Сергей Скурихин

Плохой текст

Индексы

Говорю я плохо, гораздо хуже, чем думаю: буквы не успевают складываться в слова и падают из моего худого рта, словно бусинки с порвавшейся нитки. Зато я могу сочинять. Я сочиняю книгу. Это фантастическая повесть. Она всегда со мной, всегда в моей голове.

В комнате, где я лежу, два окна. Одно большое, вертикальное. В нём почти всегда темно, лишь иногда солнце проступает редкими пятнами или полосами. Другое поменьше и горизонтальное. Это телевизор. Он всегда настроен на один и тот же канал, где показывают торсы людей, разные картинки и текст, который исчезает быстрее, чем я успеваю его прочитать. Однажды мне повезло, и экран телевизора застыл, будто замороженный. Текста на нём было мало, так как большую часть занимал человек со смешно открытым ртом, а вверху были буквы, цифры и стрелочки. Стрелочка определяла цвет всей надписи: если она была направлена вниз, то – красный, а если вверх, то – зелёный. Под замершим человеком была целая строка, но я так и не понял, что в ней было написано. Я вчитывался в неё раз за разом, пока не пришла Мария. Она что-то сделала с маленькой чёрной коробочкой, которая стояла у телевизора, и его экран снова ожил.

Мария приходит ко мне один-два раза в день. Она приносит тазик с водой, мусорный пакет и сероватые тряпки. Тазик с тряпками она ставит на табурет рядом с кроватью, надевает перчатки и задирает моё одеяло. Его, одеяло, она собирает на моей груди складчатым горным хребтом, из-за которого я не вижу нижнюю часть себя. И, судя по появляющемуся кислому резкому запаху, смотреть там не на что. Лицо у Марии каменеет, а движения становятся механическими. Сначала она, после небольшой заминки, выбрасывает в мусорный пакет бело-жёлтый свёрток, а потом намачивает в тазике одну из тряпок. Этой тряпкой, не забывая её иногда окунать в тазик, она делает по мне несколько продольно-поперечных движений. Затем Мария повторяет то же самое, но уже другой, сухой, тряпкой. Под конец, перед тем как разровнять горный хребет одеяла, она с усилием на меня что-то надевает.

Кормит меня Мария с ложечки. Жидкой смесью с комочками. Наверное, это каша. Впрочем, вкус я чувствую неважно, да и мне, в общем-то, всё равно. А заканчивается трапеза стаканом воды, который Мария, аккуратно наклоняя, держит у моего рта.

Не знаю как, но Мария с нами давно. Она появилась, когда ещё был жив отец. Молодая и наигранно весёлая она зашла тогда ко мне в комнату, чтобы познакомиться. Нет, в тот момент она сохранила и улыбку, и бодрость в голосе, но вот её глаза… Хотя, при чём тут её глаза? Я своих-то сто лет не видел и забыл уже какого они цвета. А Мария меня кормит, ухаживает за мной, и благодаря этому я могу сочинять свою книгу.

***

Командор «Зелёных» склонился над горизонтальной проекцией текущего сектора галактики. В рубке штабного корабля, кроме него, никого не было. Командор, не отрывая взгляда от карты, дал бортовой системе голосовой приказ: вывести на связь Старшего помощника.

– Да, мой Командор, – раздался приглушенный голос Старпома.

– Как прошла Ваша вахта?

– Штатно, мой Командор. Без происшествий.

– Можно без чинов. Что на участке шестнадцать двадцать три?

– Боевое развёртывание перед пространственно-временным прыжком завершено.

– Хорошо. Есть новые данные по Красным?

– Никак нет. Последние координаты я доложил Вам три часа назад.

– Благодарю за службу, Старпом. Отдыхайте.

– Служу Великому Звёздному Морю, мой Командор!

Приложив левую ладонь к сканеру, Командор открыл секретный файл с рапортом, в котором, как и всегда, была только одна строчка с набором букв и цифр: BTC 8657,26 -0,28%. Ему было очевидно, что «BT» – это Бетельгейзе. Неясным оставался только довесок «C» и используемая единица измерения в цифровой части координат.

«Что же это может значить: корпус, квадрат, квантование? – продолжил размышлять Командор. – По цифири тоже пока непонятно: в парсеках, даже с учётом процентной поправки, это огромное расстояние, и в этом случае привязка к системе Бетельгейзе утрачивает всякий смысл. Скорее всего, это величина выражена в астрономических единицах. Ладно, пусть Вычислители поработают, ведь они, хвала Информатору, никогда не ошибаются. Но как бы там ни было, по Конвенции сектор Бетельгейзе – это наша зона ответственности, и появление здесь Красных может означать только одно: противостояние из разряда приграничных стычек без опознавательных знаков переходит в фазу открытой и масштабной войны!»

***

Весь день по телевизору показывали одно и то же: с одного края – половинка человека, а с другого края – повторяющиеся картинки с людьми, которые опускали белые листы в большие прозрачные коробки. Моих красных и зелёных стрелочек не было. Вместо них мелькали строчки, где постоянно упоминалось слово «явка» и символ процента. Этим я был расстроен, можно сказать, раздражен. Я даже отказался есть, отвернув голову от ложечки, на что Мария лишь пожала плечами и унесла тарелку. Зато воду я выпил без капризов. Мария вытерла мне рот и подборок и быстро ушла.

Чтобы не смотреть на опостылевший видеоряд, я поднял линию взгляда на самый верх экрана, под рамку его пластикового корпуса. Именно там возникали цифры и стрелочки двух цветов, и именно они были так нужны мне сейчас.

Наконец, они появились, и я смог запомнить самое важное из этого Послания. Я всегда запоминаю только самое важное.

***

Командующий «Красных» снял голографические очки и, закрыв глаза, надавил пальцами на переносицу. Эта повторённая несколько раз процедура ему помогла: блики и пятна ушли. Давая глазам отдохнуть, он ещё минут пять смотрел на серую стену бункера. Потом Командующий водрузил очки обратно и сделал правым глазом кодовое движение для распознавания. Загрузив последние сводки, Командующий начал с тех, что были помечены как важные.

Вскоре в правом нижнем углу замерцал значок вызова. «Господин Командующий, получены сведения от Информатора», – доложил Старший лейтенант Службы межгалактической разведки. «Выводите по защищённому каналу», – приказал Командующий и сразу переключился, не дожидаясь уставного ответа от старлея.

Как и обычно, перед глазами Командующего проявилась всего одна строка, и в ней на этот раз значилось: AU 5750,00 +1,98%. Бывалый военный недоуменно прочитал донесение ещё дважды. «Неужели AU Микроскопа? Интересно, что Зелёным могло понадобиться в этом захолустье: сектор-то стратегического значения не имеет, да и до наших баз далековато?!» – сам с собой рассуждал в таком ключе Командующий, пока не получил доклад Аналитического центра. Их расшифровка координат совпала с его догадкой, и он, взбодрившись, направил видеовызов своему адъютанту.

– Господин Командующий! – гаркнул прямой как струна адъютант, точнее, его голограмма.

– Секретный приказ высшим офицерам штаба. По получении отправить незамедлительно.

– Слушаю, господин Командующий.

– В системе AU Микроскопа планируется выход из прыжка крупных сил противника. Приказываю Первому центру обеспечить в заданном районе установку гравитационных ловушек по схеме «Куб». Срок исполнения – сутки по времени Основной базы. Подразделения, задействованные в операции «Бетельгейзе», работают согласно ранее утверждённому плану. Конец приказа.

– Принял, господин Командующий.

– Выполняйте.

– Слушаюсь! Служу Бескрайней Вселенской Тверди!

***

Сегодня мне совсем плохо. В глазах постоянно темнеет, и я боюсь, что упущу Послание. Несколько раз я проваливался в какой-то то ли сон, то ли обморок, и даже видел в нём отца. По его лицу текли слёзы, и отец неловко вытирал их своими тёмными руками. Мне хотелось успокоить его, но я не мог остаться рядом. Мне нужно было идти. Мне нужно было увидеть буквы, цифры и стрелки. Мне нужно было запомнить их.

