. Времени на раздумья у меня не осталось, понял? Кому же охота умирать в темноте? Я помощи вашей прошу, братцы, а вы мне отказываете. Так не годится!

– Ладно, не кричи, – ответил Кацирмас. – Ты же не корабль, чтоб тебя спасать. Я – моряк, всю жизнь проплавал, только на море и умею оказать помощь, в другом месте ее от меня не жди.

– Так ведь я тоже тону! – взмолился старик. – А утопающий хватается даже за собственные волосы.

– Вот за них и хватайся, а нас оставь в покое. Я понимаю: ты стоишь на пороге преисподней и тебе страшно. То, что ты называешь червем, и есть твой страх. Но дружба дружбой, а сказать тебе, куда ты идешь, чтоб облегчить твою душу, мы не в силах. Мы живем без руля и без ветрил и так же умираем. Куда ветер подует, туда и плывем. А рано или поздно корабль дает течь, ты еще пытаешься держаться на плаву, вычерпываешь воду, но она все прибывает, и тут уж зови не зови на помощь – все равно пойдешь ко дну. Вот так и в жизни… Что же делать, спрашивается? А вот что: вычерпывать воду, не сидеть сложа руки, не сетовать на судьбу, тогда и встретишь смерть достойно, не опозорив себя. Так-то!.. Может, потому, капитан Мадакас, что я не был привязан к земле, как ты, не привык я видеть жизнь сквозь шоры и всех делить на турок и христиан. Да-да, у тебя глаза прикрыты, оттого ты наотрезал ушей и хвастаешь: «Вот она, моя жизнь!» А я плавал по большим просторам, весь мир повидал, бывал даже в тех краях, где на солнце хлеб печется, и мне разные люди встречались – и белые, и черные, и желтые. Поначалу я тоже твердил: лишь у христиан человеческий дух, а от остальных воняет, как от свиней. Но год за годом все больше убеждался: люди одним миром мазаны и от христиан вонища не хуже, чем от прочих. Когда я это понял, то пошел в пираты. Подружился с алжирцами, подняли мы черные паруса, стали устраивать засады в проливах. Брали на абордаж корабли, убивали, грабили, а добычу прятали на пустынных островах. Помните, как однажды выгрузил я в Грамбусе целый корабль корицы, гвоздики и мускатного ореха – весь Крит тогда благоухал! И тебе, капитан Сифакас, послал ишака, груженного пряностями.

– И долго ты будешь переливать из пустого в порожнее? – полюбопытствовал старик. – Не пора ли к какому-нибудь берегу пристать?

– Нет уж, ты слушай, сам того хотел. Мы не боялись ни Бога, ни черта, ни людей. Я был среди них один христианин, но, как они, брил голову и оставлял только клок, чтоб заплести на макушке косичку. Мы нападали на все корабли, не пропускали даже те, что везли паломников в Мекку или в Иерусалим. Грабили, убивали… С волками жить – по-волчьи выть. Сколько разных денег прошло через мои руки, скольких женщин я изнасиловал, а потом бросил в море. Так что зверствовал еще почище тебя, капитан Мадакас! И тоже не каюсь, слышишь, старик? Раз Господь создал меня волком, значит, мое дело – ягнят есть. А родись я ягненком, меня бы съели, и на здоровье! Таков порядок в мире, и не моя в том вина, а того, кто все это устроил!

Капитан Кацирмас метнул быстрый взгляд на старых своих товарищей, как бы ожидая, что кто-нибудь ему ответит, возразит… Но никто не проронил ни слова.

– Старый я стал, капитаны, – продолжал он. – Фальшборт дал трещину, киль обломился, насосы не работают. Вот и бросил якорь в порту. Силы порастратил, зато ума набрался и прикидываюсь теперь овцой… Только и осталось, что сидеть у источника и облизываться на молодок, когда они приходят за водой. Порой даже слезы наворачиваются, как вспомню о прошлых своих подвигах. «Чего разнюнился, дед?» – смеются девушки. «Да вот помру скоро, жаль оставлять здесь таких красавиц!» Ей-богу, будь я султаном или пашой, отобрал бы самых красивых и повелел зарезать у меня на могиле, а потом закопать вместе со мною!

– Довольно! – не выдержал Сифакас. – Час от часу не легче! И как только земля носит этаких зверей!

– Но ты ведь сам просил открыть люк, я и открыл. А когда черти стали выскакивать, ты струсил! Теперь уж терпи, дай выскажусь до конца… Ты спрашиваешь, откуда мы явились сюда… Из земли, капитан Сифакас! А куда уйдем? В землю же! И нечего тут мудрствовать: ежели ты волк – так ешь овец, а ежели овца – пожелай волку приятного аппетита! И вот еще что вам скажу: Бог – он самый матерый волк и есть. И овец, и волков жрет вместе с потрохами!

– Не богохульствуй, разбойник! – вскричал Мадакас и замахнулся на старого пирата. – Видно, от вина у тебя в голове помутилось. Сам не ведаешь, что несешь!.. Матерый волк не Бог, а Харон!

Капитан Кацирмас засмеялся.

– Да один черт! Хотя что с тобой говорить: ты ведь никогда своим умом не жил! А ты, Сифакас, если не по нраву тебе мой ответ, так и не пытал бы меня, лучше велел бы своим домашним поднести мне винца.

– Налейте ему! – кивнул старик внукам. – Исповедался, теперь пускай причастится! – Он помолчал, свесив голову. – Ладно, Кацирмас, я не судья, чтоб выносить тебе приговор. Господь слышал твои слова, вот пусть он тебя и судит! – И старик обернулся к учителю, до сих пор не сказавшему ни слова. – Давай, грамотей, высказывайся, и до тебя очередь дошла.

Учитель снял с плеча лиру.

– Я всю жизнь языком болтаю. Надоело! Да и вопрос твой, капитан Сифакас, очень уж непростой. Чего тебе втемяшилось – не пойму… Все это словами и не выразишь.

– А для чего ж тебе язык даден! – огрызнулся старый капитан. – Для чего у тебя голова на плечах?! Человек, который не слышит, не говорит, не думает, он же хуже мертвеца!

– Не сердись, Сифакас. Это вопросы можно выразить словами, а отвечать словами не обязательно.

– Так отвечай, как умеешь. Я желаю услышать ответ!

– Хорошо, брат. Твое желание – закон! Я отвечу тебе на лире. Считай, что лира – это мои уста. Поймешь, что она говорит – твое счастье. Не поймешь – так темным и отправишься в иной мир.

– Играй на лире, Господь с тобою! – отозвался старик и закрыл глаза.

Небо потемнело, упали первые крупные капли, звонко разбиваясь о листву лимонного дерева. Одна покатилась по щеке старика, по густым усам. Он высунул язык и с жадностью слизнул ее.

Учитель прильнул к лире, будто слился с нею. Темный двор наполнился веселым смехом, звоном колокольчиков. Будто школьники гонялись друг за другом на перемене, заливисто хохотали… Или птицы ранним утром проснулись в листве, сразу опьянев от солнечных лучей…

Все вокруг заслушались этими дивными звуками. Старые капитаны точно впали в забытье и вернулись во времена далекого детства. Внуки и невестки подошли ближе, разинули рты. Даже батраки бросили работу и, не обращая внимания на дождь, уселись на голой земле, вытянули шеи.

Сифакас чувствовал, как его массивное тело теряет вес и плавно взмывает в вышину… Вот он, легкий как облачко, плывет над лимонным деревом, над кипарисами. Еще ни разу в жизни не было ему так легко и радостно… Нет, один раз, пожалуй, было. Это когда вернулся он домой после восстания, вымылся, надел чистое, пошел в церковь и причастился… Да, в тот день он тоже не шагал, а будто летел на крыльях…

Звучание лиры постепенно преобразилось, стало грозным, как клекот сокола, бросающегося на добычу с высоты. Струны взывали и плакали. Капитанам вспомнилась юность, сражения, крики умирающих, женские вопли, ржание взмыленных коней.

«Или верни мне молодость, или замолчи, учитель!» – хотел было крикнуть капитан Мадакас, но лира вновь изменила тональность, зазвучала спокойнее, напевнее. И капитанам представилось, будто издалека, с моря, доносится нежная девичья песня. Или то был голос самого моря, со вздохом наползавшего на прибрежный песок? А может, эти звуки, таинственные, завораживающие, были грустным зовом рая в миг, когда душа отделяется от тела?

Учитель играл самозабвенно, увлекая своей мелодией слушателей. Старику почудилось, что музыкант растворился во тьме и осталась одна лира, рыдавшая под лимонным деревом…

Благостная улыбка озарила лицо умирающего. Его тело, ставшее облаком, зависло над миром, вот-вот прольется дождем, напоит землю, чтобы проросли новые всходы…

Вот она, смерть, подумал старик. Сейчас я увижу тебя, Господи!

Он разомкнул веки, но ничего не увидел. Вокруг было темно, и чей-то голос звал его из темноты тихо, ласково:

– Иди, Сифакас… иди… иди…

– Иду! – шепотом откликнулся старик и закрыл глаза.

Всю ночь лежал он во дворе и мок под дождем, как ствол старого дерева. Козмас встал на колени, закрыл ему глаза, пока веки были еще теплые и податливые. Трасаки тоже примостился рядышком и неотрывно глядел на деда. Впервые он видел смерть так близко. Ему было страшно: а что, если любимый дедушка вдруг схватит его и утащит с собой в землю?.. Хотелось убежать отсюда, но от ужаса Трасаки не решался и пальцем пошевелить.

Деревня всполошилась, прослышав, что старик Сифакас отдал Богу душу. Ворота были целую ночь распахнуты настежь: все шли проститься. Ручища капитана покоилась на камне. Люди молча склоняли колени и целовали ее.

Две старухи обмыли усопшего вином, завернули в белый саван, который выткала для этого случая еще его жена, покойница Леньо. Невестки поставили около него две большие лампады – одну в изголовье, другую в ногах. В мягком мерцающем свете черты Сифакаса смягчились.

– Может, перенесем его в дом? – предложила кира Катерина. – Сколько ж ему мокнуть на земле?

– Нет, – решительно возразил Козмас. – Такова его последняя воля.

Ночь выдалась темная, беззвездная. Дождь временами переставал, но с севера снова надвигались тучи. Принесли дров, хвороста, разложили среди двора костер, чтоб согреться. Яркий свет и потрескиванье сучьев разбудили скотину. Ослы, быки, мулы и конь высовывали морды. Они никак не могли уразуметь, отчего ночью во дворе горит огонь и столько народу… Трое вусмерть пьяных капитанов храпели, привалившись к лимонному дереву.

– Прощай, Сифакас, передавай привет нашим! – восклицали женщины в черных платках и клали на тело веточки базилика.

– Счастливого пути, капитан! – вторили им старики. – До скорой встречи!

Одна иссушенная горем мать положила рядом с покойником грифельную доску своего умершего сына, всю испещренную палочками и закорючками.

– Передай ее моему сыночку, уважаемый, прошу тебя! Его зовут Димитракис, мы соседи с тобой, на нем еще такая красная шапочка с помпоном.

Кира Катерина набросила толстое шерстяное одеяло на плечи спящим капитанам, а то простудятся, не дай Бог. Затем положила руку на плечо Трасаки.

– Пойдем, сынок, скоро полночь, спать пора.

Но Трасаки воспротивился:

– Тут побуду, с дедом. Отец ведь не пришел, так я заместо него…

В отблесках костра жестко и пронзительно сверкнули его глаза. Ну точь-в-точь отец! Она не стала спорить, отошла. Опять зарядил дождь. Риньо и другие внучки разносили кофе всем участникам ночного бдения. Порой во дворе воцарялась тишина, и слышались только извечные голоса ночи: стрекот цикад, уханье птиц, лай неугомонных собак. И вдруг тьму прорезали крики первых петухов. Занималась заря.

При первых лучах солнца старики капитаны приоткрыли глаза. Взглянули на торжественно застывшее чело Сифакаса, ни один не шевельнулся. Как по команде, они снова погрузились в сон.

В полдень гроб притащил на плечах Страврульос. Трасаки тут же подбежал потрогать дерево. Плотник сдержал свое обещание: чистый орех.

В два часа пополудни гроб с телом вынесли за ворота. Сначала обошли соседние улицы, затем медленно двинулись к окраине, останавливаясь на каждом перекрестке. Девичьи руки бросали из окон цветы и базилик, будто на плащаницу.

Старика провожала вся деревня. Шли молча, без шапок. Уже за околицей, на подходе к кладбищу, процессию застиг страшный ливень. Небо разорвали молнии.

Долго ждала дождей критская земля. Крестьяне начали побаиваться, как бы солнце не иссушило семена, брошенные в землю. Теперь они благодарно поднимали головы к небу, с радостью подставляя лица дождевым потокам.

– Это Сифакас замолвил там за нас словечко, – предположил один старик.

– Он любил нашу землю, – добавил другой. – Может, он сам превратился в дождь, чтоб напоить ее.

Когда вступили в ворота кладбища, ни на ком нитки сухой не было. Два дюжих парня – внуки – принялись рыть вязкую рыжеватую землю… Гроб медленно опустили в могилу, живые бросили сверху по горсти и сквозь стену дождя направились к усадьбе Сифакаса, где их уже ждал поминальный стол с зажаренным черным бараном, которого старик сам отобрал для своих похорон.

Козмас устало закрыл глаза. Надо передохнуть, времени осталось совсем немного: до рассвета он должен был попасть в лагерь капитана Михалиса.

Молодой человек и не заметил, как погрузился в дрему, и откуда ни возьмись предстал перед ним покойный отец. Окинув сына хмурым взглядом, он начал подниматься по лестнице на второй этаж. Кровь застыла в жилах у Козмаса.

– Ты куда, отец?! Не тронь ее!

Тот обернулся. Вид у него был жуткий. Вислые усы, огромная бородавка на правой щеке, черный платок с окровавленной бахромой, а вместо рта – зияющая рана. Из ноздрей его вырывались багровые языки пламени и лизали лицо. Издав зловещий, нечеловеческий клекот, он снова тяжело зашагал по ступенькам.

– Нет! Нет! – вскрикнул Козмас. – Ты не посмеешь! Она жена мне! – И опрометью ринулся за покойником.

Молодой человек протянул было руку, чтобы удержать отца, но мертвец внезапно исчез, растворился в воздухе… И только грохочущие шаги все еще сотрясали лестницу.

Козмас с криком очнулся. Оглядел крестьян, сидевших за поминальным столом, дымящуюся тушу барана с торчащими кверху ногами и страшной рогатой головой – вот-вот разбежится и боднет тебя…

Невестки сновали вокруг с кувшинами вина, и вскоре поминки стали больше походить на развеселую пирушку – не только потому, что хмель ударил людям в голову, у них были и другие причины для веселья. Во-первых, долгожданный дождь напоил, наконец, стосковавшуюся по влаге землю, во-вторых, проклятый Харон в который раз прошел мимо, удовольствовавшись лишь столетним стариком. Так что крестьяне, недолго думая, набросились на еду и выпивку. Попили-поели, и у многих пятки зачесались – так хотелось пуститься в пляс. Да еще женщины то и дело проплывают мимо, призывно покачивая бедрами…

Наконец плотник Ставрульос не выдержал – затянул удалую песню; хорошо, соседи вовремя успели зажать ему рот. А батюшка, чтобы сгладить неловкость, промочил горло вином и гнусаво запел псалмы.

Козмас поднялся, отозвал в сторонку киру Катерину.

– Тетушка, я иду в горы к дяде Михалису. Может, передать ему что или о чем попросить?

– Да его разве упросишь! – вздохнула Катерина. – Если уж что взбредет ему в голову, так он никого не послушает. Пусть весь мир рухнет!..

– Неужели и сына ему не жаль?

– Почему? Жаль! Сына он любит. Одного его только и признает на белом свете… Но решения своего все равно не изменит. Нет такой силы, которая бы заставила его это сделать.

Она вытерла слезы и больше не проронила ни слова.

Козмас подошел к Харидимосу, тот уже был сильно навеселе. В руках он зажал кусок баранины, и сок обильно струился по его клинообразной бородке.

– Я вижу, Харидимос, ты уже заправился для дальней дороги. Вставай, пора!

Старый батрак понурился.

– Куда ж идти-то в такой потоп! Ведь носа своего не разглядишь – темнотища!

– Возьми фонарь, – отрезал Козмас. – Как-нибудь доберемся.

– Ладно, пошли! – вздохнул Харидимос, в душе сетуя на судьбу: это ж надо, только-только разгулялся, и вот отрывают от теплого дома, от вкусной еды, тащат куда-то…

За столом вместо заупокойного псалма звучала теперь песня клефтов. Ставрульос испросил-таки разрешения у священника и грянул так, что стекла зазвенели в доме:

Пора ненастью отступать!

Когда февраль придет опять?

Когда февраль придет опять,

Чтобы ружье мне в руки взять?..

Глава XIV

Старик Харидимос небольшим фонарем освещал извилистую козью тропу. Хмель еще не прошел, потому ступал он неуверенно, то и дело падал и, кряхтя, поднимался и плелся дальше.

– Проклятое зелье! – бормотал он. – С ног сшибает!

Ему до смерти хотелось перемолвиться словечком с Козмасом, но тот явно не намерен был останавливаться.

– Хозяин, давай присядем, поговорим чуток, а то сил моих нет.

– Какие разговоры, Харидимос?! Да и где садиться – не видишь, под ногами вода! Давай двигай поживее.

Козмас торопился: как только рассветет, их могут заметить из долины турки. Но карабкаться по горам было тяжело. Навстречу им по склонам неслись бурлящие ручьи, земля сделалась скользкой, все небо было расчерчено серебристыми зигзагами молний, гром эхом перекатывался от горы к горе.

– Ну поговори со мной, сделай милость! – опять умолял старый пастух. – Расскажи, как живут в том мире, откуда ты приехал. Европейцы такие же люди, как мы, или больше похожи на чертей?

У Козмаса не было никакого желания вести разговоры: к чему тратить драгоценное время на пустую болтовню? Он молча шагал в темноте, не чувствуя обрушивающихся на него с неба потоков воды, будто был одной из этих критских скал, заждавшихся живительной влаги.

Наступила зима. Всевышний точно сжалился над Критом: зарядили дожди, притушили пламя поджигаемых турками греческих деревень и монастырей, а также турецких деревень и мечетей, в отместку спаленных христианами. Уцелевшие возвращались к своим руинам и начинали все отстраивать заново.

Израненный, измученный Крит снова впрягался в ярмо. А в горных пещерах и обителях все еще собирались капитаны, надеясь неизвестно на что. По нескольку раз перечитывали послание митрополита, которое доносило до них голос Греции. Чертыхались, ругали всех и вся, бросали злобные взгляды на небо, сжимали кулаки, но, в конце концов, покорно склоняли головы, вкладывали кинжалы в ножны, прятали ружья на чердаках и, скрепя сердце, возвращались к будничным делам – торговле или пахоте.

Спустился с гор и капитан Поликсингис в обшитой черным крепом феске. Поставил свечу перед иконой святого Мины, покровителя города, пошептал ему что-то и отправился открывать свою лавчонку. Но все валилось у него из рук, никого он не желал видеть – ни суетливых, озабоченных горожан, ни крестьян, въезжавших в крепость через Ханиотские ворота, ни скот, груженный чудом сохранившимися лимонами, апельсинами, бочонками вина и оливкового масла. Губы капитана застыли в вечной гримасе боли. Там, в горах, ему хоть ненадолго удавалось забыться, а здесь…

Он уже раскаивался в своем поступке. И зачем только мы слушались митрополита, думалось ему, зачем покорились Греции? Вот капитан Михалис, дикий Вепрь, единственный среди нас оказался умным. Разве не лучше было погибнуть в горах? Кому она нужна, такая жизнь?..

Поликсингис сидел на пороге лавки, вздыхая и покуривая наргиле. Мимо прошел отец Манолис, его замызганную рясу трепал ветер. Этот так и не покинул Мегалокастро: хоронил, крестил, освящал и наживался на людском горе, отращивая себе еще один подбородок. Сейчас он держал в руках святую чашу. А следом за ним шел Мурдзуфлос, бледный, заплаканный, с зажженным, несмотря на обеденный час, фонарем. Поликсингис перекрестился. Он уже знал печальную новость: священник шел соборовать капитана Стефаниса, который, возвращаясь домой, напоролся на турецкий сторожевой корабль, и в сражении пушечным ядром ему оторвало обе ноги.

– Упокой, Господи, его душу! – прошептал капитан Поликсингис. – Старик был настоящим воином.

Сокрушенно покачав головой, он хотел было вернуться в полумрак своей лавки, но тут краем глаза заметил Вендузоса. Тот шел мимо, укутанный в одеяло, но все равно дрожал от холода, шел и разговаривал сам с собой. Вот уже два дня Вендузос, как неприкаянный, слонялся по улицам и думал, как быть дальше: то ли забрать от кума Йоргараса жену и дочерей, снова открыть таверну, то ли плюнуть на все, вернуться к капитану Михалису и доказать ему, что он тоже мужчина. А то свирепый капитан обошелся с ним позавчера как с полным ничтожеством. «Прощай, Вендузос! – сказал он ему, посылая в город с письмом к митрополиту. – Иди и больше сюда не возвращайся. Я на тебя не в обиде: что взять с Вендузоса!»

При воспоминании об этих словах трактирщика охватывала ярость: такое оскорбление нельзя стерпеть, он еще покажет капитану Михалису, на что способен! Но мысль о семье, о таверне тут же заставила его изменить решение.

Увидев капитана Поликсингиса на пороге лавки, Вендузос застыл, как вкопанный. Вот это да! Такой храбрец, а тоже поджал хвост и бросил поле боя! А почему? Да потому, что это в интересах Крита! А ты, дурья твоя башка, мучаешься, взвешиваешь так и этак… Не бери в голову! В сражении тяжело, но еще тяжелее, когда тебе прикажут сложить оружие, смириться… При виде капитана Поликсингиса у Вендузоса сразу на душе полегчало. Поговорю-ка я с ним, решил он, успокою свою совесть – ведь у меня семья.

– Мое почтение, капитан! – произнес он, подходя ближе. – А я вот с гор возвращаюсь… Большой привет тебе…

– Пошел к черту! – Капитан Поликсингис даже замахнулся на него, хотя умом понимал, что только срывает на бедняге злость за свое малодушие.

Вендузос тоже рассердился. Ах так, ну ладно, проходимец, сейчас ты у меня попляшешь!

– Ну как знаешь, капитан Поликсингис. Я ведь думал, ты тоже захочешь передать ему привет, потому как я опять иду в горы, на свой пост.

Он солгал, чтобы просто подразнить обидчика, а на самом деле чувствовал, что у него не хватит духу на это.

– Ты? В горы? Не смеши, Вендузос!

– А что? По-моему, место настоящих мужчин сейчас там, хотя, может быть, ты другого мнения…

Не дожидаясь ответа, он гордо зашагал дальше. И неожиданно для себя утвердился в этой мысли. Да, именно так он и поступит, назло Михалису и Поликсингису. А семья… что ж, Всевышний не оставит ее: позаботится о жене, выдаст замуж дочек.

Вендузос, как на крыльях, прилетел в церковь Святого Мины. Подошел к образу помолиться. Святой, весь сверкая серебряными доспехами, улыбался с иконы, словно благословляя его. «Счастливый путь, капитан Вендузос! – как наяву услышал трактирщик. – Я всегда надеялся на тебя. А о жене и дочерях не беспокойся: возьму их под свое покровительство».

Гордый и счастливый, Вендузос перекрестился и вышел из церкви. Услышав голоса, поднял голову и увидел в окне резиденции митрополита физиономию карлика Харилаоса. Какого черта нужно этому богохульнику, этому обирале у владыки?..

