Анастасия Мельникова, Ксения Мельникова

Грязь в игрушечном мире

Глава I

"Анонимное письмо доктору Зуберу.

Меня зовут ягненок Игрун, я был у вас на приеме год назад. Я хотел бы, чтобы то, что я вам напишу осталось между нами.

Вы лечили моих родителей, и меня должны помнить: я пошел весь в своего отца – такой же белый, с кудрявой невесомой шерстью, похожей на облака в нашей Облачной Стране. У меня пластмассовые цилиндрические копыта, как у моей мамы. Я живу в домике Солнечного Зайчика на углу Дымчатой и Фиалковой улицы.

На днях со мной произошло нечто ужасное, поэтому я не решился на прием, но я помню, как вы оставляли для своих пациентов такую замечательную возможность обратиться к вам письменно.

Где-то со среды я стал ощущать приступы удушья, хотя никогда не испытывал особых проблем со здоровьем. Вначале я не мог дышать справа, а потом и слева. Я даже подошел к моему туалетному столику и обнаружил, что у меня в носу две дырки. Стыдно признаться, но я этого никогда не замечал за собой, и у других жителей нашего края тоже.

Как бы там ни было, походив так несколько дней, я понял, что выдаю себя шумным дыханием и смущаю мою подружку Куколку Хлою. Впервые кто-то заметил, как я дышу, и мне стало жутко. Я бы правда тут же обратился в больницу, если бы не то, что стало происходить дальше, доктор Зубер.

В первый вторник мая, когда у нас в саду шло выступление Бойких Солдатиков, и я должен был вести сольную партию в песне… за пару минут до моего выхода у меня из носа стала течь некая жидкость. Это была не вода и даже не яблочный сок, который я выпил утром. Прозрачная жидкость, но липкая, склизкая, тянущаяся.

С перепугу я вдохнул, и она резко проникла в меня, то ли в мою голову, то ли через шею в тело.

Я прятался, как последний трус за кулисами и все их перепачкал, потому что мой бархатный комбинезон пачкать было ни в коем случае нельзя. Но, представляете, эта коварная жидкость не вылезала из меня полностью, а мои копыта слишком широкие, чтоб я смог залезть в носовые дырки.

Мне пришлось бежать и подставить Солдатиков. На улице ветер помог мне прийти в чувство, и мне показалось, что опасность миновала, но стоило мне ступить на порог своего дома и встать на изумрудный коврик (простите мне излишние детали, но я не уверен, в чем причина происходящего, и чувствую, что детальные показания помогут вам составить полную картину), иными словами, я понял, что опять не дышу с правой стороны и что-то колкое и острое мешает моему дыханию.

Я подошел к туалетному столику и внимательно осмотрел себя в зеркальце. И я увидел эту мерзость, представляете? Я увидел, что из правой дырки моего розового носика торчит словно ножка какого-то насекомого.

Я оббегал весь дом, не мог придумать, что мне теперь делать. Я взял десертную ложечку, подаренную тетей Свастей, и столовый нож, и до самого заката пытался подцепить эту тварь. Я смог, хотя понимаю, я не должен был так рисковать. Я ухватил этот острый конец в моем носу и потащил. Я думал, эта штука совсем недалеко сидела в моем носу, но она все вылазила оттуда, и там, дальше, она была уже не сухой, а влажной и липкой, и тянущейся, как ранее я описывал в театре. Я ее не удержал и она упала прямо на мой столик, на мою пушистую расческу с гравировкой. Делать было нечего, и я завернул этот ужас в носовой платок и вынес в сад, когда стемнело. Пришлось закопать эту штуку вместе с любимой расческой.

Будьте уверены, я никому не рассказал об этом секрете, я осознаю, что могу посеять панику в городе. Простите, что я не осмелился поговорить с вами лично, но я очень надеюсь, вы прекрасно поймете, почему я принял это решение.

С нетерпением буду ждать вашего ответа, и надеюсь, что вам будет удобно оставить ваше письмо в почтовом ящике у Парка Танцев, где я смогу забрать его незамеченным. Мне срочно нужен ваш ответ, потому что у меня нет ощущения, что все закончилось. Возможно, я опасен для окружающих. С моим дыханием до сих пор не все в порядке, потому что теперь я постоянно слышу, как я дышу, хотя раньше я этого ее замечал. Я стараюсь дышать тише на людях до ваших дальнейших инструкций.

С искренней озабоченностью, Игрун.»

Глава II

"Анонимное письмо доктору Зуберу.

Дорогой доктор Зубер,

Вы не ответили на мое письмо, и я очень обеспокоен. У меня нет рядом другой умудренной игрушки, с которой я бы мог проконсультироваться на эту сложную и неизведанную тему, поэтому я попытаюсь связаться с вами еще раз.

13 мая, в День Поющих Крендельков, я как обычно имел званый ужин с Роботом-Шалопаем.

Все шло отлично: вначале нам принесли пюре из бататов, заправленное соусом из сельдерея, потом был суп-макаронник. У нас с Роботом шла горячая игра в конвертики прямо перед самым десертом, как вдруг что-то внутри моего рта изменилось, расширилось, и из моего рта резко вырвался странный, неуклюжий и достаточно громкий звук какого-то стремительного выдоха. Как будто некое чудовище попыталось что-то сказать моим ртом. Вокруг запахло забродившим сельдереем, и даже перестала играть струнная музыка. Робот застыл на месте, и все посетители Вафельного Домика тоже на меня уставились как на ненормального. Я чуть не провалился сквозь землю. Я сказал "Я дико извиняюсь", хотя и не совсем понимал, за что. Я перевел тему, и, казалось, мне этот ужас уже приснился, как вдруг все повторилось. Пришлось встать, убрать салфетку со своих колен и откланяться.

На моей памяти такого ни с кем и никогда не происходило в нашем игрушечном мире, поэтому я очень нуждаюсь в вашем срочном совете.

Но это еще не все события той недели.

Спустя два дня Робот-Шалопай сам пожаловал ко мне в гости. Вначале мы совершили прогулку по улице, и я все гадал, помнит он про ужас, произошедший 13-ого мая или нет. И, когда к концу нашей встречи, я уже был уверен, что он забыл, он вдруг сказал, что все помнит и хочет сделать признание.

Представляете? Робот признался мне, что с ним происходит нечто подобное!

Он хотел удостовериться, что мы имеем ввиду одно и то же – нечто странное, что происходит с нашими игрушечными телами. Нечто нечистое, неправильное…Тогда как раз сгустились первые в этом году дождевые облака, и Робот завел меня ко мне домой. Он задернул все шторы и попросил меня, чтобы я никому и никогда не рассказывал об вот этом всем. Я рассказал ему про Вас, и он запретил мне писать Вам. Но при всем уважении к Роботу, он не представляет из себя эксперта по игрушечному миру. Робот – всего лишь репетитор по интеллектуальным играм.

Смотрите, что было дальше, в воскресенье. Через день после очередного нашего с Солдатиками концерта наша труппа устроила репетицию нового спектакля. Все собрались в восточном зале и сели на стульчики по кругу. С тех пор, как со мной происходит необъяснимое, я заметил за собой страх толпы, и тогда он начал усиливаться. Так подло со стороны этой нечистой силы. Но, заметьте, на самом деле у меня не было повода волноваться. И, все же, своими страхами я вызвал очередной приступ.

Я сидел как раз между Букашкой и Шебуршителем, нашими активистами.

И, через 15 минут после начала собрания, под пристальными взглядами моих товарищей, я почувствовал, что стал каким-то очень горячим. Мне опять стало сложно дышать, и я попросил выйти. В пустом вестибюле я подошел к зеркалу, чтобы проверить себя. И что вы думаете? Я выглядел так, будто мою мордашку окатило водой. Стоит упомянуть, что на мне была голубая льняная рубашка, одна из моих любимых, и под каждой моей рукой в подмышке я обнаружил мокрое пятно в форме круга. Очень загадочно. Почему именно круги, а не треугольники? Почему именно в подмышках? Я решил, что это издевательство судьбы. Я не привык выглядеть неопрятно, а тут такое. К тому же, я понюхал эти пятна и выяснилось, что это не просто вода. Как она туда попала, ума не приложу, но запах шел не свежий, я вам скажу, словно я повалялся в мусорке.

К моему счастью, этого никто не заметил, и, стыдясь пропустить дальнейшую часть собрания, мне пришлось вернуться. Я решил просто держать руки у тела и молиться, чтобы эти пятна не были видны. Но, как на зло, Букашка решила отрепетировать одну из ключевых сцен спектакля, а я там как раз был в главной роли вместе с Диди. Мы вышли в центр круга, и тут я понял, что в этой сцене мне придется поднять руки.

Мы начали отыгрывать сцену боя на шпагах, в которой я должен был побеждать. Я не мог собраться, и чувствовал себя зажато, так как, сами понимаете, никто не должен был увидеть, что я – неряха, и, тем более, я не мог подпустить Диди близко в себе, потому что тогда бы она почувствовала вонь от моей рубашки.

Казалось, эта мука продолжалась вечность. Я полагал, что я неплохо справляюсь, пока Букашка не остановила нашу игру и не отчитала меня жестко. Она сказала, что еще никогда не видела такой плохой игры от меня. Остальное время нашей репетиции было посвящено ее догадкам, что же со мной происходит последнее время. Она сказала "Ты странный".

Не удивительно! Она пригрозила, что снимет меня с главной роли. Посоветовала сходить к доктору Ливеру, но я уже писал вам, что не доверяю другим докторам. Честно признаться, я ходил на прием к Гвоздичкину, и, может быть, даже к счастью, что тогда у меня как раз были проявления влаги из носа, которые он бы смог прокомментировать. Но как только я зашел в его кабинет, там все было такое чистое и светлое, блестящее. И этот его белый накрахмаленный халатик… И его намыленное сияющее пластиковое лицо. Я не решился рассказать.

Доктор Зубер! Вы – мое спасение. Однажды я видел вас, и я чувствую, что вы – другой, и вы знаете, что со мной происходит. Я крайне нуждаюсь в вашем ответе.»

Глава III

"Дорогой доктор Зубер,

Мне пришел ответ от вас, и я в замешательстве. Вроде бы на конверте ваш почерк, но внутри конверта – чистый лист. Похоже, я знаю, что вы хотели сказать тем самым. Позвольте мне объяснить.

При любом раскладе вы должны учесть дополнительные обстоятельства, которые произошли со мной за последнее время. Кажется, я понял, почему вы мне не отвечали, и я настаиваю, чтобы вы решились.

Дело в том, что две недели назад я попробовал выяснить у своей подруги Куколки Хлои, не знает ли она о происходящем, как это знал Робот-Шалопай. В понедельник и вторник она резко мне ответила, что, разумеется, ничего подобного она не испытывала. Но я был крайне наблюдателен. Я практически преследовал ее, так как мне было важно знать, и, в итоге, застал ее за подобным занятием: Куколка заперлась в моей ванной комнате , когда была у меня в гостях, и я приложил стаканчик к двери, чтобы подслушать.

В общем, оттуда раздавались такие неземные звуки, от которых меня бросило в жар. Вначале что-то плескалось; потом были такие звуки, какие бывают, когда стремительно выдавливаешь крем из тюбика. Я уже думал, что она попусту расточает мою зубную пасту, но боялся ворваться и тем самым нарушить ее личное пространство. Я громко сосчитал до десяти и все-таки вошел к ней, а она стояла посреди ванной комнаты как на месте преступления. И вокруг я не увидел никаких следов, ничего подозрительного, только запах чего-то тухлого, словно где-то что-то умерло. А она, Хлоя, так мило улыбалась, а потом вдруг взяла и заплакала, закричала, чтобы я больше никогда не врывался к ней без спросу.

Я сказал, что всего лишь хотел убедиться, что она ничего не скрывает, ведь мы лучшие друзья. И тогда она с воплем призналась, что да, ей есть что скрывать.

Она рассказала мне все.

Оказалось, что она все-таки переживала то же самое нападение Грязи, что и я. В ее теле последние месяцы происходили страшные изменения, и она их очень стыдилась. Я сказал, чтобы она не переживала, что теперь она не одна, и мы вместе с этим справимся. Тут она стала умолять меня никому не открывать нашу тайну. Даже когда я сдал ей секрет Робота-Шалопая, она закрывала уши и говорила "Фу-фу-фу!", а потом убежала. Я надеюсь, мы с ней помиримся.

Не питайте ложных надежд, доктор, что для меня все закончилось. Когда мне казалось, что страшное позади, я вновь испытал такой позор, какого не видал в жизни. Дело было, когда я пошел в цветочный магазинчик на цокольном этаже нашего углового дома. Там, пока я стоял в очереди за дядюшкой Венчиком, на меня вдруг накатило непередаваемое ощущение распирания в передней нижней части живота. И непреодолимое жжение прямо между ног. Я терпел эти ощущения и не знал, куда себя деть минут пять, а потом, когда Матрешка Румяная, дежурящая на кассе, спросила "Что вам?", я не смог сделать заказ, потому как вдруг у меня между ног что-то потекло, и по моему джинсовому комбинезончику расползлось отвратительное желтое пятно, а в нос ударил резкий терпкий запах. Тогда же все невиданные ощущения пропали и мне полегчало, но только в теле. В душе я чувствовал себя гадко. На меня все уставились, как на ненормального. Я прикрыл что мог руками и поспешно вышел.

И с тех пор это стало повторяться каждый день, раз по шесть. Слава небу, я научился предвосхищать момент, когда из меня льется жидкость, и бегу в ванную или куда-нибудь в кусты, и успеваю снять штаны до катастрофы, но мне не всегда это удается. Ведь, сами понимаете, мне надо также помнить и про остальные ужасы, которые теперь вытворяет мое предательское тело.