Пришла Мария. Она посмотрела на меня с тревогой и, как мне показалось, со смутной надеждой. От её еды и питья я отказался, но Мария не ушла. Она осталась в соседней комнате – я это чувствовал.

Послания всё не было. Я смотрел в телевизор и ждал. А тот постепенно, с каждым усилием моих глазных мышц, заполняла чернота. Наконец, он стал просто чёрным прямоугольником, за который потянула некая неведомая сила, и она, словно носок, вывернула меня вместе с комнатой снаружи вовнутрь. И стало темно и спокойно.

***

Командующий «Красных» в бешенстве швырнул очки в стену и рявкнул в сторону двери: «Адъютант!» Через секунду подчинённый замер на пороге. Адъютант был бледен, но стоял по-прежнему навытяжку.

– Да, господин Командующий!

– Чёрт побери, что со связью?!

– Господин Командующий, не отвечает ни одна из наших баз, так же как молчат и группировки кораблей. На связи только наш орбитальный модуль. Его навигаторы вот-вот сообщили, что их оборудование больше не видит соседние галактики.

– Что значит: не видит?

– То, что их больше не существует, господин Командующий.

– А что Информатор?

– Господин Командующий, этот канал закрылся.

– Вы свободны, – через паузу выдавил из себя Командующий и махнул рукой на адъютанта, прерывая тем самым его стандартный ответ.

Оставшись один, Командующий приложил большой палец правой руки к сканеру и достал из выдвинувшегося ящика стола табельное оружие. «И куда раньше смотрели эти слюнтяи-учёные? Столько денег выделяется на их телескопы с компьютерами, и всё зря. Вселенная у них, видите ли, погибает. И это сейчас, когда под Бетельгейзе можно окончательно решить вопрос с Зелёными! – ворчал он, любовно протирая платком ствол и рукоятку. – Эй, адъютант, прибери за мной».

***

– Мой Командор, наши колонии не отвечают. Молчит Метрополия и флот. Утрачена связь с Информатором.

– Тогда Старпом, мы летим в Метрополию!

– Это невозможно, мой Командор. Наши карты не соответствуют текущему состоянию вселенной. Мы не знаем координаты входа и выхода.

– Значит, ложимся в дрейф.

– Слушаюсь, мой Командор… Разрешите вопрос?

– Можно без чинов. Разрешаю.

– Скажите, это… конец?

– Для Старпома и Командора, видимо, да. А дальше кто знает?..

***

Мария огляделась в непривычно пустой комнате. Затем подошла к кровати и, вместе с подушкой, одеялом и простынёй, скрутила матрац в неплотный рулон. Верёвкой, связанной из двух поясов от старых халатов, она стянула этот рулон и прислонила его к кроватной спинке.

Сама она присела на табурет, что стоял рядом. С минуту или две Мария сидела с отрешённым видом, пока мельтешение на экране не вывело её из этого состояния. Она встала и выключила телевизор в тот самый момент, когда на смену рекламному блоку пришли биржевые новости и бегущая строка с индексами валют, драгметаллов и крипты.

КАК КОШКА С СОБАКОЙ

Всё началось в тот день, когда хозяева Эрьки – двухгодовалого мопса – принесли домой серого котёнка. Это была четырёхмесячная кошечка. Поначалу она боялась всего, даже собственного отражения в зеркальном шкафу-купе, и всё пыталась забиться в какой-нибудь самый укромный угол. Но, видя, что с ней играют, что её кормят и ласкают, кошечка быстро освоилась и стала буквально с каждым часом всё активнее и активнее заявлять свои права на новую территорию.

Жена, в отличие от мужа и Эрьки, не могла нарадоваться на нового члена семьи и, проштудировав соответствующие ресурсы интернета, уверенно заявила, что порода этой кошечки – египетская мау. Сходство действительно наблюдалось: и по форме мордочки, и по жидким кисточкам на ушах, и по пепельно-серому окрасу с пятнами на животе и поперечными полосами на лапах. С выводом супруги муж предпочёл согласиться, так как ему в этот момент было не до споров: задерживая дыхание, он нёс первую порцию породистого дерьма к унитазу. Надо сказать, что кошечка вообще оказалась на редкость пахучей, и в их квартире к амбре взрослого мопса добавилось ещё несколько новых «ароматов».

Поначалу Эрька воспринимал мяукающую жиличку как досадную, но временную случайность. И он даже проявлял некоторое джентльменство по отношению к ней: уступал место у своей миски с водой, пропускал вперёд. Хотя, следовало признать, что определяющим фактором в его поведении был обычный игнор – нежелание связываться с этим «мелким недоразумением».

Но дни шли, а серый комок и не думал исчезать из жизненного пространства Эрьки. Более того, освоившаяся на новом месте кошка быстро начала демонстрировать свой хищный нрав. Под видом игры она делала засады на мопса и набрасывалась на него, используя для этого имеющиеся высоты в интерьере квартиры. Если атака производилась спереди, то кошка своими не по возрасту длинными лапами пыталась обхватить Эрьку за то место, которое можно было лишь условно назвать шеей. И при этом она норовила укусить собаку за ухо или за одну из складок на лбу. Если наскок бы сзади, то она, один в один как охотящаяся тигрица из фильмов «Нэшнл джиографик», фиксировала лапами круп мопса и впивалась зубами в завитушку его хвоста. В такие моменты жена, спасая любимца номер один, брала четырнадцатикилограммовую тушку на руки и удовлетворённо заявляла, что поведение кошки полностью соответствует описанию древнеегипетской породы. А Эрька, пребывая во временной безопасности, смотрел на хозяев полным печальной укоризны взглядом.

Для мопса настали чёрные времена: его густая шерсть и изрядный слой жирка, конечно, спасали от длинных и тонких, как иглы, когтей кошки. Но налаженный быт, который, как он был уверен, налаживался исключительно под него, откровенно давал трещину. Дома Эрька перестал играть, потому что любой своей активностью тут же привлекал внимание серой бестии, и объектом игры, только уже чужой, сразу становился он сам. От существа, которое было его в десять раз легче и в три раза меньше, Эрька позорно спасался бегством. Лишь уличные прогулки оставались для него последней отдушиной, ведь во время них всё было так же, как и раньше…

***

Вот только суарийцев нам здесь не хватало! Мало того что вне жилища они постоянно путаются под ногами, так ещё и здесь от них покоя не будет! Наглые и циничные бездельники, не имеющие ни малейшего представления о долге, о служении, о преданности, наконец! Носятся со своим паршивым «Я», как с писаной торбой! Чёртовы индивидуалисты – это они погубили нашу планету! Это из-за них мы сидим теперь в существах низшего порядка и вынуждены питаться омерзительным сухим кормом! Это ж надо: мы, которые строили города размером с полконтинента, теперь гуляем по графику и бегаем за какими-то грязными палками!

Мм-да… Впрочем, это лучше, чем быть холодной космической пылью. Хорошо ещё, что наши учёные успели тогда кодированным лучом отправить Сознание Расы в сторону соседней галактики! Но и тут не обошлось без подлости от суарийцев, которые ничего и никогда не могли сделать сами! Они своими ментоскопами подключились к нашему единому передатчику, и… нам снова приходится терпеть их рядом с собой. Наказание какое-то, ей богу! Нет, были бы мы сейчас в теле покрупнее да поклыкастее, то порвали бы это серое ничтожество как грелку! И земляне бы нас не остановили!..

***

Мило. Мило. Мило. Уйгирийцы. И здесь эти долдоны. Жаль, а хотелось пожить в своё удовольствие. Впрочем, кому тут не повезло – ещё вопрос… Хорошо, что здесь они в тельце добродушного увальня, и об этот плюшевый пуфик надо будет обязательно поточить коготки! В конце концов, нужно же как-то поквитаться за то, что они своим дурацким научно-техническим прогрессом угробили отличную планету! Свои дороги они тогда проложили сквозь наши саванны и сдавили нас бетонными заборами городов. Но мы тоже кое-чему у них научились: мы наблюдали, мы подглядывали, мы хитрили.

