Мирон Высота

1992

Над головой висела желтая тарелка луны. Такая огромная, что хоть суп из нее хлебай. В глубине дворов лаяли собаки. Пахло размокшей землей. Было сыро, промозгло и холодно. Короткие кожанки, совсем не по погоде, не спасали.

Торец промычал что-то протяжно-матерное себе под нос и сказал:

– Только черти в такое время ходят.

– А мы-то кто? – буркнул Анхель, пряча заледеневшие руки в рукава.

– За базаром следи, – огрызнулся Торец. Он сделал пару вращательных движений, хрустко присел, выпрямился, снова покрутил руками. Из его рта вырвалось облако пара. Вырвалось и поплыло в сторону сухого бурьяна. Анхель с интересом проводил его глазами. Здесь все было каким-то странным, нутром он чувствовал изъян, несовместимость, а вот умом никак не мог уловить, что же все-таки не так.

– Я так только один раз мерз, – перейдя на шепот, заговорил Торец. – В погранцах, когда служил. Я тогда в секрете был. Там горы, один голый камень кругом. На льду и то теплее лежать, в натуре. И я такой лежу, а сам думаю, обоссаться что-ли, чтоб хоть на пару минут теплее стало.

– Обоссался? – переспросил Анхель.

Торец опять выдохнул из себя что-то непонятно-матерное и отправил в сторону бурьяна еще одно густое облако пара.

Вдруг Анхелю показалось, что огромная луна моргнула. Сразу затихли собаки. Торец тоже что-то почуял и замер, вжав голову в плечи. Потом прижал палец к губам – «не шуми», и медленным, плавным движением достал из наплечной кобуры волыну.

Анхель тоже аккуратно вытащил ствол, но смотрел не по сторонам, а на Торца – у того и опыта больше, и чуйка лютая. Опять моргнула луна и псы как ни в чем не бывало снова затеяли свой хрипатый перелай. Торец не двинулся с места и позы не поменял. Так прошло, наверное, минут пять, а то и все двадцать. У Анхеля затекли шея и ноги. Он осторожно перенес вес тела на пятки, тут же под ногой ощутимо хрустнуло. Торец выпучил на него безумные глаза, бесшумно шагнул навстречу, наклонился к самому уху и еле слышно шепнул:

– Здесь он падла. Не гасить, просто побазарить.

Анхель кивнул. Ладонь на рукояти пистолета вспотела. Плечо дрожала от напряжения, и внутри все дрожало, Анхель даже челюсти сжал покрепче, чтоб зубы ненароком не клацнули.

Торец махнул в сторону, показываю Анхелю направление, а сам ловко нырнул в скопление засохшего борщевика. И хоть бы одна веточка треснула. Анхель двинул в обход. Из-за своего огромного роста ему пришлось свернуться в три погибели, чтоб хилый заборчик загородил его от черных окон покосившегося дома.

Пробравшись вдоль этого заборчика до самой бревенчатой стены, Анхель остановился. Проверил еще раз предохранитель на стволе. Сосчитал в уме до десяти, чтоб успокоиться. Не успокоился, сердце все равно колотилось, как бешеное. Бесшумно выдохнул и повернул за угол.

И тут же влетел ногой в оставленное на дороге жестяное ведро. Ведро покатилось, пугая звенящим грохотом окрестную ночь и далеких собак. Те взвились новой порцией лая.

Анхель замер. Текли минуты, но ничего не происходило. Дом так и оставался тих, а висящая вокруг темнота неподвижна. Успокоившееся ведро тускло блестело дутым боком. Анхель с трудом подавил в себе желание вернуться, но вот что дальше делать было непонятно. Тот, кто был в доме, если он там все-таки был, не мог не услышать ведерный звон. И что он? Затаился? Ждет? Сбежал через окно? Окно караулит Торец. Вернуться было стремно, идти страшно, маячить здесь двухметровой каланчей глупо. Тут же у дома, стояла покосившаяся, прильнувшая к стене лавочка. Анхель подумал, что здорово было бы просто сесть на нее, упереть спину в бревенчатую стену и вытянуть длинные ноги. Непонятная усталость накатила на него. Как после матча. Сесть да повесить на голову мокрое полотенце, закрыться от всего вокруг. Особенно от этой жуткой, нависающей над башкой луны.

Луна в ответ снова моргнула. Надо было идти. Анхель поднялся по мягким, прогибающимся ступеням и тронул обитую дерматином дверь.

