Мирон Высота

Родная кровь

Раннее утро. Железнодорожная станция. В стороне поблескивает полоска реки, частные домишки кутаются в ноябрьскую дымку. Дрожащая после ночного пробега электричка отфыркивается и сопит. Но вот – слабый гудок, и колеса тяжело набирают ход. Еще пара мгновений и последний вагон скрывается в утренней елочной мгле, за поворотом.

На перроне остаются люди. Двое одеты по-походному, в теплые разноцветные спортивные куртки, в ногах стоят рюкзаки. Мохов -молодой человек с немного одутловатым лицом, в очках, с едва наметившимся животом и вообще немного расползающийся в ширь. Его жена, Лизочка – без косметики, с яркими сочными губками на нервном миловидном личике. Оба еще сонные, ежатся на утреннем холодке, прячут лица в намотанные шарфы. Третий – Сухоруков, длинный, нескладный, с черными, как накрашенными густыми бровями, одетый не по погоде – в легкую короткую куртку и джинсы, с непокрытой головой. Сухоруков не мерзнет, не по-раннеутреннему свеж, активно жестикулирует и что-то объясняет супругам Моховым.

– Нас высадили, Сухоруков, – с тоской прерывает его Мохов. – Между прочим из-за тебя. Почему ты не купил билет? Зачем ты вообще увязался за нами?

Сухоруков смотрит украдкой на Лизочку.

– Да, ладно, – говорит он примирительно, – У меня тут родственники недалеко живут. Отогреемся. Перекусим. Вы дальше поедете, а я вернусь.

Сухоруков долго водит по поселку пару Моховых. Тычась в переулки и упираясь в тупики, примерно через час усталый Сухоруков с сомнением замирает около приземистого, но широкого дома с зеленым грязным забором. Стучит в дверь. Дом не откликается. Сухоруков снова стучит, уже настойчивее. А через пару минут колотит в полную силу. На него оглядываются редкие прохожие. Моховы смущены, но деваться некуда – ждут.

Дверь наконец открывается, в полумраке стоит Стуликов – нервный и нелепый, в разноцветной футболке, из рукавов которой торчат синие и тощие как цыплячья шея руки. Стуликова передергивает от холода, и он спрашивает:

– Вы кто?

Сухоруков торопливо отвечает:

– Я родственник. Из города.

– Аааа, – Стуликов опасливо косится по сторонам, обозревая улицу вверх и вниз. – Ну, проходите тогда. Только быстро.

Все с неожиданной для себя поспешностью идут за Стуликовым в дом. По ступеням, через дверь, обитую розовой клеенкой, проходят в просторную комнату на три окна. Моховы еще больше смущены, а Сухоруков немного озадачен.

– Сухоруков, – называется Сухоруков и протягивает руку.

Стуликов вяло ее пожимает, уставившись на красные, распустившиеся как цветы в домашнем тепле, губы Лизоньки.

– А я комнату у хозяев снимаю. Временно. Сами они на картошку уехали. Со вчера еще.

Сухоруков удовлетворенно кивает, хотя ему не нравится, как Стуликов рассматривает Лизонькины губки. Все молчат.

– А в компьютерах кто разбирается? – срывает повисшую тишину Стуликов.

– А что? – осторожно отзывается Мохов.

– Ты в Прей играл? – спрашивает Стуликов.

– Прошел, – не без гордости продолжает разговор Мохов.

– Чувак, я уже заколебался, там в одном месте… – повеселевший Стуликов увлекает за собой Мохова по длинному коридору.

Сухоруков с трудом дождавшись пока их удаляющиеся голоса буду окончательно задушены хлопнувшей дверью, устремляется к Лизоньке. Для Лизоньки это не новость – она ждала от Сухорукова чего-то подобного, но делает вид, что недовольна, отстраняется.

– Лизонька, девочка моя, – запальчиво говорит Сухоруков, целуя ей пальцы.

