Джералдин Брукс

Год чудес

© 2001 by Geraldine Brooks

© Светлана Арестова, перевод, 2021

© „Фантом Пресс”, оформление, издание, 2021

* * *

Довольно! Ты немало преуспел:

За каждым поворотом свой конец

От Черной Смерти ядовитых стрел

Мог встретить всяк, храбрец или беглец.

Живые редки, жертвы часты здесь —

Во гневе Ты наслал сей лютый мор.

И те, кто в дом свой возвратился днесь,

Нашли исполненным Твой приговор.

Из поэмы Джона Драйдена Annus mirabilis, «Год чудес», 1666 г.

1666, осень

Сезон уборки яблок

Когда-то я любила эту пору. Поленья, сложенные у двери, с густым смолистым духом леса. Сено в стогах, золотое в тусклом вечернем свете. Перестук яблок, что сыплются в корзины в погребе. Запахи, образы, звуки, возвещающие, что год будет добрым и зиму дети проведут в сытости и тепле. Когда-то я любила осенние прогулки в яблоневом саду, мягкий треск под башмаком, когда ступишь на паданец. Тягучие, сладкие ароматы яблочной прели и сырого дерева. В этом году стогов мало, запасы дров скудны, но мне до этого нет дела.

Вчера привезли яблоки для пасторского погреба, полную телегу. Разумеется, снимали их поздно. Многие в коричневых пятнах. Когда я указала на это возчику, он ответил, что повезло раздобыть хоть такие, и, надо полагать, он прав. Для уборки урожая у нас не хватает людей. У нас ни для чего не хватает людей. А те, кто есть, ходят как во сне. Мы все измождены.

Я выбрала яблоко получше да посвежей и нарезала ломтиками, тонкими, как береста, и отнесла в темные покои, где сидит он, безмолвно и бездвижно. Рука на Библии, не открываемой уже давно. Я спросила, не желает ли он, чтобы я почитала оттуда вслух. Он повернулся ко мне, и я вздрогнула. Впервые за много дней он на меня посмотрел. Я уже забыла, на что способны эти глаза – на что способны мы, – когда он взирает на нас с кафедры, задерживая на каждом по очереди взгляд. Глаза все те же, но до чего переменилось лицо, усталое и осунувшееся, с глубокими морщинами. Когда он прибыл сюда, всего три года назад, его мальчишеская наружность стала предметом шуток, и люди смеялись при мысли о том, что проповедовать им будет желторотый птенец. Сегодня он не вызвал бы у них смеха, даже если бы они вспомнили, что это такое.

– Анна, ты же не умеешь читать.

– Еще как умею, ваше преподобие. Меня научила миссис Момпельон.

Он нахмурился и отвернулся, и я тотчас пожалела, что завела о ней речь. Он больше не давал себе труда перевязывать волосы лентой, и за их темной пеленой нельзя было разобрать выражения его лица. Но голос его, когда он вновь заговорил, был спокоен.

– Неужто? Неужто? – пробормотал он. – Что ж, как-нибудь ты мне почитаешь, и мы посмотрим, какой из нее вышел учитель. Но не сегодня, Анна. Не сегодня. А теперь ступай.

Служанка не вправе задерживаться, когда ее отослали. Но я задержалась: взбила подушку, укрыла его одеялом. Мне запрещалось топить камин. Запрещалось доставлять ему даже эту малую радость. В конце концов мои вымышленные хлопоты закончились и я его оставила.

Захватив на кухне порченых яблок, я пошла на конюшню – проведать его лошадь. Двор не подметали уже неделю. Пахло гниющей соломой и лошадиной мочой. Пришлось приподнять юбку, чтобы не перепачкать подол. Не дойдя и до середины двора, я услыхала, как конь с глухим стуком бьется о стенки стойла, вертясь и перебирая копытами в своем заточении, оставляя вмятины в полу, ведь, кроме хозяина, никто не мог с ним управиться.

Мальчишка-конюший, которому поручено было расчищать двор, дремал на полу сарая со сбруями. При виде меня он вскочил и принялся озабоченно искать черенок от косы, выскользнувший у него из пальцев во время сна. Заметив, что лезвие так и лежит на верстаке, я не на шутку рассердилась: косу надо было починить давным-давно, а теперь тимофеевка уже вся осыпалась и косить ее никакого проку. Я хотела выбранить мальчишку и за это, и за неприбранный двор, но при взгляде на его жалкое личико, такое бледное и изможденное, слова застряли в горле.

Я отперла стойло, и в лучах солнца заискрились пылинки. Конь застыл на месте с поднятым копытом, щурясь с непривычки на яркий свет. Затем взвился на дыбы и забил копытами в воздухе, ясно давая понять: «Коли ты не он, убирайся прочь». Не знаю, как давно его не касалась щетка, но на солнце шкура по-прежнему отливала бронзой. Когда мистер Момпельон верхом на этом коне прибыл в нашу деревню, пошли толки, что негоже священнику разъезжать на таком отменном жеребце. К тому же людям не нравилось имя коня – Антерос: один старый пуританин объяснил нам, что так звали языческого божка. Когда я отважилась спросить об этом мистера Момпельона, он лишь рассмеялся и сказал, что даже пуритане должны помнить, что язычники тоже дети Божьи, а их предания – часть его творения.

Я зашла в стойло и, прижавшись спиною к стенке, ласково заговорила с исполинским конем.

– Бедняга, ютишься тут целыми днями. А у меня для тебя гостинец.

Плавно я запустила руку в карман передника и вытащила яблоко. Конь слегка повернул ко мне голову, сверкнув белком глаза. Я продолжала ворковать, как некогда со своими малышами, если им бывало страшно или больно.

– Ты у нас любишь яблочки. Знаю, что любишь. Ну же, бери.

Он стукнул копытом, однако уже не так норовисто. Неспешно – ноздри раздуваются, втягивая запах яблока и моей кожи, – он вытянул мощную шею и обратил ко мне морду. Теплые, мягкие, точно перчатка, губы коснулись моей ладони и захватили яблоко целиком. Я полезла в карман за вторым, но тут конь мотнул головой, брызнул сок. Он снова встал на дыбы, молотя копытами в воздухе, – миг был упущен. Бросив яблоко на пол, я выскользнула из стойла, затворила дверь и прислонилась к ней спиной, затем отерла с лица брызги слюны. Конюший взглянул на меня и возвратился к починке косы.

Право же, подумала я, проще облегчить участь бедному животному, чем его хозяину. Зайдя в дом, я услыхала, как священник меряет шагами комнату у себя наверху. Полы в доме старые и тонкие, и я без труда угадывала его передвижения по скрипу досок. Взад-вперед ходил он, взад-вперед, взад-вперед. Вот бы уговорить его спуститься, и пусть расхаживает себе по саду. Однажды я уже пыталась, но он так посмотрел на меня, будто ему предложили прогуляться по Уайт-Пику[1]. Когда я зашла за тарелкой, яблочные ломтики были на месте, нетронутые, побуревшие. Завтра начну отжимать сок для сидра. Мистер Момпельон, бывает, сделает глоток-другой, сам того не замечая, даже когда его невозможно уговорить поесть. И потом, не пропадать же целому погребу фруктов. Чего я больше не вынесу, так это запаха преющих яблок.

На исходе дня, возвращаясь из дома священника, я всегда иду через яблоневый сад на холме: на главной улице, неровен час, увидишь знакомое лицо. Мы столько пережили вместе, что уже нельзя пройти мимо с любезным «Добрый вечер!». А на большее у меня нет сил. Порой – впрочем, не так уж часто – сад возрождает в памяти иную, светлую пору. Воспоминания эти недолговечны, дробь отражений в ручье, увиденных мельком и унесенных в потоке горя нынешней нашей жизни. Теперь я никогда не чувствую себя как в прежние, счастливые времена. Но изредка что-то да заденет то место, где обитало счастье, легким взмахом, будто крылышко мотылька во тьме.

Летними вечерами, в яблоневом саду, закрыв глаза, я слышу детский лепет, шепот и смех, шуршанье листьев и топот. А по осени вспоминаю Сэма – сильного Сэма Фрита, который как-то схватил меня за талию и усадил на низкую ветку чахлого, узловатого деревца. Мне было всего пятнадцать. «Пойдешь за меня?» – спросил он. И отчего бы не пойти? Жизнь в отцовском доме была безрадостна. Отец любил хмельное больше, чем родных детей, однако это не мешало ему плодить их из года в год. Для мачехи, Эфры, я была прежде всего парой рук, помощницей в заботах о ее малышах. И все же это она встала на мою сторону, это ее слова склонили отца согласиться на брак. Он видел во мне ребенка, а не девицу на выданье. «Разуй глаза, муж мой, и взгляни на нее, – увещевала Эфра. – Во всей деревне ты один на нее не заглядываешься. Пускай лучше сочетается с Фритом, чем сношается с каким-нибудь молодцем, у кого хер тверже, чем характер».

Сэм Фрит был горнорабочим и трудился на собственной выработке. У него был чудесный маленький домик, а вот детей от покойной жены не было. У нас за этим дело не стало. Он подарил мне двоих сыновей за три года. Три славных года. Тут надо заметить, ибо многие чересчур юны, чтобы это помнить, что нас тогда не учили стремиться к счастью. Деревней заправляли пуритане, которых нынче так притесняют, что среди нас их почти не осталось. Все детство мы слушали пуританские проповеди в церквях с голыми стенами, из-за пуританских понятий о языческой скверне утихло веселье в день субботний и смолкли церковные колокола, исчез эль из трактиров и кружева с платьев, ленты с майского дерева и смех с улиц. А потому счастье, что принесли мне сыновья и безбедная замужняя жизнь, застигло меня врасплох, точно весенняя оттепель. Когда на смену ему вновь пришли невзгоды и уныние, я была ничуть не удивлена. Я спокойно отворила дверь той ужасной ночью, когда чадили факелы, воздух прорезаґли крики и лица мужчин были так черны, что казалось, будто у них нет голов. Сад способен оживить и это воспоминание, если не прерывать раздумий. С порога, с младенцем на руках, я наблюдала, как прыгают факелы, вычерчивая среди деревьев странные полосы света. «Не спешите, – шептала я. – Не спешите. Пока я не услышу слов, все это не по-настоящему». И они не спешили, взбирались на этот холм, словно на горную кручу. Но, как бы медленно они ни шли, вскоре все они стояли у моей двери, пихаясь и переминаясь с ноги на ногу. Самого крупного, приятеля Сэма, толкнули вперед. К башмаку у него прилипло месиво гнилого яблока. Странно замечать такое, но я, по видимости, смотрела в землю, чтобы не глядеть ему в лицо.

Сэма откапывали четыре дня. Вместо того чтобы отнести тело в наш дом, его сразу потащили к могильщику. Меня не хотели пускать к Сэму, но я не отступалась. Я была твердо намерена исполнить свой последний долг. Элинор Момпельон это знала. «Скажи им, чтобы пустили ее», – мягко обратилась она к священнику. Стоило ей заговорить, и дело было решенное. Она так редко о чем-либо просила. Майкл Момпельон кивнул, и они расступились, эти большие мужчины, пропуская меня к Сэму.

От него и впрямь мало что осталось. Но что осталось, я омыла. Это было два года назад. Сколько тел мне пришлось омыть за эти два года – и тех, кого я любила, и тех, кого едва знала. Но Сэм был первым. Я принесла его любимое мыло, которое, как он говорил, пахло детьми. Бедный тугодум Сэм. Он так и не уразумел, что это дети пахли мылом. Я купала их каждый вечер перед его приходом. В детское мыло я добавляла цветки вереска, и оно получалось куда нежнее того мыла, что я варила для него. Его мыло сплошь состояло из песка и щелока. Иначе корку из засохшей земли и пота не оттереть. Зарывшись усталым лицом в детские волосы, он вдыхал их свежесть. Лишь так он приближался к продуваемым ветрами холмам. В копи на рассвете, обратно после заката. Жизнь во мраке. И смерть тоже.

А теперь вот Майкл моей дорогой Элинор целыми днями сидит во мраке, ставни плотно затворены. А я пытаюсь ему прислуживать, хоть порой и кажется, будто передо мной еще один покойник в длинной процессии мертвецов. Но я все равно это делаю. Делаю ради нее. Я говорю себе, что ради нее. В конце концов, ради кого же еще?

Вечерами, когда я переступаю порог своего дома, меня толстым одеялом окутывает тишина. Из всех одиноких мгновений, какими наполнен мой день, это самое одинокое. Порой, признаться, потребность услышать человеческий голос так сильна, что я, как безумица, принимаюсь бормотать себе под нос. Не по нраву мне это: черта между мной и безумием и без того тоньше паутинки, а я уже видела, что бывает, когда душа пересекает эту черту, вступая в мир ужаса и мрака. Прежде ловкая и бесшумная, теперь я двигаюсь нарочито неуклюже. Топаю ногами. Лязгаю кочергой. А когда хожу за водой, скребу цепочкой от ведра о каменные плиты колодца – уж лучше слушать рваный скрежет, чем удушливую тишину.

Если найдется огарок сальной свечи, я читаю, пока он не догорит. Миссис Момпельон всегда разрешала мне брать огарки из пасторского дома, и, хотя нынче их совсем немного, не знаю, что бы я без них делала. Час, когда я могу затеряться в чужих мыслях, – лучшая передышка от мрачных воспоминаний. Книги я тоже приношу из пасторского дома – миссис Момпельон настоятельно просила брать любую, какая мне приглянется. Когда гаснет свет, ночи длинны, ведь сплю я дурно, все тянусь руками к маленьким, теплым телам моих малышей, а, нащупав пустоту, рывком пробуждаюсь.

Утренние часы куда милостивее вечерних, полные птичьего пения, куриного квохтанья и простых обещаний, что сулит каждый рассвет. Теперь я держу корову – роскошь, которая была мне не по карману, когда Джейми так требовалось молоко. Я нашла ее прошлой зимой – бедняга изможденно брела по дороге, кожа складками свисала с костлявого зада. В больших глазах было столько пустоты и безнадежности, будто я гляделась в зеркало. Соседский дом стоял заброшенный, окна обвиты плющом, подоконники в серой коросте лишайника. Я отвела корову внутрь, обустроила ей там хлев и всю зиму откармливала ее соседским овсом – его было вдосталь, а мертвым от него все равно никакого проку. Там она и отелилась, в безропотном одиночестве. К моему приходу после отёла прошло часа два – спина и бока у теленка уже обсохли, а за ушами еще было мокро. Я помогла ему сделать первый глоток, сунув пальцы ему в рот и протиснув меж ними ее титьку, прямо на скользкий язык. Взамен – на другой день – я украла у нее немного густого желтого молозива на сладкий пирог для мистера Момпельона и, пока он ел, радовалась, точно мать за сына, представляя, как довольна была бы Элинор. Теперь теленок уже весь лоснится, а телка встречает меня терпеливо-добродушным взглядом карих глаз. Я люблю прижиматься щекой к ее теплому боку и вдыхать ее запах, пока из-под моих пальцев в ведро брызжет пенистое парное молоко. Я отношу молоко в пасторский дом и делаю из него поссет[2], или сладкое масло, или сливки, которые подаю с ежевикой, – лишь бы кушаньем соблазнился мистер Момпельон. Надоив достаточно для наших скромных надобностей, я отвожу корову на луг. С прошлой зимы она так раздобрела, что того и гляди застрянет в дверях.