В сенях было темно, пахло травами и старым тряпьем. Дверь в комнату прилегала к косяку неплотно. Щель мерцала нежно-голубым. Еле бормотал телевизор. «Ааа-аавтомобиль!» расслышал Анхель голос ведущего. А вот с улицы включенный телевизор почему-то не было видно. Анхель просунул в щель сначала один палец, потом второй. Медленно, пробуя створку на скрип, он приоткрыл дверь, держа наготове пистолет.

Усатый мужик на экране троил, изображение в нижней части почему-то делало зигзаг, отчего фигурой мужик был похож на потешную улитку. Нежный свет обволакивал комнату. Покосившиеся книжные полки, гитара с бантом, мутные фотографии на стенах, круглый коврик крупной вязки на полу. Посреди комнаты стояло кресло. Ватные языки торчали из потертой обивки. В кресле кто-то сидел. «Ааа-аавтомобиль!!!» – снова закричал ведущий. Часы на стене вздохнули, дрогнули. Тик-так. Тик-так. Такие глупые часы, старомодные, с тяжелыми шишками-гирями. Тик-так.

Анхель бочком, бочком, по стеночке, с нелепо выставленным пистолетом сделал осторожный шаг, другой. Он никак не мог разглядеть сидящего в кресле. Замешкался и наподдал головой матерчатый абажур. Тот вдруг вспыхнул, закачался, разгоняя тусклым светом серые тени из углов.

В кресле скалился вывороченными обломками ребер Торец. Там, где у каждого человека должно было быть сердце, легкие, желудок и все остальное, у него зияла черная пустота. По спортивным штанам расползалось темное пятно. Торец улыбался.

***

В жизни у Анхеля все шло наперекосяк. Так он привык думать.

В детстве его иначе как Длинный не называли, и неважно в какую школу или двор он попадал. Длинный и все тут. Анхель так привыкал, что с трудом вспоминал как там его зовут на самом деле. А школ этих у него было много. Отец военный – пришлось поездить. С одной стороны, в частой смене школ был существенный недостаток – Анхель не успевал влиться в очередной, крепко спаянный коллектив. С другой стороны, это было хорошо – ему как будто всегда давался новый шанс. Шанс на новых друзей и новую жизнь. И так каждый раз. Анхель привык. Новые надежды, старые разочарования.

Везде и всюду задирали его всегда тоже первым. Даже уже став вполне взрослым, Анхель умудрялся на любой дискотеке или баре влететь в неприятности. Его словно проверяли на прочность, широкоплечего, но не крупного, а потом первым и гасили, как всякого самого высокого в таких случаях. Потому как почетно завалить этакого лося, да и опасливо, ну как начнет махать своими мосластыми руками-ногами.

Немного иначе жизнь шла в баскетбольной университетской секции. Там Анхель не так выделялся своим ростом, но флегматичный от природы, так и не завел себе близких друзей. Вот с девчонками у него, напротив, все складывалось хорошо. Но ненадолго.

Из универа Анхель загремел в армейку, не особо переживая по этому поводу. В спортроту не попал из-за травмы колена, а может из-за странного, неожиданно расцветшего вокруг бардака и ощущения анархии во всех сферах жизни. В итоге оказался на самой настоящей войне, где стреляли всерьез и убивали не понарошку.

Спортивная подготовка помогла в армейской службе. Армейские навыки пригодились на гражданке. Опыт, полученный в одной горячей точке неожиданно вспыхнувшей на обломках большой страны, предопределил род деятельности. Стремительно меняющийся вокруг мир не оставлял шанса просто остановиться и подумать. Как и многим другим, спортивным, молодым, неприкаянным и потому злым, сами не зная на кого и за что. Анхель, как обычно, флегматично пожал плечами и стал тем, кем стал, особо не рефлексируя по этому поводу.

Суровый быт мужского околобандитского мира нравился Анхелю, во многом потому что не давал расслабиться и все время держал в тонусе. Мир этот был понятный, привычный, четко делил окружающее пространство на своих и чужих, да и просто не давал растечься по нелепой, странной жизни, как сгущенное молоко. Все складывалось правильно, а как так правильно, лучше или хуже бывает, Анхель не знал и узнать не стремился.

Одно его напрягало постоянно. Интересом у женского пола он хоть и продолжал неизменно пользоваться, но все так же ненадолго. Девушки мелькали в его жизни, но не задерживались. Анхель догадывался, что причина в нем, в его таком почти равнодушном отношении к жизни. Он пытался даже объяснить им и, конечно, в первую очередь самому себе, что это не так. Вы ошибаетесь. Но в какой-то момент перестал пробовать и даже думать про это. Но где-то внутри занозой сидело…

И вот когда огромная желтая луна жадно заглянула в страшную, пропахшую потрохами комнату, Анхель подумал, что ему жаль только одного – никто и никогда не любил его по-настоящему. А уж о том, чтобы самому кого-то полюбить он даже и не мечтал. Так он подумал и вдруг заплакал.