Надо сказать, что этих прямолинейных чурбанов было несложно обвести вокруг пальца. Но остановить их мы не могли: у нас не было столько железа и огня, ведь раньше нам этого никогда не требовалось. То, что силой мысли мог делать любой из нас, уйгирийцы делали только скопом, но они всегда были вместе и всегда заодно, а мы, увы, – порознь. Ладно, пусть не все, но многие всё же успели спасти свои души, когда был брошен Последний Клич. Но и добра нет без худа, потому что спастись мы могли только вместе с нашими извечными врагами-соседями…

Что ж, подходи ко мне поближе, дружок, не бойся.

***

Однажды вечером Эрька и Серая в одном углу ели персональный корм из персональных мисок. Сделав их общее фото на смартфон, жена с умилением произнесла: «Ну вот и подружились, хоть и кошка с собакой!»

ПРОБКИ

Летом восемьдесят шестого пацанву рабочего посёлка Юбилейный захлестнуло новое увлечение – игра в пробки, за которой недавние школяры стали проводить всё своё законное время на улице. История умалчивает о том, кто был автором этой игры и разработчиком свода её правил. Скорее всего, это был производный микс из бильярда, бабок и футбола, который сформировался в голове какого-то прирождённого массовика-затейника.

Для игры в пробки требовался относительно ровный участок поверхности площадью от двух квадратных метров. Отлично подходили утрамбованная земля, уложенные бетонные плиты или асфальт во дворе. Состязались два человека. Каждый со своей пробкой, которая выбрасывалась на отдалении от снаряда противника. Ходили поочерёдно. Ход – удар ногой по своей пробке, при этом били, как правило, щёчкой. Задача – попасть своей пробкой по чужой, то есть выбить сначала одну жизнь из пробки оппонента, а потом и все оставшиеся. «Безжизненная» пробка доставалась победителю в качестве трофея.

Каждая игра в зависимости от «веса» пробок и темперамента игроков имела свой тактический рисунок. Но всегда находился один из двух играющих, кто первым шёл на обострение и перемещал свою пробку в зону досягаемости для прицельного вражеского удара. Классификация самих пробок, а все они различались по количеству жизней, была довольно-таки сложна. Часто для «оценки» нестандартной пробки её владельцу приходилось прибегать к помощи «экспертов» из числа зрителей, что так же нередко заканчивалось в итоге массовой потасовкой.

«Пешками» в этих «шахматах ногами» были маленькие пробки от тюбиков с зубной пастой – белые ребристые усечённые конусы. Они назывались «солдатиками» и имели всего одну жизнь. Если в углублении такой пробки обнаруживался штырёк, предназначавшийся для вскрытия защитной наклейки на горловине тюбика, то она уже переходила в ранг «матросика» и стоила на одну жизнь больше. Крайне редко, но встречались цветные «солдатики» и «матросики» от тюбиков заграничного производства. Как правило, они были красного либо зелёного цветов и представляли ценность больше коллекционную, чем игровую, так как имели всего по три жизни. Начать игру с обычных «солдатиков» было оптимальным вариантом для пацанов, которые ранее не встречались на полях пробочных сражений. Таким образом, каждый из них мог оценить уровень тактической и технической подготовки другого, а проигрыш не был критичным ввиду незначительности потери.

Далее шёл пласт основных игровых пробок, ценовой диапазон которых составлял от пяти до тридцати жизней. Это были «принцы» и «слоники» от флаконов с мужскими одеколонами «Саша», «Шипр», «Кедр». Это были красновато-розовые коренастые «тортики» от узких стеклянных бутылок из-под болгарского кетчупа. Обширное семейство «тракторов» открывали чёрные крупноребристые пробки от клея «Момент». Если такую пробку прокатить было по земле, то после неё оставался след как от гусеницы трактора. Собственно говоря, это и было основным определяющим признаком для всего семейства. На стыке с «тракторами» располагались «танчики». Последние отличались чуть большим количеством жизней и брутальным внешним видом, например, имели не круглую форму, а многоугольную. Так же как и для легчайшей весовой категории, пробки-середнячки имели жизненные надбавки за нестандартный цвет и нетиповую форму.

А элитой пробочного мира являлись изделия по закупорке ёмкостей с иностранным парфюмом. Это были позолоченные или посеребрённые фигурные пробки. Шарики назывались «полумарсиками», «марсиками» и «юпитерами», зауженные в центре цилиндры – «венерами», а какие-нибудь сложные призматоиды, так те просто шли с приставкой «супер». Ценники здесь начинались от пятидесяти жизней и легко доходили до двухсот. Основную массу среди тяжеловесов составляли шарообразные гладкие «марсики», но если по поверхности такой пробки шёл ребристый выступ, то она уже имела право именоваться «юпитером». Конечно, тут больше просматривалась аналогия с кольцами Сатурна, но ребята этого факта не знали, так как астрономия преподавалась в старших классах. Напротив, космическое слово «Юпитер» в улично-дворовом обиходе было распространено широко, потому что так назывались популярные ижевские мотоциклы.

Если с оценкой по размеру и по злату-серебру было всё понятно, то наличие на крутой пробке вензелей, чередующихся насечек и прочих элементов декора здорово осложняло приход сторон к консенсусу по количеству добавляемых жизней. Счастливый обладатель красивой пробки мог с ходу зарядить плюс двадцать к номиналу, но не каждый его противник мог на такое согласиться. И начинались длительные и ожесточённые споры, пока стороны, наконец, не договаривались о справедливой величине.

Дуэль полновесных «марсиков» могла растянуться на несколько дней. Всё-таки выбить сто жизней, особенно при игре с переменным успехом, было не самой простой задачей. Участники заигрывались до темноты, вплоть до принудительного препровождения домой родителями. В таком случае текущий счетчик жизней фиксировался по каждой пробке, а утром следующего дня партия продолжалась. В своей начальной и средней фазе такие противостояния большого зрительского внимания не привлекали. Как правило, кроме самих игроков, было ещё по одному-два наблюдателя с каждой стороны. Зато когда остаток жизней в одной из элитных пробок падал до десяти, то вокруг ристалища мигом собиралась толпа со всего посёлка. Все боялись пропустить «эпохальное» событие, как золотистый «марсик» перекочует из одного полиэтиленового пакета в другой.

«Суперов» на весь посёлок было меньше десяти штук, но на них и не играли. Эти пробки служили для подчёркивания статуса успешного игрока, а в крайнем случае, становились базой для натурального обмена. При удачном торге проигравшийся мог взамен одного «супера» получить «разнокалиберный боекомплект» из пробок и тем самым снова вернуться в строй. Впрочем, имели место и уличные легенды про то, как некий пацан с Индустриальной, имея в кармане лишь одного «солдатика», в итоге «раздел» лучшего игрока посёлка, у которого было аж целых два «супера»!

Но кроме накала азарта, было в этих дворовых баталиях и немало юмора. Всегда находились ребята, которые приходили не столько поиграть, сколько позабавить публику, а самим себе отхватить немного шутовской славы. Такие пацаны приносили большие невзрачные пробки от пластиковых канистр. Эти пробки часто были грязные, желтовато-белёсого цвета, и по единому классификатору они проходили как «жабы». Какой бы здоровой «жаба» не была, она не могла иметь большее пяти жизней, а за сильную грязь парочку пунктов могли даже скостить. Впрочем, никаких споров в подобных случаях не возникало, ведь это был элемент комедийного шоу, которое сам бог велел запустить в скучновато проходящий турнирный день.