С ведром в руке я вышла через парадную дверь – утром легче найти в себе силы заговорить со встречным. Деревня наша стоит на склоне плоскогорья Уайт-Пик. Каждый день мы то, согнувшись, бредем в гору, то, раскинув руки в стороны, пытаемся замедлить крутой спуск. Иногда я задумываюсь, каково это – жить в более равнинных краях, где люди ходят прямо, а вдали видна ровная линия горизонта. В нашей деревне даже главная улица идет под уклон, и те, кто стоит в одном ее конце, высятся над теми, кто стоит в другом.

Вся деревня – это тонкая лента построек, разматывающаяся к востоку и западу от церкви. Там и сям от главной улицы ответвляются нити тропинок, ведущих к мельнице, Бредфорд-холлу, домам землевладельцев и уединенным жилищам арендаторов. Мы всегда строили из того, что есть под рукой, поэтому стены наши сделаны из песчаника, а крыши устланы вереском. За домами, по обе стороны дороги, раскинулись пастбища да пашни, а дальше земля резко уходит вверх или вниз: на севере – маячащий вдали отвесный утес, что прочерчивает границу между заселенной землей и вересковыми пустошами; на юге – быстрый, глубокий нырок в долину.

Главная улица нынешней порой представляла собой странную картину. Как мне досаждали ее летняя пыль и зимняя слякоть, зеркальная пленка льда на лужах в колеях – ловушка для опрометчивого путника. Теперь же нет ни льда, ни слякоти, ни пыли – дорога поросла травой, лишь посередке редкие прохожие протоптали узкую тропу. Столетиями местные жители вытесняли природу из ее законных владений. Ей потребовалось меньше года, чтобы вновь заявить о своих правах. В центре улицы лежит скорлупка грецкого ореха, недавно из нее проклюнулся росток, готовый однажды загородить нам путь. Я наблюдаю за ним с тех пор, как распустились первые листки, гадая, когда же кто-нибудь выдернет его из земли. Но никто этого не делает, и побег уже ярд в высоту. Судя по следам, все его обходят. То ли от безразличия, то ли оттого, что остальные, как и я, повидали столько концовок, что не в силах вырвать даже сорный побег, слабо цепляющийся за жизнь.

По дороге к дому священника я не видела ни души. А потому утратила бдительность и оказалась совершенно не готова к встрече, которой желала меньше всего на свете. Когда я прошла во двор и стала запирать за собой калитку, сзади послышался шелест шелка. Я резко обернулась и расплескала молоко из ведра. Одна капля угодила на бордовый подол, и Элизабет Бредфорд сердито нахмурилась.

– Растяпа, – прошипела она.

Она была такой же, как и в последнюю нашу встречу больше года тому назад, – избалованной девицей с кислой миной. Но старые привычки искоренить не так-то легко, и, вопреки твердому намерению не выказывать ей никаких знаков почтения, я невольно присела в поклоне.

Мисс Бредфорд, по своему обыкновению, не стала утруждать себя приветствиями.

– Скажи мне, где Момпельон, – потребовала она. – Я добрую четверть часа стучалась в дверь. Неужто его так рано уже нет дома?

– Мисс Бредфорд, – обратилась я к ней с наигранной любезностью. – Какая неожиданность, какая огромная честь видеть вас в нашей деревне. Вы отбыли в такой спешке и так давно, что мы уж не чаяли вновь быть удостоенными вашим присутствием.

Тщеславие Элизабет Бредфорд было столь велико, а ум столь скуден, что она услышала лишь слова, не обратив внимания на тон.

– Верно, – кивнула она. – Мои родители знали, что наш отъезд обернется для всей деревни невосполнимой утратой. Они всегда чрезвычайно остро сознавали свой долг. Как тебе известно, именно из чувства долга мы и покинули Бредфорд-холл. Только оставаясь в добром здравии, мы смогли бы и дальше исполнять свои обязанности. Момпельон, разумеется, читал прихожанам письмо моего отца?

– О да, – ответила я. Но не прибавила, что за этим последовала одна из самых мятежных проповедей, какие мы от него слышали.

– Так где же он? Меня и так заставили слишком долго ждать, а у меня к нему неотложное дело.

– Мисс Бредфорд, должна сообщить вам, что его преподобие никого не принимает. Недавние несчастья и его собственная тяжкая утрата лишили его последних сил, и забота о приходе стала ему не по плечу.

– Пусть так – во всем, что касается простых прихожан. Однако он не знает, что наша семья возвратилась в деревню. Будь добра, доложи ему, что мне надо срочно с ним повидаться.

Я не видела никакого смысла продолжать разговор. И, признаться, мне было любопытно, пробудят ли мистера Момпельона вести о возвращении Бредфордов, вызовут ли они в нем хоть какие-нибудь чувства. Возможно, гнев сделает с ним то, чего не сделало сострадание. Возможно, как раз этого ему и недоставало – раскаленного клейма.

Я прошествовала к дому и отворила парадную дверь. Мисс Бредфорд скривилась: она не привыкла делить вход с прислугой и явно ожидала, что я зайду через кухню и торжественно впущу ее изнутри. Что ж, в отсутствие Бредфордов здесь многое переменилось, и чем скорее она свыкнется с неприятными новшествами, тем лучше для нее.

Протолкнувшись мимо, она без приглашения прошла в гостиную, стянула перчатки и принялась нетерпеливо похлестывать ими по ладони. Она изрядно удивилась, увидев, какой голой сделалась комната без прежних удобств. Я отправилась на кухню. Каким бы срочным ни было ее дело, ей придется подождать, пока мистер Момпельон не поест, – если он и притрагивался к пище, то именно за завтраком, съедая овсяную лепешку и немного свиного студня. Поднимаясь по лестнице с подносом в руках, я увидела ее в открытую дверь: сама не своя она расхаживала по комнате. Брови ее так сдвинулись, а уголки губ так опустились, что казалось, будто кто-то схватил ее за щеки и потянул кожу вниз. Прежде чем постучать, я немного помедлила, стараясь овладеть собой. Я не желала ни словом, ни взглядом сказать лишнего, когда буду докладывать о гостье.

– Заходи, – раздался голос мистера Момпельона. Он стоял у окна, ко мне спиной, и в кои-то веки ставни были открыты. – Право, Элинор бы страшно огорчилась, увидев, во что превратился ее сад.

Сперва я не знала, что на это ответить. Говорить очевидное – да, огорчилась бы – значило лишь потворствовать его унынию. Возражать ему – значило покривить душой.

– Полагаю, она поняла бы, отчего так вышло, – ответила я, склонившись над столом, чтобы расставить посуду. – Даже будь у нас люди, чтобы полоть сорняки и обрезать сухие ветки, сад все равно не стал бы прежним. Нам всегда будет недоставать ее меткого глаза. Сад носил ее отпечаток: она могла взглянуть на горстку семян бесплодной зимой и представить, какими они будут летом, залитые солнцем и в цвету. Она словно писала картину.

Выпрямившись, я поймала на себе его удивленный взгляд. Этот взгляд снова пронзил меня насквозь.

– Ты знала ее! – произнес он, будто только сейчас это понял.

Пытаясь скрыть смущение, я одним духом выпалила то, что надеялась сообщить как можно мягче.

– В гостиной ждет мисс Бредфорд. Вся семья возвратилась в Бредфорд-холл. Она желает немедленно поговорить с вами.

То, что случилось дальше, так меня поразило, что я чуть не уронила поднос. Он расхохотался. Раскатисто, задорно – давно я не слышала такого смеха и даже забыла, как он звучит.

– Знаю. Я ее видел. Молотила в дверь, как таран. Я уж было подумал, хочет ее снести.

– Что ей передать, сэр?

– Передай, пусть катится к черту.

Заметив выражение моего лица, он снова рассмеялся. Глаза у меня, вероятно, были размером с блюдца. Смахнув слезинку, он взял себя в руки.

– Я вижу. Едва ли можно ожидать, что ты передашь такое послание. Говори что угодно, главное – донеси до мисс Бредфорд, что я ее не приму, и выпроводи ее из этого дома.

Словно бы две разные Анны спускались по ступенькам. Первая была робкой девочкой, прислуживавшей Бредфордам в извечной тревоге, боявшейся их грозных взглядов и суровых слов. Вторая была взрослой женщиной, повидавшей больше ужасов, чем многие солдаты. Элизабет Бредфорд была труслива. Трусливы были ее родители. Войдя в гостиную и почувствовав на себе всю ее ярость, я поняла, что больше ее не страшусь.

– Прошу прощения, мисс, но его преподобие никак не сможет нынче вас принять. – Я старалась говорить спокойно, но, когда у Элизабет Бредфорд заходили желваки, мне вдруг вспомнилась моя корова, озабоченно жующая жвачку, и я почувствовала, что тоже заразилась странным весельем мистера Момпельона. – Как я уже сказала, он не справляет обязанностей священника, а также не появляется в обществе и сам не принимает гостей.

– Да как ты смеешь ухмыляться мне в лицо, дерзкая замухрышка! – вскричала она. – Он мне не откажет, не посмеет. Прочь с дороги!

Она шагнула к двери, но я оказалась проворнее и загородила ей путь, точно колли, готовая приструнить непослушного ягненка. Мгновение мы молча смотрели друг на друга.

– Ах, ну и ладно, – сказала она и взяла с каминной полки перчатки, будто бы собираясь уйти. Как только я сдвинулась с места, чтобы ее проводить, она протиснулась мимо меня и кинулась к лестнице, ведущей в покои мистера Момпельона, однако в этот миг на лестничной площадке появился он сам.

– Мисс Бредфорд, – молвил он, – извольте остаться где стоите.

Голос его был негромок, но так властен, что Элизабет Бредфорд застыла на месте. Он уже не горбился, как в последние месяцы, а держался гордо и прямо. И хотя он сильно осунулся, теперь, когда к нему наконец возвратилась живость, стало видно, что худоба не испортила его черты, а лишь придала им благородства. Прежде, взглянув на его лицо, вы не нашли бы в нем ничего примечательного, за исключением разве что необычайно выразительных глубоко посаженных серых глаз. Теперь же впалые щеки только подчеркивали красоту этих глаз, и от них невозможно было отвести взгляда.

– Буду премного благодарен, если вы воздержитесь от оскорблений в адрес моих домочадцев, когда они исполняют мои поручения, – сказал он. – Будьте так добры, позвольте миссис Фрит проводить вас.

– Вы не можете так со мной поступить! – воскликнула мисс Бредфорд, на этот раз тоном маленькой девочки, которой отказали в игрушке. Священник стоял на несколько ступеней выше, и ей приходилось смотреть на него снизу вверх, как просительница. – Моя мать нуждается в вас…

– Моя дорогая мисс Бредфорд, – холодно прервал ее он. – В этом году многие здесь в чем-то нуждались, и вашей семье было под силу удовлетворить их потребности. Однако вас… тут не было. Теперь же, окажите мне честь, попросите вашу матушку отнестись к моему отсутствию с той же терпимостью, какую ваша семья так долго проявляла к своему.

Она покраснела, лицо – сплошные пятна, точно пестрый лоскуток. И вдруг, подумать только, она заплакала.

– Мой отец больше не… он уже… Дело в матери. Матушка очень больна. Она боится – нет, она уверена, что скоро умрет. Оксфордский хирург ручался, что это опухоль, но теперь никаких сомнений… Прошу, ваше преподобие, у нее уже путаются мысли. Она не успокоится, пока не увидит вас, и ни о чем другом не может говорить. Поэтому мы и возвратились – чтобы вы утешили ее и помогли ей встретить конец.

Мистер Момпельон молчал, и я не сомневалась: вот-вот он велит подать ему сюртук со шляпой и отправится в Бредфорд-холл. Когда он наконец заговорил, лицо его приняло печальное выражение, какое я видела уже не раз. Однако голос звучал грубо и непривычно.

– Если ваша матушка ожидает, что я, подобно паписту, отпущу ее грехи, значит, она проделала долгий, изнурительный путь впустую. Пускай говорит с Богом напрямую и сама просит прощения за свои деяния. Но, боюсь, она не найдет в нем внимательного слушателя, как не нашли и мы.

На этом он повернулся к ней спиной, поднялся в свои покои и плотно затворил дверь.

Элизабет Бредфорд покачнулась и так крепко вцепилась в перила, что побелели костяшки пальцев. Она вся дрожала, плечи ее тряслись от едва сдерживаемых рыданий. Я невольно подошла поближе. И, несмотря на мою давнюю неприязнь к ней и ее давнее отвращение ко мне, она бросилась в мои объятья, как малое дитя. Сперва я хотела проводить ее до двери, но она была в таком состоянии, что мне просто не хватило духу выставить ее за порог, хотя хозяин дома и желал поскорее от нее избавиться. Вместо этого я повела ее на кухню и усадила на скамейку для ведер с водой. Тут уж она потеряла последние остатки самообладания, и вскоре кусочек кружева, служивший ей платком, был весь пропитан слезами. Я протянула ей кухонное полотенце, и, к моему удивлению, она взяла его и высморкалась – шумно и бесцеремонно, точно уличный мальчишка. Я предложила ей воды, и она жадно припала к кружке губами.

– Я сказала, что возвратилась вся семья, – вновь заговорила она, – но на самом деле приехали только мы с матушкой и наша прислуга. Я не знаю, чем ей помочь, так она горюет. Отец видеть ее не желает, с тех пор как раскрылась причина ее недомоганий. Нет у нее никакой опухоли. А то, что есть, в ее годы равно способно ее убить. Но отцу хоть бы что. Он всегда был к ней жесток, а нынче превзошел самого себя. Он наговорил столько гадостей… Назвал свою жену потаскушкой…

Элизабет Бредфорд осеклась. Она сболтнула лишнее. Поведала куда больше, чем следовало. Она поспешно подняла свой благородный зад со скамьи, будто сидела на раскаленных углях, расправила плечи и без единого слова благодарности протянула мне пустую кружку и замаранное полотенце.