«Аааа-автомобиль!» – опять закричал ведущий и луна погасла.

***

– Без дачки он.

– Без двух!

– Ага, щас!

– Тихо там! – рявкнул Прапор. Игроки замолчали, но через пару секунд снова загалдели.

– Е-бо-бо, куда ты с короля?!

Прапор вздохнул. Поджелудка с утра опять его изводила, во рту кисло, таблетки, которые выдала врачиха, кончились и в правой руке поселился неприятный тремор. Прапор посмотрел на сидящего в кресле напротив – длинный, мосластый, весь как на шарнирах. Баскетболист хренов. Пялится куда-то не пойми куда. Доктор в психушке показывал Прапору фотографии и называл это взглядом на тысячу ярдов. Типа шок, но только не совсем. Прапор не понял че к чему, да и хрен с ним. На снулую рыбу он похож – ни то, ни се. То ли дело Торец был. Нормальный пацан.

– Анхель, – позвал он. – Кто тебе ваще такое погоняло выдал?

Сидящий, услышав свое имя, дернулся и уставился на Прапора, как только что увидел.

– Ему Лысый дал. Скажи же, Лысый.

– Без двух, да? Идиота кусок. Говорил я тебе. Анхель – это водопад самый высокий. Он же длинный, а у нас Длинный уже есть.

– Сам ты идиот, с короля зашел.

– Ага, погони мне еще.

Игроки замешали карты.

– Эрудит блин, – выругался Прапор. – Че нам теперь с тобой делать-то, Анхель, а? Старшие сказали, того-этого твоего мочить будем. Все типа, хватит. По-людски не получилось.

– Пас.

– Пас.

– Распасы, епта. Ща я вас.

– А он и не человек, – глухо, как из бочки, вдруг сказал Анхель.

Троица картежников за столом синхронно обернулась. Поджелудка так кольнула, что Прапор схватился за бок.

– Да насрать, – ответил он и показал на расстеленную на столе карту. – Давай еще раз. Это лес. Здесь вот вы его пасли. Здесь его дом. Крайний справа, да? Вот с этой стороны что?

Прапор черным ногтем очертил на плане край деревни.

– Тут фермы брошенные, – сказал Анхель, посмотрев на карту.

– Через них пройти можно? Чтоб не от леса?

Анхель пожал плечами. Прапор опять выругался.

– А че, Прапор, правда там совсем лютый какой-то? Торца завалил. Бросай, Лысый, че залип?

– Правда, – Прапор вдруг нестерпимо захотел домой. Дочка, наверное, уже из школы пришла. Жена суп с утра варила. Диетический. С курицы. – Торца завалил. Баскетболист вон обделался.

Анхель даже не моргнул. Он сидел ссутулившись, вперив неподвижный взгляд куда-то в карту.

– Пас.

– Вист. А че там вообще было?

– Да, откуда этот черт взялся?

Откуда? Прапор сам знал только то, что рассказывали Старшие, а из тех рассказчики еще те. Что-то знали, также урывками, бригадиры других групп…

…Первый раз о странном типе прознал Татарин. Они по ранней весне чистили торговые ряды от залетных торгашей. Банда Короны прыгнула на кого-то в Москве, и на кого-то видать не того, что так и сгинула в неизвестном направлении, осев, скорее всего, на дне реки или фундаменте панельных многоэтажек. Рынок, ходивший под ними, всю зиму простоял бесхозный, попросту ничей. Вот бригаде Татарина и поручили прощупать че кого. Торгаши смирились быстро – лучше платить своим, чем залетным. Все было тихо, пока какие-то бабы не пожаловались на странного мужика. Тот появлялся каждый день, ничего никогда не покупал и не искал, в разговоры не вступал, гулял часа два-три по торговым рядам или стоял посреди небольшой центральной площадки, спокойно рассматривая рыночную суету водянистыми глазами. Невысокий, с лысым продолговатым черепом, одетый в какие-то обноски, он до смерти почему-то пугал местных баб. Те пожаловались новой власти. Власть приняла меры. Два бойца взяли мужичка под ручки и отволокли за контейнеры под одобрительный гул торговок. Через полчаса за те же самые контейнеры по естественной нужде забрел Татарин. В снежной, весенней жиже лежали бойцы – головы, руки, ноги отдельно, аккуратные бруски тел отдельно. Мутного мужичка не видать. Старшие порешали душегуба-беспредельщика во что бы то не стало найти, но тот как сквозь землю провалился.