– Ну, зачем, зачем ты поехал с нами, – Лиза позволяет Сухорукову многое. Оба раскраснелись, пыхтят. Сухоруков борется с Лизиным горнолыжным костюмом. Лиза опасливо косится на коридор. В глубине дома слышны возбужденные голоса Стуликова и Мохова, а также звуки открытого космоса и залихватская стрельба.

С улицы доносится настойчивый стук. Это кто-то стучит в калитку. Причем уже давно.

– Похоже к нам, – отцепляя руки Сухорукова от себя говорит Лизонька.

– К черту, – тяжело дыша отвечает Сухоруков.

– Иди, открой. Мохов же все равно услышит, – Лизонька отворачивается к окну. За окном ничего интересного.

Сухоруков злой, красный идет открывать. На пороге стоит Петрович, тщедушный мужичок неопределенного возраста.

– Ну, – раздраженно спрашивает Сухоруков.

– А хозяева где? – заглядывает через порог Петрович.

– На картохе, – природная интеллигентность Сухорукова не позволяет ему захлопнуть калитку прямо перед носом Петровича. Петрович жаждет опохмела, но решает держать себя солидно перед незнакомым человеком. Поэтому оба молчат. Первым дает трещину интеллигентность Сухорукова.

– И не знаю когда будут, – говорит он и хлюпнув от раздражения носом, пытается закрыть дверь.

Здесь уже не выдерживает солидная сдержанность Петровича, которая сменяется дерганной поспешностью. Он идет напролом, а именно – вставляет в стремительно захлопывающийся зазор свой потрепанный валенок:

– А выпить есть че?

Сухоруков три года проживший в общаге понимает, что от Петровича, когда тот уже презрел свой нравственный внутренний закон, так просто не избавиться, сует руку в карман и выдает на-гора несколько мятых сторублевок. Петрович рад, Сухоруков наконец закрывает дверь и возвращается в комнату, в которой его никто не ждет.

Из комнаты Стуликова, что дальше по коридору теперь слышны голоса и смех воссоединившихся супругов Моховых. Сухоруков в сердцах бьет кулаком по столу. Почему-то отзывается с улицы. Сухоруков снова бьет по столу. Мелодичной и настойчивой дробью отзывается вновь. Сухоруков удивляется, тут стук начинает жить самостоятельной жизнью. Это опять стучат в калитку.

– Что за черти что, – бурчит Сухоруков и идет открывать.

На пороге стоит местный военком – сухонький майор с красным лицом, и скучающий полицейский с ним. На обочине дымит выхлопной трубой служебный УАЗик.

– Та-ак, – говорит военком. – Прячься – не прячься, бегай – не бегай…

– Чего надо? – грубо спрашивает Сухоруков. Он студент очного отделения биологического факультета, его так просто не напугаешь.

– …А послужить придется, дорогой товарищ, – Военком с прищуренной укоризной пытается разглядеть отблески совести на лице Сухорукова.

– Да идите вы, – Сухоруков искренен и бесхитростен.

– Бери его, ребята – сокрушенно машет рукой военком. Полицейский и его подоспевший товарищ начинают крутить Сухорукова, тот упирается.

– Товарищ майор, я кажись его на митинге видел, – тяжело дыша сообщает один полицейский. – В городе. Когда на усиление ездил. На оппозиционном.

– Ничего, там из него эту дурь быстро выбьют. Повадились, понимаешь. Святого ничего, – военком закуривает и с искренней горечью спрашивает Сухорукова: – Ну и чего вам не хватает, оглоедам? Живете, как у Христа за пазухой. На демонстрации какие-то ходите, в клубы эти. Агенты Запада.

Сухоруков бы и рад ответить, но у него все силы уходят на сопротивление. Полицейских двое, они владеют приемами, но и Сухоруков крепок. Ситуация патовая.

– Не бей его, сержант! Это не наш метод. Мы действуем добрым словом и делом. Неправильное воспитание – корень зла, – Военком в сердцах бросает недокуренную сигарету и начинает помогать полицейским.

