Вельц Алла

Невидимая жизнь

Камень в кармане

Мальчик был фантазером. У мальчика были большие карманы и большой портфель. Сам мальчик был маленьким. И добрым. И фантазером.

Он, как и все дети, не любил засыпать и всегда откладывал это дело на потом, предпочитая рассматривать под одеялом картинки при свете фонарика. Голову наружу он высовывать опасался. Несмотря на то, что на тумбочке храпел кот, тени от веток на стене его очень пугали. За окном качался фонарь, за окном качались ветки, и все это было довольно страшно. Летом тени смазывались листьями в акварельные наброски, но зимой они были графичными, что делало их еще более зловещими. А вдруг кот не успеет проснуться?

У мальчика был рыжий папа и красивая мама. Папа был худой и смешной, мама была маленькая и строгая. Еще у мальчика был дядя – капитан дальнего плавания. Бородатый большой человек. Борода была огромная и рыжая, совсем не смешная, можно сказать – монументальная, но уютная для своих. Человек–дядя приезжал раз в год к мальчику в гости и привозил подарки. Шоколадки, жвачки, ремень с пряжкой-корабликом, огромную ракушку со звуком дальних островов внутри, тот самый фонарик. Папе обычно доставался вкусный табак, маме – коралловые бусы или другие неинтересные женские мелочи.

Последним подарком был камень. Дядя подарил мальчику тяжелый и ничем не примечательный камень, размером как раз с его ладошку, и уехал. Ушел в кругосветку. Мальчик, конечно, удивился, но решил пока не обижаться. Хотя ему очень хотелось получить хотя бы небольшую шоколадку.

Урок математики был самым скучным из всех, так что мальчик большую часть времени смотрел в окно – на черных ворон на снегу, на группу смешных первоклассников, сражающихся с лыжами и палками под предводительством дородной учительницы физкультуры Тамары Сергеевны. Справившись со снаряжением, отряд отправился к реке, которую тоже было видно из окна. Река дымилась черной лентой в оправе белых берегов. На ней покачивались сонные утки. Им в школу ходить было не надо.

Мальчик шагал по длинным-длинным улицам из школы домой и держал мерзнущие руки в карманах. На дне левого кармана лежал камень. Камень был подходящего размера не только для ладошки, но и для мальчикова кармана. Так что он там удобно лежал и ждал своего часа.

Когда было совсем холодно, мальчик ездил домой на трамвае. На трамвае номер четырнадцать с вечно румяным кондуктором и замороженными окнами. Мальчик прикладывал кулачок к стеклу, и на нем проявлялись следы младенческих ножек. Он добавлял им пальцы и смотрел в оттаявшие следы на проплывающие мимо фонари. Камень лежал на дне кармана и ждал, когда мальчик вернет руку на место. Чтобы окружить его теплом. Каменным теплом карманного дна.

Мальчик шагал по длинным-длинным улицам и замирал у каждого фруктово-овощного киоска. Была зима. Киоски были запотевшие изнутри. Размытые лимонные горы тепло светились, тугие гранаты передавали привет из Армении, мандарины обещали, что новый год обязательно будет лучше предыдущего. Мальчик хотел достать монетку, чтобы вложить ее в смеющуюся руку усатого продавца, но ошибся карманом и чуть не отдал ему камень. Потом монетка все-таки нашлась, и мальчик получил свой мандарин, тут же превратившийся в мороженое, которое можно было есть прямо с оранжевой глазурью.

Мальчик шел по длинной улице, держа в одной руке уменьшающийся мандарин, а в другой крутил камень. И вдруг чуть не поперхнулся. Потому что камень ему кое-что показал.

Это была рыбка.

Мальчик повернул камень, рыбка превратилась в пингвина. Мальчик повернул его еще раз, пингвин стал тюльпаном. Тюльпан, значит. Морская звезда. Заяц с тремя ушами. Монетка с неровными краями. Портрет Сальвадора Дали с одним усом. Морской котик в ботинках на босу ногу. Вот это да.

Трамвай номер четырнадцать был любимым трамваем не только мальчика, но и одного очень несчастного карманника. Который ничего не мог украсть. Потому что стеснялся. В тот день, когда было очень холодно, в трамвае было много людей. Человек несчастного вида в клетчатом пальто застенчиво оглядывался по сторонам. Он посмотрел в корзинку одной из старушек, из корзинки торчал рыбий хвост, румяный батон и палка колбасы. Старушка строго перехватила его взгляд. Он заглянул в раскрывшуюся сумочку худой женщины в очках, на дне виднелись книжка, пудра и небольшой кошелек. Он нерешительно потянулся, но женщина заметила, что сумочка открыта, и закрыла ее, к счастью не увидев его скромной руки.

На остановке, благодаря тому, что толпа схлынула, карманник увидел мальчика на задней площадке. Мальчик держал что-то в руке и внимательно на это смотрел. Обычно мальчики смотрят в окно, значит там должно быть что-то поинтересней. С улицы донесся звук сирены и визг тормозов. Мальчиково любопытство опомнилось, он быстро прогрел окно привычным способом, в этот раз не добавив пальцы, чтобы сэкономить время и ничего не пропустить. Камень пока вернулся в карман.

Карманник смотрел на потяжелевший карман мальчика и видел, как сквозь него просвечивает дымящийся пирожок, потом кошелек с монетками, потом небольшой бутерброд с докторской колбасой и сыром. Трамвай заскрипел на повороте. Карманник подумал о том, что не тряпка же он в конце-то концов.

Карманник бежал вдоль черной реки к мосту, держа одну руку в кармане. Он пробежал мимо группы малышей, бодро шагающей на лыжах за бодрой Тамарой Сергеевной. Она внимательно посмотрела ему вслед, и ее алые губы заалели еще сильнее. На мосту он остановился, отдышался и осторожно достал руку из кармана. Раскрыл ладонь и всхлипнул. Как и следовало ожидать, камень ему ничего не показал. И вообще это был КАМЕНЬ. А не кошелек с монетками. И даже не пирожок.

Он сжал камень в руке и изо всех сил швырнул его в реку. Утки удивились такому повороту событий и вспорхнули. Карманник шагнул в сторону продолжения своего грустного дня, поскользнулся и неуклюже, но стремительно перевалился через перила. Он летел вниз, утки летели вверх, все были несколько обескуражены.