Во второй раз мужичок проявился на майские. Знакомый мент из Рассохи, что в пятидесяти километрах на север, попросил помощи. В округе лютовали какие-то залетные черти. Выхлопали три дома. С хозяевами. Ничего ценного не брали, хотя ничего ценного в этих домах и не водилось отродясь. Хозяевам устраивали кровавую баню, бессмысленную и жестокую. Но всегда оставляли кого-то в живых. То бабку немощную, то ребенка безголосого, один раз даже хозяина дома – здорового мордоворота. На того смертоубийство и вешали, пока у мента серия не сложилась. Мордоворот осел в дурке – сидит в одну точку смотрит, кашку с ложечки ест, по бороде течет. Пацаны поработали и вышли на мужичка одного, по описанию похожего на давешнего потрошителя с рынка. Но завалить его с наскока не получилось. Бойцы божились, что всадили в упор в мужичка по автоматному рожку, а тот хоть бы хны. Скок-поскок, прыг за забор и исчез в лесу. В заброшенном доме, где у того было лежбище нашли только пустоту да голые стены, как и не жил никто. Мент нагнал криминалистов. Все без толку – стерильно, как в аптеке. Ни отпечатков, ни даже волоска завалящего…

– Понятно дело, он же лысый, как наш Лысый, – заржал один из картежников.

– Жало завали свое, – рявкнул на него Прапор. – Че там?.. Вот сбил же, а.

– В натуре, – поддакнул Лысый. – А че с ним потом договариваться решили с таким лютым беспредельщиком?

– Нашли все-таки там у него в погребе че то такое, – Прапор погладил бок. Поджелудка вроде успокоилась.

– Че? – переспросил Лысый.

– В очо! – рявкнул в ответ Прапор.

Пацаны дружно заржали. Один Анхель так и сидел, зависнув тусклым взглядом на карте.

***

Дом был старый, без лифта. Зоя занимала жилище на пятом, а дурная квартира была на третьем, в аккурат посередине пути. Подойдя к дому, Зоя долго решалась войти в подъезд, потом мялась в окружении искореженных почтовых ящичков, медленно поднималась до злополучной двери, каждое мгновение готовая сорваться вниз, а поравнявшись, стараясь одновременно не глядеть и не упускать из вида чернеющую щель, рвануться что есть сил вверх, на ходу готовя ключ. Воткнуть его в скважину, боясь не попасть с первого раза. До хруста вывернуть себе кисть поворачивая. Заскочить. Захлопнуть за собой дверь. Прижаться к ней всем телом. Ударить со всей силы по выключателю и только тогда успокоиться, когда яркая лампочка под потолком вспыхнет. О том, что лампочка может вдруг не зажечься Зоя старалась не думать.

А все начиналось так безобидно.

Дело было зимой. Зоя утром ходила в институт, вечерами старательно готовилась к семинарам и варила твердую вермишель. Вермишель надо было есть быстро, пока горячая. Всего пара минут и та превращалась в склизкий ком, из которого торчали во все стороны вялые вермешельевские усики, как у какой-нибудь многоножки. Вермишели в доме было завались. Ею с Зойкиной матерью рассчитались за какой-то заказ. Однажды, еще в начале зимы, мать и Зоя, рассовав килограмм десять по сумкам отправились на продуктовый рынок и там практически один в один, кило на кило, выменяли вермишель на мясо – плохое, с костями, но все же. Мяснику надо было чем-то кормить свиней. А матери надо было чем-то кормить Зою.

Мать после Нового года умотала в Москву, ее там пристроил в хорошее, хлебное место бывший однокурсник, и Зоя осталась одна на хозяйстве. Менять так лихо вермишель на мясо она не умела, да и вообще, ей больше нравилось питаться в институтской столовке. Дешево и сердито. А вермишель можно было и без мяса, вечером, главное быстро, чтоб не остыла.

Вермишелью Зоя подкармливала и девочек однокурсниц, что жили в общаге. А куда ее девать? Вот в общаге все и началось…

За окном мело, скулил на улице старый фонарь, а в комнате было тесно и жарко.

– Одна у меня подруга значит была, – медленно и мелодично рассказывала Оксана. – Так она пошла к одной бабке, которая типа колдунья. Ну и говорит, что надо мне на суженного погадать.

Оксана обвела подруг внимательным взглядом из-под взбитой челки.

