Виктор Михайлович Есипов

Встречи и прощания. Воспоминания о Василии Аксенове, Белле Ахмадулиной, Владимире Войновиче…

© Есипов В. М., 2020

© Издательство «Нестор-История», 2020

Вместо предисловия

Воспоминания, вошедшие в настоящее издание, написаны в разные годы. Временные интервалы между описываемыми событиями порой составляют несколько десятилетий. Мысль объединить эти очерки в книгу возникла, лишь когда значительная часть их оказалась уже опубликованной. Первыми были написаны воспоминания о моем двоюродном брате Борисе Балтере (1919–1974), ветеране Второй мировой войны, авторе замечательной повести «До свидания, мальчики!» (1963), принесшей ему известность не только на родине, но и далеко за ее пределами. Повесть, ставшая наряду с прозой Анатолия Гладилина и Василия Аксенова свежим веянием в послевоенной советской литературе, переиздается до сих пор.

Благодаря близости к Борису Балтеру я имел возможность познакомиться, а затем и подружиться с его друзьями и писателями его круга. Поэтому значительную часть книги занимают воспоминания литературные: о моем многолетнем общении с Владимиром Войновичем, Бенедиктом Сарновым, Василием Аксеновым и его женой Майей, Семеном Липкиным и Инной Лиснянской, Александром Володиным, Беллой Ахмадулиной, Валентином Непомнящим, замечательным художником-живописцем Борисом Биргером, входившим в этот писательский круг.

Кроме того, в книге описаны и события моей личной жизни, которым я, однако, постарался отвести как можно более скромное место, потому что воспоминания об известных людях, дружбой с которыми осчастливила меня судьба, конечно, намного интереснее для читателя. Есть и страницы, посвященные моим родителям и моей горячо любимой жене Ирине Радченко, известной переводчице классической и современной французской литературы на русский язык, покинувшей сей мир в 2005 году. Ввиду того что я значительно моложе почти всех, о ком здесь вспоминаю, получилось так, что мне выпала горькая участь провожать в последний путь почти всех героев этой книги. Поэтому она и называется «Встречи и прощания».

Виктор Есипов

Калейдоскоп

Я помню себя приблизительно с трех лет, с 1942 года. Может быть, чуть раньше или чуть позже. Это не связные воспоминания, а отдельные цветные пятна, как в калейдоскопе. Так я и постараюсь их воспроизвести.

* * *

Самое первое, пожалуй, это. Мы с мамой в ташкентской квартире ее подруги. В ней несколько комнат, она светлая и благоустроенная (это я сейчас осознаю, тогда, конечно, даже и слова такого не слышал). Откуда-то вдруг появляются две цыганки. Они шумят, уговаривают хозяйку, чтобы согласилась погадать. Гадают на картах. О чем гадать, ясно. Ведь идет война, кто-то у нее на фронте: муж, сын, брат? Хозяйка, мамина подруга, соглашается. В качестве платы за гадание предлагает вместо денег две бутылки подсолнечного масла – это ценность! Цыганки вынимают пробки и смачно плюют в горлышки бутылок.

На меня это производит большое впечатление. Я потом спрашиваю маму:

– Зачем они это сделали?

– Чтобы у них не забрали назад, если гадание не понравится, – отвечает мама.

* * *

Я еду на задней площадке трамвая, со мной парень-узбек лет четырнадцати. Кажется, наш сосед по двору. Наверное, он везет меня в детский сад по просьбе мамы. Вагон почти пустой. Пасмурный день.

* * *

Небольшой дворик в Ташкенте, огороженный забором. Голая земля под ногами. Одноэтажный домик, кажется, глинобитный. В середине комнаты – стол, накрытый обтрепанной клеенкой. Мама ставит на него небольшой заварной чайничек и, показывая на него пальцем, строго говорит:

– Не трогай! Я сейчас приду.

Она выходит на минуту к соседке.

Меня неудержимо тянет к чайничку. Становлюсь на цыпочки, дотягиваюсь рукой до фарфоровой ручки, подвигаю его к краю стола. Дальше просто: чуть наклоняю чайничек и обхватываю носик губами. Обжигающая жидкость, кипяток, льется в рот:

– А-а-а!

* * *

Я еду с отцом на велосипеде. Сижу на раме между его руками, сжимающими руль. Слева проезжают машины, справа идут прохожие по тротуару. Слишком быстро приближаются стоящие впереди здания, ограды, столбы. Мне страшно.

* * *

Опять с отцом. На берегу водоема, вернее, уже в воде. Он окунает меня с головой в воду, и мир на миг исчезает, перестает существовать. Опять страшно. Но вот глаза вновь ослепило солнце. Отец держит меня на руках и смеется.

* * *

Дальше уже Самарканд (значит, год 1944-й). Живем в одноэтажном домике у базара. У нас немецкая овчарка Дезька: отец – любитель собак. Дезька умна. Она никак не реагирует на управдома, который стремительным шагом направляется в нашу комнату. Мы с ней сидим на дощатом крыльце – я на нижней ступеньке, она наверху, у входа в дом. Управдом какое-то время находится в нашей комнате, разговаривает с мамой. Потом выбегает назад, и тут Дезька встает на его пути и грозно рычит. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Управдом мечется от крыльца к двери комнаты, зовет маму. И только после ее окрика Дезька разрешает пришельцу выйти из дома. Я в восторге.

* * *

Не могу уже узнать, в Самарканде это происходит или еще в Ташкенте. Мы с мамой едем в переполненном трамвае. Даже на ступеньках висят люди, держась одной рукой за поручни. Трамвай набирает скорость. В толпе вдруг проносится гул одобрения. Это висящий на задней площадке офицер ударил ногой (руками не дотянуться) карманника. Карманник, парень лет шестнадцати, уже запустил было руку в чью-то кошелку, но от удара сапогом упал со ступенек трамвая на мостовую.

* * *

Очень люблю соль. Кусок черного хлеба с крупинками соли на мякише – объедение! А тут еще обед. Что на обед, не помню. Помню, что после обеда дыня – сладкая, сочная. Потом отец собирает с тарелок шкурки от дыни, чтобы выбросить на помойку – на углу улицы. Берет меня с собой. Выходя из-за стола, я успеваю ухватить пальцами из солонки щепотку соли – и в рот.

Не успеваю дойти до конца двора – реакция организма почти мгновенная: дыня и все остальное вываливается наружу…

Отец обеспокоен, не понимает, в чем дело.

* * *

Проснувшись утром, вижу на столе вазочку – из нее пологим конусом поднимается вверх какое-то белое вещество. Похоже на соль, но у соли крупинки помельче. Родители еще не поднялись, но уже не спят. Спрашиваю:

– А что это на столе, в вазочке?

– Сахарный песок. Дали по карточкам к празднику.

* * *

В жаркий солнечный день встречается на улице женщина с растрепанными седыми волосами до плеч, в меховой обтрепанной шубе, распахнутой на груди.

– Почему она в шубе? – спрашиваю родителей.

– Сумасшедшая, – отвечает отец.

– Что это значит – «сумасшедшая»? – спрашиваю я. И ощущаю в душе какое-то тягостное чувство.

* * *

Переехали в старый город – так называется район, не тронутый европейской цивилизацией. Глинобитные заборы наглухо закрывают дворы от посторонних взоров. Вся улочка – непрерывный ряд глухих заборов слева и справа. В одном из дворов наш дом, снова одноэтажный. Рядом еще один такой же. Через двор протянуты веревки, на которых сушится белье. По двору бегают куры.

* * *

Ночью просыпаюсь от шума. Родители с шестами в руках при свете керосиновой лампы (электричества нет) ловят кого-то, хотят прихлопнуть. Оказывается, ложась спать, мама увидела скорпиона, он сидел у меня на одеяльце. Почувствовав угрозу, ядовитое насекомое отпрыгнуло в сторону. И началась охота за ним.

* * *

Соседи решили съесть петуха. Сосед отрубил ему голову топором, но петух вскочил и начал как угорелый кругами носиться по двору. Прямо всадник без головы, но Майн Рида прочту еще не скоро.

* * *

Здесь же, во дворе, наблюдаю необычное явление. На одной половине двора идет довольно сильный дождь, капли колотят о голую землю. На другой, нашей, сухо. Я перебегаю с одной половины двора на другую: то бросаюсь под тугие водяные струи, то выпрыгиваю из-под них.

* * *

Летом ночуем во дворе. Ложимся на кошму, чтобы змеи не заползли. Кошма – ковер из овечьей шерсти. А змеи боятся овец, потому что те забивают их копытами. Я сплю между мамой и ее приятельницей Верой Федоровной, она из Воронежа.

Утром слышу сквозь сон, как Вера Федоровна говорит маме:

– Ой, как я испугалась, когда он взял меня ручонкой за грудь!

* * *

Обтрепанный томик Пушкина. В нем картинка: Пушкин лежит с закрытыми глазами, словно спит. Мама читает: «Пушкин на смертном одре».

– Что такое «одр»?

* * *

Мама прочитала мне Горького, «Дед Архип и Ленька». После этого не могу спокойно видеть нищих. Сердце сжимается от тоски и жалости. А их полно в городе, особенно там, где идет торговля.

Такая же безысходность после «Белого пуделя» Куприна.

* * *

На базаре (это, наверное, еще до переезда в старый город) – инвалид на деревяшках вместо ног. Показывает за деньги фокус: короткий огрызок карандаша, отточенный с двух сторон, глубоко засовывает в рот – достает из уха.

* * *

Заключительные кадры «Маскарада»: сошедший с ума Арбенин, на ходу распахивая двери, движется через бесконечную анфиладу комнат. Какой-то самаркандец, сидящий сзади, говорит тихо:

– Зачем столько комнат? Богатый человек!

Я с мамой и с отцом – в летнем кинотеатре в центре Самарканда.

Фильм кончился. Зажегся свет. Выходя на улицу, слышим из городского репродуктора голос диктора Левитана:

– Сегодня войсками 1-го Украинского фронта освобожден от фашистских захватчиков город Львов.

* * *

Мама ведет меня за ручку по нашей Пенджикентской улочке, мимо глухих глинобитных заборов. У мамы коса закручена на затылке узлом и закреплена шпильками. Она в белой блузке. Мы идем на автобусную остановку. Теплый полдень. Синее-синее небо. Саксаул на углу улицы с шелестящей под ветерком листвой. Мама говорит: «Сегодня мой день рождения, мне сорок лет…»

Значит, это 29 августа 1944 года.

* * *

Недалеко от нас в старом городе живет красавица-таджичка Тамара. Ей 18, ее собираются выдать замуж за молодого художника Тимура Рашидова, товарища моего отца. Мы часто приходим к ним во двор. Что она красавица, это слова моих родителей. Я знаю, что она очень добрая. И у нее на груди, как ордена, серебряные монеты, нанизанные на нитки – ряд за рядом.

* * *

Отец – начальник в Союзе художников Самарканда. Его мастерская в медресе Шер-Дор, в галерее на втором этаже. В дальнем от входа углу. В соседних кельях мастерские других художников. Мы с отцом поднимаемся на крышу медресе. Сверху открывается вид на старый город. Весна. Все красно от маков. Они цветут на крышах глинобитных домиков старого города.

* * *

На площади Регистан цепочкой лежат тушки разбившихся во время весеннего перелета стрижей. Цепочка тянется через всю площадь. Взрослые гадают, что с ними случилось. Кто-то из взрослых говорит, что они разбиваются о минареты, которые возвышаются рядом с порталами трех медресе, которые выходят на площадь.

* * *

Мы с мамой и отцом ждем около Шер-Дора художника Татевосяна. Он приезжает в пролетке с черным верхом. Пока он вылезает, лошадь стоит, понурив голову. Мама, имея в виду низкорослость полноватого Татевосяна, подтрунивает над его отчеством:

– Оганес Карапетович, – то и дело обращается она к нему, сдерживая улыбку.

* * *

Как я болел малярией, совсем не помню. Помню время выздоровления. Мне каждый день дают таблетки хины. Это страшная горечь. Чтобы в буквальном смысле подсластить пилюлю, таблетку обволакивают сливочным маслом и еще посыпают сахарной пудрой. Такой шарик нужно сразу проглотить, иначе будет страшно горько во рту. Чтобы воодушевить, меня сажают верхом на Дезьку. Я глотаю подслащенную гадость, и взрослые хлопают в ладоши.

* * *

Так жарко, что ноги жжет сквозь подошвы сандалий. Я хнычу, стараюсь идти на цыпочках. Мама ведет меня фотографироваться. Фотограф прячет голову под черную накидку. Нужно не пропустить момент, когда из объектива, нацеленного прямо на меня, вылетит какая-то птичка. Птичка не вылетает, но что-то щелкает, после чего меня оставляют в покое…

На карточке – пухлощекий бутуз в коротеньких штанишках с помочами. Стоит ногами на стуле и еле сдерживает довольную улыбку.

* * *

Война подошла к концу. Отец, возвратившись с базара, рассказывает, как хотел продать остатки холста или какой-то холщовой ткани, – мы собираемся в Москву. Он уже положил ткань на прилавок, когда подошла узбечка в парандже и, заговорщически понизив голос, спросила:

– Мешок иде?

– Какой мешок? – спросил отец в ответ.

– Мешок иде? – опять повторила узбечка.

– Какой мешок? – начал возмущаться отец.

– Мешок иде? – вновь повторила она. И внезапно юркнула в толпу, в которой полно было женщин в национальной одежде.

Взглянув на прилавок, отец не обнаружил на нем своего холста.

* * *

Май 1945-го. Мы с мамой уезжаем в Москву. Не просто сами по себе, а сопровождаем до Москвы раненого красноармейца. Он еще не может ходить без поддержки, а тем более нести свои пожитки.

Перрон переполнен людьми. Тамбур вагона тоже. Тяжелая посадка в вагон. Отец помогает нам протиснуться сквозь толпу, тащит самые тяжелые вещи. Все что-нибудь тащат: и мама, и раненый. Мне доверено нести металлический чайник с водой.

Это мое первое осознанное путешествие по железной дороге.

* * *

Через тридцать пять с лишним лет мне довелось вновь побывать в Самарканде. Постаревшая Тамара (восточные женщины стареют рано) рассказала мне самаркандское поверье: кто побывает в этом городе раз, обязательно когда-нибудь возвратится сюда. Рашид стал известным художником, заслуженным деятелем искусства Узбекистана. Они жили теперь в центральном районе, на Октябрьской улице, в многоэтажном доме со всеми удобствами. Несмотря на это, Рашид не отказался от некоторых национальных обычаев, в чем я вскоре имел случай убедиться. Так, когда мы шли в старый город, где у Тимуровых сохранился дворик на той самой Пенджикентской улице, Рашид шел впереди, а Тамара – след в след, метров на десять сзади.

В том самом дворике, где мои родители сватали когда-то Тамару и Рашида, жил теперь их старший сын Санат. К приходу родителей и гостя из Москвы он приготовил плов, на столе, конечно, стояли подносы с фруктами и русская водка. Здесь же были младшая дочь Рашида и Тамары миловидная Гуля и два средних сына – Шухрат и Александр. Гуля недавно окончила Петербургскую Академию художеств и стала искусствоведом. Шухрат пошел по стопам отца и стал художником.

Рашид и Тамара вспоминали военные годы, когда подружились с моими родителями. Что-то вспомнилось и мне, в частности, и то, о чем рассказано выше.

2010 год

Факультет промышленного рыболовства

Когда я утром поднялся на палубу, мне стало не по себе: свинцово-серые валы вздымались над мачтой нашего БРТ (большого рыболовного траулера) на высоту многоэтажного дома. А потом опадали, и тогда неведомая, страшная в своем могуществе сила выталкивала БРТ вверх. После чего мы вновь словно проваливались в бездну, и становилось страшно, что свинцовый вал, нависший над бортом, обрушится на палубу. Хватаясь руками за все, что попадалось на пути, отчаянно теряя на ходу равновесие и все-таки удерживаясь на ногах, я добрался до камбуза. Было время завтрака. Мой однокурсник, гигант двухметрового роста Женя Добровольский, остался лежать в кубрике. Его тошнило, он не в силах был подняться на ноги – ни о какой еде не могло быть и речи. Я тоже думал было отказаться от еды, ограничившись чаем, но оказавшийся на соседней лавке пожилой тралмейстер взял надо мной шефство. Он объяснил, что желудок не должен быть пустым – тогда его не будет выворачивать наизнанку. Сам взял у кока ту еду, которую считал подходящей случаю, и велел мне есть. Уже не помню его принципов составления штормового меню, но, кажется, в нем не было жирной пищи. Опека бывалого моряка помогла мне, весь шторм я чувствовал себя вполне прилично. А когда стихия немного унялась, показался Женя, шатающийся, с зеленым от морской болезни лицом…

Это учебная практика для студентов факультета промышленного рыболовства Калининградского технического института. Поступали все в Московский рыбный, но в 1959 году по инициативе Хрущева (сколько у него было инициатив!) институт перевели ближе к производству – на Балтику, с прохождением практики в Мурманском тралфлоте, на Баренцевом море.

* * *

Из Мурманска шли каким-то каналом. Была ночь. Команда траулера расслабилась при выходе в море, и потому за штурвал поставили студента, меня. Старпом указал мне курс. Компас находился перед штурвальным колесом так, чтобы все время оставаться в поле зрения штурвального. Потом старпом показал, как удерживать судно на курсе: при уходе его в сторону крутить штурвал в противоположном направлении.

– Держись вон за тем поляком, – у казал он кивком головы на огоньки идущего впереди польского траулера, покидая рубку.

И канал сразу стал казаться слишком узким, того и гляди врубишься в стенку. А польское судно уходило вперед все дальше и дальше. Скоро его огоньки растворились во тьме. Я остался совсем один на всем белом или, вернее сказать, черном свете, потому что, как уже упомянуто, была ночь. Нос траулера, который был хорошо виден сквозь стекло рулевой рубки, так и норовил уйти вбок – приходилось возвращать его на курс резким поворотом штурвала, но он не останавливался, а норовил уйти в противоположную сторону еще дальше, чем прежде. Приходилось крутить штурвал назад, и опять нос не желал оставаться на курсе и все забирал и забирал в сторону. Я начал паниковать. И тут за спиной раздался спасительный ор старпома:

– Ты что, … мать, совсем …, что ты, …, рыскаешь из стороны в сторону!

Оглянувшись назад, я увидел за кормой зигзагообразный след от гребного винта.

Старпом выровнял судно острожными поворотами штурвала, велел не крутить его резко, учитывать инерцию движения.

– Не раскачивай судно, – бросил он уже миролюбиво и вновь покинул рубку, видимо, допивать отходную.

Не помню уже, как я дотянул до утра…

* * *

Объяснять что-либо не принято в тралфлоте. Наоборот, над новичками глумились, их разыгрывали, как разыгрывают коллег сухопутные весельчаки по случаю первого апреля. Славку Сухачева во время непродолжительной стоянки в Тюва-губе заставили осаживать причальную тумбу.

– А ну-ка осади тумбу! – повелительным тоном сказал ему какой-то остряк с его траулера.

– Как осадить? – доверчиво спросил Славка.

– Как, как, – передразнил остряк, – возьми кувалду и осади.

– А где ее взять? – переспросил было практикант, но кувалду уже услужливо тащил ему приятель остряка.

Сухачев взял кувалду в руки, не замечая, что вокруг уже собирается толпа любопытных не только с его траулера, но и с соседних, и пошел молотить по чугунной тумбе.

Он был добросовестный парень и продолжал бить кувалдой, даже когда вокруг уже гремел оглушительный хохот, – не сразу понял, что смеются над ним.

* * *

Объяснять что-либо, как уже сказано, было не принято. Где, например, нужно стоять, когда высыпают рыбу из трала. Трал – это здоровый сетчатый мешок, который траулер тянет за собой на глубине за толстые тросы (ваеры). Когда есть улов, его поднимают из воды траловой лебедкой, и он висит на стреле крана над головами матросов, огромный, полуторатонный, до верху набитый трепещущей рыбой. Потом его раскрывают снизу, и рыба всей массой обрушивается на палубу. Где встать? Все свободные места заняты. Причем самые безопасные заняты бывалыми рыбаками. Я мечусь по свободному пространству, не зная, куда приткнуться. Встаю под рулевой рубкой, вжимаясь спиной в металлическую стенку. И вдруг слышу над собой громовый голос капитана:

– Ты что, Вогман, …! Ну и … с тобой!

Нет бы сказать новичку: «Встань там-то, а здесь опасно». Куда там!

Я отскакиваю в сторону, рыба со стуком сыплется на палубу.

И вот мы уже все стоим чуть ли не по пояс в этой бьющейся, осклизлой массе. Здесь треска, пикша, сайда, камбала, встречается краснокожий, с огромными глазницами (глаза лопнули при подъеме из глубины) морской окунь. Начинается обработка рыбы.

Подавальщики руками набрасывают ее на рыбодел (деревянный стол с дощатой столешницей), шкерщики острыми ножами разделывают рыбу (шкерят), то есть потрошат ее и отрезают головы. Обработанные тушки шкерщики сбрасывают в открытый люк трюма – там ее обкладывают льдом. Практиканты, конечно, работают подавальщиками. Нужно работать быстро, чтобы у тех, кто шкерит, не было простоя. А они, как назло, работают как заведенные, с неслыханной скоростью. Невольно задумаешься: как они не ранят себе руки? А мы не успеваем обеспечить их рыбой. И тогда они матерятся, и кто-то из них орет:

– Гнись, дубина, в бычий …!

Почему в «бычий», непонятно, как и то, почему у быка он гнутый.

Но задумываться некогда, нужно скорее набросать рыбу на рыбодел.

Сколько раз за вахту я нагибался и распрямлял спину? Тысячу, десять тысяч раз? Кто же считал!

Работа в три смены. Вахта – четыре часа. Выходят два шкерщика и два подавальщика – это одна смена. Если рыбы много и ее не успеваем убрать – работаем еще четыре часа, помогая второй смене. Это называется «подвахта»: четыре шкерщика и четыре подавальщика. А если рыбы очень много, то объявляется аврал: работают все три смены, весь экипаж траулера, включая боцмана, радиста, свободных мотористов и даже старпома.

Радист – самая завидная должность на судне. Отдельная рубка, правда, очень тесная, музыка, азбука Морзе. И зарплата – не то что у матросов.

А мы ходили матросами третьего класса. Ниже некуда. Практиканты.

* * *

Но оказалось, может быть и ниже. Подавальщик Петя в красном свитере – заключенный. За что осужден, мы не знаем. Удалось как-то устроиться в рейс вместо лагеря. Видимо, кто-то помог. Тут он вроде бы и на свободе, да дальше борта не уйдешь. Даже в порту. Когда рейс заканчивался, он оставался на судне до следующего выхода в море.

Кто-то из старожилов траулера привел ему от ворот порта какую-то шалаву, она поселилась у Пети в кубрике на все время стоянки в порту.

Вернулось сразу несколько траулеров, на которых были практиканты. Так что теперь нас, студентов, было человек семь. Мы ожидали расчета. Ночевали на судне. Утром уходили в город, возвращались к вечеру, принося в авоське несколько бутылок водки и какую-нибудь закусь для Пети и его новоявленной подружки. Водку проносили через проходную в бутылках из-под минеральной воды «Полюстровская». Вода выливалась на тротуар прямо у магазина, и бутылки заполняли водкой. Самым сложным было приладить назад металлические крышки, слегка деформированные при вскрытии бутылок из-под минералки. Вечером снова уходили пошататься по Мурманску.

«Проживание на судне»! Так будет записано в направлении на работу, которое выдадут мне через год при распределении после окончания института. Но я не соглашусь и самовольно уеду в Москву. Да и в самом деле, что это за проживание? Антураж убийственно унылый и серый. Серое все: корпус судна, судовые агрегаты, стены переборок, подматрасники в кубриках, простыни на них, байковые одеяла, вечность не стиранные. А еще клопы! Когда только вышли в море, двое из экипажа (делать еще было нечего) позвали нас с Женькой в пустовавший кубрик, приподняли матрас на нижней лежанке, и открылось жуткое зрелище: бугрообразное скопище клопов до полуметра в диаметре! Клопы, конечно, были и в других кубриках, но не в таком количестве. Да когда свалишься на койку после очередной подвахты, засыпаешь мгновенно, никакие клопы не помешают! Спишь четыре часа, потом восемь (или двенадцать) часов работы на палубе, потом снова сон, здоровый, не то что сейчас. Так что смены дня и ночи во время рейса почти не замечаешь: ночью только работаешь при электрическом освещении, вот и вся разница!

В Мурманске стояли белые ночи, как в Ленинграде. Мы шатались компанией по безлюдным улицам. В портовом городе много пьяных. Таких, что, упав, не могут подняться с тротуара и лежат до утра. Попадались и веселые девицы, но уж больно они были пьяные и грязные. Получив деньги, мы устроили прощальный вечер в ресторане «Север». Здорово подпив, пели хором рыбацкую народную:

Все говорят, что рыбаки лишь только пьяницы,

Все говорят, они запоем водку пьют.

Всю ночь проклятые по Мурманску шатаются,

В дымину пьяные, чуть ноги волокут.

Ах, если бзнали вы про жизнь нашу рыбацкую,

То не судили бы так строго вы о нас.

Не называли бы шпаною нас кабацкою,

А повстречавшись, не ругали бы вы нас.

Ах, сколько тонет, тонет в море наших тральщиков,

Ах, сколько терпит команда их невзгод.

В ту ночь осеннюю, штормягу несусветную,

Погибли тральщик «Союзрыба» и «Осетр».

На помощь вышла им «Макрель» из порта Мурманска

С поднятым гордо флагом над ее кормой,

Но, не дойдя еще до места аварийного,

Была накрыта океанскою волной.

И даль морская так осталась неотплаченной,

И жертвы требовал суровый океан.

Идя на помощь потерпевшим там аварию,

Наш ледокол «Девятка» без вести пропал…

Все говорят, что рыбаки лишь только пьяницы,

Все говорят, они запоем водку пьют.

Всю ночь проклятые по Мурманску шатаются,

В дымину пьяные, чуть ноги волокут.

Рассчитали нас щедро: больше четырех месячных стипендий сразу! Таких денег я еще не получал.

* * *

Другая плавательная практика, предшествовавшая переводу института на Балтику, была на Черном море. Кого-то направили в Новороссийск, кого-то в Адлер. Я с четырьмя своими сокурсниками попал в рыболовецкий колхоз «Геленджик». Так же назывался один из колхозных сейнеров. Еще были «Тенгинка», «Бетта» и «Краснодарец». Первые несколько дней мы провели на пляже в Геленджике, рассматривая бухту, раскинувшуюся между Тонким и Толстым мысами. Ездили в соседний Джанхот.

В море вышли в ночь на понедельник. Я – на борту «Геленджика», мои сокурсники – по одному – на других сейнерах. Через час берег с горсточкой огней превратился в узкую полоску. В поглотившей сейнер темноте линия горизонта едва угадывалась, звезды были крупнее и ярче, чем на берегу. Спать всей командой устроились на палубе, подстелив под себя замурзанные казенные одеяла…

Наутро мы были уже далеко от Геленджика, и потянулись долгие дни погони за рыбой. Ощущение этих дней довольно точно передано в давнем моем стихотворении:

Мы по палубе ходим в трусах, босиком —

Не для нас бескозырка и клеши.

За ставридой, идущей густым косяком,

Мы плетемся на старой калоше.

Водяниста похлебка, и боцман суров,

Духота в раскаленной каюте.

Но, пока на свободе гуляет улов,

Мы весь день загораем на юте.

Писк прожорливых чаек тосклив и высок,

Черный дым рассыпается гривой.

Мы лежим, а от палубных старых досок

Жирно пахнет мазутом и рыбой.

Сейнер мачтою вязнет в лазури густой,

Сейнер волны ленивые режет.

И лежит вдалеке голубой полосой

Потерявшее нас побережье.

Три недели сейнер мотался по акватории, то вдоль береговой линии (доходя до Адлера), то уходя в открытое море. Рыбаки вглядывались в водное пространство, ища взглядом характерные всплески. Но, если вдали и обнаруживался косяк, мы не мог ли за ним угнаться. Рыба не шла к нам. Не помогал и эхолот: показания глубины оставались стабильными. Если бы под сейнером оказался косяк ставриды или кефали, звуковой сигнал, отразившись от него, показал бы меньшую глубину.

Рыба не шла, а запасы продуктов закончились. Есть стало нечего. В металлическом шкафчике на камбузе оставались лишь твердые, как камень, сухари от предыдущих рейсов. Да и те мрачно догрызал оголодавший экипаж. Заметив неподалеку небольшую стайку дельфинов, капитан приказал спустить на воду шлюпки. Поймали двух молодых афалин, которые были немедленно отправлены на камбуз. Кок задумал угостить команду котлетами. Часа через два котлеты были готовы.

– Котлеты из молодых дельфинчиков – отличное блюдо, – приговаривал он, раскладывая их по мискам рыбаков.

Но мне это диковинное блюдо не пришлось по вкусу – я едва успел добежать до борта, чтобы срыгнуть его в воду.

* * *

Рыба не шла, и решено было возвращаться в порт без улова. Вот тут и попалась нам на пути большая дельфинья стая. Видно было, как они играют, выпрыгивая из воды, а потом всей массой плюхаются в воду. Капитан дал команду спустить шлюпки. В отличие от траулеров орудием лова на сейнере служит кошельковый невод. Это прямоугольная сеть высотой 80–100 метров. Ею окружают косяк, образуя круг диаметром до полукилометра, и соединяют концы. Потом стягивают низ сети специальным тросом, образуя мешок, в котором остается рыба. Невод поднимают на палубу лебедкой с помощью стрелы, которая прикреплена к мачте сейнера.

А на практике это было так. Один конец невода сбросили в уже болтающуюся на волнах шлюпку, его подхватили находящиеся в ней рыбаки. Другой конец остался на сейнере, который начал огибать по кругу резвящихся на поверхности воды дельфинов. Когда сейнер описал полный круг и вновь приблизился к шлюпке, оба конца невода соединили и затянули трос внизу невода. Дельфины оказались внутри сети.

Теперь нужно было не давать им вырваться из ловушки. По периметру круга расположились шлюпки с нашего и других сейнеров. Дельфины боятся шума. Поэтому рыбаки, находившиеся в шлюпках, улюлюкая и громыхая железными инструментами, начали отпугивать их от края невода, загоняя в центр. Потом началось их избиение. Эта жуткая картина до сих пор жива в памяти. Дельфинов лупили веслами по головам, а оглушенных ударами, обнимая их окровавленные тела руками, втаскивали в шлюпки. Тела дельфинов были гладкие (не за что ухватиться) и резиновые на ощупь. Приходилось перегибаться через борт так, что шлюпка вот-вот могла перевернуться. Но постепенно она наполнялась безжизненными тушами и устойчивость увеличивалась. Груженные дельфинами шлюпки подходили к бортам сейнеров. Туши дельфинов стропили за хвостовой плавник и стрелой поднимали на палубу. Шлюпки возвращалась назад, и вошедшие в раж мужики вновь били веслами беззащитных животных. Дельфины хрипели и хрюкали, на поверхности воды их оставалось все меньше. Когда их осталось совсем мало, начался подъем кошелькового невода…

Палубы сейнеров заполнились тушами дельфинов. Они задыхались в предсмертной агонии, глаза их покрывались туманной пленкой. В миле от места бойни дрейфовала на волнах громадная плавбаза с ярко освещенными надстройками. С верхней палубы в сгустившуюся темноту южной ночи неслись мелодичные звуки аргентинского танго. Там шла совсем иная жизнь. Но ее пришлось на время нарушить, чтобы перегрузить дельфинов с сейнеров в трюм плавбазы…

В те годы на Черном море еще били дельфинов. Их мясо шло на кормовую муку для скота. Вспоминая тот рейс и бойню, которой подверглись эти коренные обитатели Черного моря, я ощущаю себя соучастником кровавого преступления. Мне было тогда 18 лет, и я только исполнял то, что мне поручено было делать: обычное самооправдание живших при тоталитарном режиме! Позже я проверил законность этого промысла, заглянув в Большую Советскую Энциклопедию, где в конце статьи об этих морских животных значилось: «В СССР ведется промысел дельфина».

* * *

Московский рыбный институт, куда я поступил в 1956 году, представлял из себя довольно интересное заведение. Отчисленные за неуспеваемость могли избежать призыва в армию, завербовавшись в тралфлот. Через год работы на промысле их восстанавливали в институте. Среди преподавателей встречались политические штрафники: бывшие заместители министров, руководители главков. Заведующий кафедрой ихтиологии был членом-корреспондентом Академии наук. Я попал сюда, потому что не прошел по конкурсу в МГУ, хотя был серебряным медалистом. А в рыбный с серебряной медалью принимали без экзаменов.

Инженерные дисциплины, все эти сопроматы и теормехи, давались мне сравнительно легко, хуже было с начертательной геометрией и черчением. На кафедре военной подготовки мы прилежно записывали в особым образом сброшюрованные тетради всякую ерунду. Например, до сих пор помню, что предписывалось делать во время атомного взрыва в море: «Увидев атомный взрыв, командир должен немедленно развернуть корабль кормой к взрыву и уходить полным ходом».

Раз в две недели собиралось институтское литобъединение. Возглавлял его майор Новицкий с кафедры военной подготовки. Он писал басни. Стихи читали ихтиологи Саша Яржомбек, Евгений Сметанин, Медведев (имени не помню), судостроители Саша Хайковский, Слава Евстратов. Печатались в многотиражке «За кадры рыбной промышленности и флота». Мое стихотворение о том, что любимая девушка появляется в дверях института, как солнце, вышедшее из-за облаков, потрясло институтскую общественность.

Однажды мы пригласили к себе Роберта Рождественского и Евгения Евтушенко. Рождественский приехал один. Все по очереди читали ему свои стихи. Держался Роберт очень демократично. Что-то сдержанно одобрял, что-то подвергал критике. О моих стихах не сказал ни слова.

В Калининграде появился у нас новый стихотворец Сэм Симкин, ставший впоследствии известным в городе поэтом[1]. А начинал стихами о Венере Милосской («Ей обломали руки в драке…») и о «Бригантине» (в подражание Павлу Когану). С этими стихами он заявился в гостиничный номер к Борису Слуцкому, когда тот приехал в наш город с группой столичных писателей. Слуцкий принял его радушно, а на следующий год в «Дне поэзии» вышло его стихотворение, посвященное Сэму: «Сэму Симкину – хорошо, // долгоносой и юной пташке…»

Институт перевели в Калининград, когда я окончил третий курс. Город встретил москвичей настороженно. Местный журналист Кондратович опубликовал в областной газете хлесткий фельетон, в котором утверждалось, что московские стиляги разгуливают по улицам «в курточках цвета взбесившейся лососины». На самом деле одевались мы тогда вполне убого, по-советски. И вообще были вполне идейными юношами. Так, в апреле 1961 года всей группой пошли на стихийно возникшую городскую демонстрацию по случаю полета в космос Юрия Гагарина. Потом с главпочтамта отправили в Москву, в Кремль, поздравительную телеграмму первому космонавту от студентов группы 56 П Калининградского технического института. Случались и всякие казусы. Так, тот же Сэм со своим неразлучным другом Баракиным оказался как-то после подпития в вольере у верблюдов в калининградском зоопарке. Они были обнаружены служителями зоопарка спящими под боком у одного из верблюдов.

В день получения стипендии наша компания, состоявшая из четырех человек, отправлялась пообедать в ресторан «Балтика», где было сравнительно недорого даже для студентов. Иногда в полупустом зале встречался какой-нибудь подвыпивший капитан дальнего плавания, который тут же подсаживался к нам, угощал водкой и травил (выражаясь на морском жаргоне) про свои морские приключения.

Калининград – портовый город со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нашему однокурснику Жорке Андрееву очень не везло с местными девицами. После каждого знакомства ему приходилось обращаться к врачу по поводу очередного неприличного заболевания. Но он не унывал и продолжал предаваться пороку.

В 1959 и 1960 годах город хорошо обеспечивался продуктами. На ужин в общежитии бедные студенты покупали копченого угря, который сейчас считается деликатесом. Этого угря мы неизменно возили в Москву угостить родителей, когда уезжали домой на каникулы. Все резко изменилось в 1961 году. Не помню уже, что послужило причиной – неурожай или какие-то экономические трудности. Но продукты в магазинах исчезли совсем. Проезжая на трамвае по главной улице города – проспекту Мира, – можно было видеть за стеклами витрин абсолютно пустые прилавки. И так на всем протяжении трамвайного маршрута. Когда привозили говяжий рубец и прочую требуху, у прилавков выстраивались дикие очереди. И ни о каком угре нельзя было и подумать.

Мы прожили в этом городе два года. Здесь я встретил свою первую жену – студентку экономического факультета Риту Попцову, розовощекую блондинку. Своей внешностью она обращала на себя внимание не только студентов, но и городских парубков, из-за чего на одном из институтских вечеров произошла большая драка с последними. Один из них попытался пригласить Риту на танец, когда мы с ней танцевали. А когда я попросил его отойти, предложил мне выйти «поговорить». Я обещал выйти после окончания танца. Кто-то из моих однокурсников слышал наш разговор, и, когда танец кончился, в коридоре меня ожидали две противоборствующие группы: наши промрыбаки, собравшиеся меня защитить, и городская шпана с отнюдь не дружелюбными по отношению ко мне намерениями. Только я появился из дверей актового зала, как обе группы пришли в беспорядочное движение. Образовалось полтора десятка боксирующих пар. Групповая драка, подобно шаровой молнии, покатилась по коридору, выплеснулась на лестничную клетку и стала спускаться вниз по лестничным маршам до самого низа. В вестибюле сверкнули последние хуки и апперкоты, после чего городские драчуны выбежали на улицу, а мы начали осознавать свои потери. У Володи Койфмана, которого за длинный и узкий крючковатый нос факультетские остряки окрестил курносым, оказался двойной перелом челюсти. Женя Добровольский отделался громадным кровоподтеком под глазом, были и другие, менее существенные боевые отметины…

Наш брак с Ритой оказался не очень удачным, я ушел от нее через шесть лет совместной жизни, когда нашему сыну Косте еще не исполнилось двух лет. Это было уже в Москве, я работал инженером в конструкторском бюро.

А для многих моих однокурсников Калининград стал родным городом. Женя Добровольский, Сэм Симкин, которых я уже упоминал, и другие мои товарищи остались в нем навсегда. Один из них, балагур и выпивоха, выбился, чего никто бы тогда не смог предположить, в большие начальники. А его брат, который был на курс младше нас, вообще командовал всеми рыболовецкими судами Калининграда. Другие мои товарищи ходили к берегам Африки и Америки капитанами-наставниками, работали на берегу, в морском порту и в НИИ. Я после окончания института с дипломом инженера-механика и с невестой уехал в Москву, к своим родителям. Но и в Москве выпускники института, нечасто встречаясь друг с другом, последнюю рюмку неизменно поднимали под тост: «За тех, кто в море!»

2010 год

У Балтера в Малеевке

1

Бориса Балтера, моего двоюродного брата, автора щемяще искренней повести «До свидания, мальчики», помню с детства. Его мать, тетя Соня, приходилась старшей сестрой моему отцу. Помню, в одно из своих посещений Сони (в начале пятидесятых годов прошлого века) отец взял меня с собой. Тетя Соня жила у своей старшей дочери, сестры Бориса, Нетты на Житной улице в центре Москвы. Она уже тяжело болела и потому встретила нас лежа. Отец подвел меня к ней поздороваться, потом сел возле ее кровати на стул, а я отправился в соседнюю комнату. Там меня пыталась занять разговором внучка тети Сони Долли, то есть моя двоюродная племянница, которая оказалась года на четыре старше меня, своего дяди (я был младше всех своих братьев и сестер по отцовской линии, младше Бориса на 20 лет). О чем мы говорили, в памяти не сохранилось, зато помню, что Доля предложила играть в шахматы. Я к тому времени усвоил в шахматах только ходы фигур и не имел еще никакого игрового опыта. Поэтому Доля, играя белыми, уже на четвертом ходу поставила мне так называемый детский мат (слон на с4, ферзь с поля f3 бьет пешку на f7 с матом). Мы поменяли фигуры, и она поставила мне такой же мат черными. Так мы меняли фигуры несколько раз, и результат оставался неизменным. Я никак не мог сообразить, что сделать, чтобы избежать мата, и тупо повторял одни и те же заученные раньше ходы. Ей же, видимо, нравилось одерживать столь легкие победы…

Больше, чем с Соней, отец дружил с другой своей старшей сестрой, Феней, жившей в огромной квартире на Большой Полянке. Муж ее Исайя Туров работал в полпредстве Узбекской ССР, которое находилось в том же доме. Они жили вместе с младшим сыном Арнольдом, который был лет на десять младше Бориса, но перед самым окончанием войны успел побывать на фронте. Еще у них были две дочери: Инна и Рашель, жившие в Риге. По семейному преданию, Инна Турова, с которой Борис одно время был очень дружен, стала прототипом его Инки в повести «До свидания, мальчики».

У Туровых мы бывали чаще. Здесь у отца случались забавные ссоры с тетей Феней: стоило ему случайно упомянуть, что он родился в 1896 году, или иным образом случайно обозначить свой возраст, как тетка возмущенно прерывала его выкриком: «Миша, что ты говоришь, как ты мог родиться в 1896-м, если я, твоя старшая сестра, родилась в 1898-м!» По дороге домой отец со смехом рассказывал мне и маме, что в двадцатые годы, когда выдавали советские паспорта, Феня убавила свой возраст лет на пять и с тех пор упорно придерживается паспортных данных.

А Бориса я увидел впервые примерно в те же годы, то есть в конце сороковых – начале пятидесятых, у нас дома на Ивановской улице (Тимирязевский район Москвы). Я учился классе в четвертом-пятом и с гордостью рассказывал своим одноклассникам и приятелям по двору, что у меня есть двоюродный брат, фронтовик, майор по званию, которого после окончания войны направили учиться в Академию им. Фрунзе. Я слышал, что это самое главное военное учебное заведение, в котором готовят будущих генералов и маршалов, поэтому известие об увольнении Бориса из армии меня очень разочаровало. Отец, мама и я занимали одну небольшую комнату в трехкомнатной квартире в двухэтажном доме барачного типа. В комнате была печь, которую топили дровами и углем, кухни не было, керосинка и помойное ведро стояли тут же. Два окна выходили в крохотный палисадник, за которым сплошной стеной тянулись дровяные сараи с голубятнями и курятниками…

Подробности знакомства с Борисом, как и когда он первый раз у нас появился, в памяти не сохранились. Помню только, что он был высок ростом, держался свободно, очень уверенно, по-командирски. С моим отцом, его дядей, несмотря на значительную разницу в возрасте (25 лет), говорил на равных, то же и с мамой, обращался к ним по имени: Миша, Люба. Разговор вел спокойно, вдумчиво, но, когда тема его волновала или возникал спор, легко переходил на повышенные интонации. Речь его была проста и лишена каких-либо словесных изысков.

К отцу, художнику-живописцу, единственному из родственников человеку творческой профессии, Борис, будучи уже студентом Литинститута, приезжал, чтобы поговорить об искусстве, о литературе, почитать что-то из вновь написанного. Приступая к чтению, он демократично приглашал послушать и маму, и даже меня и потом у всех троих по очереди спрашивал, понравилось ли то, что он прочел. Когда очередь доходила до меня, спрашивал внушительно: «Ну, а ты, Витя, что скажешь?» Я бывал смущен его вниманием и выдавливал из себя какую-нибудь положительную реплику, хотя не все понимал в услышанном.

Помню, в один из приездов Борис читал что-то о войне, где главным героем был молодой офицер-артиллерист, командир батареи, все бойцы которой гибли в бою. Запомнился даже обрывок одной довольно-таки грубой фразы о «желторотой гадине», под которой подразумевалась какая-то женщина. Как я понял спустя годы, это был один из первых вариантов повести «Подвиг лейтенанта Беляева», опубликованной в пятидесятые годы и вновь переработанной в семидесятые, незадолго до смерти Бориса. В конце восьмидесятых пожилой уже Вячеслав Кондратьев, шумно дебютировавший тогда повестью «Сашка», сказал вдове Бориса Гале, что «Подвиг лейтенанта Беляева», новый вариант которого он прочел в машинописном виде, считает лучшей повестью об Отечественной войне…

Отец при встрече с Борисом тоже пользовался случаем показать свои новые работы. Творческие дела его были не очень хороши. Живописать приходилось в нашей комнатушке, мастерской у него не было. После окончания ВХУТЕМАСа, где осваивал секреты живописи в мастерской Фалька, он подавал надежды, был общественником и потому отказался от очереди на мастерскую в пользу менее «заслуженного» товарища, в уверенности, что уж он-то сам мастерскую получит при следующем распределении. Но обстоятельства изменились, он так и остался без мастерской, что сыграло роковую роль в его судьбе. В тридцатые годы отец входил в какое-то небольшое объединение, вместе ездили по Союзу, регулярно выставлялись. Но в связи с войной группа распалась.

Теперь участие в выставках стало проблематичным, работать для продажи он не считал возможным. Приходилось зарабатывать какие-то деньги в копийном цеху, копировать «Рожь» Шишкина, «Опять двойка» Решетникова или «Утро нашей Родины» Шурпина, где был изображен вождь в белом кителе на фоне колхозного поля. Отводил душу только летом, снимая дачу в Подмосковье, где можно было, по-быстрому разделавшись с приносящей скудный заработок очередной копией, писать на природе лес, реку, песчаные осыпи, облака.

По случаю приезда Бориса отец извлекал свои новые работы из угла, где они стояли, повернутые холстами к линялым обоям, или из-за спинки кровати – старые обычно висели на стенах. Борису однажды понравился больше других романтический этюд: одинокая сосна с обломанными ветвями на фоне облачного, с просветами, неба. «Знаешь, дядька, – внушительно сказал он отцу, – в этом устоявшем под бурей дереве есть драматизм, есть идея!»

Содержание, как я теперь понимаю, было для него важнее формы. Работа была, конечно, не из лучших, отцу больше удавались пейзажи с натуры и портреты. Но Борис в то время вряд ли разбирался в живописи. Что понимал и отец. Поэтому он с особенным энтузиазмом принял предложение Бориса пойти с группой его товарищей в Третьяковку, где, конечно, не обошлось без умеренной (времена-то были какие!) критики передвижников и нынешних лауреатов типа того же Шурпина. Домой отец возвратился очень довольный общением с писательской молодежью. Писателям, по его ощущению, экскурсия понравилась. Отец бывал иногда у Бориса в гостях. Очень тепло отзывался о его жене Вале, враче по специальности, с которой Бориса свела война.

После окончания Литинститута Борис уехал в Абакан, главный город Хакасской автономной области в составе Красноярского края, на работу то ли в областную газету, то ли в какое-то литературное учреждение. В Абакан он взял с собой племянника Витю, сына старшей сестры Ланы (Нетта упоминалась ранее), который стал там перворазрядником по боксу. С Витей в мои детские годы я виделся только раз: отец зачем-то ненадолго приезжал к Лане и взял меня с собой. Помню весенний день, солнечный московский дворик, напоминающий известный поленовский пейзаж, только без церковки.

Пока взрослые разговаривали, мы с племянником, который, как и Доля (дочь Нетты), оказался старше меня, своего двоюродного дяди, были предоставлены сами себе. Витя с воодушевлением пересказывал мне содержание приключенческой повести «Капитан старой черепахи», а в перерывах напевал бесцензурную песенку о московском трамвае: «Мы летим, ковыляя во мгле, // Две старухи повисли на мне…»

При каких обстоятельствах появилась у нас дома книжечка хакасских сказок, переведенных и обработанных Борисом Балтером, с его дарственной надписью – не помню…

После возвращения в Москву Борис продолжал бывать у нас. Помню, летом 1955 года именно от него мы узнали о снятии Маленкова (председателя Совета министров СССР), в газетах и по радио об этом было объявлено позже. Новость была оглашена довольно эффектно, с расчетом на неожиданность. Хитро улыбающийся Борис вдруг заявил: «Сейчас я вам скажу такое, отчего вы все полезете под стол!» Под стол мы, конечно, не полезли, но стало ясно, что в литературные круги, в которых вращается Борис, новости с самого верха доходят быстрее, чем к нам на Ивановскую улицу. Чувствовалось, что изменения наверху ему по душе, вероятно, они знаменовали для него хрущевскую оттепель. Я еще не был посвящен в политические противоречия эпохи, хотя учился хорошо и на следующий год собирался окончить школу с золотой медалью (из-за описки в сочинении получил лишь серебряную). Меня интересовала литература, но уровень познаний не превышал школьной программы. Конечно, я уже знал что-то о символизме, о футуризме, видел импрессионистов в только что открывшейся экспозиции Музея изобразительных искусств. Даже пробовал уже писать стихи, но поскольку самым почитаемым поэтом был для меня Маяковский из школьной программы, то выходило что-то в таком духе: «В магазинах, кроме хлеба, сыр, колбасы, апельсины…» Раннего Маяковского я еще не мог оценить, хотя кое-что уже вызывало интерес. Увлечение Маяковским, помимо прочего, объясняется влиянием отца, бывшего воспитанника ВХУТЕМАСа, современника и страстного почитателя поэта победившей революции. Сочинения мои по литературе признавались в школе лучшими, и я собирался поступать на факультет журналистики в МГУ, почему не на филологический, до сих пор не могу понять. Видимо, ни я, ни родители не знали о существовании такого факультета. Журналистское же поприще отец посчитал малоподходящим и решил меня разубедить. Поскольку его аргументов явно не хватало, он призвал на подмогу Бориса.

Тот разговор я хорошо помню. Он происходил в начале лета 1956 года; старые липы с двух сторон нашей, к тому времени уже заасфальтированной, улочки зеленели. В свежей зелени был палисадник, где мне предстояло, по замыслу старших, обрести под ногами суровую почву реальности. Во-первых, сразу и без сожаления Борис разгромил мои стихи. Первоисточник тоже был узнан моментально. Здесь я впервые столкнулся с таким удивительным для меня фактом, что авторитетам не обязательно только поклоняться, их можно еще критически осмысливать, как и все, с чем сталкиваешься в жизни. Борис утверждал, что стихи Маяковского двадцатых годов в подавляющем своем большинстве рассудочны и неглубоки, а те немногие, что составляют исключение, мне попросту неизвестны: «Ты знаешь, например, „Пощечину члену ВЦИКа“?» – внушительно вопросил он меня, имея в виду стихотворение «Помпадур» (1928):

Мне неведомо,

в кого я попаду,

Знаю только —

попаду в кого-то…

Выдающийся

советский помпадур

Выезжает

отдыхать

на воды…

Этого стихотворения я действительно не знал. Но сейчас, по прошествии лет, замечу, что и оно выделяется из массы других агитационно-пропагандистских творений Маяковского советского времени лишь сатирическим содержанием. Значит, и здесь, как в оценке отцовского этюда с одинокой сосной, социальная острота интересовала Бориса прежде всего. Что же касается Маяковского в целом, думаю, в двадцатые годы лишь отдельные стихи достойны его поэтического таланта.

Касательно же моего стихотворчества Борис попытался растолковать мне, что надо уметь схватывать характерное в окружающих предметах и ситуациях и тогда любая деталь станет выразительной и интересной. Для примера привел строки Евгения Винокурова, мною тогда еще не читанные, про «узелочки почек», которые весна «завязала затем, чтобы помнили все», и пастернаковское изображение грозы: «Сто слепящих фотографий ночью снял на память гром…» Пастернака я тоже, конечно, еще не читал и едва ли слышал его имя. Ни у кого из наших знакомых, родственников и учителей ни одной его книги я никогда не видел, а в книжные магазины я тогда еще не хаживал, да и не было их поблизости в нашем окраинном районе. А если бы и были, вряд ли в них обнаружилась бы книжечка стихов Пастернака. Такое было время.

К моим жизненным планам Борис отнесся столь же отрицательно, как и к стихам. Он полностью согласился с моим отцом в том, что зарабатывать на хлеб сочинением заметок и статеек по мерке редактора – дело неблагодарное, писать только правду никто не позволит. А вот сочинять стихи можно и будучи инженером – отрицательное отношение к ранней литературной профессионализации сохранялось у него до последних дней.

Не решаясь спорить с братом-писателем, я возражал вяло и даже соглашался там, где недавно еще спорил с отцом. Все последующие вечера, гоняя по округе на велосипеде, я обдумывал услышанное. В конце концов решил подавать документы на геологический факультет – поступать непременно в МГУ мне хотелось, потому что туда поступала одна моя одноклассница…

Когда основная тема разговора исчерпалась, между отцом и Борисом вдруг завязался яростный спор по политическим вопросам. Погруженный в свои мысли, я и не заметил, как он возник. Речь шла о недавнем (двух месяцев не прошло) ХХ съезде правящей коммунистической партии. Отец воспринял его со свойственной ему доверчивостью к официальным формулировкам. Для него, беспартийного коммуниста, каковым он себя считал, докладом Хрущева коммунистическая идея ничуть не была поколеблена. Исключение составляла лишь сфера искусства, где вторжение власти в творческий процесс всегда вызывало его внутренний протест и возмущение. Но для члена коммунистической партии Бориса Балтера доклад генсека означал совсем иное. Он, видимо, уже тогда сомневался, можно ли доверять всей этой организации в ее современном виде и всем ее свершениям: «Такие, как ты, дядька, позволили этим фашистам прийти к власти в тридцатые годы!» – разъяренно кричал он на защищавшего партийную линию отца.

Не думаю, чтобы гнев Бориса в отношении отца был справедлив, хотя в главном (по поводу фашистов) он был прав. Во-первых, не такие, как мой отец, позволили «им» прийти к власти. С мнением творческой интеллигенции, вообще интеллигенции, никто уже не считался, да и вообще с ее мнением никогда не считались в России, а социальная демагогия «этих фашистов» (как выразился Борис) была точной и беспроигрышной, и поэтому народ в своей подавляющей массе шел за ними. Социалистическая утопия успешно привилась на российской почве, потому что в России всегда относились к богатству или даже просто к благополучию если не с ненавистью, то с недоброжелательством и завистью. А во-вторых, пришедшие к власти в 1917-м были не намного лучше «этих», более поздних, может быть, только принципиальней и фанатичнее, что и сам Борис, я уверен, прекрасно осознал уже через несколько лет.

Спор, как я уже упомянул, был яростным и даже злым. У обоих от волнения белели губы. Объяснение происходило в дубовой рощице (ныне парк Дубки) неподалеку от дома. Одной рукой Борис крепко прижимал меня к себе, обхватив за пояс, другой – опирался на палку. Шли быстро, я в какие-то мгновения не успевал переступить с ноги на ногу, и он буквально волочил меня за собой. Иногда он обращался ко мне, словно рассчитывая на мою поддержку. Но я не смел вступить в разговор старших, да и мало что понимал тогда в их споре, который, как мне кажется, отдалил их друг от друга. Мы еще возвратились домой, Борис пробыл у нас какое-то время, но расстались они холоднее, чем обычно.

Еще до спора отец, сам уже перенесший инфаркт, упрекнул Бориса в небрежном отношении к здоровью, к болезни сердца. «У меня нет времени на врачей», – отрезал Борис. Также еще до спора он обмолвился, что пишет историческую повесть о казаках, а затем без всякой позы признался, что ничем из написанного не удовлетворен. Ему было 37, и он отчетливо осознавал, что времени остается мало: «Если за ближайшие пять лет не удастся написать ничего действительно стоящего – придется это дело бросить», – решительно подытожил он.

2

В МГУ я не поступил, допустив досадную оплошность на письменном экзамене по математике. Пришлось пойти в Рыбный институт – туда медалистов принимали без экзаменов, – благо здание института располагалось недалеко от дома, на берегу Тимирязевского пруда. Там я начал печататься в институтской многотиражке с экзотическим названием «За кадры рыбной промышленности и флота», стал участником институтского литобъединения. В 1959 году институт по настоянию Хрущева перевели в Калининград – ближе к морю! Я бывал в Москве только во время зимних каникул. Никаких встреч с Борисом не происходило. Собственные отношения с ним у меня возникли на какое-то время лишь после окончания института и возвращения в Москву в 1961 году. Я привез к родителям молодую жену, студентку четвертого курса нашего института. Борис при первой встрече смутил меня прямым вопросом: «Миша с Любой согласились принять тебя с женой в своей комнатушке?» – и озадаченно покачал головой.

Я несколько раз побывал у него в коммунальной квартире на Песчаной улице. Он, Валя и сын Игорь занимали одну комнату, но значительно больше нашей. Игорь еще учился в школе, но уже курил. Борис не запрещал ему курить дома, а иногда даже стрелял у сына сигареты. Мне он объяснил это довольно дружелюбной по отношению к Игорю фразой: «Что с балбесом сделаешь!» Валя происходящее не комментировала, во всяком случае при мне.

Борис интересовался моим чтением. Хвалил, когда среди названных авторов были Хемингуэй и Ремарк, ругал за присутствие в этом перечне Кронина и Уилсона. Однажды очень многозначительно, словно гордясь самим фактом публикации, показал мне напечатанные в каком-то журнале стихи своего друга, совершенно неизвестного мне поэта Наума Коржавина, среди которых было стихотворение «Инерция стиля».

Как я потом узнал, например из воспоминаний Бенедикта Сарнова «Скуки не было», Борис, как и Коржавин, во второй половине пятидесятых внештатно работал в «Литгазете», где собралась в то время неплохая компания поэтов, прозаиков и критиков, ставших со временем очень известными и даже знаменитыми. А некоторым из них суждено было приобрести широкое признание (пусть пока неофициальное) уже и тогда, например Булату Окуджаве.

Поэтому не удивительно, что Борис весьма трезво и критически относился к самых свежим явлениям тогдашней литературной жизни. Так, он довольно равнодушно и даже отрицательно отзывался о стихах Евгения Евтушенко, который пользовался необычайной популярностью, особенно в среде студенческой молодежи. Борис считал его очень поверхностным и неглубоким, даже евтушенковский «Бабий Яр», недавно напечатанный в той же «Литературке», не составлял в этом смысле для него исключения. Он рассказал мне, что в процессе работы над стихотворением Евтушенко буквально выспрашивал у знакомых писателей-евреев специфические слова и выражения, чтобы в изобилии уснастить ими свои хлесткие строчки. Одобрил Борис мой интерес к Булату Окуджаве (один мой знакомый, еще не привыкший произносить непривычную фамилию, пытаясь вспомнить ее, пояснял: «Что-то среднее между Окинавой и Аджубеем»). Борис с удовольствием цитировал: «Иду себе, играю автоматом…», произнося слово «играю» с особенным ударением.

Однажды Борис предложил сыграть в шахматы. Валя и Игорь смотрели по телевизору популярный бразильский фильм о шофере («Там, где кончается асфальт»). С экрана звучала легкая песенка с припевом: «Крепче за баранку держись, шофер!» Борис на миг оторвался от игры: «Видишь, как просто: что бы ни случилось, крепче держись за баранку – и все будет в порядке». Играл он нестандартно, с увлечением, постоянно стремясь к инициативе, к атаке на короля. Мог ввести в игру ладью не через центр, как это принято, а по крайней вертикали, вслед за рванувшей вперед пешкой. Порой не так-то легко было доказать несостоятельность этих его рискованных маневров. Первую партию выиграл я, вторую он, третья закончилась вничью. Общим счетом (1,5: 1,5) Борис остался доволен, ведь я недавно получил первый разряд в полуфинале первенства Калининграда по шахматам.

Посетил я Бориса и после выхода в свет «Тарусских страниц». Об участии его в этом издании отец узнал у кого-то из друзей, альманах был где-то раздобыт и прочитан – в первую очередь, конечно, проза Бориса, первая часть повести «До свидания, мальчики». Затем в журнале «Юность» повесть вышла целиком. Отец прочел ее с удовольствием, но ему не понравилось, что Борис изменил некоторые реальные факты, придав им, по мнению отца, более выигрышный вид, в частности, идеализировал свою мать (для меня тетю Соню), ставшую в повести матерью Володи Белова. Мне же повесть безоговорочно понравилась своим лиризмом, достоверностью передачи юношеских переживаний.

В тот вечер Борис был несколько возбужден, ему приходилось то и дело выходить из комнаты к телефону, который находился в коридоре (коммуналка!). Его поздравляли с успехом. Мне было слышно через открытую дверь, что говорил Борис. Так, на вопрос какой-то женщины-критика он ответил, что сейчас из писателей ему ближе всех Василий Аксенов со своим «Звездным билетом». Говорил, что в прошлом было и что-то хорошее, об этом хорошем – его повесть.

Последний раз я был в этой квартире после публикации повести в «Юности». Борис показал мне два читательских письма, особенно его тронувших. В одном из них школьник-десятиклассник просил сообщить, что стало с героями, каковы их подлинные имена, с жаром убеждал написать продолжение…

Получив очередную порцию моих новых стихов, Борис не однажды говорил мне: «Понимаешь, я ведь не поэт, я прозаик, давай я сведу тебя с кем-нибудь из настоящих поэтов: с Ваншенкиным, Винокуровым, Поженяном?» Но меня, инженера-проектировщика, начисто лишенного литературной среды, такая перспектива пугала, ведь любой настоящий поэт представлялся мне человеком необыкновенной значимости, совсем не таким, как окружающие меня в повседневной жизни люди.

Однажды Борис попросил все-таки Олега Чухонцева, работавшего тогда в «Юности», посмотреть мои стихи. И вот в один из осенних дней в начале шестидесятых я проскользнул с улицы Воровского в едва приоткрытые железные ворота, робея, но не давая себе времени на раздумывание. Здесь, в этом дворе, где располагалась в то время по соседству с самыми высшими литературными инстанциями страны редакция «Юности», произошел наш разговор. Олег оказался моим ровесником, но был уже совершенно сформировавшимся человеком и поэтом. В разборе моих стихов я почувствовал благожелательность, но стихи были слабые – я вдруг сам это понял, едва ступив на асфальт недружелюбно глянувшего на меня всеми окнами двора. Олег рекомендовал работать и ждать. «Борис Балтер не сразу написал „До свидания, мальчики“», – сказал он мне на прощание.

После того разговора я надолго бросил писать стихи, всецело сосредоточившись на своем инженерном поприще. Я работал в конструкторском бюро, занимался расчетом и проектированием грузоподъемных механизмов, и моя работа, в общем-то, мне нравилась. Мой двоюродный брат стал известным писателем, его повесть издали отдельной книгой, ее экранизировали и ставили спектакли в театре. Мне неловко было приходить к нему без повода, а самого главного повода, новых стихов, у меня больше не было. Как-то я случайно встретил его на выставке Фернана Леже в Музее изобразительных искусств. В зале было много народу, Борис был окружен друзьями, но обрадовался, когда я подошел, пригласил заходить, передал привет моим родителям.

Еще раз я видел его в шестидесятые годы при печальных обстоятельствах – 1 0 января 1964-го умер отец. Панихида происходила в одном из залов Московского союза художников на Беговой. Присутствовали родственники, мои институтские товарищи и горстка стариков-художников. Художников могло бы быть больше, отца знали и любили многие из его собратьев по цеху, но кто-то опоздал повесить объявление на Масловке. Телефона у нас не было, да и вряд ли у мамы были номера старых друзей отца: Тышлера, Каневского, Кибрика. В почетный караул Борис встал с узкой стороны гроба, так что утопавшая в цветах голова отца была впереди, справа. В двух шагах от него с траурной повязкой на рукаве стоял я. В какой-то момент, услышав быстрый шепот в зале, я повернул туда голову и увидел, что Борис теряет равновесие. Несколько рук успело поддержать его, через минуту он пришел в себя. Я впервые заметил, что Борис совсем седой. В большие казенные окна вливались сумерки январского дня.

3

Следующие шесть лет я с Борисом не виделся. За это время в моей и, как оказалось, в его жизни произошли большие изменения. Примерно в одно время с ним (как заметил Пушкин, «бывают странные сближения») я ушел от жены, и у меня возникла новая семья. У него появилась Галя, приветливая, очень энергичная, постоянно озабоченная состоянием его здоровья. С ней я познакомился в начале 1970 года. Запомнилась однокомнатная квартирка в большом кооперативном доме на Уральской улице, у метро «Щелковская». Я пришел вечером, после работы. Было много расспросов и разговоров, в том числе на политические темы. Пересказывались новости, услышанные по радио «Свобода» и по «Би-би-си». Бориса недавно исключили из партии за подписание коллективного письма в защиту Гинзбурга и Галанского во время судебного процесса над ними. Но это никак не отражалось на самочувствии хозяев, наоборот, ощущались приподнятое настроение, радушие, сердечность. Разговор сопровождался ироничными репликами Иры, дочери Гали, студентки филологического факультета МГУ. Никто из присутствующих, включая меня, не мог предположить, что впоследствии Ира станет моей женой. Ближе к полуночи, когда мне пора уже было уходить (вставать предстояло рано: рабочий день в конструкторском бюро начинался в 9 утра), забежал Наум Коржавин – Эмка, как звала его вся литературная Москва. Он произвел на меня впечатление человека немножко не от мира сего, но очень обаятельного и цельного. Борис только что прочел принесенную мною рукопись, многое одобрил и решил ошеломить понравившимися стихами Эмку. Он выкладывал перед Коржавиным каждое понравившееся стихотворение таким торжественным жестом, каким кладут на стол козырную карту. Но мне это нисколько не помогло. Критика Эмки была сокрушительной. Завершая рассмотрение моих стихов, он вообще высказал сомнение в возможности появления нового поэта в существующей общественной ситуации, удивляясь явлению Олега Чухонцева: откуда могло взяться такое дарование!

Тем не менее писать стихи я продолжал, мне нравилось это занятие, появилось ощущение, что у меня что-то получается. Через какое-то время, ничего не сказав Борису, чтобы не отягощать его необходимостью как-то помогать мне, я решил показать свои стихи в «Юности». Мне предложили оставить их в редакции с тем, чтобы их посмотрел один из литконсультантов: Чухонцев или Ряшенцев. Стихи попали к Чухонцеву, и на этот раз он отнесся к ним более благосклонно: при нашей минутной встрече в коридоре редакции он буркнул мне, что такие стихи передает в отдел поэзии, а уж они там решают их дальнейшую судьбу. После этого я несколько раз звонил в отдел, и наконец мне было предложено зайти. Встретил меня заведующий отделом Сергей Дрофенко, молодой, энергичный, очень интеллигентный. Разговор длился несколько минут, в течение которых он бегло просматривал мою рукопись и отбирал более, на его взгляд, подходящее. В завершение очень серьезно, глядя в глаза, подытожил: «Будем печатать!» – и прихлопнул ладонью лежащие на столе отобранные им стихи. Буквально через несколько дней его не стало в результате несчастного случая, произошедшего во время обеда в ресторане ЦДЛ. В «Юности» его заменил Натан Злотников, человек и поэт совсем иного калибра…

Узнав от меня, что стихи приняты в журнале, Борис периодически звонил в отдел, чтобы узнать, какова перспектива. Звонил и я. Процесс затянулся на три с лишним года. Злотников несколько раз менял подборку, видно было, что стихи, выбранные Дрофенко, ему не очень нравились. Но с Борисом, как, впрочем, и со мной, был сахарно-любезен.

Вообще-то затяжка с публикацией усугублялась еще и тем, что поэтические дебюты печатались лишь раз в год, в первом номере журнала. Мои стихи увидели свет только в январе 1974-го, менее чем за полгода до смерти Бориса. При этом, по его настоятельному совету, я подписал их фамилией матери, так с тех пор и печатаюсь под ее фамилией. А дело было так. Борис как-то спросил, как я подписал стихи, залежавшиеся в «Юности». Я ответил: «Виктор Гнамов». Псевдоним «Гнамов» был образован из тех же букв, из которых состоит моя фамилия, по аналогии с псевдонимом старшего брата отца, Самуила, известного в Куйбышеве в двадцатые и тридцатые годы журналиста, который подписывал свои статьи псевдонимом «Намгов». «Гнамов» развеселил Бориса: «Что это за псевдоним, – сказал он, – сразу видно, что скрываешь еврейскую фамилию. Как фамилия Любы?» – продолжил он, имея в виду маму. «Есипова», – ответил я. «Вот так и подпиши стихи», – наставительно посоветовал брат. Совпадение или нет, сказать трудно, но после этого стихи пошли в печать!

Начиная с 1970 года я встречался с Борисом регулярно, хотя и не очень часто. Звонил ему по телефону, когда он бывал в Москве. Приезжал в загородный дом, который он построил вместе с Галей в деревне Вертошино Рузского района Подмосковья рядом с писательским домом в Малеевке, отделенной от него глубоким оврагом. По дну оврага протекает незаметная подмосковная речушка, то ли Вертушинка, то ли Вертошинка, давшая название деревне. Строительство дома началось в 1 970-м, а новый 1971-й год, как мне позже рассказывала Ира, встречали уже в нем, хотя он далеко не был еще достроен. Местные жители относились к Борису почтительно, называли его по имени-отчеству или просто по отчеству: Исакович. Со многими из них установились доверительные и простые отношения, например, с ближайшими соседями Борисом Ермилычем и Евдокией Ивановной, людьми очень тактичными и порядочными. Дом в деревне сразу же стали называть домом Балтера, так его называют и до сих пор. Борис прожил в нем около четырех лет. Он и в 1974-м продолжал что-то доделывать и совершенствовать и говорил, что так будет до тех пор, пока хозяин жив. Однажды уже далеко за полночь я помогал развинчивать разводным ключом какую-то муфту на трубе, подающей воду, потому что ему пришла в голову какая-то новая идея. Дело было в подвале дома, тусклая лампочка освещала замкнутое пространство. Он так напрягался, наваливаясь на рукоятку ключа, что становилось страшно за него, за его сердце, но никакие уговоры отложить это на завтра не действовали. А у меня не хватало силы отвинтить проклятую муфту. Так мы и сражались с ней, пока она не подалась под его усилием…

Дом, построенный Борисом и Галей, заслуживает того, чтобы рассказать о нем поподробнее. Он сложен из бруса, двухэтажный, с двускатной крышей. Планировка его своеобразна. Почти весь первый этаж занимает большая, говоря по-городскому, гостиная с камином и двумя самодельными столами: массивным обеденным у окна и журнальным, существенно меньшим, в глубине комнаты, напротив камина. Рядом с дверью из прихожей начинается полувинтовая (с поворотом на 90 градусов) деревянная лестница на второй этаж. В глубине комнаты, рядом с камином, дверь в кабинет Бориса. Здесь до сих пор на самодельной открытой полке, прибитой на уровне подоконника, стоят все зарубежные издания его «Мальчиков»: на английском, французском, немецком, итальянском и еще на нескольких других языках мира. Так они стояли и при нем. Большую часть кабинета занимает уникальный письменный стол со столешницей из толстых досок (из сороковки), собранный на деревянных шипах, без единого гвоздя. Стол этот собственноручно изготовил и собрал для Бориса поэт Николай Панченко, тоже фронтовик. С Борисом они сблизились, видимо, в пору составления и издания «Тарусских страниц». Николай Васильевич, кроме поэтического таланта, был еще, как говорится, мастером на все руки. В Тарусе он своими руками соорудил лодку, а в доме Бориса помимо стола в кабинете смастерил лестницу на второй этаж, которую я уже упоминал…

Впервые я побывал в этом доме осенью 1972-го. Тому предшествовал телефонный разговор. Борис объяснил, что нужно ехать на литфондовском автобусе от станции Дорохово, куда автобус подавался в те годы ежедневно для встречи приезжающих в Малеевку писателей. А дальше, сказал он, водитель покажет, где нужно сойти и как найти Балтера. «Почти как в песне Окуджавы, – добавил он, – „Шофер автобуса – мой лучший друг“».