Камень медленно опускался на дно. Карманник ворвался в воду и тоже стал медленно опускаться.

Тамара Сергеевна, обернувшись на звук, ахнула свистком, перепугав малышей. Мало кто знает, но в молодости она была чемпионкой области по заплывам в свободной воде. Карманнику в первый раз в жизни повезло.

Мальчик шагал по длинным-длинным заснеженным улицам и грустил. Опускал руку в карман, где ее никто не ждал. Останавливался у киоска, смотрел на лимонную дымку гор, и ничего не купив, шел дальше. Задирал под фонарями голову в жаркой шапке, смотрел на летящие на него концентрическими кругами снежинки, но не радовался им.

На теплой кухне Тамара Сергеевна гладила байковую мужскую пижаму, впопыхах оставленную давно сбежавшим мужем, и лукаво смеялась. Рядом с ней на табуретке сидел карманник, укутанный в одеяло, и что-то ей рассказывал, размахивая руками, от чего чашка с какао в его руке описывала опасные спирали. В результате очередного поворота сюжета клякса какао оказалась на пижаме. Тамара Сергеевна всплеснула руками. Карманник испуганно посмотрел на нее. Она, все взвесив, вернулась к своему смеху. Он смущенно засмеялся ей в ответ.

Мальчик шагал по длинным-длинным заснеженным улицам и грустил. Он ел свой ужин, делал уроки, играл с котом, но все это было так неинтересно, ведь у него больше не было: рыбки, пингвина, тюльпана, морской звезды, зайца с тремя ушами, монетки с неровными краями, Сальвадора Дали с одним усом и, конечно же, морского котика в ботинках на босу ногу. И много чего еще.

Камень лежал на дне. Над ним проплывали большие молчаливые рыбы. Над ним прошел мотор лодки. Лодка превратилась в баржу. Небольшая река превратилась в большую. Большая река превратилась в море. Камень вернулся туда, откуда пришел.

Мальчик лежал в кровати и смотрел на тени голых веток. Они качались в такт с качающимся фонарем. Кот храпел. Вдруг на стене появился, точнее, проявился слон. Мальчик удивился, но не слишком. Слон тем временем решил, что ему пора и превратился в контрабас. Контрабас – в большое дерево. В дупле дерева появился маленький сундучок, из которого вылезла смешная кудрявая собачка. Ее кудри превратились в клубы пара, который шел от большого корабля. За штурвалом корабля стоял дядя-капитан, огонек его трубки мягко светился оранжевой точкой в темноте большого и неизвестного моря.

Камень лежал на дне. Мальчик спал в своей кровати. Дядя улыбался и курил трубку.

Дерево и море

Вчера ночью я опять видела ее во сне. Мою старую добрую собаку с седым ухом. Мою огромную, мою маленькую, мою навсегда. Она бежала по пляжу, оглядываясь, проверяя, иду ли я следом. Я шла, я даже бежала, но не могла ее догнать.

Вчера утром я проснулась от прикосновения ее влажного носа к моей пятке, как обычно торчащей из-под одеяла. Она всегда так делала, чтобы разбудить меня и отвести на берег, пораньше, пока не растворилась кисельная пленка медуз. Каждое лето мы приезжали на море – к дяде и тете. Нам обеим здесь очень нравилось. И вот снова настало лето, и я приехала к ним.

Вчера утром я проснулась, осторожно села в кровати, подождала, пока сердце успокоится, и вышла на веранду. Дерево помахало мне веткой. Это самое толстое дерево в саду с незапамятных времен принадлежит мне. Зимой оно впадает в спячку, как медведь, иногда ворочается и рычит, иногда видит меня во сне. У него ко мне особое отношение. Только мне позволено в трудные минуты прижиматься щекой к его шершавой коре, прикасаться пятками к гладким, выступающим из-под земли корням, обнимать тонкими руками его слоновье туловище.

Фиалки, например, моих рук не выдерживают. Их бархатные листья превращаются в кашицу, а нежные соцветия – в дурно пахнущий шелк. На мне лежит фиалковое проклятье, и мне, похоже, от него никогда не избавиться, как и фиалкам от их участи. Хотя иногда тетя успевает их куда-то спрятать перед моим приездом.

Только слоновье дерево стойко переносит мои прикосновения. Ну и собака.

Теперь оно даже как-то поощряет их. Видимо, что-то чувствует. Видимо, беспокоится, буду ли я так же тосковать по нему. Хотя скорее это оно будет по мне, оно из той самой породы вечных деревьев, не помню, как они называются. Честно говоря, меня удивляет такой эгоизм, сейчас же моя очередь для тоски.

Ночами напролет я лежу в кровати с открытыми глазами, ловлю переплеты его ветвей в убегающих за угол световых следах редких машин и слушаю лай далеких собак, среди которых нет той, которая мне нужна. Ночами напролет я лежу в кровати с открытыми глазами, исследуя пустоту внутри, пытаясь найти в ней хоть что-нибудь. Наверное, все же стоить пойти к нему. Прижаться щекой, послушать гудение корабельных снастей, доносящееся из глубины его оплывшего организма, погладить кривую ветку – третью слева. Но самое большое несчастье сейчас – это прикоснуться босыми ногами к холодному полу. Полосатые туфли, как обычно, остались под столом на веранде. Только мои ноги, питающие пристрастие к теплу по ночам, останавливают меня на пути к дереву. Они разжигают во мне ненависть к его шуршащей, манящей, летящей сущности. Ну и в целом, я сомневаюсь, что оно поможет. Ночью не помогает ничего, кроме сна. Но он все время где-то задерживается.

Вчера утром, когда я уже пила на веранде чай с грушевым вареньем, освобождаясь под столом от полосатого плена, считая погибших за ночь мотыльков и складывая их в пустое пространство внутри, дерево ни с того ни с сего уставилось на меня в упор. Не подмигивая, не гримасничая, не выказывая признаков дружелюбного отношения, оно вперило в меня тысячеглазый взгляд глубочайших глубин и заставило застыть с серебряной ложкой во рту. Мне это не очень понравилось.

“Так, так”, – лихорадочно жонглировала я первым и последним пришедшим в голову словом, – “так, так”. Встала, села, встала, зачем-то схватила банку с вареньем и, вспомнив свою детскую прыткость, перелетела через забор. Кусок юбки повис напоминанием о былых играх в казаков-разбойников на краю нашей и вражеской территорий.