– Бабка ей такая и говорит, ты типа после того, как в ванной помоешься, расческу оставь перед зеркалом, но волосы свои не чеши, а сама скажи слова заветные «Суженный мой ряженный, покажи какие волосы у моего жениха».

– Девки, а можно я варенье сожру? – спросила Лариска из дальнего конца комнаты, там, где за ширмой была оборудована импровизированная кухонька – стол, буфет, одноконфорочная плитка, дребезжащий холодильник, переходивший по наследству от старших курсов младшим уже, наверное, лет пятьдесят.

– Эээ, не трогай, – вскочила Олька. – Это на завтра. Морс делать.

– Да вы будете слушать или нет? – обиделась Оксана. Зоя закивала. Ей было интересно про все такое. И чего греха таить, был у нее и практический момент – у всех подруг ухажеры, а вот Зоя спросом со стороны парней не пользовалась. Это вроде само по себе и ничего, но когда у всех кто-то есть, а у тебя нет, то немного обидно. И странно. Чем я хуже других?

– Девушка так и сделала, – продолжала Оксана. – А утром в ванную комнату заходит, а на расческе волосы черные, жесткие. Девушка испугалась, и снова к бабке побежала. Та ей и говорит, это черт тебя в невесты зовет. И запретила ей ванную принимать месяц, типа черт забудет и других себе невест не найдет. Ну девушка не послушалась, понятно дело, домой вернулась и в душ пошла.

– Дура какая-то, – завалилась на соседнюю кровать Лариска.

– Девушка разделась, открыла кран с горячей водой. Зеркало в ванной от пара запотело. Она такая рукой оттерла, смотрит, а там парень в зеркале. Здравствуй, говорит он девушке, а я твой суженный-ряженный. Руки протянул к ней из зеркала и задушил.

Зоя вздрогнула.

– Говорю же дура, – сказала Лариска.

– Лариска, ты че все сожрала-то? – прибежала из-за ширмы Олька. – Ты че одна что-ли? Как запивон делать теперь?

– Может и мне на суженого погадать? – спросила Зоя. – Какие там еще способы есть?

Оксана только рукой махнула, встала, одернула юбку-варенку:

– Ты вон лучше шаль свою продай. А то ты в ней как бабка старая. Какой уж тут суженный? Обычный мужик не посмотрит.

Зоя так и поступила. Вышла воскресным утром на рынок, встала в сторонке, где народу поменьше. Вытянула вперед на руках шаль, добротную, еще бабушкину. Но покупатели к ней не подходили, а тетки-торговки зло посматривали и ноги мерзли. Приходилось пританцовывать на месте.

Как бы вот так узнать, думала Зоя, правда все эти гадания или нет? И как вообще гадать? Может надо просто вопрос задать во Вселенную, а она ответит? Гадали же раньше на книжках. Задаешь вопрос, называешь страницу и строчку сверху. Вот и ответ.

Зоя закрыла глаза и попробовала сформулировать вопрос к Вселенной. Известно какой.

– Почем? – услышала она тихий голос.

Открыв глаза, Зоя увидела лысого, без шапки, мужичка. Но тот стоял очень далеко и хоть ощупывал ее бесцветным взглядом, голос точно принадлежал не ему.

– Ну? – поторопили ее.

Зоя оглянулась. Рядом стоял высокий, выше торговых рядом, широкоплечий парень. На Зою не смотрел, а пялился куда-то в сторону, с безразличным выражением на лице.

Зоя назвала свою цену. Парень сунул ей скомканную бумажку и сказал:

– Считай, купил. И чтоб не видел тебя здесь больше, ясно?

Зоя, прижав к себе шаль, бежала с рынка, забыв про свой вопрос и Вселенную.

А сразу после этого началась история с дверью. Всякий раз, когда Зоя поднималась по лестнице к себе, дверь на третьем этаже оказывалась чуть приоткрыта. Поначалу она этого не замечала, потом удивлялась, наконец черная щель стала ее пугать. И ничего с этим Зоя поделать не могла. Каждый раз она убеждала себя, что вот сейчас я медленно пойду мимо этой ничем не примечательной двери, а приходила в себя уже только в своей квартире, тяжело дыша и с неистово колотящимся сердцем.

И вот однажды, когда уже черная зима, сменилась нежно-зеленой весной, Зою на выходе из трамвая окликнула сморщенная, сутулая старушка.

– Доченька, внученька, – запричитала старушка. – Помоги мне старенькой спуститься.

Зоя остановилась, и старушка крепко и больно вцепилась в ее локоть когтистыми пальцами.