– Не провожай, – бросила она и вышла вон, не удостоив меня даже взглядом. Я не последовала за ней, но вскоре об ее уходе возвестил грохот массивной дубовой двери.

Оставшись одна, я с ужасом задумалась над словами мистера Момпельона. Кто знал, что в душе у него такой мрак? Я тревожилась за него. И не знала, чем его утешить. Ступая как можно тише, я поднялась на второй этаж и прислушалась. Из-за двери не доносилось ни звука. Я легонько постучала и, не получив ответа, вошла в комнату. Он сидел за столом, уронив голову в ладони. Рядом, как обычно, лежало нераскрытое Писание. И тут я отчетливо вспомнила, как он сидел в такой же позе в один из самых мрачных дней минувшей зимы. Разница была в том, что тогда возле него сидела Элинор и своим нежным голосом читала Псалтырь. Я словно слышала этот голос, тихое бормотание, такое успокоительное, прерывающееся лишь мягким шелестом страниц. Не спросив дозволения, я взяла Библию, открыла хорошо знакомое мне место и начала читать:

Благослови, душа моя, Господа

И не забывай всех благодеяний Его.

Он прощает все беззакония твои,

Исцеляет все недуги твои;

Избавляет от могилы жизнь твою…[3]

Он поднялся со стула и взял у меня книгу. Затем тихо, но резко произнес:

– Замечательно, Анна. Вижу, что моя Элинор может прибавить к перечню своих талантов еще и педагогический дар. Но отчего же ты не выбрала эти строки?

Он перелистнул несколько страниц и прочитал:

Жена твоя, как плодовитая лоза,

В доме твоем;

Сыновья твои, как масличные ветви,

Вокруг трапезы твоей…[4]

Закончив, он смерил меня пристальным взглядом. Затем медленно, нарочито раскрыл ладонь. Книга выскользнула у него из пальцев. Я кинулась вперед, чтобы поймать ее, но он схватил меня за руку, и Библия с глухим стуком шлепнулась на пол.

Так мы стояли, лицом к лицу, и он все сильнее сжимал мою руку, того и гляди сломает.

– Ваше преподобие… – произнесла я срывающимся голосом.

Он разжал пальцы, точно обжегся каленым железом, и пробежал рукой по волосам. На коже у меня остались следы его пальцев, жаркое покалывание. Глаза защипало, и я отвернулась, чтобы он не увидел моих слез. Я ушла, не спросившись.

1665, весна

Венок из роз[5]

Никогда прежде не знала я столько тягот, как в первую зиму после гибели Сэма в шахте. А потому, когда весной Джордж Викарс постучал в мою дверь и сказал, что желает снять жилье, я подумала, что его послал сам Господь. Впоследствии некоторые говорили, что послал его дьявол.

О его приходе возвестил малыш Джейми. Краснея от удовольствия, путаясь в ногах и в словах, он пролепетал:

– Мама, там дядя! К нам дядя пришел!

При виде меня Джордж Викарс поспешно снял шляпу и почтительно уставился себе под ноги. Совсем не то что другие мужчины, которые разглядывают тебя, точно скотину на торгах. Когда восемнадцати лет от роду ты уже вдова, быстро привыкаешь к таким взглядам и учишься давать отпор.

– Если позволите, миссис Фрит, в доме священника сказали, что у вас, быть может, найдется для меня комната.

Мистер Викарс сообщил мне, что он странствующий портной, и, судя по его простому, добротному платью, свое дело он знал. Несмотря на долгий путь из Кентербери, выглядел он чисто и опрятно, и это меня подкупило. Мистер Викарс уже успел наняться в подмастерья к моему соседу, Александру Хэдфилду, у которого в ту пору отбоя не было от клиентов. Держался мистер Викарс скромно, говорил тихо, но, узнав, что он готов уплачивать по шесть пенсов в неделю за комнату у меня на чердаке, я приняла бы его, будь он даже шумлив, как пьянчуга, и грязен, как свинья. Нам очень недоставало дохода от шахты Сэма. Том был еще грудным младенцем, а мое стадо не давало большой прибыли, и, хотя по утрам я прислуживала в доме священника, а по особым случаям – в Бредфорд-холле, если там не хватало рук, заработки мои были слишком скудны. Шесть пенсов были для нас ощутимой суммой. Однако уже на исходе недели я сама готова была платить своему жильцу. Джордж Викарс возвратил в дом смех. Впоследствии, когда я вновь могла о чем-либо думать, я утешала себя мыслями о тех весенних и летних деньках, когда Джейми смеялся.

Пока я работала, за Джейми и Томом приглядывала юная дочка Мартинов. Она была порядочной девушкой, да и за детьми следила зорко, но из-за пуританского воспитания полагала, что веселье и смех порочны. Такая строгая нянька была Джейми не по душе, и, завидев меня в окно, он всегда бежал мне навстречу и обхватывал мои колени. Однако на другой день после прибытия мистера Викарса Джейми не встречал меня на пороге. Его тоненький смех раздавался из теплого уголка у очага, и я, как сейчас помню, подумала: что это нашло на Джейн Мартин, если она села с ним играть? Но, пройдя в дом, я увидела, что Джейн помешивает похлебку в котелке, губы привычно сжаты в нитку. По комнате на четвереньках ползал мистер Викарс, а верхом на нем, восторженно повизгивая, сидел Джейми.

– Джейми! Ну-ка немедленно слезай с бедного мистера Викарса! – воскликнула я.

Но портной лишь рассмеялся, а затем закинул назад светловолосую голову и по-лошадиному заржал.

– Я его лошадка, миссис Фрит, с вашего позволения. Он отменный наездник и почти никогда не бьет меня хлыстом.

Еще через день, когда я возвратилась домой, Джейми, подобно Арлекину, весь был увешан пестрыми лоскутками из корзинки мистера Викарса. А на третий день они вдвоем привязывали мешки с овсом к стульям, сооружая укрытие.

Я стала благодарить мистера Викарса за его доброту, но он лишь отмахнулся:

– Славный у вас мальчонка. Отец, должно быть, страшно им гордился.

Тогда я постаралась отплатить ему иным способом – накрывала особенно хороший стол, и он щедро нахваливал мою стряпню. В ту пору мистер Хэдфилд был единственным портным на все окрестные города, и работы его подмастерью хватало с лихвой. Мистер Викарс часто засиживался с шитьем допоздна, ловко орудуя иголкой и сжигая за вечер по целой лучине. Если у меня оставались силы, я находила себе какое-нибудь занятие близ очага, чтобы составить ему общество, за что он награждал меня историями о местах, где ему довелось побывать. Для такого молодого человека он многое перевидал и вдобавок был искусным рассказчиком. Как и большинство местных, я никогда не заезжала дальше небольшого городка в семи милях от нашей деревни. До Честерфилда, ближайшего к нам крупного города, добираться вдвое дольше, и у меня еще ни разу не было потребности туда отправиться. Мистеру Викарсу были знакомы величие Лондона и Йорка, кипящая портовая жизнь Плимута и неиссякающий поток паломников Кентербери. Я с удовольствием слушала его рассказы об этих местах и о том, как устроена там жизнь.

У меня никогда не бывало таких вечеров с Сэмом – обо всех событиях в крошечном мирке, что был ему дорог, Сэм узнавал от меня. Ему по нраву было слушать лишь о тех жителях деревни, кого он знал с малых лет; о том, какие мелкие заботы составляли их дни. И я рассказывала, что корова Мартина Хайфилда отелилась бычком, а вдова Хэмилтон обещала приехать за настригом шерсти со своих овец. Сэму довольно было просто сидеть рядом, изможденно, крупное тело свисает по краям стула, столь крошечного в сравнении с ним. Я болтала о делах соседей и похождениях детей, а он неизменно глазел на меня с полуулыбкой, позволяя словам обволакивать себя. Когда поток новостей иссякал, он улыбался шире и протягивал ко мне руки. Руки у него были большие, все в трещинах, с черными обломанными ногтями, а близость для него была кратким сплетением в липкий клубок, а дальше – судорога и сон. После я, бывало, лежала под тяжестью его руки, воображая темные закрома его сознания. Мир Сэма был сырым и мрачным лабиринтом лазов и ходов на глубине тридцати футов под землей. Он знал, как отбивать известняк при помощи воды и огня; знал, сколько можно выручить за блюдо свинца; знал, на чьей выработке до конца года иссякнут запасы руды и кто застолбил чужой отвод на краю утеса. И – насколько ему было ведомо, что такое любовь, – он знал, что любит меня, что полюбил еще крепче с тех пор, как я подарила ему сыновей. Вот чем ограничивалась его жизнь.

Мистера Викарса, казалось, ничто и никогда не ограничивало. Переступив наш порог, он принес с собой целый мир. Родился он здесь, в Скалистом крае, но еще мальчиком его отослали в Плимут, в ученики к портному. В этом портовом городе он видел торговцев шелком, возвратившихся с Востока, и даже водил дружбу с плетельщиками кружева – врагами нашими голландцами. Каких только историй он не рассказывал – о варварийских мореплавателях, меднолицых, в тюрбанах цвета индиго; о мусульманском купце с четырьмя женами, каждая укутана с головы до пят и выглядывает из-за покрывала одним глазом. Окончив обучение, мистер Викарс отправился в Лондон, где после возвращения и восстановления на престоле Карла II процветали ремесла и торговля. Там у него было много заказов на платье для прислуги, работавшей в домах придворных. Впрочем, столица быстро его утомила.

– Лондон – место для очень юных и очень богатых, – пояснил он. – Остальным там не преуспеть.

С улыбкой я отвечала, что, поскольку ему еще нет и двадцати пяти, мне он кажется достаточно молодым, чтобы унести ноги от грабителей и оправиться после бурной ночи в трактире.

– Может, и так, госпожа, – согласился он. – Но мне прискучило упираться взглядом в черные стены и слушать грохот колес. Мне там не хватало простора и свежего воздуха. Язык не повернется назвать воздухом то, чем люди дышат в Лондоне. Камины, что топят углем, распространяют повсюду сажу и запах серы, загрязняют воду и даже дворцы превращают в закоптелые казармы. Этот город стал похож на грузного человека, что пытается втиснуться в колет, который носил ребенком. Столькие переехали туда в поисках заработка, что людям приходится ютиться вдесятером в одной комнате величиной не больше этой. Бедолаги всячески стараются расширить свои убогие жилища, ухватить побольше пространства. Там и сям бесформенные надстройки нависают над головами прохожих и громоздятся на прогнивших крышах, едва способных удерживать их вес. Водосточные трубы и желоба сделаны как придется, и липкая влажность преследует тебя даже спустя много дней после дождя.

Вдобавок, продолжал он, ему до смерти надоело иметь дело с господами, что заказывают ливреи для своих лакеев, а плату по счетам задерживают на целый год.

– К концу этого срока я бывал счастлив получить с них хоть что-то, – сказал мистер Викарс. – Знатные должники разорили уже не одного портного.

Увидев, что чрезмерная набожность мне чужда, он поведал немало историй о кутеже и разврате, которые имел случай наблюдать, когда король после изгнания возвратился с чужбины. Я была уверена, что приукрашивать рассказы для него все равно что вышивать узоры на ткани, и упрекнула его в этом как-то вечером, когда мы уютно устроились у огня: он на полу, длинные ноги скрещены, в руках иголка и льняное полотно, а я за столом, пальцы в муке от овсяных лепешек, которые я раскатывала и развешивала сушиться перед очагом.

– Нет, госпожа. Если я и погрешил против истины, то в пользу скромности, чтобы вас не оскорбить.

На это я со смехом ответила, что не настолько скромна, чтобы гнушаться правды, и желаю знать, как устроен мир. Возможно, я слишком усердно его упрашивала, а может, все дело во второй кружке доброго эля, который я варю сама, только мистер Викарс начал описывать, как король в чужом платье тайно проник в шлюший дом, а там его обобрали до нитки. К его удивлению, я лишь рассмеялась и выразила надежду, что некая дама пировала потом по-королевски, – она, несомненно, заслужила это, ублажив такого гостя и многих похуже.

– Вы не осуждаете ее за то, что она избрала путь похоти и разврата? – вопросил мистер Викарс, с притворной строгостью сдвинув брови.

– Прежде чем осуждать ее, я хотела бы знать, велик ли у нее был выбор в том жестоком мире, который вы обрисовали. Когда барахтаешься в сточной канаве, больше всего тебя заботит, как бы не утонуть, а не чем там пахнет.

Пожалуй, не стоило мне говорить так откровенно, ибо следующий его рассказ, о любимом поэте короля графе Рочестере, так ошеломил меня, что один из приведенных стишков я помню по сей день. Мистер Викарс был превосходным подражателем. Его честное, открытое лицо исказилось в самодовольной ухмылке, а голос, обычно столь кроткий, сделался визглив и гнусав.

Встаю почти в полдень, обедаю в два.

К семи я уж пьян, а, напившись, сперва

Зову свою шлюху. У ней «ветерок»[6].

Что делать? Имею ее в кулачок…

Не дав ему закончить, я зажала уши и с извинениями заторопилась вон из комнаты. Право, не мне судить других, но как могут аристократы, вечно настаивающие на своем превосходстве над нами, так опуститься, что худшие из нас рядом с ними покажутся сущими ангелами? Позже, лежа на соломенной постели с малышами под боком, я пожалела о своем порыве. Я жаждала узнать как можно больше о местах и людях, которых и не надеялась увидеть своими глазами, а теперь мистер Викарс будет считать меня ханжой и перестанет говорить свободно.

И действительно, на другой день бедняга места себе не находил от смущения, полагая, что нанес мне непоправимую обиду. Тогда я сказала, что, по словам преподобного Момпельона, знание само по себе не есть зло и не погубит душу, если использовать его во имя добра. Я очень благодарна, продолжала я, что он открыл мне истинное положение вещей в самых высших кругах, и с удовольствием послушаю другие стишки такого толка, ибо не в том ли роль подданных его величества, чтобы стараться ему подражать? Так мы свели все к шутке и вскоре, когда весна растворилась в лете, были уже на короткой ноге.

Мистер Хэдфилд ожидал из Лондона посылку с тканями, и когда ее доставили, как бывало со всеми товарами из большого города, она вызвала в деревне настоящий переполох. Многим было любопытно, какие цвета и фасоны носят в столице. Из-за того, что последний отрезок пути посылку везли под дождем в открытой телеге, ткани промокли, и мистер Хэдфилд велел мистеру Викарсу хорошенько их просушить. Мистер Викарс протянул перед нашими домами веревки и развесил на них отрезы материи, предоставив всем желающим возможность разглядывать и обсуждать. Джейми, конечно же, сразу придумал себе забаву – носился между рядами развевающихся полотен, изображая рыцаря на турнире.