На улицу выходит разминая свою сигарету расслабленный Стуликов. У него на плечи накинута куртка Мохова. Увидев, как военком и полицейские запихивают Сухорукова в УАЗик, замирает. Сухоруков не дается, пыхтит и упирается, черные брови от усердия почти скрылись в его пышной шевелюре.

– Та-ак, – замечая Стуликова говорит военком, продолжая утрамбовывать Сухорукова в УАЗ.

Стуликов от безысходности с надеждой роется в карманах и достает студенческий билет Мохова. Уверенно тычет им в сторону военкома.

– Ждем через годик-другой. Все там будем, – сообщает ему военком и бьет кулаком Сухорукова по почкам.

– Сука, – шипит Сухоруков не понятно кому, но глядит при этом ненавидящими глазами на Стуликова, и тут же на мгновение теряет концентрацию. Этим пользуются полицейские и окончательно запихивают тело Сухорукова в машину. Сухорукова увозят.

Стуликов, так и не покурив возвращается в дом и опасливо выглядывает в окно через занавеску.

В комнату входит Лизонька, веселая и довольная собой, но не видит Сухорукова.

– А где? – спрашивает она Стуликова неопределенно показывая рукой на диван.

– Ушел, – отвечает Стуликов, думая о своем. – Слава Богу.

– Как ушел? – Лизонька садится на диван. – Совсем?

– Надеюсь, – отвечает Стуликов и с нарастающим интересом начинает рассматривать как Лизонька разочаровано надувает губки. Садится рядом с ней. Говорит:

– А на что он тебе? С ним же все ясно.

– Думаете? – Лизонька старательно не замечает, как узкая рыба ладони Стуликова накрыла ее собственную мягкую, маленькую ладошку. У Лизоньки дрожит сердце. Она очень чувственная девушка. Еще ей интересно узнать, что же ясно с Сухоруковым.

– А че дверь нараспашку? Налетай, родственники, – в комнату входит Петрович и размерено начинает выкладывать из пакета хлеб, колбасу и бутылку водки. Хлопает по-хозяйски дверцей стоящего тут же громоздкого, как айсберг холодильника.

– Вы куда все делись? – с другой стороны в комнату вваливается трущий глаза Мохов. – О! Подкрепиться не мешало бы.

Мохов лезет в рюкзак и достает курицу-гриль в фольге, огурцы и россыпь золотистых конфет. Стуликов тренькает рюмками. Мужчины выпивают и закусывают. Лизонька чувствует себя брошенной – к столу не идет, сосредоточено тычет в экран смартфона маленьким пальчиком с аккуратным маникюром. Зачем она это делает не понятно – смартфон не ловит ни один из возможных сигналов.

Скоро под опытным руководством Петровича мужчины приканчивают пол-литра. Петрович настаивает на продолжении так как полкурицы еще живы и вообще хорошо, и мягко просит денег у Мохова. Мохов вроде бы не против.

– Это что такое? – громко и строго спрашивает женский голос, привыкший распоряжаться. Это вернулись с картохи хозяева дома. Пал Егорыч, номинальный глава семьи, бывший мастер на железной дороге, молчаливый мужик, осмотрел застолье и восхищенно засопел. Аглая Петровна – уверенная в себе пенсионерка, бывшая учительница физики в местной школе, цепко ухватила взглядом пустую бутылку и девицу, то есть Лизоньку, и начала наливаться скандалом.

– Аглаюшка, – зная характер сестры расцвел широкой улыбкой Петрович, – так родственники из города приехали. Встречаем.

– Это которые? – притормозила Аглая Петровна, внимательно рассматривая Моховых по очереди и вместе, а Пал Егорыч лишь крепко пожав присутствующим мужчинам руки, теперь нежно вертел в руках пустую бутылку из-под водки.