– И вон проводи меня, дочурочка, – шамкала старушка и Зоя, послушно, еле-еле передвигая ноги, пошла с той совсем в другую от своего дома сторону.

Старушка всю дорогу неопределенно жаловалась на жизнь, приговаривала «доченька-внученька» и казалось, вынимала из Зои все жизненные силы. Хотелось бежать, а приходилось тащиться со скоростью улитки.

Доведя старушку до какого-то драного подъезда, Зоя наконец высвободила локоть и с удовольствием выпрямила спину. Вокруг ярко пахло сиренью. Подбирался синий майский вечер.

– Ой, спасибо, тебе, внученька, – подслеповата щурилась на нее старушка, как будто хотела разглядеть и запомнить.

– Не за что! – весело и четко ответила Зоя и отвернувшись, подумала с облегчением, что хорошо хоть не надо старуху провожать до квартиры.

– Ты совсем что ли дура?! – заорала вдруг за спиной старушка. – Так и проходишь бобылихой всю жизнь!

Зоя резко обернулась, но за неожиданно резвой старушкой уже захлопнулась дверь подъезда.

Происшествие это или сиреневый сладкий дурман в воздухе так повлиял, но Зоя вошла в подъезд думая о чем-то своем и удивившись, осознала себя около приоткрытой двери на третьем этаже. Прежнего страха в ней не было, вообще никаких чувств не было. Зоя толкнула дверь.

Внутри горел свет, на вешалке топорщилась одежда, ровным рядком стояла обувь. Длинный коридор вел на кухню, а оттуда вкусно пахло супом и пирогами.

– Эй, – позвала Зоя. – У вас дверь открыта.

В ответ никто не отозвался, и Зоя шагнула внутрь.

***

Из города выехали засветло на трех машинах – бригада Прапора в полном составе, усиленная еще несколькими соседскими спецами. Люди все опытные, проверенные.

По трассе шелестела поземка, ветер перекидывал с одной обочины на другую россыпь белой шелухи – первый невнятный снег. Настроение с утра было бодрое, злое, как и положено перед акцией. Следом, с опозданием в минут двадцать, шла машина с тяжелым – автоматами и прочим, чтоб случайно не зацепили безопасники. Оружие могли пасти отдельно и подставлять всю бригаду под шмон никто не хотел. Береженного Бог бережет.

Прапор держал Анхеля рядом с собой. Баскетболист ему не нравился. Во-первых, он был не из его бригады, во-вторых, после замеса с Торцом, и так особо некомпанейский Анхель ушел в себя. Что-то там с ним произошло, в этой далекой деревеньке после не сложившегося разговора с незнакомым мужичком. С Торцом вот понятно что случилось – Анхель привез тело с развороченной грудиной, а вот как все было объяснить толком не смог. Даже к доктору в психушку его водили. Взгляд на тысячу ярдов. Шок. Ага. Зассал просто, вот и весь шок, думал Прапор.

Добирались часа четыре с лишком. Большей частью по ухабистой, проселочной дороги. Это было плохо. Бойцы успели перегореть, перелаяться между собой, устать – соленые шутки ушли, лица посерьезнели, заострились, под глазами легли тени. Пару раз останавливались на перекур и размять ноги. Голые, черные поля забрасывало снежной крошкой. Навстречу никто так и не проехал.

Разведчики ждали их на развилке. Припарковались. Шутки совсем исчезли. Все молчали и только зло сплевывали. Курить Прапор запретил.

Пока бойцы готовились, ждали и разгружали фургон с оружием, Прапор, взяв с собой Анхеля, пробрался вместе с разведчиками через лес к пригорку.

С пригорка деревня была как на ладони. Казалась она брошенной, какой-то размякшей, прикопанной в землю, присыпанной старыми листьями. Покосившиеся гребни заборов, одиноко торчащие деревья, битые непогодой облезлые крыши. Сверху как паутина, над домами висела легкая дымка. Было тихо.

– Здесь живет вообще кто-то? – вполголоса спросил Прапор.

Разведчики кивнули, Анхель пожал плечами.

Туманная дымка медленно накатывала на пригорок. Силуэты домов в низине таяли по краям.

Прапор необъяснимо затосковал. Он опять вспомнил дом. Вчера учил дочь играть в шахматы. Девчонка ловила на лету. Все-таки у нее математический склад ума. Как и у него. Может в секцию ее отдать?

– Вот же гнида, – выдохнул Прапор. Изо рта вырвалось облачко пара. – Все глубже в леса уходит. Окапывается. Значит так, братва. Пойдем двумя группами. Основную, Лысый, я тебе говорю, поведете через вон те фермы. Вторая пусть страхует со стороны леса. Вон там, видишь? Я здесь буду. Анхель, ты в основной пойдешь. За тобой должок за Торца. Ну, че стоим?