А митрополит сам позвал к себе этого пигмея и выставил богатое угощение. Он преследовал определенную цель. Из Афин в Мегалокастро стали возвращаться беженцы, а их дома были дочиста разграблены турками – одни голые стены остались. Владыка решил уговорить ростовщика Харилаоса помочь несчастным христианам. Карлик хорошо нажился на восстании – это всем известно. Скупал у людей за кусок хлеба вещи и драгоценности. Сундуки его ломились от всякого добра, так пусть теперь ссудит соотечественников деньгами под небольшие проценты.

Митрополит начал издалека. Сперва завел разговор о царствии небесном: оно, дескать, суждено всякому, кто радеет душой за свой народ. Да и здесь, на земле, истинным патриотам почет и слава. А патриотизм не только в том, чтобы отдать жизнь за родину, но и помочь ей встать на ноги всеми средствами, включая деньги. Такие люди обретают бессмертие. А Господь Бог золотыми буквами вписывает их имена в свой свиток и рядом проставляет сумму – сколько дал этот герой на нужды христиан…

Хитрый карлик, не спеша, прихлебывал кофе, курил цигарку и глядел в окно на кипящее белой пеной море. Ишь чего захотел, думал он, меня вокруг пальца обвести! Не трать напрасно времени, владыко, и не такие умники подбирались к моим сундукам, да не вышло.

Когда митрополит наконец умолк, Харилаос затушил цигарку в бронзовой пепельнице и почтительно обратился к Его Преосвященству, в голове карлика звучала глубокая печаль:

– Святые слова, владыко! Я и сам не раз думал об этом… Раздумываю и вздыхаю от обиды: эх, быть бы мне как все мужчины, взял бы в руки ружье и жизни бы не пожалел! Ну, не дал мне силы Господь, так хоть деньгами бы не обделил! Я б тогда все до последнего отдал, как та вдова в Библии, чтобы хоть немного облегчить муки христиан. Может, мне бы это зачлось, когда наступит второе пришествие! Но я, злосчастный, разорен дочиста, дела идут из рук вон плохо, хоть и болтают обо мне всякое, мол, я наживаюсь на бедняках. Не верь, владыко, злым языкам! К примеру, приходит ко мне вдова, приносит перстенек, который доброго слова не стоит. А я даю ей денег себе в убыток, потому что сердце у меня кровью обливается при виде чужого горя… Что ж я – не человек? Что ж, у меня души нету? Виноградник продал, оливковая роща тоже за долги пошла. Дом и тот заложен, Бог свидетель! Сгубила меня моя доброта. А когда ты меня сюда пригласил, клянусь, от радости ног под собой не чуял! Все же есть справедливость на свете, сказал я себе, наверняка Всевышний узнал о моих добрых делах и надоумил нашего митрополита помочь мне из епархиальной казны. Казна-то, слыхать, полнехонька, слава Богу!

Владыка понял, что с такого скряги ничего не возьмешь, одним глотком допил свой кофе и принялся раздраженно перебирать четки. Скорей бы он ушел, сколько времени потрачено на эту скотину!.. Харилаос, догадавшись, что аудиенция окончена, проворно соскочил с дивана и потер крохотные ручки.

– Холод-то какой! Что с нами будет в эту зиму без угля, без теплой одежды, без хорошей еды? Мне пришлось продать всех своих кур. Раньше я каждое утро выпивал свежее яйцо, а теперь не тут-то было! Да смилуется над нами Господь! – Он подошел, наклонился к руке митрополита. – Помолись за меня, владыко! Пойду, пожалуй, ноги не держат, надо прилечь ненадолго.

С улюлюканьем, свистом, наскакивая друг на друга, из школы выбежали ребятишки. Нынче Сиезасыр задержал их, чтобы сказать напутственное слово перед рождественскими каникулами. Учителя нельзя было узнать: это был крепкий загорелый мужик. Недавно он женился во второй раз. Его жена, крестьянка, была уже на сносях, и Сиезасыр едва не лопался от самодовольства. Совсем по-другому стали относиться к нему земляки; даже мальчишки, эти отчаянные сорвиголовы, не осмеливаются теперь измываться над ним.

В своей заключительной речи он еще раз напомнил школьникам, как и для чего пришел в мир Христос, почему проклятый Ирод, как две капли воды похожий на пашу Мегалокастро, решил его извести и как Господь, не дозволяющий несправедливости, простер свою спасительную длань над Иисусом. Далее подробно остановился на детстве Христа, подчеркнув, что тот был прилежным учеником, уважал учителей, родителей и никогда не лгал. И, наконец, перешел к распятию:

– Ирод, как я уже говорил вам, был точь-в-точь паша: на носу бородавка, плешь, а поверх нее фесочка… Только об этом молчок! А Иуда, тот вылитый арап Сулейман: черный как сажа, в чалме и с ятаганом… Да-а, много мук терпел наш Христос. И хулу, и побои, и терновый венец! Мало того, его распяли, как и наш Крит! Но клянусь вам, ребята: в один прекрасный день Крит воскреснет подобно Христу. Нам, взрослым, может, и не доведется дожить до этого времени, но вы, юные, непременно его увидите… Только ведите себя хорошо на каникулах, повторите пройденный материал, как следует, и выучите наизусть слова трех песен: «Узнаю клинок расплаты, полыхающий грозой», «Там, в горах, высоко», «Моя звонкая, острая сабля».

Вендузос остановился, пропуская школьников. Сзади шел Сиезасыр, и лирник, взглянув на него, прямо ахнул.

– Да ты, никак, съел драконов корень, учитель! Ей-богу, сразу тебя и не признал!.. А я вот в горы возвращаюсь! – с гордостью сообщил он. – Может, хочешь передать чего своему брату, капитану Михалису?

Сиезасыр взволнованно затряс его руку.

– Молодец, Вендузос! Я горжусь тобой! Прости, что за столько лет я не оценил тебя по достоинству.

– Да и не было у меня никакого достоинства, учитель, я только теперь и понял-то, что это такое. Спасибо капитану Михалису!

– Передай ему, что я тоже исполняю свой долг. На мне ответственность за отряд юных критян. Как умею, пробуждаю в них любовь к острову, к свободе. Это мой путь. Я потому и оставил горы, что здесь от меня больше пользы. Ты скажи ему, чтоб тоже спускался.

– Сказать-то я скажу, но знай: мы ни за что не сдадимся, будем драться до последнего. Счастливо оставаться, учитель! – И он бодрым шагом направился к Лазаретным воротам.

– Господь с тобой, Вендузос! – откликнулся Сиезасыр и проводил его восхищенным взглядом.

Как только Харилаос ушел, митрополит позвал к себе дьякона.

– Устал я, не поверишь, как устал, но надо идти. Мы с пашой сговорились встретиться у Архондулы. Пожаловать ко мне он не захотел, а меня тоже в сераль не заманишь. Вот и решили мы устроить встречу на нейтральной почве.

– Коли ты так устал, может, оседлать тебе ослика? – зычным голосом предложил смуглый, мужицкого вида детина. Этот дьякон славился своей недюжинной силой, и митрополит рядом с ним чувствовал себя как за каменной стеной. Еще бы, такие могучие плечи, такая грива на голове, что хоть подушку набивай, – не человек, а лев!

– И то правда, пешком-то мне, пожалуй, и не дойти. Совсем доконал пигмей проклятый!

Дьякон оседлал для владыки белобрюхого ослика, сверху набросил расшитую попону, помог отяжелевшему митрополиту взобраться, а затем взял животное под уздцы и пошел впереди.

Паша тем временем заканчивал обед, обглодал целую курицу и осушил кувшин мальвазии. Утерев рот, он кликнул Сулеймана.

– Оседлай коня, я еду на встречу с гяурским попом. Мы вместе должны убедить людей, что вражды меж турками и христианами больше нет, волки опять в ладах с овцами. Ты поведешь коня под уздцы и будешь следить, чтоб я по дороге не свалился, а то после сытного обеда что-то в сон клонит.

Паша величественно сошел по лестнице, и тут перед ним будто из-под земли выросли два городских шута – Барбаяннис и Эфендина.

У Барбаянниса нынче был большой день: на свет появился его первый правнук. По этому случаю он устроил пир и пригласил Эфендину.

– Да как же мне пировать с тобой, сосед? – в отчаянии твердил турок, жадно принюхиваясь к запаху расставленных на столе яств, – ведь это против моей веры!

– Не бойся, Эфендина, я не дам тебе ни свинины, ни вина. Ты только посиди за столом, а уж я сам за тебя и поем, и выпью.

– Ну, положим, вина-то я могу пригубить, – возразил Эфендина. – Курица и та пьет.

– Нет уж, я не хочу тебя доводить до греха. На-ка выпей моего салепа.

– Что ты, что ты! – замахал руками Эфендина. – От салепа меня стошнит. Налей лучше вина. Это свинину мне нельзя, вино можно.

Вдвоем они быстро осушили кувшин и повеселели. Барбаяннис предложил:

– А что, если нам, Эфендина, обделать с тобой одно дельце?

– Все, что прикажешь, сосед, только не заставляй меня реку переплывать.

– Ты про улицу, что ли? Так я тебя на закорках перенесу, не сомневайся. Значит, так: ты – турок, я – христианин. Вот тебе нож – режь меня!

– Аллах с тобой, Барбаяннис! Напугал до смерти! Сделай милость, брось ты свой нож, не то я чувств лишусь.

– Вот видишь, и я тебя не хочу резать. Ведь мы с тобой братья, а разве пристало братьям за ножи хвататься? Иной раз сука выкармливает вместе и щенят, и котят. Вот так же у турок и христиан одна мать – Крит. Пойдем сейчас к паше и скажем: «Смотри, как умеют дружить турки и христиане!» А он на радостях поднесет нам вина и наградит орденами. А мы поклонимся ему в пояс и давай гулять в обнимку по Широкой улице: ты – турок, я – грек. Сперва в церковь зайдем, помолимся, потом – в мечеть, оттуда – в кофейню… Ох и сладко же поют там ваши турчата! Да здравствуют Барбаяннис и Эфендина! Да здравствуют мир и согласие!

– А реки? Как же я буду переплывать реки?

– Заладил! Говорю тебе – на закорках перенесу! Знаешь, как я плаваю?.. Погоди, только саблю возьму…

Барбаяннис прицепил к поясу саблю, украсил грудь жестяным орденом, по форме напоминающим кукиш, и воскликнул:

– Во имя Христа и Магомета! Ну, повторяй за мной!

– Только уж извини, я поставлю впереди Магомета.

– Валяй, какая разница!

– Во имя Магомета и Христа! – пропищал Эфендина, и они вместе с правой ноги переступили порог.

На улице Эфендине вдруг пришла в голову еще одна мысль.

– Слушай, Барбаяннис, а не взять ли нам с собой Али-агу? Бедняге совсем тяжко стало жить: ни турки его за своего не принимают, ни греки… Прихватим старика, может, паша и его пожалеет.

– Почему ж не зайти? – благодушно согласился Барбаяннис. – Он ведь тоже человек, хотя и не поймешь, мужик или баба.

Они спустились в греческий квартал и стукнули в низенькую покосившуюся калитку.

– Кто там? – послышался надтреснутый голос.

– Это мы, Али-ага, друзья твои, открой!

– Какие такие друзья? Что вам от несчастного старика надо? Ступайте своей дорогой!

– Да не бойся! – подал голос турок. – Это же я, Эфендина!

Калитка отворилась. На Али-агу жалко было смотреть, так он пожелтел и высох. С тех пор как обратились в бегство его соседи, он лишился последнего источника пропитания. Ел он теперь одну траву, которую собирал в поле, и с грустью вспоминал о прежних посиделках, о щедром угощении, выставлявшемся в каждом дворе… У Барбаянниса горло перехватило, когда он увидел истощенного старика.

– Что с тобой, сердечный? Уж не болен ли?

– Болен, Барбаяннис, ох, как болен! Вишь, как скрутило поясницу – ни согнуть, ни разогнуть!

– А ты наплюй на нее – и пошли с нами к паше, – предложил Эфендина.

– К паше! – удивился старик. – Это еще зачем?

– Порадеть об общем благе, – объяснил Барбаяннис. – Может, нам всем ордена дадут.

– Ох, оставьте меня в покое, радетели! – запричитал старичок и хлопнул калиткой у них перед носом.

– Христос с ним, Эфендина, – сказал Барбаяннис. – Недоразумение, а не человек!

И они вдвоем вышли на площадь, ко дворцу паши.

– Паша-эфенди! – закричали пьяненькие придурки, увидев его. – Поговори с нами, у нас к тебе важное дело!

– Чего вам, куриные головы?! – засмеялся паша. – Ну и видок у вас – посмешище, да и только!

Эфендина, по обыкновению, придерживал холщовые штаны, чтоб не свалились, а у Барбаянниса непристойно болталась между ног сабля, мешая ему идти. Он заговорил первым:

– Ты не думай, паша-эфенди, что перед тобой Барбаяннис – торговец салепом. Я пришел к тебе как представитель христиан, а Эфендина Кавалина представляет турок. Мы с ним выпили, закусили и побратались. Вот сука иной раз выкармливает вместе и щенят, и котят… Точно так же у христиан и турок одна мать – Крит. Для чего же нам ссориться? Молока у Крита на всех хватит, еще и останется. Да здравствует союз греков и турок!

Паша стал хохотать еще пуще.

– Эй, Сулейман, кто сказал, что они придурки? Да они умнее нас с митрополитом, клянусь верой! Поднеси-ка им рюмочку да сладких рожков на закуску…

– А орден? – огорчился Барбаяннис. – Орден не дашь, паша-эфенди?

– Вон ты уж нацепил орден. Хватит с тебя!

– А Эфендине? – Барбаяннис указал на своего голоштанного побратима.

– Дай ему, Сулейман, какую-нибудь бечевку – штаны подвязать, – сказал паша. – Ну, прочь отсюда, не до вас…

Во дворе Архондулы паша с удовлетворением увидел привязанного к кольцу ослика.

– Ага, раньше меня приехал! Невтерпеж, стало быть, попу.

Сулейман помог ему спешиться. Навстречу паше вышла хозяйка и повела его по большому, мощенному плитами и засаженному цветами двору. Глядеть на них было очень забавно: она – высокая, напудренная, затянутая в корсет, худая как кочерга и длинноносая; он – низкорослый, толстенький, с крючковатым носом и глазками-бусинками. Митрополит привстал, отвесил поклон, паша тоже поклонился и сел в кресло напротив. Старая дева, убедившись, что гости удобно устроены, удалилась, дабы не мешать двум великим умам вершить делами Крита.

Какое-то время оба молчали. Владыка протянул ладони к раскаленной медной жаровне: никак не мог согреться. Паша не сумел сдержать зевок. Митрополит, увидев это, тоже зевнул.

– Холодно нынче, паша-эфенди, наконец выдавил он из себя зачин для разговора.

– И не говори, владыко, зима пришла, – отозвался паша и снова зевнул.

На подоконник сел воробей, с любопытством взглянул на обоих, чирикнул и улетел. Паша по примеру митрополита придвинулся поближе к жаровне и вытянул руки.

– Говорят, от раскаленных углей голова кружится, – заметил он.

– Нет, это когда они уже тлеют.

Еще раз зевнули, помолчали. Паша устал держать руки на весу, положил их на колени, повел взглядом по стенам. Напротив него висели большие часы, рядом на резном сундуке стояли зеленая ваза с алыми розами и статуэтка – гипсовый арап. Полюбовался собственным портретом над дверью – хорошо нарисовано, прямо как живой! И вдруг ему почудилось, будто кисточка на феске шевельнулась. Паша вздрогнул.

– Ой, смотри, владыко, шевелится! – Он всем телом повернулся к митрополиту.

Тот сидел усталый, сонный и не сразу сообразил, о чем речь. Машинально взглянул на портрет, потом перевел осоловевшие глаза на пашу.

– Что бы это значило, а? – забеспокоился анатолиец.

– Ты о чем, паша-эфенди?

– Да кисточка на портрете шевелится!

– Тебе показалось, не может такого быть. – Митрополит со вздохом откинулся на спинку кресла.

Из часов выскочила кукушка, прокуковала несколько раз. Во дворе кружились сухие листья, северный ветер крепчал. На окно опять сел воробей, постучал клювом в стекло, но, услышав в ответ устрашающий храп, мгновенно упорхнул. В комнату вошел настоящий критский котище, прыгнул митрополиту на колени, свернулся калачиком, замурлыкал от удовольствия и уснул.

Обеспокоенная Архондула приложила ухо к двери: голосов не было слышно, доносился блаженный храп, вернее, два храпа – тяжелый, ухающий, точно барабан в оркестре, и переливчатый, звонкий, как труба.

Сварю-ка им кофейку, а то до утра не прочухаются, решила она. Пошла на кухню и поставила на огонь джезве.

Вскоре скрипнула дверь, и паша открыл глаза: перед ним стояла старая дева с подносом.

– Его сморил сон, – сказал анатолиец насмешливо, указав на спящего митрополита. – Старый стал, бедняга…

Ноздри владыки защекотал аромат кофе, и он тоже пробудился.

– Да благословит тебя Господь, Архондула, – сказал тот, беря чашку. – Я чуть было не заснул.

Оба принялись шумно хлебать напиток.

– Добрая будет пшеница в нынешнем году, – заметил владыка.

– И ячмень добрый! – откликнулся второй, вставая. – Хорошо мы побеседовали. Надо как-нибудь еще встретиться…

– С удовольствием, паша-эфенди. – Митрополит оперся о подлокотники и тоже с натугой поднялся.

А у ворот Архондулы уже собралась толпа. Люди пронюхали, что впервые за столько месяцев здесь встретились две главнейшие на Крите особы, и, возможно, сейчас тут решается судьба турок и греков. Все надеялись, что митрополит и паша достигнут согласия и выйдут рука об руку.

Проходивший мимо лекарь Касапакис заметил в толпе кира Аристотелиса и подошел к нему.

– Что случилось, кир Аристотелис? Умер кто?

– Типун тебе на язык! – ответил аптекарь. – Паша с митрополитом переговоры ведут. Разложили, слыхать, бумаги, владыка все пишет, пишет, а другой говорит, руками размахивает. Скоро, должно, печати прикладывать будут… А как здоровье киры Марселы?

Лекарь пожал плечами.

– Все то же самое! Я отправил ее на хутор к брату Кацамбасу, пускай сменит обстановку.

Он явно был доволен тем, что избавился от жены.

Внимание обоих привлекла тощая суглобая фигура: по улице, опираясь на зонтик, хромал кир Димитрос Пицоколос. Много дней подряд бродил он по горным деревушкам, ожидая, когда пройдет, как он выражался, «душевная смута». Этот человек почти не открывал рта, крестьяне даже решили, что нечистая сила отняла у него голос. Из жалости ему то и дело совали кусок хлеба, а он, не поблагодарив, сразу начинал жевать и плелся дальше. Зонтик по большей части кир Димитрос использовал как трость и только в самое пекло или проливной дождь раскрывал над головой.

Пока Крит был охвачен смутой, она царила и в его душе. Теперь же вместе с островом успокоился и сын славного капитана Пицоколоса: он возвращался к своей благоверной в стоптанных башмаках, в рваной одежде, с непокрытой головой. Шаровары его раздувались на ветру и, казалось, вот-вот свалятся.

– Гляди, как исхудал, малохольный, – засмеялся толстый лекарь. – В штанах-то совсем пусто.

– Ничего, кира Пенелопа быстро его откормит, – отозвался кир Аристотелис и покачал до времени поседевшей головой, как бы говоря: «Все перемелется. Только мое горе непоправимо! Это же надо: такую аптеку на самой Широкой улице – и передать некому! Всю жизнь работал, старался для сестер, потому и не женился, а этим дурам ни до чего дела нет, только за людьми в щелки подглядывать!»

– Привет тебе, кир Димитрос! – окликнул лекарь, когда тот поравнялся с ним. – Как поживаешь?

– Слава Богу! Нога вот только… – И заковылял дальше.

– Наслаждаются жизнью одни болваны, – сказал аптекарь вслед удаляющемуся киру Димитросу. – А умным от нее ничего нет, кроме неприятностей!

– Ой, заболтался я тут! – спохватился лекарь. – Бежать надо!

– Куда несешься? Никак, захворал кто?

– Да у еврейки, которую притащил с собой племянник капитана Михалиса, выкидыш случился. Жаль ее – славная такая бабенка, рыженькая… Видал ее?

– Чем жениться на еврейке, лучше век бобылем ходить! – со злостью процедил аптекарь.

В это время в толпе пробежал ропот, люди привстали на цыпочки, таращили глаза. Наконец во дворе среди горшков с цветами появились старик с белоснежной окладистой бородой и толстый коротышка с колючей щетиной на подбородке. Они и впрямь держали друг друга под руку, олицетворяя союз христиан и турок. Все расступились перед ними. У паши сонливости как не бывало: повиснув на руке митрополита, он с улыбкой приветствовал свой народ. А у митрополита чело было хмурое. Увидев, что дьякон уже отвязывает ослика, он поспешил освободиться от назойливого турка. Тут Сулейман подвел под уздцы вороного. Рядом с Архондулой, провожавшей высоких гостей, вырос ее глухонемой и полоумный брат: ему, видать, тоже захотелось попрощаться. Широко разевая беззубый рот и усердно шевеля языком и губами, он ненароком плюнул паше в бороду.

Тем временем в доме Козмаса был настоящий переполох. Всю прошлую ночь Ноэми не сомкнула глаз. Думала о муже, затерявшемся высоко в горах, о сыне, которому было уже тесно в материнской утробе, и он толкал ее изнутри, просился наружу. Все существо женщины было объято каким-то необъяснимым страхом, словно над ней и ее близкими нависла темная, глухая угроза. А вдруг и правда сюда явится покойник? Застигнутая этой мыслью, Ноэми вскочила с постели, распахнула окно, в комнату ворвался пронизывающий зимний ветер.

Светало. Она спустилась по лестнице. Свекровь разводила огонь в камине.

– Что-то нездоровится мне, мама. Пойду подышу.

Старуха подняла голову от очага, взглянула на невестку и вздрогнула. Обтянутое кожей лицо, черные круги у глаз.

– Куда ты в такую рань да в такой холод? Не ровен час, простудишься!

Ноэми помедлила: стоит ли рассказывать свекрови о пережитом страхе? Неловко – еще поднимет ее на смех…

– Куда собралась-то? – переспросила старуха.

– В церковь. Хочу свечку поставить.

– Ты что, видела его во сне? – ахнула свекровь. – Говори, видела?

– Да.

У старой Хрисулы задрожал подбородок. Она тоже была уверена, что муж не умер, а кружит возле дома, замышляя что-то недоброе.

– Что ж, сходи, доченька, – с трудом выговорила она, с опаской озираясь вокруг, – сходи, авось пожалеет он тебя… Только не говори ему, что ты в тягостях.

– Хорошо, мама…

– На, возьми мой платок, укутайся хорошенько. Ну, ступай с Богом!

В церкви было пусто. Сквозь разноцветные стекла проникал слабый свет, и в его лучах поблескивали иконы, паникадила, бронзовые подсвечники. Ноэми взяла из ящика свечу и пошла прямиком к большой иконе Богородицы, что справа от царских врат. Обратиться прямо к покойнику она не осмелилась и решила просить о заступничестве Пречистую Деву.