Тогда балагур выходил в центр площадки и бросал вызов: «У меня только жаба. Кто играет?» В девяносто девяти процентах из ста против выставлялся «солдатик». Это было классическое дерби, в котором все болели за храброго «солдатика». Хотя если рассудить здраво, то у крупной и неповоротливой «жабы» шансов на победу было куда меньше, так как она представляла собой отличную мишень. Такой потешный бой собирал народу даже больше, чем финал битвы пробочных титанов, и всегда заканчивался одинаково: под гогот, свист и смешной детский матерок маленький белый «Давид» добивал пропахшего бензином «Голиафа». Но симпатии толпы к победившему «солдатику» вовсе не распространялись на его владельца. Наоборот, он, как новый хозяин «жабы», становился теперь объектом насмешек и был обязан в соответствии с неписанным кодексом чести таскать эту стрёмную балду среди прочих своих трофеев, пока другой пацан не выиграет её в честном бою.

Вот таким и запомнилось это лето восемьдесят шестого пацанве рабочего посёлка Юбилейный. Оно пролетело под шарканье ног, шуршание пакетов с пробками и возгласы: «Есть! Попал!.. Нет! Не было касания!.. Какой на фиг супер?! Это обычная стожизка!.. Меняю трактор на трёх матросиков… Э, убирай! Она с трещиной… Капец! Оттуда не достать…»

А через год игра в пробки забылась, словно её и не было. Она пришла из ниоткуда, погостила недолго в мире детского воображения и ушла в никуда. С тюбиков и флаконов, к удовлетворению взрослых, перестали пропадать пробки, а из дворового ребяческого гвалта исчезли забавные пробочные названия. В умы, сердца и души пацанов пришли новые игры, новые увлечения. И процесс этот было не остановить…

***

Боевой крейсер центаврийцев завис между орбитами Марса и Юпитера. Из членов экипажа в рубке находились двое, остальные отдыхали после прыжка.

– Перфект-адмирал, что мы делаем в этой глуши? – спросил тот, что был ориентирован вертикально.

– Как давно Вы закончили академию, адъюнкт? – вопросом на вопрос ответил тот, что был распределён горизонтально.

– Перфект-адмирал, тринадцать румбов назад.

– Оно и видно, адъюнкт. В НАШЕ время обсуждать приказы было не принято.

– Перфект-адмирал, просто этот приказ больше похож на ссылку, нежели чем на охрану наших дальних рубежей.

– А Вам, видимо, не терпится попасть на мясорубку под Бетельгейзе, адъюнкт?

Сигнал тревоги, прокатившийся по кораблю, прервал этот спокойный и неуставной разговор двух служак: начальника и подчинённого. Адъюнкт быстрым движением конечности вывел панораму обзора в триста шестьдесят градусов. Прямо по курсу дрейфа корабля, рядом с Марсом, возник гигантский объект непередаваемой формы. Адъюнкт даже с противоестественным удовольствием успел подумать, что это, возможно, вражеский крейсер или транспорт, но бортовая система распознавания идентифицировала его как «полукед правый, размер 36, ГОСТ 9155-79, СССР, Земля, Солнечная система, рукав Ориона, галактика Млечный Путь, Местная группа галактик, комплекс сверхскоплений Рыб-Кита, Галактическая нить Персея-Пегаса».

Объект стремительно рос, и Марс уже был всего лишь небольшим тёмным пятном на его фоне. Столкновение этой планеты и объекта было неизбежно и через мгновение оно произошло. Марс легко, как пушинка, сорвался со своей орбиты и, ускоряясь, понёсся в направлении соседа – газового гиганта. И когда система навигации корабля выдала расчётную траекторию движения красной планеты, то было уже поздно.

– Перфект-адмирал, мы не успеем активировать установки для прыжка! – паниковал тот, что распался на несколько вертикальных фрагментов.

– Вы разве не к этому стремились, адъюнкт? – вопросом на вопрос ответил тот, что был по-прежнему распределён горизонтально, и про себя добавил: – Вот тебе и тихое местечко в системе жёлтого карлика!

НА ЗАПЧАСТИ

– А он вообще рабочий?

– А Вы объявление внимательно читали?

– Ну да. Написано, что умерла несъёмная батарея.

– А перед этим большими буквами: НА ЗАПЧАСТИ!

…

– Сколько ремонт будет?

– Без понятия. Обратитесь в ремонтные конторы. Симптомы описаны в объявлении.

…

– А плата в нём живая?

– Ага. Дышит и шевелится. Откуда я знаю?..

Примерно так последние дни приходилось отвечать Григорию на звонки по объявлению о продаже своего телефона. Около двух недель назад приключилось несчастье – китайский смартфон Григория, отслужив до этого три года без нареканий, начисто перестал реагировать на зарядное устройство. Хороший знакомый из сервиса на эту беду дал добрый совет, что проще и быстрее будет приобрести другой аппарат. И Григорий, переместив симку в древний кнопочник, дал в интернете честное по цене и по сути объявление о том, что «пациент скорее мёртв, чем жив».

Реакция людей, заинтересовавшихся предложением, сначала просто обескуражила, и у Григория сложилось впечатление, что сопроводительный текст в объявлении можно было не писать вовсе, потому что звонили исключительно те, кто читать не желали или не умели, а из всего потока мировой информации воспринимали только числа и картинки. Если на «старте продаж» Григорий ещё обстоятельно и вежливо рассказывал каждому позвонившему «историю болезни» телефона, то позднее, узрев бесплодность своих объяснений, стал откровенно ёрничать. Несколько его ответов даже балансировали на грани хамства, но вместо раскаяния Григорий тогда почувствовал странное удовлетворение, словно он был продавщицей в ещё советском продмаге, которая только что осадила очередного покупателя.

Но дни шли, а телефон всё никак не продавался. Более того, на интернет-доске под его объявлением даже успели появиться два негативных комментария, в которых адекватность самого продавца, определённо, ставилась под сомнение.

Нет, не то чтобы Григорий сильно рассчитывал на деньги от продажи сломавшегося гаджета. Просто он по жизни старался придерживаться правила «Дяди Федора» о том, что перед покупкой чего-то нужного требовалось сначала продать что-то ненужное. И когда к концу второй недели звонки практически сошли на нет, то Григорий малость загрустил…

Этот входящий вызов был не только незнакомым, но и непростительно ранним для утра субботы. Хоть древний кнопочник и стоял на беззвучном, но он стал с противным жужжанием елозить по прикроватной тумбочке. Григорию ничего не оставалось, как зажать трубку в кулаке и тихонько, чтобы не разбудить жену, выйти на кухню. Там он прикрыл за собой дверь, сел за звукопоглощающей завесой холодильника и нажал на кнопку приёма.

Голос звонившего был тих и подчёркнуто вежлив. Поздоровавшись и извинившись за столь ранний звонок, голос сразу спросил насчёт актуальности объявления.

– Да, ещё продаю, – полушёпотом ответил Григорий.

– Простите, а Вы не запомнили точную дату и время, когда телефон вышел из строя?

– Кажется, в позапрошлый вторник, вечером.

– Значит, тринадцатого числа… А в котором часу вечера?

– В районе полвосьмого, – процедил Григорий, начиная уже раздражаться в «предвкушении» следующего дурацкого вопроса. – А вы характер неисправности по дате и времени определяете?

– Нет-нет, что Вы. Это всего лишь небольшое уточнение. Не волнуйтесь, мне нужен именно Ваш телефон! Мы можем встретиться сегодня где-нибудь на нейтральной территории?

– … Да. Через дом от меня есть кафе «Венера». Только оно открывается в десять.

– Тогда в начале одиннадцатого там? Вас так устроит? Кофе с меня!

– Хорошо. Меня Григорий зовут.

– Очень приятно, Велемир. Не забудьте, пожалуйста, взять с собой телефон. До встречи!

***

Внешность у обладателя «нафталинового» имени была соответствующая. Велемир был небольшого роста, практически лысый, с мелкими невыразительными чертами лица. Ему одновременно можно было дать и сорок, и шестьдесят лет, но Григорий больше склонялся ко второй части возрастного диапазона. Этому немало способствовало то, что одет был Велемир в мешковатый деловой костюм на пару размеров больше – подобные носили в пятидесятых годах прошлого века.