У мистера Викарса было столько заказов, что я глазам своим не поверила, когда, возвратившись с работы через несколько дней после прибытия посылки, увидела на своей кровати бережно сложенное платье тонкой шерсти. Оно было золотисто-зеленым, как омытая солнцем листва, фасон скромный, но изящный, манжеты и наплечная косынка оторочены генуэзским кружевом. Я отродясь не носила таких красивых вещей – даже на обручальном обряде была в платье с чужого плеча. А со смерти Сэма и вовсе ходила в одном и том же бесформенном балахоне из грубой шерсти, черном, как у пуританки, и безо всякой отделки. Я полагала, что так будет и дальше, наряжаться мне было не на что и ни к чему. И все же с детским трепетом я приложила мягкую материю к груди и прошлась по комнате, стараясь поймать свое отражение в оконном стекле. В нем-то я и увидела мистера Викарса, стоявшего у меня за спиной. Мне стало стыдно, что меня застали за самолюбованием, и я тотчас опустила руки. Мистер Викарс улыбался, широко и открыто, но, заметив мое смущение, вежливо уставился в пол.

– Простите меня, но при первом же взгляде на эту ткань я сразу подумал о вас, ведь она точно такого оттенка, как ваши глаза.

Я с досадой почувствовала, что краснею, и от этого шея и щеки запылали еще сильней.

– Любезный господин, вы очень добры, но я не могу принять этот подарок. Вы здесь живете, и я несказанно рада иметь такого жильца, как вы. Но вы и сами понимаете, что, когда мужчина и женщина делят кров, они должны быть предельно осторожны. Как бы наши отношения не сделались слишком дружескими…

– На это я и надеюсь, – тихо произнес мистер Викарс, не сводя с меня серьезного взгляда.

Тут я снова залилась краской и не нашлась что ответить. Его щеки тоже тронул румянец, и сперва я подумала, что он и сам смутился, но затем, сделав шаг мне навстречу, он покачнулся и схватился рукой за стену. При мысли, что он тайком прикладывался к кувшину с элем, во мне всколыхнулся гнев. Я приготовилась дать ему отпор, как насосавшимся грога олухам, которые порой докучали мне после смерти Сэма, но мистер Викарс не стал распускать руки, а с силой потер виски, будто у него заболела голова.

– Возьмите платье в любом случае, – пробормотал он. – Я лишь хотел отблагодарить вас за то, что оказали чужаку радушный прием и окружили его уютом.

– Спасибо, сэр, но мне не пристало, – сказала я, складывая платье и протягивая ему.

– Почему бы вам не спросить завтра совета у вашего пастора? – предложил мистер Викарс. – Вы, конечно, примете подарок, если он не усмотрит в этом вреда?

Идея показалась мне разумной, и я согласилась. Если не сам священник – ведь не могла же я обратиться к нему по такому делу, – то миссис Момпельон уж непременно сумеет мне помочь. К тому же я с удивлением обнаружила, что рано похоронила себя как женщину, ибо мне все-таки хотелось надеть это платье.

– Быть может, хотя бы примерите его? Любой мастер желает знать, преуспел ли он в своем ремесле, и если назавтра вы узнаете, что принять такой подарок неприлично, то, по крайней мере, вознаградите мои труды и потешите мою гордость, показав результаты моей работы.

Правильно ли я поступила, поддавшись на его уговоры? Я стояла, поглаживая тонкую материю, и любопытство перевесило всякие представления о пристойности. Выпроводив мистера Викарса за дверь, я скинула свое грубое саржевое платье. Впервые за много месяцев я заметила, как неопрятна моя сорочка – сплошь в пятнах от пота и грудного молока. Негоже было надевать новое платье поверх грязного исподнего, поэтому сорочку я скинула тоже. Несколько мгновений я стояла на месте, разглядывая свое тело. Тяжкий труд и голодная зима иссушили мягкие формы, оставшиеся после рождения Тома. Сэму нравилось, чтобы я была попышнее. Интересно, а что нравится мистеру Викарсу? Эта мысль взволновала меня, щеки вспыхнули, в горле встал ком. Я взяла в руки зеленое платье. Оно мягко заскользило по голой коже. Впервые за долгое время мое тело словно бы ожило, и я прекрасно сознавала, что дело не только в платье. Когда я сделала шаг, юбка качнулась, и мне вдруг тоже захотелось двигаться, танцевать, как в девичестве.

Мистер Викарс стоял ко мне спиной, согревая руки у очага. Заслышав на лестнице мои шаги, он обернулся и ахнул, лицо его расплылось в довольной улыбке. Я закружилась на месте, и юбка красиво всколыхнулась. Он захлопал в ладоши, затем развел руки в стороны.

– Госпожа, я готов сшить вам дюжину подобных платьев, так они подчеркивают вашу красоту! – игриво воскликнул он, а потом вдруг голос его сделался низким и хрипловатым. – Как я мечтаю, чтобы вы сочли меня достойным заботиться о вас во всех ваших нуждах…

Он пересек комнату, обхватил меня за талию, нежно притянул к себе и поцеловал. Не берусь сказать, чем бы все закончилось, не окажись его губы столь горячими, что я невольно отпрянула.

– Да у вас жар! – воскликнула я, по-матерински кладя ладонь ему на лоб. Теперь уже, на беду или на счастье, случай был упущен.

– Вы правы. – Он отпустил меня и снова потер виски. – Весь день я чувствовал приметы зарождающейся лихорадки, и вот кожа моя горит, голова раскалывается, а кости гложет нестерпимая боль.

– Отправляйтесь в постель, – мягко сказала я. – Я дам вам отвар против жара, а обо всем прочем потолкуем завтра, когда оправитесь.

Не знаю, хорошо ли спалось мистеру Викарсу в ту ночь, но мне было не до сна – мешал клубок мыслей и пробужденных чувств, которым я была лишь отчасти рада. Я долго лежала в темноте и слушала тихое, звериное сопение моих малышей. Закрыв глаза, я воображала прикосновение мистера Викарса – как его руки нежно ложатся мне на талию, обхватывают ее покрепче. Я была подобна человеку, который весь день не вспоминал о еде, пока аромат чужого жаркого не пробудил в нем волчий аппетит. Впотьмах я нашарила крохотный, словно бутон, кулачок Тома, и хотя мне милы были прикосновения ручек моих сыновей, тело мое жаждало других прикосновений – грубых и настойчивых.

Наутро я встала до петухов, чтобы управиться с домашними делами, прежде чем мистер Викарс спустится с чердака. Мне не хотелось видеться с ним, не изучив сперва своих желаний. Когда я уходила, дети спали дремотным комком: малютка Том свернулся, будто орешек в скорлупе, а Джейми лежал поперек кровати, раскинув тонкие ручки в стороны. Они так сладко пахли, окутанные ночным теплом. Их головы в тонком светлом пушке, как у их отца, сияли в полумраке. Эти светлые кудряшки были полной противоположностью моим густым темным волосам, однако лицом – насколько можно судить по еще не оформившимся чертам – они, по всеобщему мнению, больше походили на меня. Уткнувшись носом детям в шеи, я вдыхала их дрожжеватый запах. Господь предостерегает, чтобы мы не любили ни одно земное создание сильнее, чем его, и все же в материнское сердце он вкладывает столь пылкую привязанность к ребенку, что я никогда не постигну, как он может так нас испытывать.

Спустившись, я раздула угли и сложила в очаге дрова, затем натаскала воды на весь день и повесила над огнем большой чайник. Налив в лохань воды, чтобы умыться, когда развеется колодезный холод, я принялась драить мощенные песчаником полы. А затем, пока пол сох, я поплотнее закуталась в теплый платок, взяла миску бульона и ломоть хлеба и вышла в светлеющий сад – наблюдать, как на востоке розовеет горизонт, а с двух ручьев, окаймляющих деревню, поднимается туман. С нашего холма открывается дивный вид, а в то утро воздух был напитан глинистым запахом лета. Идеальное утро, чтобы обдумывать новые начинания, и, наблюдая за чеканом, несущим в клюве червяка на корм птенцам, я задалась вопросом, не пора ли и мне найти кого-то, кто помог бы растить моих деток.

Сэм оставил мне дом и овчарню, но его жилу застолбили в тот же день, когда принесли его тело. Я сразу объявила его товарищам, что нет нужды делать новые зарубки на вороте[7] – будь то через три недели, через шесть или девять, потому что сама я не сумею восстановить рухнувшую крепь, а нанимать для этого рабочих мне не по карману. Выработка досталась Джонасу Хоу. Джонас, добрый малый и друг Сэма, корит себя за то, что якобы меня обманул, – ума не приложу отчего, ведь испокон веков у нас тут действует один закон: кто не добудет блюда свинца до третьей зарубки, лишится своего отвода. Он пообещал, что обучит моих мальчиков горному делу наравне со своими, когда подрастут. Я поблагодарила его, но, сказать по правде, я не желала для своих сыновей этой подземной жизни – вгрызаться в камень, вечно боясь воды, огня и обвала. То ли дело работа портного – в это ремесло я бы охотно их отдала. Что до самого мистера Викарса, это был человек достойный и умный. Его общество было мне в радость. Его объятья – приятны. За Сэма я пошла, прельстившись куда меньшим. С другой стороны, мне было уже не пятнадцать и я не питала более радужных надежд.

Подкрепившись, я поискала в кустах яйца на завтрак Джейми и мистеру Викарсу. Мои куры неуправляемы и несут где угодно, только не в курятнике. Я замесила тесто для хлеба, накрыла его и оставила подходить у огня. Отложив все прочие дела до обеда, я поднялась наверх и дала Тому грудь, чтобы к приходу Джейн Мартин он был уже накормлен. Как я и надеялась, когда я взяла Тома на руки, он даже не шелохнулся, лишь смерил меня долгим взглядом и, довольно зажмурившись, принялся сосать.

Благодаря столь раннему подъему к дому священника я пришла задолго до семи, но Элинор Момпельон уже трудилась в саду, а рядом высилась гора отрезанных ветвей. В отличие от большинства дам, миссис Момпельон не гнушалась пачкать руки. Особенно она любила ухаживать за растениями, и нередко лицо у нее было грязным, как у поденщицы, оттого что, копая и пропалывая, она то и дело поправляла упавшие на лоб прядки волос.

В свои двадцать пять лет Элинор Момпельон обладала хрупкой, детской красотой. Она вся была перламутрово-бледная, с облаком тонких белокурых волос и кожей настолько прозрачной, что видны были подрагивающие вены у висков. Даже глаза у нее были бледные, блекло-голубые, цвета зимнего неба. В нашу первую встречу она напомнила мне опушенный одуванчик, такой легкий и воздушный, что не выдержит первого же дуновения ветра. Но тогда я еще не знала ее. Хилая телом, она была натурой увлекающейся, с острым умом и неистощимой энергией, толкающей к действию. Казалось, ее душу поместили не в то тело, ибо она постоянно брала на себя изматывающие, а то и непосильные задачи и из-за этого часто хворала. Было в ней нечто такое, что не могло, не желало видеть различий между сильными и слабыми, мужчинами и женщинами, господами и слугами, – различий, которые проводил остальной мир.

В воздухе разливался аромат лаванды. Умелые руки миссис Момпельон каждый день словно бы одевали сад в новые цвета и узоры: туманная голубизна незабудок таяла в насыщенной синеве шпорника, а тот растворялся в розовых россыпях просвирника. Под окнами она расставляла вазы с гвоздиками и ветвями жасмина, чтобы сладкие запахи наполняли весь дом. Она называла этот сад своим маленьким Эдемом, и, судя по тому, как пышно там цвели самые разные цветы – даже те, что обыкновенно не переносят суровые зимы на горном склоне, – Господь против такого сравнения не возражал.

В то утро она стояла на коленях, обрывая отцветшие ромашки.

– Здравствуй, Анна, – сказала она, завидев меня. – А знаешь ли ты, что отвар из этих невзрачных цветков снимает жар? Тебе, как матери, не помешает быть сведущей в целебных травах – может статься, когда-нибудь от этого будет зависеть благополучие твоих детей.

Миссис Момпельон никогда не упускала случая чему-нибудь меня научить, и обычно я слушала ее с большой охотой. Обнаружив во мне неутолимую жажду знаний, она принялась подпитывать меня разными сведениями с таким же рвением, с каким удобряла свои ненаглядные клумбы.

Я с готовностью принимала все, что она давала мне. Я всегда любила высокий язык. В детстве для меня не было большей радости, чем ходить в церковь, – не из праведности, а чтобы послушать дивные звуки молитв. «Агнец Божий», «Муж скорбей», «И Слово стало плотию». Я растворялась в мелодике этих фраз. И хотя тогдашний наш настоятель, старый пуританин Стэнли, отвергал литании святым и идолопоклоннические молитвы папистов пресвятой Деве Марии, я цеплялась за каждую фразу, которую он осуждал. «Лилия долин», «Роза таинственная», «Звезда морская». «Се, раба Господня; да будет Мне по слову Твоему». Обнаружив, что мне под силу запоминать целые отрывки богослужений, каждое воскресенье я пополняла свои запасы слов, точно фермер, складывающий сено в стога. Подчас, если удавалось ускользнуть от мачехи, я задерживалась на церковном кладбище и срисовывала очертания букв, выгравированных на надгробиях. Я знала, кто покоится в некоторых могилах, и могла соотнести звучание имен с надписями на плитах. Вместо грифеля я использовала палку с заостренным концом, а вместо аспидной доски – клочок разровненной земли.

Как-то раз отец застукал меня за этим занятием, когда вез телегу дров в пасторский дом. При виде него я вздрогнула, палка хрустнула у меня в пальцах, в ладонь впилась заноза. Джосая Бонт не любил тратить слов, разве что на проклятья. Глупо было ожидать, что он поймет мое желание овладеть столь бесполезным, с его точки зрения, навыком. Я уже упоминала, что он любил выпивку. Следует добавить, что выпивка не отвечала ему взаимностью, превращая его в угрюмое, опасное существо. Я со страхом ждала, когда на меня обрушится его кулак. Он был крупным человеком и на тумаки не скупился, даже по пустякам. Однако он не стал бить меня за отлынивание от домашних дел, а лишь взглянул на кривые буквы – результат моих трудов, – поскреб грязной пятерней щетинистый подбородок и пошел по своим делам.