Но, не поверите, произошедшее только укрепило мою убежденность в том, что я должен рассказать об этом еще кому-то. Таким образом, я выяснил, что Эмма-Губка, и вся ее семья, а также Кусок Ваты, Колокольчик, весь коллектив Солдатиков и даже знакомый вам по работе Одинокий Пуп – все переживали тоже самое!

Конечно, я был очень осторожен, я не хотел быть отвергнутым! Поэтому я следил за всеми ними и точно убедился, что Грязь действительно напала и на них (разрешите мне так высказываться: я решил, что нашему врагу нужно имя, и имя ему – Грязь).

Пятого июня я собрал всех вышеперечисленных игрушек на теннисной площадке у Радужного Парка, и объявил, что на нас всех напала Грязь, и мы должны объединиться против нее.

Я разложил на клетчатом покрывале убедительные доказательства от каждого, кого пригласил – пожелтевшие трусы, измазанные слизью платки, даже окровавленную одежду и другие ужасы. Игрушки стояли в оцепенении, а потом разбежались в разные стороны.

Эмма-Губка влепила мне пощечину и крикнула, что все эти доказательства принадлежат только мне и не имеют к ним, честным игрушкам, никакого отношения. Я сказал, что я не ношу розовые трусы сто одиннадцатого размера, и она влепила мне еще одну пощечину. Их всех трясло, и я не понимал, почему они не могут найти в себе сил для борьбы, потому как в одиночку мы мало, что можем. Я приглашал их к борьбе и в следующие дни, но никто не явился на сборище, а в обществе других игрушек они делали вид, что не знают, о чем я говорю.

Ко всему прочему, они еще и корили меня в моем неприличном состоянии, если со мной, как на зло, происходило что-то из грязного в их присутствии.

Я хотел бы жутко на них обидеться, но не могу себе этого позволить, потому что еще сильнее я хочу найти лекарство от Грязи .

Все это я писал к тому, доктор Зубер, что я понял: вы тоже – жертва Грязи, и боитесь в этом признаться. Но поймите, первый шаг к решению проблемы – признать ее. Поэтому, если вы не выйдете со мной на переписку в ближайшие семь дней, я приду к вам домой и призову к ответу лично.

С нетерпением, ваш ягненок Игрун.»

Глава IV

"Дорогой доктор Зубер,

Не знаю, как отблагодарить Вас за письмо. Я уже почти потерял надежду, что вы мне ответите. Спасибо и за Ваше признание. Понимаю, это звучит некрасиво, но мне гораздо легче переживать все тяготы нашей напасти с осознанием, что я не один на один с этой проблемой.

Поймите также, что я не осуждаю Вас за Ваше решение скрываться от общественности. Еще недавно я сам придерживался той же политики. Тем более я благодарен за то, что вы согласились помогать советами, хоть и удаленно. Ваша информация о Грязи неоценима. Я сообщил другим игрушкам, о коих писал в предыдущем письме, что у Грязи есть и светлая сторона. Мне приятно, как вы честно рассказываете, что не владеете всей информацией, но делитесь теориями.

И я действительно попробовал проверить вашу теорию о том, что Грязь – это не наш враг (хотя я очень сомневаюсь).

Я опросил другие игрушки, и сам проверил свои дневники, чтобы сверится и вот, что я обнаружил. Я действительно не придавал этому значения, доктор Зубер, но теперь я предполагаю, что между произошедшими вещами действительно есть связь.

Во-первых, то что касается моих приключений с носом: чтобы оттуда не лезло, помимо прочего, оттуда еще и выходил воздух. Я упоминал об этом? Еще воздух входит в нос. Раньше я не замечал как дышу, но хотел бы сделать на этом больше акцента. Я теперь уже не уверен. Возможно, мы, игрушки, никогда не дышали, и начали только недавно. И вместе с дыханием пришли и засоры в носу, и всякие ужасы, лезущие оттуда. Если это так, то я могу точно утверждать, что дыхание само по себе – очень даже светлая вещь.

Когда я думаю о дыхании, мне приятно.

Это нечто новое для меня, поэтому я обязательно теперь замечаю, если воздух свежий, например, морской бриз на краю нашего города, или запах рядом с булочной. Я могу поклясться, что раньше я этого не замечал. Возможно, мы просто знали, что существует воздух и ветер, но не чувствовали этого самим телом. Понимаете?

Далее, доктор Зубер. Все ужасы, касающиеся звуков во время еды, и ужасы, проистекающие из места между ног – все это тоже связано. Я бы объединил эти вмешательства в одну тему еды. И, как вы опять же знаете, я точно помню, что раньше в нашем игрушечном мире еду делали из твердых материалов ради игр и красоты. Однажды Усатый Том Крем придумал, что еду надо выкладывать на тарелки и играть с ней (вы должны помнить это из курса истории), а позже, как я прочел в библиотеке, Осиная Буква Зу начала изготавливать еду из мягких материалов – вначале из цветов, потом из других растений. Поначалу, игрушки скептически относились к ее изобретениям, потому что они пачкались, в отличие от еды, изобретенной Томом, но потом как-то привыкли и забыли. Буква придумала большинство интереснейших блюд, которые мы с вами знаем: салатики, бутерброды, нарезки и другое.

Но никому не приходило в голову пропускать всю эту еду через себя.

Да, у некоторых из нас уже были отверстия, чтоб засунуть еду внутрь, но мы нечасто пользовались этой возможностью. Еда была для красоты.

Лично мне пришла такая идея почти бессознательно, когда я почувствовал, что еда пахнет. Пахнет так сильно, что почему-то это вызвало желание поместить источник запаха внутрь себя, чтобы лучше его прочувствовать. Получается, именно с приходом мерзких ужасов, вместе с нападением Грязи, мое тело также получило способность прожить еду, как опыт. И этот опыт, как и дыхание, весьма приятный. Радостный и приносящий удовольствие, я бы сказал. Другим я бы не признался, потому что, сами понимаете, есть в этом элемент чего-то непристойного. В конце концов, если рассуждать логически, еда тоже пачкает нас изнутри, а уж когда доходит до конца наших тел… Ой, кажется я не успел вам рассказать о последнем кошмаре!

Не уверен теперь, возможно, следующее уже происходило с вами, но, пожалуйста, дайте мне обратную связь. Дело было на прошлой неделе, в начале лета. В тот день утром я в очередной раз не удержался и побаловал себя, поместив кусок сыра себе в рот прямо в лесном кафе. Не беспокойтесь, никто не заметил. Было неприятно, что я так поступил, ведь обычно все игрушки остаются в заведении. Получается, я ее украл. Но вытащить из себя ее я конечно же не смог. И чем я думал?

И вот, к концу дня во время прогулки по побережью с Куколкой Хлоей меня настигла кара.

Меня опять распирало внизу живота, между ног, но на этот раз сзади, под хвостом. Наученный горьким опытом, я извинился и поспешно забежал в обеденную городского причала, и нашел там ванную комнату, к счастью. Я готовился к тому, что из меня что-то польется. Как же это отвратительно, не так ли? Но мы с вами вместе, доктор Зубер, теперь я знаю, вы меня не осудите. Слушайте. На этот раз все было куда сложнее. Из меня явно что-то хотело выйти, но у этого ужаса не получалось. Раньше я брал зеркальце и проверял, что действительно, там внизу у меня дырки, из которых такое может произойти, но в этот раз мне не хотелось проверять. Я просто терпел и ждал. В какой-то момент вся нижняя часть моего тела стала как-то содрогаться а живот сжиматься. Мне хотелось выдыхать. И после минуты таких конвульсий из меня что-то выпало. Я посмотрел на дно ванной и увидел объект, отвратительнее которого я не видел, и пах он, конечно, соответствующе. Это было какое-то коричневое оформленное месиво в форме пончика, словно слепленная в колбаску Грязь собственной персоной. Я возненавидел себя, этот мир, Грязь и всю эту ситуацию. Было так гадко, вы не представляете. Ведь я считал себя приличным и чистым созданием, а тут такое, доктор Зубер! Ведь я-то ждал, что оттуда выйдет если не жидкость, то хотя бы скомканный кусок сыра.

Дальше мне нужно было как-то избавиться от этих нечистот. Я закатал смердящий объект в несколько слоев салфеток и сложил в карман. Очень надеюсь, что в дальнейшем игрушки изобретут нечто более удобное, чтобы удалять этот ужас с глаз долой мгновенно и не иметь с этим дела такое продолжительное время – если мы не покончим с этой проблемой на корню. Я вышел на улицу, где меня ждала Хлоя, но не мог нормально поддерживать с ней разговор. Я попрощался с ней и пошел к лесу, чтобы там в тени закопать свой кошмар. Не смотря на то, что я придерживался всех правил гигиены, и на этот раз остался в чистой одежде и опрятный, все равно меня преследовало чувство, что я осквернен. Все последующие дни я больше не играл с едой, но она, зараза, все равно лезет в мои мысли, и преследует теперь меня даже во снах: булочки с глазурью, ванильные шарики, фаршированные перчики и тому подобное. Не представляю, как я повторю эту ошибку с засовыванием еды в рот, когда я знаю, во что Грязь ее превратит.

Я много думал и на этой неделе, доктор Зубер. Конечно, я уже привык ко всему остальному, что происходит с телом, но не к этому. Мне нужно время, чтобы еще раз все осмыслить.

Я понял: вы клоните к тому, что происходящее, это не беда и не напасть. Я чувствую, что наш игрушечный мир должен принять пришедшие изменения, но пока я не готов. Пока у меня ощущение, что мое тело предало меня.

Других игрушек я по-прежнему призываю к объединению.

К слову, вся моя команда, которую я собирал недавно на теннисной площадке, согласилась помогать. Не знаю, куда я их веду и что предложу. Пока мы собираемся в сумерках на заднем дворе дома Колокольчика, потому что у него самый высокий забор и самые часто отсутствующие соседи. Мы обсуждаем произошедшее с нами, когда стемнеет, чтобы не видеть лиц друг друга, страшимся, но стараемся преодолеть страх. Я сказал им, что это первый этап. Что мы не сможем победить врага, если будем его бояться. Вот так. Вы всегда можете к нам присоединиться, но я не настаиваю.

P.S. Недавно ко мне стали приходить ощущения совершенно другого порядка, но я пока не знаю, куда их отнести, и что они значат. Разумеется, они такие же пугающие, даже не спрашивайте. Могу пока только сказать, что это связано с Куколкой Хлоей. Остальное расскажу позже, а сейчас я вынужден закончить письмо из-за того, что меня опять объяли уже описанные приступы в теле.

Желаю вам сил. Вместе мы справимся!»

Глава V

"Дорогой доктор Зубер,

Cпасибо за вашу теплую поддержку и интерес. Если бы не письма вам, я не знаю, как бы я пережил этот период. Порой, когда просто делишься, уже становиться легче на душе.

Последнее время я замечаю, что против нас работает еще кто-то, помимо самой Грязи. Среди доверившихся мне игрушек прошел слух, что кто-то собирает движение против Грязи. Я считаю, я должен поторопиться с решениями, пока этот кто-то не подговорил весь город, и не настроил против.

Последние два месяца мне некогда было этим заниматься, потому что я считал, что тяжело заболел. Давайте я как обычно изложу вам все факты, чтобы вы могли дать оценку произошедшему.

Первого июля я опять почувствовал жжение и зуд между моих ног. Я решил, что наружу опять что-то просится, поэтому отменил свой визит к Лакомке. Я прождал полдня, и действительно пару раз посетил ванную комнату, но ощущения не проходили, а нарастали. К вечеру они утихли, и я смог вздохнуть полной грудью. Я отправился за покупками, посетил репетицию. В общем, жил полной жизнью. На следующий день все повторилось.

Спустя пять дней я понял, что, возможно, эти ощущения были связаны с Куколкой Хлоей, которая заходила ко мне каждое утро, чтобы вместе обсудить новости из утренней газеты, потому что накрывать меня начинало уже при ней. Я ее резко выпроваживал, а потом ложился в постель и метался, как в бреду. Почему-то мои руки сами тянулись внутрь моих штанов, чего я, конечно же, не допускал.

И все же я не мог не заметить при походах в ванную комнату, что что-то произошло у меня там, внизу. Моя пятая конечность, если позволите мне так выразиться, изменила свои формы. Теперь она стояла вверх, а не просто висела, и отзывалась очень ноющими ощущениями. Это был явно какой-то паралич или отек. Надо было как-то выпустить напряжение из этой части моего тела, но я не знал как. К слову, я только недавно осознал, что у меня эта часть имеется (никогда не обращал внимания, представляете?), и, если хотите, мы можем отнести это явление к одним из тех, которые породила Грязь.

Я допускал мысль, что, раз я заметил наличие у себя этой штуки, значит, у нее должны быть и положительные стороны. Пока я назвал его "палочкой".

Признаюсь, еще на третий день мне в голову лезли более конкретные мысли о том, как стоит поступить. И все они были связаны с Хлоей. Доктор Зубер, мне хотелось каким-то образом поймать куколку Хлою, и как-то ней применить эту "палочку". Конечно, я отдавал себе отчет, что это будет очень грубо и неэтично, но, кстати говоря, мне одновременно хотелось, чтобы это было именно грубо. Видите, какой парадокс? Словно в меня вселилась нечистая сила. Я осознавал, что мне стоит привязать себя к кровати или запереть в доме, потому что в таком состоянии ничего хорошего я не сделаю.

Но в какой-то момент, кажется, шестого июля вечером, плохая часть меня сумела убедить хорошую, и я решил, что должен провернуть с Хлоей все то, что лезло в мою голову. Я вдруг поверил, что, чтобы это ни было, все обязательно закончится хорошо, и мы откроем еще одно положительное свойство Грязи, о котором я смогу рассказать другим игрушкам.

Итак, я пошел к моей подруге, живущей на соседней улице. Я был раскрасневшийся и в каком-то приподнятом настроении, словно высшие силы сделали меня неуязвимым.