Найтись в кафе им труда не составило, так как они стали первыми утренними посетителями этого заведения. Григорий и Велемир зашли почти друг за другом и синхронно замялись, выбирая столик в открывшемся многообразии вариантов. В итоге они сели у окна в центре зала, и Велемир заказал два «американо».

Пока готовился кофе, Велемир вертел в руках почивший смартфон. Делал он это как-то неловко, и Григорию, наблюдавшему за его манипуляциями, подумалось совсем уж странное: что Велемир этот может вместе с его телефоном в любой момент рассыпаться на фрагменты, а то и вовсе исчезнуть. В душе Григория начала зарождаться тревога, но потенциальный покупатель решил прекратить это бесцельное верчение и вернул телефонный трупик хозяину. Тут официант принес две чашки с ароматным кофе, и Велемир, как бы характеризуя и саму сделку, и поданный напиток, нарочито бодро произнёс: «Отлично!»

Выждав, пока Григорий сделает пару глотков, Велемир перешел к сути.

– Григорий, обещайте, что Вы выслушаете меня и не будете резко реагировать, по крайней мере, пока я не закончу?

– Ну, допустим.

– Хорошо… Дело в том, что я не смогу Вам отдать за этот телефон деньги… Подождите. Да подождите же! Вы же пообещали, Григорий?!

– Две минуты у вас.

– Думаю, мне хватит… Так вот я в качестве расчёта не могу передать Вам ни деньги, ни золото, ни последний айфон, равно как и любой другой материальный объект, который имел бы для Вас ценность. Да и сам я сейчас всего лишь информационно-энергетический сгусток, правда, имеющий некоторые свойства материи, но тем не менее материей не являющийся.

– Слушайте, это прямо-таки фантастика! Вам самому не кажется, что для отжима дешёвого китайского смартфона, к тому же нерабочего, эта легенда несколько крутовата?!

– Ваш скепсис понятен, но мне нужно, чтобы Вы мне поверили… Иначе погибнут миллиарды моих соплеменников!

– Какой ужас. А соплеменники, видимо, уже ждут вас у ближайшего ломбарда?

– Нет. Соплеменники смогли лишь определить координаты источника излучения в параллельной, то есть Вашей, вселенной. Параметры самой волны для нас пока остаются неизвестными. Но источником этого излучения, и тут сомнений быть не может, являлся Ваш телефон.

– Ай-ай-ай, какая жалость! Я, знаете, до поломки не успел подключить межвселенский роуминг. Всё никак не соберусь позвонить двоюродной тётушке в пятое измерение.

– Напрасно иронизируете… Неявный заводской брак, который был заложен при сборке Вашего телефона, привёл, скорее всего случайно, к тому, что перед окончательным выходом из строя тот сгенерировал волну определённой длины и частоты. Эта волна пробила пространственно-временные слои и угодила прямиком в наше солнце – затухающий красный гигант по Вашему классификатору. Теперь родное светило активизировалось, и всей нашей цивилизации грозит пусть не скорое, но уничтожение!

– Что вы говорите?! Если даже бракованная китайская штамповка смогла натворить столько дел в космосе, то на Земле-то будущее уж точно за Поднебесной.

– Григорий, геополитические расклады в Вашем отсталом мире нас не интересуют. Нам нужен лишь Ваш телефон, чтобы создать анти-волну и тем самым остановить губительные процессы в теле нашей звезды! Через несколько дней мы вернём Вам точную копию этого устройства, только с улучшенной батареей и пониженным удельным коэффициентом поглощения электромагнитной энергии. Иными словами, Ваш телефон станет безопаснее и будет дольше работать. Решайтесь!

– … Вы знаете, Ве… Велемир, вот уже две недели я не могу продать этот чёртов телефон. Возможно, неисправность там такова, что мне не удастся выручить за него даже символические деньги. И всё это время мне звонят лишь странные персонажи, которым прочитать текст объявления до конца – и то лень. Мне это всё уже порядком надоело… Я знаю, что сейчас полно ушлых людей и технологии развода не стоят на месте, но ваши фантазия и изобретательность однозначно заслуживают поощрения… Пожалуй, я отдам вам его. Будем считать, что это моя плата за кофе… Забирайте! – Григорий одним глотком допил уже остывший напиток и вышел вон.

***

Неделя пролетела незаметно: дом – работа, работа – дом. Вечерами Григорий читал отзывы на популярные модели бюджетных смартфонов и искал лучшие ценовые предложения в интернет-магазинах.

Сперва Григорий, конечно, жалел о субботней «сделке» в кафе: считал, что поторопился, корил себя за несвойственный порыв. Но течение будней преподносило ему много новых «мелочей жизни», и эта нелепая история с телефоном постепенно отошла на дальний план. А в выходные Григорий всерьёз нацелился на покупку нового детища китайской радиоэлектронной промышленности…

В субботний полдень, когда Григорий уже собрался выходить в рейд по салонам связи, в дверь позвонили. На пороге стоял курьер, державший в руках коробочку, на которой Григорий сразу узнал логотип крупной федеральной компании по экспресс-доставке грузов. Григорий машинально расписался в бланке, где в качестве отправителя значилось некое ООО «Волна» из города Краснотурьинска. Пребывая в недоумении, он закрыл за курьером дверь, прошёл на кухню и взрезал ножом упаковочный скотч на коробке.

Велемир его не обманул: под картонной крышкой, сдавленный брусками пенопласта, лежал тот самый телефон! Не веря своим глазам, Григорий нажал на кнопку включения и аппарат мгновенно ожил! Операционная система загрузилась тоже непривычно быстро, и яркий экран загорелся новой картинкой на обоях. Это, несомненно, была фотография, сделанная на встроенную камеру, но пиктограммы, которые были поверх, не давали её толком рассмотреть. Тогда Григорий зашёл в Галерею изображений и сразу же наткнулся на этот снимок – последний из имеющихся.

Нижнюю половину фото занимала желтая табличка с какой-то сероватой «прихваткой» слева. На табличке геометрически выверенным шрифтом было по-русски написано: «СПАСИБО ГРИГОРИЙ». А над табличкой, вверху, раскинулось невероятной красоты звёздное небо с бурым диском чужого солнца на нём…

ТРИ ХИБАРЫ

На улице Гвардейской, прямо напротив Центрального рынка, испокон века стояли три хибары. Возможно, что эти полуразвалившиеся бревенчатые срубы когда-то были добротными пятистенками. А сейчас они всем своим видом угрюмо напоминали о ещё недавнем в исторической перспективе прошлом города, в котором дерево являлось основным строительным материалом. Шли года, сменялись поколения, а развалюхи эти неуступчиво стояли и стояли в окружении надвигающихся многоэтажек, словно три гнойных прыща посреди аккуратно подстриженной в модном барбершопе бородки.

Со временем их дырявые крыши полностью провалились вовнутрь, а геометрия стен утратила изначальную прямоугольность – словно неведомая сила растащила их в стороны и вглубь, затягивая нижние венцы под землю. Их перекошенные окна были давно заколочены бельмами грязных фанерных щитов. Правда, и смотреть-то в этих бывших домах было не на что, кроме мусора и испражнений. Три убогие хибары навсегда уже застряли в минувшем, а будущее им и не требовалось. Но своей нынешней неприглядностью они упрямо бросали вызов, казалось, самому обновлению жизни, самому течению времени!