И только на другой день, когда соседские дети стали меня дразнить, я поняла, что отец хвастался моими успехами в «Горняцком дворике» и даже посетовал, что не имеет средств отдать меня в школу. Пустые слова, за которые не придется отвечать, ведь в таких деревнях, как наша, даже для мальчиков не было школ. И все же мне было приятно, и чужие насмешки уже не могли меня задеть. Никогда прежде я не слышала от отца похвалы, а потому, узнав, что он считает меня способной, я и сама начала в это верить. С тех пор я уже не скрытничала и зачастую во время работы, желая усладить свой слух, бормотала отрывки псалмов или фразы из воскресной проповеди – так ненароком я прослыла самой набожной девушкой в деревне. Именно благодаря этой незаслуженной репутации меня и взяли в пасторский дом, где для меня открылись двери к настоящим знаниям.

Всего за год Элинор Момпельон так славно обучила меня грамоте, что, пусть почерк мой оставался непригож и не всегда разборчив, зато я почти без труда читала из любой книги в ее библиотеке. Обыкновенно она заходила к нам после обеда, когда Том уже спал, и, задав мне какой-нибудь урок, отправлялась к другим жителям деревни. Завершив свой обход, она вновь заглядывала ко мне – посмотреть, как я справилась с заданием, и помочь с трудными местами. Иной раз я прерывалась на полуслове и начинала смеяться от удовольствия. Она смеялась вместе со мной, ибо как я любила учиться, так и она любила учить.

Иногда к моему удовольствию примешивалось чувство вины: я знала, что не получала бы столько внимания, если бы ей удалось зачать. Когда они с Майклом Момпельоном приехали в нашу деревню – юные, только из-под венца, – мы все затаили дыхание. Шли месяцы, сменялись времена года, а талия миссис Момпельон оставалась тонкой, как у девочки. От неприютности ее чрева была польза всему приходу: Элинор нянчила детей, обделенных заботой в тесноте многолюдных домов, принимала участие в одаренных юношах, нуждавшихся в покровительстве, наставляла сомневающихся и навещала больных – словом, стала незаменима для всех и каждого.

Но обо всяких снадобьях слушать я не желала: одно дело жене священника быть осведомленной в таких вещах, и совсем другое – бедной вдове вроде меня. В глазах толпы вдова может вмиг превратиться в ведьму, и первое, что вменят ей в вину, – это интерес к врачеванию. У нас в деревне такое уже случалось, когда я была маленькой: в колдовстве обвинили Мем Гоуди, умную женщину, к которой все ходили за отварами, припарками и когда нужна была помощь при родах. Год выдался суровый, неурожайный, и у многих женщин случались выкидыши. После того как одна роженица произвела на свет мертвых близнецов, сросшихся грудиной, стали говаривать о происках дьявола; подозрение тотчас пало на вдову Гоуди, и ее объявили ведьмой. Наш тогдашний священник, пуританин Стэнли, взялся проверить эти обвинения самолично и увел ее в поле. Не знаю, каким он подвергал ее испытаниям, но после долгих часов суда мистер Стэнли объявил, что ни в каких злодеяниях она не повинна, и жестоко упрекнул всех, кто на нее наговаривал. Но у него и для Мем была припасена строгая отповедь – за то, что врачевала людей вопреки Божьей воле своими отварами, мешочками с травами и настоями. Пастор верил, что все недуги ниспосланы Богом, чтобы испытать и покарать тех, кого он потом спасет. Избегая болезней, мы упустим уроки, которые приготовил для нас Господь, ценой куда более страшных мучений после смерти.

Теперь никто не посмел бы сказать и слова против старухи Мем, однако некоторые косо поглядывали на ее молодую племянницу Энис, которая жила при ней, помогала ей принимать роды, выращивать и сушить травы и приготовлять снадобья. Невзлюбила ее и моя мачеха. В неразвитом уме Эфры уживалось множество суеверий, и она с равной охотой верила в небесные знамения, обереги и приворотные зелья. К Энис она относилась со смесью страха и благоговения – а может, и не без зависти. Однажды, когда я была у мачехи в гостях, Энис принесла ей мазь против воспаления глаз, которым страдали в ту пору все малыши. Каково же было мое удивление, когда Эфра незаметно сунула ножницы, раскрытые крестом, в складки подстилки на стуле, куда намеревалась усадить гостью. Когда Энис ушла, я упрекнула ее. Но Эфра лишь отмахнулась, а затем показала мне «куриного бога», спрятанного в детской постели, и пузырек с солью, заткнутый за дверной косяк.

– Что ни говори, а не пристало бедной сироте расхаживать с видом королевы, – заявила моя мачеха. – Эта девица так себя ведет, будто знает больше нашего.

Но ведь так оно и есть, отвечала я. Разве она не смыслит во врачевании и разве все мы от этого не выигрываем? Разве она не принесла сейчас мазь для детей, что снимет боль куда быстрее, чем любые наши средства? Эфра скривилась:

– Ты же видела, как мужики, от мала до велика, волочатся за ней, что кобели за сукой в течке. Называй это врачеванием, но, по-моему, она у себя в хижине варит не только целебные снадобья.

Я возразила, что такой статной, пригожей девушке нет надобности прибегать к колдовству, чтобы пробудить мужской интерес, особенно если у нее нет ни отца, ни братьев, которые не позволяли бы на нее заглядываться. При этих словах Эфра нахмурилась – похоже, я нащупала причину ее неприязни.

Эфра, не славившаяся ни умом, ни особой красотой, пошла за моего беспутного отца, когда ей минуло двадцать шесть и стало ясно, что предложений получше не последует. Эти двое прекрасно спелись, потому как не возлагали друг на друга никаких надежд. Эфра была почти такая же охотница до хмеля, как мой отец, и дни их проходили в пьяных сношениях. Но, сдается мне, в глубине души Эфра не перестала жаждать той власти, какой обладала Энис Гоуди. Чем еще объяснить столь дурное отношение к девушке, от которой Эфра и дети не видели ничего, кроме добра? Да, Энис была своенравна и ее не заботили порядки нашей маленькой, бдительной деревушки, однако у нас водились женщины и поразвязнее, и их никто так не осуждал. Суеверная сплетница Эфра обрела много внимательных слушателей, и порой я боялась, как бы Энис от этого не вышло вреда.

Пока миссис Момпельон толковала о полезных свойствах руты и ромашки, я решила выкорчевать чертополох; дело это требовало больших усилий, а у миссис Момпельон, если она подолгу склонялась над клумбами, кружилась голова. Затем я отправилась на кухню скоблить дощатые полы и начищать оловянную посуду, за этими занятиями и прошли утренние часы. Кому-то работа служанки может показаться скучным, каторжным трудом, но я всегда считала иначе. И в доме священника, и в Бредфорд-холле я с удовольствием ухаживала за красивыми вещами. Если вы росли среди голых стен и ели деревянными ложками из грубой посуды, то найдете тысячу маленьких радостей в скользкой гладкости фарфоровой чашки, которую моете в мыльной воде, или кожаном аромате книжного переплета, который обрабатываете пчелиным воском. Кроме того, эти простые дела занимают лишь руки, позволяя воображению путешествовать куда угодно. Натирая до блеска дамасский сундук Момпельонов, я разглядывала тонкие узоры работы чужеземного мастера и пыталась представить, какова его жизнь – под жарким солнцем и незнакомым богом. У мистера Викарса имелась роскошная ткань, которую он называл «дамаст», и мне даже пришло в голову, что этот самый рулон ткани мог стоять на том же базаре, что и сундук, и проделать тот же долгий путь из пустыни в сырость наших гор. При мысли о мистере Викарсе я вспомнила, что так и не спросила миссис Момпельон о платье. Но близился полдень, малыш Том вот-вот проснется и попросит грудь. Тогда я решила отложить обсуждение до более подходящего случая и заторопилась домой.

Но подходящего случая так и не выдалось. В доме было тихо, как в былые времена, до приезда мистера Викарса. Изнутри не доносилось ни смеха, ни восторженных воплей, а возле очага с детьми сидела лишь угрюмая Джейн Мартин. Она макала палец в крахмал с водой и совала Тому в рот, а Джейми, притихший, в одиночку играл у очага, сооружая башни из вязанок хвороста и усеивая пол обломками веток. В уголке, где обычно работал мистер Викарс, с моего ухода ничего не переменилось, катушки с нитками и аккуратные стопки выкроек лежали там, где он оставил их вечером. Корзинка с яйцами стояла нетронутая. Увидев меня, Том заерзал на руках у Джейн и распахнул беззубый ротик, точно птенец. Приложив его к груди, я справилась о мистере Викарсе.

– Я его не видала, – ответила Джейн. – Я думала, он спозаранку отправился к Хэдфилдам.

– Но он даже не притронулся к пище.

Джейн пожала плечами. Всем своим видом она показывала, что не одобряет присутствия чужого мужчины в доме, но поскольку его прислал к нам сам преподобный Момпельон, ей приходилось помалкивать.

– Мама, он в поссели, – горестно протянул мой малыш Джейми. – Я пришел к нему, а он закричал: «Уходи!»

Должно быть, мистеру Викарсу и впрямь худо, решила я. И хотя мне не терпелось его проведать, сперва надо было закончить кормление. Когда Том насытился, я набрала кувшин воды, отрезала ломоть хлеба и понесла все это на чердак. Едва ступив на приставную лестницу, я услыхала сверху стоны. В тревоге я откинула крышку люка и без стука забралась в комнату с низким потолком.

От ужаса я чуть не выронила кувшин. Моего жильца, еще вчера такого молодого и красивого, было не узнать. Джордж Викарс лежал в постели, вывернув голову набок под тяжестью нароста величиной с новорожденного поросенка, блестящий малиново-желтый комок плоти слегка подрагивал. Лицо его, наполовину скрытое, было багровым – или, вернее, в багровых пятнах, расцветавших под кожей, точно бутоны роз. Волосы, прежде светлые, темной массой липли к голове, подушка вся вымокла от пота. В комнате стоял едкий, сладковатый душок. Запах гнилых яблок.

– Воды… – прошептал он.

Я поднесла кружку к его пересохшим губам, он жадно припал к ней, и черты его исказились от натуги. Он прервался лишь раз, по телу его пробежала дрожь, и он чихнул. Я наливала и наливала, пока кувшин не опустел.

– Спасибо, – прохрипел он. – А теперь, прошу, уходите отсюда, покуда эта мерзость не передалась и вам.

– Что вы, я должна о вас позаботиться.

– Госпожа, теперь уже никто не позаботится обо мне, кроме священника. Прошу, приведите его, если он согласится сюда войти.

– Полноте! – с укором сказала я. – Лихорадка скоро угаснет, и вы пойдете на поправку.

– О нет, госпожа, приметы этой лютой хвори мне знакомы. Убирайтесь скорее – ради своих малышей!

Тогда я ушла, но вскоре возвратилась с одеялом и подушкой со своей постели, чтобы потеплее укутать его и заменить мокрый комок под его уродливой головой. Увидев меня, он застонал. Когда я приподняла его, чтобы убрать подушку, он жалобно вскрикнул, так нестерпимо болел этот огромный нарыв. И вдруг ни с того ни с сего малиновый пузырь лопнул, точно гороховый стручок, и наружу потек густой гной с кусочками мертвой плоти. Дурнотно-сладкий запах яблок сгинул, завоняло тухлой рыбой. Подавляя приступ тошноты, я поскорее стерла месиво с лица и плеча бедного мистера Викарса и промокнула сочащуюся рану.

– Анна, ради всего святого… – Голос его звучал натужно и хрипло, срываясь на мальчишеский писк. Трудно представить, каких усилий ему стоило говорить громче шепота. – Уходи отсюда! Ты мне не поможешь! Позаботься о себе!

Я боялась, что сильное волнение убьет его, а потому сгребла в охапку перепачканное постельное белье и поспешно спустилась. В широко распахнутых глазах Джейми читалось непонимание, а на бледном лице Джейн Мартин – ужас догадки. Она уже сняла передник и как раз собиралась уходить, рука ее лежала на дверном засове.

– Пожалуйста, побудь с детьми, пока я сбегаю за пастором! Боюсь, мистер Викарс совсем плох.

Она застыла, стиснув руки, – девичье сердце боролось с пуританским нравом. Не дожидаясь исхода этой борьбы, я проскользнула мимо, свалила белье в кучу у порога и побежала к дому священника.

Всю дорогу я смотрела себе под ноги и так бы и не заметила мистера Момпельона, возвращавшегося из поселка Хэзерсейдж, если бы он меня не окликнул. Развернув Антероса, он поскакал ко мне легким галопом.

– Боже правый, Анна, что стряслось? – спросил он, спешившись и подхватив меня под локоть, чтобы я могла перевести дух. Между судорожными глотками воздуха я поведала ему о тяжком состоянии моего жильца. – Прискорбно слышать, – сказал он, и лицо его омрачилось. Затем без лишних слов он подсадил меня в седло и запрыгнул следом.

Я помню это так живо – каким человеком он показал себя в тот день. Как естественно взял все в свои руки, успокоив меня, а затем и бедного мистера Викарса; как неустанно дежурил у постели больного и в тот, и на другой день, сражаясь сперва за его тело, а после, когда исход стал очевиден, за его душу. Мистер Викарс бормотал и бредил, сетовал и сквернословил, и стонал от боли. Чаще всего болтовня его была невразумительна. Но время от времени он переставал метаться и, выпучив глаза, хрипел: «Сожгите! Сожгите все! Ради всего святого, сожгите все!» На вторую ночь он уже не вертелся, а лежал неподвижно с открытыми глазами в какой-то немой схватке. Губы его обросли коркой; каждый час я смачивала их влажной тряпкой, а он обращал на меня безмолвный взгляд, силясь вымолвить слова благодарности. Вскоре стало ясно, что долго бедняга не протянет. Мистер Момпельон ни на минуту не отходил от его постели, даже когда под утро он провалился в беспокойный сон – дыхание частое и прерывистое. В чердачное окно лился фиолетовый свет, во дворе пели жаворонки. Хочется верить, что сквозь туман беспамятства эти сладкие звуки принесли мистеру Викарсу хоть какое-то облегчение.

Он скончался, сжимая в руках простыню. Бережно я расправила его длинные, безжизненные пальцы. У него были красивые руки, нежные и мягкие, за исключением одной мозолистой подушечки, огрубевшей за десятилетие булавочных уколов. Стоило вспомнить, как ловко эти руки двигались при свете очага, и на глазах у меня выступили слезы. Я сказала себе, что оплакиваю его талант; пальцы, научившиеся так искусно обращаться с иголкой, больше не смастерят ни одной чудесной вещицы. Говоря по правде, я оплакивала другого рода утрату, гадая, отчего же я только с приходом смерти решилась прикоснуться к этим рукам.