Серебряная лампадка мягко освещала властный подбородок, миндалевидные глаза, в которых застыла глубокая печаль, а также пурпурный, расшитый золотыми звездами плащ… Встав на колени, Ноэми долго смотрела на икону и чувствовала, как успокаивается ее сердце… Богородица так крепко и нежно прижимала к себе младенца, что у Ноэми появилось ощущение: она охранит и ее будущего сына…

Женщина встала с колен, поставила свечу к иконе и только тогда заговорила. Слова молитв вылетели из головы, она обращалась к Богородице, точно к доброй соседке, надеясь, что та не оставит ее в беде:

– Дева Мария, это я, еврейка Ноэми. Приехала сюда с другого конца света, отказалась от веры моего отца, стала христианкой. Тяжело мне, страшно, Мать Богородица, помоги, ради Христа, скажи моему тестю, чтоб не приходил по ночам, не мучил меня. Я ведь не желаю зла его дому, я больше жизни люблю его сына, и, кроме него, никого нет у меня на всем свете… А еще открою тебе мою тайну: через три месяца я тоже стану матерью, если, конечно, он не захочет погубить меня и моего сына. Защити меня, Мать Всех Матерей, ты же все можешь!

Но в глазах Богородицы Ноэми увидела одно лишь глубокое отчаяние: казалось, слезы вот-вот брызнут у нее из глаз. Ноэми поспешно вынула из ушей золотые сережки – подарок Козмаса – и подвесила их к иконе.

– Вот возьми на память, – прошептала она. – Больше мне нечем одарить тебя!

Когда она снова вошла в дом, у очага вместе с матерью возилась и Мария. Увидев Ноэми, она брезгливо отвернулась. А свекровь, наоборот, тут же подошла и участливо спросила:

– Ну как, дочка? Что он сказал?

– Устала я, мама, простите. Можно мне прилечь?

С трудом переставляя ноги, она поднялась по лестнице и легла на широкую железную кровать, прежде служившую ложем покойнику и его жене. Во всем теле Ноэми чувствовала ужасную ломоту, и дышать было тяжело… Теперь бы поспать хоть немного, но она боялась закрыть глаза – как бы опять не привиделся покойник…

Часы внизу пробили двенадцать. Высоко над минаретами взлетел визгливый голос муэдзина. К обеду Ноэми не стала спускаться, потому что ощущала постоянную горечь во рту. Через окно ей была видна огромная финиковая пальма, возвышавшаяся во дворе Архондулы. Дул порывистый ветер, хлопали ставни. Саблевидные листья сцеплялись между собой и тревожно шуршали… В киоте потрескивал фитиль лампадки, надо бы добавить туда масла… Но не было сил.

Наконец Ноэми собралась с духом и закрыла глаза… Потом, позже, она так и не смогла вспомнить, уснула или нет, зато с невероятной, пугающей отчетливостью помнила, как кто-то, не открывая двери, проник в комнату. Она забилась в угол кровати, изо всех сил вглядываясь в полумрак. Сперва ничего не могла рассмотреть, только всем нутром, каждой клеточкой чувствовала чье-то присутствие. Но постепенно воздух между железными прутьями кровати стал сгущаться и обретать очертания… Вот сверкнули серебряные пистолеты, затем из небытия возникли черные как смоль усы, большая голова, налитые кровью глаза, сверлящие ее из-под густых колючих бровей…

– Пресвятая Богородица! – в ужасе закричала Ноэми. – Прогони его! Прогони!

Но глаза все расширялись, приблизившись почти вплотную к ней. Она явственно услышала скрежет зубов… Потом вдруг вытянулась огромная рука и сорвала с нее простыню. Пальцы сжались в кулак, последовал сокрушающий удар в живот. Женщина душераздирающе закричала и скатилась с кровати на пол.

На крик, запыхавшись, прибежала свекровь и застала невестку на полу в луже крови.

– Мария! – закричала она. – За лекарем, быстро!

Убрав с пола сморщенный плод, старуха смочила уксусом виски невестки, зажгла потухшую лампаду и села ждать лекаря. Тихонько, жалобно оплакивала она мертворожденного внука. Ноэми, белая как мел, открыла глаза и безумным взглядом обвела комнату. Где она? Почему на полу алая лужа? Вспомнив, она вся сморщилась от мучительной боли в животе. Свекровь склонилась над ней с пузырьком уксуса. Кусая губы, чтобы не закричать, женщина протянула к ней обе руки.

– Мама, мама, как больно!..

Та снова села рядом и смочила несчастной виски. А сынок-то мой ненаглядный и не ведает о постигшей его беде! – подумала она. Что-то он делает сейчас в дедовой усадьбе?

Но Козмаса в усадьбе уже давно не было. Он под проливным дождем карабкался по крутому горному склону.

Впереди маячила сгорбленная спина Харидимоса. Слава Богу, отстал хоть ненадолго со своими разговорами! Козмас, восхищаясь, вспоминал последние часы деда, который перед смертью, лежа под обвешанным плодами лимонным деревом, решил получить ответ на извечные вопросы, волнующие человечество… Вспоминал жутковатую исповедь старых капитанов, раздражавшихся оттого, что никак им не удается объяснить суть, втиснуть в слова свою бурную историю. Пожалуй, прав учитель, что вместо слов обратился к звукам: и впрямь жизнь критянина словами не расскажешь… И как просветлело при тех звуках лицо деда, видно, они напоили его душу, как дождь пересохшую землю, и он спокойно, радостно, будто погрузившись в объятия сна, ушел в иной мир.

Да, крепкий, славный род у меня, говорил Козмас сам себе. Не так-то просто его из земли выкорчевать. А ты смотри не опозорь его! Дай Бог, чтобы кровь Ноэми не разжижила критскую кровь! Чтобы и мой сын родился настоящим критянином!..

Харидимос вдруг остановился: он и так уж слишком долго молчал. Дорога без разговоров – не дорога. Пора бы уж передохнуть, приложиться к фляжке, отвести душу словцом-другим. А этот сыч в европейских портках словно воды в рот набрал. Торопится он, видите ли, некогда ему!..

– Куда поспешаешь, хозяин? К капитану Михалису? Да лучше тебе никогда его не видеть, зверя этого! Позавчера твой дед послал меня передать ему, что умирает и хочет с ним проститься. А он говорит: «Не могу». И так на меня зыркнул, что я сам чуть Богу душу не отдал.

– А мне его бояться нечего, – на ходу ответил Козмас, – он же мой дядя, в нас одна кровь.

– Ах так?! А сможешь ему поперек слово сказать? Даю голову на отсечение – не посмеешь!

– Еще как посмею! А теперь помолчи и быстрей двигай ногами.

Старик надоедал ему своей глупой болтовней как раз тогда, когда необходимо было сосредоточиться. Он успел подумать про деда, который был стволом родового дерева, и перенесся мыслями к могучей сучковатой ветви – капитану Михалису. Возможно, его дядя сегодня держит в своих руках судьбу всего Крита, но человек он, по всем отзывам, трудный… Как к нему подступиться?.. Из всех капитанов только он не соглашается сложить оружие и тем самым восстановить спокойствие на острове.

– Михалис виноват в гибели монастыря Господа нашего Иисуса Христа, – сказал Козмасу митрополит. – Вот и хочет искупить вину кровью… Мне кажется – прости, Боже, такие слова – что в твоего дядю вселился бес и к борьбе за свободу Крита это уже не имеет никакого отношения.

– Есть у него страшная тайна… – объяснил Козмасу другой его дядя, учитель. – Тут замешаны капитан Поликсингис и одна женщина, турчанка… Сердце его ожесточилось, и совладать с собой он уже не в силах.

– Капитана Михалиса гложет зависть, – не без злорадства сообщил ему карлик Харилаос. – Он завидует славе Аркади и не успокоится, пока не взлетит на воздух, чтобы потом и про его милость слагали песни.

Должно быть, в словах каждого есть доля истины, думал Козмас, но даже все они, вместе взятые, наверняка не помогут мне разгадать этого человека. А ведь я должен не только понять его, но и сделать так, чтобы он меня понял и подчинился указу паши – свернуть знамя, сложить оружие! Так что же я ему скажу? Что этого требуют митрополит и король Греции? Да он только презрительно пожмет плечами – для него нет никаких авторитетов. Или лучше нажимать на то, что он обречен на гибель, так как его никто не поддержит? Тоже пустое дело! Он не боится ни одиночества, ни смерти, может быть, даже ищет их… Как быть?..

Мысли роились в голове, не давая покоя. Волновался он за свою хрупкую, болезненную Ноэми, за будущего сына, вспоминал Европу с ее несправедливостью, бесстыдством и нищетой… Он рад, что вернулся на родину, но ведь это еще не значит, что он нашел свое место в жизни. У деда оно было, и у отца было, и у дяди… А он пока на распутье и никогда еще не ощущал этого так остро.

Гроза, обрушив на землю все силы, начала стихать. Подул студеный ветер. В просветах между тучами замигали звезды. Харидимос запрокинул голову.

– Время еще есть, – заметил он. – Только-только полночь миновала. Давай спрячемся от ветра вот тут, под скалой, да выкурим по цигарке.

– Ты что, устал?

– Конечно! Кости-то старые ломит.

Старик решил пуститься на хитрость: он ничуть не утомился, просто ему было скучно топать в темноте и молчать. Козмас достал сигареты, угостил Харидимоса. Но тот не знал, за что языком зацепиться. Все деревенские новости спутнику хорошо известны, а про Мегалокастро он сам ничего не знает. Вдруг на память пришел его собственный покойный дядя Андрульос… Этот европейский хлыщ задирает перед ним нос, а попробовал бы так заноситься перед своим дядей? Да он по сравнению с ним – тьфу! Точно так же, как Михалис ничто в сравнении с Андрульосом…

Харидимос несколько раз жадно затянулся и затушил сигарету. Окурок обжег пальцы, но он его не выбросил.

– А ведомо ли тебе, хозяин, какой зверь самый сильный на свете? Думаешь, лев? А вот и нет. Человек! И не потому, что сражается, убивает турок, как твой дядя. Не потому, что с помощью дьявола изобрел оружие, а вот почему… Был у меня дядька, упокой, Господи, его душу! Звали его Андрульос. Коротышка – пол-аршина ростом! И ходить не ходил, как люди, а подпрыгивал, ровно кузнечик. А голосок у него тонюсенький был, его за то даже оборотнем прозвали. Лекари говорили, не жилец он на этом свете: мол, в почках у него камни. А дядьке хоть бы что! Как-то раз взял он кирку, вышел за деревню и начал долбить огромную гору Венерато. Год долбит, два, три… Односельчане, ясное дело, над ним потешались:

– И чего ты, Андрульос, так на эту гору взъелся?

– Да, – говорит он, не отрываясь от работы, – извести ее хочу.

Те – ха-ха-ха! – едва животы не надорвали.

На четвертый год затеял дядя ставить под горой дом.

– Эй, Андрульос, – говорили ему соседи, – ну зачем тебе новый дом? Ведь это для семейных простор нужен, а ты бобыль!

– Вот построю дом и женюсь, – отвечал он. – Заведу кучу детей, чтоб помогали мне разрушать гору.

– Кто ж за оборотня пойдет? – смеются люди.

– Авось какая завалящая и для меня найдется, – отвечал Андрульос.

Построил он дом, и вот как-то раз мимо проходит вдова из соседней деревни. Некрасивая, хромая, но еще в полном соку. Зашла, осмотрела двор, и погреб, и кухню, и горницу. Осталась довольна.

– А знаешь, Андрульос, твой дом мне по вкусу пришелся! – И лукаво так ему подмигивает.

Так они меж собой и поладили. На рассвете дядя, хоть и не выспался за ночь, все же взял кирку и давай опять долбить гору. Каждый день откалывал по кусочку. Набрал побольше камней и принялся надстраивать дом, расширять двор, ставить хлев.

– Эй, Андрульос, – не унимаются соседи, – ты, никак, деревню надумал строить?

– А хоть бы и деревню, – отвечает. – Жена на сносях, детей-то надо где-нибудь селить!

– Ну, гляди не надорвись, у тебя ведь почки больные!

– Какие там почки! Это бездельники о хворях своих думают, мне недосуг!

Шло время. Каждый год по двойне рожала ему жена, а он все долбил и долбил. По всей горе понаделал пещер да переходов. Сперва гора была для него врагом, и он с нею сражался, но мало-помалу, увидев, что она ему подчиняется, полюбил ее, прикипел сердцем. С годами волосы у дяди поседели, зато мускулы стали тверже камня, а ручищи вытянулись чуть не до земли – ни дать ни взять та обезьяна, что прошлый год привезли паше в Мегалокастро. Деревенские же начали Андрульоса сторониться: с ним опасно стало шутить, потому что раз схватил он одного насмешника за ногу – хрясь! – и кость пополам. Тот на всю жизнь хромым остался.

А дети тем временем выросли и тоже взялись со всех сторон гору долбить. Каждый строится, женится, плодит своих отпрысков. Наконец не под силу сделалось дядюшке Андрульосу работать киркой. И вот однажды вернулся он с горы, лег на кровать, созвал всех детей и внуков да объявил им свою последнюю волю: похоронить его на горе, а в гроб рядом с ним положить кирку. После этого спокойно отошел в мир иной… Так вот, ежели случится тебе, хозяин, проходить мимо Венерато, попроси, чтобы тебе указали, где живет род Андрульоса. Там теперь целая деревня…

Харидимос умолк, довольный тем, что, наконец, выговорился. После такой истории этот европеец небось не станет нос задирать!

– Все это славно, Харидимос, – с усмешкой откликнулся Козмас. – Но ведь есть и другой зверь, пострашнее твоего дядюшки Андрульоса.

– Кто таков?

– Червь. Хочешь знать, почему?

– Ох, не поминай о нем, Христом Богом прошу! – всполошился пастух. – Тьфу! Не к добру такие разговоры. Пошли-ка лучше! – Он перекрестился и взял в руки посох.

Когда Козмас входил в лагерь капитана Михалиса, заря только-только занялась. Харидимос отстал от него на склоне Селены.

– Дальше ступай один, а я тебя тут подожду. Ты уж прости, что-то у меня пропала охота с дядюшкой твоим встречаться.

Капитан Михалис всю ночь простоял в дозоре. Едва чуть-чуть развиднелось, он взял бинокль и обвел взглядом турецкие позиции. Низами продвигались медленно и на каждом метре строили укрепления. Они знали, что торопиться некуда, что боеприпасы у повстанцев все равно подходят к концу… да и провизия тоже. Турки со всех сторон обложили лагерь, и проникнуть туда мог только человек, знающий в горах каждую тропку, и то под покровом ночи.

Паша почти ежедневно посылал к капитану Михалису гонца, предлагая сдаться. Султан требовал, чтобы гяуры покорились добровольно, тогда у европейцев не будет повода называть Турцию поработительницей. Вот не далее как вчера получил Михалис от паши очередную депешу: «Предупреждаю в последний раз: если не сложишь оружие до завтрашнего обеда, то всех вас переловлю и буду при народе сечь розгами до смерти – тебя первого! Если же покоришься – сможешь уйти с честью, и никто тебя пальцем не тронет, клянусь Магометом!»

Всю ночь капитан Михалис раздумывал, как ему поступить. Свой путь он уже давно избрал, но ему не хотелось отягощать совесть еще и гибелью товарищей. Поэтому, зачитав им послание паши, он велел каждому решить за себя, а на рассвете дать ответ, уходит он или остается.

Как только солнце осветило гору своими лучами, весь отряд собрался у хижины капитана. Оборванные, заросшие, в драной, окровавленной одежде столпились они вокруг своего командира, но никто не решался заговорить первым. Михалис тоже молчал, понурив голову… Молниями пронизывали его мозг мысли о Крите, о Трасаки, о черкешенке, о монастыре Господа нашего Иисуса Христа… И вдруг мелькнула новая идея, отчего суровые черты его разгладились. Он поглядел на лица товарищей, на турок, зашевелившихся внизу, на бездонное небо над головой. Неверный у нас клич, бедные критяне, подумалось ему, не «Свобода или смерть!» надо было написать мне на знамени, а «Свобода и смерть!» – вот лозунг настоящего борца.

И на сердце сразу стало легче. Впервые за много дней сумел он спокойно взглянуть в глаза товарищам.

– Ну, друзья мои, вам известно, что предлагает турецкий пес. Все вы здесь мужчины, каждый прошел боевое крещение. Так что решайте. Свинца и пороха нет, хлеб на исходе. Нас только горстка против целого войска турок. Если кто пожелает сложить оружие – скажите прямо. В этом нет никакого позора, клянусь саблей, которую я вручу только Богу! У меня всё.

Бойцы долго молчали, прислушиваясь к отдаленному грохоту барабанов: это низами начинали новое наступление.

– Решайте скорей, – повторил капитан Михалис. – Время не ждет.

Тогда один из повстанцев, смуглый, худощавый, со старым ружьем в руке (его ствол был примотан веревкой к прикладу), откашлявшись, заговорил:

– Вы меня знаете, люди. В бою я труса не праздновал и теперь не испугаюсь – скажу, что думаю. Мы погибнем напрасно, капитан. От нашей смерти ни Криту, ни христианской вере пользы никакой. Вскоре опять вспыхнет восстание, а нас уже не будет в живых, чтобы поддержать его. Сейчас мы нужнее родине живыми, чем мертвыми. Не время нынче думать о своем позоре. Что мы можем сделать для Крита – вот о чем надо заботиться…

– Ты закончил, Яннарос? – спросил капитан.

– Да.

– Ну что ж, теперь твоя очередь, Фурогатос.

Тот глядел в землю, теребя усы: ему как будто не хотелось встречаться взглядом с командиром.

– Всю ночь боролись во мне два беса, – проговорил Фурогатос. – Один говорит: «Уходи, спасения нет», другой: «Лучше оставайся – так и так погибнешь». Измучили меня совсем, глаз не дали сомкнуть, а на рассвете один все-таки взял верх.

– Который же? – Капитан Михалис впился взглядом в Фурогатоса.

– Ты! Будь проклят тот час, когда я тебя узнал!

– Ну так и что?

– Остаюсь!

– Ладно. А ты, Каямбис?

– У меня молодая жена, капитан, вот досада!..

– Баб я не спрашиваю! – оборвал его Михалис. – За себя говори, мужчина ты или нет?

– Я повторяю тебе слова Фурогатоса: будь проклят тот час, когда я тебя встретил! Как ни хочется уйти, я не могу тебя оставить!

– Эй, Тодорис! – окликнул капитан своего племянника. – Да отложи ты ружье, после почистишь! Что скажет твоя безусая милость?

Парень вспыхнул и бросил на дядю гневный взгляд.

– Думаешь, только твоей усатой милости позволено быть мужчиной? И я остаюсь!

– И мы! – вскричали еще двое.

Остальные – человек двадцать – угрюмо молчали.

– Торопитесь, друзья, – обратился к ним капитан Михалис. – Солнце уже высоко.

Красойоргис пошептался о чем-то с соседями, встал, приложил руку к груди.

– Простите нас, братья, – произнес он сдавленным голосом. – У нас жены, малолетние сыновья, незамужние дочери… Как их бросишь?.. Мы пойдем.

– Да, – подхватил Мастрапас, – простите нас.

– Незачем прощенья просить! – отозвался капитан Михалис. – Бог свидетель, никто на вас зла не держит. Привет всем землякам. Спускайтесь по одному, потайными тропами. Не мешкайте: когда солнце будет в зените, вам уже не пройти!

– Прощай, капитан, прощайте, братья, храни вас Бог! – раздались нестройные голоса.

– Прощайте! – вымолвил капитан Михалис. – Вы сделали свой выбор. Будь проклят тот, кто попрекнет вас этим. Счастливый путь!

В лагере вместе с Михалисом осталось семеро.

– Нас мало, – заключил он. – Но это даже к лучшему. Здесь собрались самые отважные, те, для кого сердце важней рассудка! Может, и нет пользы в том, что мы погибнем, но не все на свете совершается ради выгоды. Вот такие отчаянные и делают Крит бессмертным!.. К оружию, братцы! Когда будете стрелять, перебегайте от одного укрепления к другому: турки не должны заметить, что нас стало меньше! Ну, с Богом!

Бойцы рассыпались по склону. Капитан Михалис опустился на колени перед своим бруствером и вдруг заметил стоящего поодаль Козмаса.

– Нагнись, а не то пулю схлопочешь! Ты кто такой?

– Твой племянник Козмас.

Капитан сдвинул брови.

– Что ж, рад тебя видеть! – сухо проговорил он. – Только что-то я не пойму, зачем ты сюда явился?

Тот прикусил губу, чтобы не сказать какую-нибудь дерзость.

– Неласково гостей встречаешь, капитан Михалис. Я как-никак тоже мужчина, и к тому ж твой племянник.

– Мужчина тот, кто сражается. Ложись вот здесь, за бруствер, и выкладывай, чего надо! Только покороче – мне некогда лясы точить! – Он в который раз поглядел на небо и крикнул, обернувшись к бойцам, – приготовиться! Заряжай! Без моей команды не стрелять!

Снизу послышались резкие, гортанные выкрики. Козмас прилег на землю и в просвете между камнями увидел, как надвигается на них лавина турок.

– Быстрее, кто тебя послал? – отрывисто бросил Михалис, не сводя глаз с красных фесок.

– Крит! – ответил Козмас.

– Не надо громких слов, грамотей. Говори толком! Никакой Крит тебя не посылал. Крит – это я!

Козмас не стал отвечать. За несколько коротких мгновений он понял, что все заранее приготовленные доводы и уговоры разобьются об эту упрямую голову. Так зачем же ронять себя? Разве он не критянин, разве у него нет гордости?

– Ну, так чего же ты хочешь? – насмешливо спросил капитан Михалис. – Пришел проведать своего дядю? Благодарю!

– Вот именно. А еще сказать ему: да упокоит Господь душу его отца!

Капитан Михалис опустил ружье и перекрестился.

– Да упокоит Господь его душу! – повторил он. – Храбрый был человек! Хорошую жизнь прожил, славно потрудился для Крита и ушел… Ступай и ты с Богом. Здесь тебе не место.

– Ничего не хочешь передать жене, Трасаки?..

У капитана Михалиса вздулась на шее жила. Он только махнул грязной ручищей и отвернулся. Но тотчас по склону прокатился его крик:

– Огонь! Свобода или смерть!

Справа и слева засвистели турецкие пули, ударила небольшая пушка, установленная на скалистом уступе, ядро разорвалось позади капитана Михалиса. Послышался душераздирающий крик, и к ногам их упал окровавленный Каямбис. Он судорожно открывал рот, но из горла фонтаном хлестала кровь, не давая ему говорить.

Внизу заиграли трубы, раздались воинственные кличи низами. Вперед с зеленым знаменем Пророка выступили дервиши.

– Бей, ребята! – закричал Тодорис.

Капитан Михалис хотел было поднять Каямбиса, но споткнулся о лежащего Козмаса.

– Ты еще здесь, грамотей?! Уходи, не лезь в мужские дела!

Но тот даже не взглянул на дядю. Теперь, когда он понюхал пороха и крови, в душе у него словно вдруг проснулся гордый нрав отца, деда, всех прославленных предков… Он чувствовал, что сражается уже много лет, что тысячу раз погибал и воскресал!

Капитан Михалис торопливо поворачивал тело Каямбиса, отыскивая рану. Глаза у того на мгновение сверкнули и тут же закатились под лоб, остекленели. Михалис опустил труп на землю.

– Вспомните Аркади, братцы! – крикнул он. – Умрем как мужчины!

Красные фески были уже совсем близко.

– Мы пропали! – завопил Фурогатос, дрожа как осиновый лист.

– Заткнись! – воскликнул Тодорис. Кровь заливала ему лицо, он вытер ее рукавом и, увидев турок прямо перед собой, отбросил ружье. – Стрелять поздно! Давай врукопашную!

Вытащив отцовский кинжал, он кинулся к дервишу, который бежал впереди всех, неистово размахивая ятаганом, но сразить его не успел: пуля попала ему в сердце, и Тодорис рухнул навзничь.

– Эй, привет вам, орлы! – раздался сверху высокий голос. – Рад тебя видеть в добром здравии, капитан Михалис!