Но случилось иначе. Я постеснялся прилюдно спрашивать водителя, где мне следует выходить, кричать на весь автобус фамилию Балтера и решил сообразить сам, но ошибся. Вышел на остановке «ВТО» (аббревиатура находившегося здесь дома отдыха Всесоюзного театрального общества). На рейсовом автобусе эта остановка предшествовала Малеевке. Дальше дорога вела в лес. И я, помня из объяснений Бориса, что нужно минут пять идти лесом, решил двигаться этой дорогой. Шел я сравнительно долго – никак не пять минут. Дорога то спускалась с заросшего деревьями и кустарником косогора, то поднималась вверх по склону глубокого оврага, в глубине которого струилась неширокая речушка с перекинутым через нее дощатым мостиком. В конце концов, не без помощи отдыхающих писателей, к моему удовольствию знавших Балтера, я вышел к деревне с противоположной стороны от шоссе. Борис и Галя радушно встретили меня. Я приезжал к ним еще несколько раз и зимой, и летом. Сохранились в памяти отдельные строки неоконченного стихотворения об одном таком приезде:

Зима отступит поэтапно,

Оковы треснут на реке —

Опять явлюсь к тебе внезапно

С тетрадкой новою в руке.

………..

Хвостом махнет лохматый пес,

………

И ты шагнешь ко мне навстречу

Седой, уверенный, большой.

Таким он представал здесь для меня: с длинными волнистыми волосами, высокий, уверенный в себе, убежденный в справедливости своих жизненных принципов и при этом подкупающе искренний в общении, открытый для любого человека, готовый к сопереживанию любого несчастья или радости.

Мои приезды в Вертошино сопровождались обязательными хлебосольными застольями, обсуждением моих новых стихов, прогулками, если позволяла погода, и несколькими партиями в шахматы. Возраст Бориса давал о себе знать, да и чувствовал он себя не очень хорошо: я выигрывал все чаще, хотя так называемого боевого настроя при игре с ним у меня никогда не было. Счету в мою пользу способствовала и его азартность, бескомпромиссность, о которой я упоминал. Борис уже не курил, но переживал за меня, из-за того, что я стесняюсь курить при нем: «Кури, если хочется», – предлагал он мне. А может быть, ему самому хотелось подышать табачным дымом?..

В загородном доме Бориса я с упоением прочитал машинописную копию первой части «Жизни и необычайных приключений солдата Ивана Чонкина» (еще до ее издания за границей) и познакомился с ее автором. Прочел с захватывающим интересом книгу уже известного мне по статьям в «Литгазете» Бенедикта Сарнова «Рифмуется с правдой», детскую прозу Юрия Хазанова, увидел картины и графику замечательного художника Бориса Биргера, который, по семейному преданию, некоторые из своих работ проиграл Борису в шахматы. Впервые встретился с автором «Звездного билета» и «Затоваренной бочкотары» Василием Аксеновым. Познакомился с Виталием Яковлевичем Виленкиным, признанным знатоком поэзии Анны Ахматовой, с Марианной Николаевной Строевой, известным театроведом, красивой и обаятельной женщиной. Здесь началось мое знакомство с «главным» московским пушкинистом Валентином Непомнящим и его женой Таней, с обаятельным и добрейшим Марком Лисянским, автором знаменитой песни о Москве. Это были друзья Бориса, друзья Гали и Иры, все они стали со временем и моими друзьями.

В один из приездов к Борису я встретил пожилого, очень серьезного и внутренне сосредоточенного человека с негромким голосом и мягкими интеллигентными манерами, это был Семен Израилевич Липкин. Но ему и замечательной поэтессе Инне Лиснянской посвящен отдельный рассказ, который читатель найдет ниже.

Не могу не вспомнить Костю Соловьева, начинающего автора из Гагр, высокопарно называвшего Бориса учителем. Костя, чтобы подзаработать денег, постоянно нанимался рабочим в северные экспедиции и там писал свои очень пространные сочинения под звучным псевдонимом Гердов. Слог у него был тяжелый, ему нравились вычурные, очень громоздкие фразы со множеством придаточных предложений, не всегда согласующихся между собой. Все это создавало впечатление вполне модернистского письма. Когда я указывал ему на многочисленные случаи нарушения грамматики, он, смеясь, говорил, что я ничего не понимаю в искусстве прозы. При этом он постоянно просил прочесть что-нибудь из написанного им, но читать мешал, перебивая чтение самодовольными репликами: «Ну что, Витек, здорово!» Был у Бориса и еще один подопечный – Юрий Турчик из Ялты, вполне уже сложившийся писатель, которому Борис безуспешно старался помочь напечататься в столице. Но с ним я был знаком лишь заочно [2].

Приезжал я и зимой. Однажды зимним вечером Борис, несмотря на возражения бдительной Гали, собрался немного проводить зашедших на чашку чая гостей – Марианну Строеву еще с кем-то из отдыхавших в Малеевке. Волнение Гали было вызвано тем, что накануне он себя не очень хорошо чувствовал. Поэтому она попросила меня сопроводить Бориса и не позволять ему уходить за пределы деревни. Но по дороге завязался оживленный разговор, край деревни давно миновали, прошли перелесок, подходили уже к воротам Малеевки – только тут я решился наконец исполнить Галино поручение и остановить Бориса. Но не тут-то было: «Ты что, будешь указывать, сколько мне ходить?!» – грозно обрушился на меня Борис. Я счел за лучшее больше не напоминать ему о своей миссии, и так мы проследовали по территории Малеевки до главного корпуса, где распрощались с гостями. Потом не спеша возвращались назад, и я расспрашивал его о тех людях, которых мы только что проводили. Я ведь по-прежнему за пределами его дачи жил вне литературной среды и мало кого знал в лицо…

При встречах с Борисом мы, конечно же, говорили о политической ситуации в стране, которая удручала своей беспросветностью. Эти разговоры, как и беседы Бориса с друзьями, при которых мне приходилось присутствовать, помогли мне избавиться от последних иллюзий по поводу советской власти. Собственно, этот процесс шел всю мою сознательную жизнь. Чем больше я узнавал и начинал понимать, тем больше отдалялся от тех понятий, что навязывала коммунистическая пропаганда. Здесь были свои этапные моменты: разоблачение Сталина Хрущевым в 1956 году на ХХ съезде их партии; погром, учиненный Хрущевым в начале шестидесятых на выставке в Манеже и на встрече с представителями творческой интеллигенции; и, наконец, ввод танков в Чехословакию в 1968-м. Последнее событие стало решающим. Сопоставления той лжи, что заполняла советские средства массовой информации, с сообщениями западных радиостанций, которые многие тысячи моих сограждан, приникнув ухом к коробке радиоприемника, несмотря на глушилки, напряженно слушали в те вечера, довершили начатый процесс! После позорного окончания чехословацких событий вдруг пришло понимание: тотальная ложь окружала нас не только во время них – она извергается на нас ежедневно, даже когда никаких громких событий не происходит. Стало ясно, что ложь лежит в основе всего государственного устройства.

В разговорах на литературные темы Борису, как я теперь понимаю, было важно для самого себя, в противовес официальной критике, определить подлинные вершины в русской прозе советского времени. Он называл в связи с этим четыре наиболее значимых для него имени: Платонов, Бабель, Булгаков, Зощенко. Все эти авторы, конечно, были представлены, насколько это было возможно в то время, в его загородной домашней библиотеке.

Любимцем обитателей дома и их многочисленных гостей был Атос, королевский пудель палевой мсти и горделивой осанки. Хозяйкой его была дочь Гали Ирина, но значительную часть жизни он проводил на даче на попечении Бориса и Гали. Ира однажды рассказала мне смешную историю, как Атоса всей семьей пытались научить подниматься по лестнице на второй этаж. Оставаться без хозяев внизу, на первом этаже, он не желал и начинал лаять. Но и подниматься по лестнице категорически отказывался. Его ласкали, пытались втащить на ступеньки силой, приманивали колбасой. Наконец Борис, зажав в зубах кусок колбасы и встав на четвереньки, сам попытался подняться по ступенькам. Но Атос так и не решился совершить восхождение, несмотря на старания хозяев. Вообще он был умен, но своенравен и чрезвычайно любвеобилен. Из-за этого случались разные неприятности. Однажды в предновогодний вечер его часа три искали по всей округе, включая расположенную с другой стороны Малеевки деревню Глухово. Атос появился лишь минут за десять до наступления Нового года. В другой раз, уже после смерти хозяина дома, он был найден в деревне Писарево на другой стороне шоссе, куда раньше никогда не убегал. Спасательной экспедицией в составе Гали, Владимира Войновича и меня он был обнаружен наутро после своего любовного загула на чьей-то открытой террасе – привязанным бельевой веревкой к балясине ограждения. Нашли мы его лишь благодаря тому, что издалека узнали по жалобному лаю, несущемуся снизу, от реки Рузы, где был расположен дом…

Помню последний приезд к Борису в конце мая 1974 года. Был чудесный день начала лета. За обедом выпили по две-три рюмки киндзмараули, бутылку которого мне посчастливилось купить накануне в высотке на площади Восстания (ныне Кудринская). Потом играли в шахматы, слушали пластинку Вертинского, которого Борис и Галя любили. Приходила с каким-то вопросом Тигра-Львовна – так Галя с Ирой любовно (но, видимо, не без оснований) называли общую с Борисом приятельницу, директора малеевского детского сада. В какой-то момент Борис сказал, что я мог бы снять дачу на лето в Вертошино у Березкина (был такой сосед в деревне). Правда, окончательно ни о чем не договорились – он хотел, чтобы я согласовал это с моей женой Кларой.

Наутро были общественные работы по саду. Каждому была поставлена своя локальная задача: выгребали граблями мусор из травы, окапывали яблони, подрезали кусты шиповника и жасмина и складывали срезанные ветки для будущего костра. На мое галантное предложение в чем-то помочь, что-то оттащить в сторону Ира ответила категорическим отказом и строго посмотрела на меня. Ни она, ни я еще не знали, что через десять лет станем мужем и женой…

Уезжал вечером в воскресенье литфондовским автобусом от главного корпуса Малеевки. А через неделю, тоже в воскресенье вечером, позвонила Лана и коротко сообщила скорбную весть, потрясшую своей неожиданностью. Борис умер 8 июня 1974 года от очередного сердечного приступа, 6 июля ему бы исполнилось пятьдесят пять.

4

На похоронах Бориса народу было много: не только отдыхающие в Малеевке писатели, немало друзей приехало из Москвы. Не помню, был ли Булат Окуджава среди отдыхающих или приехал из Москвы, но сохранились его автограф на половинке листка писчей бумаги и стихи:

Не все ль равно, что нас сведет в могилу – пуля иль простуда.

Там, видно, очень хорошо: ведь нет дурных вестей оттуда.

Я жалоб не слыхал от них, никто не пожелал вернуться.

Они молчат, они в пути. А плачут те, что остаются.

Они молчат, Бог весть о чем. Иные берега пред ними.

Уж нету разницы для них между своими и чужими.

К великой тайне приобщась, они уходят постепенно

Под горький марш, под польский марш, под вечный марш,

под марш Шопена.

Под стихами помета:

«9 июня 1974 г. Умер Боря Балтер».

В дате ошибка. Видимо, Окуджава услышал о смерти Бориса с опозданием на один день…

Я приехал более ранней электричкой, чем та, к которой подавался литфондовский автобус. Поэтому оказался в доме одним из первых. Меня встретила внимательная и участливая Майя Кармен (она еще не стала Аксеновой), подруга Гали с юности. К Гале ни с какими расспросами невозможно было подойти, у нее было почерневшее от горя лицо. На участке перед домом постепенно собирались люди. В дом заходили с крыльца, затем вереница прощающихся тянулась через большую центральную комнату первого этажа, выходили в сад через заднюю дверь. В углу на тумбочке вращалась долгоиграющая пластинка: приглушенно звучала скорбная музыка. Потом на автобусах и на машинах ехали на кладбище в Старую Рузу. Поселковый совет отвел место для могилы на верху зеленого, довольно крутого холма – это был свободный край кладбища, он и сейчас остается свободным от захоронений. Панихида прошла в небольшой ложбине перед холмом. Гроб был установлен на двух табуретках. О Борисе говорили друзья, от правления московского союза выступил один из секретарей Александр Рекемчук, он, оказывается, в одно время с Балтером учился в Литинституте. Потом гроб на руках поднимали в гору, потом бросали горсти земли на крышку гроба. Когда все кончилось, мы с моей женой Кларой спустились с холма на дорогу и собирались попрощаться с Галей, потому что мало с кем были знакомы. Но тут нас перехватила Ира и без лишних объяснений усадила в автобус, везущий назад в дом, на поминки…

С этого и началась наша дружба с Галей и с Ирой. Им нужна была не только моральная поддержка, но и реальная помощь в бытовых заботах. Участок на кладбище выделили довольно-таки большой даже по сельским меркам, нужно было его огородить, на могиле установить плиту. Галя нашла скульптора, который сделал проект ограды и захоронения. Потребовалось много специального кирпича, пришлось договариваться с кирпичным заводом. Машину с кирпичом, въехавшую на участок, разгружали вчетвером: Галя, Ира, я и Станислав Рассадин, которого я до этого знал лишь по статьям в «Литературке».

Было немало других дел и предприятий. Была тяжба из-за наследства (дома, который Борис построил вместе с Галей!) с Игорем, сыном Бориса от первого брака. Чтобы избежать суда, в результате которого дом мог быть потерян (в советское время гражданам разрешалось иметь только садовые участки), было заключено мировое соглашение. По нему Галя с Ирой обязались выплатить Игорю определенную сумму денег, которых у них не было. Зарабатывать деньги им приходилось переводами каких-то технических текстов, в которых они с трудом разбирались.

Но самое главное – Галя очень ревностно относилась к сохранению памяти о Борисе как о писателе. Ей удалось добиться издания «Мальчиков» в «Советском писателе» в 1978 году. Это была ее большая победа: опального Балтера первый раз переиздали посмертно! В 1991 году, когда времена наконец изменились, Балтера благодаря ее стараниям издали вновь, уже не только знаменитую повесть, но и другие вещи, в том числе еще не публиковавшиеся. Предисловие к избранному написал критик Евгений Сидоров, всегда с теплом и почтением относившийся к своему старшему современнику. Так, в 1968 году на собрании партийной организации «Юности», где стоял вопрос об исключении Бориса из партии, Евгений Сидоров вместо того, чтобы осудить «отщепенца», заявил, что хотел бы быть похожим на Балтера…

Тем, что Борис Балтер не забыт, мы в значительной степени обязаны именно Гале. Ведь и сегодня издаются его книги, передачи о нем звучат в радиоэфире, многие тысячи пользователей интернета интересуются его именем и его книгами. Недавно повесть «До свидания, мальчики» вышла в издательстве «Слово», в «Библиотеке русской классики». Он остался в русской литературе.

1974, 2000, 2009 годы

«У Володина в окна зеленые липы глядят…»

Шел я как-то по улице Чаплыгина, прогуливая своего пса, и, миновав здание латвийского посольства, свернул в арку. Там без какого-либо постамента, прямо на брусчатке, которой выложен дворик театра-студии «Табакерка», я увидел три бронзовых фигуры в рост человека: Володин, Розов и Вампилов. Видимо, совсем недавно они запечатлены были в этом московском дворике беседующими между собой. Собственно, сначала я увидел и сразу узнал Александра Моисеевича, стоящего вполоборота ко мне. Это было настолько неожиданно, а облик Володина был схвачен скульптором настолько точно, что у меня побежали мурашки по спине. Володин умер за несколько лет до этого, в 2001 году. Последние 17 лет его жизни мы с ним не виделись, а раньше были близко знакомы.

Я тогда работал инженером в конструкторском бюро, жил в Большом Тишинском переулке, что в районе Грузин, выражаясь по-старому. Моя жена Клара работала в том же КБ. Вот благодаря ей я и познакомился с Володиным. Дело в том, что ее ближайшая подруга и соседка по дому Дифа (Юдифь) Феферман была невесткой Александра Моисеевича, младшей сестрой его жены Фриды. Шутливо пикируясь с невесткой, Володин иногда говорил: «Жили-были две сестрички: одна умная, а другая отличница», – подразумевая под отличницей Дифу. Она действительно была очень организованной, правильной и строгой.

Приезжая в Москву из Ленинграда, где он жил (а приезжал он по своим театральным или киношным делам часто), Володин останавливался у Дифы. Мы с Кларой нередко заходили к ней как к соседке и сослуживице по каким-нибудь делам, а она заглядывала к нам. И, когда Володин жил у нее, неизбежно возникали общие разговоры. Со временем и он стал заходить к нам: взять что-нибудь почитать или с какой-нибудь мелкой бытовой проблемой.

Как-то, видимо, задумав новую пьесу, Александр Моисеевич, дабы получше узнать жизнь инженеров, в течение недели ходил вместе с нами по утрам в наше конструкторское бюро. Проводил там целый рабочий день, сидя за свободным столом или за кульманом. Вел себя тихо. И никто не обращал на него никакого внимания: сидит человек за столом, значит, так нужно! А он слушал, как переговариваются сотрудники, записывал какие-то наши реплики. Вскоре был уже в курсе всех проблем, обсуждавшихся в отделе, знал начальницу и ее заместителя. Спустя годы мог вдруг то ли шутя, то ли серьезно спросить о какой-нибудь из наших сотрудниц, поинтересоваться ее судьбой.

Инженеры были тогда читающей публикой: подписывались на толстые журналы, обменивались ими, обсуждали прочитанное. Я к тому же сам уже пробовал писать. Поэтому не удивительно, что Александр Моисеевич (я всегда из-за разницы в возрасте почтительно называл его по имени и отчеству) иногда узнавал у меня, что интересного есть в последних номерах «Иностранной литературы» или «Нового мира», какие стоящие книги вышли из печати. Такие книги (Пастернак, Ахматова, Мандельштам, Булгаков) раскупались мгновенно, приходилось искать их на черном рынке, переплачивая в десять раз, а то и больше (правда, у него была возможность приобрести их в Ленинграде в Книжной лавке писателей, но и это не всегда удавалось).

Однажды Володин зашел к нам с вопросом, есть ли у меня стихотворение Александра Кочеткова «Баллада о прокуренном вагоне». Я вспомнил, что оно было напечатано в одном из последних ежегодников «День поэзии». А я покупал их регулярно, потому что давал туда стихи каждый год, и, кажется, в 1 974-м или годом позже меня впервые там опубликовали.

Я нашел ему «Балладу» Кочеткова, и он, не удержавшись, прочел вслух, ни на йоту не нарушая стихотворного ритма:

Трясясь в прокуренном вагоне,

Он стал бездомным и смиренным,

Трясясь в прокуренном вагоне,

Он полуплакал, полуспал,

Когда состав на скользком склоне

Вдруг изогнулся страшным креном,

Когда состав на скользком склоне

От рельс колеса оторвал.

Нечеловеческая сила,

В одной давильне всех калеча,

Нечеловеческая сила

Земное сбросила с земли.

И никого не защитила

Вдали обещанная встреча,

И никого не защитила

Рука, зовущая вдали.

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них, —

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!..

Потом, через какое-то время, мы узнали, что он написал новую пьесу, которую назвал по строчке из кочетковской баллады. А потом был фильм «С любимыми не расставайтесь», который мы, конечно, смотрели, и во время сеанса на глаза то и дело наворачивались слезы.

А в другой раз он попросил книгу Пастернака в Большой серии «Библиотеки поэта» и снова, прежде чем уйти с ней, прочитал вслух:

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…

Так что я порой выполнял для Александра Моисеевича роль библиотекаря, литературного обозревателя, а иногда даже литературного критика домашнего, так сказать, значения. Наверное, этим объясняется его полушутливая надпись на собственной книге «Портрет с дождем», подаренной мне в день рождения:

«Дорогому Вите, скромному, умному, деликатному человеку, главному источнику моей эрудиции и литературного образования.

А. Володин.

23 апреля 1980».

Такую характеристику даже как-то неудобно приводить здесь, но, с другой стороны, она больше говорит о самом Володине, чрезвычайно доброжелательном и отзывчивом человеке.

Ему шел тогда 62-й год. Чуть больше года назад в Большом зале ЦДЛ, куда мы с Малой Грузинской ходили пешком, был его творческий вечер по случаю юбилея. Он зашел к нам за полчаса до начала и предложил пойти с ним. Вечер был очень скромным. На сцене за столиком всего двое – Александр Моисеевич и ведущий вечера, театральный критик Александр Свободин. Никаких артистов, никаких музыкальных номеров. Володин читал отрывки из своих пьес, рассказывал о себе, отвечал на вопросы зрителей. Мне запомнилась история о том, как он работал когда-то учителем в деревенской школе, кажется, в Калужской области. Пойти после работы было совершенно некуда. Оставались магазин (сельпо), бутылка водки и какая-нибудь нехитрая закуска.

– И знаете, что самое трудное, когда пьешь один? – вопрошал он со сцены, стоя у микрофона.

Зал замирал, ожидая ответа.

– Выпив первую стопку, не знаешь, когда наливать вторую. Пора уже или еще не пора? – признавался Александр Моисеевич. А кончик носа при этом был у него подозрительно сизоватого оттенка.

Я знал, что он с удовольствием пропускает рюмку-другую (а то и больше!) в дружеском кругу, но самому участвовать с ним в застолье приходилось крайне редко. Однажды это было, когда я гостил у Володиных в Ленинграде. Я несколько раз в год ездил тогда в северную столицу в командировку. И всегда останавливался у них в трехкомнатной квартире на Петроградской стороне, на Пушкарской улице, что рядом с Большим проспектом. В тот раз, дело было летом (Фрида отсутствовала, видимо, была на даче), возвратившись в квартиру после служебных дел, я застал там Александра Моисеевича с Георгием Данелией. Стояла жара, и потому Данелия был уже в майке, рубашка с вывернутыми наизнанку рукавами висела на спинке стула. Они сидели на кухне, бутылка коньяка уже значительно опустела, да и была она, судя по всему, не первая. Данелия с большим воодушевлением познакомился со мной: «Жора!» – представился он и предложил присоединиться к их застолью. Я выпил рюмку, но добавлять не стал из-за жары и отсутствия закуски. Данелия был очень этим раздосадован, шумел и размахивал руками, а Володин благодушно посмеивался. Они в это время снимали «Осенний марафон». Конечно, фразами персонажей Леонова и Басилашвили – «Хорошо сидим!» и «Тостуемый пьет до дна!», – которые вскоре стали культовыми, мы в тот вечер еще не обменивались, но атмосфера была, как в фильме.

Сейчас, написав эти строки, я подумал, что Фрида тогда отсутствовала не случайно. Сюжет «Осеннего марафона» в значительной степени автобиографичен. Автобиографичен и образ Бузыкина. Видимо, в отношениях между супругами назревал серьезный кризис. У Володина, как я потом узнал, был в это время роман с молодой женщиной, которая его очень любила. Она родила от него мальчика. Но жизненный сюжет оказался намного драматичнее володинского: та женщина скоро умерла. Ребенок остался на попечении ее родителей, довольно пожилых, и на попечении немолодого уже Володина. Он помогал им деньгами, регулярно навещал сына. Но через какое-то время умерли и дедушка с бабушкой. Александру Моисеевичу все заботы о сыне пришлось взять на себя. Вот тут нужно отдать должное Фриде, поддержавшей мужа в столь драматический момент. Мальчик стал жить в их доме, и Фрида заботилась о нем, как о родном. Их общий с Александром Моисеевичем сын, математик по профессии, задолго до этого эмигрировал в Америку.

Фрида, как и Александр Моисеевич, была человеком очень приятным в общении и добрым, с хорошим чувством юмора. Когда я жил у них, она трогательно заботилась обо мне. Утром, перед уходом на работу, я получал два яйца, сваренные в мешочек, и бутерброды с сыром, чай или кофе. А вечером, после возвращения, мне предлагался полный обед. Во время трапезы мы с ней беседовали на разные темы. Как-то она рассказала мне об одном любовном увлечении моего двоюродного брата Бориса Балтера. Оказывается, у него был бурный роман с одной ленинградкой, которую Фрида хорошо знала. Какое-то время он жил с ней в Ленинграде. Потом они почему-то разошлись. Но знакомая признавалась Фриде, что никогда не забудет дней совместной жизни с Борисом, что таких мужчин у нее никогда не было и уже не будет.

Фрида переживала, что не видит своего внука, живущего в Америке. Рассказывала смешные истории об Александре Моисеевиче. Например, как однажды во время ее отсутствия в городе он из любви к порядку, очень, правда, своеобразной, рассовал все находившиеся на поверхности вещи по шкафам. В результате масленку со сливочным маслом она нашла в платяном шкафу, а ножницы и коробку с нитками в холодильнике и т. п. Приятельница и соседка Фриды снабжала меня по ее просьбе музейной карточкой (она работала в каком-то музее), по которой я мог без очереди и бесплатно посещать Исаакиевский собор, Эрмитаж и Русский музей, что и делал, если выдавалось свободное время.

Однажды я ходил с Александром Моисеевичем в филармонию, где их с Фридой знакомый актер Влад Заманский читал стихи Бориса Пастернака. Зал был наполнен до отказа. В те годы такие поэтические вечера, без всякой примеси «идеологии», были большой редкостью. Володин, когда мы уходили, встретил в фойе немалое количество знакомых лиц. Особенно горячо приветствовали его молодые актрисы.

Случалось, что я приезжал вместе с Кларой, и Володины принимали нас двоих. В один из приездов я не без трепета подарил Александру Моисеевичу стихи с посвящением ему:

Ленинградского лета смущенная поступь слышна,

Шум машин перекрыть норовят воробьиные глотки.

На Пушкарскую улицу смотрят четыре окна,

И души не стесняют квартирные перегородки.

В этой тихой квартире не слышны голоса за стеной,

Здесь от боя часов и до боя

длинны интервалы.

Но порой зазвонит колокольчик над дверью входной,

В ней появится автор,

и он же – хозяин усталый.

Он героям своим улыбнется, замотан и сед,

Ворох писем прихватит с собою и две телеграммы…

Ну, а если всерьез?

Мне не нужен сверхмодный сюжет,

Я согласен всю жизнь быть героем володинской драмы.

Бескорыстно и честно работать, чураясь наград,

О себе не вздыхать, не искать обольстительной славы…

У Володина в окна зеленые липы глядят,

И звучит под иглою солдатская песнь Окуджавы.

На Пушкарскую улицу смотрят четыре окна,

И троллейбус шуршит, и кричат воробьи громогласно…

Будем счастливы тем, что не допита чаша до дна,

И, покуда сюжет не исчерпан,

надежда прекрасна.

У меня было «звучит под иглою военная песнь Окуджавы», но Володин совершенно справедливо предложил заменить «военную песнь» на «солдатскую».

Что я и сделал, внеся шариковой ручкой поправку в отпечатанный на машинке текст.

Еще один сюжет связан в моей памяти с Володиным и с Дифой. Они были дружны с семейной парой известных московских так называемых отказников: Александром и Нэллой Воронелями. Воронели хотели эмигрировать в Израиль, а им не разрешали этого сделать. Александр был известным физиком, доктором наук, Нэлла – начинающим драматургом. В 1972 году в Москву должен был приехать президент США Ричард Никсон. К его приезду был приурочен симпозиум физиков, где Воронель собирался сделать политическое заявление. Местом проведения симпозиума должна была стать четырехкомнатная квартира Воронелей. Но Александра и кого-то еще из организаторов симпозиума (или даже всех предполагаемых участников) за несколько дней до визита Никсона на время посадили в Бутырскую тюрьму, чтобы предотвратить их протестную акцию. Арестовав мужа, Нэлле предложили на время выехать из квартиры (кооперативной, построенной на собственные деньги!) и поселиться у кого-нибудь из знакомых. Она выбрала Дифу. Покидать это временное пристанище она не должна была ни днем, ни ночью. У подъезда круглосуточно дежурила черная «Волга» с четырьмя агентами.

В доме, где жили Воронели, на предпоследнем, восьмом этаже была квартира моей матери. И вот Дифа в один из дней попросила меня где-то с 2 до 3 часов дня понаблюдать с балкона за происходящим во дворе. Потом я должен был рассказать об этом ей и Нэлле. Я отпросился с работы и приехал в мамину квартиру. Мамы дома не было. Я вышел на балкон. Стояло лето. Кроны деревьев были ниже балкона и несколько затрудняли обзор. Но, приглядевшись, я различил фигуры в белых халатах – рядом с домом находилось трехэтажное здание какого-то стационара послевоенной постройки. Белые халаты группировались около подъезда Воронелей. Видимо, агенты готовились выступить в роли санитаров, а приехавших на симпозиум советских участников они собирались хватать и тащить в стационар как душевнобольных.

Во дворе какое-то время было пусто. Потом на асфальтовую дорожку перед домом въехал с улицы кабриолет, в котором рядом с шофером восседал весьма солидный господин, руки в перчатках, несмотря на теплую погоду. Машина остановилась у злополучного подъезда. Я наблюдал сверху, как господин вышел из нее и неторопливо направился к входной двери. Тут путь ему преградили двое товарищей в штатском, видимо, попросили предъявить документы. Господин что-то им предъявил и что-то сказал. Потом товарищи раскланялись, господин небрежно кивнул им, не спеша направился к машине и уехал. Дальше наблюдать было нечего.

Я позвонил Дифе и рассказал об увиденном. Дифа сказала, что вечером о Воронелях будет материал по «Би-би-си». Каково же было мое удивление, когда, включив вечером «Би-би-си», я услышал из Лондона точный пересказ того, что днем сообщил по телефону Дифе!..

Году в 1975-м в доме Бориса Балтера (самого Бориса уже не было с нами) я познакомился с Владимиром Войновичем. А когда рассказал об этом Володину, оказалось, что они близко знакомы. Поэтому в один из приездов Володина в Москву мы отправились к Войновичу втроем, вместе с Кларой.

Для Войновича это были нелегкие времена, он был под колпаком КГБ. Идущих к нему в арке их дома останавливали порой незнакомые люди с весьма характерной внешностью и настоятельно советовали не общаться с Войновичем, пугали. Нас с Кларой, правда, ни разу не остановили. Может быть, потому, что мы для органов были неинтересны. Но и когда мы шли с Володиным, человеком известным, к нам тоже никто не приставал.

У Войновича на душе, наверное, кошки скребли от постоянных угроз и бесцеремонной слежки, но он не подавал виду: был приветлив и бодр, а на хорошую шутку отзывался улыбкой и смехом. Соответствовала ему и его жена Ира. Кроме нас у них были еще какие-то люди. Разговор был шумный, пили вино, смеялись. Все это напоминало пир во время чумы, хотя пира как такового не было. От того вечера у меня сохранилась фотография, на которой Клара, Володин и я сидим на диване с бокалами в руках. Фотографировал нас Войнович, поляроидом. Снял – и тут же вручил нам фото.

Помню все володинские фильмы, которые мы смотрели в те годы: «Старшую сестру», «С любимыми не расставайтесь», «Фокусника», «Осенний марафон» (его я видел с тех пор еще множество раз – кусками и целиком – по телевизору). Неизгладимое впечатление оставили «Пять вечеров» с Любшиным.

Мне интересно было посмотреть на Любшина в жизни. И неожиданно такая возможность представилась: Дифа попросила меня передать ему деньги от Володина. Кажется, эти деньги Александр Моисеевич давал ему в долг. Мы встретились у выхода из метро «Улица 1905 года». Но никакого разговора не получилось: он спешил, а я был слишком стеснительным.

Что же касается фильма «Пять вечеров», он поразил меня еще тем, что режиссером был Никита Михалков. Я привык относиться к нему с недоверием. Его всегда победоносный и самоуверенный вид, в котором легко прочитывалось самоощущение человека в высшей степени преуспевающего, везде и всегда, не вызывал у меня симпатии. Собственно, отношение к самому Михалкову так и не изменилось, но я не ожидал от него такого постижения володинского замысла. Ведь они люди по существу своему совершенно разные, можно даже сказать, диаметрально противоположные по складу и взглядам на жизнь. Но я отклонился от темы…

Мое общение с Володиным прервалось в 1984 году. В январе того года моя жизнь круто изменилась: я ушел от Клары к другой женщине, которая вскоре стала моей женой.

С Александром Моисеевичем я встретился года два спустя совершенно случайно: столкнулся с ним лицом к лицу, выходя из билетных касс при гостинице «Метрополь». Я даже, кажется, успел произнести его имя, но он прошел мимо. То ли не узнал, то ли не захотел разговаривать. Я было повернулся и пошел за ним, хотел уже его окликнуть, но передумал, интуитивно почувствовав, что не нужно этого делать. И в самом деле – он очень хорошо относился к Кларе. По своему внутреннему складу она могла напоминать ему героинь его пьес. Решительность, с которой я прервал нашу совместную жизнь с ней, вряд ли могла ему понравиться.

2010 год

Как у меня не вышла книжка в «Советском писателе»

В 1974 году я получил статус молодого поэта: в первом номере «Юности» были наконец напечатаны три моих стихотворения. В том же году была еще публикация в «Дне поэзии», а на следующий год – в альманахе «Поэзия». Стихи не остались незамеченными, их упомянули где-то в печати. Для пишущего, который начал печататься и ощущает со стороны определенное внимание к своим публикациям, вполне естественно встает вопрос об издании первой книги. Задумался об этом и я. Самым престижным представлялось тогда издательство «Советский писатель», сокращенно «Совпис». Туда я и отнес рукопись.

Могущественных покровителей у меня не было. Но мой тесть во втором браке Иван Тимофеевич Козлов попросил широко известного в литературных кругах совписовского редактора Виктора Фогельсона принять меня и оказывать мне содействие в дальнейшем, мотивируя это тем, что я работаю инженером и в литературных делах мало искушен.

Дело в том, что Иван Тимофеевич, довольно-таки известный советский литературный критик, писавший на военную тему (сам ветеран войны), был в свое время (до 1953 года) главным редактором этого издательства и потому хорошо знал многих его сотрудников, в том числе Фогельсона. А лишился он этой должности в силу следующих обстоятельств, на которых позволю себе кратко остановиться.

В начале пятидесятых Ивана Тимофеевича как главного редактора «Совписа» осаждало со своими рукописями множество молодых писателей, в том числе Иван Стаднюк и Михаил Алексеев, ставшие в годы брежневского застоя чуть ли не классиками советской литературы. Но Ивану Тимофеевичу их проза из-за художественного несовершенства (а отнюдь не из-за содержания) не представлялась тогда заслуживающей издания, и их рукописи издательством были отвергнуты.

Тогда молодые советские таланты написали на неуступчивого главного редактора донос в компетентные органы. В чем они его уличали, я не знаю, но последствия были вполне серьезные. Время было лихое (не то что наши 90-е!), расправа быстрой. Ивана Тимофеевича в результате клеветнического письма молодых литераторов сняли с работы, исключили из партии, он со дня на день ожидал ареста. И только смерть «вдохновителя и организатора всех наших побед» спасла его…

Итак, в декабре 1977 года я встретился с Виктором Фогельсоном и передал ему рукопись своей книги, которая называлась «Общий вагон». Вообще-то я должен был обратиться к заведующему отделом поэзии Егору Исаеву. Это был советский классик, лауреат Ленинской премии за поэму «Суд памяти», окончательно забытую ныне, как и сама премия. Но тогда Егор Исаев был величина! Попасть к нему на прием было не так-то просто. Он постоянно отсутствовал: болел, находился в отпуске, был в командировках, преимущественно заграничных. Все необходимые формальности по приему рукописи издательством выполнил Виктор Фогельсон, возможно, даже без согласования с начальником.

Первая рецензия была готова в январе следующего года. Рецензент, Борис Куликов, совершенно мне не известный, оценил рукопись отрицательно. Я был, конечно, очень расстроен, но некоторые фразы рецензента меня позабавили своей стилистической беспомощностью. Например, такая: «Каждый из нас живет и мальчишескими впечатлениями, пытается сейчас по-взрослому осмыслить их… (многоточие рецензента. – В. Е.). Вспомним стихи Пушкина о няне „матушке моей“. В них он не просто рассказал о том, что няня рассказывала ему сказки. Читая это стихотворение, мы видим истоки реки могучего таланта нашего великого поэта (пунктуация рецензента. – В. Е.)».

Позабавил меня и его пассаж, касающийся стихотворения о стариках-интеллигентах, потерявших на войне единственного сына. Там у меня была такая строфа:

Висел этюд Туржанского в простенке,

В журналах утопал квадратный стол.

Здесь пили чай, в сердцах кляли Лысенко,

В языкознанье понимали толк.

Куликова она просто возмутила: «Поразительно! – восклицал он. – А втор не понимает фальши придуманной им же картины. Ясно же, коли эти люди кляли Лысенко и пытались разобраться в вопросах языкознания (автору и тут изменяет самое обыкновенное чувство меры – он беззастенчиво цитирует строчку злобной лагерной песенки), то никакие они не „гнилые интеллигенты“ и портрет погибшего на Курской дуге тут не спасает. Ведь нынешние диссЕденты пишут, небось, свои пасквили не в подвалах, а в квартирах, где могут висеть фото людей отдавших жизнь за Родину…» (орфография и пунктуация рецензента).

Когда я заговорил о рецензии с Фогельсоном (он ее, конечно, прочел раньше), тот выругался:

– Куликов поц, – сказал он, видимо, предполагая, что я пойму его.

Но я по-еврейски не знал ни слова, и мне пришлось потом спрашивать у знакомых, что означает это короткое слово из трех, как и его русский синоним, букв.

Вторую рецензию я получил после майских праздников 1978 года. Автор ее, С. Поликарпов, мне также известен не был. Эта рецензия, более снисходительная по тону, написанная вполне профессионально, тоже была отрицательной. Отметив положительно всего 15 стихотворений, Поликарпов увидел в рукописи «лишь зачатки будущей книги».

Я воспринял обе рецензии как катастрофу. Но Фогельсон объяснил мне, что с начинающими авторами, как правило, не церемонятся, ничего страшного в этом нет. Нужно взять рукопись на доработку и через некоторое время возвратить ее в издательство, пополнив новыми стихотворениями. Так я и поступил.

Примерно через полтора года, в декабре 1979-го, я принес в издательство рукопись новой книги с названием «Осенние праздники». Из прежней в нее вошло лишь чуть больше 20 стихотворений. Незадолго до этого в Малеевке, у Гали Балтер, я познакомился с Марком Лисянским, который написал мне так называемый врез для публикации в «Литературной газете». Он выразил желание написать также и рецензию на мою книгу, которую я собирался сдавать в издательство. Написал что-то весьма лестное и прислал это в «Советский писатель».

Вторым рецензентом вновь стал С. Поликарпов, признавший, что «новая рукопись В. Есипова действительно оказалась новою и по художественному уровню, и по поэтическому строю».

И вот моя новая рукопись с двумя положительными рецензиями легла на полку, и потянулись долгие месяцы ожидания. В годовой план издательства включалось 70–80 книг, а рукописей, ожидающих издания, было чуть ли не в десять раз больше.

Каждые два-три месяца я наведывался в «Советский писатель», благо располагалось издательство в центре, в трехэтажном старинном особняке рядом с Новым Арбатом и крупнейшим книжным магазином «Дом книги», куда я, конечно, с удовольствием заглядывал.

Придя в издательство, я поднимался на третий этаж, спрашивал Виктора Сергеевича, но на месте его заставал очень редко. У него был какой-то особый статус. Видимо, потому, что он редактировал книги всех известных и пользующихся вниманием критики тех лет поэтов. Чью бы книгу, вышедшую в «Совписе», вы ни взяли – Вознесенского, Винокурова, Самойлова, Окуджавы, – в выходных данных обязательно значилось: «Редактор В. С. Фогельсон». Кроме того, он был бессменным редактором ежегодного «Дня поэзии». Видимо, поэтому во время рабочего дня искал уединения, чтобы его не отвлекали понапрасну телефонными звонками и неожиданными посещениями. Его коллеги-редакторы, сидящие в отделе, так прямо и отвечали, что нужно его искать по редакциям, а на месте он не сидит. Чаще всего я находил его на первом этаже – в профкоме или в зале заседаний. А иногда оказывалось, что он ковыряется в своих красных «Жигулях», и тогда я обнаруживал его долговязую фигуру во дворе издательства, отгороженную от внешнего мира откинутым вверх капотом автомобиля. Выглянув из-за капота, он извинялся, обещал скоро подойти и продолжал ремонт.

Порой в холле на третьем этаже оказывалось несколько человек, и тогда между авторами завязывался неторопливый разговор, который заканчивался всегда одним и тем же неутешительным выводом: написать стихи и издать эти свои стихи – два совершенно разных занятия, и второе значительно труднее первого. Как-то моим товарищем по мытарствам оказался весьма пожилой, просто одетый мужчина. Войдя в холл, он подергал ручку двери в отдел, а убедившись, что она заперта, сел в стоящее рядом со мной высокое кресло (кресла в холле стояли удобные).

– Вот контора, – саркастически заметил он, – в 15 часов их еще нет, а в 16 они уже ушли с работы!

А время шло. У меня появлялись все новые стихи. Писал я по вечерам, возвратившись с работы. Иногда что-то доделывал в уме или додумывал из написанного вечером, прогуливаясь в обеденный перерыв где-нибудь рядом с помещением нашего конструкторского бюро. Тот же процесс происходил в моем сознании по дороге с работы и на работу.

Раз в год, а иногда и чаще, удавалось напечатать что-нибудь из написанного. Публикацию в «Смене» (был такой молодежный журнал) несколько раз, как я узнал от знакомых, передавали по радио: мои стихи читал какой-то артист. Я и сам выступал однажды вместе с молодой поэтессой Натальей Орловой в Малом зале ЦДЛ. Вечер вел довольно известный поэт тех лет Александр Балин. Мне он памятен до сих пор одним стихотворением о медосмотре молодых новобранцев, идущих на фронт. Я даже помню из него две строфы, правда, с пропуском одной строчки:

По лесосеке, летошной гречихе

Сновали пчелы, все им нипочем.

А на глаза молоденькой врачихи

Слеза скатилась с яблоко-дичок.

О чем она, молоденькая, плакала

Ведь мы сияли, словно шашки наголо,

Голубизною обнаженных тел.

В целом он воспринял мои стихи благожелательно: «Такой у Виктора Есипова хрипловатый тенорок», – как бы поощрительно сказал он. Но стихотворение о стариках-интеллигентах ему, как и моему рецензенту в «Совписе» Борису Куликову, очень не понравилось: «Оно как-то дурновато пахнет», – заключил он. И как старший товарищ предостерег меня от увлечения чуждыми для нашего общества идеями.

А в «Советском писателе» появился новый заместитель главного редактора, молодой критик Михаил Числов. Я прочел об этом, кажется, в «Литературке»: Числова хвалили и приветствовали его назначение на должность. Я решил зайти к нему и попросить содействия. Посоветовался с Фогельсоном, тот мое намерение одобрил. И вот, узнав телефон Числова, я позвонил ему и попросил принять меня. Я почему-то надеялся, что найду понимание: он был не старше меня, только что стал членом Союза (о чем я мог только мечтать).

Мои ожидания, казалось, меня не обманули. Заместитель главного (он был невелик ростом и выражение лица имел не очень приветливое) вел себя просто, дистанцию между собой и посетителем не обозначал, умел слушать. Я рассказал ему о своей непростой литературной судьбе: мне уже около 40 лет, работаю в конструкторском бюро с полной нагрузкой, проектирую грузоподъемные краны, выезжаю в командировки на строящиеся гидростанции и при этом пишу стихи и довольно активно печатаюсь, вот только в издательстве «Советский писатель» рукопись моя лежит без всякого движения. При этом не имею никакой поддержки извне, нет у меня старшего товарища, который мог бы замолвить за меня слово перед издательским начальством.

– Так уж и нет? – хитровато поглядывая на меня, спросил Числов.

– Нет! – подтвердил я, честно глядя ему прямо в глаза.

Это действительно так и было. Ни Иван Тимофеевич Козлов, ни Марк Лисянский не являлись фигурами, к мнению которых могли бы прислушаться в «Совписе».

– Ну, вы уж слишком мрачно представляете себе ситуацию, – сказал на прощание Числов и обещал иметь меня в виду при составлении очередного издательского плана.

Между тем Егор Исаев (Егорушка, как назвал его один заискивающий перед ним критик) покинул свой пост в издательстве. Временно руководивший отделом Фогельсон сообщил мне удивительную новость, что рукопись моя наконец-то включена в план редподготовки на 1982 год. На нее, оказывается, была получена еще одна (третья) положительная рецензия от Александра Юдахина, поэта, известного мне по многим публикациям (видимо, рецензия Марка Лисянского ни в какой расчет в издательстве не принималась). Юдахин однозначно высказался за издание моей книги.

Новый заведующий отделом поэзии Евгений Елисеев в мае 1982 года принял меня в своем кабинете как именинника, поздравил с включением рукописи в план редподготовки, обещал, что в ближайшее время поручит кому-нибудь из редакторов написать на мою рукопись редакционное заключение, дело, по его словам, чисто формальное. Действительно, через неделю я узнал, что рукопись моя передана Герману Флорову, человеку на вид весьма чудаковатому. Флоров тоже очень радушно со мной поговорил и обещал до осени написать все, что требуется. До осени, потому что летом жизнь в издательстве замирала в связи с массовым уходом сотрудников в отпуск.

Все, кажется, складывалось вполне благополучно. Лето прошло для меня в радужных надеждах на то, что в 1983 году моя книга выйдет в свет. Однако оказалось, что все не так просто. Придя в издательство осенью, я узнал, что никакого редзаключения на мою рукопись нет и, более того, тот же Герман Флоров, который еще недавно с таким энтузиазмом жал мне руку, теперь категорически отказывается его писать. Он вдруг обнаружил, что мои стихи «не в его плане», они «слишком городские», а он, оказывается, тяготеет к сельской тематике.

Елисеев тоже встретил меня без улыбки, но обещал воздействовать на Флорова. Шли недели, а редзаключения все не было. Последний разговор с Флоровым произошел у меня 10 ноября 1982 года. Я без труда установил сейчас это число, потому что помню, как, войдя в отдел, где я его ожидал, Флоров взволнованно процитировал Тютчева:

– Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые, – изрек он и многозначительно поднял вверх указательный палец.

В этот день гражданам сообщили о смерти Брежнева. Но и это чрезвычайное для Флорова событие не поколебало его твердости: он еще раз категорически отказался писать редзаключение.

Я обратился к Числову, полагая не без оснований, что именно он способствовал продвижению моей рукописи после нашего с ним доверительного разговора. Но он встретил меня хмуро и посоветовал обращаться в отдел поэзии:

– Я вообще-то веду прозу, а не поэзию, – уточнил он.

Между тем 1982 год закончился, и моя книга в план издательства на 1983 год не попала и в новый план редакционной подготовки, конечно, включена не была. Но я продолжал требовать редакционного заключения, надеясь, что можно еще как-то поправить дело. Теперь Елисеев поручил это недавно появившемуся в отделе Евгению Храмову. Храмова как поэта я не знал, но однажды играл с ним в шахматы в писательском блиц-турнире. Он заматовал моего короля в центре доски, и я, имевший когда-то первый разряд по шахматам, ревниво поинтересовался потом у кого-то, что это за Храмов. Оказалось, что он кандидат в мастера. Потом я слышал о нем от Войновича, который во время нашего знакомства в доме Бориса Балтера в середине семидесятых безуспешно пытался хоть раз обыграть меня в шахматы. А убедившись, что это ему не по силам, похвалился, что однажды выиграл даже у кандидата в мастера, своего старого приятеля Евгения Храмова.

– А вот у тебя выиграть не могу! – сокрушался Володя…

Так вот, я ожидал почему-то, что Храмов, человек нашего круга (приятель Войновича), отнесется ко мне доброжелательно. И ошибся.

Его редзаключение было разгромным, как та шахматная партия. Но только в шахматах все было честно, а здесь преобладали необъективность и подтасовка фактов: отрицательные рецензии на мою первую рукопись (в том числе Бориса Куликова с откровенно политическим подтекстом) были беззастенчиво отнесены ко второй рукописи, имевшей три положительные рецензии.

Я был потрясен, не мог ничего понять. Почему меня включили в план редподготовки, как говорится, жали руку, а потом так же неожиданно оттуда выбросили, а теперь еще эта разгромная рецензия?

Фогельсон в доверительном разговоре объяснил мне произошедшее. Он был немногословен: Числов принял меня за другого, он спутал мою фамилию со схожей. Кажется, фамилия того поэта, с которым он меня спутал, была Евсиков или Евпатов. А того Евсикова (Евпатова) двигал не кто-нибудь, а сам Анатолий Софронов, один из литературных генералов старой, еще сталинской гвардии. Потому-то Числов и не поверил мне, когда я утверждал, что не имею в издательстве никакой поддержки. Он считал себя обязанным угодить Софронову и включил меня в план. А потом оказалось, что спутал фамилию. И нужно было исправлять ситуацию, убрать меня из плана, зарубить рукопись.

Теперь-то мне стало ясно, что самым благородным человеком во всей этой ситуации оказался чудаковатый Герман Флоров: начальство требовало от него убойного редзаключения, а он не захотел брать грех на душу. Зато это с охотой исполнил Евгений Храмов, у него, кстати, вскоре вышла книга в «Советском писателе».

А моя первая книга вышла только в 1987 году, уже в годы перестройки. Вышла в издательстве «Современник» совершенно неожиданно, потому что там у меня не было никаких знакомств.

2010 год

В Малеевке без Балтера

За несколько дней до новогодних праздников 1978 года я взял полагающиеся мне на работе отгулы и уехал в деревню Вертошино вместе с Ириным пуделем Атосом, который уже упоминался в моих воспоминаниях. Ира рада была доставить собачке удовольствие пожить на свежем воздухе и поэтому доверила его мне. Дом Балтера пустовал, и Галя, вдова Бориса, без всяких разговоров дала мне ключи от дачи. Сама она собиралась приехать позднее, к самому празднику, чтобы встретить там Новый год. Кроме нее и Иры на встречу Нового года должны были приехать моя жена Клара и Войнович с женой и маленькой дочкой – с Войновичами я тогда еще знаком не был.

Декабрь стоял снежный. Дорожку от калитки до крыльца приходилось ежедневно расчищать лопатой. Местных жителей, когда я выходил гулять с Атосом, не было видно. Лишь кое-где поднимался над крышами дым из труб. По вечерам над деревней стояла девственная, во что теперь уже трудно поверить, тишина, не нарушаемая никакими звуками. Одинокий фонарь, рассекая чернильную тьму, слабо освещал дома в самом начале деревни. Было пустынно и тихо.

Но в один из вечеров в деревню вкатился огромный трейлер и, круто развернувшись в неглубоких еще сугробах, остановился на пустыре, что напротив дома. Это вызвало у меня нехорошие предчувствия. Погасив свет на первом этаже, я какое-то время наблюдал за ним, приоткрыв занавески, но ничего подозрительного не заметил. Неожиданное появление трейлера связалось для меня с предстоящим приездом Войновича – ведь за ним «компетентными органами», как тогда именовалась контора на Лубянке, велась постоянная слежка. К счастью, я ошибся: рано утром трейлер убрался восвояси. Видимо, водители просто решили переночевать в тишине и покое перед въездом в первопрестольную.

А к вечеру приехали Войновичи: Володя, Ира и маленькая Оля. Вскоре мы уже играли с Володей в шахматы. Он оказался очень азартным игроком и мог играть несколько часов подряд. Но силы были неравные, я играл намного сильнее и постоянно выигрывал. А он поставил себе задачу обыграть меня, хотя бы раз. Но это ему не удавалось, и поединок затягивался допоздна. Войновичи ночевали на втором этаже, а я на первом, в кабинете Бориса. Утром я слышал, как Ира, уговаривая дочку съесть яйцо, сваренное всмятку, приговаривала что-то такое:

Я желток желткович,

Я хочу, чтоб меня съела

Олечка Войнович.

А еще помню, что маленькая Оля пуделя Атоса очень уважительно называла Атосовичем…

Тридцать первого вся компания была в сборе. Еще приехал друг Войновича физик-экспериментатор Валя Петрухин. Воцарилось предпраздничное оживление, веселая суета. Всем участникам праздничного застолья полагался подарок, а места за столом были распределены персонально. При этом для каждого (хозяйки дома позаботились об этом) предназначалась красочная открытка с какой-нибудь народной пословицей или поговоркой, подобранными со значением…

Что было дальше, не помню. Совсем не потому, что был сильно пьян, как может подумать иной читатель, а потому, что неизменно встречал Новый год в этом доме в течение десяти лет, с 1975-го по 1984 год. И все эти праздничные вечера смешались в памяти. А отчетливо запомнилась только встреча 1980-го.

Почему-то она запомнилась не только мне. В этом я в первый раз убедился, когда в начале нового века Оля Войнович опубликовала в «Новых известиях», кажется, «Историю о настоящем Деде Морозе», такой святочный рассказ, в котором воспроизвела подробности того вечера в доме Балтера. А через несколько лет уже Владимир Войнович опубликовал где-то (не помню где) рассказ «Демонтаж», навеянный теми же воспоминаниями. А еще позже, в 2010 году, я прочел описание той же новогодней ночи в его книге воспоминаний «Автопортрет. Роман моей жизни», где к тому же он называет и мое имя.

Причем Оле Войнович запомнилось, будто я напал на Деда Мороза, отобрал у него наряд, бороду с усами и мешок с подарками, а ее отец, никак этого не опровергая, в роли Деда Мороза представил совсем другого человека, которого даже не было среди нас в ту новогоднюю ночь.

Все это побуждает и меня рассказать о том, как все было на самом деле, а особенно с Дедом Морозом.

А было вот как. В Москве и Подмосковье стояли небывалые морозы. Проснувшись утром 31 декабря в доме Балтера, я увидел, что столбик красной жидкости в градуснике, установленном за окном, показывает 40! Газовая плита не зажигалась. Пришлось выбежать на улицу и поколотить поленом по трубе, подводящей газ от баллона. Не буду приводить подробности того дня, да я их и плохо помню. Поэтому перейду сразу к вечерним событиям. Войновичи, которые приехали с Валей Петрухиным, привезли с собой игрушку для взрослых – радиопередатчики «Walky-Talky», подарок Володе от американского друга. И вскоре мы мужской компанией отправились за елкой в ближайший перелесок, прихватив с собой эту игрушку. Володя постоянно поддерживал связь с домом. При этом его сообщения имитировали разведдонесения: «ищем объект», «объект найден», «приступаем к демонтажу объекта» и т. п. Его жена принимала эти его сообщения и, смеясь, пересказывала их Олечке.

Срубив подходящую елочку, мы двинулись к дому. И тут нас обогнал военный газик с пеленгатором, который направлялся в деревню, и долго ехал впереди нас, пока его габаритные огоньки не скрылись из вида. Войдя в дом, мы рассказали о газике и забыли о нем. До полуночи оставалось еще около трех часов. Нужно было укладывать спать Олечку Войнович и пришедшую к ней в гости Настю Виноградову – Виноградовы на Новый год всегда приезжали в Малеевку, в писательский «дом творчества». Володя, я и Валя стали расставлять шахматы, чтобы за игрой скоротать медленно движущееся время. Но тут хозяйка дома Галя Балтер, руководствуясь соображениями женской солидарности, решительно прервала наше начинание.

– Граждане, это нечестно, – возмутилась она, – женщины работают на кухне и готовят стол, а мужчины будут развлекаться.

Пришлось подчиниться. Мы приуныли. А тут как раз должен был появиться Дед Мороз с подарками для девочек. Но обычно выступавший в этой роли Игорь Виноградов вдруг забастовал и предложил нарядиться Дедом Морозом кому-нибудь другому. Выбор почему-то пал на меня. Я никогда не имел никакой склонности к театрализованным представлениям и наотрез отказался. Но общество не унималось, время шло, девочек нужно было провожать ко сну. И тут у меня мелькнула корыстная мысль.

– Хорошо, – вдруг согласился я, – но при одном условии: нальете мне стакан несмеяновки (так называлась у нас клюквенная настойка на водке)!

Мое предложение было принято. Я отправился в кабинет Бориса облачаться в красный халат Деда Мороза и приклеивать бороду с усами. Представление прошло с успехом. Девочки меня не узнали, они с восторгом разглядывали подарки и вскоре отправились спать на второй этаж.

А мне, на зависть скучающим в ожидании застолья мужчинам, поднесли стакан красноватой жидкости крепостью около 30 градусов да еще свежеиспеченный пирожок на закуску. Потом я вышел на крыльцо покурить и опять увидел военный газик, выезжающий из деревни: они все еще кого-то выслеживали. Я рассказал об этом Войновичу и Петрухину, и тут мы поняли, в чем дело: военные засекли наши игры с радиопередатчиком и теперь надеются найти злоумышленников. Ведь в районе Рузы, как говорили местные жители, располагались ракетные воинские части, и местность была, по-видимому, под усиленным контролем…

И вот пришло время садиться за стол. Сначала были проводы старого года. Потом по телевизору прошамкал свою речь безобразно обрюзгший Брежнев. Под бой курантов мы, как положено, выпили шипящее шампанское. И пошли тосты за хозяек дома, за свершение надежд, за присутствующих. Наконец Галя вспомнила, что пора доставать подарки из-под елки. Тут вновь понадобился Дед Мороз. Я опять напялил на себя красный халат, а усы и бороду решил не приклеивать. Кто-то в подпитии выбежал из дома и стал колотить в окна, извещая о приходе Деда Мороза. Поэтому, когда я появился с мешком подарков у стола, сверху раздался испуганный крик девочек. Разбуженные стуком в окна, они выбежали на лестницу посмотреть, что происходит внизу у взрослых. Я ретировался, путаясь ногами в полах халата и с трудом удерживая равновесие. Родители бросились успокаивать малышек, на ходу придумывая оправдания происшедшему. Утром эти оправдания сложились в легенду, по которой подвыпивший дядя Витя догнал уходящего из деревни Деда Мороза, отнял у него халат и подарки и принес их в дом. Так я и остался в памяти девочек подвыпившим злодеем, ограбившим Деда Мороза.

А в ту ночь Олю и Настю успокоили, снова уложили спать, и застолье продолжилось. Когда в середине ночи мы вышли прогуляться по деревне, снова наткнулись на тот же военный газик, который продолжал искать предполагаемых диверсантов с радиопередатчиком. Володя и Валя даже вступили с офицерами из газика в какие-то разговоры, но я из-за одолевшей меня икоты (что случается со мной, когда много и громко смеюсь) не смог принять в них участия.

* * *

К этому же времени, то есть к концу семидесятых (в 1 980-м Войновича заставили уехать из Союза), относится мое стихотворение «Попытка портрета», которое я опубликовал по известным причинам только лет через пятнадцать, уже в новой России:

За окнами стынущий сад,

Январские сумерки хмуры.

Умерим спортивный азарт,

Условясь, смешаем фигуры.

Прикурим от спички одной,

Взглянув друг на друга при этом, —

Отведавший славы шальной

Прозаик

с безвестным поэтом.

Вздохну, затянусь, помолчу.

Ты смел, и чиста твоя совесть.

Я тоже быть честным хочу,

Как названа ранняя повесть.

Зима как худая свекровь,

На окнах морозная наледь…

Дай Бог нам увидеться вновь

И шахматы снова расставить!

Чтоб снова – вопрос на вопрос, —

Без позы, рисовки, экстаза…

Седеющих шапка волос,

Два карих внимательных глаза.

Под «повестью» подразумевалась, конечно, новомирская публикация 1963 года повести «Хочу быть честным».

* * *

Друг Владимира Войновича физик-экспериментатор Валя Петрухин имел внешность, для тех лет мало соответствовавшую научному званию доктора физико-математических наук: широкоплечий, в неизменном свитере домашней вязки, с длинными растрепанными волосами и всклокоченной бородой.

Он иногда отводил Войновича чуть в сторону и рассказывал, не понижая голоса, как его куда-то вызывали и что-то от него требовали и как он эти требования отвергал. Наверное, его дружба с Войновичем не нравилась «компетентным органам», и они сигнализировали об этом Валиному начальству в Дубне, где он работал.

Он тоже играл со мной в шахматы, и его игра оставляла у меня странное впечатление: грамотно разыграв дебют (староиндийскую защиту за черных, королевский гамбит за белых), он какое-то время создавал напряженное противостояние и вдруг начинал сдавать позиции. Таким образом, где-нибудь до середины партии я ощущал в нем равного или даже более сильного противника, а потом он словно начинал игру в поддавки. Трудно понять, чем это было вызвано. А может быть, он просто не выдерживал нервного напряжения?

Валя был очень надежным другом. Если кому-то требовалась помощь, он оказывал ее незамедлительно, будто других забот у него не было. Так, когда на балтеровской даче потек расширительный бак для воды, он чуть ли не через день прислал из Дубны новый бак из нержавеющей стали, который стоит и по сей день. Однажды я возвращался из Малеевки в его машине, и он затеял по дороге разговор о политической пассивности соотечественников. Я признался, что тоже не рвусь публично демонстрировать свое неприятие советской власти, потому что боюсь остаться без работы (в лучшем случае!) и обречь семью на нужду и унижения. Валя возразил на это:

– Зря ты боишься, найдутся люди, которые помогут.

Сам он был человеком с явно выраженной авантюрной жилкой. Войнович однажды ездил с ним по Кавказу. По дороге в Тбилиси они проезжали Гори, родной город Сталина, и Валя на пари вызвался осквернить памятник умершему коммунистическому вождю. Когда проезжали площадь с памятником, он попросил Володю остановиться в начале ближайшего переулка, не выключая двигатель, и вышел из машины. А дальше, как рассказывал Войнович, было следующее:

– Подойдя к памятнику, Валя начал нервно расхаживать около него взад и вперед. Потом я вдруг увидел, что он садится и снимает штаны. Сделав дело, он бросился к машине. Я рванул с места, и мы мчались не останавливаясь до самого Тбилиси.

А Сарновы рассказывали, как Петрухин возил их по Северному Кавказу. Перед поездкой в Гуниб, на родину Шамиля, у него сел аккумулятор. И не просто сел, а полностью вышел из строя. Купить новый было негде. И Валя сказал, что заведется от попутной машины. Так они и поднялись по горному серпантину в Гуниб, на высоту 2000 метров над уровнем моря. А когда нужно было возвращаться назад, он успокоил пассажиров, сказав, что ехать нужно с горы и при свободном спуске вниз машина рано или поздно заведется. Так оно и было на самом деле. Но при спуске с довольно крутого склона с неработающим двигателем, ощущая постоянное ускорение, Сарновы в течение какого-то времени чувствовали себя, прямо скажем, не очень комфортно.

На работу и с работы Петрухин ездил разными дорогами.

– Не нужно создавать привыкания к чему-либо, культивировать устойчивые привычки, – объяснял он. – А вдруг окажешься в лагере? И тогда легче будет приспособиться к такой глобальной жизненной перемене…

Вообще он был человеком очень активным, целеустремленным, и ничто как будто не предвещало его трагического финала, пришедшегося на самый конец восьмидесятых.

* * *

Среди работ Бориса Биргера, доставшихся мне в наследство от Иры и Гали, есть сделанное шариковой ручкой изображение ветвистого дерева, запорошенного снегом, – вид из окна балтеровского дома в Вертошино. Перед деревом – штакетник ограды с полоской снега на верхней перекладине. Внизу под рисунком надпись: «Милому Вите на память о Малеевке и старом Б. Б. Очень искренне».

Насчет «старого Б. Б.» могу заверить, что это обычное кокетство. Биргеру было тогда около шестидесяти, он был худощав, но очень силен физически. Про таких говорят «жилистый». Мог оторвать меня от земли и удерживать на руках в течение нескольких минут. Однажды мы с ним и еще с кем-то из друзей дома несли через овраг Любу Кабо в ее инвалидном кресле, чтобы она смогла поучаствовать в поминках по Борису Балтеру (пока жива была Галя, мы поминали Бориса каждый год в день его рождения и в день смерти). И основной движущей силой среди несущих Любу был, конечно, Биргер.

Вот только на машине, которую завел в эти годы, он ездил поначалу довольно медленно. Поэтому известие о том, что у въезда в Рузу его оштрафовали за превышение скорости, вызывало улыбку. А дело было в том, что при спуске с горки он слишком разогнался и внизу его остановили гаишники.

Познакомился я с Биргером в его мастерской на Сиреневом бульваре в Измайлово. Это было в 1978 году. Он недавно закончил групповой портрет «Красные бокалы», посвященный памяти Бориса Балтера, и устраивал просмотры для друзей. Ира и Галя пригласили меня пойти с ними.

Чердачное помещение девятиэтажного кирпичного дома было приспособлено для художественных мастерских, одну из которых занимал Биргер. Небольшая комната, освещение верхнее – фонарь в крыше, окна не было. Биргер показал и другие, более ранние работы, в частности, портреты Майи Аксеновой (тогда еще Кармен), Валентина и Татьяны Непомнящих, своей молодой жены Наташи Биргер и групповой портрет «Маскарад», где себя изобразил в шутовском колпаке с погремушками. Его работы, полузаговорщическая обстановка просмотра с демонстративным запиранием двери произвели на меня сильное впечатление, которое тогда же, как говорится, по свежим следам, отразилось в стихотворении:

Держат высь фонаря переплеты,

Зимний свет не силен, но глубок.

Открывает художник работы —

Все собрались, и дверь на замок.

Приглушенные сумраком краски,

Приглушенных раздумий венец —

Откровение, грустная сказка

Для изломанных былью сердец.

Этих судеб кривых вереница,

Коим ведомы крест и костер,

Эти внутрь обращенные лица —

Сумасшедшему дню приговор.

Тридевятого века заложник,

В эти дни залетев налегке,

Средь прекрасных изгоев художник

Сам сидит в шутовском колпаке.

Хороши эти вещи иль плохи —

Пусть решает сановный дурак.

Только, кажется, привкус эпохи

Ощутить удалось на губах.

Тощ художник, но глаз его молод.

Темень зимнего дня серебря,

Снег летит на юродивый город,

Снег летит на стекло фонаря…

Стихотворение это, как и стихи, посвященные Войновичу, конечно, не могло быть тогда напечатано.

* * *

Потом я еще не раз бывал в мастерской Биргера. Он писал портрет Иры и почему-то стал звать меня к себе в те вечера, когда она позировала. Я приезжал к окончанию сеанса, и потом после небольшого чаепития мы уезжали все вместе. А иногда, приехав к нему, я узнавал, что и она должна скоро приехать. В чем тут было дело, я не понимал и не понял до сих пор.

Уход из мастерской сопровождался определенным ритуалом. Нужно было присесть на минуту, во время которой Биргер сосредоточенно обдумывал, не забыл ли чего сделать перед уходом. Проверял, где ключи от мастерской и от дома, выключен ли электрочайник и т. п.

Уезжали мы на такси. Борис садился рядом с водителем, а мы на заднее сиденье. Однажды между ним и Ирой вышла какая-то размолвка, он вдруг попросил водителя остановить и обиженно выскочил из машины. Ира, а за нею и я бросились за Борисом и с трудом уговорили его продолжить путь совместно. Он пытался отправить нас одних, предлагая водителю деньги за наш проезд, но в конце концов вновь сел в машину. Ира ехала на день рождения к однокурснику и позвала нас с собой. Но Борис отказался и вышел на улице Красина, а мы поехали дальше, до Большого Тишинского переулка: однокурсник Иры жил рядом со мной. Она еще раз пригласила меня пойти с ней, но я не решился идти в незнакомую молодую компанию.

А двумя годами позже, когда я уже вовсю ухаживал за Ирой, это соседство вышло мне боком. Дело было так.

Накануне 8 марта на работе, как водится, состоялось застолье с изрядным количеством спиртных напитков, после которого я позвонил Ире и предложил проводить ее на электричку: она отправлялась на дачу, где ее ожидала Галя. Работал я в двух остановках от Белорусского вокзала и поэтому успел вовремя. Поговорив со мной две-три минуты, Ира попрощалась и стала втискиваться в переполненный вагон поезда. Общение с нею показалось мне до обидного коротким, и я решил проводить ее до Одинцова. В тамбуре было очень тесно, мы стояли, почти прижавшись друг к другу, чем я, разгоряченный недавним возлиянием, решил воспользоваться. Я все пытался поцеловать ее, а она отстранялась, но осторожно, чтобы не привлекать особого внимания рядом стоящих. Так мы проехали несколько остановок. Я решил провожать ее уже не до Одинцова, а до Тучкова, на что Ира никак не могла согласиться:

– Клара будет волноваться, – доказывала она мне. – О на ведь ждет вас с работы!

А на одной из остановок Ира выскочила из электрички, увлекая меня за собой на перрон:

– Ни в какое Тучково вы не поедете, я отвезу вас домой, – объявила она мне. – Я ведь не могу отпустить вас одного в таком состоянии.

– В каком таком состоянии? – возразил было я, но сама мысль, что буду находиться вместе с ней еще какое-то время, была мне приятна.

Мы перешли на противоположную платформу и отправились назад, в Москву.