Я сложила руки Джорджа Викарса у него на груди, и мистер Момпельон, накрыв их своей ладонью, прочел последнюю молитву. Удивительно, до чего крупной оказалась рука пастора – грубая лапа работяги, а не безвольная белая ручка церковника. Я не могла найти этому объяснения, ведь, насколько мне было известно, мистер Момпельон был потомственным священником и совсем недавно окончил Кембридж. Между ним и мистером Викарсом не было большой разницы в возрасте, ибо священнику не исполнилось и двадцати девяти. Обликом он был юн, и все же, если приглядеться, можно было увидеть морщины на лбу и гусиные лапки в уголках глаз – приметы подвижного лица, часто хмурившегося в раздумьях и смеявшегося в обществе. Я уже говорила, что черты его могли показаться заурядными, но точнее будет сказать, что при встрече вы обращали внимание не на них, а на его голос. Голос этот был так притягателен, что все ваши мысли устремлялись к словам, а не к говорящему. Его голос был исполнен света и тьмы. Света, что не только сияет, но и слепит. Тьмы, что несет не только страх и холод, но также тень и покой.

Он обратил ко мне взгляд и заговорил бархатным шепотом, теплой завесой окутывающим мою скорбь. Он поблагодарил меня за то, что я помогала ему в эту ночь. Я делала все, что было в моих силах: приготовляла холодные и горячие примочки против жара и озноба; заваривала травы, чтобы очистить смрадный воздух в тесных покоях больного; носила во двор горшки с мочой и желчью и сырые от пота тряпки.

– Тяжело человеку умирать среди чужих людей, вдали от родных, которые могли бы его оплакать, – сказала я.

– Смерть всегда тяжела, где бы она ни застала нас. А преждевременная смерть и того хуже.

Он стал читать нараспев, медленно, будто нашаривая в памяти слова:

Смердят, гноятся раны мои.

Чресла мои полны воспалениями, и нет целого места в плоти моей.

Друзья мои и искренние отступили от язвы моей, и ближние мои стоят вдали[8].

– Ты знаешь этот псалом? (Я покачала головой.) Да, он некрасив, и поют его редко. Ты не отступила от мистера Викарса. Ты не стояла вдали. Думаю, Джордж Викарс счастливо провел свои последние недели в кругу твоей семьи. Ищи утешение в радости, какую доставили ему твои сыновья, и в сострадании, какое выказала ты сама.

Мистер Момпельон сказал, что сам снесет тело мистера Викарса на первый этаж, откуда престарелому могильщику сподручнее будет его забрать. Джордж Викарс был рослым мужчиной и весил, вероятно, под двести фунтов, но священник с легкостью поднял его и, закинув на плечо, спустился по лестнице. Затем бережно положил бездыханное тело на расстеленную на полу простыню, словно отец, укладывающий в колыбель спящего ребенка.

Когда я смотрю на мистера Момпельона сегодня, на эту полую, съеженную скорлупку, мне кажется, что память меня обманывает.

Гром из уст Его[9]

Могильщик пришел за Джорджем Викарсом на заре. Поскольку родни у покойного здесь не было, похоронный обряд обещал быть коротким и простым.

– Чем скорей, тем лучше, а, госпожа? – сказал старик, взгромождая труп на телегу. – Нечего ему здесь задерживаться. Саван себе уже не пошьет.

После ночи труда мистер Момпельон пожелал освободить меня от работы.

– Отдохни лучше, – сказал он, остановившись на пороге в утреннем свете.

Антерос, привязанный во дворе, за ночь изрыл копытами землю и вытоптал всю траву. Я кивнула, хотя отдыха не предвиделось. В тот день меня наняли прислуживать за обедом в Бредфорд-холле, но прежде надо было выскоблить весь дом и решить, как распорядиться имуществом покойного. Словно прочтя мои мысли, мистер Момпельон вынул ногу из стремени, похлопал лошадь по крупу, подошел ко мне и, понизив голос, сказал:

– Хорошо бы исполнить пожелание мистера Викарса относительно его вещей. – В ответ на мой озадаченный взгляд, ибо я не знала точно, что он имеет в виду, священник пояснил: – Он просил все сжечь, и это мудрый совет.

Едва я начала мыть ветхие чердачные половицы, как в дом постучалась первая заказчица мистера Викарса. Еще не отворив, я знала, что это Энис Гоуди. Умело извлекая из растений душистые масла, Энис окропляла ими свое тело, и об ее приходе всегда возвещал легкий приятный аромат летних фруктов и цветов. Хотя в деревне о ней отзывались дурно, я всегда смотрела на нее с тайным восхищением. Резвая умом и острая на язык, любого обидчика она могла поставить на место одной меткой фразой, какие прочим из нас никогда в нужное время не приходят в голову. Как бы ни очерняли ее деревенские кумушки, как бы ни увешивались оберегами перед ее появлением, мало кто мог обойтись без нее, когда наступал срок разрешиться от бремени. С роженицами она была спокойна и ласкова – совсем не то что с уличными зеваками. А при трудных родах ей и вовсе не было равных, и тетка полностью на нее полагалась. Вдобавок ко всему, меня всегда восхищало ее мужество, ведь, чтобы не обращать внимания на пересуды в такой маленькой деревушке, как наша, его требовалось немало.

Энис пришла за платьем, которое заказала несколькими неделями ранее. Услыхав о случившемся, она опечалилась. А затем с присущей ей прямотой стала меня попрекать:

– Надо было позвать нас с тетушкой, а не Момпельона. От хорошего настоя Джорджу вышло бы куда больше проку, чем от бессмысленного бормотания священника.

Я была привычна к выходкам Энис, но в этот раз она превзошла себя, одной фразой ошеломив меня вдвойне. Первое, что так меня поразило, – ее откровенное богохульство. А второе – то, как по-свойски она отозвалась о мистере Викарсе, которого сама я никогда не называла по имени. Как же они были близки, если для нее он просто Джордж? Подозрения мои лишь окрепли, когда мы извлекли из корзинки с заказами платье, сшитое для нее. Все мое детство, когда церковь наша была пуританской, нам дозволено было носить лишь «скорбные цвета» – черный или, на крайний случай, темно-коричневый оттенка чахлой листвы. С возвращением короля в сундуки с одеждой украдкой возвратились и более яркие краски, однако в нашей деревне многие по привычке носили темное. Но не Энис. Новое платье кроваво-красным пятном било в глаза. Я ни разу не видела, чтобы мистер Викарс над ним работал. Уж не нарочно ли он его скрывал? Платье было почти готово, оставалась последняя примерка, чтобы подшить подол, – для этого Энис и пришла. Когда она подняла платье на вытянутых руках, я увидела, что вырез на нем глубокий, как у продажной женщины, и мысли перестали мне подчиняться. Я представила ее в этом платье, высокую и прелестную, медвяно-золотистые волосы спадают на плечи, янтарные глаза прикрыты; представила, как мистер Викарс, на коленях у ее ног, проводит длинными пальцами по мягкой ткани, а затем по ее лодыжке. Неторопливо его умелые руки исследуют ее гладкую ароматную кожу, медленно двигаясь все выше и выше… Вмиг щеки мои запылали ярче проклятого платья.

– Мистер Викарс велел сжечь всю его работу, чтобы никто не заразился, – проговорила я. В горле будто что-то застряло.

– И речи быть не может! – воскликнула Энис.

Тут я начала догадываться, какие трудности уготованы мне в дальнейшем. Если уж Энис Гоуди, человек, сведущий во врачевании, не желает, чтобы сжигали ее заказ, чего же ждать от остальных? Немногие из нас живут в достатке, а переводить добро и вовсе не любит никто. Люди, заплатившие мистеру Викарсу вперед, захотят забрать всё до нитки, и, невзирая на предупреждение священника, я была не вправе им отказать. Энис Гоуди ушла, неся под мышкой свое платье блудницы, и вскоре после этого, когда день перевалил за половину и вести о смерти мистера Викарса, как и следовало ожидать, разлетелись по деревне, ко мне стали наведываться и другие клиенты, требуя свои заказы. Все, что мне оставалось, – это передавать его слова, сказанные в забытье. Ни один из них не согласился, чтобы его заказ – будь то даже порезанное на куски полотно – предали огню. Кончилось тем, что я сожгла лишь одежду покойника. А когда она превратилась в пепел, заставила себя бросить в огонь и платье, которое он сшил для меня, и на моих глазах золотисто-зеленую материю поглотили карминные языки пламени.

Путь до Бредфорд-холла был неблизок и все в гору, я же так утомилась, что едва передвигала ноги. Однако я не пошла прямой дорогой, а свернула на восток – к домику Гоуди. «Джордж» и красное платье никак не шли у меня из головы. Обыкновенно я не охотница до сплетен. Мне нет дела, кто с кем забавляется и где. Вдобавок теперь, когда мистера Викарса не стало, едва ли имело значение, куда он пристраивал свое хозяйство. И все же я должна была разузнать, что связывало его с Энис Гоуди, пусть даже ради того только, чтобы понять, питал ли он ко мне истинные чувства.

Гоуди жили на окраине деревни, за кузницей, в сиротливой хижине на границе с фермерскими угодьями семейства Райли. Жилище их было крошечным – всего две комнаты, одна поверх другой – и таким хлипким, что соломенная кровля сползала набок, подобно шляпе, надвинутой на одну бровь. Хижина словно бы росла из склона, припадая к земле перед зимними ветрами, гулявшими над пустошами. Домик можно было узнать по запаху задолго до того, как его очертания различал глаз. Приторные, а когда и терпкие ароматы травяных настоек и отваров окутывали его плотным кольцом. Потолки в тесных комнатах были низкие. Вечный полумрак защищал собранные растения от солнца. В ту пору Мем и Энис как раз сушили летние травы, и те пышными пучками свисали с потолка, так что уже с порога приходилось сгибаться чуть ли не пополам. Бывая у них в гостях, я всякий раз гадала, не трудно ли такой высокой девушке, как Энис, передвигаться по дому, где нельзя распрямиться в полный рост. Для приготовления лекарственных снадобий в очаге всегда пылал огонь, однако из-за плохой тяги в воздухе вечно висел дым, а стены почернели от копоти. Но и дым тоже был душистый. Гоуди любили жечь розмарин – по их словам, он очищал воздух от хворей, которые могли занести в дом пришедшие за помощью.

Я постучала, но ответа не последовало. Тогда я подошла к каменной ограде, защищавшей от ветра аптекарский сад. Сад этот существовал сколько я себя помнила. Я всегда считала, что его разбила Мем, но как-то раз, когда я обмолвилась об этом, Энис высмеяла мое невежество.

– И дураку понятно, что сад был древним еще до того, как Мем Гоуди появилась на свет. – Она пробежала пальцами по ветви шпалерной сливы, и, приглядевшись к сучковатому, корявому стволу, я убедилась, что дерево и впрямь очень старое. – Мы не знаем даже имени мудрой женщины, посадившей эти культуры, но будь уверена, они росли здесь задолго до нашего появления и будут расти еще много лет после того, как мы уйдем. Мы с тетей – всего лишь звено в длинной цепочке женщин, чьим заботам был вверен этот сад.

За каменной оградой скрывалось богатство растений. Я смогла бы назвать лишь десятую их часть. Некоторые были уже собраны; голые каменные грядки подчинялись строгой планировке, понятной лишь Энис и ее тетке. Стоя на коленях, Энис выкапывала цветы с высокими блестящими ножками и ярко-синими головками. Заметив меня на усыпанной сеном дорожке, она поднялась и отряхнула руки.

– Красивые цветы, – сказала я.

– Красивые и могущественные, – ответила Энис. – Растение это прозвали волкобоем, хотя худо от него не только волкам. Достаточно откусить маленький кусочек от его корня, и к ночи ты уже хладный труп.

– Зачем же вы его здесь держите?

Заметив выражение моего лица, она рассмеялась.

– Уж не для того, чтобы подать тебе на ужин! Из перетертого корня, смешанного с маслами, получается отменная мазь от боли в суставах. В наших краях это частое недомогание суровой зимой. Но едва ли ты пришла сюда полюбоваться цветами. Заходи – выпей со мной.

Когда мы прошли в дом, она положила отрезанные корни на заваленный стол.

– Давай-ка присядем, – сказала она. – А то так недолго и шею свернуть.

Она согнала серого кота с колченогого стула, а себе придвинула табуретку. Я была рада, что застала Энис одну. Если бы ее тетка оказалась дома, пришлось бы сочинять предлог для моего прихода, ведь не могла же я заводить столь щекотливую тему в ее присутствии. Впрочем, я и так не знала, с чего начать. Хотя мы с Энис были ровесницами, воспитывались мы порознь. Она росла в деревне близ Дарк-Пика, а десяти лет от роду, когда у нее умерла мать, ее послали жить с теткой. Я помню день, когда она приехала к нам, – гордая, с прямой спиной, в открытой повозке; на нее собралась поглазеть вся деревня. Помню отчетливо, как спокойно она встречала каждый взгляд, не отворачиваясь, даже когда в нее тыкали пальцем. Я была застенчивым ребенком и на ее месте забилась бы под рогожку и прорыдала всю дорогу.

Она разлила по кружкам пахучее снадобье, и одну протянула мне. Я с сомнением взглянула на жидкость болотного цвета с отталкивающего вида бледно-зеленой пеной.

– Крапивное пиво, – пояснила Энис. – Оно оздоровит твою кровь. Всем женщинам следует употреблять его ежедневно.

Поднеся кружку к губам, я со смущением вспомнила, как в детстве вместе с другими детьми дразнила Энис Гоуди. Та, бывало, остановится у обочины или посреди поля, сорвет какие-то листья и, не сходя с места, начнет их жевать. Стыдно вспоминать, как мы кричали: «Корова! Корова! Жвачная скотина!» Но Энис только смеялась и, оглядев каждого из нас, отвечала: «Зато мой нос не забит соплями, как у тебя, Мег Бейли. А лицо не пестрит прыщами, как у тебя, Джефри Бейн». Так она стояла перед нами – высокая не по годам, пышущая здоровьем от макушки до кончиков крепких ногтей – и перечисляла все наши изъяны. Всего несколько лет спустя, пребывая в тягости, я робко попросила ее научить меня, какие травы добавят мне сил и укрепят здоровье малыша в моей утробе. Поначалу вкус целебных трав казался мне странным, но вскоре я ощутила их пользу.

Крапивное пиво, однако, было мне внове. Мягкое и даже приятное на вкус, оно оказало живительное воздействие на мое усталое тело. Я вновь пригубила пива, медля задать свой неловкий вопрос. Терзалась я напрасно.