– Вендузос?! Ты откуда? – закричал командир, и глаза у него загорелись радостью.

– Я вернулся, как и надлежит Вендузосу. Бери свои слова обратно, капитан!

– Беру, беру, прости, брат! Вставай со мной рядом!

Тот спрыгнул со скалы, но сразу упал с пробитой головой.

У капитана Михалиса защемило сердце. Он схватил убитого, поцеловал в лоб, его борода и усы окрасились кровью. Разогнувшись, Вепрь снова увидел Козмаса и взмахнул кулаком.

– Сказано тебе – убирайся! Еще успеешь!

– Нет! – Козмас подался вперед, схватил ружье Каямбиса, надел на себя его патронташ, вытащил из-за пояса убитого кинжал.

Капитан Михалис оторопело смотрел на него.

– Ты что, с нами?

– С вами?

Лицо неистового командира прояснилось, не сдержав своих чувств, он обнял племянника.

– Молодец, грамотей! Правильно! Крит бессмертен!

В небе громыхнули раскаты, сливаясь с криками птиц – стервятников, слетевшихся на трупы.

Фурогатосу стало мучительно стыдно за недавнюю трусость. Теперь смерть казалась ему желанной: ведь она смывает любой позор. Он перекрестился, выхватил кинжал и, не пригибаясь, бросился на врага. Несколько турок окружили его, но он отбивался как лев. На одного человека навалилась целая толпа, сбила с ног, пригвоздила к земле, и какой-то дервиш, поставив колено ему на грудь, прирезал его, как барана.

Увидев это, капитан Михалис отдал громкий приказ:

– Никому не высовываться! Стрелять только по цели!

Их осталось теперь всего четверо: он, Козмас и еще двое повстанцев. Укрывшись за скалами, каждый тщательно целился, и ни один патрон не пропадал напрасно.

Капитан Михалис опустился на колено и стрелял спокойно, без промаха. Он уже уложил много турок. Вражеская пуля разорвала ему щеку, другая впилась в бедро. Из ран текла кровь, но Вепрь не чувствовал боли. То и дело посматривал он на племянника, который вел огонь лежа.

– Молодец, Козмас! – похвалил дядя. – Метко бьешь. А может, ты вовсе и не Козмас; может, это твой отец, брат Костарос, воскрес?

И впрямь молодого человека нельзя было узнать. На душе у него вдруг стало так легко и радостно, будто он только сейчас, вот в эту минуту возвратился на родину. Мать, жена, будущий сын отошли куда-то далеко, остался только вечный зов критской крови.

– Свобода или смерть! – рычал он, выискивая глазами очередную жертву. – Свобода или смерть!

Небо внезапно потемнело. Повалил густой пушистый снег. Где-то за темно-вишневыми тучами солнце спускалось к горизонту.

– Вот мы и встретились, капитан Михалис! – раздался крик, и из-за противоположной скалы высунулась голова муэдзина в зеленом тюрбане.

– Рад тебя видеть, ходжа! – откликнулся Михалис и вогнал пулю ему в кадык.

Брызнула кровь, темная, пенистая, словно из бурдюка с вином. Низами взревели, бросились в укрытие, схватили обоих соратников Михалиса и искромсали их ятаганами. Затем обратили взгляд к вершине, где засели двое последних.

– Вперед, взять их! – взвизгнул турецкий офицер. В руке у него был хлыст, которым он лупил своих солдат по спинам.

Отряд стал карабкаться вверх.

– Не бойся, племянник! – крикнул Козмасу капитан Михалис. – Крит не умрет!

– Свобода или смерть! – отозвался Козмас.

Снег медленно устилал ковром красную от крови гору. На белом фоне отчетливо выделялись черные стаи воронья.

В разгар схватки дядя и племянник оказались далеко друг от друга. Сверкая в воздухе, мелькали кинжалы. Капитан Михалис обернулся и увидел Козмаса в окружении низами. Сверхчеловеческой силой он прорвал кольцо, опрокинул наземь несколько турок.

– Держись, племяш! – крикнул он. – Я иду к тебе!

– Он сам к тебе пришел! – расхохотался турок и бросил капитану Михалису голову Козмаса.

Капитан поймал ее за волосы и поднял вверх, как знамя. На лице его была написана буйная радость.

Что это было? Безумие, упрямство, гордость, презрение к смерти?.. А может, безграничная, всепобеждающая любовь к Криту? Высоко держа окровавленную голову, капитан Михалис воскликнул:

– Свобода или…

Закончить он не успел. Одна пуля попала в рот, другая прошла навылет сквозь виски. Капитан Михалис упал навзничь, и кровь его оросила убеленные снегом камни…

Виктор Соколюк

Открывая Казандзакиса

Настоящая статья написана в период с 1990-го по 1992 год для так и не увидевшего свет тома Казандзакиса в едва ли не легендарной уже серии «Мастера современной прозы». Запланированная книга включала два романа: «Капитан Михалис» в переводе Виктора Соколюка, а также «Житие и деяния Алексиса Зорбаса» в переводе Лии Луньковой.

В наше переломное время много пишут и говорят о «белых пятнах» в отечественной истории, в частности – истории культуры. Пробелы в наших знаниях о культуре зарубежной упоминаются гораздо реже. В нашем же издании мы пытаемся восполнить как раз один из таких пробелов – представить читателю творчество мастера прозы Никоса Казандзакиса (1883–1957). Из многочисленных его романов, переведенных на большинство языков мира, на русском языке был издан всего один – «Христа распинают вновь» (шведское издание – 1950, русское – 1954) – и очень скромным тиражом. Чуть больше повезло писателю на Украине, в Армении, Литве и Эстонии, но и там его книги, переводимые нередко с «языка-посредника», издавались с серьезными купюрами, ибо далеко не все в творчестве самого читаемого в мире греческого писателя отвечало принятым у нас идеологическим штампам. К тому же в биографии Казандзакиса имеются «отягчающие обстоятельства»: бывал в Советском Союзе и «не до конца понял», «заблуждался», «часто сбивался, блуждал в потемках», «не воспринял органично и безоговорочно» увиденное в нашей стране. К счастью, время, когда нелояльность к СССР вменялась в вину, когда отклонение от советской ортодоксии оценивалось резче, чем изначальное ей противостояние, когда статьи, очерки, предисловия были полны туманных намеков и многочисленных оговорок, уходит в прошлое, и мы можем, наконец, называя вещи своими именами, по достоинству оценить значимость творчества Казандзакиса для мировой литературы.

Никос Казандзакис родился 18 февраля 1883 года в Ираклионе, столице находившегося в то время под турецким владычеством Крита. Единственный сын землевладельца Михалиса Казандзакиса (кроме двух сестер у Никоса был младший брат Йоргос, умерший в младенческом возрасте) с малых лет воспитывался в традициях свободолюбия и патриотизма. Неизгладимый след в душе мальчика оставило критское восстание 1889 года, после его поражения семья была вынуждена, разделив участь многотысячной армии беженцев, покинуть родные места и отправиться в Грецию. Примерно полгода Казандзакисы жили в Пирее, затем вернулись на Крит, и через восемь лет вспыхнуло новое восстание. На этот раз семья отправляется в добровольное изгнание на остров Наксос, где будущий писатель поступает во французский колледж при католическом монастыре Креста Господня. Изучает французский, итальянский, впервые соприкасается с западноевропейской культурой. «Прежде я жил лишь во власти врожденных инстинктов – страха, сопротивления страху, стремления к свободе. Но вот душой овладела новая, всепоглощающая страсть – жажда знаний и красоты», – вспоминает Казандзакис много лет спустя в автобиографическом романе «Эль Греко посвящается» (издан посмертно в 1961 году).

Вернувшись в Ираклион, юноша продолжил образование в гимназии, а после ее окончания в 1902 году поступил на юридический факультет Афинского университета. В университетские годы Казандзакис увлекся философией Ницше, в которой ему прежде всего импонирует бунтарский пафос и беспощадное развенчание традиционных обывательских мифов и ценностей. К этим же годам относятся и первые его литературные опыты. Юристом Казандзакис так и не стал, хотя окончил университет с отличием. Всю жизнь его интересы раздваивались, тяготея то к философии, то к литературе, причем и в той, и в другой сфере он с подлинной одержимостью искал собственный путь.

Писательский дебют Казандзакиса состоялся в 1906 году в афинском журнале «Пинакотики». Под псевдонимом Кармас Нирвамис он публикует очерк «Недуг века», где звучит поистине анархистский призыв к разрушению мира социального зла и несправедливости. Такими же бунтарскими идеями проникнуты и увидевшая свет в 1906 году повесть «Змея и лилия», и с успехом поставленная в 1907 году на сцене столичного театра «Афинеон» драма «Рассветает».

Пристрастие к философии приводит Казандзакиса в Париж, где он в течение двух лет работает над докторской диссертацией «Фридрих Ницше в философии государства и права». В 1908 году Казандзакис пишет другу из Парижа: «Я хочу создать свою концепцию жизни, обрести собственное понимание мира и предназначения человека в нем; это – мои задачи и программа действий, в соответствии с ними я и буду писать». Однако интерес юного Казандзакиса к мировому философскому наследию столь велик, что он почти все время отдает переводам на греческий Канта, Ницше, Бергсона, Дарвина, Бюхнера, Макиавелли, Метерлинка и других европейских мыслителей. Есть среди его переводов и труды по истории. В частности, истории литературы. Кроме чисто познавательных целей у Казандзакиса была и материальная заинтересованность: переводы долгое время составляли его основной заработок. Ради денег писателю приходилось подчас соглашаться на почти кабальные условия договоров со многими афинскими газетами, журналами, издательствами, «распыляться», «разбрасываться», заниматься журналистикой, редакторской работой, писать школьные учебники, энциклопедические статьи и даже составлять словари. Впрочем, в этом отчасти проявлялась беспокойная, жаждущая новых впечатлений и знаний натура Казандзакиса, чему свидетельством – невероятно разнообразный творческий диапазон: романы, повести, стихи, поэмы, пьесы, сценарии, литературные переводы (как прозаические, так и поэтические), путевые заметки, беллетризованные биографии исторических деятелей, сказки и повести для детей.

В 1911 году Казандзакис вступает в брак с Галатией Алексиу (дочерью известного литературного критика и журналиста Стиляноса Алексиу). Отец Галатии был владельцем типографии и книжного магазина в Ираклионе. Его семью по праву называли «литературной академией», у троих его детей обнаружился писательский дар. Дочери Галатия и Элли стали известными прозаиками, сын Лефтерис – поэтом. Отец Казандзакиса недоброжелательно отнесся к выбору сына и до конца жизни отказывал ему в какой бы то ни было материальной поддержке.

Впрочем, брак Казандзакиса оказался недолговечен. С Галатией ему суждено было прожить немногим более десяти лет, но он на всю жизнь сохранил дружеские отношения с бывшей женой[67], семьей Алексиу и, в частности, с Элли, написавшей о нем книгу «Чтобы стать великим» (1966), а также со многими литераторами, которые были близки к этой семье – вторым мужем Галатии критиком-марксистом Маркосом Авгерисом, прозаиком Константиносом Теотокисом и другими. В 1914 году в доме Алексиу Казандзакис знакомится с выдающимся поэтом Ангелосом Сиеляносом, с которым в последующие десятилетия его связывала искренняя восторженная дружба. Вскоре после знакомства друзья совершают паломничество на Афон, где на протяжении сорока дней в жарких спорах и дискуссиях с юношеской увлеченностью разрабатывают план создания новой религии.

Вся жизнь писателя проходит под знаком скитаний, блужданий – как пространственных, так и духовных. Гонимый ненасытным голодом познания, вечно ощущающий себя «беспощадно преследуемым беженцем», Казандзакис особенно в эти годы отдается своей «самой большой жизненной страсти – к путешествиям. Я всегда был жаден до новых стран и морских просторов, до людей и идей, – пишет он в романе „Эль Греко посвящается“. – Никогда не мог насытиться впечатлениями. Закрывал глаза и явственно ощущал, как несметные сокровища впечатлений заполняют душу мою». Маршруты странствий Казандзакиса чрезвычайно разнообразны: материковая и островная Греция, Англия, Франция, Италия, Испания, Германия, Австрия, Швейцария, СССР, Чехословакия, Кипр, Египет, страны Ближнего Востока, Китай. Некоторые из этих стран писатель посещал по многу раз, оставив своим читателям пятитомную серию захватывающих заметок под общим названием «В пути».

Балканские войны 1912–1913 годов, Первая мировая, Октябрьская революция в России, драматическое поражение Греции в греко-турецкой войне 1919–1922 годов – все это в начале 20-ых годов во время пребывания в Берлине и Вене приводит писателя к сближению с социалистами. Надежда на социалистическое общество нашла отражение во многих его произведениях. Вместе с тем Казандзакиса в ранний период творчества волнуют глубокие проблемы человеческого духа, влияние на ход истории сильной, борющейся личности, которую он воспринимает сквозь призму философии Ницше. Этими раздумьями отмечены, в частности, драмы «Никифор Фока», «Христос», «Одиссей», «Мелисса», трагедии «Юлиан», «Будда» («Янцзы»), «Каподистрия», «Константин Палеолог», «Христофор Колумб» (все они опубликованы лишь после Второй мировой войны). Однако наиболее законченно философские искания Казандзакиса оформились в трактате «Аскетика», а также в состоящей из тридцати трех тысяч трехсот тридцати трех строк семнадцатисложного размера мифологизированной поэме «Одиссея» – своего рода монументальной эпопее XX века. Но о них чуть позже…

В годы итало-немецкой оккупации Греции (1940–1944) писатель живет на захваченном немцами острове Эгина. Как и тысячи его соотечественников, он голодает, мерзнет в зимние месяцы, со дня на день ожидает вызова в немецкую комендатуру, зная, что о нем распространяются упорные слухи, будто он тайный агент не то Москвы, не то английской разведки, и все же, несмотря на строжайший запрет, ловит передачи Би-Би-Си и других зарубежных радиостанций. Практически прикованный к постели из-за сильнейшего истощения, он не прерывает работы: пишет роман «Житие и деяния Алексиса Зорбаса», в расчете хоть на какой-то заработок переводит вместе с филологом Яннисом Какридисом «Илиаду» и «Одиссею» Гомера на новогреческий язык (этот труд занял у него в общей сложности тринадцать лет).

Пытаясь спасти Казандзакиса от голодной смерти, известный театральный критик Хурмузиос добивается принятия его в Греческий союз журналистов и предоставления ему долгосрочного кредита, положенного членам Союза. Однако правление, напуганное левыми взглядами писателя, отклоняет предложение Хурмузиоса. После этого отказа Казандзакису остается уповать только на помощь соседей и друзей. На острове его периодически навещают, выхлопотав специальное разрешение оккупационных властей, Ангелос Сикелянос с женой и писательница Элени Самиу, с которой Казандзакис сблизился еще в середине 20-ых. В 1945 году он женился на ней. «Элени я обязан ежедневным счастьем моей жизни», – напишет он в год смерти. Она была ему другом и помощником до конца дней и после смерти немало сделала для изучения и популяризации его творчества. Так, Элени – автор объемной биографии писателя под названием «Непримиримый Казандзакис» (французское издание – 1968, греческое – 1977).

После окончания второй мировой войны писатель активно включается в политическую и общественную жизнь Греции, создает Социалистический рабочий союз и некоторое время возглавляет его. В 1945–1946 годах входит в правительство Софулиса, по поручению которого формирует комиссию по расследованию злодеяний фашистов на Крите.

Глубоко потряс Казандзакиса взрыв атомной бомбы в Хиросиме. Его статья об этом событии, опубликованная в 1946 году английским журналом «Life Letters», исполнена тревоги за судьбы человечества, в ней содержится страстный призыв бороться за сохранение мира, за создание «Интернационала Духа». Гражданская позиция писателя закономерно приводит его в эти годы в ряды зарождающегося движения сторонников мира.

В 1946 году Союз греческих писателей выдвигает кандидатуры Казандзакиса и Сикеляноса на соискание Нобелевской премии. Но власти монархо-фашистской Греции в условиях разгоравшейся гражданской войны сделали все возможное, чтобы писатель эту премию не получил. Выступая в 1957 году в Стокгольме на церемонии вручения, Альбер Камю сказал: «Сожалею, что Нобелевская премия присуждена мне. Ее должен был получить Никос Казандзакис».

В 1947 году писатель был вынужден вместе с женой эмигрировать из Греции в Западную Европу. Здесь, в основном во французском городке Антиб, временами в Западной Германии, прошли последние пятьдесят лет его жизни. Он работает советником ЮНЕСКО по переводу классиков греческой литературы. «Десятилетие прозы» – так называют исследователи творчества Казандзакиса этот период, ведь именно тогда он пишет, завершает и издает свои лучшие романы «Христа распинают вновь» (1948), «Капитан Михалис» (1950), «Последнее искушение» (1955), «Божий старичок» (1956), «Эль Греко посвящается», «Братоубийцы» (изданы посмертно в 1963 году).

Отношение Казандзакиса к жанру, которому он отдал почти полвека, было весьма своеобразным. Он любил большую прозу, верил в ее огромные изобразительные возможности и общественно-этическую миссию, но, как ни странно, романистом себя не считал. «Я драматург, – говорил он жене. – Да, на роман мне не хватает терпения. „Анну Каренину“ мне никогда не написать».

И тем не менее в романах в полную силу раскрывается его профессионализм. При кажущейся традиционности композиции, манера Казандзакиса-романиста не вписывается ни в одно из известных литературных направлений. Его роман, как правило, построен на автобиографическом материале, к тому же является как бы литературной иллюстрацией напряженного философского поиска автора, художественной ипостасью его философских идей. Писатель, по убеждению Казандзакиса, должен служить не «временной пользе», а «вечным началам» и «провозглашать вечные идеи в чувственных образах искусства». Вместе с тем именно в романах писатель достигает такого глубокого и убедительного отражения действительности, такой реалистической типизации, что известная композиционная жесткость, некоторый схематизм характеров, обусловленный прокрустовым ложем философского подтекста, при чтении остаются незаметны, благодаря отточенности стиля, богатству повествовательных интонаций, выразительности и сочности языка.

После издания первых романов у писателя появляются новые влиятельные враги. За антиклерикальную направленность его творчества Священный Синод греческой церкви в 1953 году принял решение отлучить автора от церкви и запретить издание и распространение его книг в Греции, а двумя годами позже Папа Римский заносит роман «Последнее искушение» – беллетризованную биографию Христа – в индекс запрещенных книг. Но наряду с этим к Казандзакису приходит международное признание. Его романы пользуются все возрастающей популярностью во всей Европе. Именно благодаря ему зарубежные издатели, переводчики, литературоведы открывают для себя и своих читателей новогреческую прозу. Волна интереса к творчеству Казандзакиса докатилась и до нашей страны, однако, как уже упоминалось, в русском переводе он был представлен всего лишь одной книгой, несмотря на то, что с конца 50-х годов новогреческая литература издается в Советском Союзе более или менее систематически.

28 июня 1956 года по решению Всемирного Совета Мира Никосу Казандзакис была присуждена Международная премия Мира. Получая ее, он сказал: «На протяжении многих веков Крит боролся за мир, но не мог его добиться, хотя и проливал реки крови и слез. С самого детства я познал горечь жизни в рабстве и острый вкус борьбы… Поэтому, как человек и как писатель, я стал бороться за мир, за свободу и человеческое достоинство… Свободе и миру постоянно грозит опасность. Наш долг – сражаться с этой опасностью, не жалея сил».

Год спустя, по приглашению китайского правительства писатель едет в Китай, затем в Японию. Заразившись азиатским гриппом, который ускорил процесс злокачественной лимфатической лейкемии (этот диагноз врачи поставили ему еще в 1954 году), Казандзакис вскоре после возвращения в Европу, 26 октября 1957 года, умер в университетской клинике Фрейбурга. Согласно завещанию («Я хочу умереть на Крите, на моей земле… А если этого мне не суждено, то пусть меня хотя бы там похоронят»), было решено перевезти его прах в Ираклион. Гроб с телом был доставлен самолетом из ФРГ в Афины и перед отправкой на Крит одну ночь находился в морге кладбища столицы Греции. Эту ночь у гроба провели немногие верные друзья автора, его земляки: писатель и искусствовед Панделис Превелакис[68], известные актеры греческого театра Манос Катракис и Алексис Минотис. Наутро миллионер Аристотелис Онасис прислал два автобуса для желающих сопровождать гроб в аэропорт, но таковых оказалась небольшая горстка: не многие афиняне осмелились проводить в последний путь одиозного писателя, обвиненного во всех смертных грехах.

В Ираклионе, напротив, к гробу «богохульника»-Казандзакиса, установленному в соборе Святого Мины (его описание встретится вам в обоих романах[69]), нескончаемым потоком шли критяне, которых писатель обессмертил в своем творчестве. Его похоронили, как он и завещал, в венецианской крепости Мартинего. На могиле – крест, а по периметру, на камнях, знаменитые слова писателя: «Я ни во что не верю и ничего не боюсь. Я свободен». И, как символ этого свободолюбия, одержимости, критского бунтарства, на могиле растут колючий кустарник и дикая горная трава.

Народ Крита свято чтит память своего знаменитого соотечественника. На центральной площади Ираклиона установлен бронзовый бюст писателя работы скульптора Танасиса Апартиса. Дом по улице Селину, где родился и вырос Казандзакис, к сожалению, не сохранился. Но сама улица теперь носит его имя. В 1983 году в селении Варвари, что неподалеку от критской столицы, был открыт музей Казандзакиса, в котором благодаря усилиям его директора Г. Анемоянниса собрано множество экспонатов и документальных материалов о жизни и творчестве писателя, а также выставлена впечатляющая коллекция его произведений, изданных на многих языках мира.

Изданием на русском языке двух центральных в творчестве Казандзакиса романов, да еще в такой престижной серии, как «Мастера современной прозы», не только воздается должное его таланту, но и, по сути, восстанавливается историческая справедливость: ведь Казандзакис относился к нашей стране с поистине юношеским энтузиазмом и немало для нее сделал. Уже первые его литературные опыты показали, что, несмотря на органическую связь с многовековой греческой культурой, он все же больше тяготеет к западноевропейской и русской литературе. Позже он сам напишет, что русская литература для него – «хлеб насущный», «четыре огромных каравая – Пушкин, Толстой, Гоголь, Достоевский». В поисках новой религии Казандзакис считает себя преемником Льва Толстого. Вот запись из его дневника от 8 декабря 1914 года: «…меня потряс Толстой. Его трагическое бегство – признание поражения. Он хотел создать новую религию, но создал лишь романы, художественные полотна, а его глубинная сущность – и он это прекрасно понимал – не нашла выражения… Суть его стремлений мне близка и понятна… Я начну оттуда, где остановился Толстой».

Казандзакиса постоянно влечет к себе наша страна, особенно после Октябрьской революции, которая глубоко его взволновала, ибо в ней он увидел первый реальный шаг к осуществлению своей мечты, к всемирному царству равенства и братства. В июле 1919 года во главе правительственной комиссии по изучению проблем репатриации понтийских греков Казандзакис отправляется на Кавказ и в Закавказье, где проводит около полугода. Восторг первых впечатлений от этой поездки, порой смешанный с недоумением и горечью, позже найдет отражение в романе «Эль Греко посвящается».

В 1922 году Казандзакис начинает изучать русский язык, а в октябре 1925-го приезжает в Москву уже как специальный корреспондент афинской газеты «Элефтерос Логос». Результатом почти четырехмесячного пребывания писателя в нашей стране стала серия статей, повествующих о грандиозных переменах в молодой республике. Вместе с советскими людьми он радуется возрождению после разрухи фабрик и заводов, вместе с ними искренне верит в солнечное завтра. Однако восторженность репортера никогда не переходит в бездумную эйфорию: умение вычленить истинное и характерное в потоке официальной информации свидетельствует о его острой наблюдательности и трезвом взгляде на происходящее.