Но в Большом Тишинском переулке она потащила меня не домой, а в соседний дом, где жил ее однокурсник Саша. Саша оказался здоровенным парнем, он крепко взял меня под руку и повлек к моему дому, приговаривая по дороге:

– Может, набить ему морду?

– Ты что, с ума сошел? – возражала ему Ира.

Так они и доставили меня к Кларе. Ира объяснила ей, что не могла отправить меня одного, попрощалась и исчезла.

А я остался выяснять отношения с собственной женой. Вернее, выясняла она. Клара давно уже начала ревновать меня к Ире, но до сих пор у нее не было для этого столь основательных причин. Выяснение отношений, как это обычно бывает в подобных случаях, растянулось на несколько дней или даже недель. Я был возмущен тем, как Ира со мной поступила: рассказала о моих приставаниях жене, выдала меня. И решил прервать с ней всякие отношения. Мы с Кларой иногда приезжали на дачу к Гале, но с Ирой я ни о чем не разговаривал и даже не смотрел в ее сторону.

* * *

Но вернемся к Биргеру.

Однажды я спросил его, как он относится к живописи Роберта Фалька, ведь по манере письма он должен быть ему близок. Борис ответил полуутвердительно, но потом задумался на какое– то мгновенье и добавил:

– У него слегка мутноватые краски.

Мне это показалось немного странным, потому что у Фалька чаще, по-моему, чем у Биргера, встречается открытый цвет. Но я не решился возразить художнику.

В жизни Биргер тоже был очень неординарным человеком. Я наблюдал однажды, как он растапливает камин на даче у Гали. Вместо того чтобы наколоть мелких щепочек, сложить их кучкой, подложить под них комки бумаги и потом поджечь спичкой, он просто прислонял зажженную бумагу к одному из сухих полешек. Я был уверен, что у него ничего не получится, и, стоя за его спиной, подавал критические реплики. А он продолжал чиркать спичками и прислонять зажженную бумагу к деревяшке. Каково же было мое удивление, когда огонь в конце концов занялся и Борис, распрямив затекшую спину, удовлетворенно отошел вглубь комнаты!

А вообще он, в отличие от моего отца – художника, отлично справлялся с ручной работой. Сам изготавливал мебель, холст на его полотнах натянут не хуже, чем кожа на барабане, подрамники сделаны на века: крепкие, из широких и толстых брусков.

При отличном физическом здоровье он был нервным, порывистым в движениях. Рассказывал, что при разрыве с первой женой приходилось постоянно держать себя в узде, потому что врач-невропатолог объявил ему в ее присутствии:

– Постарайтесь обеспечить ей покой, не нервируйте ее, это ей очень вредно.

И он обеспечивал. А приехав в мастерскую, хлопал об пол заранее приготовленные для этого стеклянные банки. Потом аккуратно подметал пол и принимался за работу.

Однажды я возвращался с Биргером из его мастерской в свой день рождения (в конце апреля). Был будний день, вернее, вечер. Мы уже выпили с ним по этому поводу, когда я был у него. Но я предложил ему еще зайти ко мне. Клара была рада его приходу. Мы, как говорится, хорошо посидели, и я был сильно навеселе. Поэтому он категорически отверг мое предложение проводить его:

– Ты оставайся дома, тебе не нужно сейчас идти на улицу, – объявил он.

Клара вызвалась проводить его до Большой Грузинской, чтобы он не заплутал в наших переулках. И они ушли. Было начало первого.

Я посчитал вердикт Биргера необоснованным, потому что, как мне казалось, находился в форме. Через несколько минут я решил пуститься за ними в погоню. Накинул куртку, выскочил из дома. Чтобы срезать путь, пошел быстрым шагом через стройку – напротив нас возводилось здание посольства Польши, и вся территория вокруг была нашпигована торчащей вверх стальной арматурой. Стройка не была освещена, и не удивительно поэтому, что через какое-то время я сильно подвернул ногу – так, что у меня звезды посыпались из глаз. Домой я приплелся после Клары, которая уже сообщила Борису о моем исчезновении, и он собрался идти на поиски. Так что возвратился я как нельзя вовремя. А наутро мне пришлось обратиться в поликлинику, и мне выдали больничный лист.

Когда на следующей неделе нужно было зайти в редакцию «Знамени», где у меня шли в печать стихи, я опирался на одолженную у кого-то палочку. И очень торжественно прихрамывал. Почему-то это придавало мне веса в собственных глазах, будто я был фронтовиком, только что вернувшимся с войны.

* * *

После того как Ира в 1984 году стала моей женой, общение с Биргером резко сошло на нет. У нас родился сын, появились новые заботы. Последний раз мы виделись с ним на его выставке в новом здании Третьяковки на Крымской набережной. Выставка была грандиозной, вполне им заслуженной. Работы, многие из которых мы видели когда-то в узком помещении мастерской на Сиреневом бульваре, теперь получили необходимое пространство и зрителя. Вскоре он с новой семьей уехал в Германию, и больше мы не встречались.

* * *

Галя, как я уже упоминал, собирала друзей Бориса каждый год: 8 июня (в день смерти) и 6 июля (в день его рождения). Встречались у могилы Балтера на кладбище в Старой Рузе, на горке под соснами. Потом пешком через лес шли в Вертошино. Это примерно два километра. Друзья, которым такой переход был тяжел, ожидали в доме. Застолья проходили шумно, было много воспоминаний, нередко смешных. Участниками таких поминок в разное время были Бенедикт и Слава Сарновы, Инна Лиснянская и Семен Липкин, Юрий Хазанов, Борис Биргер, Владимир Войнович, Ира Карякина и Галя Башкирова (она тогда много печаталась), бывал и Юра Карякин. Каждый год приезжали из Рузы местные учителя Николай Александрович и Клара Наумовна Антоничевы. Николай Александрович вел в рузской школе уроки труда, он был мастером на все руки: построил два сарая, сделал ворота для въезда на участок, увлекался деревянной скульптурой – множество его поделок до сих пор украшает дом. Необычной была и его биография: плен, фашистский концлагерь, а после окончания войны спешное бегство вместе с Кларой Наумовной на восток страны, чтобы спрятаться от «всевидящего ока» НКВД. Кроме того, Антоничев писал стихи и прозу, что и послужило причиной его знакомства с Борисом Балтером.

В обычные дни дом жил установленным еще при Балтере распорядком: велись работы в саду и в огороде, на клумбах цвели те же цветы. Галя регулярно ходила на кладбище. Весной она приносила к могиле Бориса собранные по дороге незабудки, когда появлялись цветы в саду, ходила с нарциссами, потом с тюльпанами, отцветали нарциссы и тюльпаны – появлялись пионы, а в конце лета – белые и фиолетовые флоксы со стойким запахом.

Об одном таком походе с Галей на кладбище в Старую Рузу у меня осталось стихотворение:

Дождь буйствовал целые сутки,

И снова просторы чисты.

В намокшей траве – незабудки,

Небесной окраски цветы.

В чащобе болотистой топко,

Водой наполняется след.

Лесная заросшая тропка,

Сквозь зелень сочащийся свет.

Приветствуем старую елку,

Замедлив размашистый шаг.

Тропинка выводит к проселку

И снова ныряет в овраг.

На кладбище воздух так чуток,

Вздыхают фанера и жесть…

Букет голубых незабудок —

Ушедшему добрая весть.

2010 год

Два дня с Надеждой Яковлевной

Услышав непрекращающийся шум в сенях, потом на кухне, потом в комнате (дело происходило на даче Бориса Балтера через четыре года после его смерти), Надежда Яковлевна вышла из внутренней комнаты, служившей Борису кабинетом, и оказалась прямо передо мной. Первое, что я увидел, что навсегда врезалось в память, были ее глаза – выразительные, ясные, живые.

– Вы брат Бориса? – спросила она, подавая руку.

На ней был светлый, в фиолетовую клеточку, халатик, волосы, испестренные сединой, забраны в пучок.

Усевшись в кресло, она продолжала рассматривать меня.

– Вы чем-то похожи на Бориса, – продолжила она, – я встречалась с ним в Тарусе в пору выхода «Тарусских страниц» и еще потом…

День был солнечный, но холодный. На кухне, дверь в которую оставалась открытой, велись приготовления к праздничному обеду. Женщины иронизировали над бездействующими мужчинами, находящимися в комнате. Мужчины отвечали короткими репликами. Разговор о современной поэзии завязался после того, как кто-то упомянул некую поэтессу в красном пальто, отдыхающую в Малеевке. Распространился слух, что якобы эта поэтесса сочиняет что-то о Брежневе. Имени ее никто не знал. Назывались фамилии поэтов, которые могли бы взяться за столь благодарную тему, в частности С. В. Смирнова. Н. Я. сказала, что совсем не знает «этих» и не желает знать. А потом добавила, что вообще не знает сейчас ни одного настоящего поэта. Кто-то назвал Давида Самойлова, но она только махнула рукой: Леонид Мартынов – «занудливый», симпатичен как человек Булат Окуджава («но не его песенки!»), робко прозвучавшее имя Наума Коржавина также было отвергнуто. При этом Н.Я. почему-то вспомнила Георгия Шенгели, который якобы писал по триста строк в день. Я сказал, что знаю его только как переводчика, например Верхарна, на что Н. Я. отозвалась очень резко, сказав, что Шенгели обычно брался переводить такие тексты, с которыми и хороший бы поэт не смог справиться. Разговор о поэзии Н. Я. завершила тем, что сейчас поэты – лишь рассказчики.

Потом она пожаловалась на свою лень, из-за которой никак не может выйти посидеть на воздухе. Немедленно была открыта дверь на террасу, ей вынесли кресло, затем плед, Н. Я. облачили в легкое пальтецо и выделили сопровождающего.

Я присмотрелся к книгам, лежащим на виду, и обнаружил первый том Мандельштама с золотым силуэтом на обложке. Я впервые держал в руках столь полное собрание его стихов, мне не терпелось выяснить, сколь велики пробелы в моих исключительно самиздатовских сборниках его стихотворений. Английское предисловие я пропустил, русское просматривал бегло, успевая разобрать лишь некоторые из пометок Н. Я., сделанные на полях шариковой ручкой. Почерк дрожащий – у Н. Я. дрожат руки. В том месте, где перечисляются «биографы» Мандельштама, против имен Георгия Иванова и Всеволода Рождественского сделана односложная пометка: «бляди». «Камень» и «Тристии» мне удалось просмотреть полностью – обнаружил лишь три или четыре неизвестных мне стихотворения. «Воронежские тетради» я пролистать не успел – всех звали к обеду.

К столу Н. Я. вышла в стареньком синем платьице. За обедом она пикировалась со своей молодой «опекуншей» Соней, отпускала кому-то комплименты, иногда путая имена своих новых знакомых, заметила чей-то рыжий хвостик волос, упомянула чью-то бороду, предложила выпить за хозяйку дома, сама она пила минеральную воду и сожалела, что пришлось «завязать» с алкоголем. Упомянула о том, что Мандельштам очень любил покупать на рынке травку пастернак. Выйдя из-за стола и из прохода в отведенную ей комнату, Н. Я. на ходу зацепила дрожащей рукой тяжелый том Мандельштама, который я не успел досмотреть до конца, и унесла с собой. Я был несколько обескуражен, но, поднявшись на второй этаж, обнаружил третий том того же издания – статьи и письма, что несколько скомпенсировало мне временную потерю первого тома.

Вечером Н. Я., увидев, что мужчины играют в шахматы, тоже изъявила желание сыграть партию. Я вызвался быть ее противником. Трясущейся рукой бралась она за фигуры, но переставляла их довольно уверенно и быстро. Я старался не задерживать игру и отвечал в таком же темпе. Дебют Н. Я. разыграла слабо, и я начал внутренне раскаиваться, что вызвался играть с ней, – партия получалась неинтересной. Но тут моя противница нанесла мне довольно опасный тактический удар (какой-то вскрытый шах), который я не предусмотрел. Все же мне удалось как-то выкрутиться из неприятного осложнения, но при этом я недосчитался пешки. С этого момента в игре появилось напряжение, и могу сказать, что середину партии я провел в полную силу.

Понеся в конце ощутимые материальные потери, Н. Я. сражалась почти до самого мата. Огорченная поражением, она встала и ушла к себе. Кто-то из видевших нашу игру сообщил ей, что у меня в свое время был первый разряд по шахматам. Она немного воспрянула духом и вызвала меня к себе, чтобы я подтвердил ей это лично. Со своей стороны, она сообщила мне, что лет сорок не играла в шахматы, но когда-то ей дал несколько уроков известный мастер того времени Ильин-Женевский, а однажды она даже играла с гроссмейстером Боголюбовым. Я подтвердил, что эти имена мне хорошо знакомы, а также высказал восхищение ее способностью вести серьезную борьбу.

Н. Я. осталась довольна состоявшимся разговором и даже решила выйти поужинать вместе со всеми, вернее, просто посидеть за столом, так как у нее ужин уже был. Однако вскоре роль наблюдателя ей надоела, и она попросила налить ей немного водки. Ее опекунша Соня дала разрешение только на двадцать капель. Н. Я. с негодованием отвергла это предложение и потребовала налить ей полную рюмку. После водки она попробовала маринованных грибов и еще каких-то закусок, правда, в очень мизерных количествах. А дальше потребовала у Сони выдать ей папиросы.

На день по разрешению врача ей выделялось не более пятнадцати папирос, и этого ей, разумеется, не хватало. Ее обычная норма, как она мне сообщила, всегда была пятьдесят штук в день.

Я спросил:

– Почему «Беломор»? По привычке?

Она ответила:

– В память о великой стройке!

Расхрабрившись, я спросил, не пренебрегал ли водкой Мандельштам, могла ли вот так, в компании, выпить Анна Андреевна. Н. Я. вспомнила в связи с этим, что Мандельштам однажды на пари перепил одного, как она выразилась, «русачка»; а однажды, когда сама Н. Я. после какого-то застолья, не очень твердо держась на ногах, села где-то на ступенях лестницы, Мандельштам сделал ей строгое внушение:

– Если не умеешь – не пей!

С Анной Андреевной тоже было выпито много.

Когда разговор зашел о винах, я стал хвалить совершенно исчезающие из московских магазинов грузинские и с некоторым лукавством упомянул «Телиани» («Если спросишь „Телиани“»). Н. Я. восприняла это вполне серьезно и подтвердила, что «Телиани» – действительно прекрасное вино. Потом в ее пометах к стихотворению «Я пью за военные астры…» я прочитал против строк «Веселое асти-спуманте иль папского замка вино», что вина эти ей впоследствии удалось попробовать и они ей не понравились – грузинские лучше, например «Телиани»…

На следующий день с утра развернулись общественные работы: молодежь вместе с хозяйкой дома занялась огородом и садом, я с женой Кларой отправился на кладбище сажать цветы на могиле Бориса. Н. Я. еще не выходила из своей комнаты, так что я увидел ее, только возвратившись с кладбища, перед самым обедом. Она передвигалась по дому, ища папиросы и повторяя при этом низким прокуренным голосом:

– Сонька, дай папиросы!

Но «Сонька» не давала, увещевая «бабу Надю», что день только начался, а у нее еще есть в запасе одиннадцать папирос.

Увидев меня, Н. Я. предложила сыграть в шахматы. Какую-то часть партии она действительно могла провести неплохо, но на большее у нее не хватало сил. Вообще игра велась консультационно (еще больше, чем накануне, так как теперь Н. Я. более внимательно относилась к моим предостережениям). Очень плохие ходы я возвращал ей назад. В середине второй партии нас позвали обедать. Н. Я. сначала не хотела уходить от доски, но, услышав, что мне предстоит выпить пунша, который приготовлялся, пока мы играли в шахматы, согласилась. Она надеялась, что пунш несколько снизит мою шахматную бое способность. За стол она села в шали ручной вязки, которую ей накинула на плечи одна гостья, потому что было заметно, как ее пробирает озноб, – в доме было не очень тепло. Пообедала она быстрее всех и пошла поджидать меня за доской. Пунш действительно удался на славу, но был слишком горячим, так что я со стаканом медленно остывающего напитка в руке устремился за Н. Я. Мы доиграли партию, сыграли по требованию Н. Я. еще одну. Наконец, отчаявшись у меня выиграть, она прекратила игру. А я, окончательно осмелев, попросил у нее первый том Мандельштама, накануне унесенный ею в кабинет, и, получив утвердительный ответ, опять завладел им. Первым делом были просмотрены оставшиеся стихи – мне не терпелось выяснить, есть ли среди них неизвестные мне. Книга была испещрена пометами. Многие из них были известны мне по ее книгам воспоминаний, некоторые я видел впервые. Привожу здесь те, что запомнились: «У кого под перчаткой не хватит тепла…» – «кошельков не было и мелочь держали в варежках или в перчатках»; «Нрава он не был лилейного…» – приведен другой вариант: «Жил он на улице Ленина»; «Смотрите, как на мне топорщится пиджак…» – «как на памятнике»; в стихотворении «Мы живем, под собою не чуя страны…» – исправлены строки 3 и 4: «Только слышно кремлевского горца, / Душегубца и мужикоборца…»

«На Красной площади всего круглей земля…» – «попытка писать по социальному заказу»; «Твоим узким плечам под бичами краснеть…» – пояснено: «Мне или Марии Петровых»; напротив последнего двустишия того же стихотворения: «Марии Петровых, видно, испугался за нее»; «Наушнички, наушники мои!» – «слушая радио»; «Стрижка детей» – «пояснение к словам „в высшей мере“»; напротив строк:

И не ползет ли медленно по ним

Тот, о котором мы во сне кричим, —

Народов будущих Иуда? —

на полях начертаны два имени: «Гитлер» и «Сталин», потом к ним прибавлено еще третье – «Ленин»; «мальчик, красный, как фонарик» – «Павлик, сын хозяйки в Воронеже»; «Стихи о неизвестном солдате» – «Харджиев соглашался публиковать в 1973 году без стихотворения VIII»; против стихотворения VI (о черепе) помечено, что Мандельштам, записав его, сказал: «Видишь, как у меня череп расчирикался!»; стихи «Клейкой клятвой липнут почки…» и «К пустой земле невольно припадая…» – «обращены к Наташе Штемпель, в последнем строка: „неравномерной сладкою походкой“ – хромота Наташи»; «На меня нацелилась груша да черемуха…» – помечено: «Я и Наташа Штемпель»; «Как по улицам Киева-Вия…» – «очень любил Киев».

В пометах к примечаниям составителей Н. Я. опровергает существование посвящений в стихах, обращенных к Анне Ахматовой, и утверждает, что никаких посвящений не было (например, над стихотворением «Твое чудесное произношенье…», а над стихотворением «Сохрани мою речь навсегда…» посвящение А. А. А. зачеркнуто шариковой ручкой). Против слов Марины Цветаевой о том, что стихи «Не веря воскресенья чуду…» и «На розвальнях, уложенных соломой…», обращенные к ней, не имели посвящения при публикации только потому, что Мандельштам «боялся молодой и ревнивой жены», написано: «свинство!»; зачеркнуто утверждение о том, что Есенин был антисемитом, написано: «Есенин не был антисемитом, но употреблял слово „жид“».

Когда Н. Я. снова вышла в общую комнату, я сообщил ей, что имеющиеся у меня списки стихотворений Мандельштама довольно полны. Она заметила на это, что действительный тираж Цветаевой, Мандельштама и Ахматовой сейчас даже невозможно учесть. Предложила мне посмотреть второй том. Сама принесла его и показала мне стихотворение «Все чуждо нам в столице непотребной…» – я признался, что не знаю его, и попросил разрешения записать. Потом Н. Я. показала другое: «Где ночь бросает якоря…», которое я тоже записал в свой блокнот, сидя рядом с нею.

Подходило время уезжать. В последний раз пили чай, сидя, как и накануне вечером, за журнальным столиком. Клара сняла с плеч понравившуюся Н. Я. шаль и накинула на нее. Н. Я. отнекивалась, говоря: «Мне грех дарить, я все равно передарю кому-нибудь другому. У меня для старухи и так вещей много». Но в конце концов она уступила. Снова требовала у Сони папиросы. Узнав, что я пишу стихи, с ухмылкой уточнила: «Стишки?»

Прощались в сенях. Н. Я. тоже вышла, пригласила заходить к ней в Москве, а специально для меня добавила: «Сыграем в шахматы». Уже когда мы подходили к калитке, крикнула вдогонку: «Соньке шаль не подарю!»

Это было 2 мая 1978 года, прошло ровно сорок лет со дня ареста Мандельштама в санатории «Саматиха» (станция Черусти). Н. Я. никак не обмолвилась об этой годовщине, а я, разумеется, не мог напоминать ей об этом.

3–5 мая 1978 года

Позже под впечатлением этой встречи написалось стихотворение, посвященное Н. Я. Мандельштам:

Судьбой нещадно бита, но жива,

В своей квартире, что не снилось даже,

Сжимает книгу мужнину вдова —

У строк его, у истины на страже.

Ее характер облику под стать:

Как шило взгляд, поджаты губы сухо.

Нет, вам ее старушкой не назвать

И не заластить – колется старуха!

Она с судьбой закончила свой спор,

Но знает цену людям и поэтам

И папиросы марки «Беломор»

Предпочитает модным сигаретам.

Вся жизнь ее уже не быль, а миф —

Она такую вытерпела муку…

Почту за счастье, голову склонив,

Поцеловать трясущуюся руку.

С Валентином Непомнящим

С Валентином и Татьяной Непомнящими я познакомился в электричке, отправлявшейся в один из погожих летних дней от Белорусского вокзала в сторону Можайска. Мы ехали к Гале Балтер в Малеевку. С большой долей вероятности могу предположить, что это было 7 или 8 июля 1979 года и ехали мы отмечать посмертное шестидесятилетие Бориса Балтера, который родился 6 июля 1919 года. Но 6-е пришлось в тот год на пятницу, и поэтому встреча была перенесена на субботу или на воскресенье.

Валентин имел вполне артистический вид: из-за расстегнутого ворота белой рубашки виднелся нашейный платок пестрой расцветки. Я тогда еще и предположить не смог бы, что буду когда-нибудь всерьез заниматься биографией и творчеством Пушкина, но с большим интересом прислушивался ко всему, что рассказывал Валентин. Рассказывал он тоже весьма артистично, а Татьяна в соответствующих местах сопровождала его рассказы звонким смехом.

Подробности того дня в памяти не сохранились, запомнилось только, что после застолья Татьяна по чьей-то настойчивой просьбе издевательски пародировала «Интернационал». Это был ее коронный номер. Основной мишенью пародии являлась чрезвычайная агрессивность текста коммунистического гимна, подчеркнутая Таниной интонацией и мимикой с такой выразительностью, что часть слушателей была повергнута в гомерический хохот. Валентин пел после Татьяны (или до нее) русские народные песни с подчеркнутым оканьем и ёканьем…

Потом были вечера Непомнящего в музее Пушкина, где он по главам читал и комментировал «Евгения Онегина». Зал всегда был полон. Читал он замечательно, не нарушая ритмику стиха, чем так часто грешат профессиональные исполнители. Комментарии были глубоки и остроумны. Каждая его реплика по поводу пушкинского текста вызывала неподдельный интерес. Атмосфера творческого сопереживания и соучастия слушателей овладевала переполненным залом.

После окончания вечера избранные допускались во внутренние помещения, кажется, это был кабинет заместителя директора по научной работе Натальи Ивановны Михайловой. Устраивалось импровизированное застолье с чаем, пирожками и печеньем. Там хозяйкой была Анна Соломоновна Фрумкина, одна из старейших сотрудниц музея, бессменный организатор всех культурных мероприятий, в том числе и вечеров Непомнящего.

Примерно в эти годы я начал перечитывать Пушкина. Поводом послужило очередное издание полного собрания его сочинений в десяти томах под редакцией Б.В. Томашевского (оно переиздавалось несколько раз). Получая новый том, я добросовестно просматривал его и перечитывал то, чего не читал в школьные годы, или то, что плохо помнил. Так мое внимание привлекла повесть «Пиковая дама», я ощутил в ней постоянно подчеркиваемую автором таинственность, какую-то мрачновато-торжественную таинственность, добавлю я. В это же время в поле моего зрения каким-то образом попал ленинградский журнал «Звезда» со статьей Натана Эйдельмана, посвященной загадочному эпиграфу к повести. Это, если использовать язык автомобилиста, оказалось искрой, произошло зажигание – только вместо двигателя внутреннего сгорания заработало мое воображение.

Я бросился расшифровывать таинственные намеки и недоговоренности Пушкина. Получилось что-то вроде литературоведческой статьи какого-то колоссального объема, в которую я постарался втиснуть все мои догадки и предположения относительно повести, привлекая попутно и другие пушкинские произведения, как-либо соприкасающиеся с «Пиковой дамой».

Настала пора показать кому-нибудь мой литературоведческий опус. Я дал прочесть его Борису Биргеру, но тот, полистав, отмахнулся, сославшись на свою некомпетентность в данном вопросе, и посоветовал обратиться к Непомнящему. Так началось мое личное общение с ним.

Валентин отнесся к написанному вроде бы вполне благожелательно, отметил даже несколько наблюдений, действительно любопытных для него, но заключил, что до публикации еще очень далеко: нужно чистить текст, убирать лишнее, а главное, четче сформулировать основную идею статьи.

Разговор наш происходил в редакции журнала «Вопросы литературы», где Валентин занимал довольно просторный кабинет. Подниматься к нему нужно было по лестнице, его кабинет находился на самом верху, как бы на втором ярусе девятого этажа, занимаемого редакцией. Стены кабинета были увешаны рукописными листочками, портретами Пушкина и его современников, вдоль одной из стен была приколота кнопками хронологическая таблица, охватывающая все пушкинское творчество. Редакция, как и сегодня, располагалась в известном старым москвичам доме Нирнзее в Гнездниковском переулке. Из окна Валиного кабинета открывался фантастический вид на самый центр Москвы – поверх крыш соседних зданий виден был Кремль.

С Непомнящими, еще до того, как стала моей женой, дружила Ира, часто бывала у них. Даже ездила с ними в кратковременные поездки. Рассказывала со смехом, как была с ними в Ленинграде. Чета Непомнящих поднималась после полудня, долго собиралась и, в конце концов, покидала пристанище в шесть-семь вечера.

После нашей женитьбы Валентин и Татьяна несколько раз бывали у нас, в квартире на Комсомольском проспекте. На стене в большой комнате на самом видном месте висел их двойной портрет, подаренный Ире Биргером. Увидев его, придя к нам в гости первый раз, они вроде бы шутливо, но, как оказалось впоследствии, всерьез заявили на него свои права: будто бы Биргер обещал подарить портрет им. В следующий раз они пришли с большим холщовым мешком, в который быстренько снятый ими со стены портрет и был запихнут. Мы были несколько растеряны из-за их напора и не оказали захватчикам должного сопротивления.

В 1984 году мы были на праздновании пятидесятилетия Непомнящего. Торжество происходило на квартире у кого-то из их артистических подруг в каком-то приарбатском переулке. Перед началом застолья Валентин прочел молитву, что показалось нам несколько нарочитым, потому что за столом наверняка находились и неверующие. Было много народа, в основном актрисы московских театров, много поздравлений. Я зачитал свое, стихотворное, на двух страницах, написанное онегинской строфой.

В конце того же года (или в начале следующего), ненадолго заехав к Непомнящим с каким-то поручением от Иры (она недавно родила нашего сына Мишу), я застал у них отца Валентина из Суздаля, весьма колоритную фигуру. Кажется, как раз в это время из-за конфликта с местными иерархами отец Валентин перешел со своим приходом в зарубежную церковь. Ира рассказывала мне, что когда-то была у него в гостях с большой московской компанией, в том числе с Биргером и Непомнящими. Отец Валентин сам не пил, но гостей настойчиво потчевал водкой (стол, конечно, ломился от закусок). А если кто-то пытался пропустить тост, внушительно замечал отстающему от компании: «Кто меня не любит, тот не пьет!» А наливал он не помалу!

Непомнящий, как уже упомянуто, входил в те годы в тот же круг, что и Борис Балтер. Он позировал Борису Биргеру для групповых портретов вместе с Бенедиктом Сарновым, Фазилем Искандером, Олегом Чухонцевым, Владимиром Войновичем, Юлием Даниэлем, Эдисоном Денисовым.

Последняя встреча в этом кругу происходила, по-видимому, в феврале 1987 года. Потому что, как я помню, это было в конце зимы или в начале весны, а причиной для сбора друзей в это время мог послужить день рождения Гали Балтер (15 февраля). Из присутствовавших кроме Непомнящих помню Бориса Биргера, Игоря Виноградова с женой Ниной, Бенедикта Сарнова с женой Славой, Валентина Петрухина, физика-экспериментатора, друга Владимира Войновича (сам Войнович уже давно жил в Германии), с женой Ирой.

За столом разговор зашел о недавней (октябрь 1986-го) скандальной переписке Натана Эйдельмана с Виктором Астафьевым. Все дружно возмущались антисемитским духом письма Астафьева, и это вызвало резкую отповедь Непомнящего: «Эйдельман спровоцировал его на такой ответ своим письмом», – попытался возразить Валентин. Еще он в весьма восторженных тонах отозвался об Астафьеве и как о писателе, и как о человеке, что, как говорится, подлило масла в огонь. Разговор принял скандальный оборот, эмоционально несдержанный Биргер готов был чуть ли не перейти к выяснению отношений со своим дотоле ближайшим другом на кулаках. Присутствующие, конечно, удержали его от крайностей, но Непомнящие покинули омраченное скандалом торжество.

Это было концом их отношений с прежде дружеским кругом.

Только мы с Ирой как самые молодые в этой компании, сохранив с Непомнящими прежние отношения, взяли на себя роль примирителей старых приятелей. Так, бывая у Сарновых, старались сказать добрые слова о Валентине, а бывая у Непомнящих, сделать то же самое в отношении Сарновых. Нужно сказать, что со временем и они стали отзываться друг о друге (в человеческом плане, но не в идейном!) вполне толерантно.

В 1987 году у нас с Ирой появилась машина, желтенький «Запорожец». Несколько раз мы ездили с Валентином в деревню Махра за Сергиевым Посадом, где у Непомнящих есть дом. В первую же поездку меня оштрафовали за превышение скорости. Валентин и Ира сидели в машине, пока я разбирался с милиционерами. Возвратившись за руль, я не только не ощутил никакого сочувствия с их стороны, но на несколько минут стал еще объектом всевозможных шуток и прибауток.

Махра оказалась замечательной деревушкой, утопающей в зелени деревьев и трав. Дом Непомнящих снаружи представлял собой обыкновенную избу с настоящей русской печью и полатями внутри. Впрочем, обставлен он был вполне по-городскому, со всевозможными электрическими светильниками под симпатичными абажурчиками и полочками по стенам. На участке был большой огород с посадками картофеля, свеклы и капусты. Были и плодовые кусты, и деревья. Достопримечательностью дома был сибирский кот Маус, который нередко находился на плечах у Валентина. Маус не церемонился с хозяином и, карабкаясь к нему на плечи, иногда довольно больно всаживал ему в спину когти. Не пренебрегал Маус охотой на легкомысленных птичек, подлетавших слишком близко, за что был осуждаем хозяевами.

Однажды мы приехали в Махру поздней осенью вдвоем с Валентином. На застекленной террасе, служившей кухней, он быстро растопил дровами небольшую печурку, и сразу стало тепло и уютно. Затем Валентин затопил и русскую печь, тоже дровами. А в нашей деревне Вертошино печи топятся исключительно углем. Из чего можно сделать вывод, что в Подмосковье в разных районах существовали разные уклады.

Последний раз мы с Ирой были в Махре году в 1994-м – год установить легко, потому что в ту же осень мы наш «Запорожец» продали. Мы к тому времени по разным причинам несколько отдалились от Непомнящих, редко бывали у них, общались в основном по телефону. Тут сказалась и разная оценка происшедших в России политических перемен. Но в Махре было все так же хорошо. Так же великолепен был кот Маус. Говорили о многом, в том числе об экспансии католицизма на православном пространстве, а также и шутили, и смеялись. Но когда ехали назад, Ира, припомнив Александра Николаевича Островского, со смехом сказала мне: «Для Вали и Тани католики чуть ли не люди с песьими головами».

В конце восьмидесятых Непомнящего пригласили в Институт мировой литературы возглавить пушкинскую группу. Вскоре я получил от него приглашение участвовать в работе только что созданной им Пушкинской комиссии. Комиссия собиралась раз в две недели, на ее заседании обсуждались доклады и сообщения пушкинистов, в ее работе в те годы принимали участие известные филологи: А. Л. Гришунин, С. Г. Бочаров, А. П. Чудаков, А. Д. Михайлов, Р. И. Хлодовский, М. Ф. Мурьянов, В. Д. Сквозников, Л. О. Осповат, П. В. Палиевский. Вскоре и мне была предоставлена возможность выступить со своей работой об историческом подтексте «Пиковой дамы», так теперь называлась та моя первая пушкиноведческая статья, о которой я упоминал чуть раньше. Я чувствовал себя в кругу филологов очень неуверенно, волновался больше меры, но доклад мой был выслушан с большим вниманием и в целом получил одобрение. Замечена была и моя скромность. Так, Виталий Дмитриевич Сквозников сказал с полуулыбкой: «Приятно слышать, когда докладчик говорит „можно предположить“ вместо более категоричной формулировки».

Несколько лет спустя, когда я чувствовал себя здесь уже более уверенно, мой доклад об апокрифическом четверостишии «Восстань, восстань, пророк России…» вызвал восторженную оценку интеллигентнейшего Андрея Леопольдовича Гришунина, который долго еще, встречая меня в коридорах или на лестнице института, благодарил за полученное им от моей статьи удовольствие.

Пушкинская комиссия продолжает свою работу и сегодня, хотя большинство из перечисленных мною выше корифеев уже ушли из жизни. Не могу не отметить, что в качестве председателя комиссии Валентин Семенович (так я его здесь называю) всегда весьма демократичен (иногда даже слишком) во время разворачивающихся порой бурных дискуссий и безгранично доброжелателен к выступающим, что также имеет, к сожалению, свою оборотную сторону…

Непомнящие всегда находились в оппозиции ко всему американскому, начиная от образа жизни и заканчивая «Макдоналдсом», однако иногда, позвонив вечером, я узнавал, что Непомнящие смотрят по телевизору американский фильм. Никогда не проявляли они интереса к поездке за границу. Собирались отказаться от участия в конференции 1999 года в Париже, посвященной 200-летию Пушкина. Но потом все же поехали. Помню, как вечером в день прилета мы шли большой компанией по Латинскому кварталу, где-то недалеко от Люксембургского сада. День был напряженный, все чувствовали усталость, Татьяна шла в домашних тапочках, потому что за день натерла ноги, и постоянно повторяла: «Надо же, я чувствую себя в Париже как дома!»

Непомнящего принимали на конференции с большим почетом. Его и Татьяну поселили в профессорских апартаментах в здании Сорбонны, это был верхний этаж с колоссальной по размерам кухней, где часть нашей делегации собиралась каждый вечер, закупив предварительно несколько бутылок бордо и закуску в близлежащем магазине «Европа-дисконт». Тут кроме временных хозяев неизменно присутствовали Юрий Николаевич Чумаков, Ирина Сурат, Мария Виролайнен, Алексей Песков. В разгар застолья приходил с бутылкой дорогого вина (не то что купленное нами!) Семен Шварцбанд, интересный собеседник, проводивший параллели между Россией и Израилем, в котором прожил к тому времени 20 лет. Высказывал убеждение в похожести политической ситуации в обеих странах: и в той и в другой население идеологически расколото надвое и примирения не предвидится. С Юрием Николаевичем Чумаковым мы оказались соседями по гостинице, что дало мне возможность поближе познакомиться с этим замечательным человеком и выдающимся филологом.

Потом мы еще несколько раз встречались в Москве. Однажды у Непомнящего летом. Татьяна была на даче, а Валентин приехал на несколько дней в Москву, чтобы принять приехавшего из Новосибирска Юрия Николаевича, который обычно останавливался у них в квартире. По дороге к ним я купил бутылку сухого вина, но по удивленным выражениям лиц известных филологов понял, что совершил ошибку. Пришлось быстро наведаться в соседний магазин и во исправление ошибки купить бутылку «Богородской» водки (такая тогда была популярна марка).

Возвращаясь к парижской конференции, завершу краткие воспоминания о ней несколько легкомысленной зарисовкой. На ее торжественном закрытии в одной из университетских аудиторий я, сидя рядом с Ириной Сурат, обратил ее внимание на три клюющих носом профиля: в боковом ряду, чуть приподнятом над серединой аудитории и отделенном от нее деревянным барьером (что-то вроде ложи), сидели друг за другом Валентин Непомнящий, Сергей Бочаров и Юрий Николаевич Чумаков. Все трое после вчерашнего последнего дружеского застолья в апартаментах Сорбонны имели весьма утомленный вид. По этому поводу я процитировал Пушкина:

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков, —

чем заслужил улыбку своей собеседницы.

А в 1999-м, после Парижа, я побывал еще в Красноярске, где к 200-летию со дня рождения Пушкина издали роскошное полное собрание его сочинений на средства местного предпринимателя Анатолия Быкова, владельца Красноярского алюминиевого завода. Быков в тот момент уже сидел в тюрьме – там велась многолетняя борьба за контроль над производством алюминия. Перипетии этой борьбы освещались в центральной прессе. Фонду Быкова важно было отметиться в положительном деянии, поэтому на презентацию собрания сочинений они пригласили от Института мировой литературы Непомнящего, но он попросил меня поехать вместо него. Был кто-то и из Петербурга, из Пушкинского дома, но уже не помню кто. Презентация проходила в областном драматическом театре.

Здесь мне довелось познакомиться с Виктором Астафьевым. Я сидел в артистической комнатке за сценой, когда он вошел в сопровождении профессора Красноярского университета. Радушно поздоровался со мной, спросил, откуда я, уселся на соседний стул и стал расшнуровывать лакированные ботинки: «Жмут ужасно», – пожаловался он вслух. Да и парадный темный костюм, видимо, тоже порядком стеснял его. Потом он без какой-либо агрессии, вполне миролюбиво фактически повторил то свое злополучное утверждение из переписки с Натаном Эйдельманом: «Вот придет когда-нибудь время, и о Пушкине писать будут русские литературоведы».

Выступал он хорошо, просто и выразительно, в конце выступления поблагодарил Анатолия Быкова за это издание Пушкина на хорошей финской бумаге, в переплете из настоящей голландской кожи и т. д.

Потом был богатый фуршет (фонд Быкова не поскупился). Когда я с рюмкой проходил мимо столика, вокруг которого группировалось окружение Астафьева, его жена, маленькая, подвижная, по виду совершенно деревенская женщина, очень приветливо обратилась ко мне с каким-то вопросом. Потом пригласила выпить вместе с ними, что я и сделал, чокнувшись и с ней, и с Виктором Петровичем, и с профессором Красноярского университета, и еще с кем-то из красноярских знаменитостей, а потом обмолвился с ними несколькими фразами. На прощание получил от жены Астафьева приглашение приехать к ним в деревню Овсянки погостить…

2011 год

«На божественном уровне горя и слез…»

(Семен Липкин)

Семен Израилевич Липкин (1911, Одесса – 2 003, Переделкино) был не только замечательным поэтом, но и непревзойденным переводчиком восточной поэзии, восточного эпоса. В его переводах на русский вышли киргизский эпос «Манас», эпическое повествование калмыков «Джангар», эпическая поэма Фирдоуси «Шах-наме», трагическая история любви «Лейли и Меджнун» Навои. Но последние десятилетия жизни Семен Липкин воспринимался прежде всего как выдающийся русский поэт. Вместе с Арсением Тарковским и Марией Петровых он входил в замечательный поэтический триумвират, до уровня которого из их современников-поэтов дотягивали немногие. Не лишен интереса факт дружеского общения каждого из них со своими ныне прославленными старшими современниками Анной Ахматовой, Борисом Пастернаком, Мариной Цветаевой, Осипом Мандельштамом. Признание Арсения Тарковского по этому поводу: «Я ветвь меньшая от ствола России», – мог бы сделать и Семен Липкин. Но и без этого признания вся его поэзия воспринимается ныне как полноценное продолжение традиций знаменитых предшественников.

Родной город Липкина Одесса навеял ему немало лирических сюжетов, воплотившихся в его стихах, подарил ему дружбу с Эдуардом Багрицким, по совету которого в 1929 году он отправился «покорять столицу», где окончил институт, выучил персидский язык, стал переводчиком.

Мне посчастливилось в течение ряда лет быть знакомым с Семеном Израилевичем и его женой, прекрасной поэтессой Инной Лиснянской.

Впервые я встретился с Липкиным в загородном доме Бориса Балтера.

В один из приездов к Борису, году в 1972-м, я встретил пожилого, очень серьезного и внутренне сосредоточенного человека с негромким голосом, южным выговором и мягкими интеллигентными манерами, пришедшего из писательского дома. Это был Семен Израилевич Липкин – известный переводчик восточной поэзии, сам напоминавший восточного мудреца и прорицателя. Борис его очень высоко ценил. Он как раз недавно прочел в рукописи тогда еще, конечно, не изданную поэму Липкина «Техник-интендант», которую считал достойной уровня «Поэмы без героя». И такая оценка не была совсем безосновательной. Поэма в самом деле удостоилась от самой Ахматовой высокой похвалы, о чем Липкин поведал в воспоминаниях о встречах с нею:

«В 1961 году я закончил свою главную стихотворную работу – поэму „Техник-интендант“. Анна Андреевна выразила желание послушать поэму. Ахматова жила тогда на проспекте Мира у Нины Леонтьевны Манухиной-Шенгели. Я часто бывал в этом доме, так как дружил с покойным Георгием Аркадьевичем…

Поэму я читал обеим – Анне Андреевне и Нине Леонтьевне, читал долго, больше часа. Я заметил слезы на глазах Анны Андреевны.

Пришло лето. Анна Андреевна подарила мне свою маленькую книжицу в черном переплете, вышедшую в серии „Библиотека советской поэзии“. Вот надпись:

„С. Липкину, чьи стихи я всегда слышу, а один раз плакала.

Ахматова,

6 июля“».

Но продолжу свой рассказ. Был нежаркий летний вечер, за окнами в саду шумела листва. Разговор велся полушутливый. Семен Израилевич красочно рассказывал про какого-то старорежимного петербургского дворника, который после эмиграции хозяев продолжал усердно наблюдать за их бывшим домом. Дворник был уверен, что хозяева обязательно вернутся и восстановится старый порядок. О революционной смуте 1917 года дворник говорил: «Жили мы, жили – и вдруг эта несчастя», подразумевая приход к власти большевиков. Байка Липкина вызвала одобрительный смех Бориса и его жены Гали. А на меня этот рассказ произвел иное впечатление, потому что, будучи уже вполне оппозиционно настроенным по отношению к действующей власти, к октябрьскому перевороту и Ленину я еще был вполне лоялен. В то время, как говорится, до меня еще «не дошло». Я работал инженером, и в моей профессиональной среде если что и критиковали, то только происходящее. Да и свежи еще в памяти были поэма глубоко почитаемого мною тогда Андрея Вознесенского «Лонжюмо» (1962) и его же стихи «Секвойя Ленина» (1962) и «Уберите Ленина с денег» (1967).

Я впервые слышал столь крамольные речи, высказываемые вслух спокойным голосом, как вполне очевидные вещи. И можно сказать, что после недолгого осмысления всего слышанного в доме брата моя политическая девственность в вопросе об «октябре» и его вожде была окончательно потеряна.

Но вообще беседы Липкина с Балтером всегда были чрезвычайно содержательными, потому что и тот и другой не терпели пустого трепа.

Когда-то в другой раз, это было уже в 1974-м, Семен Израилевич благосклонно отозвался о моей первой публикации в «Юности», показанной ему Борисом. Там в стихотворении о стариковской чете интеллигентов были такие строки, непонятно как прошедшие цензуру: «…Здесь пили чай, в сердцах кляли Лысенко, / В языкознанье понимали толк!» – с явной отсылкой к знаменитой песне Юза Алешковского «Товарищ Сталин, вы большой ученый…».

Но я, как и тогда, считаю это проявлением его любезности по отношению к моему старшему брату, который был сердечно рад моему успеху.

В том же году в Доме книги на Новом Арбате мне посчастливилось приобрести книжку стихотворений Семена Липкина, изданную в Элисте (столице Калмыкии), и я смог даже по этой куцей книжке оценить его как поэта. Чего стоит хотя бы стихотворение «На Тянь-Шане»:

…В мастерскую, кружась над саманом,

Залетает листок невзначай.

Над горами – туман. За туманом —

Вы подумайте только – Китай!..

Или «Кавказ подо мною»:

…Пусть три тысячи двести над уровнем моря,

Пусть меня грузовик мимо бездны провез,

Все равно нахожусь я над уровнем горя,

На божественном уровне горя и слез…

С тех пор стихи Семена Липкина всегда со мной.

Позже мне посчастливилось познакомиться и с Инной Львовной Лиснянской, человеком очень щедрым и преданным. Она была большим другом жены, а к тому времени уже вдовы Балтера (моей будущей тещи).

После смерти Бориса в том же 1974 году Галя каждый год дважды собирала его друзей: 8 июня (в день смерти) и 6 июля (в день его рождения). Встречались у могилы Балтера на кладбище в Старой Рузе, на горке под соснами. Потом пешком через лес шли в Вертошино. Это примерно два километра. Друзья, которым такой переход был тяжел, ожидали в доме. Застолья проходили шумно, было много воспоминаний, нередко смешных. Инна Лиснянская и Семен Липкин были частыми участниками этих поминальных встреч.

В узком кругу Липкин нередко касался той или иной степени сервилизма некоторых известных поэтов, с которыми был близко знаком. Так, Александр Межиров, по его рассказам, клялся, что больше не станет печатать свое широко известное и ласкающее правильный идеологический слух стихотворение «Коммунисты, вперед!..». А вышедшая вскоре после этого новая межировская книга открывалась как раз этими стихами. Доставалось и Смелякову, которого Липкин называл по имени: Ярослав. Поминался и Кайсын Кулиев, который уже в пору своей всесоюзной славы будто бы не упускал случая подтвердить свою преданность власти; что-то смешное рассказывал Семен Израилевич и про Джамбула. Но все говорилось без толики злости или (боже упаси) зависти. Все это он рассказывал, добродушно посмеиваясь, как рассказывается о тех или иных проделках талантливых людей.

Однажды Семен Израилевич и Инна смотрели машинописную подборку моих стихов, смотрели раздельно и оставили на полях свои галочки против стихотворений, которые казались им более удавшимися. Чаще всего галочки не совпадали.

Несколько раз я встречал Семена Израилевича и Инну в Книжной лавке писателей на Кузнецком мосту. Хорошие книги были тогда в большом дефиците, и писатели, чтобы не пропустить новинку, иногда собирались на втором этаже книжной лавки в большом количестве. Зрительно Липкин и Лиснянская до сих пор видятся мне будто спаянными друг с другом, будто идущими рука об руку. Так оно и было на самом деле.

Во время скандала с «Метрополем» в 1980 году они вслед за Василием Аксеновым, негласным лидером авторского коллектива альманаха, вышли из СП, продемонстрировав таким образом неприятие репрессий, которым подверглись со стороны литературного начальства два самых молодых автора альманаха.

Василий Аксенов, который был тогда еще полон жизненных сил, уверенности в себе и надежд, связанных с написанными, но неопубликованными по причине несовместимости с советской идеологией романами «Ожог» и «Остров Крым», и у которого были уже свои неразрешимые счеты с советской властью, эмигрировал в США, а Липкин и Лиснянская остались на родине, неся все тяготы положения изгоев.

Но Аксенов не забыл их – у же в 1981 году в легендарном ныне издательстве «Ардис» вышел большой том стихотворений Семена Липкина «Воля», подготовленный к печати Иосифом Бродским. Позднее Бродский скажет об этом в одном из интервью, что ему «в некотором роде повезло» составить «тамиздатское» липкинское избранное. И добавит там же: Липкин пишет «не на злобу дня, но – на ужас дня».

У меня хранится эта книга с дарственной надписью моей покойной теще: «Чудной Галочке – любящий ее С. Липкин. 12.VIII.1983».

В письме от 8 ноября 1981 (?) года Липкин писал Аксенову: «…Вася, я Вам очень благодарен за все, что с Вашей помощью со мной произошло и происходит…»

Потом в «Ардисе» была издана книга его стихов и поэм «Кочевой огонь», а также книга стихов Инны Лиснянской «На опушке сна» (1984).

Вместе с Ирой, ставшей к этому времени моей женой, мы в середине восьмидесятых посещали Липкиных на улице Усиевича, где у них была квартира в том доме, где располагался Всесоюзный литфонд.

В это время Липкин дал нам прочесть на два-три дня заграничное, то есть еще подпольное издание «Жизни и судьбы» Василия Гроссмана, своего ближайшего и уже покойного к тому времени друга.

Семен Израилевич с Инной продолжали бывать в доме Балтера. Теперь за ними велось наблюдение спецслужб, во всяком случае, они так считали. В Малеевку им хода не было: вышедшим из СП путевку никто не дал бы, да и им самим не очень-то хотелось общения со своими бывшими коллегами.

Друзья-доброхоты устраивали их несколько лет подряд в обычный советский санаторий, находящийся километрах в пяти от Малеевки, на высоком берегу реки Рузы. Отдыхающие там граждане Липкина, по его и Инниному, в целях конспирации, умыслу, величали Семенычем, приглашали сыграть в домино или в шашки. И никто из них и понятия не имел, что за Семеныч обитает здесь вместе с ними.

Мне приходилось несколько раз доставлять поэтическую чету туда или оттуда на своем желтеньком «Запорожце», купленном на гонорар за вышедшую в 1987 году первую книжечку стихов. Тогда еще на гонорары рядовому письменнику можно было что-то купить! Так я привозил их на дни памяти Бориса, а обратно, после застолья, они отправлялись на такси.

Сейчас уже не вспомнить дату, но однажды Семен Израилевич с Инной встречали вместе с нами Новый год в Вертошино, где всегда отмечался этот праздник. С какого-то времени повелось, что я обязательно должен был спеть на новогоднем застолье «Утро туманное, утро седое…»: то ли действительно нравилось, как я пел этот мой любимый романс, то ли в этом была какая-то не разгаданная мною игра, то ли просто, независимо от моего пения, эта грустная мелодия брала за душу. Но в этот раз, только я закончил пение, Семен Израилевич попросил Инну тоже спеть ее любимое. И Инна запела: «Миленький ты мой, возьми меня с собой, / Там, в краю далеком, буду тебе женой…» Такими печальными интонациями запомнилась мне та новогодняя ночь.

Инна, под стать Липкину, была очень доброжелательна, скромна в манерах, но не чужда эффектных поступков, свойственных родившимся на Кавказе. Однажды, случайно оказавшись у нас в день рождения Иры и узнав об этом во время застолья, царственным жестом сняла с себя красивое колье кавказской чеканки, которое всегда носила, и протянула в качестве подарка. Ира наотрез отказалась взять столь дорогую для дарительницы вещь, но Инна была непреклонна и в конце концов настояла на своем.

В середине восьмидесятых (компетентные органы никогда не простаивали без дела!) Липкина как-то, то ли явившись к нему, то ли вызвав к себе на беседу, очень грозно предупредили, что соседи и другие знающие его люди возмущены его политическими воззрениями, сотрудничеством с западными издательствами и т. п. Вывод был предельно ясен: «они» не смогут в дальнейшем оградить его от возмущения патриотически настроенных советских граждан. Но Липкин – ему уже было далеко за семьдесят – не стушевался:

– Вот видите, – парировал он выпад КГБэшника, – а меня как раз недавно поздравил и пожелал здоровья и успехов районный военком!

И он показал поздравительное письмо из военкомата. Дело происходило в канун праздника Победы или после него, а Липкин в 1941–1945 годах сражался в рядах 110-й Калмыцкой кавалерийской дивизии.

– Какая-то у вас тут вышла несогласованность, товарищи, – заключил Семен Израилевич.

Последний раз я был в доме на улице Усиевича в 1995 году. Пришел один. Жена была занята срочной работой, по которой истек срок сдачи, – она была тогда уже входившей в известность переводчицей французской литературы, да и сыну нашему в тот момент только исполнилось десять. Пили кофе втроем с Инной, обсуждали, как всегда в России, политические новости. Потом Инна предложила перейти в кабинет Семена Израилевича, показав этим (а может быть, и сказав, не помню) без всякой обиды: знаю-знаю, что он интересует вас гораздо больше, чем я!

На память об этой встрече осталась весьма любезная, полностью в его духе, липкинская надпись на титуле книги «Письмена», вышедшей в «Худлите» в 1991 году и принесенной мною с собой: «Виктору Есипову с Новогодним пожеланием счастья ему и его отличным стихам. 2.1.95. С. Липкин».

Потом, спустя восемь лет, были похороны в Переделкино…

2017 год

Москва, август 1991 года

Текст, который предлагается вашему вниманию, ни в коем случае не хроника памятных дней августа. Это всего лишь воспоминания частного лица, свободного от каких-либо групповых или партийных пристрастий. Они написаны более чем через год после происшедших событий, поэтому какие-то детали успели выпасть из памяти. Однако ни в одной строке написанного автор не позволил себе сомнительную смелость домысливать или реконструировать происшедшее. Все, описанное на этих страницах, увидено и пережито самим автором, которому посчастливилось быть очевидцем и в какой-то степени участником происходящего. Никакой дополнительной информации, какая могла быть почерпнута впоследствии из печатных источников или из воспоминаний других лиц, здесь нет. Беглые зарисовки происходившего, содержащиеся здесь, глубоко субъективны. События исторического значения невольно вплетаются в повседневную жизнь автора этих строк и его близких, как это и было на самом деле в те августовские дни 1991 года.

19 августа, понедельник

В этот день мы встали несколько позже обычного. Накануне вечером вернулись с дачи, где на попечении бабушки (вернее, бабушек – летом их оказывалось на даче несколько) остался наш семилетний сын Миша. Работал я во Всесоюзном Пушкинском обществе ответственным секретарем. Стол мой размещался в одном из отделов Советского фонда культуры на Гоголевском бульваре – детища так называемой горбачевской перестройки. На службу я уходил около десяти утра, чтобы в десять или чуть позже быть на месте. Иногда заезжал на своем видавшем виды «Запорожце» в ближайшие продуктовые магазины. Вот и в это утро оказался я на Фрунзенской набережной, где в многолюдной очереди за молоком случайно услышал поразившую всю страну новость. Собственно, услышал я разговор стоящих сзади меня женщин, вернее, отдельные слова из него, резанувшие еще не осознанной тревогой: «…будто бы заболел…», «чрезвычайное положение…», «…Горбачев…».

– Кто заболел? Где чрезвычайное положение? – неожиданно для себя самого обратился я к ним, обернувшись.

Они были удивлены моей неосведомленностью и пересказали вкратце, что слышали по радио о происшедшем перевороте.

Я был потрясен, мгновенно и глубоко. Хотя о возможности переворота в последнее время много говорилось и писалось, внутренне мы, рядовые граждане, не были готовы к такому развитию событий. Всегдашняя наша надежда на лучшее не позволяла в полной мере поверить в реальность мрачных прогнозов. «Неужели все кончено, – подумал я, – и вторая советская оттепель завершилась крахом? А все это результат беспринципности Горбачева, его двоедушия и безволия!..» Однако к обычному для меня возмущению в его адрес прибавилось и чувство сострадания поверженному. Ведь его предало ближайшее окружение: «Хорош политик!..»

Возвратившись домой с пакетами молока в руках, я бросил жене, едва сдерживая спазм в горле: «Ну, Миша доигрался!..» Она моментально включила радио, где в очередной раз зачитывались документы путчистов, выдержанные в традиционно-железобетонном коммунистическом стиле…

На работе в комнате, где я сидел, находился всего один сотрудник, вид у него был достаточно ошарашенный, но дела, «сверхважные» дела, не позволяли ему слишком сосредотачиваться на политике. Зато в коридоре, куда вышел покурить, я услышал ликующий голосок Елизаветы Григорьевны, заместителя начальника одного из отделов фонда и одновременно члена партбюро, где она была ответственной за сбор партвзносов: «Ну, теперь-то уж мне взносы все заплатят!»

Самочувствие было прескверное, с трудом сделал я часть телефонных звонков, говорить ни о чем не хотелось… А вокруг меня кипела работа. Конечно! Ведь для заинтересованного взгляда в служебном рвении, проявляемом в столь драматической ситуации, не могла не угадываться лояльность к будущему режиму (начальство фонда – почти сплошь выходцы из партийной номенклатуры).

К счастью, была и другая реакция на происходящее. В бухгалтерии, куда зашел по делу, я узнал, что Ельцин еще не арестован и даже, более того, около полудня выступал с танка у здания Российского парламента на Краснопресненской набережной.

Так что обедать домой я поехал уже несколько приободренный. По набережной с грохотом шла сплошная колонна гусеничных машин, я еще не знал, что это и есть БТРы. Запомнились бесстрастные лица солдат, в большинстве своем это были ребята из Средней Азии. Я никак не мог догнать голову колонны, а мне вскоре предстояло повернуть направо. Но, поравнявшись со светофором на 1-й Фрунзенской, я увидел, что вся военная техника с оглушительным скрежетом вливается в эту сравнительно узкую улицу, окружая здание Штаба сухопутных войск, «Пентагона», как называют его окрестные жители. Дальше путь был свободен…

Во второй половине дня я не долго пробыл на работе: на месте не сиделось, хотелось увидеть воочию, что делается на Краснопресненской набережной, и, наконец, я отправился туда.

Выйдя из метро на «Баррикадной», я влился в поток студентов, несших наскоро написанные лозунги: «Фашизм не пройдет!», «Долой хунту!» и т. п. За нами следом тянулся ручеек людей, направлявшихся туда же, к зданию Российского парламента, так называемому Белому дому. По дороге я хотел позвонить жене, чтобы она знала, где я нахожусь, на случай непредвиденных обстоятельств, но все телефоны-автоматы в округе были заняты, возле них образовались очереди: люди передавали информацию знакомым и близким.

У самого здания со стороны парка собирались группки людей. С длинного, идущего вдоль всего второго этажа балкона обращались к собравшимся политические и общественные деятели. Вдруг в микрофон объявили, что будет выступать Председатель Российского правительства Иван Степанович Силаев… Голос его был взволнованным, но он старался не терять самообладания. Подчеркнул, что у путчистов, совершивших государственный переворот, автоматы и вся военная техника, включая танки, а у защитников Белого дома нет оружия, вся надежда на моральную поддержку москвичей.

В толпе люди переговаривались в паузах между выступлениями ораторов, обсуждали случившееся. Молодой человек, стоявший рядом, спросил, долго ли, по моему мнению, продержатся у власти путчисты. Я ответил, что считаю происшедшее агонией коммунистической системы, что система обречена, но ее окончательный крах теперь может быть отсрочен на два-три года…

По дороге домой дозвонился наконец до жены, сказал, что вечером думаю опять идти сюда…

Вечером мы пришли вместе с нею со стороны Смоленской площади. Вокруг здания воздвигались баррикады. В основном это были металлические решетки оград, строительная арматура – выглядело все это не очень надежно. Со стороны Нового Арбата (тогда еще Калининского проспекта) проезд был перекрыт бетонными плитами, арматурой, кое-где использовались для заграждения грузовики и троллейбусы. Уже были забаррикадированы мост через Москву-реку, ведущий к гостинице «Украина», и лестница к Белому дому со стороны набережной. На съезде с моста в сторону набережной, наискосок от высотного здания СЭВа, стояла заблокированная людьми колонна из 9 танков, за ними БТРы. Танки были в кольце людей, молодежь залезала на них, переговаривалась с танкистами, их спрашивали, будут ли они стрелять в народ. Танкисты были настроены миролюбиво, охотно поддерживали разговор, некоторые признавались, что их специально неправильно информировали в части о положении в Москве, объявляли, что в столице якобы происходят беспорядки. Почти одновременно с нами к танкам подошла группа депутатов Верховного Совета России, чтобы поговорить с экипажами машин. В каждый танк, по согласованию с командиром подразделения, спустился один депутат для беседы с танкистами. В результате было достигнуто соглашение о переходе танков на сторону президента Ельцина. На головной танк поднялись депутаты Юшенков, Челноков и майор Евдокимов, командир колонны, вскоре ставший известным всей стране. Они сообщили о том, что танки переводятся на позиции перед Белым домом для его защиты. Это известие было воспринято с ликованием и сопровождалось дружным «ура!». Однако возникла неожиданная заминка: еще днем танки были окружены заграждениями из металлических балок и арматуры, которые должны были затруднить их передвижение, теперь эти завалы нужно было расчистить. Среди народа нашлись слишком бдительные защитники демократии, усомнившиеся в искренности танкистов. Они стали протестовать против разбора завалов, опасаясь, что танки обманным путем могут прорваться к Белому дому. В конце концов сомневающихся удалось переубедить, и завалы на пути танков были с энтузиазмом разобраны, троллейбус, стоявший на их пути, откатили в сторону вручную…

Затем мы прошли дальше, туда, где остановились бронетранспортеры. Десантники сидели наверху, разговаривали с москвичами. Из толпы выдвинулись двое. Стоящий впереди, высокий и плотный, обратился к солдатам с легким акцентом:

– Вы за наших, за Ельцина?

– Конечно, – раздалось в ответ.

Задавший вопрос обернулся к спутнику и начал возбужденно пересказывать свой разговор с десантниками по-английски…

Между тем перед зданием парламента собралось уже довольно много народу, но для организованной защиты их было явно недостаточно. Люди фланировали группками внутри забаррикадированного пространства, совершая броуновское движение. Некоторые уходили домой, пробираясь через завалы, другие, вновь прибывшие, двигались им навстречу. Часу в одиннадцатом встретили бывшего одноклассника моей жены, а ныне депутата Моссовета, Юлика Нисневича. Минут через сорок прямо на нас со стороны Калининского вышла небольшая группа людей, озабоченно направляющихся к Белому дому.

– Гаврюша, – сказал Юлик.

Действительно, с нами поравнялся сам Гавриил Харитонович Попов собственной персоной. Протянул руку Юлику, потом мне, но тут же был довольно бесцеремонно оттеснен сопровождавшими его лицами. Все они быстро двинулись к зданию парламента.

Вокруг танков, разместившихся уже на новых позициях, толпились люди, танкистов шумно приветствовали. За танками перешли на сторону народа бронетранспортеры, выстроившись между зданиями парламента и СЭВа.

Вот тут мы и оценили в полной мере своевременность указов Ельцина о переходе армии под его командование: они дали законное основание танкистам и десантникам нарушить первоначальный приказ о подавлении народного сопротивления, полученный перед отправкой в Москву. Без ельцинских указов они чувствовали бы себя теперь дезертирами и предателями.

Время перевалило за полночь, народу было не более 10 тысяч, но царило приподнятое настроение. Никаких признаков готовящегося наступления путчистов не ощущалось. Мы решили возвращаться домой.

Пошли по Садовому кольцу. Навстречу еще попадались люди, направляющиеся к Белому дому. В месте выхода на поверхность транспортного тоннеля, проходящего под Новым Арбатом, Садовое во всю ширину было перегорожено двумя рядами троллейбусов. Это, как нам пояснил Юлик, проявил инициативу 2-й троллейбусный парк. Между крайним троллейбусом заграждения и стеной дома с трудом протискивался рафик скорой помощи. С кем-то было плохо…

Мы прошли Смоленскую площадь, вышли на Зубовский бульвар. Здание бывшего АПН было взято в кольцо бронетранспортерами, возле станции метро «Парк культуры» (нелепейшее советское название, сохранившееся до сих пор) под пролетами транспортной эстакады угрюмо стояли танки. Несмотря на поздний час, попадались прохожие. Улицы были освещены, как обычно. В городе было совершенно спокойно.

Странная это была ночь. Тревожная и величественная…

20 августа, вторник

В этот день пришлось уйти с работы даже раньше, чем накануне: в 14 часов на пространстве между Белым домом и парковым массивом (ныне это площадь Свободы) собрался грандиозный митинг в защиту законной власти. Мы пришли вместе с Ирой. Люди стояли очень плотно друг к другу, собравшихся было не меньше ста тысяч, а может быть, и значительно больше. Москва всколыхнулась!

Вскоре после начала митинга подошла мощная колонна демонстрантов с Тверской, от Моссовета, где уже прошел митинг, организованный «Демократической Россией». Демонстранты двигались со стороны Нового Арбата и несли огромный трехцветный российский флаг, длиной в несколько десятков метров. Полотнище это было немедленно укреплено на ограждении балкона, идущего вдоль всего второго этажа, где стояли выступающие. Высоко над площадью реял другой российский флаг, а чуть ниже – флаг Республики Молдова (единственная из республик Союза, открыто не признавшая путчистов); флаги развевались на тросе, прикрепленном к воздушному шару…

Сейчас уже трудно вспомнить всех выступавших. Среди них были Попов, Старовойтова, Якунин, Яковлев, Шеварднадзе, Шаталин, Калугин и др. Большинство выступавших весьма необычно прокомментировали состоявшуюся накануне пресс-конференцию путчистов: самое большое впечатление произвели на всех дрожащие («нечистые», «грязные» и т. п.) руки горбачевского вице-президента Янаева – они у него действительно безобразно дрожали, и это не укрылось от взглядов миллионов телезрителей. Собравшаяся публика одобрительным гулом и смехом реагировала на соответствующие пассажи выступающих. Все ораторы выражали уверенность в недолговечности диктатуры путчистов.

С самого начала ожидалось выступление никому не известного до тех пор генерала Лебедя, который возглавлял подразделение Тульской десантной дивизии, взявшей на себя охрану Белого дома. Генерала не было на балконе среди выступающих, но предполагалось, что он поднимется туда в течение митинга. Однако генерал так и не появился. Дружные требования народа предоставить слово Лебедю так и не были удовлетворены. У нас это вызвало определенные сомнения в приверженности генерала демократии, которые, впрочем, легко устранялись предположением, что генерал, как это часто бывает свойственно военным, не большой охотник ораторствовать. Однако через год, во время военного конфликта в Молдавии, мы с удивлением узнали, что генерал Лебедь с удовольствием позирует перед телевизионными камерами и очень рьяно делает политические заявления, правда, с позиций далеко не демократических. Таким образом, наши сомнения в его приверженности демократическим принципам оказались не напрасными.

Больше других запомнились выступления Кронида Любарского, Елены Боннэр, Бориса Ельцина.

Любарский, известный диссидент 80-х, оказался в эти дни в Москве в качестве участника Конгресса соотечественников, открывшегося в день переворота. Его выступление было не только оптимистическим, но и наступательным: «Это хорошо, – сказал он, – что нарыв прорвался и гной вытек наружу, – теперь начнется процесс очищения и оздоровления общественного механизма».

По мысли Боннэр, заговорщики еще раз продемонстрировали, что считают собственный народ быдлом, с которым можно делать все, что угодно. «Они нас с вами всегда считали быдлом», – скандировала она над притихшей, словно затаившей дыхание площадью.

Ельцин объявил заговорщиков государственными преступниками и поручил генеральному прокурору России принять необходимые меры для их задержания и ареста.

В завершение митинга народу было предложено организовать отряды защитников Белого дома. Списки добровольцев начали составляться тут же, на месте. Каждая сотня записавшихся должна была избрать командира и установить сменное дежурство у здания. Большая часть присутствующих, однако, начала расходиться. Мы тоже, поколебавшись, двинулись домой: скоро предстояло перевозить с дачи Мишу, чтобы 1 сентября вести его в школу, в первый класс. Перспектива обязательных ежедневных дежурств нас не устраивала. Решили, что будем приходить сюда в самые напряженные моменты, когда позовут. Мы и представить себе не могли, что все закончится так быстро, а если бы кто-нибудь нам об этом сказал – не поверили бы!

Однако «позвали» нас довольно скоро: вечером того же дня. А до этого я еще побывал на работе… Небольшая группка сотрудников фонда (в основном работники вспомогательных служб) обсуждала последние события и слухи в конце коридора первого этажа. Проходя мимо, я услышал какое-то неправдоподобное сообщение, пришлось вмешаться и поправить говорившего – ведь я только что вернулся с митинга и имел информацию, как говорится, из первых уст. В этот момент на лестнице появился один из зампредов фонда, бывший инструктор ЦК КПСС. Все настороженно притихли и выдержали некоторую паузу, пока тот проходил.

А в отделе царила рабочая атмосфера. Сотрудники делали вид, что политические потрясения их не касаются. Как ни в чем не бывало раскатывался под особняковыми сводами медоточивый голосок эксперта Ведерниковой, подвизавшейся на ниве православия. Ах, как она была увлечена работой! А в это время, как потом стало известно из газет, председатель фонда академик Лихачев выступал в защиту демократии на Дворцовой площади! Но академик находился в Петербурге, а фонд в Москве, и атмосферу в нем создавал не он, а бывшие партийные функционеры…

В седьмом часу, возвращаясь домой на метро, я заметил из окна вагона группы людей вокруг расклеенных на перроне станции листовок. Никто не разгонял читающих, не срывал воззваний. Для первых дней переворота это выглядело странным и вселяло определенные надежды. Создавалось впечатление, что путчисты совершенно не контролируют ситуацию…

Зато дома ждала не очень приятная новость: подруга сообщила Ире по телефону, что сегодня ночью намечен штурм Белого дома. Радиостанция «Эхо Москвы», сумевшая в этот день несколько раз выйти в эфир, звала всех на Краснопресненскую набережную. Радио же, контролируемое путчистами, напротив, передало сообщение о введении в Москве с 23 часов комендантского часа. Ира категорически отказалась остаться дома и заявила, что пойдет вместе со мной. Мы созвонились с Аликом и Милой Шор, они тоже собрались к Белому дому. Договорились встретиться в 22 часа на Баррикадной.

Ночь с 20 на 21 августа

Эскалатор, работающий на выход, несмотря на поздний час, был переполнен, как в дни митингов и массовых гуляний. Правда, многие ехали с рюкзаками и в теплой одежде, напоминая любителей подледного лова рыбы. Вниз по параллельному эскалатору тоже спускалось немало людей, некоторые выкрикивали последние новости типа: «Павлов заболел», «Язов подал в отставку»… И хотя потом выяснилось, что это не соответствовало действительности, в тот момент в душе зарождалась надежда на скорое падение хунты, впрочем, эта надежда так же быстро исчезала…

На улице встретил дождь. Народу было много, очень много. Пространство перед высотным зданием со стороны метро было заполнено людьми: большая часть из них шла к Белому дому, меньшая – возвращалась оттуда. Мы пошли проходными дворами, чтобы сократить путь. Молодые ребята тащили металлические балки и арматуру для баррикад. Белый дом уже был окружен баррикадами, за ними сновали люди, правда, народу было значительно меньше, чем днем на митинге.