Когда она открыла дверь, то была в домашнем ажурном халатике и с завитыми золотыми шелковистыми волосами, в тот вечер распущенными по плечам. Меня это нисколько не смутило, как бывало раньше, наоборот, подстегнуло. Я был в ударе, понимаете? Меня что-то захватило и направляло мое поведение.

Она пригласила меня на чай, и мы, как обычно, обосновались на ее кухне с южной стороны дома. Дул предгрозовой ветер, но никто из нас не спешил закрыть окна. Еще до того, как мы допили чай из ее первого фарфорового сервиза, я смог убедить куколку Хлою, что нам срочно надо проверить, что там у нее между ног, и сравнить свои находки. Как вы догадались, я кое-что рассказал ей о своих открытиях последней недели. Не знаю, дело ли в нашей дружбе было, или в том, что она по жизни очень доверчивая игрушка, но она согласилась.

И, когда мы обнаружили, что там у нее нет никакой "палочки", а есть отверстие, куколка сама предложила соединить их. Лучше нее я бы не придумал, потому что как только она это сказала, я понял, что именно для этого "палочка" и терроризировала меня все эти дни. Признаться, мне даже показалось, что Хлоя не удивлена, и заранее проверила, что у нее там. Но это вздор. Обычно она не склонна к "витиеватому" поведению.

Разумеется, мы задернули все шторы перед тем, как начать, доктор Зубер. Мы оба стали мокрые и красные (как мы уже знаем, это всегда происходит от повышенного волнения). Я знал, что Хлоя тоже считает происходящее ужасно непристойным, но в тот вечер мы пошли навстречу своим слабостям.

Короче говоря, не хочу обременять вас подробным описанием этих порочных дел, я соединил свою "палочку" с ее отверстием, и мы с Хлоей испытали поразительнейший парадокс из всех, которые были за последние месяцы: нам стало крайне приятно. И приятно стало именно от того, что это было крайне грязно, доктор Зубер. Это важно. Надеюсь, вы следите за ходом моей мысли.

Спустя мгновение я почти сразу сделал очередное открытие – если двигать палочку туда-сюда, то будет еще прекраснее. Так мы и поступили.

Поначалу мне казалось, что я все контролировал, а потом я как с катушек слетел. Меня толкало туда-сюда всё быстрее, пока я не превратился в сплошную энергию. Да, так бы я и сказал. Я как бы перестал существовать. И ровно в этот момент в меня словно ударила молния, и она прошла через все тело, и вышла через "палочку". Я почувствовал, что дальше эта энергия перешла в куколку Хлою. И вдруг я обмяк без сил, снова попал в бредовое состояние, и где-то там же отключился. Стыдно писать об этом. Я должен был убедиться, что с Хлоей все в порядке, но сознание отказалось работать.

Я проснулся только следующим утром на ее диванчике, где мы начинали наши эксперименты. С тех пор каждый день нами овладевала та же энергия, и мы неустанно исследовали этот новый процесс. С Хлоей, к слову, все было в порядке, и она была также яростно заинтересована в том, чтобы разобраться.

Именно эти исследования отвлекали меня от моей общественной работы, и я забросил наши собрания с другими игрушками. Одно время я хотел им все рассказать, но потом передумал, так как мне все казалось, что наши выводы сырые и непроверенные. Я слышал, что главенство взяла Эмма-Губка, и она провела пару собраний. Но она тоже не знала, к каким целям вести игрушек. Она иногда приходила ко мне советоваться.

Тем временем, мы с Хлоей заметили, что ее тело стало расти в передней части. Если точнее, это был живот. Такого никогда не происходило с нами.

Хлоя стала стесняться выходить на улицу, и я винил себя в произошедшем. Мы не знали, что теперь будет, и почему живот растет только у нее, если мы вдвоем были причастны к произошедшему. Все ее платья стали ей малы, и она много жаловалась. Я поддерживал ее как мог. Она считала, что вырастет до размеров Облачной страны, а потом лопнет. Я придерживался мнения, что это как-то связано с энергией, которая проходила через меня, и находила приют где-то внутри нее – в конце наших темных экспериментов. Я чувствовал, что там что-то поселилось, и рано или поздно должно было оттуда выйти. Куколку эти теории пугали, поскольку ей итак было тяжело привыкнуть к другим вещам, которые выходили из нее по причине еды и питья. "Что же тогда из меня выйдет, и не взорвусь ли я, если у меня еще и живот растет?" – сказала она мне.

Так что, как вы поняли, доктор Зубер, теперь все гораздо серьезнее. Я определенно не хочу, чтобы тело Куколки Хлои сломалось. Я хотел быть сильным, но я не могу отвечать за будущее. Мы не знаем, к кому обратиться за помощью. Я буду безмерно благодарен, если вы дадите советы по поводу того, как нам поступить и обезопасить себя. Я предполагаю, что Хлое нужна будет помощь, если из нее вдруг полезет что-то крайне громадное, и застрянет там. Пока я не нашел никаких докторов, кто бы сталкивался с подобным. Возможно, мы обратимся к садовнику или рыбаку, к кому-то, кто умеет вылавливать что-то откуда-то. Или просто к игрушке с ловкими руками.

Не знаю, чем я подкуплю такую игрушку, чтобы она согласилась помочь, потому что предполагаю, что лезть будет из Хлои что-то такое же ужасное, как после еды, но в десятки раз больше. С ней уже происходит неладное: ее живот прихватывает иногда, словно он к чему-то готовится.

Мы с Хлоей стараемся быть оптимистами. Подбодрите меня, доктор Зубер. Мне не хватает веры в себя. Я боюсь, что мы совершили ошибку.»

Глава VI

"Доктор Зубер,

Мне очень приятно, что вы активно интересуетесь тем, как у нас все продвигается. Конечно, я ждал от вас совета, но не могу вас винить. Наверняка, вам нужна еще информация, прежде чем вы сможете сказать что-то окончательное.

Событие, которое мы все ждали и боялись одновременно, произошло на прошлой неделе, двенадцатого сентября. Все началось, когда солнце опустилось за Хрустальный холм нашего города. Мы с Хлоей не знали, к чему готовиться, поэтому просто оба написали завещания. Возможно, это был перебор. Также я попрощался со своей командой игрушек, и предупредил своих коллег по театру, что могу не явится на очередную репетицию по причине окончательной поломки. Они там все перепугались, но я хотел быть честным.

Итак, когда стемнело и по улицам стали носится ночные светлячки, Хлоя заметила, что ее живот стало прихватывать сильнее обычного и регулярнее. Я отвел ее в ванную комнату и приготовил несколько коробок с салфетками, и три стопки полотенец на случай Грязи любого масштаба. Не поймите меня неправильно, я уже не отношусь к Грязи, как к врагу. Это было скорее бессознательное решение. Также я расставил вязанные цветы Буравчика и ванильную выпечку на подоконнике, потому что хотел встретить новый приступ чего бы то ни было радостно и с праздником. Наша команда игрушек, узнав о грядущем, хотела стать свидетелями процесса. Подружки Хлои боялись за ее будущее, и не были уверены, что я смогу ее спасти в случае чего. Хотя я запретил им, они организовались в шествие и ходили вокруг дома Хлои начиная с пятницы, когда она только начала жаловаться на то, что живот прихватывает.

Ровно в одиннадцать вечера, когда выскочила кукушка на любимых часах куколки в гостиной, ее болезненные охи перешли во вскрикивания. Она просила разминать себе спину. Ее живот выглядел поистине огромным, и она сбросила с себя голубое платьице: чувства подсказали ей, что она хочет быть свободной. Я зашторил окна и протирал ее лоб платком. Потом минут через пятнадцать мы услышали резкий хлопок и между ног Хлои вытекла вода. Я обрадовался, не знаю чему, и похлопал в ладоши. Мне показалось, это как раз то, что должно было выйти. Но Хлоя продолжала потеть, устало глядя на меня, и я заметил, что живот не уменьшился, и все продолжается. Хлоя хваталась за живот каждые две минуты и скалилась, а он сжимался, словно что-то выталкивает, но никак не вытолкнет. Я заглянул Хлое туда, в то самое отверстие, и заметил, что оно стало гораздо шире. Что же там лезет? Я не мог знать.

Прошло еще полчаса, когда я усердно делал ей массаж и водил под руку по комнате. Мне казалось, это будет длиться вечно. Хлоя всхлипывала все чаще, и меня не раз посетила предательская мысль, что надо кого-то позвать. И я уже действительно собрался на выход, когда она схватила меня за руку и прорычала "Сейчас все произойдет!" так уверенно, что я поверил.

Она забралась в ванную и рычала, как чудовище. Я никогда не видел ни одну игрушку в таком состоянии. У меня дрожали руки и ноги. Я хотел стать незаметным и отойти подальше, чтобы наблюдать оттуда, но Хлоя крикнула, чтобы я держал руки на готове и поймал то, что из нее выйдет. Она завыла в потолок. Ее живот сократился, потом еще раз. И внезапно у нее между ног высунулся какой-то темный шар, обтянутый слизью. Я подставил руки. Мельком я слышал, как дверь ванны распахнулась и в ванную вошли другие игрушки, но был слишком сосредоточен на Хлое. Этот непонятный шар торчал из Хлои пару секунд, а, может, пару часов. Мне трудно сейчас сказать, но потом с новым криком Хлои он выскочил мне в руки, и оказалось, что это какое-то существо, потому что оно явно двигалось, а потом и закричало.

Я включил кран и подставил существо под струю, а потом выложил на полотенце. Остальные игрушки отшатнулись, а Хлоя взревела "Дай его сюда" не своим голосом. Я живо отнес к ней сверток и только тогда разглядел, что у существа есть лицо, глаза, рот, и оно… это было… это явно была новая игрушка, доктор Зубер! Но игрушка ли? Я не знаю!

Вроде бы это была кукла, но при этом у нее были не человеческие уши, а как мои. У нее были пропорции как у Хлои, но мелкая белая шерстка по всему телу, как у меня. Чтобы это ни было, пожалуй, оно было страшным, но также я не мог отрицать, что оно походило и на Хлою и на меня одновременно. Эмма-Губка позади нас завопила от ужаса.

Одинокий Пуп тряхнул меня за плечо и спросил, как мы теперь будем избавляться от этого? Я не понял его, и тогда он спросил второй раз.

Я всмотрелся в лицо существа: оно поджимало губки и терло лицо о грудь Хлои. Оно вдруг показалось мне таким маленьким и беззащитным. Оно было чудесным. Это был мощным опыт, доктор Зубер. Еще никогда в истории нашей Облачной страны игрушки не делали других игрушек. Нас всегда собирали в загородном Заводе роботы.

Я правда не знаю, для чего все это произошло, и как мы должны это использовать, но это было сильно. Это стало самым ярким воспоминанием моей жизни. Я сказал Одинокому Пупу, что мы не собираемся выкидывать существо. Я объявил им, что это новая игрушка, которая теперь будет жить вместе со всеми в Облачной стране. Кусок Ваты и солдатики похлопали, а остальные стали выражать возмущение. Мне пришлось их выгнать. Они сказали, что пойдут жаловаться мэру.

Пусть идут. Я что-нибудь придумаю. Двенадцатого сентября я кое-что понял о нашем мире, доктор Зубер. Я понял, что до Грязи он был мертвым, а теперь стал живым. Имейте ввиду – мне интересно ваше мнение, но вы меня уже не переубедите. Я кое-что собираюсь сделать на днях, на городской площади. Приходите туда двадцатого сентября в полдень и поддержите меня, если мы действительно друзья, как я считал.»

Глава VII

"Непредсказуемый доктор Зубер,

Эх, вчера вы меня сильно удивили. Поэтому это письмо будет последним, как дань уважения нашей несуществующей дружбе, которая, хотя и не существовала, сильно поддерживала меня. Парадокс, не правда ли?

Сегодня двадцать первое сентября, первый день раскола Облачной Страны. И я не считаю себя виноватым. Я только хотел, как лучше. Мне и в голову не приходило, что кто-то может умышленно распространять стыд и страх Грязи, как это делали вы. Вас не оправдывает то, что вы делали это по завещанию вашего отца, дяди и деда, которые знали, что однажды Грязь придет в этот мир. К слову, больше нет никакой Грязи. Ведь это я решил ее так называть. Лично для меня она стала новым проявлением Жизни, даром Чувственности. Но как бы я не называл дар, который получила наша страна, вас все равно не переубедить, не так ли?

Мне бы хотелось, чтобы события вчерашнего дня сложились по-другому. Чтобы, когда я пришел к мэру, мне бы не мешали игрушки, подосланные вами, облаченные во все белое. Или, чтобы ваш отряд не занял первым трибуну и не объявил горожанам, что я и моя команда желаем всем игрушкам зла и хотим всех запачкать. Вы переврали мои слова, и, хотя я был с вами честен, вы так и не поняли мою позицию.

Вы поступили подло, постоянно интересуясь моими планами. Не смотря на ваши усилия, все равно половина собравшихся поддержала мою команду игрушек. И, когда ваш отряд снял оцепление и ушел с площади, мэр все-таки вывесил на Сахарную стену площади новые правила. А потом мы станцевали вокруг Облачного Фонтана и весело брызгались друг в друга водой. Кнопка пробежала от мэрии к Фонтану с атласными ленточками, а потом куколка Зузанна раздала всем оставшимся яблочный кисель с ватрушками. Вы и ваши друзья могли во всем этом поучаствовать.

К слову о новых правилах: с этого дня все, кто сеют вокруг новой Жизненности стыд и страх, будут выплачивать штраф. Все, кто отрицают пришествие новой Жизненности, будут задержаны. Я рад, что мэр встал на правильную сторону.