Третья поездка Казандзакиса в СССР относится к 1927 году. Он приехал по приглашению советского правительства для участия в праздновании десятилетнего юбилея Октябрьской революции, и на этот раз ему суждено было прожить в нашей стране около двух лет. «Советский период» в жизни Казандзакиса совершенно не исследован, хотя по его произведениям можно судить, насколько он важен для духовной эволюции автора. Попробуем, опираясь на письма, дневниковые записи, воспоминания друзей и близких, хотя бы фрагментарно восстановить основные события этих лет.

26 октября 1927 года Казандзакис поездом приезжает в Москву из Одессы. «Я опять увидел то, что мне мило. Мне так много надо успеть», – пишет он в тот же день находившейся в то время в Париже Элени Самиу. Кстати, письма жене он отправлял из Советского Союза практически ежедневно, называя ее по-русски Леночкой и начиная каждое письмо русскими словами «дорогая моя». Никос с головой окунулся в суетливую московскую жизнь: с утра до вечера он носится по городу, не успевая даже обедать. Посещает предприятия, редакции газет и журналов, музеи, выставки, церкви, театры, кино, знакомится с известными политическими и культурными деятелями как советскими, так и зарубежными, – Горьким, Барбюсом, Цеткин… Он целиком захвачен атмосферой приближающегося праздника. «Москва оделась в алые одежды, – пишет он Элени 5 ноября 1927 года. – Близится великий молебен. Как я счастлив, что такие дни мне довелось провести в Москве!»

Казандзакис счастлив еще и потому, что именно в эти дни он, всю жизнь искавший себе «братьев и товарищей», познакомился и подружился с Панаитом Истрати (1884–1935), румынским писателем греческого происхождения, тоже приглашенным на юбилей революции. После завершения торжеств в Москве они вместе с другими гостями отправляются в двухнедельную поездку по «бескрайней заснеженной России». Казандзакис и Истрати путешествуют в одном купе. Много спорят, мечтают, обмениваются впечатлениями от встреч и бесед в Харькове, Баку, Тбилиси и других городах; и в спорах рождается головокружительная идея – остаться в СССР и включиться в строительство новой жизни. «Я попытаюсь пустить здесь корни и перевернуть свою судьбу», – сообщает писатель Превелакису 22 ноября 1927 года. Друзья решают купить под Москвой дом и к весне вызвать из Парижа Элени Самиу и Билили Бо-Бови, подругу Истрати. «Боюсь поверить, что мы вместе будем шагать по русской земле. Климат здесь прекрасный, а жизнь широка и глубока…» – убеждает писатель жену в декабрьских письмах.

Осуществляя план переселения в СССР, друзья уже не разлучаются, в конце 1927 года они вместе едут в Афины, и Казандзакис, занимающийся созданием социалистического союза, устраивает в афинском театре «Алабра» выступление Истрати, вылившееся в настоящий панегирик СССР, после чего Истрати выдворили из страны, а Казандзакиса привлекли к судебной ответственности.

В апреле 1928 года эти двое вновь встретились в Киеве и обратились к советскому правительству за разрешением на большую поездку по стране, с тем чтобы подготовить для публикации в западной прессе серию статей о жизни в СССР, а впоследствии написать книгу «Следуя за Красной Звездой». По замыслу авторов первый том книги должен был называться «Homo bolchevicus», а второй – «Homo metabolchevicus». Разрешение вскоре было получено; более того – писателям предоставили бесплатные билеты для путешествия на любом виде транспорта по Волге, Сибири, Средней Азии и Закавказью.

Казандзакис и Истрати снимают дачу в Быкове под Москвой и начинают подготовку к грандиозному путешествию. Никос с головой уходит в чтение книг, которые позволяют ему «открыть для себя одну шестую часть земли». Одновременно, чтобы собрать деньги на поездку, он публикует в «Правде» серию статей о рабочем движении в Греции, пишет сценарии, в том числе нереализованный сценарий «Ленин», увлеченно изучает киноискусство, иконопись, знакомится с шедеврами мировой живописи, хранящимися в музеях Москвы и Ленинграда (в Ленинграде, кстати сказать, он встречался с Николаем Клюевым, чье творчество его давно интересовало). Одним словом, 1928-й – это год активного постижения «русской души» и «русского чуда». Увлеченные штудии Казандзакиса не замедлили принести плоды: в 1930 году в Греции вышла двухтомная «История русской литературы», монография, прежде не имевшая аналогов, ибо в ней содержится не просто исторический обзор, но и очерки, в которых достаточно глубоко, порой в совсем неожиданном ракурсе анализируется творчество Толстого, Достоевского, Белинского…

Летом 1928 года в Москву с двумя револьверами в чемодане, прихваченными по просьбе уже находившейся с весны в Быкове мнительной и пугливой Билили Бо-Бови, приезжает Элени Самиу. Она на удивление быстро адаптируется в довольно непривычных для нее условиях, когда с близлежащих болот налетают по вечерам целые полчища комаров, а по ночам не дают спать клопы. Далеко за полночь горит керосиновая лампа в окне окруженной густым хвойным лесом дачи, допоздна не стихают у самовара жаркие споры о мировой революции. Впечатления Самиу от путешествия в Россию очень живо описаны в ее вышедшей на испанском языке книге «Подлинная трагедия Панаита Истрати» (Сантьяго-де-Чили, 1938).

Как явствует из воспоминаний Элени, в Быкове ее угнетали не столько «сомнительные» удобства, сколько осложнившиеся отношения Никоса и Панаита. У друзей, очень разных по характеру и темпераменту, и раньше бывали размолвки, но в Быкове между ними наметилась постоянная, хотя и тщательно скрываемая, напряженность. Казандзакис раздражала чрезмерная импульсивность и неорганизованность Истрати, раздражала его беспрестанная тяга к общественной деятельности, которую Никос считал «бессмысленной и вредной» для писателя, а Истрати расходовал на нее весь духовный запал и при этом начисто утрачивал способность сопереживать близким. «Иногда у него, – писал Казандзакис Превелакису, – случаются приступы драматической откровенности, но, выговорившись, он тотчас обо всем забывает и как ни в чем не бывало принимается за еду, кофе, курево и пустую болтовню. Я молчу – только в этом мое спасение – и страдаю в полном одиночестве».

Неопытный в практических делах Казандзакис допустил непоправимую ошибку – поручил еще более непрактичному Истрати их общие сбережения на поездку по стране, в основном это были гонорары за публикации в советской и зарубежной прессе. Такая оплошность привела фактически к срыву поездки, удалось осуществить лишь первый ее этап – путешествия по Волге и Закавказью (август-декабрь 1928). «В Тбилиси, – вспоминает Элени Самиу, – в один из дней немыслимой эйфории, когда мы под руководством тамады пили «Напареули» и «Цинандали», а также пели вместе с приглашенными к нам в гостиницу грузинскими писателями, Панаит в перерыве между двумя тостами как бы невзначай бросил: „Друзья, finita la musica! Ха-ха-ха! Я уже давно собирался вам сказать… Если не хотите немедленно возвращаться в Москву, придется поститься. Супчик в обед, стакан какао с молоком на ужин. Больше содержать вас я не могу…“»

Вернуться в Москву все-таки пришлось, а оттуда в январе 1929-го Истрати, Бо-Бови, а вместе с ними и Элени Самиу отбыли в Париж. Это было полным разрывом Казандзакиса и Истрати. Поводом для него послужило нашумевшее «дело Русакова», рабочего-революционера, расстрелянного «за инакомыслие» вместе с семьей, первый грозный сигнал готовящейся кровавой расправы с троцкистами и зиновьевцами. Истрати хорошо знал семью Русакова, был дружен с ним, и случившееся стало для него, что называется, последней каплей… Казандзакис же продолжал сохранять свои прежние представления о советской действительности как о преддверии прекрасного будущего для всего человечества и о неизбежности мучительной битвы за это будущее; он искренне считал, что нельзя по отдельному случаю судить обо всей политике советских властей.

Писатель остается в Советском Союзе, полный решимости осуществить второй и третий этапы задуманного грандиозного путешествия. В январскую стужу, укутанный в купленную с рук старую и худую шубу, которую ласково, по-русски именовал «мамочкой», в единственных штопаных брюках и легких ботинках с калошами, он отправляется поездом из Москвы в почти трехмесячную поездку по бескрайним просторам Сибири, Дальнего Востока и Средней Азии. Вот лишь несколько фрагментов из его длинных, обстоятельных писем Элени Самиу:

«Ночь, извозчики, перехожу скованную льдом Ангару, мороз лютый, крошечная гостиница, обжигающе горячий чай… гуляю… темнота, вросшие в землю дома, краснолицые крепкие бабы, кино, заблудился, мороз дичайший, наконец с трудом вышел на дорогу и вот, полулежа на бархатном диване (наверняка набитом клопами), пишу Вам и вспоминаю Вас с любовью». (Иркутск, 8 февраля 1929 года).

«Трескучие морозы. Продают молоко, отрезая его ножом. Оно твердое, как сыр. Жизнь здесь – пытка». (Иркутск, 9 февраля 1929 года).

«…Однообразный пейзаж, пустынные долины с редкими низкорослыми березками, иногда вдруг деревня. Все бегут за кипятком, наполняют чайники и несутся обратно к вагонам». (По пути в Хабаровск, 14 февраля 1929 года).

«Приехали рано утром. Красивый город. И здесь невыносимо холодно, ни одного свободного номера в гостинице. Буду спать в коридоре». (Хабаровск, 15 февраля 1929 года).

«С одним русским попутчиком до поздней ночи искали комнату. Все занято. Опять спал в коридоре убогой китайской гостиницы. Но с сегодняшнего дня у меня прекрасный номер. Ветрено, холодно, снежно. Тихий океан скован льдом, утопает в тумане. В городе одни китайцы и китайские комиссионные магазины. Но в них – ровным счетом ничего… Нет масла, чая и даже хлеба! Уверяю Вас, что никогда не смог бы здесь жить…» (Владивосток, 18 февраля 1929 года).

«Симпатичный заштатный городок. Везде советское однообразие. Все провинциальные города потеряли свой колорит. Все национальное, живописное, традиционное исчезло, уступив место однообразным клубам, профсоюзам, кооперативам и т. п. Всё – плохая провинциальная копия Москвы. Во Владивостоке был замечательный китайский театр. Захотел пойти – ремонт! Его реконструируют, т. е. переделывают на советский лад. Боюсь, то же самое ждет меня в Туркестане. Мы слишком поздно увидели Россию…» (Красноярск, 28 февраля 1929 года).

«Милый город, впрочем, ничего особенного. Много церквей, а в центре города, как Кремль, возвышается монастырь. Церкви превращены в складские помещения. Ограды разрушены, ворота нараспашку. Прекрасные discretes[70] росписи покрыты снежной коркой и потому едва различимы». (Ярославль, 7 марта 1929 года).

«Самарканд и Бухара переживают упадок, начинают окультуриваться, т. е. терять свое своеобразие и копировать Москву, которая копирует Европу, которая копирует Америку». (Бухара, 29 марта 1929 года).

То, что видел и переживал писатель, воплощалось не в газетные статьи (да и книга «Следуя за Красной Звездой» так и осталась ненаписанной), а в «Одиссею», которую Казандзакис в ходе путешествия по СССР переписывает в третий раз. «Все, что сейчас меня окружает, – люди, краски, пустыни, реки – подчинено одной заветной цели: влиться в „Одиссею“». И заметно, как в поэме происходит смещение акцентов вплоть до кризиса веры в Страну Советов…

Весной 1929 года Казандзакис покидает Советский Союз. Сначала едет в Германию, затем в Чехословакию, где пишет на французском языке небольшую повесть «Москва кинула клич» (опубликована в Париже в 1934 году под названием «Тода Раба»). Написанная с исповедальной искренностью, повесть, как и вся проза Казандзакиса, во многом автобиографична. То, что он увидел в СССР, заставило его усомниться в правильности того пути, по которому пошло первое в мире государство рабочих и крестьян. Он, как можно констатировать сейчас, пророчески верно предсказал страшные последствия зарождавшегося культа личности Сталина и неисчислимые беды, сопряженные с разгулом бюрократической стихии и привилегированностью партаппарата. Учитывая серьезнейшие социальные и политические деформации, допущенные в СССР, мир, по его мнению, должен обратиться к созданию более гуманного и справедливого посткоммунистического общества.

Почти одновременно с этой программной повестью Казандзакис завершает книгу путевых заметок «Что я увидел в России», которая неоднократно переиздавалась с изменениями и дополнениями в серии «В пути». Свидетельства греческого писателя необычайно ценны для нас сегодня, так как помогают многое понять, оценить и переоценить в нашей непростой истории. «Вот такая она, Советская Россия, – пишет он в послесловии. – Я старался увидеть и почувствовать ее, насколько возможно, и умом, и сердцем, без какой бы то ни было предвзятости. Но часто приходилось приказывать сердцу молчать, чтобы потом рассказать об увиденном с максимальной достоверностью. Иногда я видел не то, что хотелось, иногда – то, что ожидал увидеть. Я написал и о том, и о другом, не скрыл ни плохого, ни хорошего. Из всех возможных путей я выбрал самый трудный – путь правды».

В книге «Что я увидел в России» писатель описывает новую жизнь в Одессе, Киеве, Харькове, Москве и многих других городах страны, пишет о положении женщин и евреев, о национальном вопросе и воинствующем атеизме, о Красной Армии и революционных методах школьного воспитания, о советской юриспруденции и советских тюрьмах, о пролетарской литературе и искусстве, уже начавших применяться к обстановке и культивирующих практику «социального заказа». Необычайно интересны в книге политические портреты Ленина, Сталина, Троцкого. Писатель восхищен грандиозностью перемен и планов, но вместе с тем его пугает набиравшая силу борьба с бывшими единомышленниками, настораживает насаждение атмосферы жестокости, нетерпимости, подозрительности, он не может примириться с бездушием и невежеством молодой советской бюрократии, беспощадно разрушающей русскую культуру, русскую интеллигенцию. Ему претит революционное насилие в экстремальных формах, когда «новый» гуманизм противополагается «старому», классовая ненависть представляется как единственно ценное чувство, борьба с оружием в руках за светлое будущее – как высокое предназначение человека, и во имя этих классовых идеалов сплошь и рядом отвергаются идеалы общечеловеческие, в том числе простые и вечные нормы нравственности.

Несмотря на постигшие его разочарования, Казандзакис с болью и возмущением воспринял выход в свет в 1929 году трилогии Панаита Истрати «К другому огню», полной раздражения и озлобленности, яростных, во многом несправедливых и необъективных нападок на Советский Союз. «То, о чем пишет Панаит, – отмечает он в письме к Элени Самиу, – несомненно, правда. Но ведь это только одна из многих сторон, составляющих истину. Абсолютизация зла или добра свидетельствует либо о поверхностности, либо о нечестности. Панаит в своих обличениях, конечно же, поверхностен… Больше всего меня возмущает то, что он цепляется за частности, забывая о том хорошем, с чем ему довелось соприкоснуться в России».

Привязанность к России, к Советскому Союзу Казандзакис сохранит на всю жизнь. «Советский период», во время которого он увидел «окровавленный, но светлый лик России», будет в дальнейшем питать его творчество, в чем наверняка убедится и читатель настоящей книги.

Как ни парадоксально, находясь в Быкове под Москвой и готовясь к поездке по СССР, к написанию серии статей и книги, которые должны были по замыслу вылиться в гимн новому общественному строю, Казандзакис одновременно формулирует свою метафизическую концепцию. Последняя глава «Аскетики» преисполнена мрачных эсхатологических предсказаний: «И неминуемо наступит день, когда земля исчезнет в огне… Придет время, когда пожар охватит вселенную…» В этом – весь Казандзакис: мятущийся, противоречащий сам себе, но всегда честно и беззаветно ищущий смысл жизни, выход из философского тупика. Чрезвычайно противоречивая эклектичная концепция отразилась и в художественном творчестве, прежде всего – в «Одиссее», а главное – определила образ жизни писателя, хотя он и сознавал, что существует в мире, слишком далеком от реальной жизни.

На полувековом творческом пути Казандзакис многое переосмыслил в своем мировоззрении, но сути своей философии не изменил. Его «Аскетика» – это сплав идеализма и материализма, идей Ницше, Бергсона, Фрейда, Кьеркегора, Ясперса, Бердяева, буддизма, христианского аскетизма и богоискательства, дарвинизма и марксизма. Иными словами, Казандзакис сочетает порой несовместимые и противоположные точки зрения. Вот некоторые «исходные» идеи, затрагивающие и его прозу.

В черной бездне небытия, по Казандзакису, человеческая жизнь – лишь «короткий светлый промежуток». В этом «промежутке» материализуется бергсоновская чистая энергия – «жизненный порыв» – и одновременно материя превращается в дух. Иными словами, в ходе непримиримой борьбы происходит единение двух противоположных начал: тяжелой, тяготеющей к земле материи и рвущегося вверх, к вершинам свободного, интеллектуального творчества духа. Вселенная, по Казандзакису, зиждется на двух противоборствующих течениях: течении жизни, которое ведет к бессмертию, и течении разложения, ведущем к смерти. «В недолговечных живых существах, – пишет он в „Аскетике“, – происходит борьба этих двух течений. Оба они исходят из недр изначального вещества».

Хаос, безмолвие, небытие с одной и с другой стороны «промежутка жизни» есть, по Казандзакису, абсолютная свобода, абсолютный дух. Возвращение человека после смерти в область небытия (и, следовательно, абсолютной свободы) есть вознаграждение за жизнь, за то, что в промежутке между двумя пустотами человеческая жизнь наполнена смыслом. Хотя борьба отдельного индивидуума в большинстве случаев бессмысленна для него самого, зато она имеет некий высший смысл, ибо является формой существования вселенной.

В «Одиссее» и ряде других произведений писатель пытается преодолеть постисторический замкнутый круг посредством так называемого «героического пессимизма». Герою Казандзакиса удается выйти из тупика с помощью отчаянного жеста, реализующегося либо в самоубийстве, либо в сознательном уходе из реального мира в иллюзорный, умозрительный. Верная мысль, считает Казандзакис, возможна; верный поступок, действие сомнительны. Однако придание огласке верной мысли способствует правильному действию. Самоубийство – отнюдь не малодушие, не капитуляция человека, сломленного обстоятельствами, силами истории или судьбы. Наоборот, это проявление сверхчеловеческой воли, продвигающее вперед вселенную в историческом и космическом пространстве. Одни персонажи действительно обманывают судьбу и достигают свободы героическим самоубийством, другие – героическим оспариванием своего права жить в мире иллюзий и мессианских миражей, третьи – прометеевским сопротивлением судьбе, стоической, самоотверженной, безнадежной борьбой одиночки за превращение материи в дух. Третий вариант разрешения конфликта наиболее распространен в прозе Казандзакиса: личность, бунтарь, наделенный необыкновенной силой и титанической энергией, отважно идет навстречу смерти. Он знает о невозможности что-либо изменить в заведенном миропорядке, но его трагическая гибель сама по себе является стимулом для продолжения борьбы. Следовательно, высший смысл человеческого существования, по Казандзакису, не в том, чтобы стать свободным (абсолютная свобода недостижима), а в том, чтобы стремиться к недостижимому, бороться за него и таким образом обрести спасение.

Весь спектр этих противоречивых идей Казандзакис задумал воплотить в «Одиссее», которую считал главным произведением своей жизни. Не зря писатель работал над поэмой около двенадцати лет – с 1925-го по 1938 год, не зря она претерпела семь серьезнейших редакций. Написана «Одиссея» нерифмованным пятнадцатисложником и по форме близка древнегреческому эпосу. Однако, к великому огорчению автора, поэма стала достоянием лишь специалистов-филологов и оказалась чересчур сложной для читательского восприятия. Дело в том, что она насыщена образами-шифрами, различными эмблемами состояний и человеческих типов, диалектизмами и неологизмами, аллегориями, мистическими символами, мифологемами философских архетипов и литературными аллюзиями.

Одиссей Казандзакис одинок и уже потому свободен. Свободен в бесконечности небытия от каких бы то ни было ограничений – от общества, политики, морали, философии, религии, истории и т. д. После убийства женихов Пенелопы Итака становится для него тесной и душной темницей. И герой вновь отправляется навстречу неизвестному. В скитаниях по миру его ждут необычайные приключения, на каждом шагу подстерегает смертельная опасность. Преодолев массу трудностей и лишений, пройдя через многочисленные испытания и невзгоды, став свидетелем многих драматических событий, Одиссей принимает решение построить «идеальный город». Но огромной силы землетрясение и извержение вулкана разрушают грандиозную стройку. Один за другим гибнут его спутники, и Одиссей продолжает путешествие один. Он путешествует не только в пространстве, но и во времени – в бесконечном «ничто»: посещает Крит времен царя Миноса, затем Древний Египет, встречается с Буддой, Магометом, Моисеем, византийским богатырем Дигенисом Акритасом, Дон Кихотом, Лениным. Наконец происходит встреча Одиссея с Хароном, персонифицированная смерть. Герой воспринимает ее как желанное освобождение и благодарит судьбу за то, что она подарила ему такое путешествие. Как тут не вспомнить одну из основополагающих идей поэтической философии Константиноса Кавафиса, сформулированную в стихотворении «Итака»: «Не возвращение на Итаку имеет значенье, а само путешествие» (ср. в «Одиссее» Казандзакиса: «Здравствуй, душа моя! Родиной твоею странствия были всегда»).

В противоречивом характере титана Одиссея, символизирующего исторические судьбы человечества, Казандзакис добивается гармонии двух противоположных начал – «земли» и «цветка», материи и духа, «дионисийского» (оргиастического, буйного, трагического) и «аполлонического» (созерцательного, логического, интеллектуалистского). Эта же проблема, как мы увидим, серьезно занимает его в романе «Житие и деяния Алексиса Зорбаса». Впрочем, по свидетельству самого писателя, стремление к высшей гармонии, к органическому единению духа и материи есть центральная проблема всего его творчества. «Сильнейшая тревога: я любил свое тело и не хотел, чтобы оно исчезло, я любил душу свою и не желал ее упадка. Я боролся, чтобы примирить эти две противоположные космогонические силы… чтоб насладились они, а вместе с ними и я, гармонией».

Над романом «Житие и деяния Алексиса Зорбаса», одним из лучших своих произведений, принесших ему мировую известность, Казандзакис начал работать, как уже отмечалось, в 1941 году, во время фашистской оккупации Греции. «Разверзлась душа моя, и вырвались теснившиеся там воспоминания… И все они – с земли, с моря, с небес – требуют собрать по крупицам Зорбаса и вдохнуть в него жизнь», – отмечает он в письме, датированном 1941 годом. Роман был закончен в 1944 году, а в 1946-м он выходит почти одновременно в Греции и во Франции. Правда, в Греции это событие прошло почти незамеченным. Лишь в 1954-м, когда роман при переиздании в Париже был назван лучшей книгой года, на него обратила внимание и греческая критика. Увы, таков удел многих шедевров мировой литературы. Зато за рубежом «Алексис Зорбас» приобрел феноменальную популярность, чему во многом способствовала замечательная экранизация, осуществленная в 1962 году режиссером Михалисом Какояннисом. Фильм «Грек Зорба» с известным американским актером Энтони Куином в главной роли в 60-ые годы с огромным успехом демонстрировался во многих странах мира, в том числе и в Советском Союзе. Кроме того, инсценировки романа неоднократно осуществлялись в Бельгии, Франции, Италии. В Нью-Йорке в 70-ые был даже поставлен мюзикл «Грек Зорба», а спустя десять лет Микис Теодоракис создал по мотивам романа Казандзакис балет, который охотно ставят как греческие, так и зарубежные балетные труппы.