Шагая в толпе, мы дошли до моста, повернули обратно. Все были под зонтами, в капюшонах. Со стороны парка, как и днем, работали громкоговорители. Мы пошли туда. Проход через баррикады был оставлен только в одном месте, сквозь него люди пробирались цепочкой, в затылок впереди идущему. Шел очередной митинг, работала радиостанция Белого дома, собранная какими-то умельцами…

Через некоторое время наши друзья решили возвращаться домой: Мила неважно себя чувствовала, Алику завтра рано утром нужно было куда-то ехать по работе. Уходя, они оставили нам какие-то бутерброды, взятые ими на всякий случай…

Дождь лил не переставая, все стояли под зонтами, так близко друг к другу, что зонты соприкасались краями, налезая один на другой, образуя сплошные поля над взволнованной толпой. Выступления ораторов чередовались с сообщениями радиостанции. Прямо перед нами стояли два крупных мужчины средних лет с хорошей выправкой. Я обратился было к ним с каким-то вопросом, но что-то меня остановило. Один из них посмотрел на меня не очень дружелюбно, другой холодно улыбнулся. Через некоторое время я услышал, как один из них сказал другому: «У них есть только эта ночь, завтра будет поздно!» Думаю, фраза эта относилась к путчистам, но произнесена она была с некоторой отстраненностью от происходящего. По радио предупреждали, что в толпе немало КГБэшников, возможно, эти двое были из их числа…

Около полуночи было объявлено, что в связи с введением в Москве комендантского часа уходить от Белого дома небезопасно. Хотя мы и так не собирались уходить, вопрос теперь оказался для нас окончательно решенным: мы оставались до утра…

К часу ночи стало ощущаться все возрастающее напряжение. Вокруг заговорили о том, что штурм якобы назначен именно на это время.

На балконе находился Попцов, мечтавший вслух, как хорошо будет работать российскому телевидению после победы над путчистами. А я вспомнил, как он выступал перед «молодыми» писателями Москвы лет десять назад на конференции в ЦДЛ. В то время ничто не предвещало в нем будущего защитника демократии от коммунистов, он выглядел вполне обычным литературным функционером, правда, и ничего недостойного им сказано тогда не было… Сейчас его выступление постоянно прерывалось сообщениями из радиорубки о продвижении военной техники в нашем направлении. Последнее сообщение было инструктивным: нас извещали, что две красные ракеты в небе над Белым домом будут предупреждать нас о начале газовой атаки. Всем, кто не имеет противогазов и респираторов, рекомендовалось намочить носовые платки, чтобы дышать через них в случае применения против нас отравляющих веществ. Выступление Попцова больше не возобновлялось, зато объявления теперь следовали одно за другим. Нас призывали сохранять полное спокойствие, не провоцировать наступающих на применение силы, не оказывать никакого сопротивления. Нам разъясняли, что наша задача состоит не в оказании сопротивления войскам, а в демонстрации поддержки законно избранной власти, в моральном воздействии на солдат.

Вместе с тем Руцкой, руководивший обороной Белого дома, попросил людей, образовавших тройное кольцо оцепления Белого дома («живое кольцо»), отодвинуться на несколько метров, чтобы защитникам здания было видно прорвавших оцепление и чтобы они могли стрелять на поражение.

Нам, стоящим в толпе, видно было только черное небо над головами.

Справа за рекой светился контур гостиницы «Украина». Там, как нас оповестили по радио, засели снайперы путчистов. Снайперы могли быть на крыше каждого соседнего дома. Кстати, в одном из них, на углу Рочдельской улицы и Глубокого переулка, в верхнем этаже то зажигался, то гас свет в окне. От всего этого становилось несколько жутковато. Нам, мирным московским жителям, никогда прежде не приходилось подвергаться реальной опасности. Стоящие рядом женщины смачивали носовые платки чаем из термоса, мы протянули свои… Я осмотрел на всякий случай решетчатую ограду, отделяющую нас от парка. Она, к сожалению, была очень высокой, никаких щелей, погнутых прутьев не было видно. В случае паники прорваться в парк было бы невозможно… А пока там горели костры и тоже толпились люди, они были в чуть более безопасном положении, чем мы, но в случае штурма это вряд ли имело бы существенное значение…

Слева, со стороны Нового Арбата, вдруг послышались грохот приближающейся техники, хлопки выстрелов, нарастающий гул голосов. Толпа напряглась, как единое целое. Все головы были повернуты в ту сторону. Потом все стихло, напряжение спало. Так было несколько раз за ночь…

Нас постоянно информировали о том, какие части движутся к Белому дому, на каком расстоянии от нас они остановлены депутатами или народом. Сообщали, что в районе Садового кольца уже есть жертвы… А то вдруг тишина ночи и вялое переговаривание соседей взрывались приветственными возгласами. Так после часа ночи приветствовали прорвавшегося к Белому дому Шеварднадзе – его совершенно белая голова выделялась в темноте в живом коридоре, образованном для него людьми, кругом звучало: «Ура!» В середине ночи так же приветствовали Мстислава Ростроповича, прибывшего прямо из аэропорта. Его сразу же пригласили пройти в радиорубку, где он произнес получившие потом широкую известность слова: «Сейчас я горжусь Россией!»

Радио Белого дома включалось каждые пятнадцать минут. Передавали обращение патриарха Алексия II в защиту законной власти и благословение ее защитникам в эти тревожные минуты. Сообщалось о переговорах с Крючковым, который якобы заверил, что штурма не будет, все могут спать спокойно. Однако вскоре стало известно о продвижении новой танковой колонны по Кутузовскому проспекту, и она была не последней в эту ночь. Ближе к утру внезапно был выключен свет во всех прилегающих районах. Город погрузился в полную тьму. Но чувство страха, испытанное вначале, совершенно прошло. Люди все громче и свободнее переговаривались, обсуждали события последних дней, делились наблюдениями, шутили, угощали друг друга съестным, вместе слушали по транзисторным приемникам «Свободу», ловили «Эхо Москвы», клеймили путчистов и КПСС. Здесь были представители самых разных социальных групп, не только интеллигенция, но и рабочие, жители сельских районов Подмосковья, приезжие из других мест, иногда весьма отдаленных от Москвы; не только люди средних лет, но и молодежь, и старики. Взгляд выхватывал из толпы пожилую пару, а рядом шумела молодежь и даже школьники – в одной такой компании девушка-старшеклассница с жаром рассказывала приятелям, что, как только услышала о введении комендантского часа, сразу же вместе с подругой устремилась сюда…

Незаметно засерел рассвет, никто не заметил, когда кончился дождь. Из Белого дома выносили картонные коробки с вареной колбасой и хлебом («на халяву», как сказал кто-то из стоящих рядом). Живущие в соседних домах несли термосы и даже чайники с горячим чаем… Особым вниманием пользовались танкисты, перешедшие накануне на сторону Белого дома, – два танка мне было хорошо видно с того места, где мы стояли…

По радио передавали, что в эту ночь вместе с нами «стоят» в Петербурге, Иркутске, Туле, Екатеринбурге (тогда еще Свердловске). Ночью со стороны реки прибыли речники Московского пароходства с предложением в случае необходимости использовать их суда. В некоторых городах готовы были к вылету в Москву группы воинов-афганцев, курсантов военных и милицейских училищ – все они хотели защищать Белый дом. А потом пошли сообщения о переходе под командование президента России армейских подразделений, соединений морского флота.

С приближением утра зазвучали призывы не расходиться всем сразу, потому что именно в этот момент и может произойти атака. Но, несмотря на эти предупреждения, около шести народ начал дружно уходить. Мы с Ирой решили остаться до того времени, когда город полностью оживет после ночи: заработает городской транспорт, появятся пешеходы – все это сделает военную провокацию менее вероятной.

Около семи утра была пережита еще одна тревога, оказавшаяся последней: вдруг объявили, что со стороны Рочдельской улицы (прямо перед нами) вот-вот появятся танки. Все оставшиеся в этой части площади, взявшись под руки, образовали живую цепь. К счастью, тревога оказалась ложной…

Вскоре и мы покинули площадь. Уже полностью рассвело. Снова накрапывал дождь.

21 августа, среда

Дома, включив радио, убедились, что путчисты все еще контролируют эфир: передавалось запрещение на прибытие в Москву курсантов военных училищ и школ МВД. Созвонились с Майей Аксеновой. Она, как оказалось, целый вечер звонила нам и только потом поняла, что мы ушли «туда». Договорились, что вечером зайдем к ней. В фонде культуры, как и накануне, сохранялась рабочая обстановка. Распространяться о том, как я провел ночь, не было желания. Я пытался делать какие-то текущие дела. В частности, позвонил в Белгород, председателю областного Пушкинского общества художнику Косенкову, но не застал его ни в мастерской, ни дома. Поговорил с его женой. Она интересовалась, как развиваются события в Москве. Я коротко рассказал ей о прошедшей ночи, об ожидании штурма Белого дома. Она с воодушевлением говорила о том, что провинция болеет за нас, надеется на стойкость москвичей, верит в нашу победу…

Днем, обедая дома, видел кусочки репортажа о заседании Верховного Совета России. Путч безоговорочно осуждался. Решался вопрос, кому лететь в Форос к Горбачеву вместе с председателем КГБ Крючковым. Депутаты возражали против вылета Ельцина, опасаясь провокаций со стороны путчистов.

После обеденного перерыва на работе пробыл недолго. Голова была тяжелая, хотелось спать – сказывалась бессонная ночь. Около трех дня я вышел из фонда и направился к Арбату – сначала по бульвару, потом перешел на противоположную сторону. Напротив памятника Гоголю, у троллейбусной остановки, вдруг притормозило такси; пассажир, высунувшись с переднего сиденья в окно, что-то радостно кричал. Я успел только разобрать что-то об аресте путчистов. Люди из очереди на троллейбус подтвердили, что об этом уже передавали по радио. Потом оказалось, что информация была неточной. Путчисты панически бежали из Москвы в аэропорт Внуково, чтобы вылететь в Форос к Горбачеву, но они еще не были арестованы… А я в тот момент не мог поверить услышанному, все в душе ликовало! Первый раз в жизни (на 53-м году) я испытывал радость по поводу происходящих в стране событий, ход этих событий впервые совпадал с моими желаниями…

Вечером перед визитом к Майе мы решили еще раз побывать у Белого дома. Эта поездка нас разочаровала. Здесь была совсем иная атмосфера, иные люди: в основном молодежь, жесткие, порой грубые ребята. Нас не пустили за ограждения, а нам хотелось еще раз побывать на том месте, где мы провели минувшую ночь. Я решил обмануть охрану и пробраться кустами, слева от заграждения. Но и там нас перехватили два молодца. Они готовы были буквально вытолкнуть нас назад. Мы начали возмущаться их грубостью. На шум подошел третий, видимо, старший. Я спросил его, почему вчера нас никто не задерживал, а сегодня, когда опасность в основном миновала, нас боятся пропустить. Мои доводы в конце концов показались ему убедительными. Нас пропустили. Но и дальше, у здания, стояли совсем иные, чем вчера, люди. Я тогда подумал, что это переодетые в штатское курсанты милицейских и военных училищ, мобилизованные по приказу, а не добровольцы, явившиеся по внутреннему убеждению…

Майя жила в квартире Войновича в Астраханском переулке. Квартира была только что получена от новых московских властей взамен отобранной в 1980 году кооперативной квартиры в писательском доме у метро «Аэропорт». Мы выпили за победу. Смотрели телевизионные новости. Обсуждали, почему заговорщики бросились в Форос. «Они спешили к Горбачу, как к пахану», – возмущалась Майя. Она провела эту ночь у сестры, в доме на улице Чайковского, видела эпизод, когда погибли ребята, ставшие через два дня последними героями Советского Союза. Еще она рассказала, что на Западе все следят за происходящим у нас как за важнейшими мировыми событиями, болеют за нас. Ее внуку Ване, находившемуся в эти дни на рыболовецком судне у побережья Аляски, даже предложили бесплатно позвонить домой, чтобы узнать новости из России.

22 августа, четверг

Течение жизни начало возвращаться в нормальное русло. Поэтому первая половина дня почти не сохранилась в памяти. Кажется, с утра шел митинг «победителей» на площади у Белого дома. От такого названия повеяло чем-то до боли знакомым, мы на него не пошли. А во второй половине дня решили присоединиться к народному гулянию по случаю победы над путчистами. Когда толпы народа вышли на Манежную площадь, в громкоговорители всем было предложено пройти вокруг Кремля. Мы шли через Красную площадь, разговаривая с совершенно незнакомыми людьми. Делились пережитым за последние дни, обсуждали указ Ельцина о приостановлении деятельности КПСС. «Неужели будем жить без коммунистов!» – повторял я, ликуя… Погода стояла прекрасная, как будто и природа радовалась вместе с нами. Без музыки и правофланговых мы шли через Красную площадь вниз, к реке, и дальше направо, вдоль седых кремлевских стен, столько повидавших на своем веку!

Шли чинно, спокойно. Мы воистину дышали воздухом свободы…

А митинг шел вяло. Видимо, все главное было высказано раньше, на митинге у Белого дома. Движение транспорта всюду было остановлено, улицы запружены народом. У памятника Дзержинскому тоже шел митинг. Народ шел также в сторону Старой площади. У дверей ЦК КПСС стоял милиционер и показывал интересующимся гражданам, что входы в ЦК опечатаны. В это трудно было поверить, хотя я сам собственными глазами, с расстояния в полтора метра, видел отчетливые оттиски на сургуче – невозможное, кажется, делалось былью.

Повернув назад, к площади Дзержинского, мы увидели, что «железного Феликса» обмотали металлическим тросом, закрепленным на грузовике, и теперь пытаются повалить вместе с пьедесталом. К счастью, из этой рискованной попытки ничего не вышло – лопнул трос. Какой-то парень в белоснежной рубашке начал карабкаться на совершенно гладкую фигуру, держась за трос, накинутый удавкой на шею ненавистному Феликсу. Взобравшись ему на бронзовое плечо, смельчак начал укреплять трос для новой попытки. Тут, рассекая толпу, подоспела машина с депутатами. Через громкоговоритель (иначе бы их никто не услышал) народные избранники начали убеждать собравшихся сограждан успокоиться: решение о демонтаже памятника уже принято Моссоветом, вызваны необходимая техника и специалисты, в ближайшие часы памятник будет снят с пьедестала с соблюдением всех требований безопасности. Призыв возымел действие…

Мы пошли назад, к Манежной площади. Народ не расходился. Все центральные улицы были заполнены гуляющими людьми. Раньше мы читали об этом в книгах, а теперь видели революцию своими глазами – в России произошла демократическая революция. Самый страшный в истории человечества тиран – многоликий монстр под названием КПСС – был свергнут восставшим народом!

Впереди, как показала жизнь, нас ждали трудные испытания: дикий рост цен, безработица, экономический и политический кризисы – неизбежные спутники любого переходного политического периода.

Но свершилось главное: с 22 августа 1991 года мы начали жить в стране, освобожденной от коммунистической диктатуры, – так, во всяком случае, нам казалось тогда…

Декабрь 1992 года

Бюстик профессору Мясникову

Проходя как-то Петроверигским переулком мимо здания кардиологической клиники, я увидел бюстик профессору Мясникову, который был когда-то ее руководителем. На пьедестальчике надпись: «Александру Еленевичу Мясникову».

Сразу вспомнилась зима 1963 года, когда родственница-врач устроила отца в эту клинику. У отца была мерцательная аритмия. Теперь она лечится, кажется, электрошоком, а в то время никаких действенных способов борьбы с этой сердечно-сосудистой гадостью еще не существовало. Приступы случались у отца раз в месяц. Тогда в течение двух-трех дней он не выходил из дома, лежал или полусидел в кресле, избегал резких движений.

И вдруг стало известно, что в клинике профессора Мясникова люди от аритмии излечиваются. Новость эту мы узнали от Люды, жены моего двоюродного брата Арнольда Турова, она была главврачом одной из московских больниц. Люда очень нежно относилась к моим родителям и решила сделать для отца доброе дело. Использовав имеющиеся связи, она добилась, чтобы его положили в эту больницу.

Мясниковым были изобретены сильнодействующие таблетки, рецептуру которых я не помню. Организм больного должен был к ним привыкать. Поэтому доза лекарства постепенно увеличивалась, достигая максимального значения на 10-й день. Затем она так же постепенно снижалась. Так что весь процесс лечения должен был занять 19 дней. Но утром десятого дня отец почувствовал себя плохо, о чем сообщил лечащему врачу. Врач отнесся к его сообщению как к капризу. Тогда отец категорически отказался принимать лекарство, потребовал консультации у профессора. Но Мясников не снизошел до того, чтобы лично осмотреть отца. Через лечащего врача он передал, что нужно продолжать прием лекарства и что завтра ему станет лучше: начнется снижение дозы. В конце концов отец согласился и принял таблетки. В тот же день у него случился инсульт. Это было в канун Нового 1964 года. 10 января в возрасте шестидесяти семи лет отец умер…

Вот что я вспомнил, проходя по Петроверигскому переулку.

2010 год

Голубой воздушный шарик

Мы ехали с Толей на дачу на его красных «Жигулях». После Тучково дорога на Рузу тянется через поля и редкие перелески. Обычная подмосковная шоссейка районного значения. Пролетели через Картино, потом через поселок со странным космическим названием Марс, и снова за стеклами бесконечной чередой проносились стволы придорожных деревьев и пышные купы кустов, рассекаемые порой ярко зеленеющими лужайками. Минуя одну такую заросшую высокой сочной травой лужайку, Толя вдруг резко затормозил, так что я едва успел ухватиться рукой за боковой поручень над дверью. В дальнем углу лужайки, образованном обступившими ее с двух сторон осинами и елками, лежал голубой воздушный шарик.

Толя выскочил, не заглушая мотора, из машины и широкими шагами, почти бегом устремился к нему, к шарику. В машину он вернулся запыхавшись, бережно обхватив добычу правой рукой. Шарик имел удлиненную форму, напоминающую туркменскую дыню. Толя положил его на заднее сиденье, и мы поехали дальше.

Я был поражен Толиным поступком. Обычно он был такой флегматичный, с эдакой еврейской ленцой. А тут вдруг выскочил из машины, побежал! В этом угадывался своего рода поэтический порыв, плохо вяжущийся с его рациональной натурой. Шарик он прихватил, конечно, для Жени. Ей недавно исполнилось семь, и осенью ей предстояло идти в школу.

В то лето Толя и его жена Ляля снимали терраску у местного жителя Павла Игнатьича, в самом начале нашей деревни. Но почти целый день проводили у нас, к себе уходили только ночевать. Ляля была полной противоположностью Толе: энергичная, общительная, смешливая, встречающая безудержным смехом любую остроумную выходку окружающих. У нее был приятный грудной голос, который даже при непрестанном курении не становился хриплым, как это случается у большинства курящих женщин.

Мы с Ирой были рады общению с ними – оно оживляло дачную жизнь. Собственно, ежедневно общались лишь Ира с Лялей – мы с Толей всю неделю были на службе и приезжали в деревню только на выходные.

В тот раз, миновав их терраску, подъехали прямо к нашему участку. Ляля с Женей были здесь. Они выбежали нас встречать, а следом вышла Ира, ведя за ручку нашего Мишку. Мише еще не было двух лет, он был неповоротливый, пухлощекий и очень болтливый – все время что-то бормотал себе под нос. Тут же, под ногами у всех, суетился Флип, Лялин спаниель, серый, с черными длинными ушами. Он басовито лаял, подскакивая то к Толе, то ко мне…

Вот, собственно, и все, что я помню про тот июльский вечер. Шел 1986 год. Перестройка еще только начиналась. Кто-то из наших писательских знакомых нашел стихи, кажется, Саши Черного, про другую русскую перестройку:

Дух свободы. К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в мутной Мойке

Хочет утопиться…

Мы с Ирой в нашей московской квартире извлекли из гардероба черно-белый телевизор «Юность», в предыдущие годы задвинутый туда (на нижнюю полку) за ненадобностью: советское телевидение не вдохновляло на просмотр. Вообще-то мы и сейчас не очень верили Горбачеву, но что-то все-таки стало меняться к лучшему.

Ляля высказывалась по этому поводу вполне определенно:

– Я тогда поверю Горбачу, – говорила она, выпуская изо рта колечко дыма и тщательно стряхивая пепел с кончика сигареты, – когда он сделает три вещи: закончит войну в Афганистане, освободит академика Сахарова и вынесет Ильича из Мавзолея!

Третий пункт Лялиной программы, к сожалению, так и остался невыполненным, хотя самого Горбачева давно уже нет в Кремле…

А наша дачная жизнь шла своим чередом. Мы ходили купаться на пруд, ездили в Рузу и на Озернинское водохранилище. Ира копалась в саду и в огороде. Огород, правда, состоял из двух грядок клубники и трех рядов посадок картофеля, длиной метров в десять каждый. Картошку мы сажали по настоянию моей тещи Гали. Будучи женщиной вполне городской, она испытывала явную склонность к огородничеству. Собственноручно, не привлекая нас, сажала клубнику (для внука!) и потом, тоже собственноручно, обязательно надев резиновые перчатки, полола клубничные грядки.

Я совершал с Мишей длинные прогулки по окрестностям. Часто мы прохаживались с ним по аллейкам Малеевки, писательского дома отдыха, находившегося за оврагом, прямо напротив нашей деревни. В тенистых еловых аллеях, ведущих к главному корпусу, стояли деревянные скамейки, выкрашенные в зеленый цвет, на которых мы с Мишей то и дело отдыхали. Для его неокрепших нижних конечностей эти продолжительные прогулки были еще достаточно серьезным испытанием.

Однажды, возвращаясь с ним домой и пересекая овраг, я заметил столб дыма в начале нашей деревни. Когда вышли из оврага, стало видно, что горит первый дом, тот самый, где Ляля с Толей снимали терраску. К счастью, все они были в Москве. У Ляли закончился отпуск – они с Толей приезжали теперь только по выходным дням, и то не каждую неделю.

Дом весь был охвачен пламенем, красные языки взвивались выше шиферной крыши. Вокруг хлопотали соседи с ведрами. Потушить пожар было уже невозможно – они поливали водой стену соседнего дома, горячую от бушующего рядом огня, чтобы не загорелось здесь. День стоял жаркий – на небе, как назло, ни облачка. Вызвать пожарных по «02» можно было только из дома отдыха – ближайший телефон-автомат находился там. Кто-то уже сбегал туда, позвонил, но до Рузы километров 15, на скорый приезд пожарных никто не рассчитывал.

По дороге с отрешенным видом ходил туда-сюда Павел Игнатьич, одинокий пенсионер. Небритый, в очках с какой-то немыслимой алюминиевой оправой, в мятых штанах и испачканной землей расстегнутой рубахе. Оказывается, с утра он копался в огороде, а телевизор был включен, и что-то в нем взорвалось – так объясняли соседи.

Такова еще одна памятная картина того лета. До чего же мы были беспомощны! О мобильниках, наверное, ничего еще не было известно даже кремлевским обитателям. А пожарная машина, которая все-таки появилась, когда дом уже почти сгорел, ничем не смогла помочь: оказалось, что в деревенском колодце слишком мало воды, к пруду же со стороны деревни подъехать невозможно…

Другой сохранившийся в памяти эпизод связан, наоборот, с проливным дождем. Мы с Ирой и с Мишей зачем-то ездили в Москву и на обратном пути попали под настоящий ливень. Он застал нас в автобусе на подъезде к дому. Мы были в полной растерянности. Но на остановке в сгущающихся сумерках нас ждала Ляля с большим непромокаемым дождевиком. Она схватила Мишу, завернула его в плащ и помчалась с ним к дому. От шоссе до деревни ходу минут десять очень быстрым шагом, и она, несмотря на свою тучность, пробежала это расстояние не останавливаясь…

А вскоре у нас с Ирой появилась машина. У меня вышла книжка стихов, за которую я получил какую-то сумму денег. Столько же добавила моя стареющая мать – ей было уже здорово за восемьдесят, и она решила, что имеющиеся сбережения ей уже хранить ни к чему. С машиной дачная жизнь существенно упростилась. Не нужно было втискиваться в переполненный автобус, когда едешь на станцию или со станции, и продукты можно было возить без ограничений. До сих пор помню недельную норму провианта, который загружал по пятницам в багажник: три-четыре батона белого хлеба, буханка черного, несколько пакетов молока и кефира, сумка с картошкой, мясо и т. п. Теперь все это можно купить в окрестных магазинчиках, да еще два раза в неделю в деревню приезжает автолавка, длинными гудками извещая жителей о своем прибытии. А между Тучковым и Рузой помимо автобуса курсируют маршрутки. Тогда все это показалось бы несбыточной мечтой…

Перестройка только еще набирала обороты, появлялись радужные надежды на полное изменение политического климата. Правда, наш сосед по деревне Володя Морозов, работяга и заядлый охотник, относился к происходящему скептически:

– Коммунисты сами себе на ногу топор не уронят, – говорил он, усмехаясь.

Он и сейчас придерживается того же мнения:

– А что, в начальстве-то везде одни бывшие коммунисты!..

Мы же с Ирой между тем все больше проникались политическими страстями. Помню, как мы неслись по Минскому шоссе на дачу в нашем новеньком «Запорожце». Ира держала в руках включенный транзистор, а я выжимал свои 90 км в час и напряженно следил за маневрами летящих рядом машин. При этом оба мы жадно вслушивались в трансляцию съезда народных депутатов, где с гневным обличением реакционного большинства выступал дотоле неведомый нам Юрий Афанасьев. Мы ходили на все митинги конца восьмидесятых, иногда вместе с малолетним Мишей. Видимо, глядя на нас, Миша тоже быстро политизировался. Однажды врач, которому мы показывали своего отпрыска, задал ему коварный вопрос:

– Скажи, а ты знаешь, кто такой Лигачев?

– А как же, – важно ответил Миша, – он еще хуже Горбачева.

А потом был август 1991-го и ночь предполагаемого штурма Белого дома на Краснопресненской набережной, которую мы с Ирой и тысячами наших сограждан провели у его стен…

И вот все это давно позади. Миша вырос, учится на четвертом курсе института. Обе его бабушки умерли: одна в 1995-м, другая – на год позже. Недавно умерла в больнице Ляля после неудачной операции на сердце. Толя давно уже не обходится без инсулина, а теперь еще прибавилась гипертония. Женина жизнь складывается пока что не очень гладко. Развеялись наши радужные надежды на торжество свободы и справедливости. Видимо, пришла пора вспомнить вторую часть пародийного сочинения Саши Черного, которая в восьмидесятые годы как-то не привлекла нашего внимания:

Не топись, охранный воин,

Воля улыбнется!

Полицейский! Будь спокоен —

Старый гнет вернется.

Власть снова лжет нам, как и в советские времена, порой даже еще более беззастенчиво.

Мы реже бываем на даче – появились проблемы со здоровьем. Но каждый раз, когда я проезжаю мимо знакомой лужайки, что в двух-трех километрах от поселка с космическим названием Марс, я почему-то вспоминаю широко шагающего по ней, почт и бегущего Толю, который вдруг останавливается и поднимает застрявший в густой траве голубой воздушный шарик…

2004 год

«Бремя таланта»

(Бенедикт Сарнов в моей жизни)

Будучи старше меня на 12 лет, Бенедикт Сарнов всегда был для меня примером в смысле физической формы. Еще недавно, глядя на него, я думал: «Надо же, и в его возрасте можно оставаться энергичным, остроумным, быстро схватывающим чужую мысль, да и выглядеть совершенно не старым, вполне жизнеспособным человеком!» Но года два назад или чуть раньше наступил перелом, старость взяла свое: и вот он стал плохо слышать, плохо видеть, не всегда сразу улавливать смысл сказанного собеседником. Последнее, впрочем, никак нельзя отнести к профессиональной сфере деятельности: здесь мысль его оставалась четкой и оценки точными. И все же, при всех признаках одолевшей его наконец старости, уход его оказался неожиданным. Внезапно начавшееся незначительное недомогание повлекло за собой череду все новых и новых недомоганий, с которыми он устал бороться.

– Нет смысла выкарабкиваться из этой ситуации, чтобы через год-полтора опять оказаться в том же положении, – удрученно говорил он мне в последнюю встречу, это было в Боткинской больнице. А потом, после возвращения из больницы, он повторял это в телефонных разговорах. Он уже уходил. У него даже угас интерес к происходящим в этот момент политическим событиям: например, к захвату Крыма он отнесся почти с безразличием, без ожидаемой мной бурной реакции.

А ведь еще недавно мы с ним по несколько раз в неделю обсуждали политические новости. Вернее, я спешил ему сообщить о только что услышанном по «Эху Москвы» или о прочитанном в интернете. Наши оценки происходящего всегда совпадали. Только он, несмотря на лавину плохих новостей, оставался более оптимистичным.

– Вы мало пожили при Сталине, – говорил он мне.

А тут вдруг полная апатия и уход в себя.

Думаю, что умер он от отсутствия воли к жизни. Это совпадает с мнением его ближайшего друга Владимира Войновича.

Бенедикт Сарнов очень много успел сделать в последние годы – он был потрясающе работоспособен. Может быть, колоссальная внутренняя усталость и стала причиной недомоганий и отсутствия воли к их преодолению.

Литературовед, издающий ежегодно по несколько книг, – явление феноменальное. У Сарнова это было именно так. Только в 2013 году вышли его «Красные бокалы» (воспоминания об Окуджаве и других литературных друзьях и современниках), избранное Бориса Слуцкого, составленное и обстоятельно прокомментированное им, продолжалась работа над новой книгой воспоминаний, от которой, собственно, и отпочковались названные прежде «Красные бокалы».

А его фундаментальный четырехтомный труд «Сталин и писатели» – ведь это тоже было сделано в последние годы!

А книга о Солженицыне!

Думаю, в этой постоянной, ежедневной работе он исчерпал свои физические и духовные возможности, щедро отпущенные ему природой.

* * *

Затрудняюсь сказать, когда я впервые увидел Бена Сарнова. По-видимому, это было на похоронах его близкого друга (и моего двоюродного брата) Бориса Балтера в июне 1974-го. Загородный дом Балтера находился в деревне Вертошино, как раз напротив известного писательского дома в Малеевке, на другой стороне лесистого оврага, разделяющего их.

Среди пришедших проводить Бориса было много писателей, отдыхавших в те дни в Малеевке. Я ни с кем еще не был знаком. Узнавал тех, кто был уже широко известен. Во время поминок в балтеровском доме, где было тесно из-за большого количества людей, пришедших почтить его память, мне запомнился жгучий брюнет в новеньком джинсовом костюме.

Вот и сейчас вижу, как он стоит под полувинтовой лестницей, ведущей на второй этаж, – рядом смачно хрупающий огурцом Андрей Вознесенский и еще несколько лиц, мне незнакомых. Здесь же с опустошенной рюмкой в руке стою я.

– А какой ригорист был, какой ригорист! – вспоминает Балтера этот человек…

Думаю, этим черноволосым человеком и был Бен.

Предположение это возникло у меня спустя много лет, когда я уже был хорошо знаком с ним и называл его просто по имени и когда волосы у него стали уже отнюдь не такими черными.

Но подтвердить эту мою догадку, увы, уже не мог ни он сам, ни его жена Слава – так много времени прошло с тех пор.

Познакомился же я с ними через год или два после смерти Балтера, в том же доме, у вдовы Бориса Гали. Галя собирала друзей в день смерти Бориса, 8 июня, и в день его рождения, 6 июля. В той же компании встречались и Новый год, и старый Новый год, и другие зимние праздники. Здесь с той или иной частотой присутствовали Владимир Войнович, Борис Биргер, Валентин Петрухин, Лев Левицкий, Юрий Хазанов, Олег Чухонцев, Игорь Виноградов, ну и, конечно, Бенедикт и Слава Сарновы. Перед началом застолья играли в шахматы. Бен тоже принимал участие в игре, может быть, не столь азартно, как Войнович и Биргер. Но в отличие от них он имел некоторое понятие о теории дебютов, несомненно, читал что-то в свое время из шахматной литературы. Правда, это мало помогало ему в дальнейшем течении партии. Он играл вяло и чрезмерно осторожно. Мне сыграть с ним, кажется, ни разу не пришлось. Может быть, потому, что мой рейтинг здесь был слишком высок – заведомо проигрывать никому, конечно, не хочется.

А регулярное общение между нами началось значительно позже, году в 1983-м. По телефону я попросил у Бена разрешения зайти и показать первую пушкиноведческую статью об историческом подтексте «Пиковой дамы». Он охотно согласился. Статью эту я писал несколько лет. Сначала она вмещала чуть ли не все мои знания о Пушкине, была сумбурна и восторженно-запальчива. Но я продолжал работать над ней. И вот к этому моменту мне представилось, что у меня наконец-то получилось что-то путное, и я отважился показать ее Сарнову. Бен провел меня в свой кабинет, у глухой стены которого, справа от входа, стояла его кушетка или софа, в общем, односпальное ложе. Я сидел в его рабочем кресле за письменным столом, заполненным грудой книг, интересовавших его в то время. А он полулежа читал мой текст, иногда хмыкал или усмехался, иногда делал пометки карандашом на полях. Статья ему понравилась, он сделал несколько мелких замечаний, а потом позвонил Юргеневой, соседке по дому – редактору в «Вопросах литературы».

– Нина Николаевна, – обратился он к ней, – к вам зайдет Витя, двоюродный брат Бори Балтера, у него интересная статья о «Пиковой даме». Он сейчас у меня, я дам ему ваш рабочий телефон…

Статья была принята в журнале, но снята из готового апрельского номера 1984 года по требованию советской цензуры. Я об этом уже где-то повествовал, поэтому не буду здесь особенно распространяться о том же самом…

С тех пор едва ли не каждую свою новую работу я старался показать Бену. И всегда это выглядело так же, как в первый раз: он полулежа хмыкал или усмехался и делал пометки на полях, а я, ожидая, когда он закончит чтение и выскажет свои замечания, рассматривал груду книг на его письменном столе. Мне кажется, чтение моих литературоведческих сочинений доставляло ему удовольствие. Наверное, потому, что подход к проблемам, которые в них рассматривались, и попытки решения этих проблем были ему близки. Это объясняется просто. Ведь мои литературные представления складывались в определенной степени под его непосредственным или косвенным влиянием, хотя я и не догадывался об этом до близкого знакомства с ним.

Непосредственное влияние – это его ранняя книга о поэзии «Рифмуется с правдой», которую я увидел когда-то с его дарственной надписью среди книг Бориса Балтера и которую прочел, как говорится, на одном дыхании. К тому же я нашел в ней немало мест, знакомых мне по общению с Борисом. Борис был моим единственным литературным наставником, когда я начал писать стихи, хотя я не знаю, писал ли он сам когда-нибудь стихи на должном уровне. И в тех его советах и замечаниях, которые я усваивал, в значительной степени содержались, как я понял позже, установки и утверждения Бена. Бен и Наум Коржавин (Эмка) были для Бориса безусловными авторитетами в том, что касалось поэзии. Таким (через Балтера) было косвенное влияние Сарнова на мое литературное становление.

Я редко расходился с Беном в литературных оценках. Помню два таких случая. Один связан с Высоцким. Я воспринимал Высоцкого как барда, но не как выдающегося поэта. И, когда посл е смерти он был объявлен чуть ли ни классиком, считал это большим перебором, как и восьмитомное, кажется, собрание его сочинений. Я видел в этом пример того, как у нас в отечестве не ценят талант живущего, но зато после смерти этого таланта пускаются в неумеренные преувеличения, как бы заглаживая прижизненную несправедливость по отношению к нему. Так было с Шукшиным, так же случилось с Высоцким. На эту тему я и заговорил с Беном. Кажется, тогда мы гуляли по Рузе. У меня был желтый «Запорожец», а Бен и Слава отдыхали в Малеевке, и я, видимо, ездил вместе с Беном в райцентр по каким-то бытовым делам (магазин, рынок и т. п.). Итак, я заговорил об этом с Беном, но не нашел понимания. Он относился к текстам Высоцкого чуть ли не восторженно. Я, собственно, потому и заговорил с ним об этом, что надеялся найти в нем единомышленника. Ведь я ни разу (таково обаяние Высоцкого!) не встретил человека, который бы разделил со мной критический взгляд на его поэзию и поэтику. Лишь недавно в статье Олега Кудрина («Вопросы литературы», 2014, № 2) прочел наконец то, что сам всегда чувствовал: «Исходя из традиционного представления о профессионализме в соответствующих сферах, В. Высоцкий был средним актером, средним поэтом (правда, очень чутким к рифме и ритму, что важно для барда), менее чем средним сочинителем и исполнителем музыки. При всем том он был гениальным бардом».

Другое мое разногласие с Беном – Маяковский советского периода. Тут я был полностью согласен с оценкой Маяковского Пастернаком в его позднем очерке «Люди и положения», в котором Борис Леонидович признавался (цитирую по памяти), что «Маяковский после 1921 года ему органически не понятен». Увлечение «советскими» стихами Маяковского закончилось для меня вскоре после окончания школы. И вдруг, спустя годы, я обнаружил, что Бен, этот тонкий ценитель поэзии, продолжает восхищаться «Разговором двух судов на одесском рейде» или стихами «Товарищу Нетто, пароходу и человеку». В этом случае я не решился на спор, высказав лишь легкое непонимание его позиции. В ответ он с восхищением процитировал мне наиболее сильные, по его мнению, строки этих агитационно-плакатных стихотворений, но не убедил меня. Хотя вслух я этого не высказал.

При этом я воспринимал и воспринимаю раннего Маяковского как поэта гениального, гениальность которого признавали все его выдающиеся поэтические современники в России: Ахматова, Мандельштам, Цветаева, тот же Пастернак, Есенин.

Были еще и временные расхождения. Так, воодушевленный принципиальным обновлением государственных функций в начальный период существования новой России, ощущением того, что Россия вступила на путь превращения в нормальную демократическую страну, я стал в какой-то степени склоняться к позиции умеренного государственника с соответствующими взглядами не только на момент текущий, но и на российскую историю. Здесь Бен, читая мои новые сочинения, несколько раз поправлял меня, обосновывая свои критические замечания неотразимыми с точки зрения здравого смысла аргументами. Это помогло мне преодолеть возникшие было соблазны постсоветского русофильства с примесью православного идеологизирования. Тут еще бóльшую отрезвляющую роль, чем Бен, сыграла моя покойная жена Ира, падчерица Бориса Балтера, обладавшая абсолютным иммунитетом к каким-либо обольщениям времени.

* * *

Бен очень любил прокатиться на автомобиле. Даже на длинные расстояния. В семидесятые он ездил с Войновичем в Керчь к родителям Войновича (при совсем небезопасных обстоятельствах). Потом с Валей Петрухиным, другом Войновича, путешествовал по Северному Кавказу. Помню, как в перестройку уже мы ездили с женами на моем «Запорожце» на похороны Вали Петрухина в Дубну, он был известным физиком-экспериментатором. В новые времена, в десятые годы, я возил Бена и Славу (Иры уже не было) к Войновичу на дачу в Красную Пахру – уже на современной, вполне комфортабельной машине. Времена изменились! Слава хвалила мою «уверенную» езду, в связи с чем Бен вспомнил давнюю смешную историю.

«Нас как-то подвез Окуджава, – рассказывал Бен, – и Славе очень понравилось, как он водит машину. А через пару дней мы ехали куда-то с Володей Войновичем, и Слава стала при нем восхищаться ездой Булата. И даже договорилась до того, что Булат, мол, лучше всех писателей управляет автомашиной, забыв, что Володя сам считает себя классным автомобилистом, и уж не хуже Булата. Представляете, каково это было слушать Володе?»

Да, Слава Петровна часто попадала в подобные ситуации. В частности, мы с Ирой восхищались тем, как на дне рождения дочери одного известного критика, тоже примыкавшего в те годы к нашей компании, она пожелала малышке «быть такой же красивой, как папа, и такой же умной, как мама». И, как говорится, убила сразу двух зайцев: обиделись, конечно, и мама, и папа. Но доля истины в ее, безусловно, непосредственном тосте, надо признаться, была.

В последние годы я нередко предлагал Бену свои услуги в качестве водителя.

Бывало, я возил его на вечер в ЦДЛ. Он ожидал меня за троллейбусной остановкой возле метро «Пушкинская» на Тверском бульваре, не доходя сотни метров до небольшого особнячка, в котором в советские времена ютилась редколлегия «Знамени». После вечера я отвозил его домой, и мы еще час-полтора сидели за чаем.

Бывали вечера в Доме актера.

Последний, кажется, в Голубом зале, был посвящен книге «Феномен Солженицына». Когда вечер уже шел, в зале появился запыхавшийся от быстрой ходьбы массивный Марлен Кораллов. С Марленом Михайловичем я познакомился совсем недавно, вернее, нас познакомил Бен. И вот он должен был выступить на вечере Сарнова, но опоздал. Сел в первом ряду наискосок от меня. И вдруг громко захрапел. Кто-то начал возмущаться, как это можно заснуть на вечере. Но оказалось, что Кораллов потерял сознание. Вечер был прерван. Кораллова положили на пол, кто-то из молодых мужчин начал массировать ему сердце, кто-то вызывал скорую. Когда скорая приехала, Кораллов был уже мертв. Вечер, конечно, не мог быть продолжен. Мы еще какое-то время толпились у выхода в коридор, пораженные случившимся.

– Это его Исаич к себе забрал, – мрачно сострил Марк Розовский.

И действительно, в происшедшем ощущалось нечто фантасмагорическое.

* * *

Бен был принципиальным противником всякого тоталитаризма. Вообще любое ограничение свободы мысли и совести во имя какой-либо распространенной идеи было ему отвратительно. Шла ли речь о советском тоталитаризме, или о тоталитаризме еврейских ортодоксов, или о тоталитаризме православном – он всегда ощущал угрозу свободе человека мыслящего. В советские времена в разговоре слегка перефразировал Пушкина: «Без политической свободы жить очень можно, но без свободы внутренней нельзя». И вот такую «идею», способную ограничить личную свободу мыслящего индивидуума, застилающую трезвый взгляд на вещи всякого рода идеологическим туманом, он распознавал сразу, в какой бы красивой упаковке она ни преподносилась. Об одном нашем общем знакомом говорил:

– Ну, он ведь человек партийный! – имея в виду не формальное членство, а именно приверженность принятой в определенном кругу установке.

Разговаривая с Беном на литературные темы, я всегда поражался его осведомленностью о литературных событиях не только ХIХ века. История русской литературы ХХ века творилась, можно сказать, у него на глазах. Он был близок с Ильей Эренбургом, Самуилом Маршаком, Корнеем Чуковским и Лидией Чуковской, Виктором Шкловским, Константином Паустовским, Аркадием Белинковым и многими другими современниками, творившими эту самую историю. Когда на Арбате возник памятник Булату Окуджаве, он сказал мне, что это уже третий его друг, облик которого ему довелось увидеть запечатленным в мертвом материале.

Рассказы о них, старших товарищах или ровесниках, создававших вместе с ним литературу второй половины ХХ века, рассыпанные по разным его сочинениям, соединенные вместе могли бы образовать потрясающую книгу воспоминаний.

Здесь могли бы иметь место и разного рода бытовые подробности, и факты из жизни известных литераторов или деятелей культуры, он знал их множество.

Так, от него я услышал замечательный анекдот из жизни знаменитого режиссера, относящийся к началу шестидесятых. Режиссер этот ютился со своей немалочисленной семьей в одной комнате и никак не мог получить квартиру. Однажды чиновник, ведающий распределением жилья, предложил помочь ему за энную сумму.

– А где гарантия, что я в этот раз получу квартиру? – спросил режиссер.

– Ну, что вы, – возразил чиновник, – я ведь коммунист, на мое слово можете положиться!

От Бена же я слышал историю Игоря Губермана, так же относящуюся к славному советскому прошлому, полного возвращения которого так жаждут многие наши сограждане.

Губермана вызвали в «компетентные» советские органы и предложили стучать на своих многочисленных знакомых (круг его знакомств был широк), в противном случае обещали упрятать за решетку по ложному обвинению в краже икон (Губерман коллекционировал иконы).

– Вы не оставляете мне выбора, – ответил им Губерман и предпочел тюрьму.

Однажды, когда речь зашла о Лермонтове, Бен вдруг вспомнил, что встретил недавно сталиниста Владимира Бушина – они вместе учились в Литинституте.

– Я сделал открытие, – похвалился Бушин.

– В чем же твое открытие? – спросил Бен.

– «Прощай, немытая Россия» написал не Лермонтов.

– Ну, тогда нужно признать, что в эти годы в России жил еще один неизвестный нам гениальный поэт, – возразил Бен, – потому что стихи-то гениальные.

Рассказывал Бен об одном известном, ныне будто бы либеральном критике, с которым он вместе работал когда-то в «Литературной газете». Критик этот вдруг опубликовал тогда вполне сервильную статью, и, когда Бен напрямую спросил его, зачем он это сделал, тот напрямую же и ответил: «Ну, надо же завоевывать себе положение!»

Разного рода истории можно было услышать от Бена и о Викторе Шкловском, фраза которого: «Если вы уступаете дорогу автобусу, вы же делаете это не из вежливости?» – порой звучала в наших разговорах в политическом контексте…

И об Эренбурге, и о Белинкове он мог рассказать немало интересного.

Не составляют исключения в этом ряду и рассказы про Василия Аксенова, который долгие годы был соседом Сарновых по писательскому дому у метро «Аэропорт». В частности, Бен рассказывал, что молодой еще Аксенов после устроенного Никитой Хрущевым безобразного разноса в Кремле написал (понуждаемый к этому всем коллективом журнала «Юность») в газету «Правда» какое-то покаянное или полупокаянное письмо. А вскоре после появления в печати этого письма Аксенов вместе со своим малолетним тогда сыном Алексеем встретился с Сарновыми во дворе. Сидели на лавочке, разговаривали, и Слава Сарнова, известная свой привычкой говорить правду в глаза, вдруг сказала Алеше, имея в виду злополучное письмо:

– А твой папа кака.

– Да, кака, – сокрушенно согласился Василий.

Замечу здесь справедливости ради, что впоследствии, насколько я знаю, Аксенов никогда больше так не прогибался.

А в другой раз я слышал рассказ Бена о писательской вечеринке во время ноябрьских праздников примерно в те же годы, где они были вместе с Аксеновым.

– Вася, – рассказывал Бен, – подошел к окну, пока шли приготовления к застолью, посмотрел на бьющие по стеклу капли ноябрьского дождя и сказал с иронией и злорадством: «Да, не задался у большевичков праздник!»

Интересную байку о Василии я услышал на 83-м дне рождения Бена от Якова Костюковского. Дело было, как рассказывал Костюковский, в Коктебеле в незапамятные советские времена. Костюковские купили в местном магазине телевизор, какой нельзя было тогда купить в Москве – забытый ныне советский дефицит! А везти его на поезде не очень удобно, да и до поезда тоже.

«А тут Вася, – продолжал Костюковский, – белая „Волга“. „Давай, – говорит, – у везу его, твой телевизор, я завтра уезжаю“. Так и сделали». Через неделю и Костюковские вернулись в Москву. Встретились с Василием. Спросили про телевизор. «Какой телевизор?» – удивился Аксенов.

К счастью, Костюковский имел с Аксеновым общий гаражный бокс на двоих.

И вот, зайдя в гараж, Костюковский обнаружил коробку со своим телевизором, заткнутую в угол…

* * *

Вообще Аксенова Бен очень ценил. Особенно «Затоваренную бочкотару», «Ожог», «Остров Крым», из последних романов «Новый сладостный стиль», ценил рассказы. Не принимал «Московскую сагу». Считал, что в ней почти нет настоящего Аксенова.

Всегда посещал презентации новых книг Аксенова в так называемые нулевые годы.

В 2010 году, уже после смерти Василия, я рассказал Бену про американский аксеновский архив, которым волею судеб мне теперь выпало заниматься. Когда я показал письмо Владимира Максимова от 16 ноября 1981 года, в глазах у Бена вспыхнул полемический огонек. Он усмотрел в письме Максимова попытку все той же монополизации правды, которой были заражены руководители советского СП и все советское руководство. Кроме того, Максимов, как явствовало из письма, плохо знал советскую историю.

Сначала Бен готов был совместно со мной сделать первую публикацию архивных материалов. Но потом, видимо, умерив азарт полемиста, решил написать в сопровождение моей публикации отдельную статью, ниспровергающую позицию Максимова. Он предложил мне вместе с ним посетить главного редактора «Вопросов литературы» Игоря Шайтанова, что и было сделано. Мы рассказали об аксеновском архиве и плане первой публикации. Шайтанов идеей публикации аксеновского архива живо заинтересовался и одобрил наш план. Первая публикация «Из архива Василия Аксенова» появилась в № 5 «Вопросов литературы» за 2011 год, и за ней шла блестящая аналитическая статья Бенедикта Сарнова «Капля крови, взятая на анализ».

* * *

Заслуживает упоминания объективность Сарнова-критика. Дружеские отношения не играли здесь никакой роли. Владимир Войнович не раз сетовал на то, что Бен не воспринимает его как поэта. И действительно, Сарнов всегда возмущался тем, что Войнович во время публичных выступлений предпочитает читать свои стихи.

– Я ему не раз говорил, – жаловался Бен, переживая за нашего общего друга: – «Поэтов, таких как ты, наберется не менее сотни. А прозаик Войнович – всего один на всю Россию!»

За год до смерти Бена я прислал ему электронную запись песни на стихи Войновича «Течет река издалека…». Стихи были положены на музыку одним из войновических друзей. Я услышал запись песни на дне его рождения (Сарнов не смог там присутствовать), и она мне понравилась. Но Бен удостоил песню весьма скромной оценки и повторил, что Войнович прежде всего прозаик, а уж потом поэт.

Далеко не всем, с кем имел дружеские отношения, соглашался Бен написать предисловие к книге или публикации.

И, наоборот, в необходимых случаях (а в советской действительности таких случаев хватало!) он мог поддержать автора, который вызвал его критический отзыв.

Так было с молодым Андреем Вознесенским. Сарнов где-то выступил с критической статьей по его поводу, навал его поэзию синтетической (в смысле, искусственной). А в это время книга Вознесенского (то ли «Парабола», то ли «Треугольная груша») лежала в издательстве «Советский писатель», и руководство не очень-то хотело ее издавать, несмотря на три положительные рецензии. Им нужен был весомый повод для отказа. Вот тут-то заместитель главного редактора Валентина Карпова и придумала «хитрый» ход: послала книгу Вознесенского на отзыв «злому» Сарнову.

Но Сарнов разочаровал издательство, написав еще одну положительную рецензию. Карпова была обескуражена:

– Как же так, ведь вы же критически отзывались о его творчестве? – недоумевала она, досадуя, что отклонить книгу не удастся.

– Моя критика в адрес Вознесенского отнюдь не означает, что он не должен издаваться, – ответил ей Бен.

Очень близок он был и с Давидом Самойловым, и с Борисом Слуцким, несмотря на постоянное внутреннее противостояние Давида и Бориса. Замечательную его статью в «Вопросах литературы» об этом их противостоянии я помню и храню.

К общению с Сарновым стремились разные поэты.

Так, он рассказывал мне, что одно время очень активно стремилась к этому молодая еще Татьяна Глушкова, хотя мне, по правде сказать, трудно представить их сидящими рядом. Настолько разными были их общественные позиции и взгляды.

* * *

Вспоминая Бенедикта Сарнова, не могу не сделать один несколько пафосный обобщающий вывод. И в литературе, и в политике, и в частной жизни определяющей для него всегда была этическая оценка.

Этот принцип был провозглашен им еще в ранней книге «Рифмуется с правдой», которую я уже упоминал. Там именно с этой позиции он опровергал весьма эффектные и как будто бы верные в контексте советского времени строки близкого и симпатичного ему Николая Панченко:

Ох, как трудно быть смелым,

Ох, как просто быть трусом…

Ох, как трудно быть честным…

«Нет, – возражал Сарнов, – это антипоэтический ход мысли. Истинному поэту именно лжецом или трусом быть очень трудно. Талант не позволяет ему быть таким. А вот быть смелым и честным – для истинного поэта дело естественное и, стало быть, легкое для его души».

Этический критерий как главное мерило искусства провозглашал Сарнов и в более поздней книге «Бремя таланта». Там он, быть может, даже несколько прямолинейно утверждал, что если талантливый писатель (поэт) способен совершить подлость или предательство, значит, у него не талант, а лишь некая сумма литературных способностей.

«Бремя таланта не позволит носителю этого дара, полученного от Бога, совершать неправедные поступки», – утверждал Сарнов.

То есть, в отличие от распространенного ныне в художественной среде представления, он безоговорочно принимал фундаментальную пушкинскую формулу из «Моцарта и Сальери»: «Гений и злодейство – две вещи несовместные».

Этой идеей, по моему убеждению, пронизаны, если вдуматься, все сарновские книги и выступления в печати и на радио, в том числе и вызвавшая неоднозначные отклики книга о Солженицыне.

Показательно в этой связи, что, пока Солженицын выглядел в его глазах нравственным ориентиром, творчество Солженицына представлялось ему закономерным продолжением русской классики. Так оценивал Сарнов «Один день Ивана Денисовича». А как только нравственный облик Александра Исаевича замутился в его представлении, солженицынские книги стали представляться ему менее убедительными и в художественном смысле.

Другой пример – утверждение о литературной несостоятельности «Оды» к Сталину в книге о Мандельштаме. Не могло «бремя таланта», по ощущению Сарнова, позволить Мандельштаму в трезвом уме и рассудке написать восхваление самовластительному палачу и тирану. Он мог написать это только в состоянии психического расстройства, случившегося с ним в результате колоссального психологического давления. Такому давлению подвергался в те годы каждый, осмеливавшийся возвысить свой голос против царящего в стране деспотического режима.

И действительно, кто бы (включая Иосифа Бродского и Михаила Гаспарова) ни отстаивал художественные достоинства «Оды», она написана не мандельштамовским пером. Вчитайтесь в эти почти соцреалистические строки:

Когда б я уголь взял для высшей похвалы —

Для радости рисунка непреложной <…>

Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,

Ста сорока народов чтя обычай <…>

И я хочу благодарить холмы <…>

Он родился в горах и горечь знал тюрьмы…

Это противоречит основному мандельштамовскому тезису: настоящие стихи нельзя пересказать словами. А здесь: «Ста сорока народов чтя обычай», «Он родился в горах и горечь знал тюрьмы» – да это же самая натуральная рифмованная проза!

Мандельштам писал эти строки вопреки своему таланту, талант не позволял ему это писать, талант в момент их написания покинул его. И в этом я не могу не согласиться с Сарновым.

Этические оценки Сарнова иногда бывали весьма резкими, как, например, в его последней книге «Красные бокалы». В ней он среди прочего подробно рассмотрел интригу небезызвестной израильской четы А. и Н. Воронелей против их бывшего друга Андрея Синявского и квалифицировал эту интригу как подлость. В ответ последовало интервью Н. Воронель (14 марта 2014 года, Сарнов был уже болен), некогда дружившей с ним и пользовавшейся его расположением и услугами. Интервью недостойное, нарушающее всякие представления о приличии, порочащее своей скандальностью не покойного Бенедикта Сарнова, а интервьюера и само интернет-издание, которое не побрезговало это опубликовать.

* * *

Чувствую, что многое, очень многое в моих воспоминаниях о старшем товарище и друге осталось за кадром. Его яркая разговорная речь, излюбленные выражения, вроде «они давно уже забросили чепчик за мельницу» (догадайтесь с трех раз, о ком идет речь!), или «да у него уже просто штаны упали» – о полностью дискредитировавшем себя человеке, или «да, ему сейчас не помешал бы хороший совет» – об оказавшемся в безвыходной ситуации. Остались за кадром его юмор, его литературные пародии в соавторстве с Лазарем Лазаревым и Станиславом Рассадиным, критика пародиста советского времени Александра Иванова, смешные перебранки со Славой Петровной, с которой прожил вместе больше семидесяти лет, и многое другое. Но вряд ли я смогу это поправить: написалось так, как написалось.

Особое место в памяти о нем занимают ставшие для меня традиционными в последнее десятилетие чаепития на сарновской кухне. Так заканчивались обсуждения моего очередного текста или треп со мной во время случайного посещения.

– Ну ладно, Бен, спасибо, – говорил я, вставая с его полукруглого кресла.

– Подождите, подождите уходить, Витя, – возражал он, вставая с кушетки, – давайте попьем чайку. Сейчас узнаем, как там дела у Славы.

И мы отправлялись на кухню. Слава Петровна встречала нас на должном уровне.

Включался тостер – и вскоре поджаристые бутерброды с запекшимся сыром выкладывались в тарелки. А в приложение к этому полагались деревенский творог или необыкновенно свежий печеночный паштет, виноград, очищенные от скорлупы грецкие орехи, конфеты. Предполагались и напитки: водка на клюковке или красное вино. Впрочем, в последние годы я чаще всего приезжал на машине и мог выпить не больше одной рюмки.

А застольные беседы! Тут были и воспоминания о безвременно ушедших, об уехавших навсегда, и старые советские анекдоты. Вспоминали Бориса Балтера и его жену (мою тещу) Галю, мою Иру (ее не стало в 2005-м), Владимира Корнилова, Александра Галича, Льва Левицкого, Бориса Биргера.

Говорили о Войновиче, Аксенове, Искандере, Коржавине. Это все был один близкий круг.

Часто по дороге домой, пролетая по опустевшей к полуночи, тускло освещаемой фонарями Красноармейской улице, я вспоминал строки Пастернака:

И наши вечера прощанья,

Пирушки наши – завещанья…

Бенедикт Сарнов не ушел от меня. Еще не раз буду я мысленно общаться с ним, улавливать такую знакомую мне интонацию, открывая ту или иную из его книг: «Пришествие капитана Лебядкина», «Перестаньте удивляться!», «Кому улыбался Блок», иногда споря с ним, иногда находя подтверждение своим мыслям.

Но вот эти чаепития, эта атмосфера родственной близости – они уже никогда не вернутся.

2014 год

«В промежутке меж звуком и словом…»

(Белла Ахмадулина)

СБеллой Ахмадулиной я столкнулся на деревянной лесенке, ведущей из нынешнего артистического кафе Дома литераторов на второй этаж, где тут же, у лестницы, была дверь в комнатку творческого объединения поэтов. От неожиданности я на мгновение потерял дар речи, но, пока мы сближались (она шла вниз, а я наверх), успел прийти в себя и поздоровался с нею, хотя, казалось бы, странно было здороваться с человеком, с которым ты не знаком и видишь воочию первый раз в жизни. Она ответила, скользнув по мне ничего не значащим взглядом. А у меня возникло такое, я бы сказал, приподнятое настроение: видел и поздоровался с самой Беллой Ахмадулиной!

С некоторым замиранием сердца вошел я в заветную дверь и оставил подборку своих стихов для очередного «Дня поэзии». Спускаясь вниз и выходя на улицу, я все еще был под впечатлением от неожиданной встречи с Беллой. Она запомнилась мне красивой и очень серьезной, строгой на вид, такой, что вряд ли я решился бы обратиться к ней с каким-нибудь вопросом. Шли семидесятые годы, вероятно, самое их начало. Белла, Андрей и Булат, и Евгений, и Роберт представлялись мне обитателями Олимпа, и я еще не вчитывался пристально в их стихи, воспринимая их самих как что-то новое, свежее, сильное, интересное.

Я работал в конструкторском бюро инженером, писание стихов по вечерам скрашивало мои однообразные трудовые будни…

В следующий раз я видел Беллу в Коктебеле, на писательском пляже. Она сидела в шезлонге в купальнике и была окружена незнакомыми мне (что не странно, потому что я мало кого знал из писателей и поэтов) молодыми людьми, даже совсем юными. Они читали стихи, о чем-то громко спорили, курили. У меня к этому времени уже сформировался круг поэтических пристрастий, и стихи Беллы (как и Евгения, и Роберта) в него не входили.

Случай познакомиться с ней мне представился значительно позже. Это произошло на проводах Владимира Войновича в эмиграцию в конце 1980 года, которые происходили в мастерской Бориса Мессерера на Поварской (тогда улица Воровского), ставшего к тому времени преданным и верным другом Беллы. Я был приглашен вместе с моей женой Кларой Козловой. В дверях нас встретила Белла в фартуке: еще шло приготовление к прощальному застолью. Она была очень приветлива и радушна, Клара тут же предложила свою помощь на кухне, а я отправился общаться с гостями.

Тут кроме Войновича и его жены Иры мне были знакомы Паша и Марина Войновичи (дети от первого брака), друг Володи, физик Валя Петрухин со своей будущей женой Олей Принцевой, Галя Балтер, ее дочь Ира Радченко (через четыре года ставшая моей женой), художник Борис Биргер, детский врач Виталий Андрющенко, наблюдавший малолетнюю Олечку Войнович, которая в данный момент, по-видимому, была уложена спать в каком-нибудь отдаленном помещении обширной мессереровской мастерской.

Застолье было шумно-печальным, было много разговоров на политические темы, кто-то фотографировал происходящее. Потом, уже после возвращения Войновича из эмиграции, какие-то из этих фотографий печатались в иллюстрированных журналах. Но это было потом…

С самой Беллой во время прощального вечера мне пообщаться не удалось, лишь когда мы с женой уходили, вновь обменялись с нею несколькими словами: она приглашала заходить просто так, сетовала, что немало времени приходится проводить на кухне.

Продолжилось мое знакомство с Беллой после того, как в 1984 году я стал зятем Гали Балтер, которая дружила с нею, любила ее стихи, получала с дарственными надписями ее книги. Одна из этих книг, это совписовское «Избранное» в черной обложке 1988 года, находится сейчас у меня. На титульной странице рукой Беллы разборчивым аккуратным почерком написано: «Дорогая Галя, Галечка милая, прими еще одно изъявление моей нежности и признательности. Твоя Белла. 15 июня 1989 года».

Дом Балтера был расположен напротив писательского дома Малеевка, их разделяли глубокий овраг и пруд, но была и дорога в обход пруда. Летом Белла, одна или с кем-нибудь из отдыхающих писателей, заходила проведать Галю.

Однажды днем она пришла с Семеном Израилевичем Липкиным, его женой Инной Лиснянской, которая тоже была подругой Гали, и с молодым поэтом Олегом Хлебниковым.

Семен Израилевич предложил всем, включая меня, прочесть по стихотворению. Я тогда уже печатался изредка в столичной периодике. Очередь дошла до меня, и я прочел стихи, обращенные к моей новой жене Ире («Ах, как ты хороша на любительском фото…»), они до этого были опубликованы в «Дне поэзии», кажется, 1985 года.

Все сдержанно похвалили прочитанное мною. И вдруг Олег Хлебников, видимо, продолжая какую-то до прихода в дом возникшую шутливую пикировку, сказал: «Белла, ну зачем вы говорите неправду, ведь вам не нравятся такие стихи!» Белла, слегка смутившись, что-то возразила ему…

Однажды солнечным утром, когда с деревенского берега малеевского пруда мы с малолетним сыном Мишей уже собирались войти в воду, я вдруг заметил, что к нам, пересекая пруд по диагонали, приближается пловчиха в резиновой шапочке. Это была Белла. Вот она вышла из воды, мы поздоровались. Я был смущен ее неожиданным появлением, тем, что вдруг предстал перед ней в одних плавках, и никак не мог найтись, что сказать. Она, видимо, восприняла мое замешательство по-своему и несколько обиженным тоном произнесла: «Извините, вижу, я вам помешала!» Попрощалась и поплыла обратно, к дощатому настилу в писательской купальне на другом берегу пруда…

Я все еще работал в конструкторском бюро. Приезжал на дачу только в пятницу вечером – на выходные. У меня был «Запорожец» «последней модели», если применимо к этой чудо-машине подобное словосочетание! Однажды, приехав, я застал Беллу. Она казалась очень пьяной. Настолько, что речь ее была нечленораздельной, а разговор совершенно бессвязным. Ни до, ни после этого я никогда больше не видел ее в таком состоянии. Вскоре она ушла, отклонив наше с Ирой предложение проводить ее до Малеевки.

Тут мы вспомнили, что забыли купить какое-то лекарство для Гали из тех, что она регулярно принимала. Вечером в пятницу ехать куда-либо было бессмысленно. Но оставался вариант пойти в Малеевку в медпункт и попросить это лекарство взаймы. Мы с Ирой отправились в писательский дом через овраг в наступивших сумерках. У главного корпуса рядом с боковым входом стояла женщина и разговаривала через раскрытое окно с обитательницей номера на первом этаже. Слышно было, что разговор идет на литературные темы, и, приблизившись, мы были несказанно удивлены, узнав в двух собеседницах Эмму Герштейн – в окне – и Беллу – стоящую под окном. От недавнего пьяного Беллиного косноязычия не осталось и следа, разговор был серьезным и содержательным. Мы поприветствовали беседующих и вошли в здание. Этот случай поразил и озадачил: то ли Белла была не так пьяна, как казалось, то ли она за время прогулки от нашей дачи до Малеевки сумела полностью прийти в себя? Вопрос так и остался для нас открытым.

Иногда я встречал Беллу в лесу вместе с Борисом Мессерером, они ходили под руку по хорошо протоптанной тропинке от Малеевки через лес к шоссе. Этой же дорогой я иногда ходил на кладбище в Старую Рузу, где на вершине холма, осененного соснами, была могила Бориса Балтера, моего двоюродного брата, Галиного мужа.

Как-то мы с моим малолетним Мишей шли по этой дороге почти вслед за Беллой и Борисом, не решаясь их обогнать. На Белле были шорты и какая-то легкая маечка. Я поразился, какие тонкие у Беллы ноги, и к тому же совершенно белые, не тронутые загаром.

С Мессерером я иногда встречался на автозаправке в Рузе. Однажды он, видимо, не узнав меня в сумерках, ловко опередил меня у бензоколонки, успев первым схватить заправочный пистолет. Я поздоровался, и он был несколько смущен своим проворством…

Еще помню в Малеевке такой случай – рассказала женщина, привозившая из Рузы бижутерию на продажу. Белла купила у нее что-то, а при расчете женщина случайно обсчитала известную поэтессу, стихи которой знала и любила, на 25 рублей. Тогда это была не такая уж маленькая сумма. Утром, обнаружив ошибку, бедная женщина возвратилась на автобусе в Малеевку, нашла Беллу. Но Белла не взяла эти деньги, а подарила их смущенной своей ошибкой продавщице…

Позднее я встречался с Беллой и Борисом у Василия и Майи Аксеновых в высотке на Яузе по различным торжественным датам. Майя устраивала фуршеты, потому что разместить всех пришедших друзей за столом не получалось. Однажды мы с Беллой, оба в подпитии, оказались вдвоем на кухне, курили. Белла почему-то знала, что я дружу с Бенедиктом Сарновым, который когда-то выступил против нее с критической статьей. И она почему-то догадывалась, что я не являюсь горячим поклонником ее творчества (может быть, потому, что я никогда не говорил ей комплиментов). И вот, когда мы остались одни на аксеновской кухне, она что-то сказала мне об этом. Да, действительно, я не был приверженцем ее поэтической манеры. И, кроме того, некоторые ее поэтические декларации представлялись мне не соответствовавшими действительности, надуманными. Помню стихотворение, которое даже возмутило меня в свое время, ну, может быть, не возмутило, но было воспринято с ядовитой иронией:

Плоть от плоти сограждан усталых,

Хорошо, что в их длинном строю

В магазинах, в кино, на вокзалах

Я последнею в кассу стою —

Позади паренька удалого

И старухи в пуховом платке…

Конечно, меня не умиляла надуманная самоуничижительная картинка: Белла Ахмадулина стоит, например, в хвосте очереди за билетом в кино. Такое восприятие обострялось, конечно, тем обстоятельством, что сам я не мог в те годы, не имея членского билета Союза писателей, войти в ЦДЛ или подняться на второй этаж в Книжной лавке писателей на Кузнецком мосту, где продавались дефицитные книги…

Были и еще стихи, запомнившиеся мне с одного из ее вечеров в ЦДЛ, покоробившие меня сопоставлением своей, в общем-то, относительно благополучной судьбы с трагическими судьбами любимых ее поэтов серебряного века:

За Мандельштама и Марину

Я отогреюсь и поем…

Короче говоря, я на самом деле не очень интересовался поэзией Беллы. Но мне неудобно было в этом признаться, и я вспомнил ее действительно замечательный перевод из Галактиона Табидзе и продекламировал конец:

А дождик лил всю ночь и лил

все утро, и во мгле опасной

все плакал я, как старый Лир,

как бедный Лир, как Лир прекрасный.

А еще, напрягшись, вспомнил строфу из ее стихотворения о снегопаде в Переделкино, которое мне действительно нравилось:

Дома творчества дикую кличку

Он отринул и вытер с доски

И возвысил в полях электричку

До всемирного звука тоски.

«Дом творчества» – это дикое изобретение советского новояза и мне всегда резало слух. А стихи были замечательные. Я был в тот момент абсолютно искренен.

Таким образом я попытался как-то реабилитироваться в глазах Беллы.

Но мне показалось, что, несмотря на лестные слова по поводу процитированных строк, я ее не разубедил…

В это же время у моей Иры был выявлен запущенный рак груди. Майя Аксенова, с которой мы очень дружили после смерти Гали (1995), стала при нас обзванивать знакомых в поисках выхода на Каширку. Вспомнила про Беллу, позвонила ей. Белла обещала позвонить знакомым врачам, она сама была каширской пациенткой!

Только мы вернулись домой от Майи, раздался звонок Беллы:

– Деньги нужны? – первым делом спросила она Иру. Была очень трогательно душевна, рассказала, кому она позвонит из знакомых врачей.

Белла очень любила и Майю, и Василия, это была дружба на всю жизнь! В этом я имел возможность убедиться, прочитав их переписку, длившуюся всю первую половину восьмидесятых годов, но об этом – чуть позже.