Некоторые активно неравнодушные граждане, что из числа местных жителей, годами писали гневные письма в профильные инстанции с требованием о немедленном сносе всего этого безобразия, позорящего лицо как микрорайона, так и города в целом. Но в ответ они получали лишь дежурные отписки про дефицит бюджета и отсутствие заинтересованных инвесторов. Дело в том, что в хибарах, когда это было ещё возможно, кроме собственников с семьями, успели прописаться и их многочисленные родственники. И теперь, чтобы ветхое жильё снести, город должен был за свой счёт предоставить всем этим людям жилплощадь новую, причём по согласованию с каждым переселенцем. Денег таких в казне не было, да и само подобное мероприятие не сулило чиновникам никаких личных выгод, а одни только хлопоты. Поэтому городская администрация в данном вопросе применила старый восточный подход с российским колоритом, то есть изображала деятельность на бумаге, оставаясь по факту в нулевой точке.

Конечно, бездействие властей устраивало далеко не всех, и как следствие, каждая из этих хибар не единожды горела. Неизвестно, что стояло за теми поджогами: радикализм местных активистов, костры уснувших бомжей или интерес строительных компаний к земельному участку в центре города, где прекрасно можно было бы воткнуть одноподъездную свечку. В равной степени грешить можно было на многое и на многих, но вот что странно: огню никогда не удавалось спалить эти хибары дотла. Хоть у них серьёзно обгорали углы и стены, а тлеющий мусор с остатками сгнивших полов и крыш чадил так, что в округе невозможно было дышать, но всё равно эти чёрные корявые срубы оставались стоять, демонстрируя городу свою почти франкенштейновскую живучесть.

***

Их миссия подходила к концу. Когда-то на Базе работало полтора десятка сотрудников, но к текущему моменту их оставалось только двое. Зилог и Ихис были старожилами, ещё из того, первого десанта. Триста лет назад по местному времени они вместе с остальными десантниками и построили на торговом тракте эту Базу, замаскировав её наземную часть под постоялый двор. Место было выбрано не случайно. Рядом не имелось населённых пунктов, за исключением нескольких удалённых деревушек, а торговый путь, тянувшийся с запада на восток, был среди окрестных лесов и болот единственной транспортной артерией.

В задачи персонала Базы входило только наблюдение, фиксация полученных данных и их последующий анализ. Перечень параметров и аспектов, по которым исследовалась жизнь аборигенов, был исчерпывающе широк. По сути, Базу интересовало всё: язык, кухня и одежда, обычаи и традиции, эмоции, поведенческие привычки и мотивации, товары и их количественно-качественный состав, деньги, оружие и технические приспособления, а также прочее, прочее, прочее…

Первый корабль из дома прилетел через сто лет. Он забрал с собой отчёты и две трети штата. К тому времени уже не было потребности в таком количестве сотрудников, так как на полную мощность заработали универсальные модули по обработке информации. Да и аборигены, честно говоря, за сто лет не сильно продвинулись в плане прогресса: они по-прежнему ездили на лошадях и так же были скоры на расправу с себе подобными, вот только в их вооружении акцент явственно сместился от холодного оружия к огнестрельному.

За первый век вахты Зилогу встречались разные типажи из числа поднадзорных. Были тут и разбогатевшие разбойники, ставшие уважаемыми купцами, были и разорившиеся купцы, которые превратились в отчаянных разбойников. Но всех этих людей, часто таких разных, объединяло одно общее качество – им всем было нужно что-то новое, и они к этому неведомому новому стремились всей душой, легко рискуя и своими, и чужими жизнями. Цивилизация аборигенов была ещё слишком молода, любопытна и жестока, и в этом Зилог находил особую её прелесть, которая была, увы, уже давным-давно утрачена его сородичами на родной планете…

Второй борт пришёл так же через сто земных лет. На нём, забрав накопленные данные, улетели ещё трое коллег, а Зилогу с Ихисом был доведен приказ: полностью прекратить любые личные контакты с наблюдаемым миром и перейти на изолированный режим работы в подземных отсеках Базы. По прогнозу Расчётного Центра местное человечество входило в полосу масштабных войн и революций, и для соблюдения Принципа Абсолютного Невмешательства руководство вынуждено было пойти на эти жёсткие меры, ограничивающие свободу персонала.

К новой вводной Зилог с напарником отнеслись с пониманием. Дисциплина есть дисциплина, иначе бы они никогда и не попали в десант. К тому же одна из здешних деревушек за двести лет неожиданно разрослась в небольшой город, который с каждым годом подступал всё ближе и ближе к расположению Базы. Поэтому решение свыше хоть и не обсуждалось, но и так было единственно верным. Зилог и Ихис не спеша проверили все наружные датчики, камеры и сенсоры и спустились вниз, закрывшись на следующие сто лет за фальшстеной погреба…

Постоялый двор в общем-то недолго пустовал без хозяина, пока один ушлый абориген не прибрал к рукам ничейное хозяйство. Правда, для этого ему пришлось закопать в соседнем лесу парочку особо настырных конкурентов. Вскоре новый домовладелец обзавёлся семьёй и скотиной, разбил огородик, и над укрытием Зилога и Ихиса вновь зазвучали людские голоса и крики домашних животных. А потом, через несколько десятилетий, на это место и вовсе пришёл город, который, не останавливаясь, продолжил шагать кварталами дальше.

На памяти Зилога за последние сто лет на постоялом дворе сменилось множество обитателей. Да собственно говоря, и сам постоялый двор давно уже утратил этот статус: он стал просто тремя жилыми домами, которые заселила разношёрстная публика. А люди наверху рождались и умирали, женились и разводились, съезжались и разъезжались, даже не подозревая о существовании сложнейшего технического комплекса под их ногами!

Первый тревожный звонок прозвучал лет двадцать назад, когда датчики Базы зафиксировали у соседей сверху повышенный эмоциональный фон, который был не только позитивным, но и общим. Оказалось, что городская администрация приняла решение о сносе этих аварийных домов с предоставлением всем жильцам квартир в новостройке, возводимой неподалёку. До окончания строительства оставалось ещё чуть больше года, и осчастливленные люди стали ждать. Но надеждам тем сбыться было не суждено, и вместо хибар на слом пошёл весь привычный уклад их жизни. Вихри разразившейся тогда социальной бури разорвали все отношения и прежние договорённости, а в новый дом, который кое-как достроили, заехали уже совсем другие люди и на других основаниях. Эта бытовая несправедливость, похоже, и выбила из обитателей хибар остатки воли, чем предопределила их последующее скатывание на самое дно общества.

Конечно, Зилогу было жаль этих людей, но для функционирования Базы ситуация развивалась в благоприятном ключе. Количество собранной и обработанной информации на третьем отрезке работы на порядок превысило объёмы предыдущих этапов вместе взятых. Следовало признать, что местная цивилизация сделала большой рывок в своём развитии, и казалось бы, всё интересное было только впереди, но Зилог и Ихис уже устали от этого мира и считали дни до прилёта транспортного корабля…

И вот, точно по плану и ни секундой позже, Зилог принял на пульте управления сигнал от транспортника, зависшего на орбите. Пробежавшие по экрану строчки сообщили Зилогу, что миссия на этой планете подошла к концу, и в течение местных суток им с Ихисом требуется подготовить полную эвакуацию комплекса…

***

– Петровна!.. Снесли всё-таки!.. Да ничего! В окно выгляни! – пожилая женщина, стоявшая на балконе многоэтажки, кричала в мобильник: – И как тихо всё сделали! Ты ночью что-нибудь слышала?.. Нет? Вот и я то же… И котлован, смотри, какой глубокий выкопали… Ведь всё могут сделать, когда захотят!

ПЛЯСКИ КАРЛИКОВ

Нет, не то чтобы Русинов ностальгировал по СССР. Скорее, его раздражала та антисоветская пропаганда, которая сочилась теперь из каждой информационной и медийной щели. В ней, пропаганде этой, чекисты массово не гибли на фронтах, а были лишь казематными палачами собственного народа, и конечно, в ней не было места ни науке, ни космосу, а наличествовали только кастрюли и калоши на полупустых прилавках магазинов. Разве что советскому спорту не доставалось от сегодняшних лидеров мнений: его позиции для их критики были недосягаемы, особенно на фоне современных допинговых «рекордов».