В строгом смысле слова, «Житие и деяния Алексиса Зорбаса» даже и не роман, поскольку здесь подлинно эпические повествовательные элементы тесно переплетены с драматическими, сказочными, мифологическими. Более того, книга эта почти документальна. Главный герой и другие персонажи – реальные лица. Простой рабочий Йоргос Зорбас (так звали прототипа) оставил в душе Казандзакиса не менее глубокий след, чем Гомер, Ницше или Бергсон. Об этом писатель прямо говорит в предисловии к роману. С этим полуграмотным, но незаурядным человеком, «изумительным чревоугодником, выпивохой, работягой, бабником и бродягой» он познакомился и подружился в 1915 году на Афоне. В монастырь Зорбаса привела нужда. За свои пятьдесят лет ему пришлось много скитаться и трудиться, не покладая рук. Он был пастухом, бродячим торговцем, строителем, кузнецом, контрабандистом, затем долгие годы работал минером, проходчиком, крепильщиком на рудниках близ города Кавалы и на полуострове Халкидики под Салониками. В 1909 году умерла третья жена Зорбаса, оставив пятерых детей, которых отцу, несмотря на все усилия, никак не удавалось прокормить, вот он и решил уйти в монастырь. Но монашеское затворничество не могло удовлетворить этого жадного до жизни человека. Казандзакис предлагает Зорбасу выход: участие в строительстве и эксплуатации рудника близ селения Прастова на Пелопоннесе. Зорбас с радостью соглашается.

Месторождение Прастовы было не богато рудой, но Казандзакис вкладывает все имевшиеся у него деньги в строительство рудника. Причиной тому было не желание разбогатеть, а стремление избежать мобилизации в действующую армию (в Греции в 1915–1917 годах тех, кто занимался добычей железной руды и угля, на фронт не брали). Чтобы не оказаться в окопах первой мировой войны и не исполнять то, против чего восставала его душа, писателю пришлось на некоторое время стать предпринимателем. Собственно, сам он в делах ничего не смыслил и тотчас взвалил все хлопоты на широкие плечи Зорбаса, целиком доверившись его опыту, знаниям и природному уму. Зорбас поселился прямо в конторе вместе с двумя сыновьями и тремя дочерьми и на руднике исполнял обязанности управляющего, инженера, механика, бригадира, а также простого рабочего.

В конце марта 1916 года пошла первая руда. Из бухты Циколина баркасы, груженные лигнитом, регулярно отправлялись в Пирей, Волос, Каламату и другие греческие порты. А осенью того же года на рудник приезжает сам Казандзакис и поселяется в хижине на песчаном побережье около селения Ступа. Это место здешние жители до сих пор называют Домом Казандзакиса (сама хижина была разрушена во время землетрясения в 1927 году). Обстановка внутри была более чем скромная: стол, стул, деревянный топчан, над которым – портрет Льва Толстого. На столе, как вспоминают очевидцы, всегда лежали «Илиада», «Одиссея», «Божественная комедия», томики Толстого, Достоевского, Бергсона. Здесь в конце 1916 – первой половине 1917 года Казандзакис много и плодотворно работает. И днем, и ночью при свете керосинового фонаря он пишет «Будду» (занимавшие его в то время идеи буддизма нашли отражение в романе «Житие и деяния Алексиса Зорбаса»), а в часы отдыха беседует с Зорбасом. Обычно замкнутый, с этим человеком Казандзакис мог говорить бесконечно, совершенно забывая о времени. Нередко их беседы заканчивались под утро. Великолепный рассказчик Зорбас повествовал писателю о своей богатой приключениями жизни, и Казандзакис не мог сдержать своего восхищения этой непосредственной и непредсказуемой, но удивительно цельной и внутренне свободной личностью.

Осенью 1917 года рудник в Прастове пришлось закрыть, т. к., кроме убытков, он ничего не давал владельцам. Казандзакис и Зорбас расстались, но регулярно переписывались и навсегда сохранили теплые чувства друг к другу. Через год состоялась еще одна их встреча, о которой следует упомянуть особо. Зорбас, работавший в то время на руднике близ Каламаты, получил от своего бывшего хозяина приглашение ехать вместе в Россию. «Если поедешь, поеду и я. Если откажешься, я тоже не поеду», – так заканчивалось письмо Казандзакиса. Зорбас не колебался ни секунды. Перевезя семью к родственнику в городок Мессини, он спешит к писателю в Афины. Зорбасу, безусловно, тоже не терпелось побывать в стране, где рабочие и крестьяне строят неслыханную жизнь, но были у него и личные причины. Как вспоминает Галатия Казандзаки, он вознамерился разыскать родственников первой жены, живших, по-видимому, в Мариуполе, а также повидать вторую жену, которую судьба забросила в Белоруссию. Итак, вместе с Казандзакисом и членами правительственной комиссии по проблемам репатриации понтийских греков Зорбас в июле 1919 года прибыл в Новороссийск. «Там, – вспоминает дочь Зорбаса Андроники, – мой покойный отец как сыр в масле катался; он сам нам потом об этом рассказывал. Жили они в состоявшей из нескольких больших корпусов «греческой гостинице». Там же и столовались. В гостинице работало около тридцати женщин – горничные, танцовщицы, певицы… каких только национальностей среди них не было: русские, армянки, еврейки, черкешенки. Отец неплохо с ними позабавился…» К сожалению, это единственное документальное свидетельство, какое удалось найти, о пребывании Йоргоса Зорбаса в нашей стране.

По возвращении из России Зорбас и Казандзакис расстаются, теперь уже навсегда. Зорбас отправляется в Сербию, где работает на руднике неподалеку от Скопье, заводит новую семью, но о своем «ученом друге» не забывает. Интересуется Зорбасом и Казандзакис, о чем свидетельствуют, в частности, его письма из Германии Галатии Казандзаки:

«Позавчера получил письмо от Зорбаса, в котором он пишет, что дела у него идут хорошо. Посмотрим…» (1922).

«Зорбас мне пишет, чтобы я немедленно выезжал в Сербию, где он мне уже присмотрел дом и т. д. Пишет, что мы больше не будем разлучаться. То ли дела у него идут слишком хорошо, то ли с головой не все в порядке. Надеюсь, первое. Я ему ответил. Посмотрим…» (1923).

«Зорбас не ответил. Наверное, как ты мне пишешь, бродяжничает, и потому мечте о горах Сербии не суждено осуществиться…» «Зорбас не отвечает…» «Зорбас не отвечает – значит, бродяжничает…» «Напиши мне о Зорбасе. Что с ним? Почему мне не пишет?..» «Я жду твоего письма, напиши мне о Зорбасе…» (1924).

Из Сербии в Грецию Зорбас больше не вернулся. Пережив голод во время фашистской оккупации, он умер в начале 1942 года. Известие о его смерти потрясло Казандзакиса. Писатель не спал всю ночь, а наутро сел за роман, наброски которого делал, начиная с 1941-го.

Роман «Житие и деяния Алексиса Зорбаса», как и другие художественные произведения автора, в известной степени иллюстрирует его философские воззрения. Но абстрактная сверхзадача здесь воплощается достаточно органично в конкретных реалистических образах, достоверных описаниях и зарисовках. Задуманный в духе произведений Рабле, Сервантеса, Свифта, текст увлекает жизненностью персонажей, непревзойденным мастерством повествования, удивительным сочетанием юмора, гротеска, пародии с высокой трагедийностью. Перед нами своего рода «философское бытописательство», редкий сплав жизненной конкретики и абстракций, который, может быть, выглядел бы надуманно, не будь такого цельного связующего звена, как главный герой. «Пусть будет здоров Зорбас, – прошептал я, – ведь он наделил теплой любимой плотью зябнущие во мне от холода абстрактные идеи».

В отличие от несколько расплывчатого образа Одиссея, блуждающего в непостижимых глубинах небытия, Зорбас Казандзакиса конкретен, ярок и самобытен. Пожалуй, это единственное исключение из вереницы персонажей, приверженных «героическому пессимизму». Этот герой, подобно ребенку, более всего на свете ценит жизнь и видит мир в его первозданной простоте и красоте, удивляется и радуется самым обыкновенным вещам – дереву, морю, камню, птице, – всякий раз воспринимая окружающее как неповторимое чудо. «Великие мечтатели и великие поэты, – замечает писатель, – всегда видят все вокруг впервые. Каждое утро они открывают для себя новый мир. Точнее, не открывают, а создают его таким». Зорбас силен и богат своей слитностью с землей и природой, умением чувствовать глубоко и мыслить точно, гибко, образно, постигать сокровенную суть вещей и наслаждаться красотой жизни, стремясь сделать ее лучше, человечнее.

Деятельный оптимист Зорбас – антипод автора с его мучительными раздумьями и поисками смысла жизни. Роман как нельзя лучше выражает внутренний мир писателя. Не зря ведь исследователи называют его автобиографическим (хотя и назван он – по образцу «Диалогов» Платона – именем второго главного героя), а самого Зорбаса считают alter ego Казандзакиса. Неприкаянность и какая-то одержимость писателя, его «непохожесть» стали причиной глубокого одиночества. Разочаровавшись во многих реальных друзьях, он стал создавать вымышленных на страницах своих книг. Поэтому многие герои Казандзакиса непроизвольно напоминают его самого – прежде всего тем, что их мысли, чувства, поступки не соответствуют обычным человеческим меркам.

Но если Зорбас в романе представляет материальную, «дионисийскую» стихию, то Рассказчик как бы являет собой духовное, «аполлоническое» начало. Если Зорбас больше доверяет интуиции, отвергая излишнюю рассудочность, то Рассказчик – «бумажная крыса» – во всем исходит из соображений формальной логики, все расчленяет и противопоставляет, оценивает, взвешивает, мотивирует, подвергает анализу, нередко схоластическому: «…Я опять начал, по своей низменной, бесчеловечной привычке, выхолащивать действительность, лишать ее крови, плоти, превращать в абстрактную идею, чтобы соотнести ее со всеобщими законами…» Он и сам понимает ущербность своих умозрительных построений: они надуманны, выдержаны на умственном холоде и уже поэтому бесплодны. Вся глубина, вся полнота жизни остаются недоступны Рассказчику. Глубоко переживая свою оторванность от реальности, он завидует Зорбасу и даже всерьез намеревается «пройти школу» этого человека. Иными словами, и здесь писатель пытается реализовать один из постулатов «Аскетики» – примирить дух и плоть: «…Я наполнил бы душу плотью, наполнил бы плоть душою, сдружил бы в себе, наконец, этих двух извечных врагов…». Но дальше намерений дело не идет, ибо Рассказчик, находясь в плену метафизических страхов и условностей, не может решиться изменить образ жизни, боится потерять единственную опору – писательский труд.

Преодолеть же изначальное противоречие материального и духовного удается как раз Зорбасу. Его «грязная плоть» одновременно является и материальным, и духовным началом, наиболее ярко проявляющимся в знаменитом танце – своего рода духовном озарении плоти, ее гордом взлете над бренностью, старением, разложением, смертью. Эта, говоря словами Казандзакис, «попытка души разбудить уставшее тело» символизирует торжество жизни, победу человека в его борьбе со смертью. «Он взлетел над землей, – читаем мы в романе, – и в глубине неба и моря напоминал старого архангела-партизана. И как будто кричал: „Что ты можешь сделать со мной, Всемогущий? Ничего не можешь! Разве что убить! Убей меня! А мне плевать на это! Я выплеснул душу, сказал все, что хотел, сплясал и теперь в тебе не нуждаюсь!“»

Таким образом, воплощенное в Зорбасе «дионисийское», творческое и вместе с тем буйное, неукротимое, разрушительное начало приводит его к высшему благу – Свободе. Этот образ, типологически восходящий к Одиссею, есть персонификация самой жизни, он приобретает значение жизненного архетипа, извечной матрицы жизни, органически связанной с хтонической стихией. В облике Зорбаса Человек, часто природного мира, стремится к единению с Вселенной.

Если по определению самого Казандзакиса «Житие и деяния Алексиса Зорбаса» – это «зов жизни», то роман «Капитан Михалис» – это «крик Свободы». В плане философском второй роман является как бы продолжением первого, заключительной частью дилогии о смысле человеческого существования. Свобода – основополагающий принцип жизни, непременное свойство любой живой материи, а человеческой в особенности. Главная философская тема романа «Капитан Михалис» – противостояние жизни (или свободы) и насилия. Природное стремление человека к свободе, утверждает писатель, неистребимо. Его можно подавить, но искоренить нельзя.

Преддверием романа «Капитан Михалис» послужили историческая повесть «Капитан Эляс», которую Казандзакис начал писать на французском языке в 1929 году, а также начатая в 1936-м (тоже на французском) биографическая повесть «Мой отец». Оба эти произведения не были завершены, но легли в основу романа. «Я с головой ушел в работу над „Капитаном Михалисом“, – пишет Казандзакис в 1949 году. – Пытаюсь воскресить Ираклион моего детства».

В конце XIX века, когда родился писатель, Крит все еще находился под турецким владычеством. Среди всех греческих земель острову досталась, пожалуй, самая тяжелая судьба. Если большинство территорий к концу прошлого столетия уже объединилось в молодом греческом государстве, образованном в результате национально-освободительной революции 1821–1829 годов, то Крит, захваченный турками еще в 1669-м, оставался частью огромной Оттоманской империи. На острове то и дело вспыхивали восстания, неизменно оканчивавшиеся поражением. Только в 1898 году длительная кровопролитная борьба критян увенчалась успехом – остров получил независимость. И лишь в 1913-м Крит вошел в состав Греции.

В романе «Капитан Михалис» на документальной основе (исторические материалы, детские впечатления писателя, рассказы очевидцев и участников повстанческого движения) воссоздана широкая картина борьбы критян против турецких поработителей в период восстания 1889 года. В центре повествования – суровый и отважный капитан Михалис. Почему капитан? – удивится читатель, убедившись, что главный герой не имеет отношения к дальним странствиям и кораблям. Дело в том, что в Греции издавна различали «морских» и «сухопутных» капитанов. На суше капитанами, как правило, называли командиров вооруженных отрядов, сражавшихся в горах с турками. В мирное время это почетное звание за командирами сохранялось.

Капитаном был и отец писателя – Михалис Казандзакис (1856–1932), особо отличившийся в восстании 1889 года. Он и стал прототипом героя романа. «Отец, оказавший на меня огромное воздействие, – писал автор Превелакису, – был не человек, а зверь… Мать же была добрейшая женщина… Многое в моем творчестве объясняется этими противоположными и даже враждебными силами, которые я унаследовал. С одной стороны, упрямство, суровость, жестокость, стремление к одиночеству, с другой – доброта и терпение… Портрет отца, запечатленный в романе „Эль Греко посвящается“, имеет много общего с внутренним обликом капитана Михалиса. Не помню, чтобы он когда-нибудь сказал мне ласковое слово… На сердце у него точно всегда был камень. Отчего?.. Ведь отец крепко стоял на ногах, дела шли хорошо, ни на жену, ни на детей он не мог пожаловаться. И люди его уважали…»

Однако капитан Михалис – это не точная копия отца писателя, а образ собирательный, вместивший в себя черты легендарных борцов за независимость Крита, а также известных греческих военачальников и политических деятелей, в разное время принимавших участие в восстаниях на острове, прежде всего знаменитого Михалиса Коракаса (1797–1882). Не случайно внешность капитана Михалиса в первой главе – это фактически описание портретов Коракаса на старых рисунках и литографиях.

Казандзакис сознательно мифологизирует образ главного героя, возвышая его до уровня символа. Перед нами титан, на протяжении четырех столетий сражающийся против турецкого ига, призванный совершать великие подвиги. Ему автор начисто отказывает в том мягком юморе, с которым выписаны прочие характеры. Это сверхзадача: Михалис должен выражать не доброту и сердечность, а яростную непримиримость и мощь – это как иная ипостась критской души.

Можно сказать, что капитан Михалис – греческий вариант охотно разрабатываемого писателем в ряде романов образа ницшеанского сверхчеловека. Этот исполненный гордости и чувства собственного достоинства гигант слепо верит в физическую силу, в то, что оружием можно добиться всего. Освобождение Крита – единственная цель этой дикой и страстной натуры. И, как большинство протагонистов Казандзакиса, капитан Михалис одинок. С первой до последней страницы он живет в замкнутом мире, в особом измерении. Он, подобно Заратустре, стремится туда, где «дует резкий, сильный ветер». С другой стороны, писатель воспевает в его образе свободолюбивый «греческий дух», соотносит своего героя с легендарным богатырем Дигенисом Акритасом из византийского эпоса.

Кстати, если внимательно вглядеться, все главные персонажи романов Казандзакиса восходят к «Дигенису Акритасу (т. е. греческому народу), который борется, страдает, гибнет, но опять возрождается», – это написано еще в 1927 году. Впрочем, капитан Михалис все-таки больше похож на ницшеанского героя, чем на традиционного критского борца. По словам Превелакиса, «идеи духа» берут в романе верх над «голосом крови».

Однако нельзя не заметить, что за суровой внешностью нелюдимого великана скрывается легкоранимая душа. Так, встретив на своем пути черкешенку Эмине, Михалис теряет душевное равновесие и монолитную стойкость. Внезапно вспыхнувшее чувство, тщательно скрываемое и подавляемое, приводит героя к трагической раздвоенности, вынуждает его постоянно бороться с самим собой – или, как он это называет, с «бесом». Ведь недостойное борца чувство подвергает опасности не только честь капитана Михалиса, оно к тому же враждебно беззаветной любви героя к Криту. Иными словами, Плоть (Эмине) пытается заставить его отказаться от преданности Идее (острову). А поскольку для героя из пантеона Казандзакиса компромисса быть не может, то конфликт в конечном итоге разрешается победой Идеи над Плотью.

Однако эта долгожданная победа вместо радости оставляет чувство опустошенности. Капитаном Михалисом овладевает «ностальгия смерти», когда «все человеческое естество охватывает нигилизм», и жизнь в мире людей теряет всякий смысл. В результате герой Казандзакиса совершает «прыжок в пустоту» – сознательно идет на смерть, воспринимая ее как освобождение души от жизненных оков. Для борца-одиночки самоцель – смерть, которой он сознательно себя подвергает, – это своего рода экзистенциальный жест; его жертва напрасна. Но капитан Михалис, будучи детищем экзистенциалистских идей Казандзакиса, не может потупить иначе, так как отвергает обычную человеческую логику и рациональность действия.

Трагическим финалом, одновременно воспринимающимся как оптимистическое начало, Казандзакис утверждает одно из любимых положений «Аскетики», которое декларируется в предисловии к роману: «В этом мире существует тайный закон. Этот закон жесток и не терпит нарушений: вначале зло торжествует, но, в конце концов, всегда оказывается побежденным. Необходима долгая борьба, много пота и крови для того, чтобы человек отвоевал свои права. Свобода – это самая большая драгоценность…»

Несмотря на экзистенциалистский подтекст и романтическую идеализацию главного героя, роман реалистичен как в своей описательной природе, так и в изображении других характеров. Одни персонажи возникают неоднократно, прорисовывая непростые взаимодействия судеб; другие мимолетны, но успевают, как правило, высветить необходимый для повествования настрой или авторскую мысль.

Подобно капитану Михалису, герои романа в своих поступках руководствуются идеями «Аскетики», однако они менее искусственны, менее «управляемы». Большинство из них взято из реальной жизни. Так, прототипом Ноэми стала детская писательница Рахиль Минг, с которой Казандзакис познакомился в начале 20-х годов в Берлине и в которую был влюблен. В годы второй мировой войны Минг прошла через ад фашистского концлагеря, где спасла многих еврейских детей от уничтожения в газовых камерах.

Узнав после войны, что Рахиль чудом осталась жива, Казандзакис пишет ей во Францию в 1946 году: «Дорогая, очень дорогая мне Рахиль! Когда я о Вас думаю, жизнь представляется мне тайной с большими черными глазами. До последнего моего вздоха Вы всегда будете рядом со мной как пламя яркое и безмолвное. Да будет благословенна материя, заключившая в себя эту душу, давшая ей зримый образ, который мы зовем Рахиль!» Некоторые исследователи творчества писателя усматривают в облике Ноэми и некоторые черты Итки Хорович: с ней Казандзакис тоже познакомился в Берлине и называл ее «марксистский отдел моей души». В 1927 году он случайно встретился с Хорович в Москве, где она жила с малолетней дочерью, и часто после этого пользовался ее гостеприимством и отличным знанием русского языка.

«Все почти эпизоды, описанные в этой книге, подлинны, – пишет Казандзакис норвежцу Максу Тау, своему литературному агенту в Западной Европе. – Я стремился воссоздать святой порыв, охвативший народ, сражающийся за свободу, показать, как самые незаметные люди, увлеченные этой страшной силой – столь же человечной, сколь и бесчеловечной, – становились героями». А в письме шведскому эллинисту Б. Кнесу писатель признается: «Все это я глубоко пережил. Это мой отец… Таким он был, так сражался с турками. И мой дед… я сам… хотел бы умереть за великую Идею. И – что самое главное – таков Крит: таковы страдания острова, веками сражавшегося за свободу. Мне хотелось, чтобы за рубежом знали, что мы вынесли, по каким залитым кровью дорогам нам приходилось и приходится шагать. Тяжела судьба Греции… Я размышляю о ней, и на глаза наворачиваются слезы. И Крит, и Греция изранены. Текут по ним реки слез. Я постарался сделать все возможное, чтобы показать в романе „Свобода или смерть“ борьбу народа».

И действительно, писателю удается продемонстрировать, как в условиях рабства национальное чувство из элемента формы переходит в содержание, становится основой миропонимания. Казандзакис убежден, что национальное сознание проявляется как могучая и прекрасная сила в дни народных бедствий – прежде всего потому, что оно человечно: проявляется готовность переступить через разногласия и антипатии, вера в добро и справедливость. Поэтизация народа сопряжена в романе с трезвым, объективным взглядом на всю сложность и многосоставность народной толщи. Рисуя резкими мазками судьбы разных людей – греков и турок, – попавших в исторический водоворот, писатель далек от идеализации греков, как не идеализирует любое жизненное явление. Тут алчность и хитрость, ограниченность и упрямство, скупость и своекорыстие, слепая ненависть и отвратительная свирепость по отношению к туркам. Но писатель взывает к непреложному гуманистическому принципу: нельзя принижать ни одну нацию. Только народ – носитель жизни, и каждый народ – носитель жизни. Поэтому с такой симпатией описан в романе турецкий антипод капитана Михалиса, его побратим Нури-бей, фигура обаятельная и глубоко трагическая. Характерно, что даже в изображении турецкого паши, символа дряхлеющей Оттоманской империи, нет и тени злорадства, национальной гордыни, авторского презрения к «проклятым турецким фескам». Это результат стихийного демократизма и интернационализма, который вслед за Казандзакисом исповедуют его герои. «Много несправедливых и злых дел совершил я во имя родины, – говорит капитан Михалис. – Я резал людей, грабил, поджигал деревни, бесчестил женщин и опустошал дома… А из-за чего? Из-за того, что это были турки или болгары. Тьфу, пропади ты пропадом! Я так часто проклинаю себя. Зато теперь я набрался ума-разума. Теперь смотрю на людей и говорю: вот этот человек хороший, а этот – плохой. А болгарин он или грек – это мне безразлично».

В романе нашла отражение заветная мечта Казандзакиса о содружестве народов, в частности, греческого и русского (с «московитами» были исторически связаны многие чаяния критян).