К счастью, в первый раз за это странное лето я встала раньше всех жителей побережья, и чужие владения оказались вне зоны надлежащего контроля. Поверив наконец в такое необычайное везение, я вынула ложку изо рта и осторожно поглядела в заборную щель на дерево, в упор поглядевшее на меня в ответ. “Ну ладно”, – подумала я, прихватила с соседского крыльца смычок их нудного сыночка, обеспечив тем самым своим домашним хотя бы один день тишины, и вышла к морю через их черный ход. Наш преграждало дерево, вытягивавшееся теперь изо всех своих столетних сил в рост и пытающееся поверх забора проследить мой маршрут.

День на море прошел вполне удачно. Я подремала, укрывшись от ветра за валуном, и во второй раз за утро проснулась от прикосновения влажного носа к голой пятке. Но это была не она. Это была какая-то чужая хромая собачка. Ее хозяйка строила вдалеке песочную крепость. Потом они обе ушли.

Свою собаку я тоже видела. Она бежала по пляжу, оглядываясь, проверяя, иду ли я следом. Я шла, я даже бежала, но не могла ее догнать. Я даже не успела прикоснуться к ее седому уху. Хотя бы кончиками пальцев. Потом снова открыла глаза.

Я доела варенье, закопала смычок в песок, набила банку полосатыми камнями. Походила по белой пене мятущегося моря, прилипающего мокрой юбкой к ногам. Три раза закинула в него ложку – так далеко, как только могла, и три раза оно принесло ее обратно. “Этому, в принципе, можно придать какое-то значение”, – подумала я и медленно пошла домой.

На веранде тетя, готовя вечерний чай, уже зажгла лампу, завлекающую мотыльков обжигающей кончиной и моим утренним ее оплакиванием. Дядя бродил по дому с веревкой в руках и искал стремянку. Дерево в темноте скрипело простуженным басом, вздыхало и звало меня. Наверное, хотело извиниться за свой топорный эгоизм.

“Что это было?” – спросила я, обхватив его с левого бока и вложив ухо в ямку между выступами в коре. Оно откашлялось, вздохнуло и преподнесла моей ушной раковине абсолютную, совершенную, непроницаемую пустоту. “Хочешь посоревноваться?” – улыбнулась я. Так мы стояли, я обнимала его, оно молчало внутри, но листья, как глаза, все выдавали. Так мы стояли, и так мне хотелось стоять всегда. Ни по кому не скучать, ничего не помнить.

Потом пришел дядя со стремянкой, приладил к самой толстой ветке качели и ущипнул меня за палец. “Качайся, оно весь год по тебе скучало”, – сказал он и вернулся в дом.

Контрабас в темном пальто

Из старой деревянной калитки неловко, примериваясь так и сяк, вышел контрабас в темном пальто. Калитка была в низкой стене, стена окружала тесноватый двухэтажный дом, дом был прилеплен к холму, холм возвышался в центре небольшого города.

Дом был зеленого цвета летом и бордового в остальное время, когда плющ оставлял от себя на память хрупкие черные трещины на его стенах. Холм только недавно сменил серую зимнюю кожу на свеже-зеленую, покрытую тонкими заплатками цветущих деревьев. Контрабас зашагал по тропинке, идущей сначала вниз от дома, а затем поднимающейся вверх в белесый туман яблонь и груш, там были и вишни, но как тут на ходу разберешь. Он прошел сквозь эту нежность и спустился к реке.

Река тоже была покрыта туманом, но уже влажным и не таким приветливым, и моста почти не было видно. Контрабас, поеживаясь, вступил в него и исчез.

Вдруг из ниоткуда вырвался синий трамвай с запотевшими окнами, контрабас отпрянул, трамвай пронесся мимо него, а потом заскрипел всеми деталями с дальнего берега, затормозив на остановке. Дойдя до середины моста, контрабас посмотрел на старые каменные ступени, которые вели вниз – на остров уток, лебедей и больших уставших деревьев. Он помедлил, но не спустился, пошел дальше.

На другой стороне моста к трамвайной остановке из тумана вышел человек с контрабасом на спине. Помедлил, посмотрел на часы, на расписание трамваев и продолжил свой неловкий путь.

В оркестровой яме было ярко, шумно и суетливо. Летали запахи поторопившихся тел, помад скрипок и размокших тростей духовых. Контрабас медленно вплыл и осел в углу, человек раздел его и обнял. Тот глубоко вздохнул. Другие контрабасы с неприязнью покосились на него. Он еще и вздыхает, вы только подумайте.

Скрипки одна за другой, как стая бабочек, вспорхнули с колен и легли на ключицы своих хозяев. Колени зажали виолончели. Дирижер нежно подпрыгнул и затанцевал. Контрабас низким тягучим голосом запел под смычком.

После спектакля, болтаясь под ногами, пожимая руки и смущенно отводя взгляд от округлых силуэтов скрипачек, человек дождался, пока зал опустеет, и вернулся за контрабасом. Остальные снова на них покосились, некоторые даже закатили глаза, нет, ну куда это годится. Приличные инструменты такого себе не позволяют.

На площадке мраморной лестницы человек на секунду задержался у зеркала, попытался поправить свои неуправляемые кудри, но ничего этим не добился. Он слегка подпрыгнул, чтобы контрабасу стало удобнее, и вышел в вечернюю морось.

Снова мимо прогремел синий трамвай с уютным желтым светом внутри, завернул за угол. Человек ускорил шаг, попытался перейти на бег, но контрабас замяукал от напряжения, и человек пошел ему навстречу, попрощавшись с дерзкой мыслью добраться до бара без опоздания.

Так они и шли вдвоем по железным следам, пока другой трамвай не нагнал их и не прогнал с дороги противным трескучим сигналом. И даже не остановился, чтобы их подобрать.

В баре было уже накурено, управляющий хмурился, но от пианиста пахло белым вином, а это обещало нескучный вечер и интересные импровизации, так что иногда бывает полезно и опоздать. Контрабас завибрировал в своем пальто от нетерпения. Человек улыбнулся ему, и они вдвоем поплыли из окна, к реке, над рекой, в туман, над туманом, над городом, по которому расползались последние трамваи, а по их следам шел контрабас в темном пальто, близоруко ступая в лужи.