Причины этой нескрываемой ненависти Русинов понять не мог, ведь Родина, как бы она не называлась, была для него данностью, как сила притяжения, без которой костяк любого человека просто не может сформироваться. Да и за что было мстить сейчас умершему колоссу? За то, что в тысячах построенных городов с заводами и больницами, с театрами и школами коммуняки не удосужились открыть ни одного торгово-развлекательного центра с фуд-кортом и боулингом? Или за число жертв «кровавого режима», которое с каждым обвинительным заявлением увеличивалось в геометрической прогрессии, многократно опережая рост самого народонаселения в те годы?

Нет, в этой растиражированной злобе угадывалось Русиновым что-то выморочное и искусственное, но при этом гаденькое, как вкрадчивый шёпот взяточника. Он знал, что эти мутные потоки то ли полуправды, то ли полулжи направлены вовсе не на него. Его-то как раз «перевербовывать» было бесполезно: он хорошо помнил то время и в общем-то ему симпатизировал. А идеологи новой антисоветчины боролись за умы и души людей молодых, видимо, пытаясь тем самым взрастить целые поколения оцифрованных манкуртов. В предложенных обстоятельствах Русинов чувствовал себя пугалом на колхозном поле – поле, которое накрыла стая саранчи. С одной стороны, он ничего не мог бесчисленным нападкам противопоставить, но с другой стороны, лично ему ничего и не угрожало.

Поначалу, слушая или читая пропагандистские выпады, Русинов от возмущения лишь скрипел зубами. Потом пару раз решился написать контркомментарии, но под натиском набежавших ботов вынужден был либеральные чаты покинуть. В итоге он перестал смотреть некоторые телеканалы, а в интернете переключился строго на ресурсы единомышленников. Но душевное спокойствие к Русинову не вернулось. Наоборот, он стал существовать в осознании неприятного вывода о том, что химеры далёкой и забытой гражданской войны будто ожили и вернулись, что духи «корнетов Оболенских» и «комиссаров в пыльных шлемах» материализовались в онлайн-пространстве, только сменив маузеры на клавиатуры. И хоть эта информационная война находилась в состоянии вечного пата, когда два закрытых лагеря стояли друг напротив друга, изредка перекидываясь словесным дерьмом, всё равно Русинову было неуютно и тревожно. А ещё ему почти каждую ночь снились карлики…

***

Только к вечеру карлики смогли забраться на левый ботинок. Уставшие, почти измождённые, они расположились на ребре широкой подошвы, чтобы перевести дух и подкрепиться. Они достали наггетсы, коричневую газировку, и стали сосредоточенно восполнять истраченные на подъём силы.

Карликов было семеро: старший из них выделялся возрастом и дорогостоящей альпинисткой экипировкой, остальные же были помоложе и снаряжены попроще. Перекус быстро вернул энергию в их маленькие тела, и карлики разом оживились, уже готовые к непринуждённой трепотне.

– Нет, Вы только посмотрите, и это они называли обувью?! Резиной воняет как от тракторной покрышки! – начал беседу старший карлик.

– А его брюки?! Это же дерюга, мешковина какая-то! – поддержал другой карлик, услужливо передавая старшему новую баночку с газировкой.

– Мешковина?.. Это что в Черногории? – отреагировала на незнакомое слово молодая карлица, которая за тыканьем в смартфон прослушала начало разговора.

– Ага, ты ещё скажи – в Сербии, дура! – выпалил карлик с жидкой чернявой бородкой.

– Ну зачем так, коллега?.. Мешковина – это, деточка, такая грубая ткань, из которой шьют мешки для картошки. Им ведь, сами понимаете, было не до шелков, – примирительно ответил старший карлик, просвещая молодежь.

– А-а-а – протянула карлица в ответ, испепелила чернявобородого презрительным взглядом и снова уткнулась в телефон.

– А сколько времени он здесь лежит? – чуть ли не хором спросили три карлика, различающиеся друг от друга только цветом шапочек.

– Да уже почти тридцать лет… А ведь мы выстояли тогда! Не дрогнули!.. Теперь же всё в Ваших руках! – принялся было декламировать старший карлик, взгляд которого затянула мечтательная поволока, а подбородок выставился вперёд.

Но остальные карлики напутственный настрой старшего вниманием не поддержали. Кто-то из них достал портативную колонку, и вскоре над биваком зазвучали танцевальные мегахиты. Молодые карлики сразу пустились в пляс, и для каждого из них в этот момент перестало существовать что-либо иное, кроме музыки, бьющей в самый мозжечок…

***

Русинов проснулся раньше, чем обычно. Часы показывали около шести утра. Он лежал, глядя в потолок, и ждал, когда «выветрятся» остатки нелепого сна. Тут на кухне захрипело радио, точь-в-точь как раньше в родительском доме. Спросонья Русинов ещё не успел сообразить, что его-то радиоточка была давным-давно отключена, как услышал музыку. Эту мелодию невозможно было спутать ни с какой другой, но её исполнение всё же немного отличалось от привычного. А когда, вслед за коротким вступлением, мужское и женское многоголосие грянуло: «Союз нерушимый…» – то на этом месте Русинов проснулся окончательно!

КАВЭЭНЩИК

Жену в роддом Славик отвёз под утро. Хоть по медицине у неё всё было нормально, а УЗИ последние разы уверенно показало мальчика, Славик всё равно не мог избавиться от душевного тремора. Он стоял дома у кухонного окна и ежеминутно заглядывал в телефон, который пока молчал.

Щелчок вскипевшего чайника вывел без пяти минут отца из ступора. Конечно, грамм сто коньячка зашли бы сейчас куда лучше, чем кружка кофе, но Славику предстояло ещё садиться за руль. Такси для него было не вариантом – в такой день хотелось всё сделать самому.

Он сел за стол, рядом с дымящейся кружкой положил телефон и задумался. Для любого нормального мужчины первенец – это серьёзная веха, точка инициации, окончательный переход в мир взрослых. И Славик, потягивая кофе, машинально стал подводить пусть промежуточные, но всё же итоги своей пока ещё не очень длинной жизни – жизни, по которой он был кавээнщиком.

Родился Славик в небольшом поволжском городке, там же окончил школу на четыре-три, а в семнадцать лет подался в областной политех за дипломом инженера-проектировщика. Буквально с первых недель обучения в вузе Славик стал активным участником студенческого КВНа. Сначала играл за поток, потом за факультет, а затем попал и в основную институтскую команду, которую, надыбав где-то спонсорских денег, вузовское руководство даже отправляло на пару-тройку межрегиональных турниров. Выступили они тогда неплохо, правда, дальше полуфиналов так и не прошли. И то ли спонсоров не устроили полученные результаты, то ли сказались последствия очередного финансового кризиса, но альма-матер, сменившая уже к тому времени табличку на университетскую, к дальнейшей поддержке весёлых и находчивых сильно охладела.

На третьем курсе Славик взял академ: многие месяцы придумывания номеров и оттачивания шуток места для правил и формул в его голове не оставили совсем. Родителям он тогда ничего не сказал, а остаток года прожил какой-то полукочевой жизнью, как в цирке шапито. Он ездил по городам и городкам, выступал за другие команды, писал на заказ тексты и даже натаскивал новичков. Раздолбанные жигулёнки и боковушки в плацкартах, старые ДК с не всегда трезвой и адекватной публикой, дешёвые еда и алкоголь и постоянное смущение за несвежесть своих носков, даже когда не нужно было разуваться, – всё это были приметы тех весёлых и безденежных дней, которые «цыганским табором» уносили Славика всё дальше и дальше от обывательских стандартов.

Лишь через год Славик признался родителям, что забрал документы из универа и что будет заниматься теперь только КВНом. Конечно, родительская любовь от этого факта не потускнела, но во взгляде отца появилась какая-то застывшая горечь, как осознание того, что сынок-то, похоже, не удался. Это больно задевало самолюбие Славика, но и от финансовой поддержки из дома он отказаться не мог: на те копейки, к тому же негарантированные, что приносила его самодеятельность, прожить было невозможно.