Многообразие слагаемых в «Капитане Михалисе» образует полифонический романный ритм, в котором соединились стремительность и неспешность. Замедленное развитие действия в ряде фрагментов-новелл словно оттеняет динамизм глав-зарисовок, высвечивая противоречивый и неровный характер критского восстания. Композиционно произведение построено на принципах параллелизма и общей симметрии отдельных эпизодов. Сценам из «греческой жизни» Ираклиона соответствуют сцены из жизни турецких кварталов города, события в мире взрослых перекликаются с событиями из мира детей и т. д. Как в мироздании, все элементы сцеплены единой силой притяжения, противостоящей беспрестанному напору энтропии.

В многоликом и многоцветном панно, каким является роман «Капитан Михалис», переплелось трогательное и жестокое, высокое и низменное. Здесь много комического, драматического и трагического, что придает роману удивительную сценичность.

Но особенно важно то, что Казандзакис не просто живописует события критской истории, а настойчиво ищет пути постижения извечных загадок человеческого бытия, исторической истины. Несмотря на довольно сложный язык, роман стал в Греции любимым чтением уже нескольких поколений.

Хочется надеяться, что столь запоздалая встреча русскоязычного читателя с лучшими романами выдающегося греческого автора окажется полезной и нужной, послужит стимулом к дальнейшему открытию и постижению у нас в стране «феномена Казандзакиса».

Евгений Жаринов

Великий роман, о котором мы почти ничего не знали

Долгожданное появление в русском переводе романа Никоса Казандзакиса «Капитан Михалис» – культурное событие, которое трудно переоценить. Прошло шестьдесят семь лет (1953 год) с момента выхода этого произведения. «Капитан Михалис» – одна из самых читаемых книг современной греческой литературы, которая была переведена и издана на многих языках мира. Приведем полный перечень стран, в которых выходил роман: Германия (1954), Швеция (1955), Норвегия (1955), Дания (1955), Нидерланды (1955), Финляндия (1955), США (1955), Великобритания (1956), Франция (1956), Югославия (1956), Исландия (1957), Аргентина (1957), Португалия (1958), Венгрия (1958), Италия (1959), Польша (1960), Чехословакия (1960), Болгария (1961), Израиль (1963), СССР[71] (1965), Турция (1967), Иран (1973), Албания (1973), Египет (1976), Китай (1982), Литва (2002), Бразилия (2013), Хорватия (2014).

В 1957 году Казандзакис одним баллом уступил Нобелевскую премию по литературе Альберу Камю. Позже Камю сказал, что греческий писатель заслуживает чести «в сто раз больше», чем он сам.

Казандзакис будет номинирован на Нобелевскую премию девять раз, но так ее и не получит. Одна из причин заключается в его особом взгляде на христианскую культуру. Так, многие критики сходятся на том, что творчество Казандзакиса можно отнести к ярко выраженному антихристианскому направлению. В основе мировоззрения писателя лежит интерес к различным радикальным течениям философской мысли. Он испытал сильное влияние социалистов и коммунистов, участвовал в левом движении в Греции и одновременно увлекался Ницше, Бергсоном, экзистенциализмом, т. е. теми направлениями в философии, которые примыкали к противоположному крылу европейской культуры. Получив образование в Афинском университете, он отправился в Париж, где подпал под влияние Бергсона, чье учение о «жизненном порыве», подкрепленное ницшеанской верой в верховную «волю к власти», составило основу его мировоззрения. Предназначение бытия Казандзакис видел в том, чтобы пресуществить плоть в дух, избрав в качестве «спасителей» Будду, Ленина, Данте, Улисса, Христа. Как можно судить по этому перечню «спасителей», мировоззрение Казандзакиса не отличалось особой стройностью. Понятно было, что его как выдающегося писателя XX века не могли миновать общие направления европейской мысли. В двадцатых годах прошлого столетия Казандзакис совершил поездки во Францию, Германию, Австрию, Италию. В 1922 году в Италии он познакомился с Л. Шестовым, изучал русский язык; в 1928-м встречался с М. Горьким, был знаком также с Ф. Маринетти, брал интервью у Б. Муссолини и Ф. Франко во время гражданской войны, у М. Риверы, причастного к убийству Л. Троцкого в Мексике. В 1925–1927 годах в качестве корреспондента Казандзакис неоднократно посещал СССР. В ходе одной из поездок работал над сценариями для советского кинематографа. Заметки о русской словесности легли в основу книги «История русской литературы» в двух томах. В 1927 году писатель посетил Синай. В 1929–1933 годах жил попеременно в Германии, во Франции и в Испании. В 1935-м совершил путешествие в Японию и Китай; в 1939-м посетил Великобританию. В период немецкой оккупации Греции (1941–1944) Казандзакис жил на острове Эгина; в октябре 1944-го переехал в Афины. Как мы видим, писатель не был затворником и активно участвовал в современной ему жизни, как губка впитывая все основные и самые противоречивые политические и философские установки XX века. И если одним из главных и наиболее значительных произведений этого периода по праву считают роман Дж. Джойса «Улисс», то и Казандзакис не мог пройти мимо такого мифологического текста, погружающего нас в поток сознания современного европейца, сознания, по Юнгу, напрямую связанного с глубинными процессами психики и с западной мифологией, основанной на мифологии Древней Греции. Отсюда и название «Улисс», являющееся прямой отсылкой к гомеровской поэме.

Осуществлением самого грандиозного замысла Казандзакиса стала огромная эпическая поэма «Одиссея: современное продолжение», вышедшая в свет в 1938 году. Сам автор полагал, что эта эпопея, содержащая тридцать три тысячи триста тридцать три стиха, была его наиболее важной работой. Он переписал ее семь раз, прежде чем опубликовать. По словам другого уважаемого греческого автора Пантелиса Превелакиса, «это была сверхчеловеческая попытка запечатлеть огромный духовный опыт всего человечества». Как только Казандзакис завершил первый вариант, поэма сразу имела большой успех и была переведена на многие языки. Подобно «Одиссее» Гомера, она состоит из двадцати четырех песен. Произведение представляет собой некое продолжение сюжета Гомера и описывает странствия Одиссея, которые начинаются после его возвращения на Итаку и заканчиваются на Северном полюсе, где герой, переосмыслив свой опыт, приходит к нигилизму. Таким образом, протагонист Казандзакиса во многом представляет собой образ отчаявшегося человека XX века, что сближает поэму с внутренней эпопеей самого Джойса. Произведение написано пятнадцатисложником, его язык – «свидетельство устной речи всех областей греческого мира». Казандзакис одним из первых использовал в литературном тексте огромное количество диалектизмов и неологизмов. К поэме был приложен словарь.

Рассуждая о мире в целом, автор слишком вольно обходился с отдельными образами и концепциями православной культуры. Многие критики воспринимали его творчество как вероотступничество. Так, роман «Последнее искушение» оказался одним из самых противоречивых произведений всех времен и часто появлялся в списках «запрещенных книг». Это даже вызвало официальное осуждение как римско-католической, так и греческой православной церквей, побудив одного писателя 1950-х годов отметить, что «впервые с 1054 года обе церкви договорились о чем-либо». В 1954 году папа Пий XII сам поместил книгу в «Римско-католический указатель запрещенных книг». Затем Казандзакис лично телеграфировал в Ватикан, используя фразу христианского апологета Тертуллиана: «Ad tuum, Domine, апелляция трибунала». Фраза означает: «Я обращаюсь с апелляцией в Твой трибунал, Господи». Казандзакис говорил католическому духовенству, что его последним судьей будет Бог, а не мирское учреждение, подобное Церкви.

Казандзакис умер от лейкемии 26 октября 1957 года в возрасте 74 лет. Его похоронили возле стены, которая окружает город Ираклион, у ворот Ханьи, поскольку Греческая православная церковь запретила погребение на кладбище. Эпитафия на могиле гласит: «Я ни на что не надеюсь. Я ничего не боюсь. Я свободен».

Возникает вопрос: почему в некоторых иностранных издательствах, преимущественно западноевропейских, название «Капитан Михалис» было заменено вариантами «Свобода или смерть» или «Свобода и смерть»?

Считается, что название книги восходит к отцу автора Михалису Казандзакису, которым писатель был вдохновлен. В контексте греческих реалий XIX столетия слово «капитан» хоть и созвучно званию в морских или сухопутных войсках, на деле означает человека, который в период восстания за независимость формировал отряд бойцов, так называемых паликаров; максимально близким аналогом в русском языке является понятие «атаман». В повседневной жизни такие капитаны чаще всего промышляли торговлей. Михалис Казандзакис как раз был лидером партизанской группы, сын рассказывает об этом в своей книге «Отчет перед Эль Греко».

Подзаголовок «Свобода или смерть» был добавлен при второй публикации на греческом языке в афинском издательстве «Difros» в 1955 году. Это название стало предпочтительным на английском в США. В Великобритании же книга увидела свет под названием «Свобода и смерть». Выражение восходит к греческому национальному девизу «Свобода или смерть», возникшему в ходе греческой войны за независимость и использованному критскими повстанцами, такими как главный герой книги. Казандзакис сознательно заменил «или» на «и» в финальной версии романа. Эта замена была неслучайной, потому что в общем контексте произведения становится ясным особое отношение автора к смерти. Согласно его взглядам, смерть и есть высшее воплощение свободы. Так мыслили критские повстанцы, да и сам капитан Михалис, отличавшийся каким-то патологическим отсутствием страха смерти, чем и поражал всех окружающих. Синонимичное понимание смерти и свободы было продиктовано всей древней критской почвой с ее исторической памятью о древней минойской цивилизации. Наверное, по этой же причине писатель и выбрал для себя такую странную, на первый взгляд, эпитафию: «Я ни на что не надеюсь. Я ничего не боюсь. Я свободен».

Минойцы были не греками, а, скорее всего, народом, этнически близким к населению Ближнего Востока. Но их материальная культура оказала сильное влияние на формирование уже греческой цивилизации. Греки-ахейцы в то время находились еще в состоянии варварства и многие элементы своей культуры, в частности, некоторые религиозные ритуалы, заимствовали у древнейшего населения Балканского полуострова, а именно – пеласгов. Но после поглощения ими территорий, ранее принадлежавших Критской державе, они перенимают развитую материальную культуру минойской цивилизации.

Согласно одной из гипотез, носители минойской культуры являются потомками халафской культуры, которые под натиском предков шумеров мигрировали на запад и позднее переселились на Крит. От халафской культуры унаследованы такие показательные элементы, как топорик-лабрис или стеатитовые печати. Однако характерной чертой самой ранней истории минойского Крита было отсутствие храмов – это обстоятельство отличало минойскую религию, например, от египетской или месопотамской.

Минойцы поклонялись своим богам на открытых площадках, у ручьев, в маленьких часовнях на вершинах гор, в священных пещерах, в «утробе Земли-Матери». Приносили жертвы на алтари в домашних святилищах.

Время возникновения догреческой минойской цивилизации острова Крит – 2700–1400 гг. до н. э. – это конец эпохи ранней бронзы. Высказанную Артуром Эвансом «монотеистическую концепцию» минойской религии сегодня разделяют и поддерживают многие авторитетные исследователи. Речь идёт о женском божестве, изображение которого с завидной периодичностью появляется на многих культовых предметах.

Центральной фигурой минойского пантеона была Великая Богиня-Мать, «владычица» – так именуют ее надписи, найденные в Кноссе и других местах. Она была олицетворением вечно живой природы. Естественные силы воплощались в образе «владычицы». Женщина-Мать, кормилица, покровительница плодородия, урожая, повелительница животного и растительного мира, домашнего хозяйства, подземного царства, она являлась защитницей всех жителей городов и поселений. За этим образом угадываются черты древнего божества плодородия – Великой Матери всех людей, животных и растений, почитание которой было широко распространено во всех странах Средиземноморья, начиная с эпохи неолита.

И здесь надо обратить внимание на то, что в романе «Капитан Михалис» сам остров Крит – это не мужской род, а слово женского рода. В романе постоянно, когда речь заходит о Крите, сразу упоминается женское начало. Критяне по своему вероисповеданию считали себя православными христианами, но историческая память о предках, о некогда существовавшей на острове минойской цивилизации не проходит для них бесследно. Крит и есть воплощение культа Матери-Богини, только теперь этот образ высшего божества приобретает причудливое христианское воплощение. Например, мы узнаем, что у митрополита, главы критской православной общины, есть очень странная икона, на которой изображено распятие. Я приведу лишь пересказ этого отрывка по английскому изданию романа, читатели этой книги смогут уже прочитать его в непосредственном переводе с новогреческого языка: «Дети мои, – обратился митрополит к собравшимся, – я собираюсь показать вам одну замечательную картину. Но, прошу вас, не будьте слишком впечатлительными и не поддавайтесь эмоциям. Вы все знаете нашего друга Мурдзуфлоса. Это его работа. Человек он богобоязненный, что не мешает ему иметь видения. Он видит многие вещи не так как другие и не потому, что у него богатое воображение, а лишь потому, что Господь накладывает на наши очи шоры, словно лошадям, чтобы те не отвлекались понапрасну и прямо шли к своей цели. И только Господь знает, почему эти шоры он снимает с очей избранных провидцев». С этими словами митрополит достал из ящика картину, аккуратно завернутую в белую ткань. Затем он осторожно раскрыл ее и показал изображение трем своим гостям.

Капитан Эляс взял картину, поставил себе на одно колено и уставился на то, что оказалось прямо перед ним, своим единственным глазом. «Но это же Распятие, – воскликнул он, – но я не пойму, в чем тут дело».

Следующим над картиной склонился Маврудис. Он внимательно стал рассматривать изображение и вдруг издал крик: «Да простит меня Господь! Мои глаза подвели меня. Но такого быть не может!»

«Потрясающе! – не выдержал третий гость Хаджисаввас, который успел вытащить увеличительное стекло, и теперь буквально впился взором в изображение. – Какая потрясающая идея! Да благословит Господь твои руки, Мурдзуфлос! Да! Подтверждаю! Это подлинное Распятие! Но только критское Распятие! И никакое другое! Слово чести, если бы я был епископом, то поместил бы этот необыкновенный образ в самом центре церковного иконостаса».

Митрополит издал довольный смех и одобрительно закивал своей львиной гривой седых волос.

«Но есть маленькое „но“, господа, – не унимался Маврудис, – на этой картине изображен не Христос. И будь я великим грешником, Господи, если скажу, что вижу на кресте Женщину, на груди которой изображен патронташ и серебряные револьверы на поясе».

«Это наша Крит, наша Крит», – не выдержал митрополит и произнес сказанное срывающимся от эмоций голосом. «Видите, видите! Крест покоится на голгофе, состоящей из черепов и костей. Из наших черепов и костей, братья! А небо! Обратите внимание! По небу ходят черные грозовые тучи, и яркие молнии освещают стены монастыря на заднем плане, видите, справа. Вглядитесь в эту колокольню, в мельницу, что изображена перед ней. Вглядитесь в купола, в стены, украшенные башнями. Это Аркадия! А наша Крит прибита гвоздями к кресту, подобно Матери, одетой в черное, чья кровь бежит вниз ручьями на головы детей Ее. А внизу, у подножия креста, слева и справа, изображены два капитана, один из которых седой как лунь, а другой молодой и в широкой феске».

«Но вглядитесь, владыка, из уст нашей Крит вылезает какой-то свиток с надписью, – заволновался Маврудис. – Что там написано?»

«Что написано?» – словно спросил самого себя капитан Эляс и наклонился вперед, но так и не смог разобрать. Тогда Хаджисаввас стал медленно водить увеличительным стеклом вдоль надписи и затем произнес: «Эли, Эли, лама сабахтани…»

«Отец! Отец! Зачем ты покинул меня», – перевел это евангельское изречение митрополит.

В течение долгого времени никто из собравшихся не мог произнести ни слова. Четверо мужчин напряженно смотрели на столь необычный сюжет Распятия и тихо вздыхали. Наконец напряженную тишину прервал Маврудис: «Господи! Но это же грех! Наша Крит в образе распятого Спасителя».

«Все так, все так, – тяжело вздохнул митрополит, – ну и что? Разве наша Крит того не стоит?». И владыка продолжал внимательно вглядываться в распятую Женщину, в свою Крит.

То, как Мурдзуфлос изобразил ее! То невероятное страдание, которое отразилось на этом женском лице! Ее впалые щеки, ее огромные, в пол-лица глаза буквально прожигали вас. А эти тонкие, полуоткрытые губы были изображены с таким мастерством, что казалось, будто вы реально слышите мольбу о помощи. Ее обнаженные ступни ног были все в крови, которая, казалось, продолжает сочиться. А в самом низу креста можно было различить пару сапожек кремового цвета. Неожиданно, словно решившись на что-то, капитан Эляс отбросил резко свою феску, схватил икону и буквально впился в нее губами. Поцелуй этот длился так долго, что казалось, капитан просто не в силах оторвать свои губы от этого женского образа распятой Крит».

Образ вечного женского начала как отголоска древних верований представителей минойской цивилизации возникает в этом необычном романе не только в описанной сцене. Для Крита иконопись была основным проявлением живописи. Вспомним, что великий Эль Греко, критянин, известен тем, что смог соединить в своей творческой манере традиции венецианской живописи Тициана с канонами критской иконописи, что придает его полотнам такой незабываемый колорит. Так вот, в романе «Капитан Михалис» есть эпизод, в котором рассказывается о еще одном кощунственном образе христианской святой, и на этот раз речь пойдет о самой Деве Марии.

Некто Вендузос, сын священника, которому, казалось, судьбой было предначертано самому стать священником, в конечном счете превратился в хозяина таверны и участника оргий, с завидной регулярностью устраиваемых в подвале капитана Михалиса. Так вот этот Вендузос, который в конце романа окажется одним из самых стойких борцов за свободу Крита или, лучше сказать, Криты, приняв смерть вместе с капитаном, заказывает в качестве оберега монаху Никодимосу икону «Девы Марии в виноградниках». На этой кощунственной картине Божья Матерь изображена в образе соблазнительной, сексуальной девушки-батрачки, собирающей в жаркий августовский полдень виноград. Жадная до мужчин, с тонкими губами, с белой повязкой на голове она несет на руках не младенца Иисуса, а большую виноградную гроздь. Но не будем забывать, что крито-микенская цивилизация подарила древнегреческому пантеону верховную богиню Рею. Великая Рея часто изображалась в окружении различных животных, в ее поднятых руках извивались змеи, символы подземного царства, иногда она держала за горло львов, лебедей, кормила коз, сжимала сноп пшеницы, ржи или три маковые головки. Рея была также воплощением космической сексуальности. Она всегда изображалась в виде глиняной фигурки с обнаженными грудями.

Для греков образ матери-змеиной богини был чужим и непонятным, поэтому не добрым стал ее облик, а устрашающим и демонизированным. Именно такой она, скорее всего, и предстает на иконе монаха Никодимоса. В романе несостоявшийся священник Вендузос заказывает кощунственную икону Девы Марии в качестве оберега, чтобы вынести очередную оргию в подвале капитана Михалиса.

Этот злополучный подвал ассоциируется с лабиринтом Минотавра во дворце Кносса. Символы божественного быка – изображение священных бычьих рогов – встречаются почти в каждом минойском святилище. Жители Крита той поры совершали жертвоприношения и ритуалы с богом-быком, чтобы умиротворить грозное божество моря и успокоить разгневанную стихию. Напомним, по одной из версий вся минойская цивилизация погибла в результате извержения вулкана на соседнем острове Санторини (официальное название – Тира), одном из принадлежащих Греции Кикладских островов в Эгейском море. А уж холмистый ландшафт наверняка сформировался в результате сильнейшего излияния лавы в XVI веке до н. э. В романе об этой трагедии напоминают подземные толчки, будоражащие Крит. Жители острова все время ощущают постоянное присутствие Смерти. Крит для них – абсолютно живое существо. Она, Крита, словно всплыла из глубин Эгейского моря лишь на время, и в любую минуту эта женская фантастическая субстанция готова вновь уйти на глубину. Отсюда и возникает особая атмосфера, безраздельно царствующая в романе. Создается впечатление, будто мы как читатели становимся свидетелями ожившего мифа. И миф здесь по-настоящему живой, а не мертвый, школьный, выученный на уроках классической филологии.

В романе присутствуют два юродивых. Один из них принадлежит миру православия, это Барбаяннис, другой – Эфендина – миру ислама. Именно через этих персонажей в текст буквально врывается стихия живого мифа. И Барбаяннис, и Эфендина – герои не случайные и призваны не только передавать странный колорит жизни острова, этой Территории, этого особого места силы, но и воплощать собой авторский замысел, суть которого состоит в том, что Казандзакис – истинный представитель культуры XX века – ориентирован на миф. Можно сказать, что, согласно Е. М. Мелетинскому, критский писатель вписывается в общий процесс «ремифологизации» мирового литературного процесса (Е. М. Мелетинский «Поэтика мифа»). В этом процессе участвуют такие величины, как Дж. Джойс, Т. Манн, Г. Гессе, весь латиноамериканский «магический реализм»: А. Карпентьер, Г. Г. Маркес, В. Льоса, М. Астуриас, К. Фуэнтес, Х. Рульфо и другие. Здесь миф перестает восприниматься как «сказка, выдумка и ложь» (см. А. Ф. Лосев «Диалектика мифа»), открываются принципы логики его мышления (см. Я. Э. Голосовкер «Логика мифа»), миф оказывается напрямую связанным с психологией (см. К. Г. Юнг «Архетипы и мышление»), проступает закон «мифологической отчужденности» (вновь см. А. Ф. Лосева), на передний план выходят параллели с историей, философией… Иными словами, устанавливается, определяется особая связь между мифом и действительностью. Впрочем, «миф и есть действительность, и нет ничего, кроме мифа», – писал А. Ф. Лосев в упомянутом труде. Мифологическая реальность для homo sapiens становится частью его ноосферы, по Вернадскому и де Шардену. Напомним, что ноосфера – сфера разума в переводе с греческого – это новое состояние биосферы, связанное с разумной деятельностью человека, а разумная деятельность мифологична по своей природе. Не будем забывать, например, что один из основоположников научной рационалистической парадигмы И. Ньютон всю жизнь штудировал «Изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста, этого древнего алхимика, и сам считал себя практикующим алхимиком, а не ученым в современном понимании этого слова.

В романе, который вы сейчас держите в руках, два юродивых, два представителя столь противоположных религий, являются проводниками ничего иного как оживших мифов. Их видения – это не личный опыт больного воспаленного сознания, а вполне реальные события. По этой причине, когда Барбаяннис видит святого Мину, скачущего по пустынным улицам его родного города во весь опор, то на следующий день он обязательно тряпочкой стирает пот с жеребца на иконе. А мусульманский юродивый Эфендина в самый отчаянный для капитана Михалиса момент, когда турки осаждают его дом и глава семьи отдает приказ сыну в крайнем случае убить мать и сестру, чтобы те не достались ненавистным врагам, а затем пустить пулю в лоб и себе, так вот именно в этот самый страшный момент на выручку капитану по узким улочкам во всей силе своей и святой мощи скачет архангел Михаил. И на этот раз его видит не только блаженный Эфендина, но и турки, осадившие дом Михалиса. Они бросаются врассыпную. Миф прямо на глазах превращается в этом прекрасном и необычном тексте во вполне осязаемую реальность.

Но вернемся в подвал капитана Михалиса и попробуем разобраться в сложной структуре образа, который является самой главной фигурой всего повествования. Первое, что бросается в глаза: капитан наш наделен какой-то невероятной силой. Он поражает возлюбленную своего кровного брата турка Нури-бея тем, что двумя пальцами ломает рюмку. Ломает с необычайной легкостью это толстое стекло. Черкешенка, пораженная такой демонстрацией силы, готова тут же отдаться этому мужчине, чья сексуальность так сильна, ведь палец очень близок фаллическому образу. Когда мы хотим кого-то оскорбить, мы не случайно показываем именно средний палец. И Нури-бей именно с этого момента хочет во что бы то ни стало убить своего ненавистного кровного брата.