Спустившись с яблочного холма и пройдя по тропинке вверх, он открыл калитку в стене и боком протиснулся во двор. Бордовый дом зажегся одним глазом, а потом и вторым, когда человек, оставив контрабас в комнате, прошел на кухню. Пока закипал чайник, покрывая испариной окно, человек смотрел во двор – на тени еще полупрозрачных веток, сплетающихся с отражением его кудрей. Старый рыжий кот тоже пришел на кухню и нагло заявил о своих правах.

Чайник пропел, человек дожевал бутерброд и вернулся в комнату. Контрабас уже согрелся и хотел поговорить о важном. Человек обнял его всем телом и спросил. Контрабас прильнул к нему и ответил шепотом. Ночь – не время для громких бесед, вокруг могут оказаться младенцы или грустные старики. Только коту это не мешало, ему даже немного нравилось подслушивать.

Утром, точнее днем, будильник вновь не справился со своей работой. Контрабас, выждав немного, пошевелился, кашлянул, хрипнул, все без толку. Пришел голодный кот и сел человеку на лицо, это помогло.

В оркестровой яме снова было душно, шумно, но нервно. В ложе слева кто-то тихо, но беспрестанно чихал, и это на премьере. Человек всегда очень бережно относился к людям в неудобных ситуациях, он сам в них часто оказывался и никогда не был уверен, жалеет ли его кто-то, отчего жалел себя и других еще сильнее. Но, в конце концов, и ему захотелось посмотреть, кто же устраивает это безобразие. Он поднял голову и чуть не ослеп от золотого сияния. Осторожно посмотрел еще раз, сквозь ресницы, сияние разошлось тонкими лучами и открыло милое нежное лицо, которое тут же чихнуло.

Больше туда он смотреть не решился, тем более что настала пора ударно потрудиться смычком, но сияние стояло в его глазах до конца спектакля, что несколько затрудняло чтение партитуры. Когда же он собрался с духом и поднял лицо после завершающей всеобщей ноты, ложа уже превратилась в самую обыкновенную комнатку из потрепанного бархата.

Пометавшись за сценой и послав проклятия неспешным любителям красивых люстр и фотографирования на фоне всего подряд, он наконец смог одеть контрабас, проворно потащил его вниз по мраморной лестнице, но все-таки задержался у зеркала – в тщетном порыве поправить непоправимое.

В толпе, вытекающей из театра, сияния не наблюдалось. Начало моросить, отчего ситуация стала еще неприятней. Мимо, словно издеваясь, прогремел неизменный синий трамвай.

Он завернул за угол как раз вовремя, чтобы увидеть, как в свет, льющийся на остановку из того самого трамвая, вступила, как на сцену, девушка с пушистыми золотыми волосами. Дождь мелкими каплями собрался на них, многократно усилив сияние. Она поднялась по ступеням, и весь этот свет захлопнувшимися дверьми вошел с ней. Сквозь запотевшее стекло задней площадки проявился ее золотой силуэт. И она, и весь этот свет подались вслед за скрежетом трамвая и стали медленно уплывать от его глаз, от его прерывистого дыхания, дрожащим перед ним мутным облачком, от контрабаса, вздохнувшего за спиной и умолкшего.

Утром коту не пришлось садиться человеку на лицо, человек лежал на диване в помятой одежде с раскрытой книжкой на груди и внимательно рассматривал трещины на потолке. Так что потребовалось всего лишь немного помяукать, чтобы он очнулся от своих непонятных грез и поплелся на кухню. Контрабас тоже не спал всю ночь, но по своим причинам. Все же хорошо быть котом, никакие душевные потрясения не могут повлиять на твой крепкий сон и здоровый аппетит.

И вновь из калитки вышел контрабас в темном пальто и, неловко ступая, пошел вниз по тропинке, и дальше вверх по холму сквозь стройные нежные ряды, к реке, через мост, притормозил на остановке, посмотрел на часы, оглянулся. Тут же из тумана вынырнул синий трамвай. Контрабас проворно забрался на заднюю площадку, с нетерпением огляделся, но внутри были только седая старушка в круглых очках с охапкой тюльпанов, подсматривающих из пластикового пакета, и всклокоченный дедуля в большом шерстяном жакете, громко кашляющий и читающий огромную газету. Человек с контрабасом так и простояли всю дорогу на задней площадке, контрабас смиренно, а человек – нервничая, смотря по сторонам и даже выглядывая из дверей на остановках.

Следующие дни продемонстрировали настоящие чудеса издевательства высших сил над людьми с тонкой душевной организацией. Пассажирами синего трамвая оказывались исключительно странные персонажи.

Крепко пахнущий бомж, выдавливающий взбитые сливки из баллончика прямо в свой довольный рот. Милый старичок с ладным и гладким, как его лысина, веслом. Нервно спящая девушка в грязных кедах, с большой вилкой на коленях, такой большой, что она казалась реквизитом из плохого фильма. Огромный бритый мужик с рыжей бородой и в килте с очень маленькой и очень трогательной розово-сиреневой дочкой. Упитанный молодой мужчина в желтом, увлеченно читающий толстую книгу черно-белых комиксов с утешительным названием "Из ада". Две громкие девушки и тихий парень, одетые по-праздничному, они, видимо, ехали на торжество, в честь которого парень всю дорогу усердно полировал ботинки собственной слюной.

И ни разу ни одного намека на золотое сияние. Хотя нет, один раз за заднюю площадку поборолся золотой человек – он работает в центре живой статуей, он никак не может сесть, он должен всю дорогу стоять, войдите в мое положение, я прошу Вас.

Но это не считается.

Так что все-таки ни одного.

И все ложи были бархатными и обыкновенными.

И каждый вечер теперь трамвай подъезжал к остановке, открывал двери, но человек, вовремя оказавшийся в желтом островке света, не поднимался ему навстречу. Двери закрывались, только глаза и кудри его на некоторое время оставались освещенными. Трамвай уезжал, и он шел по его следам в бар. И контрабас шел за ним.

Белое вино, наполнявшее пианиста, теперь только мешало, человеку не хотелось импровизировать, и дома он тоже перестал говорить о важном. Только много курил (какой штамп) и дурно спал (еще хуже), но вставал вовремя и торопливо спускался к реке.