Эта ваша теория, будто бы, если все игрушки разом согласятся, что нет никакой Грязи, и тогда Грязь исчезнет, наивны. Даже если это так, я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не случилось. Наш мир был неполным, и теперь, когда игрушки впервые обрели возможность его почувствовать всем своим существом, вы хотите отобрать это. Да, на вашей сторону встала и Шуршилка, и даже учителя всех школ, но рано или поздно они передумают. Здравый смысл возьмет верх.

Вы всегда будете на шаг позади меня, доктор Зубер, потому что в отличие от вас я открываюсь навстречу новому, я доверяю, а вы сами себя ограничиваете и задерживаете. Надеюсь, когда-нибудь вы это осознаете.

И я не враг вам, как вы вчера высказались обо мне. Никто не собирается причинять вред вашему лагерю. Мы лишь хотим, чтобы нам не мешали.

Прикладываю к моему письмо засушенную закорючку из моего носа. Пусть она станет символом моих намерений.»

Из ребра

Серп не мог в точности сказать, из чьего именно ребра он вышел, но именно так он появился на свет.

Как это возможно? Вначале мужчине приходилось худеть, пока «ребра не начнут торчать»., Проводить пальцами по ребрам, словно ты на них играешь. Они должны были издавать глухой звук, словно ребра – это полые трубки. Затем три года ежедневных медитаций «ом», где мужчина, желающий зачать плод, буквально закладывает звук в ребро, какое выберет. Затем он чувствует, что ребра наполнены. И после, когда на весах становится в среднем, на 2,3 кг больше – едет в роддом.

Этот метод придумал Йахас Эрнандос, который очень долгое время проводил в экспериментальных медитациях. И, однажды, так совпало, он вез жену в роддом и сам ощущал себя тяжелее. Он попросил врачей сделать сканирование – он явно ощущал движение в ребрах, особенно нижних.

Они сделали снимок и потеряли дар речи.

Внутрикостная жидкость замещалась новой чужеродной материей, словно змеей, которая забралась внутрь.

Делать нечего – ребро пришлось удалять. Чужеродный объект – извлекать. Во время и после «родов» становилось ясно, что объект – это субъект, ничто иное как змееподобный ящер, или ящероподобный змий. И змий тут же заговорил, кивая на Йахаса.

– Я человеческий ребенок. Я родился.

Несколько медсестер упали в обморок, врачи взялись за сердце.

Это кто-то из разряда хладнокровных. Определить на данном этапе развития сложно: много наростов, и они перемещались по туловищу при сокращении мышц.

Йахас, проснувшись от наркоза, уронил взгляд на это существо, подошел ближе к стеклу. Он не мог просто так убить то, что вышло из его ребра, а вера дала трещину, хоть и держала крепко в своем седле.

Поэтому он договорился с врачами, что берет всю ответственность на себя, сказал, что «разберется» с последствиями, но обязательно будет отчитываться о своем состоянии.

– Да, надеюсь он тебя не съест, – сказал молодой практикант, пересмотревший «Чужих».

Йахас забрал жену из отделения. В этот день он праздновал рождение двух первенцев.

Но Серп сыном являлся не Йахасу, основателю «зми-эпохи», а Гебу. К тому моменту как Геб забеременел, практика медитативных беременностей стала нормой, а мужчины рожали наряду с женщинами, хоть и реже. Число ящеров составляло 8% от населения планеты.

Вот что было любопытно – из мужских ребер получались самцы ящероподобных, а из женских – самки.

Существа не развивались психически во взрослые особи,, они сразу рождались с памятью, мудростью и коммуникативными навыками. Умнее собаки, кошки, любого животного, они все же уступали человеку в психической стабильности. Они нуждались в человеке, в том, чтобы быть рядом, вечно зависимые от него.

Серп не помнил себя до того момента, как вышел из ребра отца. Он не мог понять, ради чего он вышел, но относился к этому с пренебрежением, так как многие из его «рода», да и сами земляне не осознавали и не спешили выяснять этот вопрос.

Серп рос прекрасным, красивым в классическом понимании этого слова, экземпляром своего вида: красные плавники в ряд по бокам, тонкие глянцевые усы, как у сома. Ростом с отца Геба, он, читая земной эпос, мог сделать вывод, что он нечто среднее между водяным китайским драконом сродни «Унесенные призраками» Хаяо Миядзаки, и водяным динозавром, что шествовал по планете много эпох назад.

– Я думаю, ты должен решить, кем ты хочешь стать, – говорил Геб. Ряд его научных открытий начался также после сорока, после первых родов Серпа, после принятия статуса отцовства, как и у Йахаса. До того Геб просто много медитировал. Словом, у них было много общего с основателем эпохи, – Я чувствую, что ты не растешь дальше, потому что не решил, кем будешь.

– Пустяки, – отмахнулся Серп и пошел в школу. Там его не замечали, словно каждый день по школе расхаживает рептилоидная тварь. Школа располагалась в спальном районе, поэтому Серп, один на весь свой класс, ощущал себя крайне обычным человеком. Все ящеры, в основном, стекались в мегалополисы, где страховая система обеспечивала новейшую здравоохранительную систему.

Соседка по парте обратилась к Серпу:

– Дэнил, ты не мог бы убрать свой хвост с моего портфеля? Спасибо.

Серп не нашелся, что ответить. Соседка даже не знала его имени, но так уверенно назвала его. Впрочем, он её имени тоже не помнил – все эти годы он циклился только на себе.

– Почему ты обратилась ко мне, как к Дэнилу?

– Так звали первого ящера, сына Йахаса, я думала, ты знаешь.

– Кем он был?

– Он превратился в динозавра, крепкого и мускулистого, ростом с яблоню. Красивый был экземпляр. А ты кем будешь?

– Да что вы все заладили? Я есть я.

Три года прошло. Отец заметил, что сын не вырос ни на дюйм.

– Ты затягиваешь.

– А ты меня, ч-черт, как корову молочную отращиваешь что ли? Тебе какое дело? Или тебе за лишнее мое мясо положен материнский капитал?

Отец замолк и отошел к окну.

– Прости.

– Я знаю, ты скучаешь по маме.

– Мы оба.

– Да, верно. Живи дальше ради нее, сынок. А то у тебя скоро хвост отвалится.

Отец не шутил. Вот уже третий месяц хвост Серпа становился все более сухим и серым, более твердым, словно пластиковая игрушка. Отец боялся, что при неосторожном движении, резко пойдет трещина и хвост отвалится.

Так и случилось. Выходя из машины в школу, сын резко захлопнул дверь, и та прищемила хвост. Мимо прошел одноклассник и доброжелательно кинул через плечо:

– Ничего, у тебя отрастет новый.

– Я в этом не уверен, – ответил Серп.

Все больше Серпу казалось, что он должен выбрать свою стихию. Но, дело в том, что ему не хотелось.

Он щелкал каналы по телеку, смотрел на других ящеров. Одни из них становились динозавроподобными, ходячими, летающими, плавающими, , другие – драконами размером с дом. Все это конечно круто, но есть ли в этом какой-то смысл?

По окончании учебы апатия Серпа никуда не улетучилась.

Хвост не отрос, усы отваливались, все плавники утратили цвет. В районе дома не находилось ни одного водоема, да его к ней и не тянуло. Хотя, если подумать, конечно тянуло, физически,а психически он просто хотел быть рядом с отцом.

В девятнадцать с половиной лет, когда надо выбирать университет, Серп стал совсем засохшим и морщинистым.

Геб нашел его на диване у телика, словно куклу.

Зрелище ослабшего сына его сокрушило. Геб так устал от потерь.

Геб отправился в лабораторию, чтобы выяснить, что с его сыном. Отец убивался, что дал ему слишком много свободы, и они никогда не заканчивали разговоры какими-то практическими решениями; все разговоры остались незавершенными.

Мать умерла при родах. Геб никогда не задумывался, что эта женщина и не была Серпу настоящей матерью. Лишь Геб нес ответственность за Серпа, за плод своего ребра. Мать тут вообще была не причем, это дело их двух – отца и его сына – ящера.

Геб читал много литературы.

Ночью в 02:55 он открыл сайт, где прочел давно известную информацию, что Ева появилась из Адамова ребра. А потом к ним пришел змей.

«Змей – это олицетворение демонизма».

«Неужели поэтому ящерам не стоит жить на Земле? – подумал Геб тогда. – Получается, хорошо, что мой сын умер? Нет, черт подери.»

Он не мог смириться.

«Смириться»… «Смериться» – от слова смерть» – записал он в свой ежедневник.

Геб поехал на встречу с Йахасом – первым отцом среди отцов ящеров. Геб хотел узнать все из первоисточника. Еле наскреб денег на поезд и рванул в загородный дом ученого.

Подъезжая, издалека Геб заметил ходящего по кругу динозавра в саду Йахаса. Это Расти, сын Йахаса – понял Геб. Динозавр крупный, мясистый, с красными прожилками, как у Серпа.

Геб поздоровался и зашел внутрь особняка. Он нашел Йахаса сидящим лицом к окну и наблюдающим за Расти. Йахас сказал:

– Не подумайте только чего, что я выгнал сына например. Просто он больше не влезает в дом.

Геб уселся в кресло. В комнате было тускловато из-за пасмурной погоды.

– А зимой?

Йахас не ответил. Он повернулся к рабочему столу и стал дописывать какой-то документ. Потом он сказал:

– Я получил ваше сообщение, Геб. Сочувствую.

– Да. Но это не отвечает на мои вопросы.

– Думаете, у меня есть ответы? Мой единственный вывод – наши бедные дети не имеют понятия, как жить и ради чего. Вы ждали, что ваш ребенок примет решение, но он чахнет. Поверьте, мой тоже чахнет, пока я не принимаю решение.

– Как глупо. Я бы хотел видеть в нем мужественность.

Йахас закинул ногу на ногу.

– Но они не мужчины, Геб.

– А кто же они?

– Существа, вышедшие из ребра. Инородные тела.

– Вот как.

– Да, именно. Если бы вы сказали, что он должен стать водяным драконом, он бы обрадовался и стал им. Он бы почувствовал силу. У него нет ответов о своей природе. Вы должны дать их ему.

Геб заплакал, открыто, без стеснения.

– Перестаньте.

Геб всхлипнул.

– Я все испортил! Я его уже похоронил!

– Это новая природа жизни, Геб. Успокойтесь. Хотите, я отдам вам своего сына?

– Как вы можете так говорить?

– Да поймите же. Он будет рад любому моему решению, вот увидите. Я помешан на исследованиях. Я страстный ученый и не могу в полной мере давать ему ту любовь, которую он заслуживает.

Глаза Геба прояснились.

– И вы не будете по нему скучать?

– Я буду вас навещать. Езжайте. Ваш кузов достаточно большой, чтобы поместить двухтонную тушу.

Вскоре, Геб и Расти стремительно неслись по шоссе. Расти высунул голову из грузового отделения на ветер, прикрыл глаза.

– Я так давно мечтал покататься на машине! – сиял он.

– У меня большой дом, – заметил Геб, и Расти ему улыбнулся. Оба почувствовали, как между ними проскочила искра.

Дома Геб предложил своему Расти залезть в бассейн. Серп всегда мешкался и, в итоге, отказывался. И тут Геб себя одернул и сказал:

– Давай, ты иди поплавай, а я сделаю ужин.

Он удалился, но потом подглядывал, как Расти потихоньку пробует воду. Через полчаса ящер уже бултыхался в водоеме, как счастливый пес.

– У тебя даже плавники отрасли, – засмеялся Геб, отпивая компот. Давно он так не веселился. Как, впрочем, и Расти.

– Правда? Я всегда о них мечтал, но не знал, как сделать. Какого они цвета?

– Красного, – Геб сглотнул.

– Вы скучаете по своему сыну?

– Теперь его нет. Я легко отхожу от потерь, если имею шанс исправить ошибку.

– Как это удобно.

– Не понял тебя, Расти.

– Это удобно – быть таким отходчивым. Это показатель здоровой нервной системы.

– Не издевайся. Теперь ты – что-то вроде моего сына. И я сделаю все, чтобы ты был счастлив и развился в настоящего красивого дракона.

– Да, я этого хочу, – Расти склонил морду в задумчивости.

Вскоре динозавр преобразился.

С новой стратегией, когда Геб принимал все решения сам, Расти рос с каждым днем. И вскоре им пришлось переехать. На свою зарплату исследователя Геб позволил себе выкупить ботанический сад с куполом, и в самой большой галерее разместил своего приемного сына.

О них уже вели колонку в «Крис и Динозавры», следя за самым большим драконом современности.

– Кем я стану?

– Кем хочешь быть.

– Я бы хотел быть, как ты, – сказал Расти, – иметь ловкие руки. Вообще, я хочу летать.

– Давай, ты полетишь, – по привычке то ли скомандовал, то ли предложил Геб. Он уже выработал рабочий шаблон вежливо-повелительных оборотов речи, чтобы и самому не слыть тираном, и удовлетворить потребность сына в покровительстве.

Расти взмахнул передними лапами, между которыми находились перепонки до боков и полетел.

Улетел в небо.

Геб задрал голову и прищурился, но не разглядел уже даже и точки.

С тех пор Расти не вернулся.

Это исчезновение никак не смогли залатать и СМИ. Это потрясло весь мир. Осталось очень много недосказанного.

Все другие ящеры тоже захотели летать, и, всякий раз, когда получали на это разрешение – улетали навсегда.

Чудовище в облачной стране

В одном из городов Облачной страны склизкое чудовище гуляло по набережной, выложенной разноцветными камушками.

На повороте к причалу чудовище нашло розовое платье.

Перламутровый бисер полностью заполнял подол платья, рукава и воротничок. Чудовищу очень понравилось платье, поэтому оно село на сахарный кубик и загрустило.

Мимо проезжал деревянный утенок с колесиками вместо ножек и спросил чудовище:

– Почему ты грустишь?