На презентацию книги Василия Аксенова «Зеница ока», которая проходила в одном из залов клуба «Петрович» в октябре 2005 года, Белла с Борисом немного опоздали. Но я благоразумно припас для них книжку (к их приходу книг уже не осталось – в се расхватали пришедшие вовремя) и передал Белле. Потом был скромный банкет, Василий и Белла с Борисом сели вместе за маленький столик – там все столики были небольшие. И Борис что-то рассказывал, а Белла и Василий смеялись. Кто-то щелкнул их в этот момент, и получилась потрясающая фотография. На ней Борис стоя читает какой-то, видимо, очень смешной текст с листа, возвышаясь над припавшими друг к другу и смеющимися до колик Беллой и Василием…

Когда я подсел к ним в конце вечера, Белла, грозя Василию пальчиком, повторяла, снова весело смеясь: «Ты же ведь парнишка о-зор-ной!»

После выхода «Редких земель» (2007) в Доме художника на Крымской набережной во время книжной ярмарки нон-фикшн был устроен совместный вечер Беллы и Василия. Он тоже читал стихи из недавно вышедшей книги, и мне было тяжело его слушать: стихи были посвящены каждому из 17 (!) редкоземельных металлов, о которых шла речь в романе, и никакой жизни в них не было. Лучше бы он прочел прозу!

На панихиде по Василию Аксенову 9 июля 2009 года (Большой зал ЦДЛ) я сидел рядом с Майей в первом ряду справа (она была под моей опекой, больше ничьей опеки не признавала) – она не захотела сидеть на сцене, где сидят обычно вдовы и члены семьи при прощании. Тут появилась Белла, пройдя мимо гроба, установленного на сцене, и возложив цветы, она спустилась к нам, скорбная и вся в трауре. Я поспешно уступил ей место, она взяла Майю за руку, и так они сидели со сплетенными пальцами до конца панихиды.

Через год с небольшим не стало Беллы.

Примерно в это же время, как доверенное лицо Майи, я начал разбирать американский архив Аксенова, партиями доставляемый в Москву ее племянником Сашей. Там оказалась увесистая пачка писем Беллы и Бориса к Василию и Майе. Письма были написаны от руки – они писались еще в докомпьютерную эру. Первое письмо Беллы датировано 4 января 1981 года:

«Родные, любимые, даже не знаю, с чего начать.

Начну с благодарности за посылку, я в ней прочла вашу любовь и заботу <…>. Спасибо вам.

Вообще же признаюсь, что я совершенно уничтожена истекшим годом и не надеялась дожить до этого, с которым поздравляю вас. Пусть этот первый ваш год там, где нет нас, будет для вас добрым и упоительным. Хоть душа всегда о вас печется, за Ваську я как-то спокойна: верю в его силы, в расцвет таланта – или как это сказать, не знаю. А ты, Маята, не печалься, ведь все дело в этом расцвете, раз уж я выбрала это условное слово. Короче говоря: пусть Бог хранит вас, и станемте молиться друг за друга».

Когда я начал читать это письмо, непонятный холодок пробежал по спине, я понял, что передо мной ценнейшие свидетельства ушедшего времени. Я вдруг ощутил это время как материальную субстанцию.

Вот тут, разбирая Беллины письма, я получил возможность в полной мере оценить ее человеческие качества: ее умение дружить и любить, ненавидеть подлость и предательство, быть ироничной и самоироничной. Немало попадалось в письмах и стихов, во многом поистине исповедальных, которые теперь, после ее ухода и после того, как я волею судеб оказался читателем ее рукописных строк, воспринимались мною иначе. Я проникся их неподдельной искренностью, их литературным аристократизмом, ощутил в полной мере явленное в них виртуозное владение высокой русской речью, некоторые из этих стихов вошли в мою жизнь, в оставшиеся мне на этой земле годы.

2017 год

«И сердце на клочки не разорвалось…»

(Ирина Радченко)

Солнечное утро. Осень 1996 года. Проснувшись, вижу, что Ира уже не спит. Лежит рядом, еле сдерживаясь от боли. Через какое-то время понимает, что ей нужен гинеколог. Она с детства панически боится врачей. (Однажды, как рассказывала Галя – ее мать, моя теща, – в о время приступа хронического аппендицита Ира терпела боль около двух суток, не разрешая вызвать скорую. В конце второго дня сдалась и позволила позвонить по «03». Но при появлении врача боль чудесным образом исчезла.) Поэтому сейчас она лихорадочно обдумывает, как поступить. И вдруг вспоминает, что мать ее школьной подруги Тортилы – доктор медицинских наук, практикующий гинеколог. Сама Тортила вот уже несколько лет как уехала в Израиль, но мама ее, кажется, осталась в Москве.

Ира созванивается с ней по телефону – у нее сейчас как раз время приема. Я звоню к себе на работу и прошу отгул. Мы берем такси и мчимся в Измайлово сквозь только начинающийся листопад…

Я жду ее во дворе. Она возвращается озабоченная, немногословная. Оказывается, проблема в другом: «Это что такое у тебя на груди?» – строго спросила у нее мать подруги, когда она разделась. А после окончания приема напутствовала Иру требованием немедленно обратиться к маммологу.

Несколько лет назад (Галя еще была жива) Ира уже обращалась к маммологу – тогда Галя заметила у нее небольшое затвердение на груди. Но врач в поликлинике Литфонда оказался на редкость недобросовестным. Не найдя в результатах обследования ничего подозрительного, он, как рассказывала мне Ира, слегка ткнул пальцем злополучное затвердение и объявил, что нет ничего страшного. И даже не предложил зайти хотя бы через год для повторного осмотра. Его недобросовестность оказалась роковой. Ира с тех пор не обращалась к врачам, уверовав в заключение литфондовского горе-специалиста.

Опухоль оказалась злокачественной. Меня, как мужа, попросили зайти в поликлинику, где объявили о необходимости срочной операции. В какой-то момент я не сумел сдержать рвущегося наружу рыдания. Врач стала меня успокаивать, сказала, что рак иногда удается победить, что нужно скорее удалить опухоль. Когда я вернулся домой, Ира, заметив мое подавленное состояние, спросила с присущей ей иронией и вызовом: «Ты что это, хоронишь меня?» В последующие годы она еще не раз обращалась ко мне с этим вопросом, когда боязнь потерять ее отражалась тем или иным образом на моем поведении. Она с самого начала болезни всем своим видом демонстрировала мне, что сдаваться не собирается.

Начались поиски знакомых, которые могли помочь устроиться в онкологический центр на Каширском шоссе. Майя Аксенова вспомнила, что когда-то Белла Ахмадулина лежала там. Обратилась к Белле. Белла моментально откликнулась. Позвонила Ире, стала предлагать деньги, дала телефоны знакомых врачей. Брат Ириного одноклассника Юлика, Лева Нисневич, оказался однокашником известного каширского хирурга Дмитрия Комова и обещал связаться с ним, что решило проблему.

* * *

Операцию делали в январе. Этому предшествовали сеансы облучения и химиотерапии. У Иры выпали волосы. На Новый год она была в парике.

В день операции я отпросился с работы и теперь сидел у ее постели (в палате она была одна), пока она приходила в сознание после наркоза. Чтобы чем-то занять себя – читать бы я не смог – тупо заполнял новую служебную телефонную книжку, переписывая номера из старой, потершейся, с выпадающими листками, а главное, не имевшей уже мест для новых записей. Одна из подруг предлагала Ире побыть с ней после операции, но Ира не хотела, чтобы кто-то кроме меня видел ее в беспомощном состоянии. И вообще, ее болезнь была нашей строжайшей семейной тайной, о ней знали лишь несколько наиболее близких людей. Ира запрещала с кем-либо говорить об этом…

В день выписки я зашел в кабинет к Комову, чтобы отблагодарить его. Он был приветлив, но серьезен:

– Понимаете, мы на ходу вскочили в последний вагон уходящего поезда, – сказал он мне. – Поражена была большая часть левой груди, и вырезать пришлось чуть ли не 90 процентов ткани.

Еще он объяснил, что теперь Ире нужно постоянно наблюдаться у них. И если, дай Бог, ближайшие два-три года все будет спокойно, можно будет надеяться, что болезнь отступила.

У меня был конверт с долларами и книга, какой-то роман – кажется, Ирин перевод с французского. От подарков он категорически отказался. Тогда, уходя, я положил конверт и книгу на край свободного стола, который стоял ближе к двери. Но Комов заметил это и очень решительно потребовал, чтобы я забрал деньги, а книгу согласился принять. Просил передать привет его однокашнику Леве Нисневичу.

* * *

Наблюдала Иру молодая ассистентка Комова Лена Поддубская. С Ирой у них быстро установились приятельские отношения. Облучение и химиотерапию Ира переносила на удивление легко. Буквально через день могла уже ехать на дачу. В электричке – машины у нас тогда не было. На даче она жила все лето вместе с нашим сыном Мишей, у которого были школьные каникулы, я приезжал только на выходные. Время от времени нужно было косить траву, на участке в двадцать соток это работа! Коса была старая, Ира ею очень дорожила и мне косить не разрешала, потому что я косить не умел. У меня коса постоянно втыкалась острым концом в землю.

Помимо лечения Ира штудировала медицинскую литературу. Выбрала для себя диету, которой строго придерживалась. При этом продолжала работать. В середине девяностых она уже постоянно имела предложения от издательств на переводы с французского. Габриэль Колетт, Борис Виан, Франсуаза Саган – вот авторы, которых она тогда переводила.

Кроме того, она была фактическим директором необычной частной школы, школы вскладчину. Сюда попадали дети, которых по тем или иным причинам в обычной школе ожидали неизбежные психологические трудности. Нам, например, отдавать туда Мишу не советовал знакомый врач-невролог, мотивируя это тем, что мальчик без тормозов. Кто-то считал, что в обычной школе малокультурная среда, кто-то из детей имел физические недостатки, кого-то просто привыкли баловать родители. Надо сказать, что обстановка в нашей школе действительно создалась очень благоприятная. Учителя подобрались незаурядные. Математику преподавала выпускница мехмата МГУ, кандидат математических наук, попадья Лидия Васильевна – у ее мужа, тоже выпускника мехмата, был приход в Подмосковье. Историком был известный ныне писатель Леонид Юзефович, его жена Наташа вела уроки английского. Ира, помимо исполнения функций директора, со временем стала преподавать французский язык. Дети нескольких учителей, как и наш сын, ходили в эту же школу, что в какой-то степени экономило деньги на преподавателей, а главное, создавало домашнюю атмосферу.

* * *

Первые обследования после операции, а они проводились каждые полгода, дали хорошие результаты. Появилась надежда на то, что болезнь отступила. Но через полтора года, вернувшись домой после очередного обследования, Ира на мой вопрос: «Ну как?» – с видимым спокойствием ответила: «Неважно». На рентгеновских снимках кости оказались усыпаны черными точками: «Ударило по костям», – пояснила она. Это означало, что надежды на излечение не оправдались, что болезнь не пройдет бесследно. От Комова и Поддубской Иру перевели в отделение химиотерапии.

Сеансы химиотерапии следовали один за другим. Месяц давался на восстановление после каждого сеанса. Ира принимала какие-то американские витамины, в свое время ей рекомендовала их Поддубская, и пила гранатовый сок. Я своевременно закупал и то и другое. Свидетельством восстановления являлся анализ крови. У Иры кровь восстанавливалась на удивление быстро. Да и физическое самочувствие, как и в первой фазе болезни, становилось нормальным буквально за два дня.

Если не считать ежемесячных поездок на Каширку, то можно сказать, что мы во всем сохраняли нормальный образ жизни. По-прежнему посещали наиболее интересные вечера в ЦДЛ, художественные выставки в музеях и т. п. Так, в начале сентября 1998 года всей семьей отправились на концерт классической музыки в Малый зал консерватории. Запомнился этот поход в связи с пропажей зонтов. Был дождь, а гардеробщица отказалась принять зонты на хранение. Пришлось с ними идти в зал. Я повесил все три зонта на подлокотник своего кресла. В антракте мы встретили старую знакомую по Малеевке, Иру Карякину, оказалось, она сидит на ряд сзади нас. Зонты при этом оставались на подлокотнике кресла. А после окончания концерта мы вновь устремились к Карякиной, и я на минуту забыл про зонты. Но, выходя из зала, вдруг вспомнили про них. Я послал за ними Мишу, а мы, взрослые, начали спускаться по лестнице в толпе меломанов. При этом Ира Карякина философствовала: «Какой все-таки у нас замечательный народ! Вы посмотрите – страна в дефолте, материальное благополучие под угрозой, а люди идут слушать музыку, классическую музыку!» В этот момент возвратился Миша с растерянным выражением лица и сообщил, чуть понизив голос: «Папа, зонтики украли».

* * *

В том же 1998-м Миша перешел из Ириной частной школы в государственную, в специальный класс с гуманитарным уклоном. Это известная в Москве 57-я школа. Чтобы поступить туда (набор осуществлялся в 9-й класс), нужно было год готовиться к вступительным экзаменам по русскому и по литературе. Мишиной подготовкой занималась одна из преподавательниц школы. Все это организовывала и контролировала Ира. Свою школу, несмотря на мои настоятельные советы, она не бросила и продолжала там работать почти до самого ее закрытия…

Что же касается лечения, то через какое-то время (еще года через полтора) количество черных точек на рентгеновских снимках стабилизировалось и даже пошло на убыль. Болезнь, как Дамоклов меч, продолжала нависать над нами, но непосредственной угрозы в данный момент как будто бы не было.

* * *

У нас появился новый член семьи – бернский зенненхунд Тиль с глазами разного цвета: карим и голубым. Миша гулял с ним утром, перед уходом в школу; Ира – днем, на Чистопрудном бульваре; я – вечером, после работы. Появление Тиля внесло оживление в нашу жизнь. Кот Маврик, который жил у нас с 1991 года, отнесся к появлению нового квартиранта настороженно. В первый момент у него даже полезла шерсть от волнения. Он стал дочиста съедать свою пищу во время кормления – чтобы не досталось врагу! А прежде то и дело оставлял корм в миске недоеденным. Кормили мы их одновременно, и кот, завершив трапезу, с интересом принюхивался к пище сотрапезника. А когда пес уходил, вставал на задние лапы и придирчиво осматривал собачью посудину, которая крепилась на специальном кронштейне. Кот быстро понял, что Тиль – существо в высшей степени добропорядочное и безобидное, и стал вести себя с ним бесцеремонно. Мог даже ударить его мягкой лапкой (спасибо, что мягкой!) по носу.

* * *

Ира, продолжая работать в подопечной школе, постоянно переводила для журнала «Иностранная литература» и для разных издательств. В конце девяностых перевела замечательный роман-воспоминание Жана Руо «Поля чести» (1990) – первый роман безвестного дотоле парижского продавца газет, сразу же принесший ему признание и Гонкуровскую премию, что случается с новичками крайне редко.

Потом был перевод европейского бестселлера, романа культового французского писателя Мишеля Уэльбека «Платформа». Перевести его предложило издательство «Иностранка». Ира некоторое время колебалась, стоит ли за него браться. Даже решила посоветоваться со мной, что делала крайне редко.

А я, наоборот, всегда спешил поделиться с нею каждым новым замыслом и в процессе работы нередко зачитывал ей отдельные фразы, абзацы и даже целые страницы. Самой высшей ее оценкой было сдержанное: «Ну, ничего». Моих опубликованных работ она, как правило, не читала, потому что знала их еще до выхода в свет в моем чтении.

Посоветоваться же со мной Ира решила потому, что во Франции «Платформа», как, впрочем, и другие романы Уэльбека, вызвала скандал. Автора обвиняли в пропаганде секс-туризма, в унижении достоинства женщины и т. п. Роман изобиловал чрезвычайно откровенными сценами. Это и смущало Иру. Но я посоветовал ей руководствоваться только одним критерием: хорошая это литература или плохая? Она тоже так считала. Исходя из этого и взялась за перевод. Выход его у нас тоже стал определенным событием. Телеканал «Культура» не обошел его вниманием. У Иры брали большое интервью, к которому она серьезно готовилась. Но в эфир пошло лишь несколько фраз, касающихся секса в романе. Ира иронизировала над своей наивностью, над той серьезностью, с которой готовилась к интервью.

Вскоре ей позвонила домой незнакомая дама, которая представилась сотрудницей департамента образования Тимирязевского района. Начав разговор вполне пристойно, она перешла потом к прямым оскорблениям и ненормативной лексике. Пафос ее сводился к тому, что Ира своим переводом с французского способствует развращению российских женщин и девушек. Я присутствовал при разговоре и посоветовал Ире узнать у этой блюстительницы нравственности, каким образом ей удалось раздобыть наш домашний телефон, а потом положить трубку. Но Ира со свойственной ей терпимостью какое-то время еще продолжала разговор.

* * *

Чуть раньше Иру заинтересовал бельгиец Жан-Филипп Туссен, к тому времени уже мировая знаменитость, автор своеобразных по стилю романов «Ванная комната», «Месье», «Фотоаппарат», переведенных ею на русский язык.

Предваряя одну из публикаций, Ира так характеризовала стиль Туссена: «Литературное творчество, по Туссену, есть, подобно фотографии, заведомо обреченная попытка зафиксировать вечно ускользающее мгновение, остановить бег времени. Его романы состоят из коротких (от полутора страниц до одного слова) фрагментов, разделенных пробелами, или паузами. В этих паузах между стоп-кадрами и течет самое время, которое невозможно поймать, и пульсирует не поддающаяся фиксации жизнь».

Вот такую обреченную на неудачу попытку предпринимаю я сейчас, пытаясь воскресить атмосферу тех лет моей жизни, которые были связаны с Ирой, вернее, с ее стоическим противостоянием смертельной болезни…

* * *

В 2001 году Миша окончил школу и поступил в Институт Азии и Африки при МГУ – в ЦИЕЦ (Центр иудаики и еврейской цивилизации). Выбор специальности происходил при Ирином непосредственном участии. Сын интересовался историей библейских народов, и мама целеустремленно искала высшее учебное заведение, которое наилучшим образом могло бы удовлетворить интересы сына. Сначала предполагалось, что он будет поступать на истфак МГУ, но в последний момент ее заинтересовал упомянутый ЦИЕЦ, и это решило дело. Миша весь год занимался с репетиторами из МГУ и сдал вступительные экзамены блестяще. Это было большой победой и для Иры.

* * *

31 августа того же года было Ирино пятидесятилетие. Она не любила устраивать празднества по случаю своего дня рождения. Но в этот раз я настоял на том, что его нужно отметить в кругу ближайших друзей. В ресторанчике на Покровке мне удалось договориться даже об отдельном помещении. Хозяин оказался симпатичным армянином, который устроил все наилучшим образом. Компания собралась небольшая: мы с Ирой, ее одноклассник и друг юности Юлик Нисневич с женой Ирой, подруга Ляля с мужем Толей и подруга Наташа. Вечер прошел очень хорошо – так, будто никаких проблем со здоровьем у Иры не было.

* * *

Но мы о болезни ее помнили постоянно, об этом невозможно было забыть. Мысль о ней постоянно жила в сознании, хотя мы и не признавались в этом друг другу. Мы просто привыкли к этому за прошедшие годы, притерпелись. И это позволяло сохранять привычный ритм жизни. Даже иногда шутить на эту тему в духе черного юмора. Помню, как-то назвал ее раковой шейкой и сам ужаснулся сказанному. Но ей моя эксцентричная шутка, похоже, понравилась. Не очень нравились ей мои шутки иного рода, специфически мужские, какие я мог иногда себе позволить, находясь в хорошем настроении, дурачась. Я ведь застал еще (будучи на двенадцать лет старше Иры) раздельное обучение в школе, а потом в рыбном институте учился на факультете промышленного рыболовства, тоже сугубо мужском. Видимо, накопленный в те годы «запас знаний» не был в свое время растрачен и вот прорывался порой наружу уже в зрелые годы. Выслушав какую-нибудь остроту такого рода, Ира реагировала иронически-презрительно: «Ивановская улица, рыбный институт!» – на Ивановской в Тимирязевском районе Москвы я жил в детстве, тогда это была окраина.

* * *

К концу девяностых у нас уже не было единодушия в оценке происходящих событий, и мы часто спорили о политике. Ира отстаивала позиции правозащитников, я в тот момент в какой-то степени разделял взгляды так называемых государственников. Я доказывал ей, что она диссиденствует, как в Советском Союзе, а мы ведь уже давно живем в другом государстве, в России: «В нашем государстве!» – самозабвенно восклицал я, принимая желаемое за действительное.

Жарко спорили по поводу бомбежек Белграда натовской авиацией.

Я вопил:

– Как это можно – бомбить столицу европейской страны, да к тому же единственной в Центральной Европе, не покорившейся Гитлеру!

Ира в ответ:

– Милошевич сволочь!..

Конечно, спорили и о назначении Путина. Она категорически не верила выходцу из КГБ. Я возражал, что он работал в командах Собчака и Ельцина и, значит, ему можно верить. Очень скоро, уже к моменту принятия «нового» старого гимна, я признал ее правоту. С бомбежками же Сербии не могу примириться до сих пор.

* * *

А тем временем передышки сменялись обострениями. При одном из очередных обследований опять были обнаружены метастазы – теперь в печень. Я думал, это конец, потому что слышал где-то, что поражение печени неизлечимо. С тоской и отчаянием представлял себе свое будущее одиночество. Вспоминая мать, которая овдовела в 60, впал в уныние, и, как ни крепился, Ира опять это заметила. Она отреагировала все той же фразой: «Ты что это, хоронишь меня?» Ее волевой настрой, как это ни странно, меня понемногу успокоил. Я привык во всем доверять ей, и она никогда меня ни в чем не обманывала.

Вновь начались ежемесячные поездки на химиотерапию.

* * *

Тут возникли еще неприятности другого рода. На Каширку перестали поступать бесплатные препараты для химиотерапии. А покупать их у нас не хватило бы средств: стоимость превышала мою месячную зарплату. Их теперь нужно было заблаговременно получать в поликлинике по месту жительства и привозить с собой на процедуру химиотерапии. Такой порядок был установлен якобы для блага людей, чтобы исключить коррупцию и злоупотребления в Каширском онкоцентре. А на деле это нововведение оказалось бессердечным издевательством над смертельно больными людьми. Ире приходилось теперь ежемесячно ходить еще в поликлинику по месту жительства и не только! Сначала нужно было дать заявку онкологу в поликлинике (очень приличному, к счастью, и отзывчивому человеку), потом идти с этой заявкой к районному онкологу (которая оказалась большой стервой) и доказывать необходимость получения медикаментов для очередной инъекции. В завершение (при успешном ходе дела) нужно было успеть получить препараты вовремя. А для этого постоянно звонить в поликлинику (или ходить туда), чтобы узнать об их поступлении. И, получив их наконец, ехать с ними на Каширку. Иногда приходилось все же докупать какие-нибудь препараты, которых не оказывалось в поликлинике к нужному сроку.

Я понимал, чего стоят эти постоянные хождения по мукам Ире, которая раньше вообще терпеть не могла обращаться к врачам. Но она и тут не показывала виду, только ругалась на тетку в райздравотделе, возвращаясь домой после очередной стычки с ней.

* * *

Мы продолжали ходить на вечера и в гости, сами принимали гостей, несмотря на то что Ире временами приходилось пользоваться париком. Она все так же тщательно, как и раньше, относилась к выбору туалета перед выходом из дома. Примеряла то одно, то другое платье или костюм с брюками. Бывало, выбрав одежду, вдруг передумывала, снимала выбранное, и все начиналось сначала. Порой я не выдерживал ожидания, и возникала легкая перепалка.

Летом, как и прежде, жили на даче. Я купил электрическую косилку немецкого производства – И ре теперь не нужно было косить, а мне – выносить с участка скошенную траву: косилка измельчала траву настолько, что ее не нужно было убирать. Видя меня с косилкой, голым по пояс и в зазелененных травой джинсах, Ира, подтрунивая надо мной, находила во мне сходство с американским фермером и говорила, что мне идет это занятие.

* * *

В июне 2003 года Ира летала во Францию: была в Париже и у Аксеновых в Биаррице. Биарриц ей очень понравился. А живя в Париже, она со своей французской подругой Флоранс съездила в Шартр и осталась в восторге и от собора, и от самого городка. А осенью я отправился по ее маршруту. Вместе мы теперь путешествовать не могли из-за Тиля. Отдать его в питомник на несколько недель ни она, ни я никогда бы не согласились.

* * *

В апреле 2003-го убили Сергея Юшенкова, которого мы хорошо знали: познакомились с ним у Юлика Нисневича. Это был замечательный, в высшей степени интеллигентный и доброжелательный человек. Три года назад мы с Ирой были гостями учредительного съезда «Либеральной России», который проходил в гостинице «Космос» под его руководством. А теперь вот пришли проститься с ним на Ваганьковское кладбище. В скорбной толпе, идущей за гробом, было много уважаемых нами известных людей.

* * *

В том же 2003-м в Харькове, в русскоязычном издательстве «Фолио», вышел роман Селина «Банда гиньолей» в двух частях, из которых первая – в Ирином переводе. Луи Фердинанд Селин, классик французской литературы ХХ века, давно привлекал ее внимание. Еще в середине девяностых она перевела «Смерть в кредит» по заказу издательства «Текст». Но, к несчастью, на книжном рынке появилось пиратское издание того же романа, и издательство не решилось печатать ее перевод. А в 2001-м она перевела первую часть «Банды гиньолей» для «Иностранной литературы» – и вот теперь вышла книга. Ирин перевод вызвал печатный отклик. Об этом ей сообщил Леон ид Юзефович – он тогда просматривал чуть ли не все литературные периодические издания. И всегда с удовольствием сообщал Ире, если находил что-нибудь о ее переводах.

В данном случае это был восторженный отклик Сергея Солоуха в «Русском журнале»: только прочтя Ирин перевод, он открыл для себя Селина. Солоух подверг все предыдущие переводы французского классика уничтожающей критике. Не забыл он упомянуть и о «Смерти в кредит»: «Десять лет можно было только догадываться, чего лишила нас Климова (монопольная переводчица Селина. – В. Е.), прилюдно наставив засосов на челе своего кумира. Теперь понятно. „Смерти в рассрочку“ („Смерти в кредит“. – В. Е.) Ирины Радченко. Перевода, который навсегда завис в расчетливом издательстве „Текст“…»

* * *

А все дело в том, что Ире удалось адекватно воспроизвести стиль Селина, что, впрочем, отличает все ее переводы. Она тонко чувствовала стиль писателя, и чем сложнее было его передать на русском, тем интереснее ей было работать. Как выразился в свое время француз Бюффон, «стиль – это человек». В полной мере его формулировка может быть отнесена к Ире. У нее во всем был свой строгий стиль: в одежде, в поведении, в манере говорить. Потому, наверное, именно чувство стиля отличает ее переводы с французского.

* * *

Между тем лечение продолжалось. И оно, к счастью, оказалось настолько эффективным, что печень полностью очистилась. Можно было на время отбросить парик и сократить химиотерапию. И, главное, работать! Ира открыла для себя еще одного (кроме Селина) французского классика ХХ века, которого не терпелось перевести на русский язык, – Жоржа Перека. В 2003 году в ее переводе в «Иностранной литературе» вышли фрагменты его книги «Темная лавочка». Тогда же у нее возникла мысль перевести его главную книгу «Жизнь, способ употребления», но она оформилась и приняла конкретные очертания чуть позже.

А пока она продолжала сотрудничество с журналом, перевела «Рассказы» Мари Деплешен, небольшой роман Вирджини Депант «Тeen spirit», роман обожаемого ею Туссена «Любить». Вместе с подругой Машей Архангельской взялась перевести дамский роман Николь де Бюрон с забавным названием, которое в переводе на русский звучит так: «Дорогой, ты меня слушаешь? Тогда повтори, что я сейчас сказала…»

В 2004 году в издательстве «Текст» вышел в Ирином переводе роман нобелевского лауреата Франсуа Мориака «Черные ангелы», до тех пор в России не переводившийся.

* * *

Редактором Ириных переводов в издательстве «Иностранка» была ее подруга Ира Кузнецова, сама прекрасная переводчица с французского. Иногда, очень редко, она просила Иру приехать в издательство, и они засиживались за работой часов до семи, а то и позже. А я, придя со службы, не заставал Иру дома. Я всегда очень остро переживал ее отсутствие, не находя себе места. Когда ее возвращение затягивалось, я приходил в большое расстройство и при встрече мог устроить семейную сцену. Ира бывала этим возмущена, реагировала на мои упреки очень сурово и обвиняла меня в избалованности. Каково же было мое удивление, когда я впоследствии узнал от Иры Кузнецовой, как переживала моя бедная жена, украдкой поглядывая на часы, что я вернусь с работы и не застану ее дома!

* * *

Миша учился уже в Институте Азии и Африки. После третьего курса ему была предложена годовая стажировка в Иерусалимском университете, чем он не преминул воспользоваться. Поэтому с осени 2004-го по весну 2005 года он жил в Иерусалиме.

Но этому предшествовали бурные события 2003 года: после зимней сессии его отчислили из института. А дело было так. У него не сложились отношения с преподавательницей английского языка. Хорошо успевая по большинству дисциплин, он привык к неизменно доброжелательному отношению преподавателей. А тут вдруг, не проявляя в изучении английского необходимого рвения, столкнулся с естественным недовольством англичанки. И, вместо того чтобы исправить положение, начал прогуливать занятия. За семестр он пропустил 14 занятий. На экзамене, конечно, получил неуд. Не успел его пересдать до окончания сессии. И тем самым дал формальный повод для отчисления. На какие-либо компромиссы преподавательница пойти отказалась. И вот, только когда его отчислили, он соблаговолил сообщить об этом родителям, потому что его просто перестали пускать в институт.

Ира, несмотря на болезнь, бросилась распутывать ситуацию. Встречалась с заведующим кафедрой Аркадием Ковельманом, который с самого начала учебы благоволил к Мише, но в данной ситуации уже ничего не мог сделать. Через него озабоченная судьбой шалопая-сына мать добилась встречи с ректором Михаи лом Меером.

Меер, человек по натуре совсем не кровожадный, да еще, как оказалось, читавший в «Иностранной литературе» Ирины переводы с французского, пообещал помочь после консультации с Ковельманом. В итоге Мише разрешено было посещать занятия в качестве вольнослушателя с тем, чтобы в весеннюю сессию он успешно сдал все полагающиеся экзамены и, конечно, пересдал злополучный английский.

* * *

Казалось бы, можно было радоваться, но радость оказалась недолгой. В эти же дни пришла повестка из военкомата. Миша после отчисления из института автоматически подлежал призыву в армию.

Я помчался на Новый Арбат, в Комитет солдатских матерей, на первичную консультацию. Через день мы приехали туда вместе с Ирой. Нас внимательно выслушали, предложили план действий. Оказалось, что юридически мы можем рассчитывать на повторную отсрочку от армии для нашего дитяти. Для этого нужно было подать соответствующее заявление военкому района.

– А вы не скажете, как его фамилия, имя и отчество? – спросил я.

– Фамилия, имя, отчество? – грозно переспросила «солдатская мать». – Много чести будет! – отрезала она.

Мы поблагодарили и ободренные отправились домой. В нашем переулке только что открылось кафе «Булошная». Мы зашли в него, чтобы отметить временный успех.

Но на всякий случай было получено разрешение от Аксеновых воспользоваться на время их квартирой – они в это время находились в Биаррице. Мишу мы на несколько дней отправили туда, чтобы в случае неожиданного визита из призывной комиссии он случайно не оказался дома. Спасибо «солдатским матерям», все окончилось благополучно. Они, как мы убедились, хорошо знают свое дело!

* * *

Так вот, с осени 2004-го Миша жил в Иерусалиме, и Ира решила его навестить весной 2005-го. Потому что зимой там холодно: в домах нет отопительной системы. А летом – жарко. Я был очень обеспокоен ее намерением, потому что яркое солнце чрезвычайно опасно для пораженных ее болезнью. Но она успокаивала меня тем, что весной солнце не такое сильное. Она улетела на десять дней в середине апреля.

В первый же вечер ее ограбили в литературном кафе, куда она повела сыночка поужинать. Сумку она повесила на спинку своего стула, Миша сидел напротив. За столиком сзади сидела французская пара. В этом зале было всего два столика. Перед столиками возвышалась стойка, за которой находились три официанта, беседующие между собой. Когда пришла пора расплачиваться и Ира протянула руку за сумкой, сумки не оказалось. При этом никто ничего подозрительного не заметил: ни Миша, сидевший напротив, ни французская пара, ни официанты. Хозяин кафе вызвал полицию. При просмотре записи на видеокамере, установленной в зале, Ира с изумлением увидела некоего молодого человека с большой сумкой через плечо. Молодой человек прошелся по залу, вдоль стен которого установлены книжные полки, как бы рассматривая книги. Потом оказался между столиками, за спиной у Иры. Ловким движением руки подхватил ее сумку – в той же руке был зажат ремень его сумки, снятой к этому моменту с плеча. Затем он таким же ловким движением перекинул ремни обеих сумок через плечо и не спеша вышел из зала. Ира была потрясена его ловкостью, а также тем, что никто ничего не заметил. Рассказав мне об этом по возвращении домой, она предположила даже, что похититель использовал гипноз.

В результате она оказалась без копейки (в смысле, без шекеля) и, вместо того чтобы немного побаловать сына, вынуждена была занять у него какие-то крохи. Слава Богу, документы и обратный билет на самолет ей возвратила на следующий день полиция.

* * *

Несколько дней она провела в Иерусалиме, потом побывала у своего одноклассника Марка и у моей племянницы Майи, которая с мужем Володей живет в Ришон-ле-Ционе. У них она пробыла четыре дня. Здесь ее застала жара. На цифровых фотографиях, сделанных Володей (ее фотоаппарат украли), она закрыта пляжным полотенцем по самую шею, а голова защищена панамой. Но когда она купалась в море, открытые части ее тела, конечно, ничем не были защищены.

Теперь эта ее фотография в семикратном увеличении висит справа от моего письменного стола.

* * *

Вернувшись в Москву, Ира стала настойчиво предлагать мне тоже куда-нибудь съездить, приговаривая при этом, что потом может быть поздно. Осенью 2004 года я ушел с работы и поэтому впервые в жизни был совершенно свободен. К ее присказке, что потом может быть поздно, я не отнесся серьезно. Она хорошо себя чувствовала, воодушевленно рассказывала мне о своей поездке. Тем не менее, возвращаясь как-то с Тилем с дневной прогулки на Чистопрудном бульваре, я обратил внимание на рекламу туристического бюро, расположенного на Покровке. Меня привлекло предложение поехать в Италию. Я зашел, привязав пса на втором этаже здания у батареи отопления. И тут же был охмурен симпатичной блондинкой-менеджером, уговорившей меня немедленно отправиться в путешествие по маршруту Рим – Флоренция – Венеция. 9 мая я был уже в Риме, откуда, как мне запомнилось, по телефону поздравлял своего старинного приятеля с семидесятилетием.

* * *

В Италии я был первый раз и, конечно, привез домой массу впечатлений и фотографий. Ира чувствовала себя хорошо. Результаты очередного обследования были вполне обнадеживающими. Лечащий врач собиралась пригласить ее на какую-то медицинскую конференцию по проблемам онкологии. Там она собиралась представить ее как пациентку, у которой в результате лечения полностью преодолены метастазы в печень. Единственное, что несколько беспокоило Иру, – это глаза. У нее стало расслаиваться изображение при работе на компьютере. А ей как раз нужно было сдавать в издательство очередную работу. Я отправился в институт Гельмгольца, расположенный поблизости, на Земляном Валу, и записал Иру на прием к специалисту.

* * *

Но идти нам туда не потребовалось: оказалось, что дело не в глазах. А выяснилось это благодаря тому, что Ира настояла на том, чтобы в онкоцентре ей сделали томографию мозга. Настояла – потому что врачи не видели в этом смысла, авторитетно утверждая, что в ее случае метастазы в мозг невозможны. Но результаты томографии показали, что возможны! Это был удар совершенно неожиданный, во всяком случае для меня.

Снова началось усиленное лечение: химиотерапия. Делать облучение головы врачи не решились. Я почему-то был уверен, что и в этот раз, как в случае с метастазами в печень, лечение даст результат.

* * *

Работой, которую Ире нужно было сдавать в издательство «Иностранка», был перевод небольшого романа Кристиана Остера «Свидания».

Она должна была внести правку на компьютере. Работала она всегда по такому плану: первоначальный перевод сразу на компьютере, потом распечатка его и правка ручкой, потом внесение правки в компьютерный текст. Вот эту последнюю правку и нужно было внести, но она не могла этого сделать из-за того, что текст двоился у нее в глазах. В первый раз в жизни я должен был принять участие в ее работе. Она никогда прежде не доверяла мне этого и, больше того, даже не давала прочесть весь перевод до публикации. Видимо, таким образом она самоутверждалась в своей независимости от кого-либо и в полной самостоятельности.

Дорожа ее доверием, я взялся за работу. Объем правки был такой, что изменения коснулись буквально каждой фразы. В подавляющем большинстве случаев это были сокращения текста. Удалялось все необязательное. Но поди заметь в своем собственном тексте необязательные слова, междометия, союзы! Для меня в процессе внесения в текст ее изменений было очень поучительно видеть, как безошибочно определяла она слабое, провисшее место, как постепенно, подобно гитарной струне после настройки, фразы становились более звучными. Когда я закончил, Ира распечатала текст вновь и вновь стала его править ручкой. Сначала я был в недоумении: «Ты же все выправила», – удивлялся я. Но она продолжала правку. Новой правки было уже значительно меньше, но оказалось, что сокращения вновь произведены безукоризненно точно.

* * *

В это же время была принята ее заявка на перевод грандиозного романа Жоржа Перека. Объем его должен был превышать тысячу страниц. Сама заявка заслуживает того, чтобы привести ее полностью:

«Жорж Перек (1936–1982), возможно, самый крупный или, по крайней мере, самый своеобразный французский писатель второй половины ХХ века, мало известен в России, где читатель успел позабыть о шумном успехе напечатанного в 1967 году романа «Вещи» и почти не обратил внимания на опубликованные в последние годы еще два-три произведения.

Одна из причин недооценки Перека кроется в том, что у нас до сих пор не переведена главная книга писателя – его кредо и литературное завещание: „Жизнь, способ употребления“ (1978). Эта книга – гигантская фреска и всеобъемлющая энциклопедия ХХ века. В ней собраны воедино все перековские мотивы, замыслы, представления о художественном творчестве и отчасти реализовано его честолюбивое желание охватить в своей работе всю словесность вообще, „писать все то, что только может писать человек сегодня: книги толстые и тонкие, романы и стихи, драмы, оперные либретто, произведения детективные и приключенческие, научную фантастику, романы с продолжением, сказки для детей…“

Сюжет книги навеян живописью гиперреализма. Автор описывает картину, которую якобы создает один из его персонажей, художник Вален, изображающий на огромном холсте вертикальный разрез многоэтажного парижского дома и досконально вырисовывающий каждую квартиру, каждую комнату, мебель и детали интерьера, а также жильцов, застывших за какими-то своими занятиями. Любой предмет обстановки, любая безделушка и тем более любой обитатель дома отсылает нас к своей истории – трагической, романтической, детективной, приключенческой; перемешанные, эти истории сплетаются в один гигантский паззл, который и есть жизнь. Всеохватность через фрагментарность – принципиальное свойство поэтики Перека. Не менее ярко проступает в книге и другая характерная особенность перековского мироощущения – его маниакальная страсть к собирательству, систематизации, классификации вещей, историй, воспоминаний и пр.

„Способ употребления“ вышеупомянутого паззла представлен в книге сквозной историей персонажа, организовавшего целое производство такого рода головоломок из акварелей; нарезанные кусочки бывшей картины требуется снова сложить в пейзаж, затем отвезти на место его создания и смыть, не оставив ничего. Этот паззл – метафора не только жизни, но и художественного творчества и самой книги Перека, где в последней главе Вален умирает возле большого пустого холста.

В наши дни, когда жизнь, стремительно набирая темп, все более уподобляется калейдоскопу, когда произведения многих новаторов – перековских современников и даже младших собратьев по перу – у же стали достоянием истории литературы, главная книга Перека не только ни на йоту не устарела, но и приобрела поразительную актуальность, ибо она по самой своей структуре – в которой каждый элемент изолирован и одновременно связан со всеми остальными – представляет собой (ну конечно же!) прообраз и модель „Всемирной паутины“».

И вот теперь, когда заявка была принята и договор готов, она вынуждена была отказаться от работы, которую ей так хотелось сделать!

* * *

Самочувствие ее ухудшалось. Ей стало тяжело ходить, появилась одышка. Теперь я обязательно сопровождал ее на Каширку и, пока ей делали капельницу, ожидал в коридоре химиотерапевтического отделения. Рядом сидели на креслах родственники других больных, ее товарищей по несчастью.

Не имея возможности работать, Ира купила плеер и стала слушать классическую музыку. Слушала она и романсы, даже попросила меня научить ее петь: она никогда не пела, потому что не имела музыкального слуха.

* * *

Видно было, что она начала сдавать. Не в том, что впервые располнела, стала тяжело ходить и не отказывалась, как прежде, от помощи. Дело было в другом. Она перестала скрывать, что находится не в форме. На даче, к моему удивлению, приняла приглашение наших знакомых-приятелей прийти к ним на день рождения, где собралось еще несколько соседей по деревне. Спокойно высидела все застолье, шутила, поддерживала беседу. Другой наш деревенский приятель позвал нас за грибами: как раз пошли лисички. Он не дачник, а местный житель, родился в этой деревне, расположенной рядом с писательским домом отдыха Малеевка. Хорошо знает грибные места. Завез нас на своей старенькой «Ниве» на край огромного поля, которое местные жители знают как Воронцово поле. Когда-то здесь была деревня Воронцово, давно исчезнувшая с лица земли. Дальше мы долго ходили пешком по еловому лесу, грибов оказалось мало, а Володя – так звали нашего приятеля – в се надеялся на удачу и вел дальше. Ира чувствовала себя бодро, хотя шла очень медленно и тяжело… Я беспокоился за нее, но почему-то был уверен, что это временное ухудшение, что лечение, как и раньше, поможет и она вновь обретет форму.

* * *

Так прошло лето. В конце его Ира уже не ходила со мной на вечернюю прогулку с Тилем. Обычно мы выходили по дороге, огибающей деревню, в поле. Там спускали Тиля с поводка, и он рыскал по дороге и в придорожной траве, а мы шли, философствуя или рассуждая о текущей политике. Возвращались уже в темноте, когда над дорогой ярко обозначались звезды. Перед сном выкуривали на открытой террасе по сигарете, сидя друг против друга в дачных креслах. Теперь она оставалась дома и ждала меня для вечернего перекура. А я, шагая по белеющей в темноте дороге, не отдавал себе отчета в том, что у нас остается совсем немного времени. Я верил в то, что она опять выкарабкается.

* * *

В начале сентября, когда мы были в Москве, пошли опята. Сбор опят был когда-то семейным развлечением. Мы тогда ходили в лес вчетвером – в месте с Галей и маленьким Мишей. О том, что пора опят наступила, я узнал легко: началась торговля опятами с рук на площади у метро «Курская». 9 сентября я с Тилем отправился за грибами, Ира осталась в Москве. Грибов было много. Я успел вовремя: в будний день грибников в лесу бывает мало. А опята только появились. Возвращался домой вечером с полной корзиной.

Ира не открыла мне дверь, пришлось воспользоваться ключом. Она стояла на пороге комнаты, закутавшись в плед, ее знобило. При нулевом иммунитете, который был вызван химиотерапией, ей нельзя было простужаться. А дни, как назло, стояли прохладные, и отопление в Москве еще не включали. Как прошла для нее эта ночь, могу только догадываться – в то время мы уже спали врозь. Утром она иногда рассказывала мне шутя, как ей не спалось, как она выходила на кухню и заваривала кофейку. А после чашечки кофе сон, вопреки всем принятым представлениям, вдруг возвращался. Но в это утро все стало иначе. У нее начались сильные боли – произошло, видимо, обрушение защитных функций организма. В растерянности я позвонил на Каширку с просьбой хоть как-то помочь. Но врач, обычно приветливая и внимательная, ответила подчеркнуто отстраненно: «Вызывайте скорую».

* * *

Иру доставили в больницу имени Бурденко в Лефортово. Мы с Мишей сопровождали ее. Осмысливать происходящее времени не было, нужно было что-то делать. Иру отказывались принимать. Она лежала в коридоре, пока врачи приемного покоя совещались, как с ней быть. Она, едва удерживаясь от крика, все время просила сделать обезболивающий укол. Я метался от нее к врачам. Из обезболивающих в российских больницах имеются, как известно, лишь самые примитивные препараты. Это, видимо, представляется чиновникам от медицины важным средством в борьбе с распространением наркотиков.

В приемный покой вызвали заведующего реанимационным отделением, чтобы поместить Иру туда: только там можно было сделать обезболивающий укол. Я в это время находился около нее, но Мишу послал послушать, что говорят врачи. Миша вскоре возвратился и, когда я отвел его в сторону, рассказал, что услышал. Оказывается, заведующий реанимационным отделением на предложение взять Иру к себе ответил врачам из премного покоя: «Может быть, вы еще трупы будете ко мне класть?» А мне, когда я подошел к врачам, он же с очень сочувственной интонацией, поблескивая очками в модной оправе, изрек: «Крепитесь!..»

Добившись направления в терапевтическое отделение, я отправил Мишу в институт – там уже давно шли занятия.

Иру положили в трехместную палату, тесную и душную. Она стонала от боли, чем вызвала раздражение соседок – двух пожилых простоватых женщин.

«Всем плохо, что ты стонешь!» – выговаривала ей одна из них.

Ира снова то просила, то требовала сделать обезболивающий укол.

– Мне больно, – периодически повторяла она.

– Ирочка, ну нет у них морфия, – растерянно бормотал я в ответ, не зная, что делать.

И вдруг она приподняла голову над подушкой и, отчетливо разделяя слоги, сказала: «Ты бездарен!» Видимо, таким образом пытаясь задеть мое самолюбие, она надеялась, что я что-нибудь придумаю. Я бросился к дежурной сестре, стал объяснять, в каком положении Ира. Но это было бесполезно, кроме анальгина у нее ничего обезболивающего не было. Сделали еще один укол анальгина, который, конечно, не мог помочь.

Ира вдруг вспомнила про какие-то свои таблетки, которыми раньше иногда пользовалась для снятия боли, попросила их привезти. Я помчался домой, поймав машину у ворот больницы.

* * *

Дома я сообразил позвонить Войновичу. Его жена Ира умерла в Мюнхене два года назад тоже от рака груди. Через пару дней он прилетел в Москву, и у него собрались друзья, в том числе мы с Ирой. Я тайком от Иры рассказал ему о ее болезни. Володя с тех пор не раз предупреждал меня, чтобы я звонил ему, когда будет совсем плохо. У него были дружеские отношения с директором американского хосписа в Москве.

И вот я набрал его номер, не веря в то, что застану дома. Но он сразу же взял трубку, и я сказал, что «совсем плохо» наступило. Он обещал помочь. Перезвонил буквально через две минуты и дал домашний телефон директора хосписа Веры Васильевны Миллионщиковой, сказал, что она ждет моего звонка. Вера Васильевна, когда я ей позвонил, подтвердила, что готова принять Иру немедленно, но мне необходимо иметь с собой выписку из больницы. Иначе она не сможет нам помочь.

* * *

Была пятница, конец рабочего дня. Я помчался назад в больницу. Сказал Ире, что скоро перевезу ее в другое место, где ей помогут. Но рабочий день уже закончился. Так называемый лечащий врач, к которому поступила Ира, уже ушел домой. Я обратился за выпиской к дежурному врачу, молодой женщине с неприветливым выражением лица. Она отказалась что-либо делать: «Уже седьмой час, а меня дома ждет маленький ребенок! Нужно было думать раньше», – отрезала она. Я вышел в коридор, потом вернулся в ее кабинет, стал упрашивать, предложил деньги: тысячу, две тысячи. К моему счастью, в кабинете кроме нее был еще один врач, молодой парень, он взялся написать нужную мне бумажку. Я вышел ожидать в коридоре. Через несколько минут этот врач вынес мне выписку. Со словами благодарности я протянул ему деньги. «Ну что вы, что вы», – решительным жестом остановил он меня. И у меня на глаза навернулись слезы – таким неожиданным оказалось простое человеческое сочувствие в этом казенном заведении.

Кавказского вида санитар на первом этаже больницы (этот уже совсем не бескорыстно!) вызвался найти перевозку – так называется машина скорой помощи, используемая для перевозки больных. Он быстро связался с кем-то по мобильному телефону, а я побежал к Ире, собирать ее в последнюю дорогу. Я успокаивал ее, что осталось совсем немного потерпеть – и придет помощь. Несколько раз пришлось спускаться вниз на лифте, пока пришла наконец машина. Носилки с Ирой вкатили в машину через заднюю дверь, и мы поехали.

* * *

Я держал в своей руке Ирину руку и все приговаривал: «Потерпи, потерпи еще немножко». Она лежала с закрытыми глазами, но иногда смотрела в окно, не поднимая головы, пытаясь понять, где мы едем. В один из таких моментов она вдруг посмотрела на меня и с каким-то особым выражением сказала: «Эх, папаня!» В этом возгласе были и укоризна судьбе, и сожаление о заканчивающейся жизни. Она, конечно, понимала, куда я ее везу.

А ехали мы знакомыми улицами: на противоположной стороне Комсомольского проспекта остался наш дом, в котором я прожил с ней 12 лет, а она жила с детства. Проехали больницу у метро «Спортивная», в которой она недолго лежала лет 18 назад с воспалением легких, а я, подкупая охранников советскими трешками или пятерками, пробирался к ней в палату по вечерам через подвальные лабиринты больницы. Хоспис оказался рядом.

Что это совершенно особая территория милосердия, я почувствовал сразу, как только мы подъехали к воротам. Не пришлось звонить или стучаться, что-то объяснять, чтобы впустили. При нашем приближении ворота вдруг открылись, по двору навстречу уже бежали санитары. За ними торопливо шел дежурный врач. Я передал ему выписку из больницы, заикнулся про укол, но оказалось, что сестра с морфином уже ждет Иру. Почти сразу же за входной дверью начинался зимний сад, который мы миновали. В двухместной палате нас встретила приветливая сестра со шприцем в руке. Ире сделали наконец обезболивающий укол. Соседка по палате, женщина в возрасте, смотрела телевизор, стоящий на ее тумбочке. Когда Иру привезли, она сразу же приглушила звук.

Врач пригласил меня выйти в коридор.

– Вы понимаете, куда вы привезли жену? – спросил он мягко.

– Понимаю, – ответил я и удивился, что могу говорить об этом.

До меня еще не дошло, что все кончено: стычки с врачами, поиски обезболивающего, напряженное ожидание левой перевозки, и самое главное – что Ира никогда уже ко мне не вернется. Я все еще был внутренне мобилизован для борьбы, не мог расслабиться. Ведь в нашей несчастной России нужно бороться даже за то, чтобы самый дорогой, самый близкий тебе человек мог умереть в человеческих условиях! Страшно даже подумать о том, как умирают больные раком, у которых нет среди знакомых Владимира Войновича или Веры Миллионщиковой, особенно если они живут не в Москве…

– Как долго это может продлиться? – спросил я врача.

– Этого никто не знает, – ответил он, – может, несколько часов, а может, две недели.

Он попросил номер домашнего телефона – мобильным я тогда еще не пользовался.

* * *

Я вернулся к Ире.

– Больно! – сказала она мне, хотя уже не с той интонацией страдания, как прежде.

Я нашел врача и сказал ему, что укол подействовал не полностью.

– Это понятно, – ответил он, – у нее болевой шок, ведь терпела боль целый день!

Через минуту пришла сестра с новым шприцем и сделала второй укол.

Через какое-то время Ира задремала. Лицо ее приняло умиротворенное выражение. Я поцеловал ее и вышел в коридор. Было около полуночи. Спросил у сестры, дежурившей в коридоре рядом с Ириной палатой, не поздно ли будет позвонить из дома. Она ответила, что можно звонить сюда в любое время суток.

* * *

Дома был около часа ночи. Рассказал Мише о ситуации. Потом позвонил в хоспис, узнал, что Ира уснула и спит спокойно. Я тоже лег спать и сразу же провалился в тяжелый безрадостный сон. Разбудил меня телефонный звонок. Я посмотрел на часы, лежащие рядом. Была половина шестого утра 10 сентября 2005 года. Звонили из хосписа. Дежурный врач выразил мне соболезнования: Ира так и не проснулась после ночной инъекции…

* * *

Несколько месяцев я находился в глубокой депрессии, старался, чтобы не задохнуться от безысходности, не вспоминать ничего, связанного с Ирой, жить только текущим днем, приспосабливаясь к новой жизни – без нее.

А весной, первой весной без Иры, у меня вдруг прямо на ходу, пока возвращался домой из Донского монастыря, написалось стихотворение:

Сохраняй осанку в горе,

В мрак вступая налегке!

Майский полдень, крематорий,

Розы красные в руке.

Продвигайся без запинки

Под тиликанье синиц

По асфальтовой тропинке

Мимо надписей и лиц.

Эти лица на фарфоре,

На граните письмена…

Всюду даты, всюду горе —

Плача вечного стена.

И твое сгорело тело,

А душа, отринув прах,

Ускользнула, улетела

И витает в небесах…

Сор метут, стригут газоны

В майский полдень, в выходной.

И стою я у колонны,

Вспоминаю голос твой.

Увлажняются ресницы,

Годы давние – близки.

И звенят, звенят синицы

Над обителью тоски…

Потом появились еще другие стихи, но они были не столь неожиданны.

* * *

Какое-то время спустя, когда я разбирал Ирины рабочие завалы из книг и рукописей (она никогда не была аккуратисткой), мне попалась на глаза общая тетрадь в клетку с пластмассовой пружинкой по краю: первые несколько страниц исписаны синей гелиевой ручкой, знакомым почерком. На первой – заглавие или крик души, вернее, даже стон: «БА-БЫ-БО-БА».

На следующей – небольшая запись, всего две строчки: «Все. Закончили. Хватит. Сегодня 30 дней. Ты ревешь уже тридцать дней».

Когда была сделана запись? После того как она поняла, что неладно с глазами и стало невозможно работать на компьютере, и, значит, прощай переводы?

В каком отчаянном состоянии она была! А я не заметил этого.

Потому что был невнимателен? Или она не хотела, чтобы я узнал об ее отчаянии?

Думаю, что второе. Она умела не показывать виду, что у нее нехорошо на душе, когда такое случалось. Утешаю себя этим. И еще тем, что все время был рядом. Помогал во всем, в чем мог.

А все-таки не заметил и, значит, не утешил! А чем можно было утешить?!

А может быть, я здесь ни при чем и это начало какого-то художественного замысла? Ведь следующие четыре страницы заняты текстом, безусловно, художественным. Может быть, она пробовала: не начать ли писать самой, коль скоро переводить чужое уже невозможно?

Приведу ее текст, потому что, на мой взгляд, это хорошая проза:

«День сто двадцатый. Что это? Пол накреняется. Круче, круче. Уходит из-под ног. Стоять. Не падать. Теперь в другую сторону. Э, да тут баллов на шесть потянет. Плывем, стало быть? Вспомнила. МРТ от ПИНРО. Сама же к ним подсела. Они селедку тралили, я им сеть плела, узелки в углах квадратов. Один мордастый, заросший спрашивал:

– А вы правда из Москвы?

– Правда.

– А тогда скажите, из какого роддома?

– Из Грауэрмана, – отвечаю.

– И я из Грауэрмана, – говорит.

Считай, родственники.

А тут этот шторм. Волны через палубу летают.

В камбузе стол длинный, узкий. Пригвожден намертво, стулья к полу прибиты. Дали борщ в высоких железных мисках. Я руку отпустила, хлеб взять, а тут качнуло. Борщ мой – по всему столу с ускорением, дверь ему сама услужливо распахнулась, и полетел он в миске за борт, не задев даже парапета и не расплескавшись.

Бортовая качка, она веселая, бодрящая.

Но куда же нас несет? Примерно туда, похоже, куда еще Петр супостатов посылал: „к е. м.“. Берега не видно. Ничего не видно. Весь мир – густое темно-серое месиво. День ли? Ночь? Небо с морем смешалось – не отличишь. И вдруг бум! Бам-тарарам! Летим, падаем. Нашелся айсберг и на наш „Титаник“?

Нет. „Судно мягко вошло на пять метров в причал?“ – запишут в судовом журнале.

Поднимаю голову, а на пристани на фронтоне буквы: „Кемь“.

Все какой-никакой „plancher des vaches“, кто помнит Иоселиани. По-нашему, „пол трусов“, то есть берег, суша.

Лежим спим. Голова на подушке, удобно, уютно. Утром просыпаюсь, пытаюсь встать. Мамочки родные! Опять болтанка. Пропал куда-то мой „plancher des vaches“. Не прошло, стало быть. Ну и дела. И мутит вдобавок. Мы не то летим, не то плывем. И не траулер это. Палуба длиннющая, конца не видно. На лайнер похоже. И волна не наша, не бьет, не хлещет, подтягивается медленно, под самый нос подползает и легко выталкивает его из воды. А у тебя внутренности то вниз ухнут, то к горлу подступят. Килевая качка – отличный механизм для выворачивания кишок наизнанку. А волна, судя по всему, океанская. И та же мокрота кругом, воздух мокрый на ощупь. И та же серость.

Нет, не та. Та серо-бурая, вязкая. А эта с синеватым отливом, свинцовым оскалом, будто посмеивается, ты для нас даже не рыба, тебя не существует.

Полоска берега. Но к нему не подойти. Сейчас нас будут сеткой в лодку опускать.

Командорские острова. Ну, наконец-то. Дальше ехать некуда. Край света. Мы с Берингом приплыли. Там, за сопкой, его могила. Где-то здесь заканчивалась некогда одна шестая часть суши и свисал с неба железный занавес. А за занавесом – тьма кромешная, Тартар. А может, еще что: полный простор воображению.

Пришли. Вот он, крест. Присядем, приспинимся. Есть у нас еще паутинка шотландского старого пледа, ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.

Чур, не просить, не жаловаться, цыц!

Закурим перед стартом. Обдумаем все хорошенько».

* * *

Продолжали выходить книги с Ириными переводами. Осенью 2005-го в издательстве «Иностранка» – роман Виржини Депант «Teen spirit», а в издательстве «Эксмо» – «Романы» Франсуазы Саган в серии «Библиотека всемирной литературы», где Ира перевела «И переполнилась чаша». В 2006-м в издательстве «Иностранка» вышли роман Кристиана Остера «Свидания» и два небольших романа Жана-Филиппа Туссена «Месье» и «Любить» в одной книге. В 2007-м в издательстве «Флюид» – роман Николь де Бюрон «Дорогой, ты меня слушаешь? Тогда повтори, что я сейчас сказала…»

Каждый год переиздаются книги с ее переводами. На днях в издательстве «Астрель» я за себя и за Мишу (мы теперь наследники ее авторского права) подписал договор на переиздание ее переводов Альбера Камю: рассказов «Ренегат, или Смятенный дух» и «Гостеприимство». А еще двумя днями позже – в издательстве «Эксмо» – договор на переиздание двух романов Франсуазы Саган: «И переполнилась чаша» и «Приблуда».

* * *

Жизнь, как ни банально это звучит, продолжается. Теперь, почти через пять лет после ее смерти, я уже не боюсь вспоминать подробности нашей совместной жизни. А вспоминая их, обнаруживаю, что прошлое как бы подернулось туманной дымкой и какие– то детали стали неразличимы.

Над кроватью, которая, выражаясь несколько высокопарно, была нашим семейным ложем, висит Ирин портрет кисти Бориса Биргера. Это, скорее всего, не лучшая его работа, но он мне дорог. Утром, когда я просыпаюсь, портрет мне не виден, потому что я лежу под ним. Но когда днем, вот как сейчас, я сижу за своим письменным столом, наклонившись над ноутбуком, я ощущаю ее портрет за своей спиной, и он создает эффект присутствия прошлого в моей сегодняшней жизни.

2010 год

«В край недоступных Фудзиям…»

(О Василии Аксенове)

С Василием Аксеновым я познакомился летом 1980 года в Малеевке, у Гали Балтер. Василий вместе с Майей, ставшей недавно его женой, приехал к Гале проститься перед отъездом в эмиграцию. Они уезжали с советскими паспортами, но было ясно – это очень надолго, если не навсегда, потому что решение об отъезде было принято под давлением властей. Накануне Олимпиады власти старались очистить Москву от нежелательных элементов, в категорию которых, помимо уголовников и проституток, включались за свое инакомыслие такие известные и весьма уважаемые граждане, как Александр Солженицын, Василий Аксенов, Владимир Войнович.

Между тем настроение у Аксеновых было приподнятое (во всяком случае, при взгляде со стороны), разговор оживленным, застолье достаточно по тем временам обильным. Я тоже присутствовал за тем столом, но запомнилось немного. Василий восхищался каким-то дальневосточным капитаном рыболовецкого сейнера: «Представляете, – смаковал он, – на лету поймал за ножку пущенный в него стул, когда в ресторане завязалась драка!» Запомнилось, что Василий и Майя были молоды и красивы и очень подходили друг другу, а на дворе стояло лето и уже зацветала липа.

* * *

Следующая моя встреча с ними произошла ровно через 9 лет в Париже – кто бы мог подумать в 1980-м, что Союзу «нерушимому» (как пелось в советско-михалковском гимне) оставалось так мало! Мы с моей женой Ирой, дочерью Гали Балтер, впервые выехали за границу по приглашению – перестройка уже давала о себе знать. Жили в центре, у Марсова поля и Эйфелевой башни, у Ириных подруг детства, замечательных сестричек Сони и Флоранс. Они познакомились с Ирой много лет назад путем, как это сформулировал Владимир Войнович, «взаимной переписки». Такие игры допускались в советское время: девочки из московской школы переписывались с парижскими школьницами. Потом парижанки однажды приехали в Москву, девочки познакомились, и возникшие отношения протянулись через всю жизнь. К тому же Соня и Флоранс унаследовали от отца любовь к России и неплохо усвоили русский язык.

Мы жили непосредственно у Сони на улице Федерасьон, но бывали и у Флоранс чуть ли не ежедневно, она жила в соседнем квартале, на улице генерала де Лармината. В то же время, в июле 1989-го, в Париже были и Аксеновы, и Майя посчитала своим долгом опекать нас. В частности, справедливо полагая, что у советских граждан материальные возможности весьма ограничены (меняли по 170 рублей на нос), несколько раз водила нас в рестораны, например в «Дары моря». Там подали каждому какое-то громадное металлическое двухъярусное блюдо, заполненное моллюсками всех видов, в том числе известными нам по русской литературе устрицами. На верхнем ярусе красовался доселе не виданный мною ярко-красный омар. Съесть все это было невозможно, Ира быстро «сошла с дистанции», а я еще долго поглощал моллюсков…

Бывали мы и у Аксеновых: они остановились у их парижской подруги, известной переводчицы русской литературы Лили Дени, на бульваре Пастер. Из окон ее квартиры видна была эстакада с пробегающими по ней в обе стороны поездами парижского метро. Однажды Ира сопровождала Майю к ветеринару: аксеновский спаниель Ушик недавно захромал, и Майя решила выяснить, в чем дело. Ира выполнила роль переводчицы. Результаты посещения оказались неутешительными: у аксеновского питомца выявили перелом задней лапы, который в те годы не подлежал лечению. Майя была очень расстроена тем, что их любимец обречен. Василий отсутствовал: была к акая-то конференция в Европе, кажется, в Швеции. Мы увиделись лишь перед отъездом, и потом он провожал нас вместе с Майей: в машине, взятой напрокат, подвез до Северного вокзала, откуда уходил поезд в Москву. У самого вокзала он совершил какой-то не очень ловкий маневр, чем вызвал возмущение ехавшего сзади француза. Француз просигналил и промчался мимо. От этих проводов осталась надпись на титульном листе нью-йоркского издания книги «В поисках грустного бэби» (1987): «Ире и Вите, Gare Du Nord, все ищем Г. Б. Привет Москве».

* * *

В Москву Аксеновы прилетели в конце того же года. Встречали их в Шереметьево колоссальной толпой, долго ждали из-за пропажи чемодана. Так встретила родина! Общаться не пришлось, потому что они прилетели по приглашению посла США в Москве Джона Мэтлока и жили у него в Спасо-Хаусе. В следующий приезд мы были у них в гостинице «Минск» на улице Горького, в их номере была постоянная суета и столпотворение. В тот же приезд Аксенова встречали в Доме архитектора (в ЦДЛ, видимо, было еще нельзя). Вечер запомнился своей домашней, искренней атмосферой. Я обратил внимание на то, как естественно и просто он держится на публике.

В августе 1991-го, во время путча, Василия в Москве не было, Майя прилетела одна. Остановилась у Войновичей в Астраханском переулке – им квартира недавно была выделена новыми властями взамен отобранной (у метро «Аэропорт») после отъезда в эмиграцию. Хозяева отсутствовали. За событиями, происходившими в ночь на 21 августа, Майя следила из квартиры своей младшей единокровной сестры: с ее балкона открывался вид на Белый дом.

Двадцать второго вечером мы с Ирой, отоспавшись после бессонной ночи, которую провели среди безоружных, как и мы, защитников новой власти, поехали к Майе, в Астраханский переулок, праздновать победу. Квартира оказалась прекрасной планировки и очень большая. Мы с воодушевлением обсуждали поражение путчистов, пили вино, восхищались Ельциным, радовались падению коммунистической диктатуры…

В следующий приезд из Америки Майе вернули квартиру в сталинской высотке на Котельнической набережной взамен отнятой во время отсутствия в стране. Та квартира досталась ей в наследство от предыдущего мужа, известного советского кинодокументалиста Романа Кармена. Новую дали в том же доме, в соседнем подъезде.

А в августе 1996-го мы поселились в Лялине переулке, вблизи Покровки, в 15–20 минутах пешего хода от их дома. Квартира, бывшая коммуналка, требовала ремонта. Мы не располагали особенными деньгами, поэтому ремонт включал в себя лишь самые необходимые работы, но длился около месяца. Узнав о нашем переезде, связанном с внезапной смертью Гали, Майя категорически заявила: «Будете жить у нас!» – и мы не смогли отказаться. Василий находился за границей. Месяц мы ночевали у Майи. Утром я уходил от нее на работу, вечером мы встречались с Ирой в нашей ремонтируемой квартире и шли ночевать к Майе.

Она не расставалась теперь с пекинесообразным песиком, которого они с Василием купили с рук на Арбате в один из приездов в Москву. В профиль щеночек якобы напоминал Пушкина, за что и удостоился столь почетного имени. Василий утверждал, что их Пушкин ведет свою родословную от тибетских терьеров, что эти маленькие собачки несут охрану буддийских монастырей, прогуливаясь по высоким стенам обители, а заметив что-то подозрительное, поднимают отчаянный лай, чем привлекают внимание здоровенных мастифов, несущих охрану монастырских стен внизу, на земле…

С этого времени началось постоянное общение с Аксеновыми: мы часто бывали у них, посещали вечера Аксенова, участвовали в домашних торжествах. Пришедших всегда бывало больше, чем можно было усадить за стол. Поэтому Майя устраивала фуршеты. Среди гостей неизменно присутствовали Белла Ахмадулина, Борис Мессерер, Александр Кабаков, Евгений Попов и его жена Светлана Васильева, Таня Бек, Алексей и Ляля Козловы…

Помню здесь и ненадолго прилетевшего из Америки Майиного внука Ивана, широкоплечего обаятельного великана, увлеченно разговаривавшего с дочерью Беллы Лизой. Оказалось, что это его последнее посещение Москвы. В 1999 году случилась беда, от которой Майе никогда уже не суждено было оправиться: Иван то ли упал с крыши шести этажного дома, в котором жил в Америке, то ли выпал из окна. Свидетелей не нашлось, что с ним произошло, осталось невыясненным.

На следующий год в издательстве «Изограф», где печатались тогда аксеновские романы, вышла книга стихотворений: Иван Трунин, «Буря сознания». Открывалась она аксеновским воспоминанием «Иван» и начиналась следующей фразой:

«Летом 1988 года подобралась неплохая компания на острове Шелтер у побережья штата Нью-Йорк: Нисневичи Лев и Тамара, Эрик Неизвестный, Вася Аксенов, его спаниель Ушик, жена Васи Майя и ее внук, калифорниец Иван Трунин».

Переводы стихов (Иван писал на английском) выполнили студенты Литинститута из семинара Татьяны Бек, сама Таня, Михаил Генделев, Анатолий Найман, четыре стихотворения перевел я. Один мой перевод, о чем я узнал только через восемь лет, очень понравился матери Ивана Алене:

ХОТ-ДОГ

Не смерть страшна сама по себе —

Боюсь ощутить как прервется дыхание

Боюсь осознать интеллекта моего угасание

Боюсь театральности последнего жеста

Боюсь оказаться в руках незнакомых людей

Или испытать равнодушье друзей —

Так тоже бывает

Вообще я не смерти боюсь

А всего что ее окружает.

Пунктуация? Иван принципиально избегал знаков препинания, полагая, видимо, что фразы в стихах отделяются одна от другой интонационно.

По случаю выхода книги осенью в Доме художника на Крымской набережной прошел вечер его памяти. Помню Беллу Ахмадулину с Борисом Мессерером, Андрея Вознесенского с Зоей Богуславской, Михаила Генделева, Васю с Майей. Читали стихи Ивана, вспоминали автора, Алексей Козлов со своими ребятами играл джаз.

* * *

Осенью 2001 года вышла новая книга Аксенова «Кесарево свечение», которую он потом неизменно с каким-то внутренним вызовом называл лучшей своей вещью. Я, к сожалению, не мог разделить с ним этой его убежденности, но никогда не говорил ему об этом: не отважился. Презентация проходила в Доме журналиста на Суворовском бульваре. Среди приглашенных запомнился Константин Боровой – фигура, весьма известная тогда и в мире бизнеса, и на политических подмостках. Василий читал отрывки из книги, отвечал на вопросы. Потом на него роем набросились журналисты, а публика отправилась на фуршет в соседнее помещение, где стол был густо уставлен закусками и выпивкой.

На подаренной нам книге автограф Василия без даты:

«Ирочке, Вите, Мише и Тилю от Васи, Майи и Пушкина.