– Это не мы, – сильно стесняясь сказала Лизонька. – Товарищ, с нами был, но он отошел. За билетами, наверное, на станцию. Он родственник ваш. Из города.

– Какой еще родственник, Серега что ли? – двое суток проведенные за выкапыванием картошки и травоядный вид Моховых действуют на Аглаю Петровну успокаивающе. – А вы что в сухомятку то? Бутерброды эти. Кура. А ну, дочка. Пойдем. Ох.

Аглая Петровна уводит побледневшую вдруг Лизоньку на кухню. Петрович выгребает у Мохова купюры и летит в магазин за добавкой. Стуликов опять курит на улице. Пал Егорыч доброжелательно молчит. Молчит и Мохов. Ему после выпитого покойно. Еще он думает, почему хозяйка назвала Сухорукова Серегой?

***

Через несколько часов над разоренным столом витает дух добрососедства и любви. Аглая Петровна рассказывает историю своей семьи, поселка и страны, под едкие и короткие комментарии Петровича. Мохов внимательно слушает. Лизонька делает вид, что слушает, а сама под столом пихает ногой мужа намекая на последнюю электричку и старательно не замечает приобнявшего ее как бы невзначай Стуликова. Пал Егорыч выпивает методично и чаще других. За окном кажется уже начинаются ранние сумерки.

Неожиданно для всех распахивается дверь и на пороге возникает зловещая фигура в фуражке, а за ней маячит недовольное лицо со вскинутыми бровями. В комнату входят военком и Сухоруков.

Сухоруков, не снимая куртки сразу по-свойски проходит к столу, плюхается на диван рядом с Лизонькой и начинает жадно есть из ее тарелки. Военком солидно держит себя на пороге, но фуражку снимает. Стуликов незаметно прячется за спину Лизоньки.

– Проходи, че встал-то, – говорит Аглая Петровна. – Видишь, родственники приехали. Картошку всю убрали.

– Картошка – это хорошо. Нужное дело. А у нас понимаешь ошибочка вышла, – военком снимает шинель, приглаживает пятерней взмокшую челку и садится рядом с Петровичем. Достает непонятно откуда бутылку коньяка и ставит ее на стол, к прочим стеклянно-графинным возвышениям. – Мы как бы с извинением. Разведка просчиталась в этот раз. Неудобно вышло, да.

Сухоруков недовольно бурчит набитым ртом. У него на шее вздуваются свежие царапины. Он ищет глазами Стуликова и прикидывает его физические параметры. Сухоруков не прочь подраться. Но позже.

***

Вечер. За окном уже заметно темно. Лизонька оказалась зажата между сидящим справа Сухоруковым и сидящим слева Стуликовым. Напротив, ее внимания требует Аглая Ильинична с солидным фотоальбомом в руках. Пухлый альбом наполнен до краев размытыми, пожелтевшими, с ажурными краями рамок блинами-физиономиями; или контрастными черно-белыми в три-четверти оборота портретами; или мутными выцветшими и изменившими цвет фигурами людей в полный рост, на море, за столом, в шапках и без, с обезьянкой и под елкой, в пиджаках и платьях в горох, по одному, по двое, по трое и коллективно. Те фотографии, что не вклеены, квашней лезут из альбома и царапают глаза тонкой, слегка смазанной каллиграфией подписей на обороте – «Илюше, на долгую память. 13.02.1976 года», например. Лизоньке жарко, неудобно и все равно, но она боится, что, если отвлечется от Аглаи Ильиничны спровоцирует конфликт мужчин, сидящих по обе стороны от нее.

Петрович тем временем просвещает Мохова, военкома и Пал Егорыча.