– Понимаешь, утенок, я нашло самое красивое платье, какое я когда-либо видело, но я слишком уродливое и грязное существо, чтобы носить такие вещи. К тому же, у меня нарушение осанки, поэтому я не смогу в него влезть.

Утенок тоже помрачнел, но потом ему пришла отличная идея и вокруг него зазвездился воздух. Утенок воскликнул:

– Чудовище, не переживай! Мои друзья тебе обязательно помогут. Нам всего лишь нужно дойти до конца Второй улицы: там держит свой салон красоты искусная Мишка-парикмахер. Она что-нибудь придумает!

Чудовище заплакало и ответило:

– Я не смогу дойти до твоей Мишки. Я настолько грязное существо, что когда я иду, я пачкаю разноцветные камушки, порчу сияющую траву этого города, заливаю слизью и соплями мохнатые коврики, что расстелены между красивыми домами. Думаю, мне следует остаться здесь.

Деревянный утенок окинул взглядом чудовище: блестящее от слизи черное липкое тело, местами в складках жира, местами в бурлящих образованиях, где-то кости просвечивали сквозь кожу. Утенок согласился:

– Ты и вправду где-то испачкался, но, поверь – мы тебе поможем.

Утенок ободряюще въехал в чудовище и немного побуксовал в вязкой черной луже под ним; он заставил чудовище подняться с земли, сам подцепил розовое платье на свой клюв, и они вместе поехали ко Второй улице. За ними тянулся шлейф черных испражнений. Наступал вечер и со стороны моря на набережную шли облака тумана из серебристой пыльцы. В воздухе пахло выпечкой с ванилью.

Утенок и чудовище добрались до салона Мишки. Вскоре подоспели и друзья утенка: Ческа-Расческа, Шепотунья, синяя обезьянка Чиф-Чиф и воздушная рисинка Сая.

На втором этаже Мишкиной мастерской, в салоне красоты, они набрали горячую ванну с нежной пенкой, вылили в ванну клубничное молочко для отдушки и пригласили чудовище. Долгие два года жители Облачной страны отмывали чудовище от грязи, копоти, и других страшных вещей. Друг Шепотуньи, Мягкий Треугольник, учился на ортопеда. Он занимался с чудовищем, давал упражнения на мышцы спины, и чудовище стало ходить прямо.

Так, в день празднования запеченных яблок, чудовище вылезло из ванны и в последний раз вытерлось белоснежным пушистым полотенцем. Оно вошло в соседнюю комнату – в примерочную. Там висело заветное платье.

Чудовище покрутилось перед зеркалом голышом. Его кожа так и осталась черной, тело по-прежнему было местами костлявое, местами с жиром, но, в целом, стало нравится чудовищу гораздо больше.

Чудовище надело розовое платье, и блеск бисера подчеркнул блеск его бездонных черных глаз. Оно спустилось по леденцовой лесенке на первый этаж Мишкиного салона, к друзьям. Те похлопали чудовищу, а чудовище похлопало им в ответ.

Затем они поехали на трехколесных велосипедах на набережную встречать желтый закат. Там друзья расстелили клетчатое покрывало и перекусили запеченными яблоками.

Чудовищу дали отпить сладкую сметанку тети-няни, и оно прослезилось от счастья.

Его новые друзья оказались настолько добры, что никогда не спрашивали, как столь страшное чудовище попало в их страну.

А тем временем чудовище хранило чудовищную тайну о своем происхождении.

И ни Мишка, ни синяя обезьянка Чиф-Чиф, ни даже деревянный утенок не знали всей правды.

Когда наступила черничная ночь (каждая пятая ночь Облачной страны), и шел дождь из черничного варенья, чудовище незаметно выскользнуло из Мишкиного салона красоты, в розовом платье, и пошлепало по облачным улицам в сторону окраины города.

Там оно остановилось у вафельных ворот, и прочло заклинание:

– Шивальфрам-гоундрынгаль-соохашч! – сказало чудовище и в мягком коврике под воротами раскрылся портал в мир чудовищ.

Пространство в портале забулькало, как черное болото, провалилось, и медленно поползли наружу грязные чудовища – точь-в-точь как то, каким наше чудовище было еще пару дней назад. Его, кстати, звали Сеосена.

Новоприбывшие чудовища стали долбиться в двери сладких домиков, оставляли грязные следы на ковровых дорожках. Чудовища поразились красоте Сеосены и ее платья. Они выли от горя, потому что хотели также, как можно скорее.

Сеосена призывала:

– Оставайтесь здесь, не пачкайте город!

Но те не хотели ждать, они направились прямо в центр города, где виднелась башня музея Самых Красивых Платьев. Наверху башни играл огнями силуэт куколки с кудрявыми волосами.

Жители Облачной страны проснулись от холодящих душу звуков рычания, шмыканья, скрежетания, воя.

К тому моменту, как чудовища преодолели половину пути до центра, утенок и его друзья уже вышли на улицу. Там между домами ездил Деталий Конструктора и извещал всех спящих о смертельной угрозе, он настаивал на бегстве, но деревянный утенок был против.

– Мы не можем просто уйти, – говорил утенок своим друзьям, – Пусть чудовище соврало нам, но оно – всего лишь напуганный уродец, желающий стать красивым и приятным. Я уверен, что и остальные твари – подобной природы, – Утенок совершил круг по уличному коврику. За его спиной в ночи мелькали искры от горящей проводки. – Мы справились с Сеосеной, справимся и с ними!

– Да! – закричали Ческа-Расческа, Шепотунья, синяя обезьянка и воздушная Рисинка.

Друзья выехали по параллельной улице, чтобы зайти к чудовищам с тыла. Шепотунье надлежало вызвать пожарную машинку и лейку к месту битвы.

Когда друзья оказались рядом с чудовищами, на миг, их охватил ужас, но, буквально в следующий миг, безграничная любовь и жалость.

Утенок попросил чудовищ остановиться, но чудовища так рычали, что не услышали его.

Тут подоспела пожарная машинка и лейка.

Утенок отдал приказ, и из шлангов и лейки ударили струи воды, окатили неприглядных созданий сверху до низу. Те не останавливались и перли на друзей. Утенок выехал к первому ряду чудовищ, и изо всей силы обнял его, засиял звездами, он так мило крякал и скрипел деревянными колесами, что чудовище от умиления сползло на пол, и замерло, с блаженным оскалом. Друзья последовали примеру утенка: они схлестнулись в противостоянии с толпой чудовищ.

Синяя шерсть обезьянки уперлась в клееобразную черную жижу, пластик Чески-Расчески столкнулся со стальными костями второго чудовища, а поры воздушной рисинки пропитались ядовитыми веществами, подобно губке, упавшей в разлитые чернила.

Друзья обнимали чудовищ так долго, как могли. И, к рассвету, все чудовища заснули кто где, и дрыгали конечностями, как бывает щенки дрыгают лапками, когда им что-то снится.

Сеосена, вся в слезах, подбежала к деревянному утенку:

– Я не хотело, чтобы так вышло! Ваш город, он разрушен!

– Не расстраивайся, Сеосена, – успокоил утенок. – Мы все восстановим.

По его распоряжению всех чудовищ на носилках перенесли и заселили в ближайший домик рядом с Мишкиной мастерской (оттуда добровольно съехала Луна).

Месяцами жители города отмывали чудищ, пока не отмыли полностью, а затем одели в красивые платья.

Где-то в это же время Сеосена устроила чаепитие в своем новом скромном домике из разноцветных стеклышек, на побережье, и туда она пригласила деревянного утенка, и больше никого.

Сеосена расстелила белые вязаные салфетки на пластиковом круглом столике, открыла окошко, чтобы запустить морской бриз, и дождалась, когда утенок припаркуется возле стола и своей кружки кофе. После этого она аккуратно начала свою заранее обдуманную речь:

– Ты действительно сделал для меня и моих чудовищ очень многое, утенок.

– Ты правда так считаешь?

– Я у тебя долгу…

Утенок кивнул и тихонько прикурил сигару, зажав ее между столом и блюдцем для удобства, так как рук и крыльев у него все-таки не было.

Сеосена продолжила:

– Скажи мне, что я могу сделать, чтобы порадовать тебя и всех жителей Облачной страны? – спросило чудовище деревянного утенка.

– Ты правильно чувствуешь, я помогал вам не от своей доброты. Если ты спрашиваешь, значит, ты готова узнать, чего я хочу. Но я не уверен, понравится ли тебе то, что ты услышишь…

***

– Расскажи мне, – попросила Сеосена.

Деревянный утенок блеснул глазами, как звездами, и ответил:

– Дело в том, что мы, облачные жители, не так чисты, как тебе кажется. Я стоял у истоков создания этого мира, и вот что я помню о том времени. Мы заключили сделку с Тьмой, и она воздвигла эти прекрасные городки прямо на облаках. Чистые, невесомые, наивно-добрые. Черноту изгнали, стали использовать ее как топливо, ресурс. Они вытеснили всю грязь и омерзительные вещи, как, бывает, подметают кучку пыли под половик, когда хотят быстренько прибраться. Так появилась облачная страна.

Я слишком жаждал идеальный мир, но я читал много книг, и оттуда знаю, что сделки с Тьмой ненадежны и коварны. Я надеюсь, что я умнее Тьмы, Сеосена, и поймаю двух зайцев. Я патрулировал город в ожидании, когда тонкая ткань мироздания порвется, и оттуда вылезет отвратительное нечто, вроде тебя, и захочет стать частью этого мира. Я был готов… Это позволило мне хотя бы несколько поколений наслаждаться временным хрупким раем. Так или иначе, мои прогнозы сбылись. Я растерян. Я жду, что нашествия чудовищ будет все больше. Но, Сеосена, мы не враги друг другу. Я предлагаю вместе найти способ мирно сосуществовать, иначе чернота затопит облачную страну.

Утенок говорил, а чудовище только охало и потело, источая едва уловимый едкий запах. В конце концов, оно зажгло успокаивающее аромамасло и рассеивало запах веером по комнате.

– Ты – первое чудовище, поэтому за тобой пойдут, – пояснил утенок, покрутив одним крылом вдоль туловища, как вертушкой на ветру.

Чудовище поутихло, спросило:

– У тебя есть план?

– Конечно, у меня есть план, маковка, – рассмеялся утенок. – Все, что мне нужно – это всего ничего. Чтобы ты и другие чудовища не пачкали наш город. Мы вас всех припудрим, будь здоров. Ваш видок – так себе. Платья, к сожалению, это еще полдела, я все равно вижу твою отвратительную морду.

Чудовище нервно хохотнуло и прикрыло лицо веером.

– Поэтому вы будете одевать колготки на все тело, маски на лица и передвигаться в костюмах и спец.защите. Так можно будет надеяться, что вы не оскорбите чей-то вкус. Разумеется, вы будете соблюдать гигиену, ежедневно мыться, чистить зубы, когти, проходить все необходимые процедуры, обработки, чтобы даже не пахнуть. Рисинка уже показывала мне разработки игрушек, внутри которых вы сможете ходить, как в скафандрах. Это наилучший путь, благодаря которому вы сможете соседствовать с нами, прелестными жителями облачной страны!

– Вау, – чудовище выразило поспешное удивление, но ее нижняя челюсть стала дрожать и трястись. Оно решило, что утенок итак сделал для нее слишком многое, поэтому оно просто обязано попытаться.

Со следующей недели в Облачной стране ввели режим «чистой красоты». Сеосена повела первую и новоприбывшую (вторую) партию чудовищ в мыльную лабораторию Блестковича: одеть и заковать чудовищ в смирительные костюмы.

Костюм игрушечного робота хоть и был по размеру Сеосене, все же ограничивал в движениях. Для начала, в нем было трудно ходить в туалет. Трудно поднимать лапы вверх. Вдобавок к тому, ноги не пружинили при ходьбе. Отходя ко сну, чудовище чувствовало, будто отработало смену на лесопилке. Все кости ломило, а ведь это был первый день совместной жизни на условиях утенка.

Другие чудовища не стесняли себя в жалобах, но Сеосена призывала их взбодриться и ощутить благодарность, так как облачная страна не шла ни в какое сравнение с их темным грязным протухшим домом.

На следующий день они приняли еще одну вторгшуюся из портала партию чудовищ, также их отмыли и переодели в мохнатых зайчиков, прямоходящих солдатиков, золотых механических кузнечиков, в мягкие расшитые шелком подушки с кисточками.

С каждым днем чудовищ в облачной стране становилось все больше, и все они

очень старались понравиться коренным жителям.

Так, Сеосена поймала себя на том, что влюбилась в деревянного утенка потерянной пронзительной любовью, от которой кололо в сердце и зудело в носу.

Она решила, что их союз окончательно объединит два не совсем одинаковых народа.

Сеосена пригласила утенка на хрустящий золотистый холм на окраине города и встала с ним на вершину, под опускающиеся кристаллизованные отростки, спускающиеся с веток ледяного белого дерева.

– Ты подарил мне так много, утенок. Я хочу признаться тебе, что люблю тебя. Давай будем вместе! – смущенно проговорила Сеосена и пустилась в пляс, отчего детали ее скафандра начали ритмично щелкать.

Утенок мгновенно отстранился и уставился носом в направлении горизонта.

– Что ты ответишь мне?

– Сеосена, дорогая. Я помогаю тебе, но я не смогу забыть о твоем происхождении. Пойми, мы строим весьма зыбкий компромисс. Нашим народам никогда не стать чем-то абсолютно целым. Это лучшее решение из худших, которое мне пришло в голову. Поэтому, я лишь мирюсь с вашим присутствием на нашей земле, но никогда не смогу испытать подлинную симпатию к тебе. Нет.

Тени от кристаллизованных отростков щекотали его гладкую отшлифованную круглую мордочку.