В. Аксенов».

Миша – это наш сын, а Тиль – красавец зенненхунд, к тому же еще разноглазый: один глаз у него, в нарушение генетики, был голубой, что приводило в восторг знакомых.

Примерно в это же время у нас произошел с Аксеновым такой разговор:

– Что вы все Василий Палыч, Василий Палыч, – попенял он нам, – зовите меня по имени и без «вы», пожалуйста.

Я не без труда, но перешел на новое обращение к нему, а Ира так и не смогла. Видимо, ей мешала разница в 19 лет (на 12 лет больше, чем у меня).

Такое же требование огласила и Майя. С ней я легко перешел на «ты» и по имени, а Ира и тут не смогла преодолеть себя, ведь Майя как институтская подруга Гали знала ее с пеленок…

В начале 2003-го Василий предложил нам вести его дела с издательствами – прежде этим занималась Тамара Васильевна, его литературный агент, которая в последнее время стала его чем-то раздражать, что-то у них не сложилось. Ира поначалу отказывалась, считая, что деловые отношения с близкими людьми ни к чему хорошему не приводят, но в конце концов я ее уговорил. Василий объяснял нам, что дел будет немного, что большинство его книг выходит в издательстве «Изограф», что директор издательства С. А. хороший парень. В завершение разговоров передал папку с договорами за предыдущие годы. Все переговоры поначалу вела Ира, потому что днем я был на работе. Переговоры, собственно, на первых порах заключались в том, что «хороший парень» С. А. в течение года не мог отдать небольшую сумму, которую задолжал за предыдущие издания. Когда я возмущенно советовал Ире говорить с ним строже, она возражала, что не может так, потому что С. А., мол, ведет себя очень интеллигентно, каждый раз очень извиняется и обещает отдать долг в ближайший месяц, затем – в следующий месяц, затем – еще раз те же обещания…

* * *

Разумеется, мы стали бывать у Аксеновых еще чаще. Ходили пешком: через Казарменный переулок на Покровский бульвар, потом на Яузский бульвар, потом через Яузскую площадь. Однажды, когда уходили домой, Вася вышел с нами. На мосту через Яузу его узнал незнакомый парень-прохожий, остановил нас каким-то приветствием в адрес Василия и попросил автограф. Но книги у него не было, он шел с концерта какой-то певицы. Поэтому он попросил Василия расписаться на программке концерта, где уже имелся автограф певицы. Получив желаемое, стал приглашать нас посидеть где-нибудь и «выпить по маленькой». После его ухода я сказал Василию пушкинское (из письма Наталье Николаевне): «Это слава!»

Первой аксеновской рукописью, которую Василий предложил мне прочесть до сдачи в издательство, была книга «Десятилетие клеветы», в которой он собрал свои выступления на американском отделении радио «Свобода» во время эмиграции. Эти выступления, конечно, расценивались в Советском Союзе как клеветнические. Отсюда и заглавие! Открывалась книга описанием встречи в Вашингтоне с очень известным советским литератором, бывшим близким товарищем, который поименован Игреком. Экстравагантно, как всегда, одетый Игрек, ввалившийся в дом Аксеновых в Джорджтауне около полуночи, устроил хозяину разнос за то, что тот отправился в эмиграцию, бросив друзей, наплевав на судьбу родины и т. п. Как признается Аксенов на этих страницах, он один из всей эмиграции не верил до этого момента в слух о том, что Игрек сотрудничает с ГБ. Такова суть эпизода, на котором я остановил внимание. Я не сразу понял, о ком идет речь. Спросил, Василий удивился моей недогадливости, но отказался назвать имя: «Он поймет!» – ответил он с суровой усмешкой. Правда, через некоторое время сообщил мне, что решил назвать своего персонажа Игреком Игрековичем. «Так будет понятнее», – пояснил он. Я к тому времени уже догадался, кто это, и сказал об этом. Василию не удалось скрыть довольной улыбки, он попытался было что-то возразить для виду, но очень вяло.

* * *

В 2003 году мы с Ирой по очереди побывали у Аксеновых в Биаррице, где они обосновались за два года до этого. Ира летом, я – в конце сентября. Вместе уехать из дома мы не могли, потому что кроме сына (к тому времени уже достаточно взрослого и в летнее время, как правило, дома отсутствовавшего) у нас ведь был еще зенненхунд Тиль, ощущавший долгое (в течение дня) отсутствие хозяев как трагедию. Поэтому об отъезде вдвоем не могло быть речи.

Ира вернулась в восторге от Биаррица и с массой фотографий. Она пробыла в Биаррице дней восемь. Уезжала в Париж вместе с Аксеновыми. Встречалась с ними и в Париже. В частности, есть фотография, сделанная ею в одном из парижских ресторанов, на которой за столиком запечатлены четверо: Василий с Майей и Анатолий Гладилин со своей женой Машей.

Через какое-то время в Биарриц отправился я. Несколько дней провел в Париже у Ириных подруг, а потом с вокзала Монпарнас скоростным поездом уехал на юг, к Аксеновым. В поезде, рассекающем сельские просторы Иль-де-Франса, сразу же стало холодно от ледяного ветра, исторгаемого кондиционерами, пришлось достать из чемодана куртку. А через четыре с половиной часа на перроне ослепительно солнечного и знойного Биаррица меня встречал Василий. Мы обнялись, спустились к машине, и он повез меня на виллу Argol Ederra. Это их довольно скромный одноэтажный (но, правда, с подземным гаражом) дом. Здесь все дома называются виллами и имеют замысловатые для приехавшего из России названия, которые красуются на специальных табличках, установленных у входа во владение.

Дом стоял в середине участка, поднимающегося от улицы вверх, к нему вела вымощенная плитками дорожка. Вокруг произрастали декоративные и плодовые деревья, за которыми ухаживал кто-то из местных жителей…

Жара была неожиданна для конца сентября. Вася и Майя вспоминали минувшее лето, когда Майя вынуждена была из-за отсутствия кондиционера скрываться от зноя в подвальном помещении.

Основную часть дома занимала большая комната: холл-гостиная-кухня. Имелись, впрочем, какие-то перегородки (видимо, сохранившиеся от прежней планировки), но не сплошные. Телефон висел на стене, под ним кресло – радиотелефона не было. Рядом с телефоном на стене – написанный карандашом список, по-видимому, наиболее употребляемых московских телефонов (всего 7–8). Мне польстило, что наш с Ирой номер был одним из первых (кажется, на втором месте), рядом с номером Поповых. Еще там были номера Алексея (сына от первого брака), Вознесенского и Богуславской…

Наскоро перекусив (обедали Аксеновы на французский манер позднее, в 7–8 вечера), мы с Василием отправились к океану, где он совершал вечернюю пробежку по берегу и одновременно выгуливал Пушкина. С высокого берега, где он припарковал машину, хорошо видны были прибрежные скалы, напоминавшие скалы в Бель-Иле на известном пейзаже Моне. Золотистая рябь на воде от неторопливо снижающегося солнца уходила к горизонту, чуть слепя глаза. Впереди передо мной, насколько видел глаз, простирался его величество Океан, слева в знойном мареве проступали отроги Пиренеев – там была Испания. Иру Василий возил на машине в ближайший испанский городок Ирун, мое пребывание в Биаррице оказалось слишком кратковременным.

Я пробыл у Аксеновых четыре дня. Осмотрел все городские достопримечательности, в том числе маяк и православный собор. В подвале городского костела проходила выставка европейского офорта. В стеклянном здании биржи экспонировалась живопись, встретилось несколько русских имен начала ХХ века.

Обедали Аксеновы в саду, за домом. Там стояли стол и несколько плетеных кресел. Еще утром Майя купила в рыбном магазинчике рыбу соль – местную разновидность палтуса (я ходил с нею, она представила меня хозяину, отпускавшему рыбу, как друга семьи). Теперь можно было попробовать эту соль на вкус. Мы пригубили бокалы с замечательным бордо, и тут между супругами вышла небольшая размолвка. Заявив, что рыба мало поджарилась, Вася демонстративно отодвинул от себя тарелку. Майя была возмущена необоснованным, по ее мнению, обвинением. Оба супруга воззвали ко мне как к беспристрастному арбитру. Но что я мог сказать! Я впервые попробовал рыбу соль и, не считая возможным судить о достоинствах ее приготовления, призывал хозяев к примирению. Но куда там! Майя послала Василия в соответствующее место, а Василий демонстративно унес свою тарелку к плите и выложил рыбу на сковороду. Через несколько минут он вернулся за стол очень довольный собой и продолжил трапезу. Инцидент был исчерпан столь же быстро, как и возник.

В последний вечер Аксеновы пригласили меня в ресторан. Это был открытый ресторан на главной городской площади. Пушкин был с нами – е го поводок Василий привязал к спинке своего кресла. Я хотел сфотографировать Майю и Васю вместе, но Майя не разрешила – она уже несколько лет избегала публичных мероприятий и не хотела фотографироваться. Такова была ее реакция на необратимые возрастные изменения во внешности, ведь она всегда считалась в московской художественной тусовке неотразимой красавицей. Усугубила в этом смысле ситуацию неожиданная смерть внука Ивана. Я сфотографировал Васю с Пушкиным в кругу света от фонаря на брусчатке площади.

* * *

А с нашим псом Василий познакомился случайно. Я гулял с Тилем на Чистопрудном бульваре по недавно выпавшему, еще не запятнанному снежку. И вдруг его кто-то громко окликнул с параллельной дорожки. Я узнал бегущего Василия: в темно-синем свитере, в лыжной вязаной шапочке, в кроссовках. Он только что прилетел из Биаррица. С Тилем он был знаком заочно, по нашим с Ирой многочисленным рассказам. Он очень любил разговоры о собаках и самих собак, к какой бы масти или породе они ни относились! Василий издали увидел Тиля и узнал. Пса озадачило, что его окликнул незнакомец.

Какое-то время мы шли вместе, обмениваясь вопросами, неизбежными при встрече после трехмесячной разлуки. Потом Василий побежал назад, на Котельническую набережную, условившись, что мы с Ирой зайдем к ним в тот же день попозже.

В дарственной надписи на книге «Десятилетие клеветы», которая выйдет в конце года, Василий не забудет упомянуть о нашем псе: «Ире и Вите для воспитания Тиля в духе либерализма. Ваш, Вася. 22.10.04».

* * *

Василий привез новый роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки» – пародийное отображение Екатерининской эпохи в истинно аксеновском стиле. Первыми читателями рукописи были мы с Ирой. Нужно было устраивать его публикацию.

Владелец издательства «Изограф» С. А., художник по профессии, обложку к новому роману Аксенова вызвался оформить сам. Прислал по электронной почте свой эскиз, центральную часть которого занимали обнаженные женские груди, их было три. Видимо, следовало воспринимать это как метафору свободы нравов в эпоху энциклопедистов.

Василий в это время находился уже вновь в Биаррице. Там он работал последние годы. А в Москву приезжал, чтобы отдохнуть, встретиться с друзьями и многочисленными знакомыми, покрутиться в столичном водовороте. Я с опаской переслал ему эскиз обложки по электронной почте и на следующий день получил возмущенный звонок по телефону. Возмущался он, слава Богу, не мною, а эскизом, просил немедленно потребовать от С. А. убрать эти «сиськи», прислать другой вариант обложки. Вскоре был прислан новый эскиз, стилизованный под Ватто, выполненный другим художником. Эта обложка нам с Ирой очень понравилась, одобрил ее и Василий.

Сначала роман печатался в журнале «Октябрь», а затем вышел книгой, был представлен на Букеровскую премию и в конце года эту премию получил.

* * *

В том же году по «Второму каналу» телевидения выпустили в эфир телесериал (двадцать с лишним серий) по «Московской саге», написанной еще в Америке. К этому событию была приурочена масштабная допечатка романа. Шаг оказался коммерчески верным. Книга расходилась стремительно. И тут «интеллигентный» С. А. вместо того, чтобы передавать автору поступающие от продажи деньги, решил запустить на эти средства какой-то собственный, весьма сомнительный в коммерческом отношении проект.

На все мои требования отдавать деньги он отделывался невнятными отговорками. Я по-дружески объяснял ему, что такими суммами не шутят, что, истратив их сейчас, он потом никогда не сможет расплатиться, но все было тщетно. И вдруг, видимо, почуяв неладное, в дело вмешался топ-менеджер издательства «Эксмо» (оно, собственно, и печатало книгу) Леонид Шкурович.

Здесь необходимо пояснить, что С. А. только заключал договор с писателем Аксеновым и осуществлял косметическую редактуру, а затем передавал книгу в «Эксмо», крупнейшее отечественное издательство. Все остальные вопросы – финансирование, отношения с типографией, определение тиража, организацию рекламы, а самое главное, распространение книги – осуществляло «Эксмо». После выхода книги в свет С.А. получал какую-то часть тиража для распространения в свою пользу. Авторский гонорар Аксенова начислялся тоже в «Эксмо», и С. А. должен был только передавать полученные для автора деньги, но после первой же выплаты перестал это делать.

Шкурович позвонил Василию и предложил получать деньги не через С. А., а непосредственно в издательстве. Его предложение было с благодарностью принято нами. Я произвел с Леонидом сверку платежей, и оказалось, что за С. А. уже числилась довольно значительная сумма. Леонид без колебаний принял долг на себя, объяснив это тем, что издательство не может рисковать репутацией, особенно при расчете с таким автором, как Аксенов. На этом наши отношения с С. А. и его «Изографом» прекратились. А тираж «Московской саги» в издательстве «Эксмо» превысил 250 тысяч экземпляров.

* * *

2005 год Василий встречал во Франции. Он начинал новый роман – «Москва Ква-Ква». Майя оставалась одна. 6 января, как значится в моих записях, мы с Ирой заходили к ней. Пили красное вино. Сравнивали французское бордо и грузинское «Телиани». Мнения разошлись. Потому возможно, что выпито было слишком много.

* * *

Год оказался щедрым на утраты. Первой была Таня Бек. Во вторник, 8 февраля, утром позвонил Вася и сообщил о ее смерти. Возмущался Рейном и Синельниковым, которые по очереди звонили ей по телефону и хамили. Лексику использовали исключительно матерную. Так они мстили ей за то, что она где-то в печати осудила их намерение переводить на русский язык «большого поэта» Туркменбаши Ниязова. По его распоряжениям в те годы бросали в тюрьмы и убивали всех, кто осмеливался составлять оппозицию его власти в Туркмении. Но нашим поэтам хотелось заработать большие деньги (по их интерпретации, «на хлеб и на кефир»), и они были возмущены, что давняя приятельница смеет осуждать их за это.

По версии семьи, Таня умерла от сердечного приступа, вызванного одновременным действием алкоголя и психотропных средств. До этого она долго болела, лежала дома с переломом ноги. Я говорил с нею по телефону в двадцатых числах января. Она вкратце рассказала мне о конфликте с Рейном. Я спросил: «Что же думают по этому поводу студенты?» – они с Рейном вели один семинар в Литинституте. «Студенты говорят, что он стебается», – ответила она. Я не заметил никакого надлома, надрыва. А она, видимо, нуждалась в поддержке, но не подала виду.

Похороны были 10 февраля. А на 11-е у Войновича был назначен творческий вечер в ЦДЛ, который он целиком посвятил памяти Тани. С вечера мы возвращались вместе с Василием. Он взял такси, довез нас до Казарменного переулка.

* * *

5 апреля была встреча со Шкуровичем в кафе «Персона» на первом этаже высотки. Василий рассказал о недавней встрече президентов Путина и Ширака с писателями в Елисейском дворце. Путин издали поглядел на него «не очень хорошо». А при знакомстве с писателями обнял Гранина, каждому что-то говорил, а ему молча сунул руку и пошел дальше, даже не поздравив с французским орденом, только что полученным. Здесь уместно заметить, что единственная государственная награда, которой был удостоен за свою долгую творческую жизнь известный русский писатель Аксенов, и та оказалась французской!

Я еще успел на презентацию итоговой книги Чухонцева в кафе «Bilingva» в Кривоколенном переулке. Купил книгу, подошел к Олегу, он написал:

«Дорогому Виктору – с любовью.

О. Чухонцев.

5.04.05.

P. S. А Ирине – привет и восхищение!»

* * *

30 апреля Василий, Ира и я ходили в старую Третьяковку на выставку Шагала. Василия в наибольший восторг привела работа 1918 года, где Шагал на плечах у Беллы и закрывает ей рукой глаза. «Гениально!» – повторял он.

Рассказал о встрече с Шагалом в Вансе – он был там вместе с матерью, Евгенией Семеновной Гинзбург, автором знаменитого в свое время «Крутого маршрута». Шагал встретил его вопросом: «Аксенов? Вы из окружения Маяковского?» Мэтр, видимо, не успел сообразить, что по возрасту Василий никак не мог встречаться с Маяковским.

Еще Василий рассказал, как во время приезда Шагала в СССР Фурцева (министр культуры в те годы) все приставала к нему с вопросом:

– Марк Захарович! Ну зачем же вы уехали из России?

А мэтр отвечал:

– Я искал одну красочку!

– Неужели в России не было такой? – удивлялась она.

– Не было, не было! – отвечал Шагал.

А Василию, с которым был уже знаком, пояснил потом:

– Я ей не сказал, что эта красочка – свобода!..

После выставки Василий пригласил нас зайти в кафе, тут же, в Лаврушенском. Рассказывал о каком-то совещании молодых писателей в шестидесятые годы: жили в палатках, утром выходили на построение, как пионеры, и т. д. Смеялся.

* * *

3 мая Аксеновы улетели в Биарриц. Майя оставалась там до осени, а Василий вернулся в середине июня. Ему нужно было получать российский паспорт. Сотрудница домоуправления высотки Татьяна Ярославовна подготовила к его приезду выписку из лицевого счета Майиной квартиры и еще какие-то бумаги, с которыми Василий отправился к участковому за получением разрешения на регистрацию в этом доме. От участкового – опять к Татьяне Ярославовне для регистрации. Потом нужно было сдать все эти бумаги в отделение милиции на оформление паспорта. К моему удивлению, Василий совсем не роптал, смиренно высиживал в очереди положенное время. «Я общаюсь с народом», – с некоторой торжественностью говорил он мне в ответ на мое сочувствие. 5 июля он получил наконец российский паспорт. Паспортист был очень любезен и, как оказалось, даже читал что-то аксеновское.

* * *

Осенью 2005 года в издательстве «Вагриус» вышла книга «Зеница ока». Идея книги принадлежала Елене Шубиной. Она предложила сложить вместе публикации в «Московских новостях» и в «Огоньке» (так получился раздел публицистики), добавить десяток рассказов (второй раздел книги) и завершить книгу несколькими наиболее интересными интервью. Название одного из рассказов стало названием книги. Первая редакция этого рассказа возникла лет сорок назад, а в окончательном виде он только что был напечатан Александром Кабаковым в журнале «Новый очевидец».

Согласования и переговоры с «Вагриусом» велись мною. Было решено включить в книгу фотографии. Но у Василия под рукой никаких фотографий не оказалось. Он объяснял это тем, что все материалы разбросаны по трем домам: в Москве, во Франции (Биарриц) и в Штатах (Шантильи, Вирджиния). Часть фотографий дал я, в том числе сделанные Ирой и мною в Биаррице. Часть предоставил сын Василия Алексей. Другую часть Елена раздобыла у знакомых журналистов. Мы с ней уговорили Василия сделать авторские подписи под каждым фото. Получилось неплохо, он сам был доволен.

Я предложил Василию перенести текст «Логово льва» из раздела публицистики в раздел рассказов.

– Потому что это настоящий рассказ, – убеждал я его.

Он согласился, и я был этим бесконечно горд.

Книга вышла уже после смерти Иры.

Даря ее мне, Василий написал:

«Вите – в эти горькие, и для него и для нас, дни. Мужайся!

05.10.05.

В. Аксенов».

Бывая в «Вагриусе» в связи с изданием «Зеницы ока», я приобрел там (или подарила Лена Шубина?) двухтомный дневник сына Марины Цветаевой Мура – по рекомендации Василия, он как раз читал и хвалил.

* * *

Презентация «Зеницы ока» прошла 22 сентября в одном из залов клуба «Петрович» на Мясницкой. Елена Шубина, открывая вечер, помимо прочего, поблагодарила меня за сотрудничество с издательством. Василий рассказал о том, как возник замысел этой книги, а также о других книгах публицистики: «Десятилетии клеветы» и «Американской кириллице».

Выступали Мариэтта Чудакова, Борис Мессерер, Виктор Славкин…

Бенедикт Сарнов рассказал, как когда-то оказался в одной компании с Аксеновым на 7 ноября. День был пасмурный, моросил дождь. Василий, как вспоминал Бен, подошел к окну, посмотрел и сказал: «А демонстрация-то у большевиков не получилась!» И тем самым сразу вызвал у него симпатию…

После выступления Сарнова, в тон ему, Василий вспомнил, как, будучи молодым, зашел в ресторан ЦДЛ и оказался в компании Ярослава Смелякова, Павла Нилина и Сергея Маркова. Они пригласили его сесть за их столик. Обращались к нему по имени-отчеству, уважительно, но с некоторой долей иронии. Слово за слово, речь зашла о событиях в Греции, где коммунисты могли захватить власть, но что-то сорвалось. На что Василий бросил откровенную реплику: «Я думаю, такая опасность еще сохраняется». Мэтры переглянулись, после чего за столом наступила напряженная тишина… «Больше они меня никогда в свою компанию не приглашали», – закончил Василий.

Потом был небольшой банкет, к Васе постоянно подсаживались знакомые. Довольно долго общались с ним Белла Ахмадулина и Борис Мессерер. Белла была в хорошем расположении духа. Шутливо грозя пальчиком Василию, все повторяла, смеясь: «Ты же ведь парнишка о-зор-ной!» Уходили мы вместе с ним. У входа задержались минут на пять с Александром Чудаковым – Мариэтта ушла раньше. Он что-то с жаром рассказывал. Потом попрощался и пошел к метро.

А мы прошли к Чистопрудному бульвару, где Василий припарковал машину – недавно купленный красный «форд– фокус». Он довез меня, как обычно, до Казарменного переулка. А вскоре мне позвонила приятельница и сообщила, что с Чудаковым несчастье: ему проломили голову в подъезде.

* * *

Обстоятельства смерти Александра Павловича выясняла милиция. Из-за этого похороны были перенесены на 2 октября. На отпевании в храме Космы и Дамиана я был вместе с Василием. Служил Александр Борисов. Народу было много. Много знакомых лиц: Бочаров, Сурат, Немзер, Михайлова, Роднянская, Войнович. Чухонцев сказал мне пару сочувственных слов по поводу смерти Иры, когда мы столкнулись в траурной толпе. Мариэтта стояла у гроба. К ней все подходили с соболезнованиями. Она все никак не могла поверить в случившееся.

Из церкви я вышел вместе с Аксеновым и с Войновичем. Василий предложил довезти Володю до метро «Аэропорт», где тогда жил Войнович, и два «классика» уехали.

* * *

3 октября подписали договор с «Эксмо» на издание «Москва Ква-Ква». Шкурович прочел роман очень быстро и горел желанием скорее его напечатать.

* * *

5 октября был вечер в Агентстве по печати у Сеславинского. Туда нас с Василием доставили на служебной машине. Ему с опозданием, в неформальной, как говорится, обстановке, вручали приз конкурса «Большая книга» (во время официальных мероприятий в сентябре он отсутствовал). Там я познакомился с Анатолием Найманом, вернее, нас познакомила Шубина. «Так вы и есть Есипов, которого так хвалила Лена на презентации „Зеницы ока“», – улыбаясь, сказал он, пожимая мне руку.

Михаил Сеславинский сказал Василию несколько приветственных слов, потом выступил Владимир Григорьев. Аксенов читал отрывок из романа «Москва Ква-Ква» (он уже был принят в издательстве «Эксмо»). После небольшого фуршета Григорьев пригласил виновника торжества домой на ужин. Василий предложил мне и Найману поехать с ним.

В отделанной по современным стандартам квартире Григорьева нас ожидали его близкие друзья и домочадцы. Видно было, что приезд к ним Василия Аксенова – событие! Главным блюдом были мидии, которые готовились и беспрестанно подавались на стол прямо с огня кем-то из друзей дома. За столом оказалось человек пятнадцать. Василий одну за другой рассказывал смешные истории из своей прошлой жизни: и в Союзе, и в Америке. Анатолий Найман старался не отставать от него. Молодая, уверенная в себе женщина вспоминала о детстве: о контрасте, в том числе лексическом, между домом и улицей, который ощутила девочка из интеллигентной семьи. В частности, как, наигравшись во дворе, она, возвратившись домой, пыталась выяснить смысл некоторых только что услышанных непонятных для нее слов – дома так почему-то никогда не говорили! И до сих пор помнит ужас родителей…

Возвращались домой снова на служебной машине: сначала отвезли Василия в Котельники, потом машина пошла назад – я вышел у Казарменного переулка, а Наймана водитель повез в Тимирязевку, мою малую родину, как я успел сообщить Анатолию.

* * *

23 октября заходил к Аксеновым в конце дня. Василий собирался в Дом музыки на юбилейный вечер своего друга, саксофониста Алексея Козлова. Прочел мне для одобрения приветственные стихи, которые написал Алексею: «Ты ведь поэт», – бросил он.

Потом почему-то вспомнил, что в день высылки Солженицына находился в компании собратьев по перу на черноморском теплоходе «Россия». В гостях у капитана Гарагули, известного друга писателей. Высылка Солженицына, конечно, стала предметом обсуждения. Солженицына стали осуждать за упертость, за непримиримость. Василий ответил им на это: «Мы все г**** по сравнению с ним». Тогда к нему подошел некто, бывший агент КГБ в Штатах, «крот» (был даже одно время американским послом в Ватикане): «Вы правда так считаете?» Удивлялся Васиной прямоте, спрашивал о Солженицыне. «Крот» еще плохо ориентировался в отечественных реалиях – недавно возвратился на родину.

Я рассказал в связи с этим, как Марианна Строева (слышал когда-то ее рассказ у Гали Балтер), тогда же встречая Новый год у Ерофеевых (дружила с матерью ныне широко известного Виктора), предложила тост за Солженицына. И вдруг по напряженной тишине, воцарившейся за праздничным столом, поняла, что шокировала собравшихся.

* * *

Той же осенью 2005-го или в начале зимы была встреча с читателями в ОГИ («Улица ОГИ») на Петровке. Мы приехали вместе – Василий подхватил меня в свой красный «форд» на Казарменном. Зал небольшой. Он прочел что-то из «Зеницы ока». Потом начались ответы на вопросы. Чуть впереди, справа от меня, красивая девушка азиатского типа что-то тщательно записывала в блокнот. Я подумал – наверное, бурятка. После окончания вечера значительная часть присутствующих устремилась к Василию за автографами. Я подошел попрощаться, но он попросил подождать его.

Я встал позади толпы, сгрудившейся вокруг него. Рядом стояла та девушка.

– Вы из какой газеты? – спросил я.

– Я из Америки, – невинно ответила она на чистом русском языке.

Университетская преподавательница русской литературы из Флориды, чистокровная японка по происхождению, Лиза Риоко Вакамия, оказывается, находилась в Москве в командировке. Мы познакомились. Потом я представил ее Васе как славистку, которая пишет о нем книгу. Сначала он обратился к ней на английском, потом они перешли на русский. Договорились, что я буду приглашать ее на все выступления Аксенова.

Лиза пробыла в Москве около полугода. Однажды она призналась мне вполне искренне, что Василий говорит по-английски лучше, чем она по-русски. Мы с ней часто встречались, и не только в связи с Аксеновым. Москва ей очень нравилась своим бурным ритмом жизни. По сравнению с Москвой ее родной Таллахасси (административный центр Флориды) представился ей захолустьем.

* * *

В 2005-м Аксенов возглавил жюри «Русского букера». Он сетовал на свою долю: пришлось прочесть около ста романов. В жюри ему сразу же составилась оппозиция в лице Аллы Марченко и Николая Кононова. Они все время солидарно голосовали против его предложений. К моменту определения победителя председатель жюри оказался в полном одиночестве. Все его члены проголосовали за малоизвестного Дениса Гуцко, даже отсутствовавший на последнем заседании жюри (как и на большинстве других заседаний) Владимир Спиваков письменно высказался в его пользу. «Как он мог узнать мнение остальных членов?» – удивлялся Василий. Их действия явно кто-то координировал. Я предложил спросить у Спивакова, но Василий только махнул рукой.

Имя победителя традиционно оглашается во время торжественного обеда. В том году все происходило 1 декабря в гостинице «Золотое кольцо» на Смоленской площади. При входе на нужный этаж меня попросили предъявить билет. Я ответил, что приглашен Аксеновым. Меня внесли в какой-то список и назвали номер стола (12), за котором буду обедать. В коридоре толпились приглашенные, попадались знакомые лица: писатель Леонид Юзефович, редактор из «Иностранной литературы» Наталья Богомолова, Ирина Роднянская и Владимир Губайловский из «Нового мира» (у меня как раз шла в журнале статья), бывшая одноклассница моего Миши – Маша Великанова, она оказалась членом жюри молодежного «Букера».

Потом всех пригласили занять свои места. Мой стол был далеко от того, за которым сидел Василий. Соседями оказались поэтесса Вера Павлова, две дамы из Вологды, одна из них – директор Вологодской областной библиотеки, и два незнакомых мне немолодых мужчины в костюмах и при галстуках. Один из них начал разливать водку «Русский бриллиант». Как выяснилось позднее, когда все так или иначе познакомились, это был поэт Владимир Салимон, с которым мы когда-то, четверть века назад, вместе посещали поэтическую студию при горкоме комсомола (так, кажется, она называлась), которая размещалась во Дворце культуры имени Горбунова в Филях. Иногда его стихи попадались мне на глаза. Несколько его энергичных строк я даже помнил, например: «До свиданья, Анатолий Генатулин, //Будь здоров!» Или вот эти: «Лес рубят, и щепки летят, // И лесом груженые баржи // В осеннее небо дымят, // Как бронемашины на марше…» Мы оба посетовали на то, что поначалу не узнали друг друга, и выпили очередную рюмку за встречу.

Горячее блюдо принесли как раз к началу пресс-конференции, на которой объявлялось имя победителя конкурса. Наш стол в полном составе пресс-конференцию проигнорировал, зато туда бросились журналисты. Как оказалось – на следующий день это освещалось в прессе во всех подробностях, – там произошел скандал. Василий отказался объявлять имя победителя, мотивируя это тем, что не согласен с решением жюри. Его упросили в конце концов это сделать, но он был удовлетворен тем, что его демарш состоялся. Мне он рассказывал, что первую часть романа Гуцко прочел с интересом, но вторая его разочаровала. Поэтому он не мог проголосовать за него.

* * *

7 декабря присуждали премии фонда «Триумф», где Василий был членом жюри. Он рассказал, что по литературе «триумфатором» с его подачи стал Олег Чухонцев: «Вместо обоснования кандидатуры я просто прочел его стих „Какою-то виной неизбавимой…“ (он всегда говорил не „стихотворение“, а „стих“. – В. Е.). И все замолчали». Его предложение, как я потом случайно узнал, активно поддержал Андрей Битов…

* * *

С января до весны 2006 года Василий по выходным дням бегал в Нескучном саду. От своей высотки минут за десять доезжал по набережной до 1-й Фрунзенской, там парковал машину перед новым мостом через Москву-реку. По застекленному мосту уже бежал трусцой, потом спускался по лестнице и продолжал бег по набережной на другом берегу реки до метромоста. В будни такая поездка была невозможна из-за постоянных московских пробок.

В остальные дни бегал по бульварам, начиная с Яузского, а со временем, когда длинные пробежки стали его утомлять, освоил сквер Пограничников (там в центре памятник пограничникам), что находится неподалеку, на другом берегу Яузы, прямо напротив окон их квартиры. Если я звонил во время его утреннего отсутствия, Майя, сообщая, что Василий бегает, нередко добавляла: «Васька, наверное, хочет прожить до ста лет».

Несколько раз я ездил с ним в Нескучный сад и брал с собой Тиля. Мы встречались в Казарменном переулке. Как правило, он приезжал раньше меня. И я, торопливо пробегая по переулку, видел впереди справа, в самом начале Казарменного, красную Васину машину. Теперь, проходя мимо этого места с собакой (уже другой!), невольно вспоминаю те наши утренние встречи.

Однажды погода была слякотная, а я, торопясь на встречу, забыл прихватить с собой тряпку для пса. А брюхо у Тиля было уже мокрое. Но Василий, к моему удивлению, не высказал никакого недовольства. «Ну, что ж делать!» – ответил он на мои сетования по этому поводу и распахнул заднюю дверь…

Спустившись с моста, мы с Тилем поднимались на близлежащие холмы и гуляли в парке отдельно от Василия, возвращаясь к мосту в условленное время. Правда, в первую поездку случилось недоразумение: я пришел то ли не на то место, то ли не в то время. В общем, мы не встретились. Я, забеспокоившись, побежал к Васиной машине на другой берег, но его и там не было. Потом вернулся обратно. А он в это время высматривал меня в парке. Когда мы встретились, Василий очень ругался, но не злобно, а досадуя. В следующие поездки он предложил двигаться вместе – его бег трусцой был уже не быстрее моей ходьбы. Тиля я спускал с поводка, и пес рыскал вокруг, выискивая в снегу новые запахи, – то отставая, то опережая нас.

А Василий, не сбивая этим дыхания, постоянно что-нибудь рассказывал. Так, рассказал, что однажды в Штатах командир линкора предложил ему совершить морской переход из Америки в Европу на какие-то учения. Это когда там вышла «Московская сага» на английском языке и автор приобрел известность. Василий очень сожалел, что не смог принять то приглашение: было бы много наблюдений изнутри за американской флотской жизнью.

Потом, также в связи с «Сагой», он удостоился приглашения в Пентагон от одного адмирала. Оказывается, в Пентагоне высшие должностные лица образовывали в те годы (а может быть, и сейчас) читательский кружок, где обсуждались последние прочитанные книги. Так, обсуждали «Московскую сагу». Жена адмирала оказалась поклонницей Аксенова. Она и посоветовала адмиралу пригласить русского автора на обед. На обеде в честь Василия присутствовал помощник (или советник) Билла Клинтона…

Когда речь заходила об убийстве Джона Кеннеди, Василий совершенно категорично утверждал, что это дело рук КГБ. И мотивировал это тем, что Ли Харви Освальд, вернувшийся из Советского Союза в Штаты незадолго до покушения, был советским агентом. И тем, что Хрущев ненавидел Кеннеди за то, что молодой американский президент заставил его вывезти советские ракеты с Кубы обратно в Советский Союз, чем и завершился Карибский кризис.

В одну из прогулок я восхитился Войновичем, его предвидением будущего: в романе «Москва 2042» правителем новой России становится сотрудник спецслужбы, он в совершенстве владеет немецким языком, часы носит на правой руке.

– А что, у него разве часы на правой руке? – недоверчиво спросил Василий.

– Да, недавно где-то прочел об этом, – ответил я.

Тогда Василий, подумав, сказал, что и у него тоже есть предвидение в «Новом сладостном стиле». Там у него Михалков-старший в дни путча 1991 года, уже предчувствуя поражение ГКЧПистов, перелицовывает текст советского гимна на новый лад, в духе наступающего нового времени.

В другой раз темой разговора стала нехорошая обстановка в России. Василий вспомнил утреннюю передачу «Эха Москвы», которую я тоже слышал. Участникам передачи Виктору Ерофееву и Ксении Лариной пришло антисемитское сообщение на пейджер, что они, мол, прикрываются русскими фамилиями. Василий спросил меня, видел ли я родителей «Витьки». Я ответил, что видел только мать – и она безусловно русская. «Русская баба», – подтвердил он. Вспомнили и террориста Квачкова, набравшего 26 процентов на выборах в Госдуму. «Да, – сказал Василий, – какая-то грязь снова скапливается».

* * *

23 февраля был вечером у Аксеновых. Пошел вместе с Василием прогулять Пушкина. Вася все время разговаривал со своим питомцем. «Вот так, вот так», – приговаривал он, когда песик яростно отбрасывал задними лапами снег, помочившись перед очередным кустиком. Потом возвратились в дом, где Майя уже приготовила ужин. За бокалом бордо Василий рассказал, как познакомился с Аркадием Стругацким.

Встретив его в ЦДЛ, Аркадий предложил посидеть в ресторане, выпить. Начал длинный разговор, возражал против какого-то суждения, аргументировал. Наконец, минут через тридцать, Василий не выдержал и спросил:

– За кого ты меня принимаешь?

– За того, кто ты есть, – ответил Аркадий.

– А кто я есть? – настаивал Василий.

– Как кто – ведь тебе фильм снимать, ведь ты же Тарковский?!

* * *

Роман «Москва Ква-Ква» вышел книгой (до этого публиковался в журнале «Октябрь») в марте 2006-го. Он представлял собой рискованную смесь авантюрного романа с исторической хроникой времен сталинского социализма, причудливо сплавленную с античным мифом о Тезее. В центре повествования – сталинская высотка на Котельнической набережной, в которой жили Вася с Майей и в которой сейчас она живет одна.

Монументальность этого сооружения канувшей в прошлое эпохи с первых же строк романа вызывает к жизни скрытую авторскую иронию, ни на йоту не ослабевающую на всем последующем его пространстве:

«В начале 50-х годов ХХ века в Москве, словно в одночасье, выросла семерка гигантских зданий, или, как в народе их окрестили, „высоток“. Примечательны они были не только размерами, но и величием архитектуры. Советские архитекторы и скульпторы, создавшие и украсившие эти строения, недвусмысленно подчеркнули свою связь с великой традицией, с творениями таких мастеров „Золотого века Афин“, как Иктинус, Фидий и Калликратус.

Эта связь времен особенно заметна в том жилом великане, что раскинул свои соединенные воедино корпуса при слиянии Москвы-реки и Яузы. Именно в нем расселяются все основные герои наших сцен, именно в нем суждено им будет пройти через горнило чистых, едва ли не утопических чувств, характерных для того безмикробного времени…»

Новый роман вызвал неоднозначную реакцию. Так, Андрей Немзер, ироническую ноту, по-видимому, не уловивший, подверг его сокрушительной критике, что заметно расстроило Василия. Но большинство откликов имело положительную тональность. Были и апологетические, например Ирины Барметовой, напечатавшей роман в «Октябре».

На моем экземпляре автограф:

«Другу Вите и сыну его Мише с сердечными ква-ква.

17.03.06.

Ваш В. Аксенов».

Книга была мне надписана в кабинете с эркером, окна которого смотрят на Яузу и на Кремль. На левом стекле нацарапан автограф одного из тех, чьими руками построено это чудо советской архитектуры: «Строили заключеные» (вот так, с одним «н»!). Быть может, эта надпись на стекле, процарапанная гвоздем или остро заточенным стержнем, и подсказала ему идею романа.

Презентацию новой книги впервые проводило издательство «Эксмо», а не «Изограф». Чувствовались размах и ответственность. Леонид Шкурович обещал, что это произойдет на «солидной площадке». Ею оказался особняк Российского фонда культуры на Гоголевском бульваре, где я работал в 1991 году ответственным секретарем Пушкинского общества – председателем был Дмитрий Сергеевич Лихачев. Так что «площадка» оказалась хорошо знакомой для меня.

К сожалению, мероприятие, столь тщательно готовившееся, прошло слишком официально. Василий прочел несколько отрывков из романа. В перерывах заранее выбранные люди задавали ему заранее заготовленные вопросы. Полноценного общения с публикой не получилось. Лишь по окончании вечера возник живой контакт автора и читателей: желающие получить автограф окружили Василия плотным кольцом. Так что на фуршете он появился не скоро. А фуршет был богатый. Я был с Лизой Вакамиа. За рюмкой французского коньяка познакомил молодую американскую славистку с Владимиром Войновичем и Бенедиктом Сарновым.

* * *

Летом того же года одна знакомая художница, дама средних лет, жаждущая знакомства с прославленным писателем, долго уговаривала меня взять ее с собой в аэропорт Шереметьево, где я с ним встречался. Я уже ездил на машине. Купил ее весной, что Василием было горячо одобрено. А сейчас Василий летел из Франции в Одессу на кинофестиваль. Моя знакомая заготовила его портретик, выполненный по фотографии с помощью компьютерной графики. Он был преподнесен Василию во время неожиданного для него знакомства. Вася скользнул по нему удивленным взглядом, поблагодарил и убрал в портфель.

А мне вспомнился рассказ Василия об одной бескорыстной поклоннице его таланта. Девушка специально приехала в Москву из какого-то провинциального города, поселилась в одной из центральных гостиниц, кажется, в той, что расположена рядом с Васильевским спуском (не знаю ее названия), и на одном из его выступлений, протиснувшись сквозь толпу других поклонников и поклонниц, назначила ему встречу. Свидания в гостинице продолжались три вечера, после чего девица отбыла домой. А Василий спустя годы нет-нет да и вспоминал о ней порой с неподдельной благодарностью.

* * *

5 сентября 2006 года мы с Василием посетили ежегодную книжную ярмарку на ВВЦ (в советском прошлом – Выставка достижений народного хозяйства). Он выступал на стендах двух издательств: «Эксмо» и «Вагриуса». Сначала – «Эксмо», где собралось много поклонников. Пожилая женщина, протиснувшаяся к нему сквозь толпу с дорогостоящим презентом, оказалась матерью Леонида Гозмана, сподвижника Чубайса. Сын просил ее передать подарок лично Василию с извинением за то, что не смог приехать сам.

После выступления на стенде «Эксмо» я должен был привести Василия в назначенное время к стенду «Вагриуса», который находился в павильоне по соседству. Это оказалось нелегко. По дороге из павильона в павильон нас постоянно останавливали: знакомые, издатели, поклонники и журналисты, некоторые с телекамерами. Я нервно смотрел на часы, объяснял, что опаздываем на выступление, а порой приходилось просто брать Василия за руку и тащить за собой.

* * *

Еще когда-то с Ирой мы говорили о том, что нужно бы переиздать «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург. Это было после того, как Василий взял нас с собой в «Современник» на спектакль по «Крутому маршруту». Еще был сын Васи Алексей. Сидели все вместе, я – справа от Василия. Чувство сопричастности происходящему на сцене обострялось ощущением, что вот здесь, рядом со мной, сидит и следит за ходом действия сын героини спектакля. Происходящее на сцене пронимало до слез. Когда зажегся свет и мы выходили из зала, Василий признался: «Я плакал».

«Крутой маршрут» давно уже стал редкостью: ни у кого из наших знакомых книгу нельзя было найти. И вот я вспомнил об этой нашей с Ирой задумке и рассказал о ней Василию. Он дал согласие на переиздание, но предупредил, что нужно найти его сводную сестру Антонину, бывшую детдомовскую девчушку, когда-то удочеренную Евгенией Семеновной в Магадане. Последние годы никакого общения с Антониной не было. Василий даже не знал, в какой стране она живет.

Для начала поисков он предложил позвонить в Лос-Анджелес Саре Бабёнышевой, с которой Антонина, как он помнил, раньше общалась. Мне удалось переговорить по телефону с дочерью Сары – та сообщила, что Тоню уже несколько лет не видели и не слышали в Америке. Посоветовала искать ее в Белоруссии. Как оказалось, это был ценный совет. Через ВТО я узнал телефон русского драматического театра в Минске – Антонина в свое время была его актрисой. И вот главный режиссер этого театра, человек весьма любезный, подтвердил, что она действительно бывает в Минске, и обещал передать ей при встрече мой телефон.

К этому времени я уже переговорил в «Эксмо» относительно издания «Крутого маршрута». Как это ни странно, большого энтузиазма мое предложение в издательстве не вызвало. Тем не менее предложили аванс в тысячу долларов, исходя из того, что вряд ли можно будет издать книгу тиражом более двух-трех тысяч экземпляров. Собственно, это я и хотел согласовать с Антониной – Василий от своей доли гонорара отказался в ее пользу. Однако, когда я смог наконец ее найти и сообщить об условиях издания, она их категорически отвергла, сказав, что гонорар смешной и что она сама берется распространить хоть стотысячный тираж «Крутого маршрута».

Пришлось искать другие варианты. Как раз в это время издательство «Астрель» (его детская редакция) захотело печатать две давние детские повести Василия – «Мой дедушка памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит». Условия были предложены вполне приемлемые, и договор был быстро подписан. К тому же представительницы «Астрели» – заведующая редакцией Ольга Муравьева и ее сотрудница Татьяна Михайловна – были столь радушны и приятны в общении, что это издание просто не могло не состояться.

К ним я и обратился по поводу «Крутого маршрута». Мое предложение вызвало интерес. Аванс был увеличен в три раза по сравнению с тем, что предлагали в «Эксмо». Оставалось согласовать эту сумму с Антониной. На этот раз удалось с ней договориться: в ближайшее время она должна была приехать в Москву и подписать подготовленный к ее приезду договор.

Вскоре она действительно появилась в Москве. Я отвез ее в «Астрель», где к ней отнеслись столь же радушно, как и к ее знаменитому брату. Предложили ей (как дочери Евгении Гинзбург) написать небольшое, на две-три страницы, вступление к книге.

В один из следующих дней мы поехали с ней к Василию. Майя была в Биаррице. Василий и Антонина вспоминали Магадан, Евгению Семеновну и ее второго мужа Вальтера (это фамилия!), немца по происхождению, который стал отцом для Антонины. Василий находил Антонину похожей на Вальтера и потому предположил, что она могла быть не приемной, а настоящей его дочерью. А Евгения Семеновна забрала ее из детдома, когда познакомилась с Вальтером. Так ли это на самом деле, никто теперь не скажет. Жизнь ссыльных поселенцев Магадана могла хранить и не такие тайны!

* * *

В конце октября или в начале ноября в кинотеатре «Пять звезд» на Новокузнецкой улице смотрели с Василием новый фильм Отара Иоселиани «Сады осенью». Подъезжая к Новокузнецкой, я заметил впереди Васину машину, попытался догнать, но не смог. У кинотеатра его машина пропала из виду. Оказалось, он спустился в подземный гараж. А я припарковался в соседнем переулке. Встретились перед входом в зал. Рассказал ему, что ехал сзади него. «Так это ты слепил меня!» – с деланым возмущением воскликнул Василий. Во время сеанса в зале то и дело раздавались одобрительный смех или сочувственное хмыканье. Иоселиани, как всегда, не обманул моих ожиданий. Приятно было увидеть в одном из эпизодов Войновича, который изображал важного чиновника, солидного и невозмутимого. Видимо, таким мог быть в жизни Владимир Николаевич, не стань он писателем. Что же касается фильма, то я был в восторге. Я мог, не сходя с места, посмотреть его еще раз. А Васе фильм не понравился: «Нет драматургии!» – категорично резюмировал он. Я подумал, что это естественная реакция: ему не хватало закрученных сюжетных ходов, всей этой фантасмагории, что наполняла его последние романы. А достоверность и подлинность безыскусного будто бы Иоселиани ему казались пресными.

* * *

Осень была ознаменована окончанием нового романа. Название «Редкие земли» – производное от редкоземельных элементов в таблице Менделеева. Добычей этих полезных ископаемых заняты предприимчивые герои повествования. Ассоциативно угадывается: «редкие люди». Это активные комсомольцы последнего призыва (можно сказать, интеллектуальный цвет комсомола конца восьмидесятых), при смене эпох устремившиеся в бизнес. Новая формация людей – образованных, трезво мыслящих, деятельных. Такие вот Штольцы конца XX века! Прототип главного героя, крупного предпринимателя, энергичного и широко мыслящего, легко угадывался. Василий однажды был на его процессе и сидел рядом с клеткой, в которой держали подсудимого во время слушания дела. Ходорковский поблагодарил Василия за присутствие и успел сказать, что прочел все его книги.

* * *

В двадцатых числах декабря Василий улетел в Биарриц. Новый 2007 год я встречал вместе с Майей, оставшейся в Москве. Пришел к ней с Мишей около одиннадцати. Под бой курантов выпили шампанского, и Миша умчался в свою студенческую компанию. У Майи было приготовлено какое-то невероятное жаркое из баранины. Бутылки пустели одна за другой – она все время требовала открывать новую. Немудрено, что в четвертом часу сон сморил ее. Ключи от их квартиры у меня имелись, и я смог уйти.

Василий, выслушавший на следующий день эту историю по телефону, был не очень доволен. Он волновался за Майю. Сам давно уже пил очень умеренно: один-два бокала сухого красного.

* * *

12 января 2007 года я встречал Василия в Шереметьево. Обычно это делал Алексей, но в этот раз он был на съемках фильма (он художник кино). Моя машина была неисправна, я ожидал ремонта и поэтому заказал такси. Приехал вовремя. Ожидал Василия, как было условлено, у выхода с паспортного контроля. Но он позвонил по мобильнику и сказал, что нужно идти к залу VIP-персон – он встретился в парижском аэропорту с Зурабом Церетели и теперь вместе с ним находится в этом зале. У входа дорогу мне преградил охранник, но я пояснил, что встречаю Василия Аксенова. Вася поднялся мне навстречу, мы обнялись. Церетели, сидевший рядом с ним на кожаном диванчике в ожидании багажа, тоже поднялся, протянул руку с золотыми перстнями. Они пили кофе. Мне тоже принесли чашечку, чтобы скоротать ожидание. Знаменитый скульптор лучился приветливостью. За его спиной топтались пять-шесть молодых грузинских парней крепкого телосложения, чуть поодаль сидела молодая миловидная секретарша. Наконец привезли груду чемоданов. Мы взяли Васин, Церетели тепло попрощался с нами, и мы пошли к машине.

* * *

С возвращением Василия издательство развернуло масштабную рекламную кампанию, приуроченную к выходу нового романа. Встреч с журналистами и популярными телеведущими было намечено столько, что Василий ужаснулся и начал нещадно сокращать их количество. Тем не менее почти каждую неделю (и не по одному разу) к нему приезжали с микрофонами и телекамерами или он отправлялся в ту или иную редакцию. Иногда я, придя к нему под вечер, заставал группу улыбающихся и любезных молодых людей и девушек, озабоченно снующих по квартире с осветительными приборами и микрофонами. Однажды я был с Тилем, и он попал в кадр в одном из эпизодов, его разноцветные глаза привлекли внимание телевизионщиков.

Поначалу Василий от всей этой кутерьмы очень уставал, но постепенно, как я заметил, стал к ней привыкать. Некоторым съемочным группам теперь сообщался даже телефон в Биаррице, чего раньше никогда не было: дом на берегу океана всегда был местом его уединения, необходимого для работы.

В двадцатых числах марта роман «Редкие земли» вышел из печати и поступил в продажу. Одновременно вышел мартовский номер журнала «Октябрь», где печаталось окончание романа. Теперь уже интервьюеры сами атаковали автора, не согласовывая свои действия с издательством.

Выход романа Василий решил отметить в ресторане ЦДЛ, который, помимо прочего, славился исключительными пирожками с мясом и с капустой. Журнал «Октябрь» представляли его главный редактор Ирина Барметова, ее заместитель Алексей Андреев и ответственный секретарь Инесса Клементьевна Назарова – давняя знакомая Василия еще по советским временам, когда она была его редактором в каком-то издательстве. С небольшим опозданием пришли Евгений Попов и Светлана Васильева. Выпили шампанского за успех. Потом мужчины, кроме Василия, перешли на водку: он, как обычно, предпочел красное бордо. Рассказывал смешные истории, ему вторил Попов, который вспомнил Георгия Семенова. Тот в свое время давал ему рекомендацию в Союз, хотя проза молодого писателя, как выяснилось, ему не очень нравилась.

Светлана вспомнила первую встречу с Аксеновым, что произошла много лет назад в этом же зале ресторана, он якобы был тогда белокур и вообще ей не понравился. Барметова, похохатывая, закусывала шампанское миниатюрными малосольными огурчиками.

Когда все вышли из ЦДЛ, Василий пошел вперед разогревать машину, а мне поручил привести к машине «девушек» – Поповы пошли в другую сторону.

* * *

Весной же мне пришлось посещать дирекцию Московского художественного театра. Я подписывал там договор и получал Васин гонорар за неосуществленную постановку по книге «Вольтерьянцы и вольтерьянки». Автором инсценировки был сначала один Анатолий Найман, а потом в ней принял участие и сам автор романа. Предыстория была такова, что инсценировка не понравилась Олегу Табакову, и он ее отклонил. Василий позвонил Табакову и услышал от него весьма недипломатичную фразу: «Вася, ты же, наверное, сам понимаешь, что это слабо». Табаков, старый друг Аксенова, не сообразил, видимо, что его прямота в данном случае обидна. А Василия это очень задело. Он объявил Табакова предателем и прервал с ним всякие отношения. Гонорар за инсценировку, видимо, был попыткой примирения со стороны Табакова. Директор театра, со своей стороны, когда я зашел к нему, сокрушенно вздыхал и говорил, что нужно обязательно помирить двух старых друзей, двух Палычей, Василия и Олега. Но со стороны Василия шагов к примирению, к сожалению, не последовало.

* * *

5 апреля с большим размахом прошла презентация «Редких земель». Она проходила в галерее Якута, на задах улицы Казакова. Большой зал, много народа, ведущий Вадим Жук – юморист, писатель, конферансье. За столом на сцене четверо. Я сидел между Василием и Барметовой, слева от нее – Леонид Шкурович. Глаза слепило от софитов, в зале еще стоял гул, когда я вдруг услышал, что Жук совершенно неожиданно для меня называет мое имя и предлагает выступить. Я каким-то образом сумел мобилизоваться и сказал несколько слов экспромтом. Признался, что Василий Аксенов всегда поражал меня тремя своими качествами: виртуозным владением русским языком, колоссальной работоспособностью и верностью друзьям. Потом Барметова говорила о романе. Василий читал стихи о редкоземельных элементах, которыми завершался роман. Ему, как я заметил, вообще очень нравилось читать собственные стихи. Но эти были слишком тяжелы для восприятия и умозрительны. Выступали Евгений Попов, Александр Кабаков, Михаил Веллер, Марлен Кораллов. Но всех сковывала слишком торжественная, я бы даже сказал, помпезная обстановка.

Завершилось все небольшим банкетом: было человек 16–18. Некоторые лица мне были вовсе незнакомы, например, Михаил Веллер, которого я прежде в аксеновском окружении не встречал.

* * *

14 апреля, накануне отлета Аксеновых во Францию, был у них. Майя приготовила ужин. Хозяин открыл бутылку бордо. Почему-то речь зашла о Борисе Балтере, моем двоюродном брате. Василий в шестидесятые был в одно время с Борисом в Дубултах, в писательском доме: «Там была большая компания москвичей, все что-то писали. Борис – „Мальчиков“», – рассказывал он. Однажды днем, проходя по двору, Василий остановился посмотреть, как играют в шахматы Гладилин и Балтер. У них там произошло какое-то недоразумение: то ли на доске появилась лишняя ладья, то ли у кого-то из них ее не оказалось. Уважаемые писатели, как выразился Василий, собачились.

Вечером у себя в номере он вспомнил об этом, но мысль его ушла в другую сторону, и он быстро написал знаменитый рассказ «Победа», приведший в восхищение многих шахматистов, в том числе гроссмейстера Марка Тайманова.

А еще он рассказал, как в Дубулты приезжал Виктор Некрасов, а Борис благоговел перед Викой. Их встречи всегда сопровождались обильными возлияниями. И в тот раз Борис накупил крепких напитков. Они вспоминали войну (оба прошли ее от начала до конца), много пили. А ночью у Бориса случился сердечный приступ, пришлось вызывать неотложку.

* * *

В июне Василий вернулся в Москву один, Майя осталась в Биаррице. С этого момента начало рушиться его несокрушимое, как казалось еще недавно, здоровье. Случился приступ мерцательной аритмии. Пришлось вызывать скорую. Потом недели две он жил под присмотром врачей в санатории в Барвихе. Потом в ЦКБ ему устанавливали стимулятор работы сердца. Он старался не поддаваться болезни, но заметно сдал физически. Мне признался, что во время приступа аритмии на мгновение будто бы потерял сознание, но сразу же пришел в себя. Как выяснилось впоследствии, это был микроинсульт, который врачи (ни в Барвихе, ни в ЦКБ) не распознали.

* * *

Летом в издательстве «Зебра Е» решили издать небольшую книгу аксеновских предисловий и послесловий к книгам товарищей по цеху. Еще год назад от имени этого издательства меня очень настойчиво атаковал Валерий Краснопольский с предложением переиздать что-нибудь аксеновское.

А теперь получилось так. «Зебре Е» предложил свою книгу прозы поэт Владимир Мощенко, давний друг Василия. Они когда-то познакомились и подружились как любители джазовой музыки. И книга Мощенко была связана с джазом. Названием ее стало название главной повести книги «Блюз для Агнешки». В издательстве сообразили, что через Мощенко есть возможность привлечь к сотрудничеству Василия: «Пусть Аксенов напишет предисловие к вашей книге», – предложили ему. Василий, конечно, не смог отказать старому другу, и так появилось его предисловие к книге Мощенко: «Рожденный в джазе».

Издательство решило развить успех, и так возникла идея книги, тем более что речь шла об аксеновских предисловиях и послесловиях к тем книгам друзей, которые как раз в «Зебре Е» и были ранее изданы. Василий попросил меня связаться с издательством и составить такую книгу. Материала оказалось очень мало, для книги его не хватало. Мне пришлось поломать голову над тем, как выйти из создавшегося положения. В результате первоначальный материал был дополнен несколькими уже опубликованными в книге «Зеница ока» статьями и эссе, а также несколькими интервью.

Подзаголовок книги определился: «Предисловия, послесловия, интервью». Оставалось придумать заглавие. С этим вопросом я пришел к Василию, перебирая в уме разные не очень-то удачные варианты. Но он решил вопрос молниеносно: на секунду задумался, посмотрел в окно и произнес по слогам (по ассоциации со своим предпоследним романом): «Ква-каем, ква-каем».

* * *

20 августа у Аксенова был юбилей: ему исполнялось 75. Сначала «Первый канал» телевидения готовил к этой дате большую программу, в Биаррице работала съемочная группа. Но потом был дан отбой, что говорило о нежелательности для верховной власти широкого чествования Аксенова, улавливались и другие сигналы подобного рода. Поэтому Аксенов демонстративно улетел накануне юбилея в Биарриц. Я оказался там 19-го. Он встречал меня на машине в соседней Байонне. В Байонне, потому что я ехал не из Парижа, а с дачи наших с Ирой парижских подруг Сони и Флоранс, распложенной в Ландах. Я провел с ними несколько дней, а потом они посадили меня в автобус, идущий к океану, и через несколько часов я оказался в совершенно незнакомой мне Байонне. Встреча с Василием была назначена у Кафедрального собора. Я шел от автовокзала, перешел по мосту реку и вышел к собору, который был мне хорошо виден на протяжении всего недолгого пути. Все это напоминало какой-то шпионский фильм с явками и паролями. Об этом я, смеясь, сказал Василию при встрече – он появился у собора минут через пять после меня.

На следующий день с утра до вечера трезвонил телефон: Василия поздравляли из Москвы, из Казани, из Петербурга, из Парижа, из Америки. Вечером пришли гости: Сергей и Марина Тимаковы. У них тоже есть дом в Биаррице. Подарили симпатичный пейзаж неизвестного мне автора в роскошной раме со стеклом. Сразу же повесили его на какой-то крючок в стене. Но крючок оказался ненадежный. В разгар застолья (Майя угощала жареными перепелками, которых упорно называла куропатками) картина с грохотом сорвалась со стены, упала на батарею отопления, вывернув ее крепление, но не разбилась. Сейчас, вспомнив об этом, не могу не подумать, что это происшествие во время празднования последнего Васиного дня рождения было недобрым знаком.

Но тогда оно вроде бы не омрачило вечера. Было много баек. Василий, в частности, рассказал, как Ростроповичу в советские времена вручали премию в Италии. Так как премию в виде денег советские граждане обязаны были сдавать в посольство (на благо державы!), итальянцы решили подарить ему этрусскую вазу. Но и за вазой утром пришли товарищи из посольства.

– Вы должны ее сдать, – объяснили они ему.

– Ах, сдать? – переспросил Ростропович и, передавая ее, «случайно» разжал руку. Ваза с грохотом разбилась.

Василий слышал это от самого Ростроповича.

* * *

Двадцать первого заработал факс: пошли поздравления от главы президентской администрации Медведева, потом от премьера Фрадкова, потом от Нарышкина (не помню уже, какую он должность тогда занимал). Телефонограмма от президента была получена накануне. Это все почести, каких заслуживал, по их мнению, знаменитый писатель в свой юбилей.

Опять, как четыре года назад, прогуливались по набережной с Пушкиным. Иногда приходилось прерывать прогулку из-за дождя, хватать Пушкина и прыгать в машину. Дожди шли каждый день не по одному разу. Я прочел первую строфу неожиданно сложившегося накануне вечером стихотворения:

Над побережьем непогода,

У неба тушь течет с ресниц.

Спасенья нет и нет исхода,

Дождем затоплен Биарриц…

– А дальше? – заинтересованно спросил Василий. Но я не стал продолжать.

Однажды, когда мимо нас прошла миловидная женщина с шоколадным цветом кожи, он схватил меня за руку:

– Ты видел, как на тебя сейчас посмотрела эта мулатка? Беги за ней!

– Куда ж я побегу, не зная языка, – ответил я.

– Ну, смотри, – разочарованно сказал Василий.

* * *

В эти же дни, не помню, по какому поводу, он вспомнил несколько случаев, когда подвергался смертельной опасности.

В Чегеме вместе с Майей завис в кабине фуникулера с лыжами. Висели над пропастью около часа на морозе. Приходилось усиленно двигаться на месте, чтобы не замерзнуть.

В восьмилетнем возрасте тонул в реке Свияге. Чудом спас какой-то солдат. Откачал.

Потом в пионерском лагере перевернулся баркас на слиянии Свияги с Волгой. Спасли находившиеся неподалеку рыбаки.

Еще раньше рассказывал о покушении на него в 1980-м, перед отъездом в эмиграцию, когда он, возвращаясь с Майей из Казани после прощания с отцом, чудом избежал лобового столкновения с самосвалом. Это есть в каких-то интервью и подробно – в посмертно изданном романе «Таинственная страсть».

Тогда же рассказал, что однажды – это было на каком-то банкете после его выступления – он познакомился с тремя «блестящими генералами» авиации Дальневосточного военного округа. Время было еще советское, но генералы, оказавшиеся его читателями и почитателями, произвели впечатление людей свободно мыслящих и интеллигентных. Пригласили его выступить на военных кораблях во Владивостоке. Обещали прислать за ним военный самолет. А вскоре Василий узнал из газет об авиационной катастрофе, в которой погибли чуть ли не все руководители военного округа, в том числе эти три генерала. Он подозревал, что катастрофа была не случайной: такие свободно мыслящие генералы не могли нравиться центральной власти.

* * *

Ездил с Василием на его красном «ягуаре», доставленном из Америки, в аэропорт Биаррица – он решил заблаговременно взять себе билет в Москву. Довольно свободно объяснился с кассиршей. В аэропорту – ни единого человека. Несколько киосков со скучающими продавщицами…

Наблюдал как-то днем трогательную семейную сцену: Майя сидела на диване, а Василий лежал на том же диване, и голова его (затылок) была у нее на коленях. При этом, разговаривая, они называли друг друга «Маята» и «Васята». Василий еще называл ее иногда Маяковским.

В последний вечер Аксеновы повели меня в рыбный ресторанчик в порту Биаррица. Дождь, вода, капающая с зонтов. На узенькой терраске, конечно, никого нет. А в помещении с трудом нашелся свободный столик, было тепло и сильно накурено. К сожалению, не запомнил, какую рыбу мы ели (было очень вкусно), а спросить теперь не у кого: Майя таких мелочей давно уже не запоминает.

Уезжал я опять через Байонну. Василий отвез меня туда. В Байонне неудачно поехали вдоль канала, не заметив, что это тупик. Потом пришлось выбираться задним ходом метров 150. Василий был очень раздосадован ошибкой, но мужественно преодолел все трудности – набережная была довольно узкая.

* * *

В Москву Василий прилетел в начале сентября. Пятого я сопровождал его на книжную ярмарку. К ярмарке в издательстве «Вагриус» вышла необычная книга Аксенова «Край недоступных Фудзиям», в которой были собраны стихотворные тексты из всех его романов. Вместе с авторскими пояснениями, сделанными специально для этого издания, они и составили книгу. Названием стала завершающая строка стихотворения о дикой индейке (Wild Turkey) из романа «Кесарево свечение»:

Как эпизод картин Ван Дейка,

Как призрак из забытых царств,

Слетает дикая индейка,

И в небе царствует Моцáрт.

Она гуляет по газону,

Что так пленительно упруг,

И принимает круассаны

Из грешных человечьих рук.

Забыв про День благодаренья,

Когда счастливый пилигрим

Жрал индюшатину с вареньем,

Она курлычет филигрань.

Как дама важного эскорта,

Она несет букет лица.

Так иногда приносят куры

Подобья райского яйца.

Но если кто-то возалкает

Ее на блюде, сбоку ямс,

Она мгновенно улетает

В край недоступных Фудзиям.

Идея книги принадлежала главному редактору Алексею Кастаняну, а воплощала ее Елена Шубина, с которой мне вновь, к обоюдному, как мне кажется, удовольствию, пришлось сотрудничать.

На выставке, как и год назад, нужно было успевать из павильона в павильон. Василия со всех сторон атаковали журналисты. После ярмарки нас отвезли в Музыкальный театр им. Станиславского на Большую Дмитровку, где оглашались итоги конкурса «Большая книга». Василий должен был награждать и приветствовать Леонида Зорина. Потом мы оказались в артистическом кафе неподалеку, где был вечер Михаила Генделева. Собралась большая компания: Поповы, Кабаков, Веллер, Макаревич, Иртенев, Барметова. К Василию протиснулся Владимир Соловьев, преуспевающий уже в то время телеведущий. Подобострастно жал руку. Оказалось (я впервые увидел его не на экране), что он небольшого роста, довольно худощав. Мне он никогда не нравился, вернее, с того интервью с Сергеем Юшенковым (была у него когда-то такая программа «Апельсиновый сок»), которое я случайно увидел. Не забуду и не прощу ему, как он с издевательской ухмылкой спросил у кристально честного Юшенкова: «А на какие деньги вы живете?» Юшенков как лидер «Либеральной России» вел тогда переговоры с Борисом Березовским о совместных оппозиционных действиях. И вопрос Соловьева содержал довольно прозрачный компрометирующий намек, что наверняка очень понравилось начальству.

* * *

На 2 октября в Казани было назначено открытие первого посвященного Василию фестиваля – «Аксенов-фест». Вечером 1-го фирменным поездом из Москвы в Казань выехала представительная делегация во главе с самим виновником торжества. В купе СВ моим соседом оказался Анатолий Гладилин, очень интеллигентный и приятный в общении. Он прилетел из Парижа. Едва мы успели познакомиться, дверь отодвинулась – и на пороге появился Василий и пригласил нас проследовать за ним в вагон-ресторан. Мы заняли отдельный столик. Рядом уже сидели Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, потом появились Евгений Попов со Светланой Васильевой и Александр Кабаков, потом два Михаила: Веллер и Генделев. Василий отвечал на приветствия. Под нехитрый, но вполне приличный дорожный ужин он выпил бокал красного вина, мы с Гладилиным – по кружке пива и по сто граммов водки.

После вагона-ресторана Василий отправился отдыхать, а мы с Гладилиным оказались в чьем-то купе, битком набитом участниками фестиваля. Ахмадулиной и Мессерера здесь не было, а вот остальные из названных выше господ присутствовали, кроме них были еще Игорь Иртеньев и главные организаторы казанского мероприятия – режиссер Сергей Миров и Андрей Макаревич. На вагонном столике под стук колес рюмки наполнялись очередным алкогольным напитком и затем передавались присутствующим. Было шумно и весело.

* * *

Программа пребывания в Казани была весьма насыщенная. Уже через два-три часа после приезда была встреча с читателями в крупнейшем книжном магазине: сначала общие выступления, а затем писатели встречались со своими читателями. Больше всего желающих получить автограф было, конечно, вокруг столика с табличкой «Аксенов». Но и его коллеги не остались без внимания. Им тоже пришлось «потрудиться».

Обедали в ресторане, потом – общение с прессой. Вечером торжественное открытие фестиваля в городском драмтеатре. Затем ужин в другом ресторане, устроенный мэром Казани в честь Василия Аксенова и его московских друзей.

И так каждый день. Прогулки по городу, встреча со студентами Казанского университета, где Василий и Белла были удостоены званий почетных докторов наук одного из старейших российских университетов, аудиенция у президента Татарстана Минтимера Шаймиева, вечер Ахмадулиной в том же драмтеатре, обеды и ужины в ресторанах Казани.

А кроме того, Василий в сопровождении массы журналистов побывал в полуразрушенном доме, где прошло его военное детство – здесь после ареста родителей его приютила семья тетки. Сейчас дом отремонтирован и превращен в Дом Аксенова – мэр Казани выполнил свое обещание, данное во время фестиваля… Потом было посещение школы, где Василий учился, и, конечно, посещение кладбища, где могила отца, Павла Васильевича Аксенова.

На обратном пути в Москву виновник торжества почти не выходил из своего купе; все понимали, что он очень устал.

* * *

Кажется, в эти же месяцы «Новая газета» опубликовала открытое письмо по поводу музея А.Д. Сахарова, авторы которого, известные люди, деятели культуры и науки, призывали власти взять на себя финансирование музея. Под письмом стояла и подпись Аксенова. Летом я действительно получал от директора музея Юрия Самодурова какие-то материалы для передачи их Василию. Между ними был телефонный разговор. Но, как оказалось, Василий согласился подписать письмо при условии, что там будет указано: «До последнего времени музей существовал на деньги Бориса Березовского». Самодуров, видимо, из тактических соображений такое пояснение в текст письма не внес, а подпись Аксенова была под письмом оставлена. Василий был возмущен произволом. Просил меня переговорить с главным редактором «Новой» Дмитрием Муратовым и потребовать опровержения. Я выполнил его просьбу, и меня заверили, что газета известит читателей, что Аксенов письма не подписывал.

Василий всегда был предельно принципиален в своих поступках, даже если то или иное его решение могло не понравиться либеральной общественности.