– Произошел вселенский взрыв – и это что? – спрашивает Петрович, активно жестикулируя одним пальцем, так как остальные крепко и ухватисто держат рюмку. – Как я понимаю до этого было целое, а взрыв разорвал целое напрочь. С тех пор все частицы находятся в движении. Предположим, пока только предположим, ничего не утверждаем и не оскорбляем ничьих чувств, что Вселенная – это есть Бог. И вот этот Бог разметался всюду. Везде Бог. В каждой травинке и камушке. Особенно в каждой душе. Душа получается частица Бога и есть. Что значит тогда смерть? Душа перестает суетиться, вот это вот броуновское движение прекращается, отлетает от тела и складируется там в Чистилище в ожидании чего-то… чего? И вообще стремиться к покою, как бы возвращению в целое. И вот когда все души соединятся, тогда-то Бог восстановится окончательно, и Вселенная опять замрет. В благодати.

– Очищающий ядерный удар, – согласно кивнул военком.

– Интересная теория, – сказал Мохов.

– Мохов! – вдруг раздался крик Лизоньки. Она вскочила со своего места, одновременно сбросив руки Стуликова и Сухорукова со своих коленок. Лизоньке надоело. И эта пожилая женщина с ворохом фотоотпечатков, и этот пряный аромат натопленного дома, множества тел, кухни, лекарств и два разгоряченных навязчивых поклонника, и Мохов, который действительно ничего не замечает, а мог бы.

– Идем, идем, – Мохов с сожаление поднялся. Ему как раз хотелось остаться. Он шагнул к Лизоньке и тут взгляд его упал на стопку фотографий в руках Аглаи Петровны.

– Погодите-ка, погодите, – Мохов заметно побледнел и взволновался. – Что это? Откуда это у вас?

– Наше, – по старорежимному провинциально и смешно пугается Аглая Петровна и прижала к себе фотографии.

– Отдайте! –кричит Мохов. – Дайте посмотреть!

Но Аглая Петровна еще крепче прижимает фотографии к груди. Вокруг стало тихо. Сухоруков и Стуликов только поднявшие зады от дивана синхронно плюхаются обратно, военком отворачивается, Петрович наметанным глазом идентифицирует на столе острые предметы и только Лизонька не растерялась:

– Ты одурел, Мохов, – зло и четко говорит она.

– Лизонька, там мой папа, – Мохов тычет толстым, коротким пальцев в грудь Аглаи Петровны. Та следит за направлением пальца и на миг ослабляет хватку.

– Вот же, вот, – Мохову все-таки удается вырвать одну фотокарточку. На ней изображен мужчина, ничем не примечательный, но очень похожий на Мохова. Можно сказать это сам Мохов и есть, если б не разница лет в тридцать физически налипшая на потускневшую фотографии.

– Родная кровь, – шепчет, расчувствовавшись Аглая Петровна и фотографии выпадают из ее рук, растекаются по полу, как волна по пляжу.

– Вот это да! – Петрович радостно бьет Мохова по спине кулачищем. Следует общее недоуменное веселье, состояние, когда на душе хорошо и свободно, но ты не знаешь почему. Аглая Петровна объясняет всем желающим:

– Это ж Виктор, племянник мой и Петровича вон. Он же в городе жил. Инженер. Умный был. Женился, а жена от него ушла с малюткой. К другому. А он бросил все, уехал. В Петропавловск-Камчатский, на край света. Так связь и прервалась.

– Да, у нас с мамой только эта его фотография и осталась, – Мохов любуется на отца. Отец на фотографии любуется на Мохова. – Где он теперь?

– Пффф. Тоже проблема. Так в «Одноклассниках» сидит поди, – презрительно фыркает Сухоруков. После посещения военкомата недовольное выражение не покидает его лицо.

– Есть у меня там один знакомый. На Камчатке. На рубежах, так сказать, – доверительно сообщает военком ни к кому не обращаясь, но строго глядя на Сухорукова, перед которым он с одной стороны чувствует себя виноватым, а с другой не очень. У военкома такое чувство что он что-то не доделал, что-то забыл. – Я, конечно, не могу точно говорить, где он там конкретно и что. Но можно поспрашивать. Найти человека не проблема. Там же все на виду. Режимный регион.