Чудовище поникло. Оно даже забыло как-то закончить их встречу и, треща суставами, понеслось вниз с холма, через город, к себе, в стеклянный домик, и там проплакало несколько дней. Каким-то образом, выращивая мхи в миниатюрном садике на заднем дворе, ей удалось забыть о личной драме. Но потом ее позвали принимать новую партию чудовищ. Отмывая своих собратьев, Сеосена снова размышляла, с какого эпизода в ее судьбе пошла трещина – при рождении? Задолго до рождения? Или, быть может, в тот день, когда она оказалась в Облачной стране?

Так или иначе, в последние дни в связи с трауром по несостоявшимся отношениям, у нее не было сил воодушевлять чудовищ. И, в очередной день, когда она складывала новую картину из мха, до нее донеслись знакомые рычания и стенания где-то из центра города. Она побежала. Уже издалека Сеосена увидела, как куколка на вершине Музея Платьев накренилась,а потом обрушилась вниз. Поднялся столб пыли.

«О, нет! – подумала Сеосена, – Похоже, они расстроились из-за режима чистой красоты. Кто-то должен их успокоить!»

Чудовища, закованные в костюмы разного вида искусственных игрушек, да и просто голые склизкие чудовища из новых партий громили домики, улочки, выли от горя, как потерянные младенцы. Сеосена залезла на опрокинутый грузовик с мороженым и стала кричать:

– Остановитесь, я все улажу! Остановитесь!

Но чудовища не слушали подругу: кто-то в отчаянии драл за волосы упавшую с музея куклу, кто-то – царапал когтями штукатурку аптеки. Вовсю шел разгром.

Сеосена побежала в сторону салона Мишки, позвать облачных друзей, но оказалось, что они уже вышли на шум всем отрядом. Самым первым катился утенок. И, хотя у него не было бровей, чтобы отобразить гнев на мордочке, по характеру его скорости, которая не менялась в зависимости от количества кочек, Сеосена поняла, что сейчас случится что-то страшное.

– Они одумаются! – Кричала Сеосена; она задыхалась; слизь вставала в горле и ей пришлось отхаркаться в платок, – Помоги их остановить, утенок! Нам нужен еще один шанс!

Утенок поднял деревянные крылья. Под ними Сеосена разглядела водяные автоматы: хоть и пластиковое, но оружие. Сеосену пробрало мурашками.

Шепотунья везла за собой телегу со стеклянными бутылочками, из которых торчали фитили. Ческа-Расческа держала между зубьев автомат, как у утенка. Похоже, кто-то заточил ей зубья, и теперь они блестели, как иглы, шприцы. Синяя обезьянка вытянула обеими руками два игрушечных пистолета, через ее тело был перекинут запас гранат. Шествие завершала Мишка с громадными ножницами, которые ей помогала тащить Рисинка.

Сеосена юркнула в разбитое окно аптеки. Жители Облачной страны открыли огонь. Утенок заехал на пешеходный бордюр и оттуда командовал, указывал, где в костюмах чудовищ имелись уязвимые места для пальбы. Сам он стрелял метко, кристаллическими патронами, отлитыми по-видимому, из того хрустящего холма, на котором накануне Сеосена признавалась ему в любви.

Пуля прошла насквозь череп подвернувшегося чудовища, потом следующего. Твари бросались на облачных жителей, но не успевали добежать и падали безликой биомассой у их ног. Шепотунья беспрестанно поджигала бутылки и с размаху бросала в чудовищ. Чудовища загорались, кричали и корчились. Ческа-расчека пошла в атаку, с разбегу вонзилась разом в трех чудовищ, погрузившись зубьями почти по самое основание, и не выходила из них, пока они не перестали барахтаться.

Сеосена плакала, держась за пряничный подоконник. Слабость в руках и ногах не позволяла ей выйти, почувствовать надежду.

Наконец, утенок поравнялся с окном, где сидела Сеосена, и стал стрелять через дорогу, откуда наступали уже нагие в своем негляже чудовища. Сеосена было думала позвать его по-дружески шепотом, и, переборов сотни аргументов против, она присела в укрытие и зашептала, оставаясь в тени подоконника:

– Утенок, утенок! Нам надо поговорить!

Целое мгновение пальба продолжалась. Наконец, она услышала, что ближайший пистолет замолчал. Вдруг над ней показалась голова утенка, он выставил крыло с пистолетом, и выстрелил ей между глаз. Его образ померк, звуки утихли.

***

Так для Облачной страны закончился мутный, непонятный, темный период их истории. Прекрасные красивые жители продолжали мирную жизнь: ходили в театр смотреть кукольные представления, украшали город фонариками и гирляндами по праздникам, ходили друг к другу на чай и вели собственные хозяйства. Каждый играл свою роль в устройстве города.

Просто в подвале городской ратуши они сложили все чудовищные трупы (туда же они сливали грязную воду, когда отмывали их, туда скидывали грязную одежду чудовищ, поэтому там и решили их оставить – заперли на тридцать замков). Вскоре ратушу вовсе сожгли, и построили новую, из кренделей. И зажили, как подобает в сказочной истории.

Утенок был доволен, и когда встречался с друзьями на площади, чтобы прогуляться по яблочной ярмарке, говорил Ческе-Расческе:

– Я же сказал, что знаю, как устроить красивый добрый мир. Вот все и получилось.

Ческа-Расческа бодро качалась всем своим телом в знак согласия, ведь у нее не было головы и рта, чтобы выразить мнение вслух. Друзья рассмеялись (те, кто по своей природе имел голосовые связки), взялись за разноцветные атласные ленты вокруг столба, и понеслись вприпрыжку вокруг него под звон бубенцов, иногда спотыкаясь о выступы желтых кирпичиков (ручная кладка, дело трудолюбивых рук мастера Гребешка, городского архитектора). Хохотали от всей души, не захлебывались.

Ночь уродов

Каждую тринадцатую ночь месяца в цокольном помещении спального района города Артска собирались некрасивые люди. Это был клуб анонимных "уродов", в котором все знали друг друга по имени.

– Здравствуйте, я Ками. Это произошло полгода назад, когда я пошла в салон красоты, – представилась девушка с покрасневшим лицом и волдырями.

– Я Перев. Я занимался огненными плевками, – сказал молодой человек. Кожа его лица была сморщенной от многочисленных ожогов. Брови отсутствовали.

– У меня хроническая депрессия, – призналась рано постаревшая девушка с опухшим лицом и огромными синими впадинами под глазами.

Некрасивые люди делились своими старыми фотографиями, где все они были запечатлены вполне симпатичными.

Ведущая с проколотой губой потрепала руку соседки:

– Отлично, Веншила!

Ведущую звали Дзена, и ее лицо сияло красотой и молодостью. Она обратилась ко всем:

– Теперь мы все закроем глаза и произнесем мантру "Я красивая" или "Я красивый" хором!

Они всегда сидели в приглушенном свете, идущем из коридора – чтобы не смущать друг друга.

Они взялись за руки и от чистого сердца произносили мантру, верили, и им становилось легче. Этот клуб был единственным местом, куда эти люди выходили из дома. По улицам они передвигались в медицинских масках, очках, шапках.

Когда наступило два часа ночи, уроды стали собираться на выход: надели обувь около двери, вышли на крыльцо подъезда.

Вместе постояли, подождали курящих. Мимо проходил старик. Он выгуливал собаку в поздний час и натолкнулся на толпу в респираторах. Вскрикнул, перекрестился и побежал с собакой за угол, нелепо приставляя больную ногу. Уроды стали расходиться по домам.

Перев догнал Веншилу:

– Ты на какой транспорт?

– Мне отсюда пешком четыре квартала.

– Отлично, я провожу тебя, – вызвался Перев.

– Не стоит.

– Здесь опасно, мы мигом дойдем.

– Ну, так и быть.

Перев и Веншила прошли через двор, когда девушка не выдержала затяжного молчания:

– У меня есть парень, Перев.

Перев загрузился, но быстро оправился:

– Я тебе не верю.

– Это еще почему?!

– Дело в том, Веншила… Понимаешь?

– Нет!

– Ты, как бы это помягче сказать, страшная.

– Ты тоже, Перев, понимаешь? – возмутилась Веншила, – Ты тоже чертовски страшный! Гораздо страшнее меня!

– Это еще как посмотреть.

– Мне домой идти в одиночку не так страшно, как с тобой!

Он уставился в свои ноги в свете единственного фонаря, взял Веншилу за рукав куртки, сказал голосом, идущим откуда-то из нутра:

– Вот мы и нашли друг друга.

– Нет! Нет, Перев, отстань! – она побежала, а Перев за ней, чтобы проследить за ее безопасностью.

Так они пробежали один квартал. Она думала, что оторвалась, но чувство преследования не проходило.

Веншила заскочила в свой подъезд, поднялась на второй этаж и посмотрела во двор. Там из-за кустов вышел Перев, стоял с минуту и затем удалился. Веншила зашла домой, включила компьютер и стала переписываться в сообществе анонимных уродов, уже другого состава. Там она поделилась своей болью: нет у нее никакого парня, но она, как любая девушка, мечтает о принце, о красивом принце. Но принц никогда не полюбит уродливую.

Она сама очень любила всё красивое. Но в её окружении присутствовало только одно приятное лицо – ведущая клуба анонимных уродов. Через месяц Веншила решила попытать счастья с этой женщиной. Сама с собой она рассудила, что ради красоты готова сменить ориентацию, потому что мысль, что она всю жизнь будет вынуждена любоваться страшным лицом партнера, для нее казалось невыносима.

Настала очередная ночь клуба анонимных «уродов».

Стулья стояли по кругу, и Веншила, как всегда, забила стул по левую руку от Дзены. К правому боку Дзены сел Перев, и Веншила заметила, как в течение их заседания Перев все придвигал и придвигал стул ближе к ведущей. Дзена производила впечатление импульсивной молодой женщины, ей требовалось пространство для жестикуляции. Она автоматически приставляла свой стул ближе к стулу Веншилы, пока не оказалась зажата между двух стульев Веншилы и Перева, как в тисках. Ко всему прочему, Дзена была еще и высокой, поэтому Веншила и Перев гораздо лучше видели друг друга, нежели прекрасное лицо неформалки с пирсингом в губе.

Это разозлило Веншилу.

Когда Дзена стала рассказать драматическую историю из собственной жизни в поддержку Борангела, одного из пришедших мужчин-новичков, Веншила положила руку поверх гладкой ручки Дзены. Та политкорректно вынула руку и продолжила речь.

Собрание закончилось.

С Дзеной остались Веншила и Перев, чтобы помочь убрать кружки из-под чая, вымыть столы, задвинуть стулья к стенам.

Перев отрубил электричество в первой части подвала, когда Дзена внезапно остановилась посреди зала с руками на стройных боках:

– Я знаю, почему вы сегодня остались.

Свет из коридора еле освещал ее ликующее лицо.

– Правда? – испугался Перев.

– У вас действительно сложная ситуация, ребята. Ко мне уже приходили с вашей проблемой. Пара уродов хотела жениться, но сотрудники ЗАГСА физически не смогли провести церемонию из-за ужаса, страха или принципов, – Дзена набрала побольше воздуха. – Вот почему я училась на юриста. Я хочу сказать вам – не беспокойтесь. Этот год у меня последний, и дальше я смогу уладить ваш бумажный вопрос, вы станете мужем и женой! – она вознесла руки к потолку. И Перев и Веншила запротестовали, но Дзену было не остановить, – А если вы подождете еще год, я вас еще и обвенчаю! Вы верующие? – Дзена осмотрелась.

Перев помедлил, а потом рванул к Дзене и запечатлел на ней свой поцелуй, взяв за плечи.

Дзена оттолкнула его и сама отлетела к подоконнику, судорожно вытерла рот:

– Перев!

– Я люблю тебя!

Дзена оглянулась в окно, а потом обратно на уродов. Фонари на улице уже отключили, и на ее спину и затылок проливался лунный свет. Она умоляюще посмотрела на Веншилу в поиске поддержки, но Веншила смотрела на Дзену тем же нездоровым взглядом.

– Ребята!

– Я первая тебя полюбила! – от души призналась Веншила и сделала шаг к Дзене.

– Стойте! – попросила Дзена. – Только подождите, дайте мне разобраться.

Оба урода делали медленные шаги в ее направлении; Дзену затрясло. Она пошла на выход, но руки уродов сцепились и создали ей преграду. Дзена стала обходить их, но они взялись за руки Дзены, так ничего и не сказав. Дзена сдержала слезу и проговорила:

– Я все понимаю. Вы хотите поговорить откровенно. Сядем.

Уроды сели по оба бока от нее в темноте. Веншила сказала:

– Я боготворю тебя. Ты вернула мне самооценку. Я хочу быть с тобой. Ты находишь меня красивой?

Дзена покачала головой, плечом незаметно вытирая скатывающиеся слезы:

– Я все объясню, – она посмотрела на Веншилу, затем на Перева. – Вы видели себя в зеркале?

Они молчали с туго стянутыми мышцами между бровей.

– Я считаю вас обоих, – Дзена сглотнула, – страшными.

Веншила и Перев долго искали какой-то знак в лице ведущей и не нашли, затем посмотрели друг на друга; их перебрала дрожь. Веншила тоже плакала. Дзена начала подниматься со стула, но ее пригвоздили обратно с силой. Руки уродов начали блуждать по ее телу. Кто-то прикоснулся губами к ее открытому плечу, к щеке.

Дзена смогла освободить одну руку и достала из кобуры под жакетом пистолет, выстрелила в пол. Веншила и Перев тут же прекратили, Перев отпрянул к стене, задев рубильник. Включился свет. Дзена, щурясь от света, проверила предохранитель и нацелилась вначале на него, потом на девушку.

– Меня предупреждали, что такое может случиться, но я не верила. Если вы согласитесь пожениться, я не подам на вас в суд. Я действительно хочу получить юридическое образование и соединять людей.