В оркестровой яме было душно, шумно и нестерпимо скучно. Неплохая в общем-то музыка звучала, как заезженная и давно надоевшая пластинка, контрабас капризничал и требовал дополнительного внимания. Остальные контрабасы посмеивались в гриф и злорадствовали. В баре ужасно пахло сигаретным дымом, и люди все почему-то были неприятные, особенно женщины. Дома контрабас назойливо вздыхал из угла, а кот временами переходил границы дозволенного.

Как любое сильное желание, которое никак не исполнится, хотя давно уже должно было, оно вскоре начало есть человека изнутри и вызывать раздражение. Так что в итоге он дошел до точки и перестал торопиться. Он успокоился и вернулся в свой привычный ритм опозданий всегда и везде, разве что потеряв точность прицела и сузив свое и без того ограниченное поле зрения. Настолько сузив и ограничив, что в один из вечеров не сразу заметил сияние, исходившее из левой ложи. Честно говоря, контрабасу даже пришлось ему подсказать. Несколько раз.

Свет пролился на нее и вошел вслед за ней. Свет и она подались за скрежетом трамвая и поплыли прочь. Он стоял на углу, не в силах пошевелиться.

Потом он с досады пинал урну, поджидая следующий трамвай. Контрабас в это время стоял рядом, прислонившись к стеклянной остановке, поеживаясь от холода. Трамвай подошел, человек протер полосу наблюдения в заднем стекле и приготовился. Контрабас скромно не напоминал о себе из угла площадки, стоял там в полутьме, рассматривал дождевые разводы на стекле.

На одной из следующих бесконечных остановок позади трамвая рельсы перебежал женский силуэт под зонтом. Зонт был синий, но что-то с ним было не так. Какая-то странная подсветка превращала его почти в абажур, свет из которого падал на плечи, на руки, на всю фигуру целиком.

Человек заметался, заметался от контрабаса к дверям и обратно и, в последний момент выскочив из трамвая, побежал вслед за ней, в темный переулок.

Двери закрылись, и трамвай поехал дальше. Контрабас сначала просто не поверил своим глазам, нет, вы шутите, такое бывает только в кино, но потом заволновался, заскулил как щенок. Весь трамвай обернулся и укоризненно посмотрел на него. Он смутился и замолчал. Трамвай скрипел, контрабас смотрел в протертую щель, начинающую уже снова запотевать, и не знал, что делать.

Человек бежал по темному переулку вслед за легкими шагами, притормаживал, чтобы не нагнать и не испугать, снова бежал и не знал, что делать.

Она вошла в кафе, оставила зонтик у входа, подошла к столику у окна и радостно, почти по-детски, прижалась к груди вставшего ей навстречу большого и красивого человека с послушными волосами.

Он смотрел на них с улицы – как тот смотрит на нее, как она улыбается. Как она поворачивает лицо к окну, как она этого не делает, как не она это делает, как это не она, это не она.

Окно постепенно запотело, стали видны только их силуэты, окутанные золотым сиянием, а потом только его отражение, отражение того, как он стоит, как он не стоит, как он уходит.

В депо трамваи недвижно светились своей пустотой среди деревьев, потом один за другим потемнели и заснули. Дождь перестал. Туман вернулся. Диспетчер уютно допил чай, дочитал журнал и тоже прилег отдохнуть.

Утро было холодное. Все трамваи как сонные гусеницы расползлись по своим маршрутам. Ни в одном из них контрабаса не было. Диспетчер сидел в своей комнате и решал кроссворд. Наконец он заметил мявшегося в воротах озябшего человека, который не решался, даже боялся войти.

Вдруг его здесь нет. Вдруг его нигде нет.

Диспетчер позвенел ключами и открыл дверь небольшой комнаты, в которой у узкого окна, нахохлившись как воробышек, кутался в свое пальто контрабас. Он обернулся на звук, увидел это жалкое родное лицо, и снова отвернулся к окну, неслышно выдохнув с облегчением. Человек обрадовался, подбежал к нему, обнял, контрабас неохотно отозвался неприятным звуком. Человек обнял его еще сильнее, расстегнул верхнюю пуговицу пальто и что-то шепнул пальцами по грифу, контрабас, обиженно хмурясь, все же тихо ответил ему своим привычным нежным, но немного охрипшим голосом.

Диспетчер, будучи поклонником идеи рационального подхода к действительности, продемонстрировал человеку небольшое колесо, валявшееся в депо без дела, и небольшую схему крепления, которую он набросал на задней обложке журнала.

Человек внял и с его помощью приделал колесо к чехлу. Диспетчер довольно вернулся к своим важным делам за стол у окна.

Человек обнял контрабас одной рукой, контрабас прильнул к его плечу, и они пошли рядом, неловко переступая через рельсы. Они вышли из ворот, и туман проглотил их как кисель ложку.

Марыся

Он воткнул мне вилку в сердце. Точнее, сначала я ему воткнула. Так он сказал: «Ты как будто воткнула мне вилку в сердце». И еще сказал: «С тобой все по-настоящему».

И я поверила. Обычно положено верить своей первой любви. Тем более такой серьезной, чуть не опоздавшей.

А потом он сказал: «Ты все придумала. Все не навсегда. У меня нет на это времени». Вытащил вилку из своего сердца и воткнул в мое.

Мы стояли на крыльце, была влажная рыхлая весна, наверное, даже шел снег. Было темно и страшно. Как оно будет дальше, долго ли люди с вилками живут, какой прогноз, излечимо ли это? Это было непонятно. Он ушел, я еще постояла, вокруг было тихо, только вилка больно шаталась из стороны в сторону, еще по инерции от его силы.

В лифте я пыталась сломать себе палец, засовывая его между створками, но, видимо, подобную ситуацию конструктор предусмотрел, так что у меня не получилось.

Хорошо, что дома никого не было, родители ушли на концерт. Я тоже себе устроила неплохой – из всхлипываний в унисон с хрипящим краном. Позвонила Нине, она сказала: «Приезжай ко мне». Но у меня не было сил на дорогу и поздних людей в метро, силы мне еще были нужны для испытывания ужаса и жалости к себе.

Утром вилка заболела еще сильнее.

Дома приходилось притворяться. Я терпеть не могу, когда за меня переживают. Я сама за себя это прекрасно делаю, когда есть причина. А пустые переживания вызывают во мне только сильную неконтролируемую злобу.