– Ты, надо думать, пришла разузнать, ложилась ли я с Джорджем, – заявила Энис тем же тоном, каким сказала бы: «Ты, надо думать, пришла за тысячелистником».

Кружка дрогнула у меня в руке, и зеленая жижа капнула на земляной пол. Энис усмехнулась.

– Ну разумеется, ложилась. Уж слишком он был молод и хорош собой, чтобы тушить свое пламя в одиночку. – Не знаю, что было написано на моем лице, но в глазах Энис заплясали насмешливые огоньки. – Пей. Тебе полегчает. Для каждого из нас это было не больше чем сытный обед для голодного странника.

Она потянулась к большому черному чайнику, стоявшему у огня, и помешала готовящийся в нем настой из листьев.

– Относительно тебя у него были иные намерения. На этот счет можешь быть спокойна. Тебя, Анна Фрит, он хотел в жены, и я сказала ему, что выбор хорош, дело лишь за тем, чтобы тебя к этому склонить. После смерти Сэма Фрита ты переменилась. Ты теперь сама себе хозяйка, и тебе это по нраву. Я сказала ему, что самый верный способ завоевать тебя – через твоих сыновей. Ты, в отличие от меня, должна думать о детях, а не о себе одной.

Я попыталась представить, как они лежат в постели и обсуждают эти предметы.

– Но отчего же, – вырвалось у меня, – если вы были так близки, ты не пошла за него сама?

– Анна, Анна!

Она покачала головой и улыбнулась мне, как бестолковому ребенку. Я вспыхнула. Что в моих словах так ее позабавило? Заметив мою досаду, она перестала улыбаться, взяла кружку из моей руки и смерила меня серьезным взглядом.

– На что мне муж? Я не создана для того, чтобы кому-то принадлежать. У меня есть труд, который я люблю. У меня есть кров – небогатый, но мне довольно. А главное, у меня есть то, чем могут похвастаться лишь немногие женщины, – свобода. И расставаться с ней я не тороплюсь. К тому же, – прибавила она, метнув на меня взгляд из-под опущенных ресниц, – иной раз женщине нужно взбодриться, и тогда она пьет крапивное пиво, а иной раз – успокоиться, и для этого нужна настойка валерианы. Зачем разбивать сад, где будет только одно растение?

Я нерешительно улыбнулась, желая показать, будто оценила шутку. Мне страсть как хотелось заручиться ее добрым мнением: пусть не думает, что я какая-нибудь глупая простушка. Она возвратилась к работе, а я отправилась дальше – в еще большем смятении, чем прежде. Энис Гоуди была необыкновенной девушкой, и, признаться, я восхищалась ею – она слушалась своего сердца и не подчинялась чужим правилам. Мне же предстояло весь вечер подчиняться людям, которых я на дух не переносила. Я побрела к Бредфорд-холлу. Дорога шла опушкой леса, и в лучах яркого солнца тени деревьев полосками ложились поперек тропинки. Темная полоса и светлая, темная и светлая, темная и светлая. Так меня учили смотреть на мир. Пуритане проповедовали, что поступки и помыслы могут быть лишь двух видов: угодные Богу и грешные. Но Энис Гоуди опровергала подобные суждения. Бесспорно, она несла добро: во многом благополучие всей деревни зависело от Энис и ее тетки в куда большей степени, чем от мистера Момпельона. Меж тем, согласно нашему вероучению, за богохульство и блуд ее следовало заклеймить грешницей.

Внезапно деревья кончились, и потянулись золотые поля, которые, как и лес, принадлежали семейству Райли. Весь день в поле трудились косцы – двадцать мужчин на двадцать акров. У Хэнкоков, обрабатывавших землю Райли, было шестеро крепких сыновей, а потому им не требовалось много наемной силы для уборки урожая. Миссис Хэнкок и ее невестки устало брели за мужчинами, подвязывая выпавшие колосья в блестевшие на солнце снопы. В тот день я увидела их глазами Энис: кобылы, запряженные в оглобли.

Либ Хэнкок, жена старшего брата, с детства была моей подругой. С трудом выпрямив спину и заслонив глаза ладонью от солнца, она огляделась по сторонам и у кромки поля заприметила меня. Она помахала и, коротко переговорив со свекровью, двинулась мне навстречу.

– Анна, посиди-ка со мной маленько! – крикнула она. – Мне надобно передохнуть.

Я не особенно спешила к Бредфордам, а потому присела с ней на пригорке. Она с наслаждением плюхнулась на траву и закрыла глаза. Я потерла ей плечи, и она довольно заурчала.

– До чего же скверно вышло с твоим жильцом, – сказала она. – По всему выходит, хороший был человек.

– Очень хороший. А как он был добр к моим малышам! (Либ склонила голову набок и искоса на меня взглянула.) И ко мне, – добавила я. – Впрочем, как и ко всем.

– Сдается мне, свекровь хотела сосватать за него Нелл, – сказала она.

Нелл была единственной дочерью в семье Хэнкоков, и братья так истово берегли ее честь, что мы часто шутили, дескать, она никогда не выйдет замуж, потому как ни один мужчина не сможет приблизиться к ней настолько, чтобы как следует ее разглядеть. Зная о похождениях мистера Викарса, я невольно рассмеялась.

– Найдется в этой деревне хоть одна женщина, чьи мысли не занимала его постель?

Как я уже говорила, мы с Либ тесно дружили, а потому поверяли друг другу все свои девичьи тайны. Вот я и разоткровенничалась по привычке – сперва о своем вожделении, о чем я вправе была поведать, а затем об утехах Энис с моим жильцом, о чем следовало бы умолчать.

– Только не вздумай разносить эти вести по всему дому, – сказала я под конец, нехотя поднимаясь, чтобы продолжить путь.

Хохоча, она толкнула меня в плечо:

– Ой, можно подумать, я стану рассказывать, кто с кем кувыркался, при матушке Хэнкок и полном доме мужчин! Странное же у тебя представление о нашей семье. Если за столом у Хэнкоков и обсуждается нечто подобное, то разве что случка овец!

Тут уж мы обе засмеялись, и на этом, поцеловавшись на прощанье, пошли каждая по своим делам.

Кусты ежевики, растущие у кромки поля, блестели темно-зеленой листвой, налитые ягоды на них уже краснели. Жирные ягнята – шерсть золотится на солнце – щипали сочную траву. Но, несмотря на дивные виды, последние полмили до Бредфорд-холла всегда были неприятны, даже если я не валилась с ног от усталости. Я недолюбливала все семейство, а полковника попросту боялась. И сама себя корила за то, что поддаюсь страху. Все говорили, что полковник Генри Бредфорд был умным и необычайно доблестным командиром. Возможно, военные успехи вскружили ему голову, а может, такому человеку и вовсе не следовало уходить на покой в сельской глуши. Так или иначе, в том, как он командовал в своем доме, не было и намека на мудрость.

Полковник получал извращенное наслаждение, принижая свою жену. Та происходила из богатой, но не родовитой семьи; красивая пустышка, пробудившая в нем бурные чувства, не остывавшие ровно до тех пор, пока он не прикарманил ее приданое. Он никогда не упускал случая пренебрежительно отозваться о ее родне или посмеяться над ее невежеством. Хотя она не утратила красоты, годы такого обращения совершенно расстроили ее нервы. Она жила в постоянном страхе и волнении, никогда не зная, к чему еще придерется муж, и из-за этого не давала покоя прислуге и вечно меняла заведенные в хозяйстве порядки, усложняя простейшие задачи. Сын Бредфордов – пьяница, повеса и фанфарон, – по счастью, почти не покидал Лондона. В тех редких случаях, когда он бывал дома, я под разными предлогами отказывалась от работы, а если не могла себе этого позволить, старалась не попадаться ему на глаза и уж точно никогда не оставаться с ним наедине. Мисс Бредфорд, как я уже сказала, была надменна и неприветлива, и единственной ее добродетелью можно считать искреннюю заботу о матери. Когда полковника не случалось дома, мисс Бредфорд удавалось успокоить мать, и тогда можно было работать, не боясь попреков или истерики. Но стоило ему возвратиться, и все, от миссис Бредфорд и ее дочери до последней судомойки, поджимали хвост, будто провинившиеся дворняги.

Поскольку в Бредфорд-холле держали довольно обширный штат прислуги, меня нанимали, лишь когда в поместье собиралось большое или важное общество. Главный зал, убранный для званых обедов, выглядел превосходно. Две массивные скамьи со шкафами в спинках, обыкновенно стоявшие у стены, придвигали к столу, темный дуб натирали до густого черного блеска. По осени, после того как забивали свиней, от запаха копченых боков, развешанных внутри, кружилась голова. Но к исходу лета, когда бекон давно уже был съеден, оставался лишь приятный запах дыма, едва уловимый за более свежими ароматами лаванды и пчелиного воска. В скупом свете тускло блестело столовое серебро, а в глубоких бокалах сияло канарское вино, от которого даже холодные лица Бредфордов окрашивались румянцем. Разумеется, никто не удосужился сообщить мне, какие гости соберутся нынче за обедом, однако было приятно увидеть среди дюжины приглашенных знакомые лица Момпельонов.

Присутствие Элинор Момпельон очень льстило полковнику. Во-первых, в тот вечер она выглядела особенно изысканно в кремовом платье простого покроя. В бледных волосах поблескивала горстка жемчужин. Но еще больше, чем ее утонченную красоту, полковник ценил ее связи. Ее семья была одной из старейших во всем графстве и владела обширнейшими землями. Говаривали, что ради Момпельона она отвергла другого ухажера, который сделал бы ее герцогиней. Для полковника Бредфорда это было непостижимо. Впрочем, от него ускользали многие ее достоинства. Он понимал лишь одно: знакомство с ней укрепит его положение в обществе, а остальное его не заботило. Когда я потянулась за ее тарелкой из-под супа, Элинор Момпельон, сидевшая по левую руку от полковника, дотронулась до рукава другого своего соседа – лондонского господина, болтавшего без умолку, – и с участливой улыбкой обратилась ко мне:

– Анна, надеюсь, ты оправилась после этой кошмарной ночи?

Полковник со звяканьем опустил нож на тарелку и шумно втянул воздух. Я не поднимала глаз от стопки посуды, которую держала в руках, опасаясь даже мельком взглянуть в его сторону.

– Благодарю вас, мэм, вполне, – проговорила я и перешла к следующему гостю, пока она еще о чем-нибудь не справилась и полковника не хватил удар.

Прислуживая в Бредфорд-холле, я приучила себя не отвлекаться от своих обязанностей, а на светские беседы, обыкновенно весьма заурядные, обращать не больше внимания, чем на щебетанье птиц в далекой роще. В тот день за большим обеденным столом не было общей темы для разговора. Гости обменивались с соседями пустыми любезностями, и голоса их сливались в тихий гул, в котором по временам различим был фальшивый смех мисс Бредфорд. Так было, когда я уносила тарелки из-под мясного. Когда же я подавала десерт, за окном уже сгустилась тьма, в зале горели свечи, а все общество слушало молодого лондонца. Таких господ не часто увидишь в нашей деревне: из-под громоздкого, вычурного парика выглядывало худое напудренное лицо, затерявшееся в массе кудрей. На правой щеке у него чернела мушка. Похоже, слуга Бредфордов, помогавший ему с туалетом, не умел приклеивать эти модные украшения, ибо, когда молодой человек жевал, мушка трепыхалась. С первого же взгляда он показался мне посмешищем, но теперь вид у него сделался мрачный, и, пока он что-то рассказывал, его руки в кружевных манжетах порхали над столом, точно мотыльки, отбрасывая длинные тени. Обращенные к нему лица показались мне бледными и встревоженными.

– Видели бы вы, что творится на дорогах! Всё заполонили всадники, фургоны и телеги со всяким скарбом. Уж поверьте, все, кто способен покинуть город, либо уже сделали это, либо намереваются. Бедняки меж тем разбивают палатки на Хэмпстедской пустоши. Люди, вынужденные куда-либо идти пешком, ступают ровно посередине дороги, чтобы избежать заразных испарений, сочащихся из домов. Те, чей путь лежит через бедные приходы, закрывают лица масками с длинными птичьими клювами, набитыми целебными травами. Люди ходят по улицам, точно пьяные, выписывая зигзаги, чтобы разминуться с другими прохожими. А в наемную карету не сядешь: вдруг там ехал зараженный? – Гость понизил голос и огляделся по сторонам, упиваясь всеобщим вниманием. – Поговаривают, из тех домов, что помечены красным крестом, доносятся крики умирающих, запертых там в одиночестве. Небесные сферы пришли в движение. Ходят слухи, что король намеревается перенести двор в Оксфорд. Сам я не вижу смысла задерживаться в Лондоне. Город так быстро пустеет, что и достойного общества уже не сыскать. На улицах нынче не увидишь ни завитого парика, ни напудренного лица, ибо ни богатство, ни связи не защитят от чумы.

Всех точно обухом по голове ударило это страшное слово. У меня померкло в глазах, будто в ярко освещенной комнате разом задули все свечи. Я сжала в руках блюдо с десертом, чтобы его не уронить, и застыла на месте, пытаясь дышать как можно глубже. Мне не раз доводилось видеть, как болезнь сводит людей в могилу. Мало ли на свете лихорадок, способных отнять жизнь? К тому же Джордж Викарс не был в окрестностях Лондона больше года. Пасть жертвой тамошнего поветрия он никак не мог. И тут мне вспомнились яркие полотна, развевающиеся на ветру перед моим домом.

Полковник Бредфорд кашлянул.

– Полноте, Роберт! Вы напугаете дам. Смотрите, как бы они не отказались от вашего общества из страха подхватить заразу.

– Вот вы шутите, сэр, а на заставе к северу от Лондона нам встретилась разъяренная толпа деревенских мужиков с вилами и мотыгами, не пускавшая в местную гостиницу путников из столицы. Впрочем, место было прескверное, я бы в таком не заночевал даже в дурную погоду и потому спокойно проехал дальше. Но еще немного – и быть лондонцем станет зазорно. Все поголовно начнут выдумывать себе сельские биографии, вот увидите. Вскорости вы узнаете, что последние годы я провел в каком-нибудь Ветванге, а не в Вестминстере.

Эта фраза вызвала некоторое замешательство, поскольку место, которое высмеивал молодой человек, было куда значительнее того, где его принимали сейчас.

– Хорошо, что вы оттуда выбрались, а? – сказал полковник, чтобы сгладить неловкость. – Здесь у нас воздух чистый, никаких вам гнилых горячек[10].

Момпельоны многозначительно переглянулись. Пытаясь унять дрожь в руках, я поставила блюдо на стол, отошла в тень и прислонилась к стене.