Наверное, Славик так и сгинул бы в «братской могиле» несостоявшихся звёзд КВН, если бы случай не свёл его с давним знакомцем – редактором одной из региональных лиг. Тот сообщил Славику, что одна из команд-середнячков находится в стадии обновления и ищет фронтмена, а также пообещал замолвить словечко в случае его согласия. Естественно, что Славик согласился и, как оказалось, не прогадал. Новая команда и стала тем коньком-горбунком, на котором Славик смог «доскакать» аж до Вышки. И хоть медаль с новогодней ёлки он не получил, но зато приобрёл множество полезных связей и успел чуток помелькать на телеэкране.

Сейчас Славику, резиденту популярнейшего комедийного шоу, это время казалось далёким и даже романтичным. Он уже несколько лет как перебрался в столицу, где наконец-то решил вопрос с собственным жильём. На малой же родине Славик появлялся редко: последний раз в прошлом году, когда знакомил Катю с родителями. Тогда его старики организовали скромное застолье, пригласив ещё немного родни и знакомых – всех этих тёть Валь и дядь Жень, которых Славик помнил с детства. Посидели своим кругом, недолго, но душевно. Все они знали, чем занимается Славик, и видели номера с ним по ящику, но за столом почему-то вспоминали всё больше моменты из «Шурика» и «Бриллиантовой руки». Маме эти повороты разговора заметно импонировали, ведь получалось, что творчество сына как бы является продолжением и развитием славных традиций отечественного юмора. А отец же всё больше молчал и смотрел себе в тарелку.

Именно в тот день Славик почувствовал, что несмотря на его взлетевшие ввысь доходы – огромные по меркам этого городка, родители, даже мама, по-прежнему испытывают за него, Славика, какую-то неловкость. Он догадывался почему, но эти мысли не вязались с его теперешним статусом успешного комика, и правильнее их было отогнать, что Славик и сделал. А на следующий день он, оставив маме внушительную пачку денег, уехал вместе с Катей в Москву…

Воспоминания разбередили старые болячки, а хотелось позитива, и Славик, прекратив копаться в прошлом, переключился на будущее. Грядущее же рисовало ему сплошь умилительные картинки: как он подносит ложечку к перепачканной мордашке; как он с карапузом в комбинезоне гуляет по заваленному рыжими листьями лесу; как он демонстрирует сыну лайфхак по забиванию гвоздей. Были в этом «видеоряде» и задачки с яблоками и грушами, и совместные зарубы на приставке, и даже первый разговор «про это». Славику сразу сделалось хорошо и тепло на душе, а вторая кружка горячего кофе согрела ещё и тело. Он продолжил предаваться счастливым грёзам, моделируя разные локации и сюжеты, пока в своей фантазии не дошёл до одной сцены.

Видение поразило Славика реалистичностью и детальностью, он даже запомнил ход секундной стрелки на настенных часах. Ему привиделось как подросший уже сын, десяти- или двенадцатилетний, насупив брови, что-то смотрел в планшете. Тут жена позвала их с кухни обедать, и чадо, с некоторой неохотой отложив игрушку, пошло мыть руки. Славик же не смог сдержать родительского любопытства и коротко глянул на экран гаджета, где смазанный паузой застыл видеоролик. Это было старое видео с комедийным номером из их телешоу – визитка Славика, его первый большой успех, его закрепление в «обойме».

Тот самый скетч. Про фекалии и дворника. Он тогда так убедительно изобразил пахучую субстанцию, что звукорежиссеру даже не пришлось включать закадровый смех. Да, в мороке этого видения Славик не забыл, как они с коллегами по цеху выдавали подобные номера конвейером, как они раз за разом, словно бесстрашные акванавты, штурмовали всё новые глубины пошлости и дурновкусия и даже не думали останавливаться на этом пути.

Славик физически ощутил как липкий и жгучий стыд перехватывает его дыхание и тянет куда-то вниз, словно камень шею утопленника. Он попытался было отыскать внутри себя те верные, искренние слова, которые сыну всё объяснят, да только не нашлось у него таких слов. И Славику захотелось немедленно разломать и выбросить планшет, но тот почему-то зазвонил, причём его любимым рингтоном.

Оказывается, несмотря на волнение и лошадиную дозу кофе, Славик всё-таки прикорнул. Вернувшись в реальность, он судорожно принял вызов, поднёс телефон к уху и… расплылся в улыбке.

«ЛЮБОВЬ – ЭТО НЕ ШУТКА»

Почему-то вспомнился тот день, хотя и первая памятная дата, и вторая уже давно прошли… Мне было тогда шестнадцать. Заканчивались летние каникулы перед выпускным классом, самая серединка августа. Отец решил взять меня на ночное дежурство в наше садоводство – это когда на коллективную защиту урожая по графику выходили представители от нескольких участков. Времена приближались смутные – страна готовилась к лихому развороту, правда, мы об этом даже не подозревали. А пока же нам, дежурным садоводам, нужно было гонять воришек – алкашей из окрестных деревень, которые повадились по ночам выкапывать картошку. В общем-то не столько гонять, сколько одним фактом своего присутствия отбивать у тех желание зариться на плоды чужого труда.

На подобных дежурствах я уже бывал. Мне нравилось ходить вместе с мужиками и слушать их взрослые разговоры за жизнь, разбавленные редким, но к месту, матерком. Обходов всегда проводилось несколько, а последний, в котором я уже обычно не участвовал, был глубоко за полночь. Конечно, по правилам дежурить полагалось до самого утра, но многим на следующий – рабочий – день приходилось засветло возвращаться в город, а до него ещё пилить без малого двадцать километров. Впрочем, среди обходчиков частенько находился отпускник или пенсионер, который всех заверял, что будет бдеть до рассвета и если что, то поднимет шум.

В тот день всё было так же как и раньше. Уже вечерело, в августе темнеет быстро, и мы с отцом, закончив работу на участке, пошли в домик ужинать. Домик у нас был добротный: не то чтобы большой, но зато кирпичный и даже двухэтажный. Правда, роль второго этажа играл облагороженный чердак, с которого можно было выйти на маленький балкончик. Также как и на первом этаже, наверху имелось спальное место, но ещё там на длинных и слегка раскоряченных ножках стояла радиола «Rigonda». Её я постоянно включал, чтобы найти рок-музыку или какую-нибудь интересную радиопостановку. Помню я долго тогда не мог поймать ничего приличного на волнах и, раздосадованный, остался на «Маяке». Отец уже разогрел на плитке ужин и поднялся, чтобы позвать меня за стол. В этот-то момент ведущий радиоэфира и сказал: что ОН погиб, что ОН разбился!

Я словно выпал из реальности. Точнее, мне хотелось вернуться в ту реальность, где не было этих слов, где не было этой правды, раздавившей меня железобетонной плитой факта! Отец тоже всё слышал – он произнёс что-то сочувственное, ведь родители знали про мои музыкальные пристрастия. А я в ответ лишь скривил лицо в идиотской полуулыбке: я всё ещё не верил услышанному, отказывался верить.

Боли, кажется, не было. Пришла лишь пустота: душная, тяжёлая, тягучая, словно стремящаяся засосать всего тебя без остатка. На радиостанции сразу поставил ЕГО песню, но я не мог её слушать, так же как и не мог есть в ту минуту. Я выключил радиолу и лёг на кровать. Я лежал, смотрел на скошенный потолок и думал. Думал про то, что ОН на своём «москвиче» всё-таки добрался до звезды, имя у которой есть в каждом земном языке.

Отец тогда всё понял: он поужинал один и ушёл на дежурство. Уже поздно ночью, вернувшись с последнего обхода, он тихонько поднялся наверх. Необычно долго – на несколько секунд – отец держал на мне свой взгляд. Я же, скрываемый полутьмой, сделал вид, что крепко сплю…

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Content

Сергей Скурихин
Плохой текст