– Что за дерьмовое условие? – Перев ударил локтем в стену, и рядом свалились картины в раме: распечатанные изображения диснеевских мультиков "Красавица и чудовище", "Собор Парижской богоматери". Картинки были нечеткие, с явно заметными пикселями. Звук разбивающегося стекла отрезвил Перева. – Что за дерьмовое условие?

– У меня пистолет, я и решаю! – Дзена поддержала правую руку левой под рукоятью оружия. – Скажи, что возьмешь Веншилу в жены. Встаньте ближе!

– Беру, беру! – Перев слегла пригнулся и подошел к страшной девушке.

– Завтра я жду вас здесь у входа с паспортами в два часа дня. Перев, у тебя есть утро, чтобы купить ей кольцо.

– Еще я деньги на нее не тратил! – проныл парень. Дзена освободившейся рукой вытащила из кармана упаковку влажных салфеток и кое-как достала оттуда одну, протерла свои губы и шею, зону декольте, сказала:

– Отлично. Теперь все по домам. Вы выходите первые, а я сдам здание с сигнализацией.

На следующий день Дзена не дождалась жениха и невесту. Она со злостью выкинула рясу священника в металлическую урну у входа в клуб, там сожгла ее и стала прогуливаться вдоль цокольного этажа на свежем воздухе. Поразмыслив, она зашла в клуб и открыла ноутбук; набрала в общем чате социальной сети новость, что следующее заседание уродов будет последним, но так и не смогла нажать кнопку «опубликовать».

Когда Дзена выходила в четыре часа дня из родного подвала, она увидела, как к подъезду торопливо приближается Веншила в свадебном платье. На лице Веншилы сияла улыбка. Платье собирало подолом осенние листья и грязь. Веншила накрутила кудри и собрала на макушке. Со спины она могла бы сойти за красотку, но, к сожалению, она приближалась лицом.

– Иди домой, Веншила, Перев не пришел.

– Давай подождем?

– Нет.

– Дай мне его адрес.

Дзена открыла блокнот, начала диктовать, как вдруг услышала всхлипы. Веншила сняла массивный венок с головы. Из ее глаз катились слезы. Она села на поребрик и стала доставать из бисерной сумочки одноразовые платки.

– Веншила, мне жаль. Я не думаю, что ты не сможешь его найти. Скорее всего, он сегодня съехал из своей квартиры, как обещал неделю назад. Мне очень жаль.

Веншила шмыгнула носом и подняла брови, когда взглянула на Дзену.

– Я тебя умоляю, Дзена. Не жалей меня, я заслужила такое отношение.

Та неуверенно наклонила голову, не зная, соглашаться или протестовать.

Веншила резко встала, и оборки ее платья подпрыгнули. Дзена тут же сделала два шага назад и взялась за рукоять пистолета, скрываемого отворотом замшевой косухи. Веншила промокнула глаза еще раз и сказала:

– Это мне ужасно жаль… Прости меня. Но пойми, это извинение, как на христианской исповеди, не дает никаких гарантий для твоей безопасности. Каждый день такие как я в отчаянии, тебе ли не знать. Поэтому держи свой пистолет заряженным, и найми охрану, если планируешь и дальше вести клуб. Мы с ребятами скинемся. Думаю, что они всё поймут и поддержат. Я буду счастлива вновь оказаться на встречах и слушать твои воодушевляющие речи. Ведь они дарят мне надежду и силы жить.

– Мне приятно это слышать, Веншила, – Дзена искренне приобняла девушку свободной рукой. – Я верю, что вам это действительно помогает.

Веншила рассмеялась от облегчения и закивала.

Ностальгия по Земле

***

В 2030 году земляне разработали технологию обновления человеческого тела.

Ученые брали память, нейронные связи человека, накопленные в течение его жизни, и копировали их в новое усовершенствованное тело из пластика и металлов.

Такой способ изначально был придуман, чтобы переселиться на новую планету, которую называли Звездой Годия. Она располагалась в паре световых лет от Солнечной системы.

Первые колонисты установили на Годии город-конструктор. Архитекторы использовали такие материалы, которые соответствуют атмосфере и химическому составу Звезды. Из подобного делались и новые тела.

Колонисты ехали в один конец, поэтому в большинстве своем это были добровольцы, которые таким образом отрабатывали долги.

Вопреки многим слухам, Земле не угрожала катастрофа, поэтому люди были скептически настроены к тому, чтобы улетать на Годию. Откровенно говоря, население Земли этого не хотело, несмотря на то, что чем дольше ученые занимались этим проектом, тем больше было подтвержденной статистики о том, что жизнь на Годии во всем превосходит Землю. Также и для правительства всех стран выгоды переселения на Звезду были очевидны, и они открывали множество маркетинговых программ, рекламирующих полеты туда.

Так, Тенли, девушка тридцати двух лет, попала в новое физическое тело в пятьдесят седьмой партии приезжих. Ее психотерапевт Лойс посоветовал ей таким образом избавиться от долгов, напирая на то, что Тенли многие годы мучилась от экзистенциального кризиса и не могла найти свое место в жизни. Ей всегда было сложно ответить на вопрос: “Зачем я родилась?”.

Именно из-за этого за ней стоял непомерный долг за ипотеку и медицинское обслуживание, которые с ее пособием по безработице пришлось бы выплачивать несколько веков.

Лойс сказал, что на Годии всё будет иначе: ей не придется "искать себя". Первые десять лет ей предстояла отработка на Годии долга. Тенли была смущена предложением Лойса, поскольку он сам не спешил переселяться. Он без охоты делился с ней причинами, и даже признался, что им доплачивают за каждого переселенца.

Он, как и Тенли, считал, что мать природа задумала людей биологическими организмами, и есть нечто неправильное в том, чтобы переселяться в пластиковые тела. Тенли тоже не разделяла технологического направления развития человечества. Да, она не нашла себя, но что она точно о себе знала, так это то, что любила природу и все ее проявления. Многие на Земле страдали повышенным чувством брезгливости, но не она. Девушка всегда видела особую красоту как в очертаниях деревьев, сосулек, так и в пупырышках, которые возникают на коже, когда ты покрываешься мурашками, капельках пота, которые могут медленно проступать, в красоте человеческих движений и крошках, которые образуются между ресницами во время сна.

Тенли согласилась переехать на Годию из отчаяния, и, в итоге, 5 апреля 7 годийского года (по новому летоисчислению) она проснулась в пластиковом доме. Она прошла к зеркалу и подняла перед собой тонкие розовые руки с изящно-обыгранными стыками материалов вдоль суставов.

У зеркала висела инструкция к ее годийскому телу.

Инструкция называлась "тип T-6: женский, обеспечивающий".

Согласна ее строению, она предназначалась для ювелирного ремонта машинных деталей. Тонкие пальцы, развитая мелкая моторика, зоркое зрение, маленький рот и нос свидетельствовали, что голос и обоняние ей не пригодятся.

Тело Тенли отличалось небольшим ростом, узкими плечами и большими ягодицами – для большего удобства сидячей позы. В этом теле лимфатический круг сделали доминирующим над кровеносным, чтобы компенсировать отсутствие движения. И, как предупреждали врачи, ее типаж имел лимфатическое сердце, помещенное в центре между остальными органами.

Настроение у девушки было в тот день паршивым, словно ей снится психоделический кошмар (все цвета казались чересчур яркими). Она усилием заставила себя выйти и первый день потратила на то, что изучала окрестности. По договору всем годийцам в первый месяц требовалось 3 раза в день заполнять анкеты о своем самочувствии, и эмоциональном состоянии.

Тенли вышла из домика и пошла по гладкой желтой дорожке, полукругом идущей вокруг пункта электрообеспечения. Город сильно смахивал на гигантский конструктор-лего: все дома спроектированы четкими геометрическими формами, и выделены цветом в соответствии со своими функциями. Здания в основном строили низкими, до пяти этажей. Тенли все хотела заметить хотя бы частичку природы: траву, деревья или водоемы, хотя бы камни. Но город полностью поглотил этот участок земли под собой.

Ближе к вечеру высокие стройные годийцы (тип “административный") отвели девушку в цех – за ее рабочее место.

Монотонная работа поначалу вызвала в ней неприязнь, но уже через полчаса Тенли оказалась очарована медитативностью и выверенностью собственных движений. Она долго смотрела на свои ловкие руки: пальцы двигались четко, идеально выполняли работу. Возможно, это была магия, но каждое завершенное движение приводило ее в восторг, а каждая собранная деталь вызывала в ней желание улыбаться. Машинные детали, с которыми она работала, вызвали в ней внутреннюю улыбку, но она не хотела их как-то за собой замечать. По привычке она отметила в анкете, что находится в депрессивном состоянии, списав свою радость на галлюцинации в новом теле.

Когда рабочая смена подошла к концу, ей выдали благодарственный коктейль, изготовленный для ее типа. И этот коктейль показался ей невероятно освежающим и успокаивающим.

Части тела Тенли подходили только для жизни в конкретном городе. Здесь продавались все запчасти, зарядные устройства для ее тела, поэтому она не задавалась вопросом путешествий и знала, что в других городах большинство функций наслаждения окажутся для нее недоступны. Она попробовала однажды съездить в Южный Красный город, и в деревню Механиков, но в итоге сделала вывод, что там скучно.

Каждый день приносил новые переживания. Работа хоть и была монотонной, но открывалась разными гранями, как калейдоскоп. Лучшими книгами для каждого годийца считался учебник о его модели тела и ежемесячные журналы с новыми способами самоприменения на благо общества.

Тенли следила за всеми обновлениями, и вскоре забыла о депрессии и позвонила себе просто отрабатывать свой долг без лишних мыслей. Уже к концу первой недели она созвонилась с Лойсом и рассказала ему, что обожает разбирать и собирать мелкие вещи.

– Я не замечала этого за собой не Земле, но здесь для меня это стало совершенно очевидно, Лойс. Возможно, мне что-то подсыпали в коктейль, но, думаю, именно эта деятельность меня вылечит от всех передряг, которые случились со мной в прошлом.

Тенли открыла в себе страсть ко всему миниатюрному, и в свободное время изучала флору Годии в парках и ботанических музеях, где ее все-таки сохраняли и развивали. Дома она рисовала гуашевые картины размером сантиметр на сантиметр. А вечерами, глядя на пять ночных светил, хаотично разбросанных по зелено-фиолетовому небу, она судорожно вздыхала и переживала невероятную печаль: она скучала по Земле: по первому снегу, по ощущениям в ступнях, когда бежишь по горячему пляжному песку, даже по необходимости расчесывать волосы и чистить зубы.

Ее женское предназначение начало реализовываться уже на второй месяц после Воплощения, когда ей в план поставили первую беременность от мужского типажа Т-5.

Для первого раза оплодотворение провели внешним образом. Тенли стала вынашивать и производить новое тело. Тенли заметила в себе волнение и восторг, потому что не побывала матерью, будучи на Земле. Ей казалось, что материнство – не для нее, но здесь производство детей было прописано, как вторая прямая функция ее тела. И, поскольку она знала, какой магией обладает работа в цехе, она делала вывод, что и быть беременной ей тоже понравится.

Также она все чаще чувствовала некий стыд за свою радость. Когда приходило время заполнять анкеты, она с неохотой отмечала, как ей здорово стало жить. Она предполагала, что отчеты по-прежнему будет передаваться Лойсу, и он осудит ее и воспримет ее ощущения как предательство. Она пробыла на Годии слишком мало, и уже начинала считать, что Годия во многом лучше Земли. Она не хотела спешить.

В ее части города для женщин имелись четкие рамки действий. Им запрещалось брать на себя тяжелую нагрузку. Их рабочий день был урезан. Затем они шли в мужскую часть и участвовали во вдохновляющих танцах для мужчин, оказывали психологическую поддержку, обнимали и любили.

Вместе с ней в цехе работали Хороя и Сенза, которые в земной жизни существовали как мужчины, но на Годии пожелали воплотиться женщинами. От них Тенли не слышала жалоб. Они были полностью довольны всем. Их только иногда смущало чувство некой ностальгии по Земле. Или, если точнее, стыда за то, что они стали счастливее, чем были.

– Как тебе Годия на этой неделе? – спрашивал Лойс при очередном созвоне.

– Я рада, что отработала очередную сумму, правда, – смущенно отвечала она.

– А что ты скажешь про деревья, растущие по модулям? – в вопросе Лойса чувствовался скепсис.

– Знаешь, Лойс, я… Я уже не знаю.

Он нервно отхлебнул кофе, поперхнулся и вытер набежавшую струйку с подбородка. Тенли сказала:

– Ты прав, это чертовски непривычно. И ты мой психотерапевт. Мне казалось, ты должен меня поддерживать. Но последнее время после наших сессий у меня остается осадок, словно я что-то неправильно делаю.

– Я хотел бы, чтобы ты думала своей головой.

– Я все равно приехала сюда с концами, – возмущенно сказала Тенли, – Даже если здесь ад, в моих интересах же убедить себя в том, что это наилучшее для меня место! Разве не так?

Лойс помолчал, а потом объяснил по слогам:

– Теперь твои показания влияют не только на твою жизнь, девочка моя. Все, что ты скажешь, используют для привлечения других землян. Ты стала отправлять положительные отчеты о своем пребывании там, и я не понимаю, что с тобой происходит. На Годию отправятся не только старики. Теперь уговаривают всех – женщин, и даже детей. Разве ты хочешь, чтобы они отказались от Земли?

Тенли разозлилась и попросила прервать связь. Она тоже не могла себя понять, но и врать ей не хотелось. С тех пор, как она прибыла на Годию, она обретала все большее счастье, и пока не могла понять, в чем причина. Да, здесь нет озер и рек, и мокрых поцелуев страстных влюбленных, но не все новое – зло. Ведь так?