Разведчики и Анхель молча спустились с пригорка, укрытого лесной порослью, к остальным. Прапор расположился за поваленным березовым стволом. В деревне было странно тихо. Над ближайшим домом на длинном шесте торчал скворечник. Как глаз на ножке. Прапор подмигнул ему. В правой руке начался сильный тремор, и он глубоко упрятал ее в карман. В боку опять кольнуло.

– Тварь, – выругался Прапор сквозь зубы.

Через какое-то время он заметил вереницу бойцов. Те шли пригнувшись, краем леса, а потом скрылись в оскаленном дверном проеме длинного приземистого сооружения, такого широкого, что хоть БТР загоняй. Длинный Анхель немного замешкался на входе и получил толчок от идущего следом Лысого.

– Баскетболист херов, – сплюнул Прапор.

Дымка, висевшая в воздухе, вдруг загустела и превратилась в непроглядный молочный туман. Пахнуло осенней, размокшей землей, прелыми листьями и вдруг ударила автоматная очередь. Первая, робкая потонула в сером небе, а следом сухо застрекотало разом со всех сторон. Тремор в руке махом прошел, а мышцы свело от сладкого, знакомого напряжения. Ухнул взрыв. Потом еще один. Со стороны леса добавили. Плотно, гулко.

Выстрелы внезапно прекратились, оставив висеть в воздухе металлический звон. От ферм, лихо перепрыгнув низенький заборчик выскочил человек и побежал в сторону пригорка. Прапор узнал Лысого. Лысый бежал быстро и даже как-то деловито, как на утренней пробежке, но что-то в его фигуре напрягло Прапора. Приглядевшись, он с удивлением отметил, что у бегущего нет рук. Лысый вдруг запнулся и воткнулся головой в основание пригорка. Да так и затих.

Прапор скорее почувствовал, чем заметил, как под пригорок скользнула тень. Сейчас бы домой, нелепая мысль вдруг снова овладела его сознанием. Куриный супчик. Шахматные фигурки. Бантики, склонившиеся над доской. И тут какая-то сила вырвала из него эти воспоминания. Они полетели вверх, в серое небо, переливаясь и вспыхивая как фейерверк. Прапора охватила радостная эйфория от этого необычного зрелища. Потом наблюдать за светопреставлением стало решительно невозможно – картинка завертелась, закружилась, понеслась куда-то, пока вдруг резко не встала, упершись в поваленный ствол, покрытый изморозью. Прапор разглядел как в стороне, чуть дальше, смешно дрыгает ногами укатанное в пятнистый камуфляж тело без головы. Его тело. Потом стало темно.

***

Зое парень понравился. Вот бы мне такого жениха. А может это он и есть? Суженный? Чем черт не шутит, подумала Зоя. Подумала, и сначала испугалась по старой памяти, а потом засмеялась. Шутит – не шутит, чего теперь бояться. Теперь-то чего?

Она уже привыкла, что мысли скачут у нее в разных направлениях. Все никак не получается за какую-нибудь из них зацепиться. Об одной задумаешься, а на ее месте уже другая. Только поспевай. А ну как зазеваешься и ускачут, убегут мысли проклятые. Лучше уж вообще не думать. Пусть там сами себе бегут, торопятся.

Зоя запахнулась в шаль, не потому что холодно, а сразу становилось немного уютней, по-домашнему. Парень-то какой длинный, все не переставала удивляться она. На кровать не влазит. Вон даже ноги свешиваются. И ступни какие огроменные. В два раза больше, чем у Зои. Она специально померила, когда грязные ботинки с него стаскивала. Нехорошо в грязных ботинках на кровати лежать. Неприлично. Долго вот только он спать интересно будет? Так-то ничего, пусть спит. А Зоя на него полюбуется. А ну как проснется и как начнет ругаться. Знает Зоя таких, уж повидала.

И все-таки давно он спит. Вот интересно сколько человек проспать может? Тут часов нет, Зоя и не знает сколько уже прошло. Но давно спит. Считай всю Зоину жизнь. Вот как давно.

Парень, как услышал ее. Застонал и глаза открыл.

– Где я? – спросил парень.

А голос у него красивый. Густой такой, и тихий. Как речка.

– Где я? Ты кто? – опять спросил и застонал, за голову взялся.