Вилка – это, конечно, достойная причина. Но это было настолько неприятно и как-то неловко, что никому, кроме Нины, я сначала не могла об этом рассказать. Она была одним из немногих свидетелей этой странной истории. Да и до сих пор мало кто об этом знает.

Так что я молчала. Я даже иногда ходила на учебу, но от этого было мало толку. Большую часть времени я гуляла, хотя ненавижу это время года. Оно просто отвратительно. Серый снег, влажный холодный ветер, как будто испортившаяся зима. Как будто у нее кончился срок годности, а она не знает, как уйти. Иногда подсыпает свежего снега, чтобы прикрыть грязь, но это же смешно.

Потом кто-то из знакомых сказал: «Ты отменила свою жизнь». Да, я поставила ее на паузу. Жизнь в таком виде меня не устраивала.

Что это за жизнь, когда ходишь и все время вилкой все задеваешь? Каждое движение или поворот, каждый разговор, каждый поезд метро отзывается болью во всю грудную клетку. Если учесть ее размеры по сравнению с моим небольшим телом, то сила отдачи получалась нехилой. Еще с ней было очень неудобно спать. Неудобно, как ни повернись. Поэтому спать почти не получалось.

Иногда я открывала глаза из полудремы и видела, как он сидел у меня в ногах. Я закрывала глаза, открывала – он не сидел. Еще раз – снова сидит, смотрит на меня. Еще раз – снова пусто. Я открывала и закрывала глаза. Он то был, то не был. Только вилка качалась.

Как-то раз мы ехали вместе в трамвае, он сидел рядом, улыбался, я тоже улыбалась. Потом открыла глаза.

Есть такие люди, которые вынимают из тебя все силы простым разговором. Я для таких лакомый кусочек. Но тут из меня вынимать стало совершенно нечего. Все само вытекало через вилку, даже когда я была одна. Я пыталась написать что-то вроде страшного письма ему, чтобы он хотя бы приблизительно понял, что натворил, но сейчас это совсем невозможно читать, курицы бы и те посмеялись.

Помогало пианино, я это обнаружила случайно. Но обнаружила и стала его нещадно эксплуатировать. Когда я играла, вилка ложилась на верхнюю крышку и покачивалась в такт.

Бедная мама лезла на стену. Она работала дома, шила на заказ. Лезла не только она, но и ее клиенты, регулярно приходившие на примерки и любившие поболтать. Манекен и тот страдал больше от моей пробудившейся музыкальности, чем от их разговоров.

Хотя разговорами я его тоже мучила, иногда пробиралась в большую комнату ночью, рассказывала ему кое-что. Он молчал. У него же нет головы, поняла я наконец. Но он был такой красивый в полумраке, даже без головы. На него было приятно смотреть. И вилка немного отпускала. Ночью-то не поиграешь, все спят. Ну хоть так.

Лето выпало из памяти. Ничего не помню. Видимо, думала исключительно о вилке, и ничего вокруг не замечала. Помню только запах цветущей яблони из темноты двора. И как после грозы подняла с земли веточку сирени, на ней оказался цветок с восемью лепестками. Я загадала по-крупному – ничего не сбылось.

Потом мама почему-то сказала: «Вот скоро первый снег выпадет, и все будет хорошо». Обманула. Я от нее такого подвоха, конечно, не ожидала.

Тем не менее, вилка стала понемногу уменьшаться, хотя если принять во внимание ее изначальный размер, скорость и степень ее уменьшения были просто смехотворными. Но я хотя бы снова начала нормально общаться с людьми. Нина радовалась. Пианино тоже – иногда ему удавалось немного отдохнуть. Даже манекену выпадала возможность поспать, мне – редко, по ночам вилка все так же мешала, не сдавалась.

Когда папа пришел с работы, я смотрела в окно. На перекрестке фонарь неустанно менял свои цвета, окрашивая в красный-желтый-зеленый, и снова, и снова, своих застенчивых подруг. Они, эти нежные заиндевевшие березы и одна ель, уже начали уставать, но все еще кружились в нескончаемой цветомузыке. Иногда сделать другу приятное важнее, чем сдаться собственной усталости.

Папа почему-то не проходил в комнату, копошился в прихожей дольше обычного. Потом вошел, мама подняла голову от машинки, я обернулась. Он сказал: «Смотрите, кого я вам привел». И отступил в сторону, освободив проход, в который, хромая, вошла собака. Собака была небольшого размера, покрытая грязной волнистой шерстью, с заплывшим глазом, и очень жалкая. Она мне сразу приглянулась.

Я приказала родителям отдыхать. Завернула собаку в плед и понеслась. Собака меня боялась, поскуливала и дрожала, она думала, что я ее сейчас отнесу туда, откуда папа ее принес. Но я же не дура. Я же завернула ее в свой любимый плед, как она вообще могла такое обо мне подумать.

Ветеринар уже собирался домой, но увидев нас, не смог удержаться. Не каждый день приходят такие жалкие парочки. Он не зря остался. Когда мы уже уходили, в приемную ввалился странный всклокоченный тип с наглым рыжим котом, который назло ему съел что-то запретное. Урожайный вечер.

Я мыла ее, наверное, часов пять. Во всяком случае, ей так показалось. Шампунь вкусно пахнет, в ванной тепло, лапа надежно завернута в пакетик, можно и потерпеть воду, она в любом случае лучше снега. Грязная шерсть превратилась в темно-серые бархатные завитки, отливавшие то синью, то серебром.

Потом я лежала на полу рядом с ее подстилкой, которую мама чудодейственным образом успела за это время сшить. Она пахла дождем и мокрым асфальтом, я гладила ее хромую крепко забинтованную лапу. Она мне наконец поверила. Она еще не знала, что ее ждет. Вилку я забыла на окне, она так и лежала там, пока продолжалась вся эта катавасия.

Собака заснула одним глазом, второй был пока заклеен. Ветеринар даже поцеловал ее в пластырь на прощание, пообещав, что все пройдет, бывают же такие черствые люди.

Я тоже легла. Вилка вернулась на место. К манекену я не решилась идти, чтобы не разбудить Марысю. Так я ее назвала.