Тенли отправилась в корпус Науки, узнала, где можно поговорить с одним из нейроразработчиков, который в свое время был заведующим отдела по разработке годийских тел. Его звали Мерик Грид, и он сидел в светлом кабинете, выходящем на переднюю прогулочную площадь у корпуса. Сам он относился к мужскому типу С-4: с довольно большой головой, глазами, и такими же тонкими пальцами, как у Тенли. И, надо отметить, как мужчина, он совершенно ее не привлекал, о чем предупреждала инструкция: каждому типу нравился более всех соответствующий им тип. Как бы там ни было, Тенли спросила о том, что ее ужасно волновало: каким образом ученые воздействуют на ее мозг, и почему ей вдруг все здесь очень нравится.

– Это опосредованное влияние, Тенли, – взмахнул руками Мерик.

Она кивнула.

– То есть вы не отрицаете, что оно есть? Как вы могли? Как это низко с вашей стороны!

– Подожди-подожди, ты даже не выслушала. Все происходит в пределах разумных норм, черт возьми. Мозг у нас по-прежнему работает по всем законам природы, и механизмы воздействия на него тоже максимально учитывают его биологичность. Все что здесь придумано – базируется на законах природы.

Тенли скрестила руки на груди. Она была в замешательстве.

– Я не уверена, что понимаю вас. Я не вижу здесь ничего земного.

– Мы еще на Земле начали изучать человеческий мозг давным-давно, не так ли? – он взглянул на часы, – Я не хотел бы опоздать на обед, поэтому объясню, как смогу. Если ты что-то слышала о принципе работы гормонов, то здесь они продолжают работать ровно также, как и на Земле. Нам известно, что человеческий мозг поощряет себя дофамином, когда у нас что-то получается. Или вырабатывается эндорфин, чтобы смягчить боль. Или окситоцин. Его наш мозг вырабатывает, когда мы чувствуем себя в безопасности, или когда природа заинтересована в том, чтобы мы привязались к чему-то. Об этом ты ведь слышала?

Тенли кивнула. Она стояла у его рабочего стола, но не могла сесть от напряжения. Мерик продолжил:

– Исходя из того, что мы узнали о своем мозге на Земле, мы выстроили взаимодействие с телом здесь, но улучшили некоторые механизмы, всего-навсего. Когда землянин занимался деятельностью, которая у него получалась, он скорее всего начинал эту деятельность любить, потому что мозг подкрепляет такие действия дофамином: природе ведь выгодно, чтобы человек развивался в своих талантах. Но на Земле очень сложно было определить, к чему человек склонен. На Годии мы упростили эту модель и создали известные тебе типы. Ты и на Земле могла заметить, что человек с широкими губами имеет больше склонностей к пению и речевым навыкам, чем тот, у кого маленький рот.

Профессор рассказал, что в проекте существует план «отката». Они допускали небольшую вероятность неудачи проекта, и она лежала в области чувства ностальгии. Воплощенные на Годии люди могли слишком переживать из-за оставленного за спиной прошлого, просто потому что объем нового слишком велик и происходит мгновенно. Это могло вызывать непредсказуемые психологические реакции. Ученые подготовили на этот случай пачки документации, обеспечивали способность оказать психологическую помощь высшего порядка. Вывозили колбы с оплодотворенными яйцеклетками, чтобы по первому требованию «Верните меня назад, на Землю!» растить человеческий организм для неудовлетворенного «годийца». Но пока никаких срывов зарегистрировано не было.

– Не раскисай, Тенли, – сказал Мерик, – Мне сложно предоставить какие-то доказательства. Ты можешь почитать книги о ходе всего проекта, если заинтересовалась. Но я уверен, что ты не станешь углубляться, потому что твой тип хоть и любит физические детали, но терпеть не может информационные детали. Поэтому мне важно, чтобы ты ухватила общий образ.

– Да. Да, я ухватила, спасибо, – поспешно сказала Тенли.

– Но если нет, то в библиотеке нашего корпуса ты в любое время можешь попросить все материалы, – Мерик игриво уставил на нее указательный палец, – И по средам. По средам у нас проводятся обучающие лекции. Так или иначе, если бы ты немного подождала, то в следующих выпусках инструкции к твоему телу появились бы эти данные в доступной для тебя форме.

– Понятно, – с сомнением сказала Тенли, – Но как мне поверить, что нам… не пудрят мозги?

Мерик всплеснул руками и сложил их домиком перед собой на столе:

– Никак, черт возьми. Вам, простым людям, придется довериться. Такова наша жизнь. Вы доверяете врачам. А я вот должен доверять повару в столовой, что мне в ягодный суп не подложат яд. Наше общество стало слишком развитым, чтобы один человек был в состоянии вместить в себя опыт всего человечества. Приходится доверять людям. А на Земле было иначе?

Он продолжал смотреть на нее с широкой улыбкой, и девушка торопливо вышла и закрыла за собой дверь.

Этот визит не развеял ее сомнения. «Возможно, – решила она, – сменится несколько поколений годийцев, прежде чем мы сможем увидеть пагубные последствия этого непредсказуемого эксперимента и предупредить землян.»

Уже в следующую среду, когда она пришла на открытую лекцию, она услышала, что наука смогла учесть какую-то часть этих рисков. На сегодняшний день ученые использовали Искусственный Интеллект, базирующийся на алгоритмах, который условно называли Оракул – с его помощью они прогнозировали развитие тех или иных путей развития проекта и проверяли поведенческие реакции колонии на несколько веков вперед, а затем устраняли найденные ошибки. Тенли поразилась их дальновидности и вышла с лекции в глубоком удивлении или восторгом. Сама из себя она мало что представляла – «винтик» в системе, который толком не учился в школе и даже не мог себя полностью обеспечить жильем на Земле. Поэтому не могла не восхититься теми далями, до которых ученые дошли в своих исследованиях, используя весь опыт человечества.

Тенли продолжила жить и приглядываться к этому удивительному миру, созданному человеческим мозгом. Который был создан земной природой. Она находила приятной эту мысль о природном происхождении всех технических достижений.

Наряды и уход за собственным обликом входил в круг обязанностей Тенли. Ей предназначалось гораздо больше косметических средств, чем другим типам тел. Часа два или три в день у нее уходило на уход за телом: промасливания всех суставов, шлифовка поверхностей разных частей тела, эстетическая раскраска лица, рук и ног. Поначалу Тенли это раздражало, но, как со многим, что происходило на Годии, вскоре ей начинало это нравится. Хотя она не видела в этом ни капли биологичности. Материалы и ткани на Годии были совершенно другого порядка. Ощущения лежали вообще в другой плоскости. Но в конечном счете приносили положительные эмоции, которые ей были хорошо знакомы с рождения на Земле: радость, восторг, интерес, предвкушение, счастье, умиление, удовлетворение, благодарность.

На следующей неделе девушке предложили попробовать вступить в отношения с мужчиной, и она была очень взволнована, потому что первая беременность у нее была без взаимодействия с мужским телом. По инструкции она знала, что существует годийский секс и разного вида ласки, о которых у нее было очень смутное представление. Ее земной опыт тоже не был богатым в этой сфере, но очень положительным, поэтому и теперь Тенли по привычке настроилась скептически: что могли придумать ученые более совершенное, чем слияние двух влюбленных на Земле?

Тем не менее, она не стала отказываться, потому что уже давно чувствовала одиночество. В рекомендациях стояло тридцать свиданий, на которых секс запрещался, но предлагались все более раскрепощенные поцелуи, объятия и ласки. Также она знала, что стратегия с 30 свиданиями предлагалась исключительно для комбинации ее типа с мужским типом Т-5. У других пар были другие советы. И, конечно же, ее удивило то, что она согласна со многими советами, и они были для нее психологически комфортны. Как оказалось, для Кета, ее нового спутника, эти правила тоже казались приятными. Они вместе посмеялись над тем, что кто-то должен терпеть год, а кто-то – лечь в постель на первом свидании, и уже тогда между ними проскочила искра. Тенли ощутила также и укол раздражения: неужели ученые могли управлять и влюбленностью? Но с каждым новым свиданием ее стало непреодолимо тянуть к Кету, так что на тридцатом свидании она уже находилась в некой священной эйфории и полуобморочном состоянии, когда он донес ее до кровати и вступил с ней в близость. Пожалуй, это был самый большой коктейль гормонов, который соединился в ней за все пребывание на Годии. Ее охватило космическое понимание, что именно с ним, с Кетом, она хочет провести жизнь. Частью разума она понимала, что слишком уж глобальные выводы она делает, слишком поспешные и эмоциональные, но в его глазах и поведении она видела то же самое. Все, что они делали вместе, казалось важным, каждый момент – уникальным.

Да, это была та самая влюбленность, которую ей подсыпали в обеденный суп. Она чувствовала себя мухой, попавшей в паутину, и теперь ее накрывало наслаждением даже от этой мысли. Даже если это был сон, он казался настолько сладким, что она была готова продать родных, прямо как Сайфер в первой части «Матрицы» – за зыбкую надежду вернуться в матрицу и продолжить прекрасный сон.

– Это ужасно, – смеялась она, – Я стала злодейкой.

Впервые после своего пребывания на Годию, в анкете она отметила галочками все пункты: она сообщала, что полностью счастлива и ставила свою подпись под вопросом, готова ли она порекомендовать это место другим землянам. Ученые связывались с контактами ее друзей и родственников и высылали приглашения на Годию, возглавляемые видеозаписью, где Тенли восторженно рассказывает о своих впечатлениях.

Девушка все-таки боялась после этого заглядывать в свою почту, чтобы обнаружить, согласился ли кто-то перейти по ссылке и вступить в программу переселения. Она боялась увидеть там лица знакомых, и первый месяц после того, как она стала расписываться под ключевым вопросом анкеты, никто не отзывался. Но позже Алия, садовница соседки, ответила на ее приглашение, и затем Томис, ее муж. И Тенли помнила, что у них было двое детей-погодок. Теперь Тенли знала, что появились люди, которые приняли решение именно из-за нее. Именно на ее совести будет их судьба.

С тех пор, как Тенли поговорила с Мериком Гридом, она тщательно следила и за настроениями окружающих. Она видела, что часто устраиваются мероприятия в стиле «ретро» в память о Земле, и сама всегда их посещала. Годийцы зажигали газовые свечи на концертах, вешали плакаты земных поп-звезд, изучали земную историю. Ностальгия присутствовала в сердце каждого годийца в той или иной степени. В узких кругах люди любили вспомнить прелести человеческих тел, и ими же пугали детей: соплями, слезами, кашлем, ушной серой и потом. Особо раскрепощенные изготавливали сувениры в этом ключе: украшения в форме капелек, которые клеятся к глазам, спреи, чтобы имитировать пот, волосы для выращивания и расчесывания. Тенли периодически что-то себе покупала.

Печаль годийцев не переходила в хроническую депрессию. Ее называли «голубая печаль», поскольку Земля считалась голубой планетой. Социологи ввели праздники: дни памяти Земли: 25 сентября, когда было произведено первое перевоплощение; день Земли 10 марта, день начала весны и другие. Большинство годийцей ходили на все мероприятия.

И все же среди всего многомиллионного населения Годии произошло ряд неприятных инцидентов, когда перевоплощенный годиец не мог привыкнуть к изменениям. Такие сумасшедшие посвящали свою жизнь оплакиванию земной жизни. Они снимали трансляции, призывая землян остановится и прекратить вылеты на Годию, устраивали взрывы в космопортах. Обычно такой годиец проживал пару лет в муках и попытках достучаться до общественности, а затем шел на добровольную эвтаназию. Их было всего тридцать два человека, но мир не мог не обратить на них внимание.

– Я объясню феномен ностальгии так, как я его понимаю, – сказала Тенли на конференции для новых воплощенных в 77 году по годийскому летоисчислению, – это эффект совести. Порой в нашем подсознании создаются лишние артефакты долга. Это когда мы ничего не должны, но нам кажется, что долг есть. Сознательно мы не собираемся его выплачивать, – Тенли передвинула микрофон ближе к динамику своего голоса, – поэтому наше подсознание находит способ искупить вину. Я считаю, что всем нам стоило устроить памятный вечер и как следует масштабно проститься с Землей своевременно. Я говорю о ритуале, который мы должны были провести до переселения в годийские тела. Нам стоило ввести определенный ритуал прощания, и сделать его нашим культурным достоянием. Тогда бы удалось избежать смерти Дрюса, Матоя, Шефнера, – Тенли зачитала имена тридцати двух погибших с двумя перерывами на глоток масла, – В остальном я хотела бы, чтобы вы проголосовали за утверждение отправки последних землян на Годию. В Кирске, на Земле, сейчас проживает около полумиллиона последних землян – золотой фонд человеческих тел, которым было запрещено переселение до получения последних результатов исследований. Когда они пройдут перевоплощение, не останется ни одного живого человеческого тела, за исключением стран третьего мира, которые отказались участвовать в программе. И я ставлю свою подпись за то, чтобы им было разрешено стать годийцами.

Тенли отошла от кафедры и расписалась в воздухе напротив плазменного щита с соглашением. Ее роспись вспыхнула в воздухе и отразилась надписью в документе. Годийцы заскрежетали деталями коленных суставов: они поднимались со своих мест и шли к щиту, ставили свои подписи, а затем выходили из корпуса, радостно переговариваясь. В числе слушателей был правнук Тенли.

У фасадных стен здания он нашел свою прабабушку, чье пластиковое тело блестело новизной, будто в первый день ее прибытия на Звезду.

Тенли с правнуком вместе направились в заводскую столовую на подзарядку, где их ждал Кет и остальное семейство. Площадь и дорогу перед ними освещал зелено-фиолетовый закат.

На небо уже вышли все пять ночных светил.

Content

Анастасия Мельникова, Ксения Мельникова
Грязь в игрушечном мире

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V