– Я Зоя, – ответила. Сама к столу побежала, сдернула скатерку, а там пироги, пирожки, ватрушки, еще другое-всякое, вкусное, своими руками замешано, сделано, горячее все еще, с пылу с жару. Вот какая хозяйственная. А ну как и вправду Суженный, а ну как именно его и ждала?

– Садись к столу, есть будем. Ты голодный поди?

Парень вскочил, голыми ногами по горнице зашлепал. Туда метнулся, сюда, чисто оглашенный. А может контуженный? Чур такого. Бракованный суженный получается.

– Где!? – закричал парень, – Где выход!?

– Та вот же, шальной, – Зоя рукой махнула. – Только нет там ничего.

Парень дверь распахнул и встал на пороге. Ей-богу дурачок. На слово не верит. Вот как с таким теперь жить. Дал же ей… Суженного. Длиннющий и дурной. Что тут сделаешь?

Зоя вздохнула, шаль на плечах поправила, бабушкину, подошла к парню, обняла. Тот дернулся, ошалело посмотрел на нее и вдруг заплакал. Дурачок ты, дурачок. Ну ничего, как-нибудь проживем. Зоя посмотрела в распахнутую дверь. Куда ни глянь всюду был непроглядная тьма. Вверху, внизу, впереди. Всюду.

***

Сонечка пришла из школы в расстроенных чувствах. Во-первых, тройка по русскому, но это не она, а сосед по парте Трофимов виноват. Писали диктант, Трофимов нагло требовал списать, а Сонечка старательно закрывала ладошкой тетрадку. Трофимов за это больно тыкал ее ручкой под столом. Вон на колготках синие почеркушки, мама ругаться будет и так говорит, что колготок не напасешься. Пока воевала с Трофимовым понаделала ошибок, получила «тройку». Это учительница ее еще пожалела, вообще могла «два» поставить. И опять мама ругаться будет. Во-вторых, разошлись со Светкой Коноваловой, бывшей ближайшей подружкой. Светка позавидовала вкладышам от жвачки Дональд Дак, которые Сонечка старательно собирала в альбом для марок. Каждая картинка – небольшая история. У Сонечки таких картинок уже тридцать штук, а у Коноваловой всего две, да и те ей Сонечка подарила. Все, потому что папа для Сонечки ничего не жалеет – принесет горсть жвачки, рассыплет по столу, забирай дочка. Светка про папину щедрость узнала, на то она и ближайшая подруга, но объяснение этому нашла следующее. «Твой папа – бандюга,» – заявила бывшая лучшая подруга. Мол он у коммерсантов отбирает и Сонечке приносит. И сама Сонечка после всего этого тоже бандитка и рэкетирша. Сонечка хотела в ответ сказать гадость своей бывшей лучшей подруги, но не удержалась и всего лишь расплакалась. Ей стало обидно за папу. Папа был хороший, сильный, большой. Он воевал, у него ранение. Папа учил Сонечку в шахматы играть. Ну какой из папы бандит?

Сонечка открыла двери своим ключом. Осторожно сбросила ботиночки и бесшумно нырнула в комнату. Может мама не заметит, и разговор о «тройке» получится только вечером, когда вернется папа. Папа на оценки реагирует как надо, он понимает, что оценки – это просто стечение обстоятельств и они уж никак не свидетельствуют о реальном уме человека. Он сам так говорил.

Но мама услышала. С кухни раздался ее глухой голос. Сонечка вздохнула, спрятала испачканные синей пастой колготки в шкаф и отправилась на кухню.

На кухне, на законном папином месте у окна сидел незнакомый человек. Небольшой, с абсолютно лысой, продолговатой головой, с какими-то неуловимыми глазами, как будто разбавленное водой молоко. Перед человеком дымилась тарелка. Мама как ни в чем не бывало насыпала поварешкой суп в еще одну тарелку. В кухне клубился запах куриного бульона.

– Ну, что встала-то? – строго сказала мама, ставя тарелку на стол. – Руки помыла? Вон к отцу садись, он уже вторую порцию есть.

Лысый человек подмигнул Сонечке и выудил из тарелки дымящуюся вермишель. Сонечка хотела сказать маме, что этот неприятный дядя совсем не ее папа, но слова не шли. Вместо этого какая-то теплая, мягкая рука обхватила ее сердце. Мысли спокойно закачались сами по себе, отдельно, унося за собой по раскрашенной волнистыми, розовыми пионами кухонной скатерти дневные тревоги, обиды, глупого Трофимова, предательницу Светку, шахматные фигурки и что-то еще. Что-то совсем неважное.

Сонечка села на табуретку, взяла в руки ложку и улыбнулась в ответ.

Content

Мирон Высота
1992