Сексуальность на этой особой Территории, вообще, правит миром. Крит – родина бесстыдной богини Реи, которая все время демонстрирует свои обнаженные груди. Собственные волосы капитан Михалис, словно библейский Самсон, не собирается стричь до тех пор, пока не освободит свою Криту, свою любимую, явленную ему как священная, вечно дышащая земля-богиня, плавающая на просторах Эгейского моря Женщина.

Автор прибегает к такому приему, известному еще в античной Греции, как экфрасис, то есть словесное описание картины. Обычно в качестве примера классического экфрасиса приводится изображение щита Ахилла в восемнадцатой песне «Илиады» Гомера, где в ста двадцати с лишним строках излагается, как будет выглядеть щит, когда его выкует Гефест. Так и образ капитана Михалиса будет сопровождаться рисунком из Библии, на котором Самсон обрушивает стены храма на головы филистимлян. Но Самсон в Библии подан как герой необузданный, наделенный некой природной неразумной силой, легко поддающейся влиянию сексуальной стихии (Далилы). И капитан Михалис в романе также необуздан, также откровенно сексуален (двумя пальцами ломает рюмку), его Далила – это наложница-черкешенка в доме Нури-бея.

Хотя главный герой не укладывается только в библейский пласт повествования. Перед нами самый настоящий Минотавр, и у него есть свой подземный лабиринт, в котором он в окружении довольно пестрой компании черпает свои бесконечные силы, где он даже не боится землетрясения, наводящего панический страх на всех жителей города как мусульман, так и христиан.

Вообще, центральный образ романа Казандзакиса – это остров Крит, или Крита, если говорить о женском, более верном варианте – напомнил мне рыбу-кита из бессмертной сказки П. Ершова «Конек-горбунок». Помните, в результате какого-то проклятия огромная рыба должна была превратиться в остров, на котором тут же выросли города и сёла, а затем в сказке это проклятие снимается, и все живое должно в последний момент покинуть ожившее чудовище. Вот таким древним хтоническим чудовищем и предстает в романе Крита, постоянно требующая жертв от своих коренных жителей. Здесь власть хтоноса, по-гречески, почвы, земли. Наверное, по той же причине главный герой так любит свой подвал и оргии, которые случаются в нем. Это подчеркнуто не цивилизованное поведение, а поведение, напоминающее древнюю обрядовость, где оргии воспринимались как священнодействие. Понятно, что такое вполне могло возмутить традиционных христиан. Но Казандзакис всегда подчеркивал, что он с Крита, или Криты, а там еще живы воспоминания и о Минотавре, и о богине-матери Рее. Вероятно, для предотвращения или прекращения землетрясений на Крите служили смертельные ритуальные игры с быком, посвященные богам.

Самым важным и в то же время самым опасным из культовых игр-обрядов был обряд тавромахии. Иван Ефремов так описывает его: «Священная и смертельно опасная игра с особой породой гигантских быков, выведенных на Крите и ныне исчезнувших… Длиннорогие пятнистые быки олицетворяли сокрушительного Колебателя Земли Посейдона, от гнева или милости которого зависело благополучие и жизнь минойцев.

Мощь грозного животного растрачивалась в танце – борьбе с невероятно быстрыми прыгунами, специально подготовленными для балета смерти знатоками сложного ритуала. Критяне верили, что этим отводится гнев бога, медленно и неумолимо зреющий в недрах земли и моря». И в романе есть абсолютно сумасшедшая с точки зрения здравого смысла сцена, в которой на похоронах, оставшись одни, подвыпившие мужчины начинают прыгать по очереди через гроб покойника. Что это, как не выстрелившая в них историческая память о странной корриде древнего минойского периода? Только здесь в качестве страшной стихии выступает сама Смерть, через которую следует перепрыгнуть, словно через огромного и несущего ту же смерть быка. Напомним, что один из вариантов названия романа был следующий: «Свобода и смерть». Значит, только в смерти, только через смерть и можно обрести истинную свободу, если окончательно позволить себе раствориться в этом потоке коллективного бессознательного таинственной женской субстанции под названием Крита.

Бычьими рогами, как оберегами и солярными символами, украшены стены дворцов Крита, фрески саркофагов и керамических сосудов. Вид бычьих рогов напоминает двустороннее острие ритуального топора лабриса.

Дом капитана Михалиса, устройство которого подробно описано в романе, представляет собой странную копию дворца царя Миноса. Не будем забывать, что приблизительно в это время на родине писателя британский археолог Артур Эванс завершил раскопки этого некогда блистательного сооружения в Кноссе. Многие помещения дворца на Крите были явно не предназначены ни для хозяйственных нужд, ни для жилья, а использовались как святилища, места проведения религиозных обрядов и церемоний. Среди них крипты – тайники, в которых устраивались жертвоприношения подземным богам, бассейны для ритуальных омовений, небольшие домашние капеллы и т. п. С чем-то подобным мы сталкиваемся в романе, когда нам описывают и устройство подвала в доме главного героя, а также странные оргии, совершаемые в нем с завидной регулярностью – обязательно в течение священной седмицы.

Одной из ключевых фигур этих безумных попоек является упоминавшийся мусульманский юродивый Эфендина. Он специально ждет оргий, чтобы грешить и сквернословить, чтобы есть свинину, пить вино, а после обращаться к каждому правоверному мусульманину с просьбой плюнуть на себя, унизить до самой последней степени. В какой-то мере такое поведение напоминает обрядовость русских хлыстов, из которой вышла историческая фигура, знаменующая кризис целой эпохи – Гришка Распутин. О хлыстах и их роли в отечественной истории накануне великого перелома писал Александр Эткинд в работе «Хлысты. Секта, литература и революция». Явно юродивый Эфендина своим поведением проповедует нечто очень близкое. Он религиозен, но верит как-то по-особому, потому что на этом острове все должно быть немного искажено, словно сбившаяся стрелка компаса под влиянием знаменитой Курской магнитной аномалии. Магнетизм древнейшей минойской цивилизации способен исказить любую мировую религию, включая и христианство, и ислам. Вот и носятся герои этого необычного романа по смысловым глубинам богатейшего подтекста, словно корабли, сбившиеся с правильного курса, по которому, вроде бы, должна двигаться известная нам современная цивилизация. А компас взбесился, стрелка крутится, как сумасшедшая, и это сумасшествие описывает, фиксирует Казандзакис, словно следуя великому высказыванию Ф. Ницше: «Действительность бесконечна в своих интерпретациях». У немецкого философа в «Веселой науке» есть эпизод с Одиссеем, в котором воспроизводится сцена из бессмертной поэмы: великий странник, подплывая к острову коварных сирен, просит своих матросов залить себе уши воском, а его самого привязать к мачте, дабы дать ему насладиться этим сладкозвучным и смертоносным пением. Здесь нашло отражение представление Ницше о жизни как о бесконечном потоке, не ограниченном никакими преградами в виде высших принципов или абсолютных идей, а также осознание невозможности существования каких-либо незыблемых опор человеческого бытия. Это представление было очень близко мироощущению Казандзакиса. Когда у меня при чтении этого романа возникла ассоциация с кораблем, потерявшим всякие ориентиры, то я невольно вспомнил об Одиссее и той странной поэме, которую сам Казандзакис считал лучшим из своих художественных произведений.

Сумасшествие в романе лишь набирает силу, доходя до катарсиса финальной сцены, описывающей последний бой капитана Михалиса. Это сражение ассоциируется у меня и с «Хаджи-Муратом» Льва Толстого, и с великим рассказом Варлама Шаламова «Последний бой майора Пугачева», и с финальной сценой романа Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Что же может объединять столь разные романы? А еще – и это, наверное, ближе всего – здесь нельзя не вспомнить о тексте Варгаса Льосы «Война конца света». Так все-таки, что же общего может быть во всех этих произведениях? Конечно же, битва! Битва отчаянная! Битва проигранная! Битва наперекор всему! И это сражение за Свободу! Не политическую, не социальную, нет! Речь идет о высшей свободе человека, о его свободе от страха Смерти, о Свободе его бессмертной Души, о свободе его Легкого Дыхания, которое даже после физической кончины растворится в неповторимом воздухе Криты, в Любви к Ней как в любви к Жизни!

По мнению всемирно известного мифолога Мирчи Элиаде, битва в мифологии всегда носит высший сакральный характер. Только через сражение противоборствующих сторон космические силы способны окончательно определиться, обозначить границы своего влияния. И речь здесь не о добре и зле, не о свете и тьме, а о том, что Ницше назвал «игрой космических сил». Эта игра непостижима для человека, но он всегда принимает в ней участие. Такова его судьба. Как же в финальной сцене воплощена эта самая таинственная «игра»? Обратимся к тексту. Капитан Михалис сражается вместе с горсткой своих товарищей, трое из которых предавались сакральным оргиям в подвале дома своего предводителя, что позволяет увидеть определенную смысловую связь между обсуждавшимися «церемониями» и безумным проявлением критского патриотизма. К скудной группе храбрецов неожиданно примыкает племянник капитана по имени Козмас. Племянник жил до этого в Париже и стал успешным корреспондентом. На Крит он приехал ради сенсации, не более того, но, по мере своего знакомства с родиной предков, его человеческая природа меняется. То, что относится к европейской цивилизации, уходит в тень, на первый план выступает та необузданность, та дикость и сумасшествие, которые отличают главного героя от всех остальных персонажей, ведь капитан Михалис лишь внешне похож на человека, на самом деле он – оживший Минотавр, вырвавшийся наружу из своего лабиринта. И вот Козмас, забыв про всё, прорывается к этому Минотавру в самый отчаянный момент битвы. Приведем перевод по английскому изданию: «Козмас сразу же почувствовал, что перед ним стоит человек, который никогда не сдается. И даже сам Бог не в состоянии был бы подчинить себе его волю. И тогда Козмас неожиданно для самого себя принял невероятное решение. Зачем юлить в такой момент? Ему стало стыдно за свои недавние речи. Гордое сердце жителя всемогущей Криты заговорило во весь голос!

– Итак, чего ты хочешь? – прорычал капитан Михалис, оглядывая своих товарищей.

– Ничего, – произнес в ответ Козмас, выбросив из памяти все слова, которые он хотел произнести прежде.

– Значит, ты пришел сюда, чтобы только повидаться со своим дядюшкой? – вновь прорычал капитан. – Ну, здравствуй! А теперь прощай. У нас, как видишь, война.

– Уходи. Ради твоей жены, ради твоего сына, капитан! – в отчаянии прокричал Козмас.

Видно было, как лицо Михалиса налилось кровью, его взгляд стал диким, и он заорал: „Во имя Бога, братья! Свобода или смерть!“

В следующий момент капитан прицелился и нажал на курок. Горы отозвались мощным эхом. Тут же в ответ засвистели турецкие пули, и рявкнула пушка. Снаряд разорвался позади Михалиса, камни посыпались сверху. „О!“ – раздался агонизирующий вопль. Все оглянулись. Каямбис, певец и один из постоянных участников подвальных оргий, скатился вниз с пригорка, на который взобрался накануне. Скатился к самым ногам Михалиса. Он открыл было рот и попытался что-то сказать, но хлынувшая горлом кровь лишила певца голоса.

Внизу взревели боевые трубы турок, солдаты поднялись на последний штурм. Впереди всех шли дервиши, размахивая зеленым стягом Пророка…

…В самый жаркий момент битвы капитан вновь посмотрел на племянника.

– Уходи отсюда! Слышишь? Это не твоя война! Еще есть время. Беги.

– Нет!

И тогда капитан еще раз посмотрел на своего племянника.

– Так ты не уйдешь?

В следующий момент капитан как прозрел. Радость охватила его. Он взял голову Козмаса в свои огромные лапы.

– Так ты все-таки мужчина, племянник, и готов пожертвовать собой ради нашей Криты!

…Из всего отряда осталось всего два старика и Козмас. Они спрятались за камнями и продолжали стрелять по туркам. Ни одна их пуля не пролетала мимо цели.

Капитан Михалис стрелял и стрелял, хотя уже был ранен в щеку и правое бедро. Кровь сочилась из ран, но он не чувствовал боли. Время от времени Михалис бросал взор в сторону племянника, который расположился рядом и также вел огонь по врагу. „Здорово, племянничек! – не выдержал капитан. – Сейчас твой отец восстал из мертвых. Братик мой, Костарос, хорошее ты дело сделал, родив такого сына!“

– Рад нашей встрече, дядя! – испытывая невероятный прилив радости, прокричал Козмас. Да, он пережил сейчас полное перерождение и ощущал от этого настоящий экстаз, чувствуя какую-то необычайную легкость и свободу, будто вернулся после долгих странствий к себе домой, на свою подлинную родину. Всё французское, все идеи и даже интеллект покинули его. Даже память о матери, жене и будущем сыне исчезли без следа. Не было ничего, кроме огромного чувства Долга перед вечной Критой.

– Свобода или смерть! – прокричал он вслед за капитаном, когда увидел приближающихся турок.

Тут сверху обрушилась внезапная тьма. И пошел снег, повалил огромными беззвучными хлопьями. За вишнево-красными облаками с трудом проглядывало солнце.

– Счастливая встреча, капитан Михалис, – произнес радостно знакомый муэдзин. Он появился ниоткуда в своем зеленом тюрбане.

– И тебе всего наилучшего, хаджа, – ответствовал Михалис и тут же послал пулю в адамово яблоко давнего знакомого.

Брызнул фонтан крови, муэдзин рухнул на камни.

– Убить всех до единого! – взревел какой-то турок, чьи золотистые волосы развевались на ветру. Он начал хлестать длинным кнутом своих неповоротливых солдат.

– Не дрейфь, племянничек! – выкрикнул капитан. – Надежда покинула нас! Так, да здравствует наша Крита!

– Ты прав, дядя. С надежной покончено. За Криту!

Они вырвали из-за пояса свои кинжалы и рванулись вперед. А снег, словно саваном начал прикрывать всех мертвых. Залитые кровью фески в один миг стали белыми-белыми. Два стервятника начали кружиться над полем боя, внимательно всматриваясь в убивавших друг друга людей. В этой отчаянной рукопашной врагам удалось разделить племянника и капитана. Михалис ясно видел, как турки окружили Козмаса. И тогда он кинулся к нему на выручку.

– Я иду к тебе, племянник! Держись! – взревел капитан.

Но было уже очень поздно.

– Не торопись, Михалис. Он сейчас придет к тебе сам, – издеваясь, крикнул в ответ какой-то турок, и швырнул голову Козмаса прямо под ноги капитану. Михали поднял отрубленную голову за волосы наподобие боевого знамени. Какой-то дикий свет озарил в этот момент лицо капитана, и сердце его наполнила невероятная радость, радость любви к своей Крите, любви дерзновенной пред самим Богом, любви, не знающей страха смерти. Капитан взревел: „Свобода или…“ – но крик этот так и прервался на полуслове. Пуля вошла прямо в рот, а другая – в висок, и мозги Михалиса оросили соседние камни».

Вот эту «игру космических сил» и смог показать в своем романе Казандзакис, хотя формально речь в нем идет о реальном восстании жителей острова против турок в 1889 году, свидетелем которого будущий автор стал сам в очень юном возрасте и в котором принял активное участие его отец Михалис Казандзакис. Но это не реалистическое произведение, хотя события и обстоятельства восстания описаны близко к правде. Перед нами произведение «магического реализма», очень близкого по своей поэтике произведениям латиноамериканских авторов. Суть этого жанра заключается в том, что реальность в произведениях мифологизируется на основе живых, не утративших своей силы представлений того или иного коренного народа, восходящего к древней цивилизации. И если у латиноамериканцев это культура Майя, Ацтеков, Инков или африканских рабов с религией вуду и природной магией (см., например, «Царство земное» А. Карпентьера), то у Казандзакиса это отсылка к минойской цивилизации, без которой невозможно представить себе истинного критянина со всеми особенностями его национального характера, с его специфическим религиозным патриотизмом, пропитанным почвой и хтоникой древнего Крита.

Именно потому наиболее близким к роману Казандзакиса я бы назвал такой классический роман «магического реализма», как эпопею Варгаса Льосы «Война конца света». Но если Льоса был удостоен Нобелевской премии, то Казандзакис, наверное, в силу особого безумия своего произведения, не был. И этим изданием мы хоть в малой мере, но пытаемся восстановить историческую справедливость, дав возможность отечественному читателю приобщиться к одному из величайших шедевров XX века.

Примечания

1

Материковая часть Греции получила независимость в результате национально-освободительной борьбы против турецкого господства (1821–1829). Крит был освобожден от турок и присоединен к Греции в 1913 г.

2

Солдаты (тур.).

3

Старое название города Ираклион. В переводе значит «большая крепость» (греч.). Именно потому переводчик зачастую использует этот топоним в женском роде. Это тем более оправдано, поскольку в оригинале Казандзакис нередко в женском роде употребляет название острова Крит (прим. ред.).

4

Тайное общество, существовавшее в начале XIX века, целью которого было создание независимого греческого государства.

5

Имеется в виду греческая национально-освободительная революция 1821–1829 гг.

6

Макрияннис, Иоаннис (1797–1864) – народный полководец, возглавивший борьбу за независимость. После победы революции сел за школьную скамью и обучился грамоте, чтобы написать свои знаменитые «Воспоминания».

7

В конце 40-х – начале 50-х годов нашего века, когда создавался роман, на Кипре, бывшем в то время британской колонией, усилилось и начало приобретать революционные формы освободительное движение.

8

Псевдоним офицера греческой армии Г. Гриваса (по имени героя византийского эпоса), который создал на Кипре Национальную организацию кипрских борцов (ЭОКА), сыгравшую заметную, но далеко не однозначную роль в борьбе с английскими колонизаторами.

9

Христиане, подданные Османской империи.

10

Кир – сокращенная форма от «ки́рос» – господин (греч.).

11

Мастика – ароматическая смола, которую в странах Востока употребляют как жвачку, а также водка, настоенная на этой смоле.

12

Монастырь на Крите, взорванный изнутри в 1866 г. осажденными греками – участниками национально-освободительного восстания против турецкого владычества.

13

Кисамос – город на Крите.

14

Судно, нагруженное зажигательными и взрывчатыми веществами; использовалось для поджога вражеских кораблей (нем.).

15

Ага – господин (тур.).

16

Дом (тур.).

17

Коракас, Михаил (1797–1882) – критский военачальник, герой греческой национально-освободительной революции. Принимал активное участие в критских восстаниях 1841 и 1866 гг.

18

День начала освободительной революции против турецкого владычества – 25 марта 1821 г. – отмечается греками как большой национальный праздник. В религиозном календаре это день Благовещения Пресвятой Богородицы.

19

В исламе – неверный.

20

Восточный напев-импровизация.

21

Аскер – солдат турецкой регулярной армии.

22

Фустанелла – короткая сборчатая юбка, часть греческого национального костюма.

23

Румелия – континентальная Греция.

24

Средневековое название Пелопоннеса.

25

Караискос (Караискакис), Георгиос (1780–1827) – видный полководец национально-освободительной революции 1821–1929 гг.

26

Ангури (греч.) – огурец. Мельтеми – пассатный ветер (тур.).

27

Гарифало – по-гречески «гвоздика». В имени героини отражено диалектное произношение.

28

Напиток на основе «муки из орхидей» – клубней ятрышника.

29

Мусульманин, совершивший паломничество в Мекку.

30

Старинная мера аптекарского веса равная 3,732 г.

31

От греческого «элефтери́я» – свобода.

32

Овощная культура, однолетнее травянистое растение семейства Мальвовые.

33

Дикорастущая съедобная трава.

34

Обувь греческих гвардейцев-эвзонов.

35

В новогреческом фольклоре Горгона – сестра Александра Македонского, обращенная в русалку за то, что похитила у брата живую воду. Она плавает по морям и губит моряков, отрицательно отвечающих на вопрос: «Жив ли царь Александр?»

36

Амбелиотиса – покровительница виноградников и виноделов (греч.).

37

Первые строки «Гимна Свободе», сочиненного поэтом Д. Соломосом (1798–1857), выходцем с острова Закинф. Положенный на музыку Н. Мандзаросом «Гимн Свободе» с 1864 г. является национальным гимном Греции. Цитируется в переводе А. Тарковского.

38

Мяулис, Андреас (1769–1835) – греческий адмирал, прославившийся своими подвигами в период национально-освободительной революции 1821 г.

39

Слуга, всадник, конюший (тур.).

40

Критские частушки.

41

Кальян (перс.).

42

Уроженцы Анатолийского региона Османской империи.

43

Пограничники в Византийской империи.

44

Евангелие от Матфея 24:46.

45

Племянница янинского митрополита. Своей необыкновенной красотой она очаровала Мухтар-пашу, сына янинского Али-паши. В 1801 году, воспользовавшись отсутствием своего сына, Али-паша приказал схватить его жену и вместе с шестнадцатью другими христианками утопить в озере.

46

Анна – первосвященник, принимавший участие в суде над Христом.

47

Врионис, Омер (Ахмет) – турецкий военачальник албанского происхождения. Участвовал в захвате Эпира и подавлении греческого национально-освободительного восстания 1821–1829 гг.

48

Мустафа-паша – великий визирь Турции, предпринявший в 1570–1571 гг. захватнический поход на Кипр.

49

Даскалояннис (Влахос), Иоаннис – критский военачальник, в 1768 г. присоединился к повстанцам материковой Греции.

50

Небольшой слоеный пирог с начинкой (тур.).

51

Трикупис, Спиридон (1788–1873) – известный политический деятель Греции, историк революции 1821–1829 гг.

52

Критовулидис, Каллинакос (1783–1865) – историк, участник критских восстаний.

53

Критский народный танец.

54

Константинополь пал 29 мая 1453 г.

55

Персонаж турецкого и греческого театра теней.

56

Франдзис, Георгиос (1401 – после 1446) – греческий писатель и политический деятель из окружения Константина Палеолога. Его «Хроника» – один из авторитетных источников византийской истории.

57

Из греческого «Гимна Свободе» Д. Соломоса.

58

Намек на немногочисленную греческую армию.

59

Строки из «Военного гимна» Ригаса Фереоса (1757–1798), известного греческого поэта, мыслителя и политического деятеля. Цитируется в переводе М. Михайлова.

60

Гимнографическое сочинение византийского писателя конца VII – первой половины VIII в. И. Дамаскина.

61

Распространявшиеся в списках на территории порабощенной турками Греции предсказания, составленные в 1279 г. монахом Иеронимом Агафангелом. Их текст часто варьировался. В более поздних вариантах пророчеств, в частности, говорилось, что через четыре столетия после падения Константинополя Византия возродится с помощью «русого народа».

62

Критский царь (миф.). Его именем названа культура Крита, достигшая расцвета в III–II тыс. до н. э. – минойская культура.

63

По церковному календарю.

64

Проживающий в Греции албанец.

65

Филэллины – европейцы, материально или хотя бы морально поддерживавшие греков в их борьбе против турков.

66

Выходец из северных районов Албании (тур.).

67

В 1958 году Галатия опубликовала роман «Люди и супермены», который греческая критика расценила как автобиографический, увидев в образе главного героя Никоса Казандзакиса. В 1959 году в книге под названием «Письма Галатии» писательница издала адресованные ей письма бывшего мужа с подробными комментариями.

68

Превелакис на протяжении многих лет переписывался с Казандзакисом. Он стал автором его первой биографии, занимался его творчеством, а в 1965 году издал «400 писем Казандзакиса» с комментариями.

69

То есть в «Капитане Михалисе», а также в «Житии и деяниях Алексиса Зорбаса».

70

Строгие (фр.).

71

Роман был переведён на украинский язык, но не на русский.

Content

Никос Казандзакис
Капитан Михалис

От автора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Виктор Соколюк Открывая Казандзакиса

Евгений Жаринов Великий роман, о котором мы почти ничего не знали

Примечания