Когда лапа зажила, она стала гулять со мной. Хотя весенний снег ей, конечно, не нравился. Но ей нравилась моя угрюмая компания, так что приходилось терпеть. Я ее сильно не мучила, брала на руки, когда она уставала за мной семенить, кружила ее, она смешно вздыхала. Потому что вилка мешала ей ко мне прижиматься. Но что я могла с этим поделать?

Когда я играла на пианино, она забиралась ко мне на колени и дремала там. Иногда просыпалась, чтобы щекотно лизнуть мою руку снизу. Ей нравилось кататься со мной на трамвае и смотреть в окно. Метро она, как и я, не любила, оно пахло одиночеством. Добрая Ольга Васильевна разрешила ей проходить со мной в библиотеку. Я снова взялась за учебу, она сидела под столом и сторожила мои ноги.

Потом она испугалась, потому что вилка вдруг выросла и закачалась, и чуть не столкнула ее с моих рук.

Мы увидели его.

Он шел навстречу, но не видел нас. Он шел с двумя девушками, видимо, сестрами, так они были похожи. Он шел с ними и не спускал глаз с младшей, и внимательно вслушивался в ерунду, которую она ему говорила. В его груди качалась маленькая вилочка. Из пластмассы. В ее груди были четыре дырочки. Они уже все решили, просто делали вид, что еще думают.

Непонятно, что было потом. Я не помню. Марыся мне тоже не рассказывает, я ее спрашивала, она только странно смотрела на меня.

Ночью было больно дышать, вилка выросла до потолка, уперлась в него. Я не могла ни вздохнуть, ни повернуться. Так лежала.

Марыся бродила в темноте, цокала когтями по полу. В конце концов забралась на кровать, хотя раньше себе такого не позволяла, она оказалась очень воспитанной собакой, несмотря на наружность. Села мне в подмышку и внимательно посмотрела в глаза. Я непринужденно пожала плечами, как будто ничего такого особенного не происходит.

Она все смотрела и смотрела, а потом вдруг страшно клацнула зубами и перекусила ствол вилки. Я думала, вилка была железная, в крайнем случае, серебряная, а она оказалась стеклянной. От Марысиной спецоперации она переломилась пополам, и половинки прозрачными осколками упали по обе стороны кровати.

Мы лежали на кровати. Мы как будто плыли на лодке по ледяной реке. Я и мой рулевой. Потом она забралась мне на грудь и зализывала мое сердце, пока я не уснула.

Золотой человек

Он умел спать с открытыми глазами, стоя. Стоя и с открытыми глазами. Этому трюку он научился спустя несколько лет после того, как начал работать живой статуей. Раньше он просто концентрировался на синем коне, прилепленном над дверью дома, напротив которого он обычно стоял. Синий конь мокнул, сох, выцветал, его обновляли, и он снова синел и сиял. Золотому человеку приходилось обновлять свой костюм самому, городские власти ему в этом, в отличие от коня, не помогали. Ну хотя бы дали разрешение стоять на главной площади, и то хорошо.

За эти неподвижные часы концентрации на коне он успел многое обдумать, все вспомнить, обо всем пожалеть, в конце концов ему это наскучило. Потом он увидел, что синий конь ему подмигнул и что-то прошептал себе под нос. Еще он начал отделяться от стены и парить, болтаться на ветру, как воздушный шарик. Так золотой человек открыл для себя чудо сна с открытыми глазами.

Он практиковал его и в трамвае, ему приходилось стоять всю дорогу на задней площадке. Мне никак нельзя садиться, войдите в мое положение. Но там все же не стоило слишком забываться, а то можно было проехать свою остановку. Из-за чего приходилось или возвращаться пешком или долго ждать встречный трамвай. За это время его так называемые коллеги, эта невыносимая парочка серебряных, норовили занять его место.

Он их презирал, но немного побаивался. Они были молодые и наглые, и думали, что все знают лучше всех, тем не менее, постоянно не прокрашивали шеи сзади. У них не хватало времени и внимательности, чтобы друг другу подсказать. Они торопились жить, у них для этого было, конечно же, очень подходящее занятие. Они шли на всякие уловки вроде посвистывания и чревовещания для привлечения самых доверчивых туристов. Один еще постоянно скалился кривыми зубами, издалека они выглядели во рту как кости, которые он не мог проглотить. Обычно они не пускали Золотого человека на его место ровно до первого полицейского, проходящего мимо. Видимо, им тоже было чего опасаться.

У Золотого человека было доброе лицо в мягких морщинах, стекающих вокруг носа и рта к подбородку, но почему-то складывалось ощущение, что он не очень добр изнутри. Наверное, из-за его холодных голубых глаз. Обычно они были ясными, но иногда становились сизыми – в те дни, когда у него в голове бродили тучи.

Перед выходом из дома он тщательно осматривал себя в большом зеркале, помогая себе маленьким карманным. Карманное зеркало всегда было при нем на случай дождя или жары. Он спускался со своей табуреточки и, высыпав набравшиеся монеты в свой золотой карман, отходил в подворотню, из которой были видны и табуреточка, и пустой сундучок, мало ли. Там он снимал с одной руки золотую перчатку, зимой под ней была еще одна – черная, шерстяная, с дырочкой на мизинце, летом – простая рука в рыжих волосках. Он стремительно осматривал себя зеркальцем и стеклянной дверью магазинчика. Дождь и пот оставляли потеки и разводы на лице, приходилось затирать их золотой пудрой. Краска на шляпе, костюме и башмаках была более стойкой. Ими можно было заняться вечером или даже в конце недели.

В карманах у него было много интересного, во-первых, золотое зеркальце, затем золотая пудра, золотой портсигар, сигареты в нем правда были белые, золотая зажигалка, он заправлял ее обычным газом, не золотым. Пластмассовые одноразовые зажигалки сразу бы испортили все впечатление, так что он придерживался отживающей свой век традиции многократного использования добротных вещей. В самом дальнем наружном кармане, чтобы не растаяли, лежали маленькие шоколадки в золотой обертке. Он ими перекусывал и изредка угощал совсем уж замученных детей, которых родители таскали весь день по достопримечательностям. Дети от этого моментально расцветали и улыбались потом еще целый день.

Дети вообще проявляли к нему особый интерес. Очень смешно повизгивали, когда он неожиданно поводил локтями, как заводная кукла, или подмигивал им.