Так, он полностью поддерживал обе чеченские войны. Однажды в ответ на наши с Ирой критические замечания по поводу методов ведения этой войны вспылил и повысил голос, что случалось крайне редко: «Террористов нужно уничтожать!» – чуть ли не прокричал он. И руководствовался он при этом не желанием угодить власти, а категорическим неприятием мусульманской агрессивности – убеждением, возникшим у него впервые в знак протеста против преследования мусульманским миром Салмана Рушди, который был заочно приговорен верховным правителем Ирана к смертной казни. Все дальнейшие террористические акции мусульманских радикалов в мире укрепляли Аксенова в его убеждении.

* * *

В ту последнюю осень Василий выступал на 1-й Тверской-Ямской, в новом магазине «Букбери» по случаю его открытия. Публика очень тепло его встречала, когда он читал свои стихи…

В начале декабря прошел совместный вечер Аксенова и Ахмадулиной в Доме художника на Крымской набережной во время проведения там зимней книжной ярмарки.

Василий читал прозу, все-таки не решился читать свои стихи о редкоземельных элементах в присутствии Беллы…

В декабре же, если мне не изменяет память, проходил вечер памяти Булата Окуджавы в концертном зале Чайковского. Вел его Василий. Программа в основном была музыкальная: песни Окуджавы пели известные актеры и певицы. Завершилась программа триумфальным выступлением Макаревича с какой-то чужой (не «Машиной времени») группой. Это была оркестровая импровизация на тему песни Окуджавы «Батальное полотно».

* * *

В один из мрачно-сумрачных декабрьских вечеров Василий, когда я сидел у него в кабинете, как бы между прочим сообщил, что закончил первую часть нового романа о детях ленд-лиза, то есть о своем военном детстве в Казани, о голоде 1942 года, о нравах и пристрастиях уличной шпаны, среди которой он рос. Сказал, что написана первая часть слишком уж реалистически и он даже устал от этого. Теперь нужно как-то взбодриться и оживить повествование.

* * *

Новый 2008 год Аксеновы встретили дома, в Москве.

Я заходил к ним в начале января, но не помню подробностей.

15 января около полудня или чуть позже говорил с Василием по телефону. Он был в ванной после физических упражнений – теперь вместо бега трусцой он отжимался от пола, выполнял бег на месте и стоял на голове. Василий сказал, что скоро должен уйти.

Я тоже часа через два собрался выйти из дома по каким-то делам. Вдруг раздался звонок Евгения Попова. Он спросил, не знаю ли я, что с Васей. «Ничего, – ответил я, – недавно разговаривал с ним по телефону». – «А мой сын Вася прочитал в интернете, что у Аксенова инсульт», – огорошил меня Евгений. Договорились созвониться попозже. Я вышел к машине, и тут меня настиг повторный звонок Попова: «К несчастью, – сказал он, – это правда: у Васи инсульт. Я говорил с Алексеем (сыном Аксенова)».

Когда я пришел к Майе, у нее уже была ее двоюродная сестра. Потом приехал Алексей – он уже успел побывать у отца в больнице. Майя поднялась, чтобы ехать с Алексеем к Василию.

«Кто бы мог подумать, что с Васятой такое может случиться», – приговаривала она, не сдерживая слез.

Когда они с Алексеем ушли, я остался в квартире вместе с ее двоюродной сестрой.

Все время трезвонил телефон. Печальная информация распространялась по стране и по миру. Звонили друзья и знакомые из Москвы, Казани, Петербурга, из Прибалтики, из Вашингтона.

Ночью Василия перевезли в Институт Склифосовского. Майя и Алексей ездили туда.

Днем 16 января я подвез Майю в Склиф и вместе с ней прошел в больницу, она с трудом нашла палату, в которой была накануне ночью, – ничего не соображала от горя.

И потянулись месяцы, многие месяцы Васиного беспамятства…

В июле Майина дочь Алена, которая прилетела из Америки через несколько дней после того, как с Васей случилось несчастье, предложила мне навестить его. Врачи считали, что есть положительная динамика и поэтому нужно попробовать, как Василий будет реагировать на посещения друзей. Но обращаться к нему нужно было с простыми и четкими фразами.

Когда я сел возле него, он лежал на спине и смотрел в пространство палаты недвижным взглядом. На мои нелепые фразы про «край недоступных Фудзиям» и еще какую-то невнятицу никак не реагировал. Так прошло несколько минут. Подбегала и отбегала Алена, говорила ему: «Васенька, посмотри, Витя пришел!» Никакой реакции. Минут через десять мы собрались уходить. Выходили из бокса, пятясь к двери и глядя при этом на Василия. И вдруг он оторвал голову от подушки, чуть приподнялся, опираясь руками на ложе, и стал напряженно всматриваться в нас. Так всматриваются в темноту, когда плохо видно предмет. «Васенька, попрощайся с нами», – просительно предложила Алена. Он вдруг поднял забинтованную правую руку и какое-то мгновение держал ее на уровне головы. Потом опустил.

Что это было? Мгновенное просветление? Эффект окошечного сознания, как называют такие просветления врачи-невропатологи? Или он все время был в сознании, но не хотел общаться?

Врачи не смогли ответить на этот вопрос.

* * *

Сейчас, когда его уже нет среди нас, вспоминаются некоторые суждения о нем – не о писателе Василии Аксенове (о писателе уже много сказано и еще будет сказано), а о человеке.

Например, Бенедикт Сарнов, когда речь заходила об Аксенове, очень часто восклицал: «Кто бы мог подумать, что такой стиляга и пижон, как Вася, станет примерным семьянином, опорой для Майи и ее семьи!» – подразумевая под семьей дочь Майи Алену и ее сына Ивана, внука Майи, которых Василий так же, как и Майю, обеспечивал материально.

А вот Анатолий Гладилин в книге «Улица генералов» выделил другое его качество: Аксенов за время эмиграции (не в последнюю очередь благодаря преподаванию в американском университете) стал очень образованным человеком, интеллектуалом.

Старый друг Аксенова, известный джазист Алексей Козлов считает, что Василий всегда был «джазовым человеком».

На меня же наиболее сильное впечатление произвело признание Аксенова, как его мучила совесть за то, что он отказался пожать руку одному знакомому, совершившему против него подлость. Дело было на каком-то публичном мероприятии в Вашингтоне уже в годы перестройки. И человек, нагадивший в свое время Аксенову в Москве, остался стоять с протянутой в пустоту рукой. А Василий потом корил себя за то, что отомстил ему слишком жестоко.

2010 год

Назовем ее Анной

(Из воспоминаний о Василии Аксенове)

Теперь, когда Майи[3] нет, кажется, я могу рассказать о деликатных обстоятельствах последнего года жизни Василия Аксенова, перед сокрушившим его инсультом, тем более что я был посвящен в эти события больше, чем кто-либо другой из близких ему людей.

В то утро, когда я позвонил Аксеновым (вероятно, это было в самом конце весны 2007 года), к телефону подошла Майя и на мою просьбу позвать Василия разразилась ожесточенной бранью в его адрес.

Я понял, что звоню не вовремя, и положил трубку.

А еще я понял, что в их жизнь вошла Анна…

* * *

Я познакомился с Анной поздней осенью 2005 года на Покровском бульваре во время вечерней прогулки со своим зенненхундом Тилем. Ее лохматый плосконосый пекинес с густой гривой на голове, такой лев в миниатюре, сразу своей меленькой походочкой подошел к громадному по сравнению с ним Тилю знакомиться, и они обнюхались. Ну и мы с Анной как-то легко и просто познакомились, несмотря на значительную разницу в возрасте.

С апреля 2006 года наши встречи с Анной на бульваре стали постоянными. Она охотно сообщила мне номера своих телефонов – домашнего и мобильного. И я звонил ей, когда выходил на прогулку, чтобы узнать, придет ли она на бульвар. Наше знакомство углублялось. Я постепенно узнал историю ее семьи и ее замужеств. Она восхищалась моей недавно ушедшей женой, которую узнавала по моим рассказам.

Анну отличала независимость в суждениях, и, казалось, ее мало интересовало, какое впечатление произведет на собеседника тот или иной ее поступок или пассаж. Так, например, ее раздражало коллективное пение песен Окуджавы на праздничных застольях у друзей. Его песни представлялись ей излишне сентиментальными. Зато она была увлечена личностью и стихами Артюра Рембо, дерзкая мужественность которого ей импонировала. Внутренняя сила была одним из свойств и ее натуры. Ну и в физическом смысле она не походила на беспомощных барышень начала ХХ века. Так, Анна рассказывала, что однажды в окраинном районе столицы с нее пытались снять шубу, но она оказала сопротивление грабителям.

Как-то, видимо, эпатируя меня, Анна призналась, что способна украсть, если это будет продиктовано чрезвычайными обстоятельствами. Вообще что-то в ее характере было от Жюльена Сореля, что и пугало, и создавало несколько мрачноватый ореол.

Литературную классику, как мне показалось, Анна знала не очень хорошо, что компенсировалось глубоким знанием и пониманием изобразительного искусства: она была художницей. И здесь она тоже была своеобразна, сторонилась проторенных путей, сосредоточившись на компьютерной графике, на использовании фотографии, на оригинальных идеях, нередко почерпнутых из философии, которой она интересовалась, но не капитально, а лишь в той степени, что соответствовала ее художественным замыслам. Анна неоднократно участвовала в международных и престижных отечественных выставках, но это, к несчастью, не сделало ей громкого имени.

Я часто рассказывал Анне о своей близости к Василию Аксенову, о мероприятиях, в которых постоянно участвовал вместе с ним. Например, о презентации очередного романа «Москва Ква-Ква», которая происходила в Фонде культуры на Гоголевском бульваре в марте 2006 года. Она с большим интересом слушала мои рассказы.

Личность Аксенова стала все больше интересовать Анну. Я неоднократно приглашал ее к Аксеновым, чтобы познакомить с ними. Но она категорически отказывалась, видимо, перспектива предстать в роли моей подруги ее не устраивала.

Как-то утром я предложил ей погрузиться с собаками в мою машину и подъехать к высотке на Котельнической набережной, где Майя должна была в это время выгуливать Пушкина. Это был похожий на пекинеса песик, породу его (то ли тибетский терьер, то ли тибетский же спаниель) сложно определить, ведь куплен он был с рук на старом Арбате в начале 90-х. На эту поездку Анна согласилась, как мне показалось, не очень охотно.

Выйдя из машины во дворе высотки, Майю с Пушкиным мы застали в соседнем к подъезду скверике. Познакомив ее с Анной, я понял, что это оказалось не очень кстати. Майя после трагической гибели в 1999 году любимого внука Вани была не склонна к общению с чужими людьми и к новым знакомствам. Тем не менее светская приветливость, как всегда, помогла ей скрыть свое состояние. Анна и Майя обменялись несколькими ничего не значащими словами, положенными при знакомстве, и мы с моей приятельницей отбыли обратно.

Анна была поражена неухоженностью Майи, ее невниманием к своей внешности.

– Как же так можно? – недоумевала она. – В едь жена Аксенова!

Я оправдывал Майю потрясением, которое она испытала в связи со смертью любимого внука Ивана и от которого до сих пор не оправилась. Но Анну мои доводы не убедили.

Летом того же 2006 года Василия ждали на кинофестивале в Одессе. Он летел из Биаррица с пересадкой в Шереметьево. Домой заезжать не собирался. Его должен был встретить в аэропорту сын Алексей. Эта встреча была у них условлена заранее, и я знал об этом. Но мое присутствие в Шереметьево не предполагалось. Однако Анна, узнав от меня о прилете Аксенова, стала уговаривать съездить повидаться с ним, ей хотелось увидеть знаменитого писателя и, возможно, познакомиться.

– Вы ведь друзья, – убеждала меня она.

– Но он не просил меня об этом, – пытался возражать я.

В конце концов я согласился. Анна сделала небольшой, с тетрадную страничку, портрет Аксенова в своей манере, использовав фотографию из интернета. По дороге в аэропорт мы остановились у какого-то киоска печати, где она купила паспарту, чтобы вставить в него этот портретик.

Увидев меня, Василий не удивился или не подал виду. Я познакомил его и Алексея с Анной. Без особого внимания взглянув на подаренный Анной портрет, Василий убрал его в портфель. Потом Анна непринужденно болтала с Алексеем. У них были общие темы – он тоже художник. Я перекинулся парой слов с Василием, и, попрощавшись с Аксеновыми, мы отправились с Анной в обратный путь.

* * *

Осенью 2006 года я как представитель Василия Аксенова (сам Василий отсутствовал в Москве) был приглашен на вечер издательства «Эксмо», посвященный какой-то круглой дате, кажется, десятилетию. Я пришел с Анной. Не помню, в каком ресторане это происходило. Столы были на шесть персон. Наш стол располагался в центре, близко к руководству издательства. Нашими соседями оказались автор приключенческих романов, занимавший первое место в издательстве по коммерческим показателям, знаменитая Татьяна Устинова, остроумная и любезная, и еще две писательницы, имен которых я не запомнил. То есть мы попали за стол с самыми важными авторами. Аксенов хотя и не приносил таких доходов, как упомянутые гости, но являлся брендом издательства, его имя высоко ценилось само по себе.

В ходе вечера Анна попросила познакомить ее с Леонидом Шкуровичем, одним из топ-менеджеров издательства, в редакции которого издавался Василий. В подходящий момент я представил ее как художницу, которая хочет попробовать себя в оформлении книг Аксенова. Шкурович был любезен и предложил зайти для более конкретного разговора к нему в редакцию. Результатом того знакомства стал заказ для Анны на оформление нескольких книг, который она успешно выполнила. Параллельно с этой работой у нее возник грандиозный графический замысел, она назвала его «Дневник Аксенова». Но об этом чуть позже.

Той же осенью 2006 года, когда Василий был в Москве, я по просьбе Анны привел его к ней в мастерскую. Анна показала Василию последние работы и прокомментировала их. Не помню, чем она нас угощала. Мы выпили что-то, очень немного. Потом она накинула на себя поверх одежды какой-то восточный (кажется, монгольский) нарядный халатик с поясочком и, крутанувшись на целый оборот, изящно обвила этим поясочком свою по-девичьи тонкую талию. Напоследок она преподнесла гостю подарок: гипсовое ухо скульптурного Давида с нанесенным на него абстрактным компьютерным узором ее сочинения.

Подарок был упакован в специально приготовленную для этого картонную коробочку с крышкой. На коробочке она старательно вывела фломастером адрес своей электронной почты и номер мобильного телефона, чем, как я сразу же понял, ненавязчиво предлагала продолжить знакомство, минуя меня.

Но Василий этим предложением, по-видимому, не воспользовался, потому что через какое-то время Анна попросила меня вновь пригласить его, но теперь на спектакль Российского академического молодежного театра (РАМТ), где одним из ведущих актеров был ее зять, муж единственной дочери. Спектакль «Роман с кокаином» привлекал интерес театральной публики, он шел не на основной сцене, а в чрезвычайно тесном помещении, наверху, чуть ли не на чердаке. Вход был не по билетам, а по контрамаркам. Анна пришла с подругой, но сидела во время спектакля между мной и Василием. Так что все ее замечания и реплики по ходу театрального действия она адресовала непосредственно ему.

Мне это не очень нравилось, но Василий, надо отдать ему должное, вел себя совершенно невозмутимо и не оказывал ей какого-либо особого внимания. Он считал ее моей «девушкой» и вел себя, соответственно, как настоящий друг.

После спектакля Анна и ее подруга наградили Василия прощальными поцелуями в щеку, а мне не досталось ничего.

– Какая она смешная, – сказал Василий, имея в виду несколько экстравагантный наряд Анны, когда мы остались одни.

И я почувствовал, что он в первый раз взглянул на нее с интересом.

В новогодние дни 2007 года мне позвонила старшая сестра Анны и попросила снова помочь ей с работой в «Эксмо», сказала, что прежние небольшие заказы закончились и больше ничего нет. Я обещал позвонить Шкуровичу.

В эти же дни я случайно познакомился с одной приехавшей в Москву отчаянной израильтянкой. Юле, так звали мою новую приятельницу, я понравился гораздо больше, чем Анне.

1 февраля 2007 года мы посетили с нею вечер Софии Губайдулиной, недавно ставшей лауреатом фонда «Триумф». Вечер, собственно, и проводился как одно из фестивальных мероприятий фонда, которым руководила Зоя Богуславская, давняя подруга Василия, которая и для меня тоже стала другом.

Я встретил Василия в перерыве. А потом на выходе мы встретились вновь, и он предложил подвезти нас с Юлей. Он и раньше подвозил меня с различных мероприятий, где мы бывали вместе. Казарменный переулок, у которого он обычно меня высаживал, вел прямо к моему дому. А теперь я ехал вместе с Юлей. Как оказалось, это имело серьезные последствия: он понял, что с Анной у меня ничего не получилось.

* * *

Первый контакт Василия с Анной без моего участия (разговор по телефону или встреча) произошел, по-видимому, вскоре после того, как я познакомил Василия с Юлей, то есть после концерта Губайдулиной в консерватории.

Во всяком случае, 6 февраля 2007 года Василий уже получил от Анны по электронной почте первое письмо. Она объясняла его тем, что хочет напомнить о себе, что ей не хотелось бы, чтобы едва возникшее знакомство прервалось. Короткое письмо завершалось весьма откровенным для женщины и весьма недвусмысленным признанием, после которого, по-видимому, последовало их окончательное сближение…

В конце марта вышли из печати роман «Редкие земли» и одновременно третий номер «Октября» за 2007 год, где печаталось окончание романа. Василий решил отметить это событие в артистическом кафе ЦДЛ. Были Евгений Попов со Светланой Васильевой и я, от «Октября» Ирина Барметова, Алексей Андреев, Инесса Назарова. Анну Василий еще не выводил «в свет».

И я с ней в этот период встречался редко и мимоходом.

Однако 5 апреля на презентации «Редких земель» в галерее Якута на Винзаводе она играла уже важную роль. К презентации, и это было согласовано с издательством, была приурочена выставка ее графических работ «Дневник Аксенова», о котором я упомянул раньше. Работа над «Дневником» началась после того, как я по настоятельной просьбе Анны взял у Василия на несколько дней его рабочий блокнот. Анна сфотографировала из него показавшиеся ей подходящими страницы, каждая из которых стала центром того или иного листа ее экспозиции. На те же листы наносились и копии имевшихся у меня фотографий Василия. Все это образовывало довольно интересные графические композиции. «Дневник» Анна приурочила к презентации новой книги Аксенова. Всего получилось около двух десятков (так мне помнится) листов большого формата. На каждом из них сквозь вязь строк, написанных аксеновской рукой, проступали его портреты, обложки его книг и другие относящиеся к теме изображения. Листы были развешаны по стенам зала, в котором проходила презентация, – помещение было просторное. Таким образом, можно сказать, что презентация «Редких земель» происходила на фоне экспозиции работ Анны. Она, конечно, нигде не упомянула, что все необходимые исходные материалы для ее работы (дневниковые записи, фотографии Василия и его книг) были предоставлены ей не Василием, а мною.

Сам роман «Редкие земли» вышел в ее черно-белом оформлении, что подчеркивало связь с выставкой графических работ Анны. При этом каждый экземпляр сопровождался дополнительным черно-белым вкладышем, содержавшим перечень редких металлов, упоминаемых в романе.

Своим активным участием в оформлении книги и в ее презентации Анна демонстрировала некое творческое содружество художника и писателя.

Презентация завершилась банкетом в отдельном помещении человек на двадцать, на котором Анна воспринималась в качестве полноправного участника торжества. В начале банкета она увлекла Василия назад, в зал, чтобы показать и прокомментировать свою графическую серию. Они останавливались у каждого листа, и она делала необходимые, по ее мнению, пояснения. Я и прилетевшая на несколько дней из Штатов Алена, дочь Майи, сопровождали Василия и Анну и тоже слушали ее комментарии. Потом мы вчетвером вернулись за стол, где уже кипели споры-разговоры.

Через несколько дней был вечер Василия Аксенова в ЦДЛ по тому же поводу: в связи с выходом «Редких земель». Он рассказывал о романе, о возникновении замысла, о том, что прототипом главного героя послужил Михаил Ходорковский, уже находившийся в заключении. В конце вечера Василий читал свои стихи, посвященные каждому из 17 (!) редкоземельных металлов. Я досадовал на него за это, потому что стихи были, конечно, надуманными, мертворожденными. Но зал воспринял их хорошо, потому что это ведь были стихи Аксенова!

Анна сидела почти рядом со мной в гостевом ряду, а после окончания вечера Василий позвал ее и меня на банкет, но я не смог, внутренне сожалея об этом, принять его приглашение, потому что был на вечере с приятельницей и должен был ее проводить.

14 апреля Аксеновы улетели в Биарриц. И в эти же дни Анна сообщила, встретившись со мной на прогулке (или в разговоре по телефону, не помню точно), что собирается в Байонну к своей французской подруге. Я с этой ее подругой тоже был мельком знаком в пору нашего тесного общения с Анной – она работала в Москве во французской фирме.

Байонна – ближайший к Биаррицу город на атлантическом побережье Франции, езды на автомобиле не больше часа. Я понял, что Василий будет ездить к Анне в Байонну. Было ясно, что роман между ними набирает обороты.

В Москве в мае я встретился случайно с редактором «Вагриуса» Леной Шубиной, с которой сделал за год до этого книгу Аксенова «Зеница ока». Она обратилась ко мне с неожиданным вопросом:

– Что это за дама была вместе с Василием Павловичем на книжной ярмарке в Женеве (17–19 мая)?

Почувствовав, что я удивлен и не знаю, что сказать, она смутилась и просила не распространяться об этом факте, что для меня само собой разумелось.

Так я случайно узнал, что Василий ездил с Анной в Женеву.

Вскоре после возвращения всех действующих лиц в Москву и произошел мой короткий разговор с Майей по телефону, с которого я начал свое рискованное повествование.

* * *

После упомянутого разговора с Майей я снова позвонил Аксеновым дня через три-четыре, подошла опять она и сообщила мне уже более сдержанно:

– Васька объявил мне, что у него появилась женщина-друг.

Не знаю, каким образом, но еще через несколько дней Майя и Вася нашли какой-то компромисс, чему я был страшно рад.

Я снова свободно общался и с ним, и с ней и стал заходить, как и прежде, со своим Тилем. Тиля они оба обожали, и наш с ним приход, видимо, благоприятно сказывался на психологической обстановке, царившей в доме.

В то же время отношения с Анной у Василия продолжались.

Так, в эти же дни Василий, позвонив как-то утром, пригласил меня в итальянскую пиццерию у Покровских ворот часа в три дня. Я немного опоздал и, войдя, увидел Василия и Анну сидящими за столиком и ожидающими меня. Делая заказ, Василий осведомился, не возражаю ли я, если в пиццу добавят ветчины сверх положенного по норме и сушеных томатов. Я не возражал, и заказ был сделан.

После этого Василий, глядя мне в глаза, очень многозначительно спросил:

– Ну, ты понимаешь, какие у нас отношения с Анной?

– Да, понимаю, – ответил я, несколько озадаченный таким вопросом, потому что он, конечно, знал, что Майя не скрыла от меня его признания о существовании Анны. Вопрос был, конечно, чисто риторический, но таким образом Василий, видимо, хотел сделать приятное Анне. А может, она сама попросила его об этом, чтобы, как говорится, расставить все точки над «и».

С этого времени мы, естественно, стали реже видеться с Василием. Если раньше он мог позвать меня на выставку в Третьяковку или в кино (Майя, махнув рукой на свой внешний вид, уже много лет никуда с ним не выходила), то теперь у него появилась подруга и я оказался, как говорится, третьим лишним. Хотя иногда мы еще встречались где-нибудь втроем. К тому же я продолжал вести его литературные дела. И поэтому мы, как и прежде, перезванивались не менее одного раза в неделю.

Вскоре после упомянутой встречи в пиццерии Аксеновы снова уехали в Биарриц. Причиной тому был начавшийся в высотке на Котельнической набережной, в которой они жили, капитальный ремонт. Даже лифт не ходил в их подъезде, а пролеты в этом доме высокие! Я однажды зашел в их квартиру (у меня всегда были ключи) с каким-то поручением. И подъем на пятый этаж при температуре на улице за 20 градусов оказался довольно утомительным.

Из-за ремонта Василий, быстро возвратившийся из Биаррица (Майя осталась там), поселился в мастерской у Анны. Майя, конечно, этого не знала. Василий всегда, находясь в отъезде, ежедневно звонил Майе и вряд ли нарушил заведенный обычай в данном случае.

Итак, роман продолжался, но ситуация осложнилась неожиданной неприятностью. В одну из ночей в начале лета 2007 года у Василия случился приступ мерцательной аритмии. На скорой помощи его увезли в ЦКБ. После короткого курса лечения Василию была предписана реабилитация в Барвихе, в правительственном санатории.

Я приехал в Барвиху на машине вместе с очаровательной, необычайно высокого роста заведующей отделением «Альфа-Банка», услугами которого Василий пользовался. Нужна была его личная подпись под каким-то документом, возможно, для продления доверенности на мое имя.

Войдя в просторные апартаменты, мы застали там Анну, спешно собиравшуюся в город. У нее по-прежнему было много работы. Василий сидел на террасе за столом, стандартно украшенном вазами с цветами и фруктами. Как только документ был подписан, моя банковская спутница, отклонив мое предложение отвезти ее обратно, быстро вызвала такси. Анна уже собралась и убежала вместе с ней.

Я оставался с Василием минут двадцать. Он рассказал мне, в частности, что во время сердечного приступа на мгновенье потерял сознание. Как выяснилось впоследствии, это был микроинсульт, который пропустили светила из ЦКБ.

Ближе к вечеру в тот же день Василий позвонил мне и попросил завтра с утра съездить с Анной в банк и снять деньги для покупки стимулятора сердца, который врачи посчитали необходимым ему поставить. А после этого он просил меня съездить с Анной за самим стимулятором. Наличных денег для такой покупки у Василия в Барвихе не было.

Мне не очень нравилась перспектива провести длительное время в обществе Анны, находящейся в «новом статусе», и я решил этот вопрос по-другому. К ее приезду из Барвихи я успел снять деньги со своего счета в отделении Сбербанка, что было рядом с домом. Деньги я вручил Анне, объяснив, что так оно будет быстрее. Анна поблагодарила и сказала, что за стимулятором съездит сама, ее, видимо, тоже не очень привлекала совместная поездка со мной.

Выписавшись из санатория, Василий опять поселился у Анны – в высотке продолжался ремонт. Отправляясь гулять с пекинесом Анны на бульвар, они проходили по Яково-Апостольскому переулку и иногда сталкивались с моими друзьями-собачниками Ирой и Антоном Молчановыми, живущими в угловом доме. Молчановы через меня были знакомы с Анной, встречались с нею на бульваре во время прогулок с собаками. Но теперь Анна «в упор их не видела»…

* * *

Шло лето 2007 года. 20 августа предстояло 75-летие Василия Аксенова. У друзей возникла идея провести в Казани, родном городе Василия, посвященный ему фестиваль – «Аксенов-фест».

По этому поводу в Лялине переулке, в кафе с названием «Булошная», состоялся большой сбор, на котором я не присутствовал. Когда все принципиальные вопросы были решены и друзья начали расходиться, Василий попросил Владимира Мощенко (он был на встрече) проводить его до дома Анны. Дом находился в соседнем переулке, по пути к метро «Курская». Мощенко рассказывал мне об этом уже после смерти Аксенова. Василий, по его словам, был в очень подавленном состоянии.

– Ты знаешь, – признался Володя, чуть заикаясь от волнения, – я никогда его таким потерянным не видел. Он звал меня зайти к Анне, у которой жил в это время, хотел познакомить меня с нею, но я вежливо отказался.

Мощенко был очень предан Майе, и поэтому знакомство с Анной представлялось ему изменой ей…

На «Первом канале» ТВ готовилась специальная передача, посвященная 75-летию Аксенова. И вдруг все застопорилось. Видимо, идея не понравилась кому-то наверху. Ответом Аксенова был отъезд накануне юбилея в Биарриц – там он решил отпраздновать это событие частным образом.

Мне посчастливилось присутствовать на этом скромном торжестве знаменитого писателя, оно кратко описано в моих опубликованных воспоминаниях об Аксенове[4]. Перед отлетом Анна передала мне запечатанный конверт чуть больше среднего формата со своим поздравлением. Василий встретил меня в Байонне у Кафедрального собора (до встречи с ним я немного попутешествовал по Ландам и приехал в Байонну автобусом). Через час мы были в Биаррице, где я оставался пять дней. По утрам Василий увозил меня на побережье. Можно было бы и пройтись пешком, но таков был ритуал. И потом, он ведь приезжал, чтобы совершить пробежку вдоль берега океана. А я во время его пробежки гулял с их лохматым песиком Пушкиным. Купание в этом месте не очень привлекательно: камни на песчаном дне, да еще постоянный прилив или отлив, то есть постоянная волна. Словом, открытый океан. Прибегал Василий минут через сорок – мобильник прижат к уху, он разговаривал с «Аннушкой». Иногда разговор с нею начинался на старте забега и продолжался до его окончания.

Когда мы возвращались на виллу (это громкое название аксеновского вполне скромного двухэтажного дома, виллами называются все дома на побережье), Василий как ни в чем не бывало ворковал с Майей. Меня умиляла сценка, повторявшаяся каждое утро после Васиного забега. Майя сидит в гостиной на краю дивана, а Василий, положив затылок ей на колени, распростерт на оставшейся его части. И в их разговоре постоянно слышится: «Маята», «Васята»…

Несколько раз мы с Василием гуляли по городу, то пешком, то выходя кое-где из машины, чтобы я мог сделать фотоснимки. Проходя мимо витрин с дамской одеждой, Василий нередко останавливался и с интересом рассматривал рекламные образцы.

– Вот эта кофточка пошла бы Аннушке, – иногда отмечал он и, наверное, перед отъездом в Москву покупал ее или лежащую рядом.

По поводу юбилея Анна сочинила потом легенду, что-то перепутав из рассказанного ей Василием. Будто бы Майя, готовясь к праздничному застолью, записала список необходимых покупок на президентской поздравительной телеграмме!

На самом деле никаких телеграмм не было. Были телефонограммы от президента, от Медведева, от Фрадкова, от Нарышкина. Три последние передавались при мне, и Майя их принимала, то есть записывала на чем придется.

Сам Василий спустя месяц, 23 сентября того же года, на «Эхе Москвы» вспоминал по этому поводу: «И Майя Афанасьевна, когда позвонили от Владимира Владимировича, ей говорят: „Ну, возьмите карандаш, запишите“ (меня не было дома), она стала записывать на бумажке для супермарше: что там покупать, сколько там помидоров, лука и так далее. И сбоку получился очень красивый списочек…»[5]

Да, никакого пиетета по отношению к власти у Майи никогда не было!..

В Москве мы с Василием встретились в связи с осенней книжной ярмаркой. Ремонт в их подъезде закончился, и они с Майей наконец поселились в своей квартире. Желая видеть Аксенова на выставке, издательство «Эксмо» 5 сентября прислало за ним машину. Я к назначенному времени был у него, и мы по дороге на ВДНХ, где всегда проходят осенние книжные ярмарки, заехали за Анной. Она вела себя уже очень уверенно.

Что было на стенде «Эксмо», не помню.

А на стенде «Вагриуса», у Елены Шубиной, состоялась презентация новой книги Аксенова «Край недоступных Фудзиям», в которой были собраны все стихотворные тексты Василия, в изобилии разбросанные по всем его книгам. В составлении этой книги я принимал непосредственное участие.

После ярмарки Василия с Анной и меня отвезли в Музыкальный театр им. Станиславского на Большую Дмитровку, где оглашались итоги конкурса «Большая книга». Василий должен был награждать и приветствовать Леонида Зорина, который стал лауреатом. Потом мы, опять втроем, оказались в артистическом кафе, что почти напротив театра, там был вечер Михаила Генделева. Собралась большая компания с немалым количеством медийных лиц.

Вечер закончился банкетом. Анна поправляла Василию воротник, обнимала его за плечо, носила за ним его портфель. Все это подчеркивало ее близость к Аксенову и значимость ее присутствия для него…

* * *

Вечером 1 октября в Казань выехала весьма представительная делегация друзей Василия Аксенова во главе с ним самим. Я уже писал об этом в предыдущей главе настоящих воспоминаний, поэтому здесь остановлюсь только на том, что было пропущено тогда, – на присутствии Анны. Мы ехали в вагоне-люкс с двухместными купе. Василий ехал с Анной, их купе располагалось в конце вагона. В первом купе ехал я, моим соседом оказался симпатичный Анатолий Гладилин. Вскоре после проверки билетов дверь нашего с Гладилиным купе раздвинулась – это были Василий с Анной.

– Пошли в ресторан! – скомандовал Вася.

И мы с Анатолием последовали за ними.

За столик Василий сел рядом с Анной, мы с Гладилиным заняли сиденье напротив. Пили коньяк под железнодорожную закуску, которая оказалась вполне пристойной. Постепенно подтянулись все остальные. За столиком сзади сидели Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером. Они часто вовлекались в нашу беседу. Анна вела себя совершенно непринужденно, все уже привыкли видеть ее рядом с Василием.

Дни фестиваля были насыщены событиями и встречами. Анна везде сопровождала виновника торжеств. Только на аудиенцию к президенту Татарстана Минтимеру Шаймиеву Василий отправился без нее.

По вечерам Василия и Анну приглашал на ужин мэр Казани Ильсур Метшин, и они исчезали из поля зрения. Надо отдать должное и Анне, и организаторам фестиваля: она ни разу не попала ни в объектив фотоаппарата, ни в кинокамеру, не дав повода для скандальных публикаций в прессе, которые появляются в подобных случаях. А съемок было много!

Лишь на одной фотографии, сделанной в момент отъезда на перроне вокзала, Анну можно узнать где-то с краю в общей массе участников.

Когда возвращались в Москву, Василий выглядел очень уставшим. Я никогда прежде не видел его в такой плохой форме. Он почти не выходил из купе, ни с кем не общался. Только Анна иногда появлялась у кого-нибудь, а потом озабоченно убегала.

23 сентября было уже упомянутое выступление Василия на «Эхе Москвы», его возила туда дочь Анны на своей машине, и Анна, конечно, его сопровождала. Дочь Анны доставляла теперь Василия в аэропорт и встречала при прилете. Раньше это всегда делал его сын Алексей…

Алексей потом рассказывал мне с усмешкой, что однажды Анна в его присутствии обратилась к нему и к Василию с невинной просьбой:

– Купите мне маленькую машинку, и я смогу везде возить Васечку…

На «Эхе» Анна рассказала Майе Пешковой, якобы Василий пишет совместно с ней книгу под названием «47 + 74», цифры в котором означали ее и его возраст в момент возникновения романа между ними. Но на самом деле в начале 2007 года ей было 49: она всегда убавляла свой возраст на 2 года, убавила и здесь, не сделав исключения даже для Василия.

Той же осенью я был вместе с Василием и Анной на открытии нового магазина «Букбери» на Тверской-Ямской. Вася предлагал мне ехать вместе от него, но я не успевал по времени. Сам он сильно опаздывал – на Тверской, как обычно, было затруднено движение.

Анна тоже опоздала, и, когда мы все втроем встретились, она призналась Василию, что плакала по дороге в магазин, видя, что опаздывает. Посещение «Букбери» было ее идеей – хозяин магазина принадлежал к кругу ее знакомых. И это она предложила пригласить Аксенова на открытие, чтобы он сказал несколько слов, за гонорар, конечно. Сумму гонорара не буду называть, но она мне известна, потому что я вел необходимые переговоры, получал деньги и чувствовал себя при этом не очень комфортно. Анна внушила Василию мысль, что он, с его именем, не должен выступать бесплатно. А может быть, это была идея самого Василия. Я слышал, как он предлагал и Михаилу Веллеру, тоже присутствовавшему на том вечере, руководствоваться тем же принципом.

После вечера Василий позвал меня с ними в машину. По дороге домой возникла идея заехать куда-нибудь поужинать втроем. Так мы оказались в ресторанчике «Братья Люмьер» в конце Подсосенского переулка. За ужином выпили по бокалу красного бордо, и Василий поехал дальше, на Котельническую набережную.

А мы с Анной, как соседи, пошли домой. Анна была неразговорчива и через минуту-две предложила мне идти вперед одному, а сама побрела сзади медленным шагом. Что это означало, я не понял. Возможно, ей хотелось сохранить очарование, оставшееся после встречи с Василием, вновь и вновь переживать ее от начала до конца, а я с посторонними разговорами мог разрушить это настроение. Но, откровенно говоря, я и сам был рад, что нам не придется общаться наедине.

Новый 2008 год Аксеновы встречали дома. Ничто не предвещало каких-либо неожиданных событий.

Правда, Анатолий Гладилин рассказал мне спустя годы, якобы Василий осенью усиленно искал дачу в районе Рублевки, чтобы поселиться там с Анной. Уверен, эту информацию он почерпнул от Анны, а не от Василия. Не могу представить, чтобы Вася мог вынашивать такой жестокий по отношению к «Маяте» план, зная, что она так и не оправилась от психологического удара, нанесенного смертью внука.

Алена же, поселившаяся в высотке, когда Василий уже лежал в коме, рассказывала противоположное. Якобы Вася начал уставать от нервического склада характера Анны, называл ее истеричкой…

В последние месяцы Василий совсем перестал бегать. Даже по скверу Пограничников, который расположен за Яузой прямо напротив их окон. Вообще за то время, что прошло после его сердечного приступа в начале лета, он здорово сдал физически. Теперь вместо любимого бега он занимался дома гимнастикой. Одним из обязательных упражнений стало стояние на голове. Этот один отдельно взятый элемент йоги Майе очень не нравился, но Василий был, как всегда, упрям.

Так и утром 15 января 2008 года после выполнения других гимнастических упражнений Василий постоял положенное время на голове. А потом засобирался уходить. Долго прихорашивался перед большущим зеркалом, висевшим в прихожей. Наконец надел пальто, обмотал шарф вокруг шеи, надел кепку.

– Хорош, хорош, – с добродушной ехидцей заметила Майя, проходя из кухни, – как на блядки собираешься!

И Василий вышел из дома. Внизу у подъезда стоял выстывший за несколько дней «ситроен». Василий прогрел мотор и через арку дома выехал на набережную Яузы.

В назначенном месте его ждала Анна, чтобы сопроводить по его просьбе к врачу в ЦКБ. Они еще не виделись в новом году, это была их первая встреча.

Анна ждала его в условленном месте. И, узнав фиолетовый «ситроен» в общем потоке, заметила, что с машиной происходит что-то неладное. Она побежала навстречу. Видимо, ее охватило уже ощущение несчастья, беды, краха надежд. Когда она подбежала к машине, Василий был без сознания…

* * *

Сознание так и не вернулось к Василию Аксенову до самого конца, до 6 июля 2009 года.

По прошествии нескольких лет я столкнулся с Анной в ЦДЛ, она была на костылях, у нее в результате неудачного и какого-то невероятного падения на улице была повреждена нога. Мы впервые после ухода Василия заговорили друг с другом, как старые знакомые. И наше общение возобновилось. Я оценил, как преданна Анна памяти Василия, оценил ее стойкость в нежелании давать интервью на щекотливую тему, хотя интервьюеры сулили ей, по ее словам, немалые деньги. Основой нашего нового, дружеского общения стала память о Василии. Его круг распался, и мы с ней представляли собой два отдельных осколка этого круга. Мы по-прежнему жили рядом и общались на прогулках с собаками, а иногда и в домашних условиях.

Майя тоже была таким осколком аксеновского круга. Я опекал ее во всех возможных смыслах этого слова, имел от нее генеральную доверенность на любые необходимые для нее действия, в том числе денежные, потому что она уже была не в состоянии даже снять деньги в банкомате. Майя замкнулась в себе от горя, и контакт с нею стал очень труден даже для меня. Я звонил ей, приходил к ней раз в десять дней, раз в две недели, по праздникам и приносил деньги на жизнь и зарплату женщине, нанятой ухаживать за нею. Мы обменивались с Майей двумя-тремя фразами, и я видел, что это ей тяжело. Привыкшая всегда всех одаривать, она по привычке спрашивала меня, когда я уходил:

– Витька, я тебе ничего не должна?

Такая манера обращения была ей свойственна. Она и Аксенова называла Васькой при мне и при других друзьях.

Кроме меня и своей младшей единокровной сестры Ирины, Майя никого не хотела видеть[6].

После смерти Майи (24 декабря 2014 года) я решил описать все, что знал и помнил о последнем годе жизни Василия Аксенова до несчастья, случившегося с ним. Конечно, не мог не показать написанное Анне. Мой текст вызвал ее резкое неприятие. Тогда, дабы не разрушить связующие нас дружеские узы, я пообещал ей не публиковать эти воспоминания.

Но Анна сама разорвала эти узы, демонстративно прекратив общение и тем самым освободив меня от каких-либо обязательств.

Недавно я переписал первую редакцию воспоминаний, добавив в текст опущенные ранее факты, потому что еще раз убедился в том, что давно знал и от чего напрасно попытался отступить: правда превыше всякой дружбы, и никакие привходящие обстоятельства не должны ущемлять ее полноту.

И вот я заканчиваю эти трудные воспоминания. И каков же окончательный итог, окончательный вывод из всего написанного?

Наиболее точное, на мой взгляд, объяснение того, что произошло с Василием Аксеновым в последний год его активной жизни, содержится в жестком по отношению к старшему другу, но справедливом утверждении Александра Кабакова в его диалоге с Евгением Поповым из их книги «Аксенов»:

«Е. П.: И это следовало из всей его натуры тоже. Из того же романтизма, например… Старость? Не может быть. Так не может быть! Ведь он прожил такую огромную, насыщенную, осмысленную, интересную жизнь<…>.

А. К.: Жизнь в таких случаях и таким людям навязывает некоторые… ну, ложные, что ли, решения, загоняя их в ловушку. Ты вот это сделай, жизнь исподтишка советует, и тогда ты и себе самому, и всем вокруг, и вообще жизни и старости докажешь, что ты вовсе не старик…

Е. П.: Где-то я это уже читал. В одной старинной книге, где искушали одного молодого человека тридцати трех лет. Дьявол ему говорит: „Прыгни со скалы для доказательства существования Бога“. Помнишь?

А. К.: Помню. И как эта книга называется, тоже помню… Но здесь совсем не то. Жизнь подсказывает… как сказать?.. Ну, такие возможности. Ты же не старый еще человек, Василий, ты чего же, дурашка, опасаешься-то? Вот ты думал, что ты старый, а какой же ты старый?! Вот тебе, пожалуйста, замечательный выход… Но это не выход на самом деле, а тупик, ловушка, капкан. Человек, вместо того чтобы спокойно, умело, по-стариковски вытащить приманку, бросается туда, и его прихлопывает, как мышь в мышеловке (выделено мною. – В. Е.)».

2015 год

Майя

Она была страстной, пристрастной, прямолинейной, щедрой во всех проявлениях этого качества: и в душевной любви к ближним, и в вечном желании материально помочь, одарить, накормить, принять. В этой неистребимой потребности помочь очень походила на Беллу, недаром они так безоглядно дружили.

Во время прощания с Василием в Большом зале Дома литераторов она наотрез отказалась сидеть на сцене у гроба, мы сели с ней в зале на крайних местах в первом ряду, она никого больше не хотела видеть в этот момент рядом. Но когда Белла, пройдя мимо гроба и возложив цветы, спустилась к нам по лесенке, я немедленно уступил ей место рядом с Майей. Они сцепились ладонями – правая Беллина и левая Майина – и так сидели все время, пока панихида не кончилась.

По-настоящему и на всю оставшуюся жизнь я познакомился и подружился с Майей летом 1989 года. В перестройку железный занавес раздвинулся, и мы с Ирой[7] отправились в Париж. По счастливому совпадению Майя с Васей тоже находились в это время в Париже, правда, к моменту нашего приезда Василий пребывал в Швеции на каком-то конгрессе или симпозиуме. Чуть ли не на следующий день Майя повела нас в шикарный ресторан «Дары моря», где заказала громадные порции моллюсков всех разновидностей.

Несколько раз мы навещали Майю. Хозяйка квартиры, в которой остановились Аксеновы, их давняя приятельница-подруга, встречала нас радушно, но неизменно замечала с огорчением, что в холодильнике кроме листьев салата нет ничего. Майя обычно сама покупала что-то перед встречей с нами, а однажды не успела и дала мне денег, наказав, что купить в ближайшей лавке, где хозяином был араб.

Французская прижимистость подруги Майю страшно раздражала.

– Ведь она же миллионерша, – возмущенно потрясала она руками, когда выходила с нами на улицу, провожая нас, и мы, стоя втроем у подъезда, выкуривали по сигарете.

Когда они с Василием провожали нас на вокзал, Майя заставила взять у нее 300 франков, чтобы купить что-нибудь в дорогу или на память о Париже. Время до отхода поезда еще оставалось, и я по настоянию Иры купил себе в ближайшем магазинчике замечательную ветровку темно-синего цвета, легкую и по-французски элегантную, из которой не вылезал потом, пока она не износилась до дыр.

В моих воспоминаниях о Василии Аксенове Майя, конечно, постоянно присутствует, поэтому здесь я постараюсь рассказывать лишь о том, что относится непосредственно к ней и о чем по той или иной причине не упомянуто раньше…

И Майя, и Василий обожали нашего зенненхунда Тиля и страшно развращали его угощениями. Однажды Василий скормил ему упаковку сарделек. Тиль заглатывал сардельки мгновенно, так быстро, что Василий даже обиделся:

– Ну что же он даже не жует? – говорил он расстроенно и тянулся за новым лакомством, но тут уж мы с Ирой чуть ли не хватали его за руку и прекращали это безобразие.

Майя тоже любила угостить Тиля вкусненьким. Не удивительно поэтому, что, если случалось проходить мимо аксеновского двора, пес упорно тянул войти в арку и дальше к их подъезду. Приходилось ему объяснять, что Майя с Васей уехали.

В высотке, в том крыле, что выходит на набережную Москвы-реки, располагался шикарный гастроном, в который мы с Ирой и Тилем иногда сопровождали Майю и неразлучного с ней Пушкина. Я придумал почти цирковой номер с собаками, когда послушный и дисциплинированный Тиль, держа в зубах поводок Пушкина, тащил его за собой.

Майя нехотя смеялась.

После гибели внука Вани она всегда находилась в подавленном настроении, совсем перестала ухаживать за собой и, как следствие, появляться с Василием на людях.

Новым сокрушительным ударом стал инсульт у Василия 15 января 2008 года. Я уже остался без Иры, ее не стало в начале осени 2005-го[8].

Через несколько дней из Америки прилетела Алена, дочь Майи, с которой до того я говорил только по телефону. Я сразу почувствовал ее доверие и симпатию, мы быстро подружились. Разговаривали с ней по телефону чуть ли не ежедневно, она советовалась со мной по многим вопросам.

Я несколько раз возил ее по семейным делам. Она, автомобилистка чуть ли не с тридцатилетним стажем вождения, все время возмущалась нашей ездой:

– Нет, – заверяла она, – я в Москве за руль не сяду, вы ездите, как папуасы (в смысле, нецивилизованные люди. – В. Е.), обязательно нужно обогнать, подрезать и т. д.

Это относилось не ко мне лично, а к общей культуре вождения у нас.

При всех достоинствах существовал у Алены один чисто русский недостаток, который она унаследовала генетически от отца, первого мужа Майи, и бабки, матери отца. По вечерам она тихонько накачивалась пивом или водкой. И это, конечно, раздражало Майю. Алена, звоня мне вечером, жаловалась на мать и при этом говорила таким трезвым, уверенным голосом:

– Витюша, ты же видишь, что я не пьяная!

Вначале я верил ей, но потом, послушав Майину версию и замечая иногда бутылку водки в кабинете Василия, где Алена находилась днем и вечером – там стоял компьютер, – понял, что все Аленины уверения – обычное оправдание пьющего человека.

На этой почве в жизни Алены случилось уже несколько попыток суицида.

Так что, прилетев помочь Майе – она действительно взяла на себя готовку, покупку продуктов и ежедневное посещение Василия в больнице, – А лена создала и дополнительные поводы для переживаний.

8 августа 2008-го у Василия наступило вдруг резкое ухудшение, врачи не исключили худшего. Алена, к несчастью, пребывала в этот момент в ссоре с матерью, и Майя уехала с песиком ночевать к своей единокровной младшей сестре Ирине. Сочетание этих обстоятельств привело к трагическому исходу. Алена решила, что Васе конец и ей незачем больше влачить свое безрадостное существование, – она жила его жизнью, была в курсе всех его литературных и сердечных дел, являлась его главным доверенным лицом.

Две упаковки феназепама решили дело.

Для Майи уход Алены стал еще одним страшным ударом, к тому же она осталась одна в квартире. Пришлось нанимать женщину-компаньонку, которая поселилась у нее и взяла на себя все бытовые заботы.

После смерти Алены, имевшей от Василия генеральную доверенность, деньги со счета мог снимать только я. Потому что Василий в свое время оформил на меня доверенность на банковские счета. Я давно уже стал своим человеком в доме, еще задолго до болезни Василия. У меня всегда имелись ключи от их квартиры и от домофона.

После смерти моей Иры Майя постоянно говорила, что я могу приходить в любое время, оставаться ночевать, не стесняясь залезать в холодильник и т. п.

– Ты свой человек, – постоянно слышал я от нее и от Васи.

С уходом Алены на меня легла функция семейного казначея.

Бытовые вопросы, покупка лекарств, посещение Майей врачей взяла на себя младшая сестра Ирина, которую я упоминал раньше.

Майя уже не могла регулярно посещать Василия, но все же ездила и приезжала заплаканная.

Ежедневно бывал у отца сын Василия от первого брака Алексей.

Я приходил примерно раз в десять дней и приносил деньги на жизнь, а раз в месяц еще и зарплату женщине, обслуживавшей Майю. Приходя, рассказывал ей новости: какие издания Василия готовлю, о друзьях и знакомых, литературные сплетни.

Тогда еще появлялись подруги: Ольга Трифонова, Юла Хрущева[9], Ляля Козлова (жена Алексея Козлова, друга Василия, известного саксофониста).

Майя еще могла два раза в день выводить на прогулку Пушкина, и это помогало ей держать себя хоть в какой-то форме. Если кто-нибудь ей звонил, вполне адекватно поддерживала разговор. Когда я уходил, она провожала меня неизменной фразой:

– Витька, я ничего тебе не должна?

– Ничего, ничего, – отвечал я и скрывался за дверью.

Так она продержалась какое-то время, но последовал новый страшный удар: 6 июля 2009 года Василий умер.

Во время похорон[10] я неотступно находился с нею: сопровождал ее в машине от дома до ЦДЛ, сидел рядом во время панихиды и в мерседесе-катафалке, который заказало «Эксмо» (Леонид Шкурович) и в котором мы во главе всей похоронной процессии пересекли Садовое кольцо в неположенном месте[11] – единственная почесть, оказанная Василию Аксенову властью, и та посмертно.

И, конечно, сидел рядом с нею в артистическом кафе ЦДЛ во время поминок.

После похорон предстояло срочно оформить на меня доверенность от Майи – такую же, как я имел от Василия.

Ехать к нотариусу Майя уже не могла, пришлось найти выездного.

При этом во время беседы с нотариусом произошел казус: Майя, жалуясь на плохое самочувствие, призналась между прочим, что уже ничего не соображает. Нотариус удивленно посмотрел на меня. Пришлось напрямую при нем сказать Майе, что она не должна делать такие признания, иначе нотариус откажется оформлять доверенность.

На наше счастье, нотариус все понял правильно, но потом в коридоре попенял мне, что я не проинструктировал Майю в достаточной степени перед его приходом и что другой нотариус мог бы повернуться и уехать.

Потом закрутилось наследственное дело, в котором Алексей выступал отдельной стороной и повел себя, мягко выражаясь, небезупречно. Ему очень хотелось получить в наследство дом в Биаррице, но по закону три четверти дома наследовала Майя. Алексей начал придумывать обходные маневры, и мне пришлось нанять адвоката для защиты Майиных интересов. После этого он немного «успокоился». Но самое интересное заключается в том, что, вступив в наследство, Майя сама решила отдать этот дом во Франции Алексею, как всегда, оказавшись на высоте.

Мне она так объяснила свой поступок:

– Я делаю это не для Алексея, а для Васи, который его очень любил. Васе было бы приятно, что я так сделала.

Но очень быстро выяснилось, что Алексей не может принять от нее этот великодушный дар, потому что по французским законам должен будет уплатить налог, сумма которого существенно превышает половину стоимости дома. Пришлось искать другую юридическую схему, которую Майя без возражений одобрила.

Переговоры производились через меня и в моем присутствии – Алексей сам просил об этом, зная, что я имею на Майю влияние и что она прислушивается к моему мнению.

Точно так же и единокровная сестра Ирина, ставшая впоследствии наследницей, прежде чем попросить о чем-либо Майю, заручалась моей поддержкой и просила меня предварительно переговорить с ней.

После смерти Васи Майя стала сдавать стремительно, в частности, еще быстрее терять память. Я задавал ей вопросы для проверки, например:

– А помнишь Анатолия Гладилина?

– Гладилина помню, – отвечала она.

– А помнишь Валерия Маевского [12]?

Выяснялось, что даже не всех своих подруг она помнит, а тем более людей более далеких.

А тут еще нанятая обслуживать ее женщина оказала ей медвежью услугу, предложив гулять с собачкой. Ей это давало возможность лишний раз выйти из дома, прогуляться по двору, пообщаться со знакомыми. Потом она стала приглашать своего друга в квартиру и общалась с ним на кухне и в комнате, отведенной для ее проживания.

Перестав выходить из дома, Майя очень ослабла физически. Она уже не обращала никакого внимания на то, что расходы фантастически растут. Но я это замечал и пытался противостоять. Однако особа, живущая у Майи, оказалась непростым орешком.

Когда я звонил ей по городскому телефону и начинал высказывать недоумение по поводу сумм месячных расходов, она внезапно обрывала разговор, моментально перемещалась в Майину комнату и набирала меня по мобильнику. Естественно, я продолжал высказывать неудовольствие, она громко возражала, привлекая внимание Майи. И сердобольная Майя выхватывала у нее трубку и посылала меня «в жопу», это было ее излюбленное возражение в споре. Я ничего не мог сделать, а деньги утекали все быстрее. И сама же Майя порой интересовалась, надолго ли их хватит.

В конце концов мне удалось (сам удивляюсь до сих пор, как это у меня получилось) избавиться от обнаглевшей приживалки. Заступившая на ее место женщина-украинка из Днепропетровска оказалась полной противоположностью своей предшественницы, расходы вошли в приемлемое русло. Наташа, так звали эту женщину, не лезла к Майе с разговорами, беспрекословно повиновалась, и все в этом отношении наладилось.

Но тут последовал заключительный удар судьбы: последнее ее утешение, ненаглядный Пушкин, приказал, как выражались когда-то в России, долго жить.

Майя совсем замкнулась, уйдя с головой в созданный ею самой вокруг себя кокон отрешенности от всего. Утром она «пересаживалась» из постели в кресло и весь день сидела, уставившись в телевизор, смотрела с отрешенным взглядом все подряд: рекламу, сводку погоды, сериал, новости – и ничего из увиденного не помнила. А скорее всего, и не смотрела, а думала о чем-то своем. Так она прожила последние два-три года, вплоть до 24 декабря 2014 года.

Я неизменно приносил ей все публикации Василия, подготовленные мною в периодике, и вышедшие книги, но вряд ли она просматривала больше одной-двух страниц.

Разговоров с нею уже не получалось. Правда, что-то ее вдруг задевало.

Так, однажды я рассказал ей, что по ТВ прошли передачи, посвященные 85-летию Зои Богуславской.

– Что? – переспросила Майя с иронией. – Какое 85-летие? Что я, Зойку не знаю!

Но такие всплески составляли, к сожалению, редчайшие исключения.

Последнее время Майя помнила и узнавала только меня, сестру Ирину, Евгения Попова, потому что он хоть и очень редко, но звонил ей, единственный из давних друзей Василия.

Теперь Майя быстро уставала даже от моего присутствия. Единственное, что сохранилось неизменным, – перед самым моим уходом она кричала, чтобы я слышал, одеваясь в прихожей:

– Витька, я ничего тебе не должна?

2017 год

Сорок лет с Владимиром Войновичем

С Владимиром Войновичем я познакомился благодаря его дружбе с моим двоюродным братом Борисом Балтером[13], известным в шестидесятые годы писателем, автором переиздающейся и ныне лирической повести «До свидания, мальчики». Но произошло это уже после смерти Бориса. Помню, как в загородном доме Балтера все зачитывались в середине семидесятых первой частью «Чонкина» – переплетенной машинописью в самодельной обложке из тонкого картона, совершенно затертой от частого чтения гостями дома, людьми, близкими Балтеру, его вдове Гале и ее дочери Ирине. В число близких людей входил и я. Иногда кто-то из новеньких, кому роман Войновича только что попал в руки, начинал, давясь от смеха, зачитывать вслух какой-нибудь эпизод, и присутствовавшие в тот момент рядом поддерживали чтеца дружным смехом.

Я еще до «Чонкина» узнал и полюбил повести Войновича «Хочу быть честным» и «Два товарища», но с их автором встретился только в конце декабря 1978 года – мы вместе справляли Новый год. О приключениях той праздничной ночи я уже рассказал выше, в главе «В Малеевке без Балтера».

* * *

О доме в деревне Вертошино Владимир Войнович вспомнит уже в эмиграции в 1984 году, в газете «Русское слово»:

«Вертошино, бедная деревушка, где из коренных жителей почти никого не осталось, а в будний день можно встретить только старух, которые в старых ватниках и длинных черных юбках тащат из города на салазках буханки хлеба, поднимаются по крутому склону оврага с ведрами на коромыслах или парами прогуливаются вдоль деревни, словно подражая писателям.

И, как только поднимешься по крутой тропе от Дома творчества, тут прямо перед тобой и стоит дом, который среди других, может быть, и не очень выделяется, но который знают все в округе как дом Балтера».

В зимы 1978–1980 годов мне случалось оказываться в этом доме наедине с Володей и, конечно, играть с ним в шахматы. Об одной из таких встреч осталось стихотворение «Попытка портрета», которое приведено выше, в главе «В Малеевке без Балтера».

* * *

В Москве мы с женой Кларой иногда посещали Войновичей, однажды вместе с Александром Моисеевичем Володиным, который, бывая в Москве, жил в нашем доме у сестры его жены Фриды. Володин и Войнович были хорошо знакомы, и, узнав, куда мы собираемся, Александр Моисеевич захотел пойти вместе с нами. У меня сохранилась фотография – память об этом посещении, сделанная поляроидом, он тогда только что появился у Володи.

Телефон у Войновичей был отключен, отключен – и все! Поэтому предупредить о приходе было невозможно, эра мобильников была еще далека.

Во двор писательского дома у метро «Аэропорт» входили через высокую арку. Иногда идущих к Войновичу, как правило, вечером, в полутьме, встречали вопросом два неизвестных в штатском: «К кому идете?» Услышав ответ, что к Войновичу, настоятельно советовали не ходить. Но нас с Кларой ни разу никто в полутемной арке не встретил.

Иногда приходилось ждать Володю. Пару раз мы заставали в таком ожидании Таню Бек со своим грузинским другом, там, собственно, я с ней и познакомился.

Володя приходил из магазина или с почты, и устраивалось застолье, во время которого и происходило общение.

Володя рассказывал, что к нему то и дело обращаются за защитой незнакомые люди, иногда приходят домой:

– Как ходоки к Ленину, – невесело шутил он.

Он тогда уже, как говорится, сжег за собой все корабли и открыто общался с западными корреспондентами, ходил на приемы в посольства[14]. Люди, обращавшиеся к нему за помощью, рассчитывали на то, что информация об их преследовании властью будет опубликована на Западе и это может защитить их.

Задолго до этого, в 1974 году, Войнович предпринял попытку организовать в Советском Союзе отделение международного писательского ПЕН-клуба, который защищал бы права собственно писателей. Конечно, это стало известно на Лубянке и было воспринято как серьезная угроза политическому строю. Настолько серьезная, что председатель КГБ Юрий Андропов обратился в ЦК КПСС с соответствующим письмом, где в заключении сообщалось: «С учетом того, что Войнович скатился, по существу, на враждебные позиции, готовит свои произведения только для публикации на Западе, передает их по нелегальным каналам и допускает различные клеветнические заявления, мы имеем в виду вызвать Войновича в КГБ при СМ СССР и провести с ним беседу предупредительного характера. Дальнейшие меры относительно Войновича будут приняты в зависимости от его реагирования на беседу в КГБ»[15].

Такая «беседа» состоялась, а затем последовали «дальнейшие меры»: Войнович был приглашен для новой беседы в гостиницу «Метрополь», где во время продолжавшегося несколько часов разговора ему подсунули отравленную сигарету. Все это уже было описано им самим в повести «Дело № 34840», поэтому нет смысла пересказывать опубликованное.

Не помню, в каком году, знаю это по рассказу Войновича, но, видимо, уже перед 1980-м, за ним в очередной раз установили круглосуточное наблюдение. Во двор въехала черная «Волга» с четырьмя пассажирами и осталась надолго. Если Володя выходил из подъезда, двое, не скрываясь, отправлялись следом за ним.

– Я иду, иду, – рассказывал он, – а потом раз – и спускаюсь в полуподвал, в прачечную, они остаются ждать. Выхожу, раз – и в магазин, они остаются у входа.

Накануне Дня конституции, который приходился на 5 декабря, Войновичу нужно было куда-то съездить. Черная «Волга» поехала за его «Жигуленком». Он не смог отказать себе в удовольствии поиграть с ГБэшниками в рискованную игру: хорошо зная район, он, совершив несколько поворотов-разворотов, ушел от «хвоста» и оказался на Ленинградском проспекте сзади них. Воодушевленный успехом, Войнович догнал своих «кураторов» и начал им издевательски сигналить.

Это не прошло ему даром. Наутро, в День конституции СССР, что достаточно символично, выйдя к своей машине, Володя обнаружил, что все четыре колеса проколоты. А теперь представьте себе, как непросто было в советское время поменять все колеса на стоящем во дворе автомобиле!

* * *

Я не касаюсь в своих воспоминаниях многих известных фактов из биографии Войновича, его публицистически острых открытых писем Брежневу, Андропову, а также в советские и зарубежные газеты, не касаюсь подоплеки повести «Иванькиада» и т. д., о чем узнавал в то время непосредственно от него самого, – не касаюсь, потому что все это блистательно рассказано им самим в различных повестях и книгах, в том числе в упомянутой уже книге «Автопортрет. Роман моей жизни».

Но помню, как с удовольствием посвящал в эти события коллег по работе в конструкторском бюро во время перекуров (или по дороге домой), когда вокруг оказывались только «свои», которым можно было доверять и которые с восторгом и восхищением выслушивали мои рассказы о приключениях Войновича. Например, о том, как однажды из-за того, что оказался разобранным мост, он переехал (тогда еще на «ушастом» «Запорожце») на другой берег подмосковной речушки по прогибающимся под тяжестью машины доскам, которые сам нашел на берегу и постелил в качестве переправы. Или как он на своих «Жигулях» (я уже упомянул об этом выше) уходил на Ленинградском проспекте от висевших на хвосте черных КГБэшных «Волг».

Особым успехом пользовался мой рассказ о путешествии Войновича по Грузии с Валентином Петрухиным, который приведен мною выше, в главе «В Малеевке без Балтера».

С не меньшим, конечно, восторгом и восхищением воспринимались мои пересказы содержания «Чонкина» и писем Войновича «вождям» – ничего из этого мои слушатели прочесть тогда не могли.

Рассказывая о «Чонкине» и «подвигах» самого Войновича на семейных и дружеских застольях, я испытывал при этом невольную гордость за близкое общение с таким бесстрашным человеком…

Войнович долго сопротивлялся совершенно явному желанию властей заставить его уехать из страны. Но в 1980-м к нему пришел официальный представитель из органов с вопросом:

– Как живете, Владимир Николаевич?

– Плохо, – честно признался Войнович.

– Вам нужно уезжать, – сказал гость, – будет еще хуже.

Войнович вынужден был согласиться.

Но уехали они только в самом конце года. Сначала морально не готова была Ирина, потом внезапно и почти одновременно умерли ее родители, что тоже задержало отъезд.

Провожали их в мастерской Бориса Мессерера на Поварской (тогда улица Воровского). Настроение было почти траурное, ведь невозможно было предположить, что советскому маразму осталось жить всего лишь десять лет. Войнович, правда, говорил, что надеется на скорое возвращение, но глаза у него были грустные-грустные. Провожающих вместилось в мастерскую около трех десятков человек: Паша и Марина (дети от первого брака), двоюродный брат Витя из Запорожья, Игорь и Нина Виноградовы, Борис Биргер с сыном от первого брака Лешей, Валя Петрухин с Олей Принцевой, Галя Балтер с Ирой, мы с Кларой, детский врач Виталий Андрющенко, наблюдавший маленькую Олю Войнович, известный кардиолог Гдаль Гельштейн, Игорь Золотусский, хозяева, конечно, Белла Ахмадулина и Борис Мессерер. Остальных не помню или не был с ними знаком, а на фотографии, которая неоднократно публиковалась в различных изданиях, многие видны лишь со спины (их лица повернуты в сторону Войновича), поди узнай через 39 лет!

* * *

Вернулся Войнович вместе с «Чонкиным», напечатанным в «Юности» Андреем Дементьевым, и с пророческой книгой «Москва 2042», предсказания и предвидения которой осуществляются (многие уже осуществились) на наших глазах.

Более всего поражает читателей, доживших до наших дней, к сожалению, не социально-политическое предвидение, которое составляет суть книги и является результатом глубокого и трезвого осознания советских реалий, а такие эффектные совпадения, как ношение верховным правителем России часов на правой руке и свободное владение им немецким языком. Хотя нельзя не признать, что именно эти частные «предвидения» являются все-таки потрясающими и не поддающимися сколь-нибудь вразумительному объяснению.

Войнович вернулся победителем, а круг стремящихся общаться и дружить с победителем всегда неимоверно расширяется. Наше общение стало иным, менее тесным. К тому же в доме Балтера былые встречи не возобновились. Дело в том, что за прошедшие со времени отъезда Войновича в эмиграцию годы мы с Ирой, дочерью Гали, стали мужем и женой, и центром внимания в доме теперь стал наш с Ирой сын Миша. В Малеевке стремительно менялся состав отдыхающих: писатели при открытии границ устремились за рубеж, и в дом, находящийся посреди деревни Вертошино, теперь редко кто наведывался.

Кроме того, старая дружеская компания распалась. Между Войновичем, с одной стороны, и Виноградовым с Чухонцевым, с другой, произошла в 1987 году серьезная размолвка. Войнович надеялся на их содействие в публикации в «Новом мире» повести «Путем взаимной переписки» – в едь его друзья работали теперь в обновленной редакции журнала. Но они поддержали главного редактора «Нового мира» Сергея Залыгина, который публиковать Войновича не хотел. В 1988 году трагически ушел из жизни Валентин Петрухин, в 1990-м Биргер со своей семьей эмигрировал в Германию.

В прежнем составе мы никогда уже больше не собирались.

Весной 1991 года Галю (теперь уже мою тещу), Иру и меня Войновичи пригласили в их новую квартиру, которую им дали московские власти взамен отобранной при отъезде в вынужденную эмиграцию. Квартира находилась в элитном по тем временам доме в Астраханском переулке. Об этом приеме старых друзей, к сожалению, мне ничего не запомнилось, кроме того, что квартира большая и удобная. И еще – что присутствовали Сарновы.

Тут уместно упомянуть о том, что Бен и Слава Сарновы давно уже стали ближайшими друзьями Войновичей, еще до их отъезда из страны. А во время эмиграции Володя и Бен постоянно находились на связи – телефонной, компьютеров в Союзе тогда еще не знали. Однажды днем Володя позвонил Бену, а тот отсутствовал, и Слава (этот рассказ я слышал в свое время от самих Сарновых) пояснила, что он играет в шахматы у Мунблита, соседа по дому.

Володя, выждав значительное время, позвонил вновь и услышал, что Бен все еще играет в шахматы. Тогда он сказал Славе:

– Передай своему мужу, что на Западе играть днем в шахматы может только наследный принц или очень богатый человек…

Но тот разговор остался в далеком прошлом.

В новые же времена – в самом конце 80-х или начале 90-х – мне запомнился вечер у Сарновых, на котором кроме Володи присутствовала также Галина Старовойтова. На сарновской кухне, где происходил перекур, Старовойтова, говоря о Ельцине, заметила:

– Мы его перевоспитываем всей группой.

Ельцин был тогда одним из сопредседателей межрегиональной группы Съезда народных депутатов, наряду с академиком Сахаровым, и демократы «работали с ним», потому что он имел колоссальную популярность в народе…

Как-то раз Володя пригласил нас в Останкино в качестве зрителей на свое выступление в прямом эфире.

Мы, конечно, присутствовали на вернисаже его первой выставки живописи, где он предстал вполне сложившимся художником-примитивистом. Анри Руссо или Нико Пиросмани вдохновили его на первые шаги на этом поприще или более современные последователи этого искусства, сказать не могу. По поводу явления Войновича-художника Бенедикт Сарнов где-то напишет и потом будет повторять в разговорах, что Войнович, даже не имея специальной подготовки, «берет талантом».

Из работ тех лет отчетливо помню необычайно выразительный портрет Тани Бек с кошкой, шуточную композицию с Пушкиным, Гоголем и Войновичем за пустым столом. Помню и неожиданно свежие натюрморты и пейзажи.

Происходили и еще какие-то эпизодические встречи, не оставившие в памяти отчетливого следа.

А потом Ирина Войнович, видимо, стала следовать негласной табели о рангах, если уместно так выразиться в данном случае, – она не считала наш с Ирой уровень успешности достойным для тесного общения, и на приемы нас, в отличие от Гали, больше не приглашали. Тем не менее мы еще несколько раз оказывались у них в Астраханском переулке: Володя, если мы с Ирой случайно пересекались с ним в ЦДЛ или в другом бойком московском месте, настойчиво приглашал к себе, и это всегда оказывалось в отсутствие супруги.

А отсутствовала она довольно часто: повзрослевшая Оля не хотела возвращаться в Россию, поэтому родители постоянно курсировали между Мюнхеном и Москвой, при этом Ира уезжала чаще как мать.