– Подождите у нас же Лизонька оттуда. С Петропавловска, – обретший отца Мохов счастлив.

– В Петропавловске-Камчатском полночь, – шутит на гулком общем фоне Стуликов, но поймав на себе заинтересованный взгляд военкома замолкает.

На свет извлечен пошарпанный ноутбук, завернутый в скатерть, и вся компания сгрудилась вокруг него, даже недовольный Сухоруков. Лишь Лизонька смотрит в черное окно. Ей невыносимо.

– Вот он, – через какое-то время кто-то говорит возбужденно. Следуют возгласы, радостные восклицания, смех.

– Лизонька, – зовет взволнованный Мохов. – Папа мой нашелся.

Лизонька нехотя отрывается от созерцания непроглядной тьмы за окном и идет к столу. Ей уступают место. Мохов счастлив.

– Этого не может быть, – говорит Лизонька, меланхолично глядя в экран. Там изображение полного мужчины. Он улыбается, а на носу поблескивают очки. – Это мой настоящий папа. Ну, Мохов, я же тебе рассказывала эту историю – мама его бросила, как только родила меня. Мы и не общаемся вовсе. Раз в год может. Он вообще такой, со странностями.

– А тот, на свадьбе, – Мохов обескуражено прочищает линзы на очках футболкой.

– А тот – отчим. Ну, Мохов, я же тебе говорила, – Лизонька с раздражением захлопывает крышку ноутбука, на что Аглая Петровна неуверенно крякает.

– Да, это бред какой-то, – Лизонька с отвращением смотрит на мужа.

– Как же так? – Мохов не до конца осознает происходящее.

– Сестра с братом, это ж надо, – вдруг зло хохочет в полный голос Сухоруков.

– А ты вообще кто? – вдруг спрашивает молчащий весь день и вечер Пал Егорыч глядя мутным глазом на Сухорукова. Он мало уже что понимает, но чувствует исходящее от Сухорукова злорадство. Петрович сообразительно прячет лежащий на краю нож со следами сливочного масла на острие.

– Отсрочка у него, – поясняет военком. – Пока отсрочка.

– Ты кто такой! – продолжает не спрашивать даже, а утверждать Пал Егорыч.

– Да, я на самом деле дома перепутал, мои то родственники на другой улице живут. Сухоруковы. Ну вы что, не знаете их что ли, – Сухоруков отступает на всякий случай за стол.

– Да, помолчи уже, – Аглая Петровна мягко шлепает ладонью мужа по голове. – Разговорился. Нашелся Виктор-то. Вот радость. И детки его.

Мохов плачет. Лизонька, как заиндевела, стоит не шевелясь. Военком шарит глазами по комнате – что-то он забыл, или кого-то. Стуликов между тем испарился.

– За это надо выпить, – подводя итог говорит Петрович.

***

Ночь. Дом давно спит. Скрипнет вдруг кровать в комнате Стуликова. Храпит мелодично Аглая Петровна. Мучается любовным жаром и похмельем Сухоруков. Всхлипывает во сне Мохов.

Гостям постелено на полу. В комнате темно, только иногда, когда луна выглядывает из облаков на полу вспыхивает молочный сияющий квадрат окна. Проснувшийся вдруг Сухоруков, дождавшись, когда квадрат в очередной раз погаснет, ползет по направлению к Лизоньке и натыкается на спящего Мохова. Случайно будит его.

– Ты чего, – сонно интересуется Мохов.

– А ничего, – огрызается Сухоруков. – Вы вообще получается брат и сестра.

Сухоруков разочаровано отползает на свое место.

– Лизонька, – тихо стонет Мохов и поворачивается к жене.

А Лизоньки нет. Только смятое одеяло и аккуратно сложенная одежда на спинке стула. В комнате тихо, стучит вдалеке поздняя электричка, ветер перебирает ветки деревьев на крыше.

Content

Мирон Высота
Родная кровь