Однажды он ехал в трамвае с одной озабоченной своими мыслями мамашей и ее маленьким мальчиком. Мальчик открыл свои круглые глаза на полную мощность и не сводил с него взгляда всю дорогу. К несчастью, они выходили на одной и той же остановке, и ему пришлось предложить свою помощь по спусканию коляски на землю. Лицо мальчика на бесконечные три секунды оказалось на одном уровне с его лицом, ничего не оставалось, как подмигнуть ему, мальчик наконец улыбнулся. И совсем ошалел от счастья, когда свесившись с коляски и извернувшись всем тельцем, увидел, как Золотой человек помахал ему вслед. Все люди в трамвае и вокруг почему-то тоже улыбались и подталкивали друг друга плечами.

Серебряная парочка летом ела круглое эскимо в блестящей ледяной фольге. В золотой мороженое было очень трудно найти, так что он предпочитал лимонный лед, он более всего походил на золотую еду. Шоколадки летом таяли даже в наружном кармане.

Зимой он брал с собой небольшую золотую фляжку с коньяком, зимой можно, особенно, когда пасмурно и хочется домой – лечь на диван и задремать. Пока он не научился спать с открытыми глазами, он часто об этом мечтал – оказаться дома и лечь на диван.

Ночью обычно было не до сна, во-первых, за день в мире накапливалось много новостей, которые нужно было прочитать и расстроиться. Во-вторых, костюм из-за сквозняка, пробиравшегося сквозь ветхие окна, качал рукавами, а иногда и штаниной. И ему казалось, что он едет в поезде, который постоянно въезжает в тоннели и сидящий напротив темнокожий старик в золотом костюме что-то пытается жестами ему сказать. Сам старик сливался с темнотой, костюм же наоборот ее отражал и от этого сиял еще сильнее. Это очень отвлекало. Он пробовал оставлять костюм в прихожей, но сильно переживал, как бы его не погрызли мыши. Он их никогда не видел, но каждый раз открывая дверь, отчетливо ощущал их запах. Невидимые мыши, ниже травы, тише воды, но запах не спрячешь, он проникает везде.

Он слушал джазовую радиостанцию, чтобы отвлечься от новостей, поправлял золотой краской потертости на костюме, начищал до золотого блеска башмаки. Краска, конечно, дорогая, но качественная. Дождь не оставлял на ней сухого места, но она держалась до последнего. Те серебряные сразу под дождем сразу оплывали, они предпочитали дешево тратить деньги. Потом он все же ложился на диван, закрывал глаза, костюм качал рукавом, носки червячками шевелились в ботинках, сон тоже сносило сквозняком.

Однажды он увидел из окна трамвая маленький золотой автомобиль. Он был ходячей, хотя нет, ездящей рекламой казино или чего-то вроде того. За рулем сидел молодой, но уже пузатый человек с водяными глазами, а это же он, это же Золотой человек должен был там сидеть. Если пропитать сиденье золотой краской, то можно доехать в центр совсем без потерь. Так Золотой человек познал зависть. На некоторое время этот автомобиль стал его навязчивой идеей. Но он никогда его больше не видел.

В качестве насмешки над ним и чтобы испортить ему настроение на весь день, по пути на работу ему иногда встречались то девушка в золотых туфлях, разбрасывающих вокруг сияющие блики на каждом шагу, то женщина с ощипанной собачкой и в золотой дутой куртке, думающая, что все это модно и дорого выглядит. Еще и этот золотой автомобиль.

Потом он заболел, очень сильно простыл. Но все же поехал на работу, дома сидеть не хотелось, хотя диван манил и шептал, что неплохо было бы преклонить голову и успокоиться.

Это вообще был очень странный день. Огромные многоярусные облака встали на дыбы и были похожи на горы, внезапно окружившие город. Звук вертолета, зависшего на одном месте, вызывал сильную тревогу. В город приехал популярный певец, настолько популярный, что людей на улицах не осталось, точнее на всех улицах, кроме одной – той, которая вела из центра к реке.

Этот бурный поток, как сама река, огибал Золотого человека, поносил его за то, что он стоит у всех на пути, и стремился к берегу. Его попытался пересечь контрабас в темном пальто, но и его отнесло к реке. Сцена была установлена прямо на воде – он увидел это еще утром из окна трамвая. Люди плотными рядами стояли на обоих берегах и на всех островках, кружили на лодках и катамаранах вокруг нее. Везде были экраны для близоруких и для тех, кому важно не только услышать, но и тщательно все рассмотреть и подметить все изъяны, морщины и новые блестящие зубы. Потом пришел звук, басы дальних колонок, крики, свист и аплодисменты. Серебряные тоже были там.

Он стоял один на своем месте на пустой площади. Ветер поднимал бумажки, обертки, пластиковые стаканчики, оставшиеся после людского наводнения. Не было никого, ну почти. Был синий конь напротив, еще прошла хмурая девушка с кудрявой собачкой, собачка имела такую наружность, что он невольно отодвинул свое туловище подальше от их траектории. Потом прошел мальчик с большим камнем в руке, он испугался, что тот в него этим камнем кинет, и закрыл глаза. Потом появилась еще одна собака, на этот раз без девочки – большая с седым ухом, она была занята своими мыслями и не обратила на него никакого внимания, хотя он тихо свистнул ей, хотел погладить, такая милая она была.

Он проголодался, но все еще на что-то надеялся и не уходил. К реке, конечно же, ему идти не хотелось, домой к мышам тоже. Он развернул золотую шоколадку и, посмотрев вокруг, отпустил обертку на волю, ветер подхватил и закружил ее, потом еще одну, и еще одну, и еще одну, и еще одну. Когда шоколадки закончились, синий конь отделился от стены и, протискиваясь сквозь невидимые волны, подплыл к нему. Конь посмотрел ему прямо в глаза. Глаза у коня были темно-синими с золотыми веснушками, как звездное небо летней ночью. Золотой человек вдохнул его теплый запах и взобрался к нему на спину. Шляпа слетела с его головы, он положил тяжелую щеку на золотую шелковую гриву и снова закрыл глаза. Его золотые волосы трепетали на ветру, шелковая грива гладила его лоб, синий конь нес его сквозь золотую вьюгу.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Content

Вельц Алла Невидимая жизнь

Камень в кармане

Дерево и море

Контрабас в темном пальто

Марыся

Золотой человек