Соседкой Войновичей оказалась Елена Камбурова. Она приходила при нас, отношения с Володей у нее сложились очень простые и сердечные.

Однажды мы встретились с Володей на чьем-то вечере 31 августа, а это день рождения моей Иры. Володя буквально потребовал, чтобы мы поехали к нему, – Иру он очень любил и оценил ее дружбу еще задолго до эмиграции. В качестве подарка вручил ей большую круглую металлическую коробку со сдобным немецким печеньем, оказавшуюся у него дома, и недавно вышедшую в «Антологии сатиры и юмора» «Эксмо» свою книгу, конечно, надписав ее: «Дорогой Ирочке в качестве именинного подношения, а всему ее семейству вместе с ней – пожелания счастья… В. Войнович. 31 августа 2000 г.». Если бы не этот автограф, я бы уже не вспомнил, в каком году произошла та встреча.

Женщина, приходившая что-нибудь приготовить и произвести уборку в квартире, когда Володя оставался в Москве один, наварила для него большую кастрюлю картошки и разделала порядочное количество селедки. И то и другое ввиду отсутствия иной закуски быстро уничтожалось за разговором – мы пили водку. Наши извинения за то, что оставляем его без запаса еды, он отвергал и наливал по новой…

Еще помню какой-то его грандиозный персональный вечер в Большом зале ЦДЛ, осенью, – по-видимому, это отмечалось его семидесятилетие (2002 год).

После окончания вечера все друзья пошли наискосок через Большую Никитскую в фонд, возглавляемый Аркадием Мурашовым. Я шел вместе с Фазилем Искандером и Володей, Ира моя шла в женской компании.

Когда при входе в фонд охранник потребовал у меня входной билет, которого я почему-то не имел, я позволил себе несколько развязную шутку – снисходительно похлопал Войновича по плечу и сказал:

– Не волнуйтесь, он со мной!

Володя засмеялся, и мы прошли в зал. Фуршет выглядел грандиозно! По его завершении депутат Госдумы Сергей Юшенков, друживший с Володей, позвал Войновичей выпить кофе в кафе, находившееся на той же Большой Никитской, рядом с консерваторией, где, как он пояснил, часто пьют кофе депутаты. Мы с Ирой Юшенкова хорошо знали по другой линии знакомств, и нас он тоже пригласил. Лидер недавно созданной партии «Либеральная Россия», он то ли в шутку, то ли всерьез убеждал Володю, что угощает на деньги партии, предусмотренные на представительские расходы.

В 2003 году в «Эксмо» вышла публицистическая книжка Войновича «Портрет на фоне мифа» с изображением Солженицына на обложке, которая стоила автору многолетней дружбы с Лидией Корнеевной и Еленой Цезаревной Чуковскими. Они не могли допустить хоть какую-то, пусть и справедливую, критику Александра Исаевича, давно ставшего их кумиром.

Я полностью разделял позицию Войновича, но мне показалось, что примерно с 70-х страниц автор, я бы сказал, сбился с главной линии развенчания в общественном сознании солженицынского мифа на претензии к Солженицыну личного порядка. Это производило впечатление личной обиды и мешало утверждению главной мысли – об удручающем несоответствии поведения автора «Одного дня Ивана Денисовича» в жизни тем идеалам, которые он сам провозглашал.

В этом отношении книга Бенедикта Сарнова «Феномен Солженицына», вышедшая в 2012 году в том же «Эксмо», безупречна: он обнажил все стороны мифа, созданного Солженицыным и вокруг Солженицына, очень аргументированно и последовательно…

Встреча у Володи в январе 2004 года состоялась по печальному поводу. Только что в Германии умерла от рака Ирина. Квартира была уже на Авиационной улице, у метро «Аэропорт», обмен обусловили, по-видимому, материальные соображения. Самым неожиданным гостем оказался Егор Гайдар – лучший и любимейший ученик Ирины, преподававшей когда-то литературу в школе, где он учился. В перерывах в застолье (на перекур) все окружали его и засыпали различными вопросами. Я, в частности, спросил, не жалеет ли он, что они не сделали 22 августа, день поражения путчистов и торжества простых граждан, государственным праздником. Он ответил, что да, это ошибка.

Гайдара атаковали Бен Сарнов и его сын Феликс, Мариэтта Чудакова, Дэвид Саттер, известный американский корреспондент, подружившийся с Войновичем еще во времена Советского Союза; тут же находились Александр Чудаков, Люба Горина, Слава Сарнова, мы с Ирой (Галя умерла в 1996-м). В этот вечер моя Ира поведала Володе, что она в 1997 году тоже перенесла онкологическую операцию и с тех пор сражается с метастазами. До этого о ее болезни мы никому не сообщали.

Володя отозвал меня в сторону и сказал:

– Будет совсем плохо, сообщи мне, я знаком с Верой Миллионщиковой, заведующей первым московским хосписом.

К сожалению, через полтора года мне пришлось к нему обратиться. И, благодаря ему и Вере Миллионщиковой, последние свои часы моя жена провела в человеческих условиях – главное, с обезболивающими препаратами.

На похоронах Иры Володя был вместе с Беном Сарновым, мне удалось устроить для них отдельную машину, которая пришла за ними утром домой.

Осенью 2005 года, через несколько дней после смерти Иры, Володя попросил меня зайти к нему на Авиационную улицу, где вручил мне под расписку 300 евро – средства какого-то благотворительного немецкого фонда, предназначенные для поддержания семей умерших от рака. Володя, видимо, являлся участником фонда.

Сам он был в ужасном состоянии: с погасшим взглядом, с мрачным выражением лица. Со дня смерти жены прошло около двух лет, но он все никак не мог прийти в себя.

В ту же осень я встретился с Войновичем в церкви Космы и Дамиана в Столешниковом переулке, где отпевали погибшего при не до конца выясненных обстоятельствах Александра Павловича Чудакова, известного филолога и автора замечательной книги воспоминаний «Ложится мгла на старые ступени…». Я приехал туда с Василием Аксеновым. После отпевания мы вышли на Тверскую втроем. Володя находился все в том же подавленном состоянии. Василий предложил отвезти его домой на Авиационную улицу, и они уехали.

Несколько раз я приглашал Володю к себе в день рождения Иры, который я сделал днем ее памяти, и он, приходя в компанию Ирининых и моих друзей, с удовольствием участвовал в нашей трапезе.

Позднее от его сына Паши[16], с которым мы с Ирой давно дружили, я узнал, что Володя женился на некоей бизнесвумен, у которой дача в старом писательском кооперативе «Красная Пахра». Паша хвалил ее, характеризовал как очень добрую и гостеприимную, чрезвычайно внимательную к отцу. Она, по его словам, надстроила на даче третий этаж, оборудовав его как кабинет Володи. В заключение того разговора Паша очень настойчиво советовал мне позвонить отцу (дал мне телефон) и посетить его.

А вскоре во время празднования 75-летия Войновича в ресторане гостиницы «Космос» я познакомился со Светланой. Вечер организовало издательство «Эксмо» (Леонид Шкурович), на широкую ногу, с количеством гостей не менее сотни. Поговорить ни с Володей, ни со Светланой тогда, конечно, не удалось. Но я получил приглашение приехать к ним в Ватутинки, где начался третий этап моих отношений с Владимиром Войновичем.

* * *

Наше регулярное общение возобновилось. Первый раз я приехал в Красную Пахру, привезя с собой Бена и Славу Сарновых, и увидел обширный участок, дом с террасой, которая служила столовой при приеме гостей, Володин кабинет, его новые живописные работы и т. д.

С тех пор мои приезды сюда сделались частыми. Кроме того, я постоянно общался с Володей по телефону. Иногда привозил сюда гостей, не имевших машины, в том числе вдову Бориса Биргера Наташу с ее младшей дочерью Машей, когда они приезжали в Москву из Германии, где живут постоянно. Привозил Юрия Кушака, Юлу Хрущеву, Феликса Сарнова с его женой Машей.

В 2009 году я отмечал в артистическом кафе ЦДЛ свое семидесятилетие. С небольшим опозданием приехали Сарновы и Володя со Светланой. В память об этом дне остался автограф Войновича на упомянутой ранее книге «Портрет на фоне мифа», которую я, видимо, специально для этого прихватил с собой, отправляясь на торжество: «Дорогому Вите, который не создавал себе мифов из ничего (или из никого). В. Войнович. 25.04.09».

Несколько раз я приезжал к Володе по делу, когда готовил к изданию книги Василия Аксенова, будучи его доверенным лицом, а потом доверенным лицом его вдовы Майи: уточнял те или иные факты из канувшей в прошлое эпохи, просил написать воспоминания об Аксенове.

С воспоминаниями получилось не сразу. После нескольких телефонных разговоров на эту тему Володя предложил приехать к нему. Во время откровенной беседы я понял, что мешало ему приступить к написанию воспоминаний. Он в свое время дважды был обижен на Василия. Первый раз, когда Аксенов не отнесся с должной серьезностью к попытке отравления Войновича сотрудниками КГБ во время его встречи с ними в гостинице «Метрополь». Аксенов посчитал это преувеличением и не поверил, что такие вещи возможны. Однако после покушения на себя во время возвращения на машине из Казани, куда ездил проститься с отцом перед отъездом в эмиграцию, он изменил свой взгляд на происшедшее с Войновичем. Второй случай: нежелание Аксенова привлекать к участию в «Метрополе» явных диссидентов, каковым на тот момент уже являлся Войнович. Войнович тогда был раздосадован такой своего рода дискриминацией.

Я сказал, что буду рад, если он включит это в свои воспоминания об Аксенове, ибо правда важнее всего остального…

Теперь уже не помню, в каком году умерла дочь Володи от первого брака Марина. Она вдруг пропала, перестала звонить, не отвечала на звонки. Войнович с Пашей поехали к ней в квартиру, но и в квартире ее не оказалось. Отец в недоумении уехал домой, а Павел остался и, открыв дверь на балкон, обнаружил труп сестры – вероятно, задыхаясь от астмы, от которой страдала, она вышла на балкон, и там и настигла ее смерть. Врачей она почему-то не признавала, предпочитала самолечение.

После нее остался песик, французский бульдог, который неизвестно как выжил, оставшись один без хозяйки, еды и т. д. Павел не мог взять его к себе, потому что был подвержен аллергии как реакции на запах животных. Он обратился ко мне за помощью, справедливо посчитав, что у меня как у владельца собаки (тогда это был бернский зенненхунд Тиль) есть нужные знакомства среди собачников. И оказался прав, уже на следующий день мне удалось пристроить несчастного песика…

К моменту встречи с Володей Светлана была вдовой бывшего советского спецкора «Правды» в Америке Томаса Колесниченко. В этой связи Бен Сарнов, ближайший друг Володи, рассказал мне, благодушно посмеиваясь, такую историю.

Узнав, что Оля Принцева, вдова Вали Петрухина, давно переехавшая в Америку, вышла замуж за известного генерала КГБ Олега Калугина, Володя якобы позвонил ей и сказал: «Оля, ты понимаешь, что наши отношения с тобой теперь не могут оставаться такими, как прежде?»

«Володя, видимо, на минуточку забыл, – прокомментировал это свое сообщение Бен, – что сам женился на вдове Томаса Колесниченко».

Так изменилось время, так неожиданно перемешивались иногда судьбы людей, принадлежавших когда-то к противостоящим слоям советского общества в результате событий 1991 года, замечу я…

Весной 2012 года Володя позвонил мне с неожиданным вопросом:

– Витя, какой ресторан посоветуешь, чтобы отметить пятидесятилетие Павла?

И я понял, что он считает меня завсегдатаем московских злачных мест, – такая репутация возникла у меня в его глазах, вероятно, по рассказам Паши. Действительно, дни памяти Иры со временем я стал отмечать в кафе, а не дома, что было менее обременительным для одинокого мужчины…

Подумав над Володиным вопросом, я предложил артистическое кафе в ЦДЛ, и оказалось, что они с Пашей остановили свой выбор на нем же.

Собралось человек тридцать в отдельном зале, все прошло очень хорошо, некоторая неприятность ожидала Войновичей по окончании. Дело в том, что это был конец апреля, и Москва готовилась к очередному параду по случаю Дня Победы. Именно в этот вечер происходила одна из репетиций, и поэтому такси, чтобы ехать в Ватутинки, пришлось ждать чуть ли не два часа.

Бывал я в Ватутинках и по случаю дней рождения Володи, когда за столом собиралось много народу: Петр Ефимович Тодоровский, Эдуард Успенский, Виктория Токарева, вдова Тендрякова, совсем седая, но статная. Здесь бывали политики нынешние и бывшие: Леонид Гозман, Яков Уринсон и другие их сподвижники, издатели Леонид Шкурович, Ольга Аминова.

Пели под гитару Татьяна и Сергей Никитины. С особым воодушевлением исполняли они песни Сергея «Под музыку Вивальди» на слова Александра Величанского и «Раб, который стал царем» на слова Киплинга в переводе Льва Блуменфельда («…О раб, который стал царем, / Все раб, все тот же раб»).

Однажды мне посчастливилось застать у Володи и Светы в гостях Евгения Ясина, научного руководителя Высшей школы экономики. Иногда с гитарой приходил Тодоровский и представал в роли виртуоза, способного исполнить любую музыку, вплоть до классической, а потом мог рассказать уморительный анекдот. Например, о лесорубах на Аляске, к которым приехала звезда Голливуда с пропагандой безопасного секса.

Нельзя не упомянуть здесь и о Нюшке породы джек-рассел, проводившей при наших застольных разговорах немало времени на коленях у хозяина, к явному его удовольствию.

Несколько раз бывал я на вечерах Войновича в клубе «Эльдар» на Ленинском проспекте и в других местах. Володя стал во время выступлений много внимания уделять своим стихам, написанным когда-то, читал и написанное недавно. Это вызывало резкое неудовольствие Бена Сарнова, переживавшего за своего друга.

В разговорах со мной по этому поводу Бен сетовал:

– Сколько раз я говорил Володе: таких поэтов, как ты, наберется не менее сотни, а прозаик Войнович один!

Во время моих частых посещений Сарновых всегда вспоминался Войнович как эталон безусловной талантливости. Звучали и смешные истории, связанные с Володей. Бен мог рассказать и такое:

– Я и Слава часто ездили с Войновичем в его машине, а как-то раз нас подвез куда-то Окуджава, и Славе очень понравилась его езда. И что вы думаете, Витя, – продолжал Бен, иронически поглядывая на супругу, – как-то едем мы после этого с Войновичем, и моя откровенная жена начинает расхваливать езду Булата Володе – Володе, который себя, конечно, считал лучшим водителем в нашей писательской компании!..

Однажды мы поменялись шапками с Войновичем на дне рождения Бена. Они со Светой уезжали первыми (им дальше всех ехать), и Володя надел по ошибке мою кепку. Потом, когда уходил я, начались поиски моей кепки, завершившиеся справедливым предположением, что в ней уехал Войнович.

После смерти Бена Сарнова (Войнович и Светлана отсутствовали в Москве в эти скорбные для всех знавших Бена дни) мы стали еще чаще перезваниваться с Володей. А тут открылась еще одна общая тема: кризис в Русском ПЕН-Центре. В результате около девяноста человек, в том числе и я, вышли из организации, превратившейся из правозащитной в проправительственную. Войнович поддержал эту акцию, а незадолго до нее тоже покинул ряды Русского ПЕНа, обосновав свое решение в довольно обстоятельном письме в адрес его руководства, где, в частности, отметил, что активная правозащитная деятельность «очень не одобряется руководством и основным составом ПЕН-Центра, которые, опасаясь за свой статус, предпочитают подменять реальную правозащиту ее имитацией».

26 апреля 2017 года Володя позвонил мне и пригласил приехать, чтобы отпраздновать пятьдесят пятый день рождения Паши. Отмечали эту дату, которая оказалась последней в жизни и для отца, и для сына, в ресторане, расположенном чуть дальше Ватутинок по Калужскому шоссе. Собрались Паша, Володя, Света и мы с Милой (моей женой с 2013 года).

А в марте рокового 2018 года поступило невероятное известие о смерти Павла в Черногории, где он жил последние годы. Володя и Светлана полетели в Черногорию на похороны. Видимо, похороны сына и последующий полет в Мюнхен к дочери Оле сыграли роковую роль в жизни 85-летнего отца.

Но до последнего дня он был бодр и активен, бывал на «Эхе» в Москве и в Питере у Виталия Дымарского, в программе «Дилетант», постоянно давал интервью российским и зарубежным журналистам, неуклонно провозглашая насущную необходимость свободы и правды для плодотворного развития отечества.

27 июня того же года Владимир Войнович умер так же внезапно, как сын. Он умер у себя дома, на руках у жены. В июле мой некролог о его смерти был опубликован в приложении к нью-йоркскому «Новому журналу», он заканчивался словами: «…Владимир Войнович умер. И невозможно примириться с тем, что я больше никогда не увижу его, не услышу в телефонной трубке спокойный, уверенный голос: „Здравствуй, Витя. Это Володя“».

* * *

Светлана действительно оказалась замечательным человеком, теплым и заботливым.

Очень сердечно относились к ней все известные мне друзья Войновича, в том числе Сарновы. И до сих пор, когда нет уже ни Бена, ни Володи, она поддерживает со Славой Сарновой постоянную связь. Увы, теперь только по телефону: Слава уже не выходит из дома и не может приехать в Ватутинки на роскошные угощения, как это происходило в течение многих лет.

Не раз слышал я чтение Володиных стихов, посвященных Светлане, не раз обращал внимание на ее взволнованный голос и озабоченный вопрос: «Володенька! Ты хорошо себя чувствуешь?» – когда ей вдруг казалось, что он выглядит усталым.

Именно здесь, в этом доме, написал Владимир Войнович и книгу воспоминаний «Автопортрет. Роман мой жизни», и новый роман «Малиновый пеликан», и недописанный в связи с внезапной смертью роман «Мурзик» и осуществил переиздание ряда книг и пьес, а также подготовил несколько художественных выставок своих живописных работ. В том, что до последнего вздоха Владимир Войнович оставался и физически, и творчески активен, немалая заслуга его верного друга и заботливой жены Светланы Колесниченко.

2018 год

Вечная труженица

Моя мать, Любовь Иннокентьевна, в девичестве Есипова, родилась в приарбатском Среднем Николопесковском переулке в 1904 году.

Ее отец, Иннокентий Дмитриевич Есипов, мой дед, был расстрелян красными за восемнадцать лет до моего рождения. Он был лесничим. Лесничество его находилось на Алтае, близ города Бийска. В гражданскую войну власть в Бийске менялась часто. Как лесничий он был полезен любой власти, а сам в этой братоубийственной бойне участвовать не хотел. Однако, как известно, нейтралитет часто трактовался в гражданскую войну как пособничество врагу. Поэтому его расстреляли. При каких обстоятельствах, мать никогда не рассказывала, а может, она их и не знала.

При этом мне известно (и даже завалялся где-то пожелтевший от времени листок бумаги с гербовой печатью), что дед был потомственным почетным гражданином города Москвы (ну, и я, значит, тоже должен был бы унаследовать от него это звание, но не унаследовал в силу известных причин).

Дом Есиповых, как уже было сказано, находился в центре Москвы. Каким образом, имея этот дом, дед имел еще дом в Бийске или под Бийском, а также за что деду пожаловано было звание почетного потомственного гражданина Москвы, я не знаю.

Дом в Бийске был недалеко от Оби. Из рассказов матери знаю, что у деда была лодка (конечно, весельная, моторок еще не придумали) и он ловил рыбу. Нередко брал дочь с собой, и она вспоминала, как запросто ловилась стерлядка и какая вкусная уха из нее.

После гибели отца ее мать, моя бабка, совершила героический для тех лет, когда гражданская война только еще завершалась, переезд по железной дороге из Бийска домой в Москву с четырьмя детьми: у мамы были еще два брата и сестра, все младше нее.

Бабушку мою звали Любовь Дмитриевна, она преподавала в гимназии языки: французский и немецкий, а сама была финских и украинских кровей. Ее девичья фамилия Дейнеко. При советской власти бабушка стала школьной учительницей, всю оставшуюся жизнь она прожила в Москве. Я видел ее лишь однажды, за несколько дней до ее кончины. Видел в том самом доме в Среднем Николопесковском переулке, куда мы с мамой возвратились после окончания войны в 1945 году из Самарканда, из эвакуации.

Помню, мама привела меня из детского сада, что находился в Староконюшенном переулке по другую сторону Арбата. Привела и посадила ужинать, а сама побежала по каким-то делам. А чтобы не было каких-либо вольностей с моей стороны, она посадила меня есть в комнате, где лежала больная бабушка, под ее присмотр. Будучи весьма говорливым с детства, я попытался что-то важное, по моему разумению, рассказать бабке, но та строгим голосом педагога оборвала меня пословицей: «Ешь пирог с грибами, держи язык за зубами!»

Вот и все, что осталось у меня в памяти о бабушке, – в скоре она умерла, у нее был рак…

Мама, судя по ее рассказам, была хулиганистой девчонкой, дружила в основном с мальчишками. Однажды она вместе с дворовыми приятелями троллила, как говорят теперь, рыжего парня с соседского двора дразнилкой: «Рыжий-пыжий, конопатый, убил бабушку лопатой». «Рыжий-пыжий» бросил в дразнящих камушком и попал маме в рот, выбив резцовый зуб.

В гимназии мама училась в одном классе с дочкой известного в Москве купца Рукавишникова. Иногда ее приглашали в их дом. Маме запомнилось на всю жизнь, что у них за столом было предусмотрено место и для кота. Он восседал на стуле, положив передние лапы на стол, и ел из блюдечка то, что ему предлагали…

После возвращения из Бийска мама поступила в Строгановское училище, в мастерскую художника Осмеркина. Но проучилась в Строгановке лишь год. Это было начало двадцатых. Денег на жизнь не хватало, и мама, как старшая из детей, решила пойти работать, чтобы помочь своей матери содержать семью: младшей сестре было лет тринадцать, а младшему брату и того меньше.

Мама устроилась работать муляжисткой – тогда это была довольно престижная специальность. Под руководством опытных врачей она участвовала в изготовлении наглядных пособий для больниц и медицинских институтов. Муляж представлял собой скульптурное изображение в разрезе какого-нибудь органа человеческого тела, пораженного той или иной болезнью. Очаги поражения, воспроизведенные на муляжах, демонстрировались студентам во время занятий и практикующим врачам при повышении квалификации. Теперь все это делается с помощью кинокамер и кинофильмов и транслируется на экраны, а тогда их заменяли в какой-то степени муляжи. С развитием техники профессия муляжиста на протяжении ХХ века постепенно сходила на нет, а теперь, вероятно, о ней мало кто знает даже в медицинской среде.

Мама, сделавшись со временем одним из ведущих специалистов в этой области, стояла у истоков этой профессии в Советском Союзе, куда она пришла, кажется, из Франции.

Оригинал муляжа изготавливался из специальных смесей на основе стеарина и парафина, ему придавалась форма того или иного человеческого органа, затем наносились краски, и так воссоздавалась картина реального поражения болезнью. Таким образом, муляжист работал и как скульптор, и как художник, и, главное, как медицинский работник, потому что ему волей-неволей приходилось узнавать многое про течение и развитие болезней: в процессе работы производились обязательные консультации с авторитетными профессорами-медиками. Последние и осуществляли официальную приемку оригинала муляжа.

Потом с оригинала делались копии из папье-маше, которые распределялись между медицинскими учреждениями.

Мама, как я уже отметил, очень быстро освоила эту профессию, у нее были, что называется, золотые руки. Она все умела делать и по хозяйству, и по работе. При этом в свободное время, которое очень редко выпадало ей в жизни, она с удовольствием писала пейзажи или натюрморты, преимущественно акварели. Был у нее такой альбомчик для уроков рисования в школе, заполненный ее скромными шедеврами, который, к сожалению, не сохранился. Художественные наклонности мама унаследовала, видимо, от моего деда. От него осталась раскрашенная в коричневато-зеленые тона декоративная резная полочка. Боковина, которой она прикреплена к стене, образована скульптурными изображениями двух сцепившихся рогами кудрявых баранов. На полочке стоит тоже зеленый, долбленый деревянный стаканчик, видимо, для ручек и карандашей. Еще из рукоделий деда осталась небольшая деревянная рамка для фотографии, тоже вырезная. Поля рамки неодинаковы. На том, что намного шире, вырезан и раскрашен один из билибинских сюжетов…

Хотя гражданская война уже отодвигалась в прошлое, до размеренной, спокойной жизни было еще далеко. Возвращаться домой поздно вечером даже в районе Арбата было небезопасно для восемнадцатилетней девушки. А мама, конечно, ходила с подругами в кино и в театр. Один театр, ныне называющийся Вахтанговским, был совсем рядом, на Арбате, но были ведь еще и другие интересные для посещения места в Москве!

Однажды, возвращаясь домой, мама чуть не подверглась нападению: за ней след в след шел какой-то мужчина. Она прибавила шагу, свернула в Малый Николопесковский – и он свернул за ней. Но на ее счастье по переулку шла компания молодежи. Мама прибилась к ним, и ее проводили до подъезда дома.

Еще я знаю из ее рассказов, что у нее была подруга по работе, Лиза Халатова. «Лизка» приобщала маму ко всяким новациям. Однажды после совместного обеда она спросила:

– Ты знаешь, что за мясо мы ели?

– Куриное? – неуверенно ответила мама.

– Нет, кролика, – победоносно ответила Лиза.

Она знала, что мама не могла есть мясо кролика, ей это почему-то претило. За собой, замечу, я тоже знаю такую особенность.

А еще «Лизка» хотела приучить маму курить. Мама даже попробовала однажды, но горечь во рту и едкий дым окончательно отвратили ее от этого столь распространенного пристрастия. Она так никогда и не закурила, несмотря на все жизненные невзгоды.

Сохранился фотопортрет мамы тех лет хорошего качества – красивое лицо с большими, очень выразительными, сочувственно-добрыми глазами, густые брови, волнистые густые волосы.

У мамы была очень маленькая ножка – она носила туфельки 33–34 размера. Эта особенность (маленькая ступня), унаследованная и мною, доставляет мне большие неудобства, потому что даже самый маленький размер мужской обуви – 39-й – мне велик. Да и этот размер встречается в магазинах очень-очень редко.

В двадцатые годы у мамы случилось заражение крови, причины которого она не рассказывала. Положение было очень серьезное, но кто-то из друзей или родственников обратился за помощью к молодому врачу-гомеопату Наталье Вавиловой. Вавилова приехала в клинику, осмотрела маму, дала ей свои лекарства и назначила график их приема. По ее предписанию лекарства, выдаваемые в больнице, мама убирала в тумбочку, не принимая. Через несколько дней наступило улучшение. Пос ле этого мама всю жизнь пользовалась услугами Вавиловой, которая со временем стала очень известным врачом, и попасть к ней было нелегко. Но у мамы был ее телефон, и для нее у Вавиловой всегда находилось время…

Как я узнал, будучи уже совершенно взрослым, первый брак у мамы был с неким врачом из Петербурга, от брака родился мальчик, который умер в младенчестве и похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

С моим отцом она познакомилась в поезде, везущем к Иссык-Кулю ее и небольшую бригаду художников, в которую входил мой отец. Знакомство произошло за шахматами. Видимо, она подавала какие-то реплики, наблюдая за игрой художников, и они уступили ей место за доской. Отец оказался ее противником. Воспитанная в полуспартанском духе моим дедом, мама легко управлялась с веслами на лодке, колола дрова, ловила, как я уже упомянул, рыбу, играла в баскетбол в какой-то московской команде и вот в шахматы тоже умела играть так, что не стыдно было сразиться с мужчинами. В шахматы ее учил играть один пленный австрийский офицер, отбывавший свой срок в Бийске.

Знакомство с отцом произошло году в 1935-м. А году в 1937-м, года за два до меня, родилась моя старшая сестра Таня, которая дожила лишь до 1941 года. Я ее совсем не помню.

Так что я был у мамы третьим ребенком, и она, конечно, очень дорожила последним отпрыском, о чем в детстве я не догадывался, и меня порой раздражала ее повышенная обо мне заботливость, даже в мелочах. При том, что она была со мной строга и, как я позднее осознал, придерживалась в отношениях с детьми воспитательной системы своей матери, о которой бегло упомянуто выше.

Москву 1941 года, которую мы с мамой оставляли, уезжая в эвакуацию, я не помню. Мама везла меня в Уфу, вместе с ней ехали в купе тоже с детьми жены двух художников, товарищей отца. В дорожных разговорах под стук колес эти две московские интеллигентные дамы спокойно и без всяких сантиментов признались маме, что, если придут немцы, они не станут рисковать своим благополучием и расскажут, что ее муж еврей.

Уфу я не помню и не помню маминых рассказов об Уфе. Я осознал себя году в 1942-м, в Ташкенте. Мое первое детское воспоминание связано, конечно, с мамой: мы с ней находимся в гостях у ее подруги, которая живет в нормальной городской квартире, хорошо обставленной. Подруга весела и радушна. Тут появляются две цыганки, которые навязчиво, как всегда, предлагают дамам погадать. Война ведь идет: как там мужья, где они сейчас, какова их планида?! Этот и другие эпизоды из раннего детства уже описаны мною в начале настоящих воспоминаний.

В Самарканде помню глинобитный домик, рядом, в обнесенном глинобитным забором дворе, другие такие же домики.

Солнечный день. Лежим под открытым небом на ковре рядом с домом. Я листаю книгу, еще не умея читать. Книга в твердой обложке. На одной из страниц мужчина с бакенбардами, лежащий навзничь (тогда я таких слов, конечно, еще не знал). Прошу маму прочитать, что написано под изображением.

Мама читает:

– Пушкин на смертном одре.

– Что такое одр? – спрашиваю я.

Еще есть книжка, где руки и ноги человека прибиты к кресту гвоздями. От рассматривания этой картинки становится как-то тоскливо и неуютно на душе…

Мама допоздна работает в доме, деревянном, не таком, как был в Ташкенте. Она раскрашивает погрудные портреты разных людей. Некоторых я уже знаю – это генералы и маршалы. Есть и дяди в штатском, но их не интересно разглядывать: ни погон, ни орденов!

По хозяйству маме помогает узбечка Хомра, очень приветливая и разговорчивая. Однажды она приводит к нам во двор нескольких приятельниц-соседок. Они окружают наше постельное белье, сохнущее на веревке после стирки. Что-то возбужденно обсуждают, рассматривают простыни, щупают их.

Потом Хомра хвастается маме, что выиграла у своих подружек спор. Она рассказала им, что у нас нет ни блох, ни вшей и, следовательно, на белье нет никаких следов присутствия этих зловредных насекомых. Подружки не поверили, и Хомра привела их к нам во двор, чтобы они удостоверились в ее правоте.

Помню теплый солнечный день. Мама с утра заплела косу и потом закрутила ее на затылке кружком и проткнула металлическими шпильками. Мы едем в город, в центр, за покупками, наверное. Выходим со двора на пустынную улицу, с двух сторон которой сплошной стеной идут глухие глинобитные заборы. Наша Пенджикентская улица в старом городе. У перекрестка с другой, более современной улицей, к которой мы идем, стоит гигантский платан – в его тени мы обычно ждем автобуса, спасаясь от жгучего солнца. Не доходя до платана, мама говорит:

– Мне сегодня исполнилось сорок лет.

Это она сказала себе или мне? Я не знаю.

29 августа 1944 года!..

* * *

И вот мы вернулись в Москву, жить нам пока что негде. Нашу комнатку, оставленную при отъезде в эвакуацию, нужно еще суметь вернуть, доказать наше право на нее районным властям. Этим будет заниматься отец, а мы с мамой идем по Арбату, в тот дом в Среднем Николопесковском переулке, где мама когда-то родилась.

Мама ведет меня за руку. Я впервые вижу троллейбус, на нем цифра «2».

– Это номер маршрута, – объясняет мама. – Не оглядывайся по сторонам, – строго говорит она мне, – в городе так себя не ведут!

Дом двухэтажный, квадратненький. Подъезд с козырьком. Потом я узнаю, что он перенес пожар 1812 года, но был восстановлен.

А пока мама несколько раз нажимает кнопку звонка, но нам никто не открывает. И вдруг распахивается окно на втором этаже.

– Любимка! – кричит старческим глуховатым прокуренным голосом седовласая женщина в узбекской тюбетейке, высунувшись в окно чуть не по пояс. – Идите с черного хода!

– Это тетя Варя, – объясняет мне мама.

Мы обходим дом и видим с задней его стороны открытую дверь. Поднимаемся по крутой лесенке на второй этаж и оказываемся в коммунальной кухне…

Тетя Варя, Варвара Дмитриевна, – сестра моей бабушки. А бабушка больна и уже не может нас встретить. Муж Варвары Дмитриевны – Борис Яковлевич Гринберг, для мамы он «дядя Боря», – тоже суетится, встречая нас.

Потом я узнаю от мамы, что чета Гринбергов в ее детстве подвергалась арестам, по дому шастали жандармы, ведя обыск. Тетя Варя и дядя Боря были социал-демократами, но перед 1917 годом вдруг как-то прекратили свою политическую деятельность. Хватило ума!

Это я догадаюсь потом, через много лет, когда пойму что-то в истории своей страны. Они были меньшевиками и после победы «ленинцев» в партии поняли, что нужно уходить в сторону, что добром дело не кончится. И как в воду глядели! Сколько их сотоварищей по революционной борьбе отправилось по лагерям необъятного ГУЛАГа и сгинуло там! А их так никто и не тронул: видимо, самое главное для участвующих в политической деятельности – вовремя уйти со сцены!..

Еще из маминых – и, значит, моих – родственников в доме живут моя бабушка, которую я уже упомянул раньше, и младший мамин брат Михаил Иннокентьевич, но он в момент нашего появления в институте, где преподает теоретическую механику.

А кроме родственников здесь жили еще две семьи. Комна ту, дверь которой открывалась прямо в кухню, занимала женщина-портниха с дочкой, моей ровесницей. А в глубине коридора была еще одна дверь, за которой жила чета работников Наркомзема, так называлось тогда министерство сельского хозяйства. А когда-то здесь был чей-то кабинет – наверное, моего деда. После 1917 года семью Есиповых уплотнили, так это называлось в революционные и постреволюционные годы. Причем не только уплотнили на втором этаже, но и весь первый этаж отошел к новым жильцам. И родовое гнездо моих предков превратилось в обычную советскую коммуналку.

На втором этаже две смежные комнаты остались за бабушкой с четырьмя детьми, а сейчас в них жили она и ее сын Михаил Иннокентьевич, о котором я уже обмолвился двумя словами и добавлю еще потом. А свободное пространство второго этажа, весь этот когда-то вместительный холл с двумя окошками в переулок, заняла семья Гринбергов с двумя детьми, огородив его фанерными перегородками, даже не доходящими до потолка. Дети Гринбергов, Юра и Володя, были закадычными дружками моей мамы в ее детские годы. А потом Володя стал зоологом, работал в Московском зоопарке и по работе часто выезжал в командировки. Вот после одной из поездок в Среднюю Азию и появилась у Варвары Дмитриевны тюбетейка, которую она уже с тех пор, можно сказать, не снимала с головы. Володя Гринберг, мой двоюродный дядя, погиб в боях на Курской дуге в 1942 году. А его брат, дядя Юра, которого мама очень любила и называла Юркой, погиб 5 мая 1945 года в Берлине в звании капитана. Тогда, в последние дни войны, много солдат и офицеров, как теперь известно, положил маршал Жуков, чтобы первым войти в Берлин, опередив маршала Конева. Недаром кто-то из них, доблестных сталинских полководцев, изрек известную фразу, что нам, мол, русским, потери не страшны, бабы нарожают новых!..

Мы с мамой, как говорится, в тесноте, но не в обиде, прожили на Арбате несколько месяцев. За это время отцу удалось отстоять и привести в относительный порядок наше довоенное жилье, комнату в четырнадцать квадратных метров. Дом двухэтажный, барачного типа, возведенный в начале тридцатых Тимирязевской академией для своих сотрудников как временное строение.

Ближайшая трамвайная остановка называлась «Соломенная сторожка». Никакой сторожки, конечно, уже и в помине не было. Это был окраинный район Москвы. По рассказам мамы, девочкой она приезжала сюда вместе с родителями к кому-то в гости на конке, которая ходила от Савеловского вокзала. Название «Дачный проезд» (ныне улица Немчинова) оставалось, видимо, с тех незапамятных времен. Проезд этот пересекал нашу Ивановскую улицу под прямым углом. На перекрестке возвышалась металлическая колонка водозабора с длинным рычагом-ручкой, к ней я в детстве и юности ходил с ведрами, чтобы набрать воду. Никаких удобств в доме не имелось.

На следующий год я пошел в среднюю школу № 218, которая находилась от нас на расстоянии двух трамвайных остановок или двух автобусных, если ехать по Дмитровскому шоссе в сторону центра.

Но мы с приятелями обычно ходили туда пешком, что было быстрее и экономило деньги на проезд. В одну из первых недель учебы я вернулся домой в пальто с чужого плеча: оно было мне едва ли не до пят, и рукава свисали до колен. Но я был так увлечен разговором с товарищами по дороге домой, что не заметил этого. Мама была в этот день дома и поразилась моей невнимательности. Бросив свои дела, она помчалась со мной в школу, где мое пальто благополучно висело в раздевалке, а того, в котором я ушел, пока еще никто не хватился.

Мама работала в это время на фабрике «Агропособие» оригинатором, то есть изготовителем оригиналов, с которых потом делались многочисленные копии.

Жили мы скудно. Родители часто с трудом дотягивали до получки, и иногда, очень редко, мама через меня занимала деньги у моего школьного товарища Генки, отец которого был фотографом, и они жили несравненно лучше нас. Мама писала записку к Генкиной матери Татьяне Абрамовне с просьбой одолжить до получки такую-то сумму.

Генка жил в соседнем дворе, и поэтому я заходил за ним утром по пути в школу. Чаще всего приходилось ждать, пока он закончит завтрак. Колбаса была у них всегда, и сыр тоже. Как-то Генкина мама спросила меня:

– А что у тебя было сегодня на завтрак?

– Картошка вареная в мундирах со сливочным маслом, – смущенно ответил я, недовольный необходимостью рассказывать такие подробности о нашей семейной жизни.

– И все? – удивилась она.

– Ну, еще чай с сахаром, – окончательно сконфузился я.

– Вот видишь, – назидательно заметила она Генке, лениво дожевывающему бутерброд с вареной колбасой, – что едят простолюдины!

Генкина мать происходила из киевской богатой семьи и, конечно, считала, что здесь, на окраине Москвы, никто ей не ровня.

Вечером я рассказал об этом утреннем разговоре про простолюдинов маме, и она засмеялась.

Я уже упоминал, что мама порой излишне заботилась обо мне. Меня раздражало, например, что утром, собирая меня в школу, она размешивала ложечкой сахар у меня в стакане.

– Зачем ты это делаешь, – возмущенно прерывал я ее, – я что, сам не могу?

Такую же реакцию вызывала у меня ее попытка застегнуть мне верхнюю пуговицу на пальто в холодную погоду.

При этом она была требовательна. Ее возмущал растрепанный внешний вид, неаккуратно застеленная кушетка, на которой я спал, плохо начищенные ботинки. Она не раз объясняла мне, что, хотя я и не вижу своих пяток, другие люди их видят и что по заднику ботинка тоже нужно пройтись сапожной щеткой, чтобы счистить грязь.

Бывало, очень редко, что мама строго наказывала меня.

Об одном случае расскажу.

Двор наш, как я уже упомянул, находился на пересечении Ивановской улицы и Дачного проезда. С другой стороны Дачного был пустырь, а посреди него – небольшой прудик неизвестного для окрестной ребятни происхождения. Пруд этот никакого интереса обычно не представлял. Берега его летом зарастали бурьяном и репейниками. А зимой он замерзал и его заносило снегом. Другое дело – весной! Ледовый покров пруда сначала откалывался от берегов, а затем начинал трескаться, разделяясь на отдельные льдины. Вот тут и начиналась потеха. Мы с разбегу запрыгивали по одному на облюбованную льдину. Другая команда занимала в это время соседнюю льдину. У каждой команды были припасены длинные палки, чтобы управлять льдинами, отталкиваясь от берега или от других льдин.

Дальше начинался морской бой: льдины направлялись друг на друга на таран, потом доходило и до рукопашной. Победители высаживались на льдину побежденных, изгоняя их на другие льдины. Не мудрено, что при этом можно было ненароком оказаться одной, а то и обеими ногами в воде, когда льдины накренялись. Не однажды я прибегал домой с хлюпающей в резиновых сапогах талой водой и получал за это строгие выговоры и последние предупреждения от родителей. Наконец мне было строжайше запрещено даже приближаться к пруду.

Родители уходили из дома утром, почти одновременно со мной, а возвращались иногда поздно вечером, особенно отец. Вечером я обычно коротал время, читая что-нибудь, порой включал висевший на гвозде у двери репродуктор. Помню, как тоскливо было ожидать возвращения мамы. Иногда я выходил ей навстречу. Шел во тьме, кое-где разрываемой тусклыми пятнами фонарей, до трамвайной остановки. Какое-то время ждал, стоя у входа на платформу. Потом, чаще всего один, возвращался домой.

А в этот раз мама, как назло, вернулась рано, когда сражение на пруду было еще в самом разгаре. Да и темнело уже значительно позже, чем зимой. Небо за опытным полем Тимирязевской академии, ныне сплошь застроенном многоэтажными домами, еще розовело от заката. И приехала мама на автобусе, по Дмитровскому шоссе. А оттуда, с остановки, был хороший обзор близлежащих территорий, в частности злополучного пруда, где в этот момент как раз кипел ожесточенный морской бой. И в одном из отчаянных матросов Любовь Иннокентьевна, видимо, без труда узнала своего сына. Можно только предположить, с какой скоростью двигалась она вдоль Дачного проезда и затем пересекла его. Но в какой-то момент до меня донесся такой знакомый и, в общем-то, довольно приятный, чуть низковатый голос матери, только на этот раз он был насыщен возмущенными модуляциями.

Когда я перепрыгнул наконец с крайней льдины на берег, мама схватила меня за руку и потащила домой, не говоря ни слова. А в комнате, едва вытащив ключ из английского замка, залепила мне такую пощечину, что зазвенело в ухе. Потом она еще несколько раз пыталась добавить, но мне удавалось уклониться, и ее скользящие удары приходились по моим рукам, прикрывавшим щеки. При этом мама кричала срывающимся голосом:

– Я сколько раз говорила тебе, не смей кататься на льдинах!

Мне было больно от первого удара и жаль себя. Но в какой-то степени было жалко и маму. В ее приступе неистовства ощущалось нечто большее, чем простое возмущение и боязнь за жизнь сына. В нем, как я сейчас думаю, были, наверное, и вырвавшееся наконец наружу раздражение от бесконечных неурядиц, и усталость от этого полудикого быта в барачном жилище на окраине Москвы, в одной комнатушке – с помойным ведром под стулом у двери и с керосинкой на том же стуле. Быт ее детства был иным. Но тогда я еще не осознавал всего этого. Очень хотелось заплакать. Было жалко и себя, и мать, и еще чего-то, что и сегодня не так-то просто выразить словами…

Мои школьные успехи очень скоро уверили маму в том, что в этом смысле за меня можно не беспокоиться. Правда, когда нужно было, она всегда помогала мне. Однажды я никак не мог решить задачу про бассейн, из которого выливается вода. Обратился к ней, и она самоотверженно бросилась помогать, хотя с арифметикой и вообще с точными науками не очень ладила. Мы просидели весь вечер, но так и не получили верного ответа. Зато отец чуть ли не с порога сразу подсказал правильное решение.

Мой отец, Михаил Соломонович Вогман (чью фамилию ношу и я), 1896 года рождения, был художником-живописцем. Горячий приверженец советской власти, активный учащийся ВХУТЕМАСа, где занимался в мастерской Рафаила Фалька, а после окончания учения – активный участник художественной жизни Москвы. В строящемся для художников доме на Масловке ему выделили мастерскую, но он уступил ее кому-то из друзей, посчитав, что сам-то он без мастерской не останется: выделят в следующий раз. Но следующего раза не случилось. Оставшись без мастерской, он оказался в очень трудных для творчества условиях. Это быстро сказалось и на его статусе. Если до войны он участвовал в выставках и в творческих поездках по стране, то в послевоенный период был оттеснен на периферию художественной жизни, хотя и оставался членом Союза художников. Проживание в четырнадцатиметровой комнатке с женой, сыном и мольбертом (памятным мне с детства) не способствовало воплощению творческих замыслов. Нужно было зарабатывать на жизнь другими способами, отец выбрал работу в копийном цеху, где делались копии популярных картин русских передвижников и «шедевров» советских художников в духе тех же передвижников, таких как «Опять двойка» Решетникова или «Утро нашей Родины» Шурпина. Потом эти копии распределялись между Домами культуры, кинотеатрами, гостиницами, обкомами, райкомами и т. п. Приходил отец домой поздно (копийный цех был где-то далеко), и я видел его только по утрам и в воскресенье…

У мамы были нелады не только с точными науками, ей мучительно тяжело давались политзанятия, которые вплоть до смерти Сталина были обязательными и еженедельными на всех советских предприятиях.

Занятия проводились после окончания рабочего дня, и ведущий их (кто-нибудь из членов партбюро фабрики или секретарь парторганизации) старался, конечно, проявить рвение в освоении партийных догм, поэтому какие-либо попытки поскорее свернуть эти дурацкие занятия был недопустимы. Сидели допоздна.

Но особенно тяжело давались маме конспекты к этим занятиям – их обязательно нужно было представлять как свидетельство того, что и дома сотрудники работают над своим политическим образованием! Тут ей на помощь приходил отец. Он помогал ей записать эту партийную чушь в более или менее удобоваримой форме. Отец чуть ли не наизусть знал главную книгу времени, обязательную в каждом доме, – «Историю Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)», которую сочинил лично Сталин. Мама записывала то, что ей диктовал отец, ничего в этом не понимая и не желая понимать, и выглядела при этом очень усталой и недовольной.

Она была с советской точки зрения абсолютно аполитичной, но присутствующий в ней неистребимый здравый смысл позволял ей трезво судить о своем времени. Например, Сталина она именовала не иначе как царем, чем приводила отца в почти священный ужас. Он считал себя беспартийным большевиком и готов был с жаром отстаивать усвоенные им политические догмы.

Что и происходило, когда мы всей семьей отправлялись в Средний Николопесковский переулок в гости к тете Варе и дяде Боре Гринбергам. Старички хорошо понимали суть событий и встречали тирады отца о диалектическом материализме добродушными усмешками и шутками-прибаутками. Мой дядя Михаил Иннокентьевич редко принимал участие в этих беседах. Пообщавшись с нами, он уходил к себе, ссылаясь на то, что ему нужно подготовиться к завтрашним занятиям со студентами, что, скорее всего, было правдой.

Я, как и отец, был законченным сталинистом, тоже довольно хорошо владевшим всей этой демагогической терминологией. В начале марта 1953 года я с тревогой следил за непрерывно ухудшающимся состоянием здоровья «вождя всего прогрессивного человечества». Вечером 4 марта я слышал по радио о резком ухудшении ситуации и утром проснулся на час раньше положенного времени. Мама хлопотала у керосинки, готовя завтрак.

– Ну, как Сталин? – взволнованно обратился я к ней.

– Умер, умер, – совершенно бесстрастно ответила она.

И я был потрясен ее безразличием!

Ребята со двора, что были чуть постарше меня, ходили на похороны и рассказывали о том, как обезумевшая толпа давила упавших во время шествия. Но мне было категорически запрещено идти в центр города.

* * *

Медицинскими муляжами мама больше не занималась. На фабрике «Агропособие» она делала теперь оригиналы разных сортов яблок, груш, айвы, винограда, консультируясь при этом у специалистов, преподавателей Тимирязевской академии. Благодаря ее изделиям я узнал многие сорта фруктов, и это оказывалось очень кстати на уроках ботаники. До сих пор помню некоторые названия, например, груша Бере зимняя Мичурина или яблоко Кандиль-китайка. Иногда маме приходилось лепить скульптуры животных (коров, овец, свиней, баранов), тоже с ярко выраженными признаками той или иной породы. Здесь ее консультировали специалисты-животноводы. Эти скульптуры делались уже не из парафина и стеарина, а из пластилина. У мамы были костяные стеки и еще какие-то инструменты для обработки материала, как у настоящего скульптора. Мне очень нравился пластилиновый олень-марал на деревянной подставке. Он был с витыми рогами и курчавой шерстью, где каждый завиток был сделан мамиными руками. Мама вспоминала, что, когда они жили в Бийске, такие маралы иногда подходили к ограде их хозяйства… Потом с маминых оригиналов, выполненных в единственном числе, делались копии из папье-маше.

Мамина работа с какого-то времени (это уже было в пятидесятые) стала неплохо оплачиваться, и содержала семью фактически она. Отец зарабатывал намного меньше. Иногда в день маминой получки я ехал после школы к ней на фабрику, которая находилась совсем рядом с консерваторией, в Кисловском переулке. Получив деньги, мама шла со мной в ГУМ (он уже существовал), покупала там продукты домой и вкусные бутерброды с колбасой и сыром в специальном отделе магазина, бутерброды мы с ней дружно съедали. Глядя на маму, я с детства понял, что нужно хорошо зарабатывать, и усвоил простую истину, которую позднее нашел у Пушкина: «Деньги дрянь, но они дают независимость».

Еще чуть позже, уже в пору хрущевской оттепели, на фабрику стали поступать заказы от крупных гастрономов на муляжи колбас и сыров для витрин. В качестве образцов маме выдавали самые дорогие высококачественные гастрономические продукты, которые, после того как мама делала с них гипсовую форму для изготовления муляжа, поступали в семейный рацион.

В пятидесятые же годы наш дом подвергся капитальному ремонту. Менялись все внутренние перегородки и балки. Мы с мамой временно переехали к ее родственникам на Арбат. А отец остался в доме: жильцов привлекали к участию в ремонте. Это участие в ремонте стоило ему инфаркта…

Переехав на время в бывший дом Есиповых и находясь уже в более сознательном возрасте, я поближе познакомился с тетей Варей и с дядей Борей. Вечера мы проводили у них в комнате, за квадратным столом, над которым висели фотографии вперемешку с картинами. Среди картин был подлинный этюд Туржанского. Были репродукции импрессионистов и постимпрессионистов, которые я еще не видел – в музеях они не экспонировались, объявленные продуктами чуждой культуры. Помню до сих пор не очень качественную репродукцию «Ночного кафе» Ван Гога с большим биллиардом под ярким светильником, потоки света от которого были изображены грубыми мазками. Репродукции приносил домой Борис Яковлевич из типографии, где он работал.

И – конечно, они висели на стене, но не вместе, а в разных местах – выцветающие фотографии погибших на войне сыновей: Владимира и Юрия.

Вдоль всех стен стояли старинные книжные шкафы с застекленными двустворчатыми дверцами. В них было много иностранных книг. Варвара Дмитриевна, как и ее покойная сестра, свободно читала на французском и немецком. Был еще журнальный столик, тоже квадратный, как и тот, за которым мы пили чай. Он весь был завален журналами и газетами. Кроме «толстых» литературных журналов в почете были «Знание и сила» и другие естественно-научные популярные издания. Гринберги были в курсе научных проблем того времени.

Варвара Дмитриевна читала постоянно. Такой я и запомнил ее: сгорбленная старушка в заношенной тюбетейке и очках, с дымящейся папиросой и книгой в руке, сидящая на стуле с плетеной спинкой за небольшим квадратным столом. При этом она была очень подвижна и разговорчива, и взгляд ее сквозь никогда, кажется, не снимаемые очки был внимательным и выразительным.

После смерти Сталина, когда началась массовая реабилитация, у Варвары Дмитриевны и Бориса Яковлевича появился осведомленный информатор – кто-то из старых друзей, отмотавший срок в лагерях и ссылках. Он, видимо, был вхож в достаточно высокие сферы. От него старики узнавали довольно неожиданные новости. Однажды тетя Варя по большому секрету, но с явным удовольствием сообщила (в моем присутствии), что в ЦК была драчка между ленинцами и сталинцами. Мне, пионеру, это показалось бредом сумасшедшего. Но, слава богу (мамино воспитание сказалось), я не посмел даже открыть рта, потому что разговор шел между взрослыми.

Еще помню, как-то зимним (или мартовским) метельным днем пришел сухонький бодренький старичок с именем и отчеством Троцкого, чего я тогда, конечно, не знал, поэтому и не мог обратить на это совпадение какого-либо внимания. А Лев Давидович, облобызавшись с Варварой Димитриевной (так он ее величал), извлек вдруг из кармана обшарпанного, с вытершимся куцым воротничком пальтеца четвертинку водки. Они сели за квадратный столик на стулья с плетеными спинками и заворковали, заворковали о прошлом. Я как благовоспитанный мальчик углубился в чтение книги, которая была в это время в руках, и постарался не вслушиваться в стариковские воспоминания…

А мамин брат, дядя Миша, к старикам заходил редко, в основном по какому-нибудь бытовому вопросу. Я ночевал тогда в одной из его комнат, в которых он после смерти моей бабушки жил один. Дядя Миша был педант, вечный холостяк, научный работник, преподавал теоретическую механику в автодорожном институте. Был подтянут, ходил всегда в элегантном костюме, в белоснежной сорочке с галстуком. Судьба его сложилась не очень гладко. В начале двадцатых, когда ему нужно было поступать в институт, советская власть лишила его такого права как социально чуждого, как сына служащих при старом режиме. По такому разряду проходила тогда интеллигенция! С большими трудностями, по чьей-то милостивой протекции, сумел он все-таки поступить в институт и получить высшее образование. Где он работал до войны, мне узнать не довелось. А в начале войны Михаил Иннокентьевич был мобилизован. В моей памяти сохранился его рассказ, как некий старшина, приучая его и таких же, как он, очкариков к строевой службе, заставлял их ползти по-пластунски по раскисшей от дождей, залитой лужами проселочной дороге. Это, надо полагать, доставляло бравому старшине большое удовольствие. Как закончилась дядина воинская служба, я не знаю, его как будто бы комиссовали из армии по состоянию здоровья…

Еще жили в квартире два кота: сибирский с тигровой расцветкой Пушок, любимец Варвары Дмитриевны, и ею же подобранный когда-то на помойке короткошерстный Одноглазый, очень крупный и прожорливый.

* * *

Мысль написать эти заметки возникла у меня в связи с тем, что однажды, уже много лет спустя после смерти мамы, я решил записать ее поговорки, которых у нее было множество на разные случаи жизни и мне доводилось часто слышать их.

Когда в раннем детстве при походе в магазин или на рынок (в Самарканде) я канючил у нее, чтобы она купила что-то, приглянувшееся мне, она отвечала строгим голосом: «Купишь уехал в Париж!»

Когда, выпрашивая что-либо, начинал с «ну», слышал в ответ: «Ну, баранки гну!»

Или, когда начинал возражение со слова «значит», она отвечала: «Значит, гнедая скачет, а пристяжная не везет!»

Когда смеялся без особой причины: «Смешно дураку, что рот на боку!»

Когда перед выходом из дома забывал что-то важное: «На охоту собираться, собак кормить!»

Когда говорил какую-нибудь глупость: «Умен, как поп Семен».

Когда оправдывался, не выполнив какое-нибудь поручение: «У бедного Егорки одни отговорки».

Когда уже в более взрослом возрасте, уходя, пытался перехватить, не садясь, что-нибудь съестное, слышал от нее: «На ходу, как птица какаду!»

Или на восклицание «возьму кусочек!»: «Кусочек с коровий носочек!»

Любимой поговоркой матери при покупке какой-нибудь в меру дорогой понравившейся ей вещи была: «Дешево, да сердито!»

Заметив чье-то двуличие, говорила, посмеиваясь: «И нашим, и вашим за копеечку спляшем».

Про чешущихся кошек (кошатницей она была всю жизнь): «Гром гремит, земля трясется, по спине блоха несется!»

По поводу вещи, не имеющей никакого вразумительного применения, передариваемой одним владельцем другому, чаще всего по случаю дня рождения, говорила: «На тебе, боже, что нам негоже!»

Кстати, сама она всегда была щедра в подарках, которые делала людям.

Но вернусь к своим воспоминаниям.

* * *

В середине пятидесятых отец получил садовый участок от Худфонда, далеко, на 87-м километре Волоколамского шоссе. Начались хлопоты по строительству домика, по разведению сада. Я в этой деятельности почти не принимал участия. А мама все воскресные дни проводила там, и вскоре у нас появились свои смородина и крыжовник. Я был полезен только как тягловая сила: таскал сумки и рюкзаки из Москвы на дачу и с дачи в Москву.

В 1956 году, в конце мая, когда я уже сдавал экзамены на аттестат зрелости, к нам на Ивановскую неожиданно приехал дядя Миша. Я был дома один. Дядя сказал мне, чтобы я быстро собрался и поехал вместе с ним:

– Борис Яковлевич умер, – пояснил он, – поедем на похороны.

Я не знал о его смерти, и мама мне утром ничего не сказала. Может быть, не было еще решено, брать меня с собой или нет?

Телефона у нас не было, о мобильниках не было еще и речи, и дяде Мише пришлось взять на себя роль связного. Я быстро собрался, и мы поехали. Куда, не помню. Помню только, что кремация была в Донском крематории. Там же теперь и покоятся урны с прахом Бориса Яковлевича и Варвары Дмитриевны (она пережила мужа на четыре с половиной года).

Поминки по дяде Боре были дома, на Арбате. Это были первые в моей жизни поминки. Обряд этот, в конце которого вспоминаются уже и разные смешные истории, вызывающие улыбку и даже смех, показался мне тогда весьма странным. Мне только исполнилось семнадцать, я вступал в жизнь, и многое в ней казалось поначалу таким же странным…

Забегая вперед, сообщу, что в семидесятые, когда прокладывался Новый Арбат, памятный мне дом в Среднем Николопесковском переулке снесли. Он оказался как раз на задах новоарбатского гастронома. Большой каменный дом в стиле модерн, построенный в начале ХХ века на другой стороне переулка, на который я смотрел когда-то из окон пристанища Гринбергов, стоит до сих пор. Михаил Иннокентьевич переселился в дом известного в свое время кооператива «Лебедь», где и умер 29 ноября 1976 года…

Отец в 1956-м вышел на пенсию, теперь не нужно было ходить на работу в осточертевший ему копийный цех или искать другие способы заработка. У него начали появляться новые, свежие этюды. А мама продолжала работать в «Агропособии». В витрине большого гастронома на улице Горького, внизу, почти у самой Манежной площади, были выставлены ее муляжи фруктов и скульптуры коровы и свиньи. В то время начались уже посещения Москвы иностранными делегациями с Запада. С кем-то из западных лидеров Хрущев решил прогуляться по Москве. После сталинского железного занавеса это было сенсацией. Сенсацией для магазина стало и неожиданное появление Хрущева с высоким иностранным гостем в их торговом зале. Что там творилось в этот момент, описывалось утром в газетах как первая новость дня. А для нашей семьи это было интересно тем, что главе государства очень понравились мамины муляжи и он даже что-то написал об этом в книге отзывов.

Взрослея, обзаведясь новыми друзьями, я постепенно начал отдаляться от дома.

После третьего курса институт по требованию Никиты Хрущева перевели в Калининград, на Балтику, ближе к производству. Началась моя самостоятельная жизнь.

* * *

Мама умерла в 1996 году от сердечного приступа, не дожив десяти дней до своего девяностодвухлетия.

Иногда я беру два рассыпающихся от ветхости альбомчика, их обложки с тканевой отделкой. Один совсем маленький, размером с мою ладонь, другой чуть больше. В них фотографии начала века, мама еще совсем маленькая. Фотографии пожелтели и поблекли, на некоторых с трудом можно разглядеть лица позирующих. На одной фотографии, более четкой, чем соседние, мама с совочком в руках, чуть присев на еще нетвердых ножках, пытается набрать в него песка или зерна (разобрать уже невозможно) из расположенной перед ней горкой этого сыпучего материала.

На другой мои дед и бабушка сняты стоящими рядом. Бабушка в широкополой шляпе с лентами, в длинной юбке, дед в светлой фуражке с козырьком, в русской рубахе и в сапогах. Еще на одной фотографии – бабушка, опять в длиннополой юбке и кружевной кофточке, держит в поднятой руке гриб с громадной шляпкой. Наверное, белый-колосовик или подосиновик.

Еще есть фотографии с лошадьми и с колясками, сфотографирована прислуга – женщины с простыми добрыми лицами, видимо, из деревенских.

Безмятежная семейная жизнь, год 1906-й или 1907-й.

Вот и все, что, за исключением нескольких мелких вещиц, сохранилось от того благословенного времени.

2017 год

Приложение. Михаил Соломонович Вогман. Биографические сведения о моем отце[17]

Родился 28 сентября 1896 года в г. Мозырь (Белоруссия), в многодетной еврейской семье. Отец был народным учителем, преподавал в еврейской школе математику. В 1910-е годы семья переехала в предместье Киева.

С 1915 по 1918 год Михаил Соломонович Вогман учится в Киевском художественном училище, а после окончания училища уезжает в Среднюю Азию, в Самарканд, куда переселились к этому времени его родители. Солнечный Самарканд окажет на творчество художника большое влияние, многие его работы будут связаны с природой и людьми Средней Азии не только тематически. Здесь сложатся дружеские отношения с местными художниками Варшамом Еремяном, Николаем Караханом, Оганесом Татевосяном, которые будут сохраняться всю жизнь.

Судьба сложится так, что в Средней Азии он будет жить вновь во время Отечественной войны, в годы эвакуации: в Ташкенте в 1942–1943 и в Самарканде в 1944–1945 годы. Именно здесь будет написана одна из лучших работ художника – автопортрет. Этот автопортрет всегда висел у нас в доме и продолжает висеть сейчас. В 1970-е годы, когда отца уже не было, память о нем вдохновила меня на такие стихи:

Все мы смертны, все мы тленны —

И тебе пощады нет!

Но живет поры военной

Небольшой автопортрет.

Выдают тот год жестокий

Скудный фон и жесткий штрих,

Западающие щеки,

Выступающий кадык.

Напряженность, ракурс резкий,

Темен лик, как образа,

Но пылают гневным блеском

Воспаленные глаза.

В пережившем горе мире

В окна бьет вечерний свет…

И отца в пустой квартире

На стене автопортрет.

Но возвратимся в 1921 год. Молодой художник Михаил Вогман приезжает в Москву, чтобы поступить во ВХУТЕМАС. Здесь он учится с 1921 по 1928 год в мастерской Р. Р. Фалька, там же занимается живописью замечательная художница Ева Левина. В те же годы во ВХУТЕМАСе учатся будущие известные советские художники Семен Чуйков, Георгий Нисский, Николай Ромадин, будущие Кукрыниксы: Михаил Куприянов, Порфирий Крылов, Николай Соколов. В тридцатые годы Михаил Вогман в составе группы художников (Богданов, Рудаков, Стеньшинский) участвует в выставках и творческих поездках по стране, не минует и полюбившуюся с юности Среднюю Азию.

С 1945 года до конца жизни Михаил Вогман живет в Москве, занимая с семьей одну комнату в коммунальной квартире. Мастерской нет. Полноценная работа возможна только летом, на даче, которую семья каждый летний сезон снимает в ближайшем Подмосковье. Зарабатывать на жизнь приходится тяжелым для истинного художника трудом. Не желая писать для художественных салонов, получающих доход от продажи живописи, то есть не желая приспосабливаться к вкусам невзыскательной советской публики, он работает в копийном цеху. Там, помимо Шишкина, приходится копировать такие «шедевры» советской живописи, как «Опять двойка» Решетникова или «Утро нашей родины» Шурпина. Только после выхода на пенсию в 1956 году (в том же году происходит исторический ХХ съезд правящей коммунистической партии, положивший начало непродолжительной политической оттепели) становится возможной полная отдача творчеству. Излюбленными жанрами художника являются пейзаж и портрет, именно в этих жанрах выполнено большинство его работ.

В последние годы жизни, а умер Михаил Вогман 10 января 1964 года, он продолжает общаться с друзьями молодости Евгением Кибриком, Александром Тышлером, Аминодавом Каневским, Иосифом Рубановым. В сороковые и пятидесятые годы Михаил Вогман участвовал в нескольких коллективных выставках. Персональных выставок не было. Его работы имеются в Казахской художественной галерее (г. Алма-Ата), в Каракалпакском художественном музее (г. Нукус), в галерее Ильдара Галеева (г. Москва).

В Нукус они попали благодаря энтузиазму Игоря Витальевича Савицкого уже после смерти художника. Вот как это было. Савицкого привел к нам в дом старый знакомый отца Зенон Комиссаренко. Савицкий посмотрел работы, выбрал несколько живописных и несколько рисунков, всего 17. Сразу предупредил, что денег сможет заплатить очень немного и с рассрочкой на несколько лет. Для нас с матерью материальная сторона дела в данном случае не имела значения. Мы дали согласие, и Савицкий написал нам расписку о принятии картин.

2011 год

Иллюстрации

Борис Балтер. Конец 1960-х годов

Булат Окуджава, Ольга Арцимович-Окуджава, Борис Балтер, Галина Радченко-Балтер. Ялта, 1970-е годы

С Александром Володиным в гостях у Владимира Войновича. 1970-е годы

Ирина Радченко и Владимир Войнович в поезде

Проводы Владимира Войновича в эмиграцию. Декабрь 1980 года. Стоят: Виктор Есипов, Валентин Петрухин, Ирина Радченко, Галина Радченко-Балтер; сидят: Клара Козлова, Ольга Принцева, Владимир Войнович, Ирина Войнович, Виталий Андрейченко

Дом Балтера в деревне Вертошино. За столом: Галина Радченко-Балтер, Белла Ахмадулина, Константин Гердов (Соловьев), Семен Липкин, Вадим Паустовский. Конец 1980-х годов

Наум Коржавин с Бенедиктом Сарновым. Москва, 1990-е годы

Семен Липкин, Инна Лиснянская, Мария Лыхина, Белла Ахмадулина. Конец 1980-х годов

Ирина Радченко. Ришон-ле-Цион (Израиль), 2005 год

Ирина Радченко. Ришон-ле-Цион (Израиль), 2005 год

Василий и Майя Аксеновы в гостях у Джона и Ларисы Глэд. Хеллоуин,1980-е годы

Василий Аксенов. 2000-е годы

Василий Аксенов, Виктор Есипов, Ирина Барметова на презентации романа «Редкие земли». Винзавод, 2007 год

Василий Аксенов и Виктор Есипов на презентации романа «Редкие земли». Винзавод, 2007 год

Зенненхунд Тиль на антифашистском марше 4 ноября 2006 года

Автограф Василия Аксенова на его книге «Десятилетие клеветы». 2004 год

Майя Аксенова, Пушкин, Василий Аксенов. Биарриц, 2003 год

На «Эхе Москвы» с Ксенией Лариной. 2017 год

Майя. 1960-е годы

Ирина и Владимир Войновичи на Новый год. 1970-е годы

С Владимиром Войновичем. Ватутинки, 2017 год

С сыном Михаилом. ЦДЛ, 14 апреля 2019 года

Мой дед Иннокентий Дмитриевич Есипов держит на руках мою мать, Любовь Иннокентьевну Есипову. 1905 год

Мои родители: Любовь Иннокентьевна Есипова и Михаил Соломонович Вогман. 1936 год

Валентин Непомнящий. 2000-е годы. Фотография П. Грушко

Примечания

1

Сэм Хаимович Симкин (1937–2010).

2

И так никогда и не встретился.

3

Овчинникова Майя Афанасьевна (5 июня 1930 – 24 декабря 2014) – вторая жена Василия Аксенова (с июля 1980 г.).

4

См. предыдущую главу настоящей книги «„В край недоступных Фудзиям…“ (О Василии Аксенове)».

5

Василий Аксенов. Остров Личность / сост. Виктор Есипов. М.: Эксмо, 2017. С. 407.

6

См. следующую главу настоящей книги – «Майя».

7

Моя жена Ирина Всеволодовна Радченко (31 августа 1951 – 10 сентября 2005), известная переводчица французской литературы на русский язык.

8

10 сентября 2005 года.

9

Трагически погибла 8 июня 2017 года.

10

9 июля 2009 года.

11

С Большой Никитской на Пресню.

12

Ученый-физик, коллега и друг Василия Аксенова по Университету Джорджа Мейсона.

13

Балтер Борис Исаакович (1919–1974) – автор повестей «До свидания, мальчики», «Проездом», «Подвиг лейтенанта Беляева», «Самарканд» (неоконченная), пьесы «А у нас во дворе», инсценировок, рассказов, публицистических выступлений.

14

Так же независимо вели себя А.Д. Сахаров, Георгий Владимов и другие диссиденты, к ним тоже постоянно обращались за помощью преследуемые властью.

15

Письмо от 5 апреля 1975 года № 784-А. Недавно я предложил его для публикации в последний номер (от декабря 2018 года) «Нового журнала» (Нью-Йорк).

16

Павел Войнович умер в 2018 году, на несколько месяцев раньше отца, и его смерть, конечно, оказалась для Владимира Войновича тяжелым ударом.

17

См.: Есипов Виктор. Вогман М. С. // Венок Савицкому. Живопись, рисунок, фотографии, документы. М.: Галеев-Галерея, 2011. С. 68–71.

Content

Виктор Михайлович Есипов
Встречи и прощания. Воспоминания о Василии Аксенове, Белле Ахмадулиной, Владимире Войновиче…

Вместо предисловия

Калейдоскоп

Факультет промышленного рыболовства

У Балтера в Малеевке

1

2

3

4

«У Володина в окна зеленые липы глядят…»

Как у меня не вышла книжка в «Советском писателе»

В Малеевке без Балтера

Два дня с Надеждой Яковлевной

С Валентином Непомнящим

«На божественном уровне горя и слез…»

Москва, август 1991 года

Бюстик профессору Мясникову

Голубой воздушный шарик

«Бремя таланта»

«В промежутке меж звуком и словом…»

«И сердце на клочки не разорвалось…»

«В край недоступных Фудзиям…»

Назовем ее Анной

Майя

Сорок лет с Владимиром Войновичем

Вечная труженица

Приложение. Михаил Соломонович Вогман. Биографические сведения о моем отце

Иллюстрации

Примечания