– Вы не поверите, – продолжал молодой человек, – есть люди, которые давно могли уехать, но решили этого не делать. Лорд Рэдиссон (полагаю, вы знакомы с его светлостью) неоднократно заявлял, что считает своим долгом остаться и «подать пример» остальным. Пример чего? Мучительной смерти?

– Подумайте, что вы говорите, – вмешался мистер Момпельон.

Едва раздался его голос – низкий, звучный, серьезный, – и беззаботный смех Бредфордов тотчас же оборвался. Полковник обернулся к нему, вздернув бровь, будто услышал грубость. Миссис Бредфорд смущенно закашлялась.

Священник продолжил:

– Если при каждой новой вспышке все, кто могут, будут спасаться бегством, то семена болезни разнесутся по всей стране, пока не останется ни одного безопасного уголка и зараза не увеличится тысячекратно. Раз уж Господь наслал на людей эту кару, полагаю, ему угодно, чтобы каждый встречал ее там, где находится, и своим мужеством сдерживал угрозу.

– Вот как? – надменно произнес полковник. – А что, если Господь нашлет льва, чтобы тот изорвал вашу плоть, вы и тогда не двинетесь с места? Сомневаюсь. Вы убежите от опасности, как любой разумный человек.

– Превосходная аналогия, сэр, – ответил мистер Момпельон звонким, повелительным голосом, какой использовал за кафедрой. – Давайте углубимся в нее. Ибо я уж точно не выберу бегство, если буду знать, что, спасаясь, приведу его к жилищам невинных, нуждающихся в моей защите.

При упоминании о невинных перед глазами у меня мелькнуло личико Джейми. Что, если лондонец прав? Джейми было не оторвать от мистера Викарса. За день до начала болезни Джейми карабкался ему на спину и скакал у его ног.

В наступившей тишине раздался голос лондонского господина:

– Очень смело с вашей стороны, сэр, но должен сказать вам, те, кто хоть что-то смыслит в этом недуге, то есть врачи и хирурги-цирюльники[11], поспешнее всех покинули город. Нынче никто не поставит вам банки против кашля и не пустит кровь при подагре, даже за соверен. Из чего можно заключить, что врачи уже дали свое предписание: лучшее лекарство против чумы – это немедля уезжать прочь. И лично я намерен свято ему следовать.

– Вы говорите «свято», однако, на мой взгляд, это неудачное слово, – заметил мистер Момпельон. – Если уж речь пошла о святом, не будем забывать, что во власти Господа как оберегать человека в беде, так и насылать беду на него, и тут уж никто из нас не спасется, как бы быстро мы ни бежали.

– Разумеется. Однако многие из тех, кто так считал, превратились в гниющие трупы, которые свозят на погребальных телегах к огромным ямам.

Мисс Бредфорд изобразила, что ей дурно, коснувшись лба ладонью, но глаза ее горели любопытством. Заметив, что она жаждет подробностей, молодой человек продолжил:

– Я слышал это от знакомого, чей слуга, тщетно пытавшийся разыскать родственника, видел все своими глазами. По словам этого малого, трупы сваливают в яму столь бесцеремонно, будто это дохлые собаки. Слой тел, горсть-другая земли, а сверху еще слой. Так они и лежат, что коржи в торте.

Он указал на торт, который я чуть раньше поставила на стол. Момпельоны вздрогнули, а молодой человек, довольный своей остротой, вновь обратился к священнику:

– А знаете ли вы, кто первый последовал за врачами? Ну как же, англиканские священники вроде вас самого. Именно поэтому во многих лондонских церквях службы ведут нонконформисты[12].

Майкл Момпельон уставился на свои руки, сложенные на коленях.

– Коли так, сэр, это очень прискорбно. Если то, что вы говорите, правда, мои братья по вере поступили малодушно. – Вздохнув, он взглянул на свою жену. – Быть может, они считают, что Господь сам теперь проповедует всему городу и нет нужды прибавлять свой голос к грому, исходящему из уст его.

Счастье, что той ночью было полнолуние, иначе я бы непременно свалилась в канаву по пути домой. Хотя ноги уже не держали меня, а колючие растения впивались в лодыжки и цеплялись за юбку, я шла без передыху, почти бежала. Когда я зашла в дом, дочка Мартинов, дремавшая у огня, тяжело поднялась на ноги. Не в силах вымолвить ни слова, я скинула плащ и поспешила наверх. В квадрате серебристого света лежали два маленьких тела. Оба малыша дышали ровно. Джейми обнимал брата одной рукой. Я в страхе протянула к нему ладонь. Мои пальцы коснулись нежной кожи. Слава Богу, лоб был прохладен.

– Спасибо, – пробормотала я. – Господи, спасибо.

Крысиный мор

Шли недели, наступила осень – не припомню, чтобы в сентябре хоть раз была такая чудесная погода. Кому-то наш холмистый край покажется унылым, и я могу это понять: земля вся изрыта горняками, среди пустошей, словно виселицы, стоят деревянные вороты, а бледно-розовые заросли вереска рассекают кротовины отвалов. Наша природа не ослепляет. У нас один яркий цвет – зеленый, зато во множестве оттенков: изумрудный бархат мхов, темная блестящая путаница плющей, а по весне сияющая зелень молодой травы. В остальном местность эта соткана из серых лоскутков. Белесо-серая нагота известняка, более теплые, охристо-серые отложения песчаника, из которого выстроены наши дома. Серый купол неба и белогрудые облака, наползающие на взгорья, – кажется, если привстать на цыпочки, можно зарыться руками в их мягкость.

Но те первые недели осени, вопреки обыкновению, были залиты солнечным светом. Дни стояли ясные, воздух был сухой и теплый, ни намека на заморозки. Джейми с Томом не хворали, и я так этому радовалась, что каждый день был как праздник. Джейми, правда, приуныл, тоскуя по своему сердечному другу мистеру Викарсу. Сказать по правде, даже гибель родного отца он перенес легче, ведь обыкновенно, когда Сэм возвращался с выработки, Джейми уже спал, и они проводили вместе не так уж много времени. Что до мистера Викарса, за те короткие месяцы, что он прожил под нашей крышей, он стал незаменим. Его смерть оставила в нашей жизни прореху, которую я старалась заполнить, превращая каждодневные хлопоты в игру, чтобы Джейми не так остро ощущал утрату.

После дневных трудов я ходила на пастбище – убедиться, что ни одна овца не угодила копытом в нору и не запуталась в колючем кустарнике, а ягнята не отстали от маток. Я брала с собой Джейми, и по пути мы останавливались то у груды камней, то у дерева с дуплом, чтобы они поведали нам свои истории. Грибы, карабкавшиеся по упавшей ветке, в нашей сказке становились ступенями, что ведут в жилище фейри, а шляпка от желудя – чашей, оставшейся после пира лесных мышей.

Поголовье у нас небольшое, всего двадцать одна овца. Я сразу взяла за правило пускать на мясо всякую самку, показавшую себя нерадивой матерью, и, если погода была добрая, окот всегда проходил легко. Минувшей весной стадо уже давало приплод, и чего я точно не ожидала увидеть, так это суягную матку. Она лежала на боку, в тени рябины с краснеющей наперекор жаркой погоде листвой. Вывалив язык, матка пыхтела и тужилась. Я уложила Тома на поросшую клевером лужайку и опустилась на колени возле овцы. Джейми стоял у меня за спиной, наблюдая, как я просовываю руку внутрь, чтобы все там немного растянуть. Я нащупала пуговку носа и твердь одного копытца, но хорошенько обхватить его никак не удавалось.

– Мам, дай я тебе помогу! – предложил Джейми.

Взглянув на его крошечные пальчики, я согласилась и усадила его перед собой. Разверстый проход был похож на большой блестящий цветок. Ручки Джейми с легкостью проскользнули в склизкое, влажное лоно. Нашарив шишковатые колени ягненка, вставшего задом, он вскрикнул. Я уперлась пятками в туловище овцы, и вместе мы стали тянуть, Джейми, напрягая все свои детские силенки, – за колени, а я – за копытца. Вдруг с чавкающим хлопком из овечьего нутра вылетел мокрый комок шерсти, и мы повалились на траву. Ягненок родился славный: мелкий, но крепенький – нежданный подарок. Овца была молодая, прежде не ягнившаяся, и я с удовлетворением отметила, что она тотчас принялась облизывать мордочку своего малыша. Вскоре ее старания были вознаграждены громким чихом. Мы засмеялись, глаза у Джейми были круглые от гордости и восторга.

Предоставив матери слизывать со шкуры ягненка остатки желтоватого плодного пузыря, мы спустились к ручью, чтобы смыть с себя слизь и кровь. Вода бежала по сланцу, пенясь и журча. После стольких трудов нам было жарко, да еще и солнце припекало, поэтому я раздела Джейми донага, чтобы он поплескался в ручье, а сама, подобрав юбку и стянув чулки, выстирала его сорочку и свой передник и развесила их сушиться на кусте. Затем, сняв косынку с плеч и развязав чепец, я села на плоский камень, погрузила стопы в воду и дала Тому грудь. Поглаживая его пушистую маковку, я наблюдала, как Джейми играет в прохладной воде. Джейми как раз достиг того возраста, когда, глядя на своего малыша, мать понимает, что он уже не малыш, а оформившееся дитя. Округлости вытянулись в стройные линии: толстенькие, рыхлые ножки стали длинными и упругими, туловище с круглым животиком превратилось в тонкий стан. Лицо стало вдруг способно ко всем чувствам, гладкое, без складочек на подбородке и пухлости щек. Я не могла налюбоваться на его новое тело, на лоск его кожи, на изгиб шеи и наклон золотистой головы, на глаза, вечно с любопытством взирающие на какое-нибудь новое чудо.

Размахивая руками, чтобы удержать равновесие, Джейми скакал с камня на камень в погоне за юркими синими стрекозами. Одна из них села на ветку, валявшуюся возле моей руки. Прозрачные крылышки с прожилками радужно переливались на солнце, точно витражи в нашей церкви. Легонько коснувшись ветки пальцем, я ощутила частые подрагивания, а прислушавшись, уловила слабое жужжание крыльев. Внезапно стрекоза взметнулась в воздух и спикировала на пролетавшую мимо осу. Ноги, с виду хрупкие ниточки, железной хваткой сомкнулись на тельце осы. Мощные челюсти пожрали ее прямо в полете. Вот так, беззаботно подумала я. Рождение и смерть, нежданно-негаданно.

Я откинулась на спину и закрыла глаза. Должно быть, я на минутку задремала, не то я бы уж точно услышала тяжелую поступь с той стороны, где росли деревья. Так или иначе, когда я открыла глаза и поймала его взгляд, поднятый от книги, которую он держал в руках, мистер Викарс уже подошел почти вплотную. Я подскочила на месте и принялась судорожно шнуровать корсет. Том распахнул розовый ротик и завопил от негодования из-за того, что его оторвали от груди.

Священник вскинул руку и ласково улыбнулся.

– Он вправе сетовать на мое вторжение. Прошу, не тревожься, Анна. Я вовсе не хотел застигнуть тебя врасплох. Я так увлекся книгой и прелестью этого дня, что попросту вас не заметил.

От неожиданности и смущения я не нашлась что ответить. К моему изумлению, он не пошел дальше, а уселся на соседнюю глыбу и, стащив сапоги, окунул стопы в ручей. Затем зачерпнул пригоршню прозрачной прохлады, плеснул себе в лицо и пробежал пальцами по длинным черным волосам. Подставив лицо бликам света, он прикрыл глаза.

– Как легко чувствовать благость Божью в такой день! – прошептал он. – Порой я спрашиваю себя: зачем мы запираемся в церквях? Разве может человек создать хоть что-то столь же одухотворяющее, как это местечко?

Я по-прежнему молчала, дура дурой, не в силах овладеть собой и придумать ответ. Том извивался и громко плакал. Мистер Момпельон протянул к нему руки. Я была озадачена, но позволила ему подержать малыша. Каково же было мое удивление, когда он умело взял его на руки, упер подбородком себе в плечо и стал похлопывать по спинке. Том почти тотчас перестал плакать и обильно срыгнул. Преподобный рассмеялся.

– Я многому научился, заботясь о младших сестрах. Мужчине должно держать ребенка прямо, чтобы малыш не искал сосок. – Прочитав изумление на моем лице, мистер Момпельон снова засмеялся и добавил: – Не думай, будто жизнь священника протекает исключительно среди высоких слов, произнесенных с высокой кафедры. – Он кивнул в сторону Джейми, который увлеченно строил плотину из веток ниже по течению, не обращая на нас никакого внимания: – Все мы поначалу голые дети, играющие в грязи.

Сказав это, он отдал мне Тома, поднялся и пошлепал по воде к Джейми. Однако на полпути поскользнулся на мшистом камне и яростно замахал руками, чтобы не упасть. Джейми вскочил на ноги и давай смеяться бесстыжим, безудержным смехом трехлетнего ребенка. Я метнула на него грозный взгляд, но Майкл Момпельон закинул голову и сам расхохотался, а затем, поднимая фонтаны брызг, подбежал к моему визжащему мальчику, подхватил его и подбросил в воздух. Они еще долго так играли. Наконец мистер Момпельон возвратился к нам с Томом и вновь сел на берегу. Он вздохнул и зажмурился, на губах его блуждала легкая улыбка.

– Мне жаль тех, кто живет в городах и не умеет все это любить: сладкий запах водных растений и простые, каждодневные чудеса творения. Именно о подобных чудесах я и читал, когда потревожил вас. Не желаешь послушать отрывок из моего текста?

Я кивнула, и он открыл книгу.

– Это трактат Блаженного Августина, монаха и великого богослова прошлого с Варварийского берега Африки. Августин рассуждает о том, что мы имеем в виду, говоря о чудесах.

Я уже не помню всего, что он читал. Зато помню, как его голос сливался с пением ручья, что придавало словам особую музыкальность.

«Подумайте о смене дня и ночи… о том, как осенью опадает листва, а весною возвращается снова, о бесконечной силе семян… а затем дайте мне человека, который видит и ощущает все это впервые и не лишен дара речи, – чудеса эти восхитят его и потрясут до глубины души»[13].

Мне хотелось послушать еще, и если бы я так не робела при нем, то непременно попросила бы продолжить. Хотя я ежедневно трудилась в его доме, запросто беседовать я могла лишь с его женой. Не то чтобы он был ко мне строг, вовсе нет, однако его так занимали высокие материи, что мелкие домашние события совершенно ускользали от его внимания. Я старалась не путаться у него под ногами и могу с гордостью доложить, что почти не давала ему повода меня замечать. Вот и теперь молчаливо и мечтательно я смотрела в пустоту. Прочтя в моем отрешенном взгляде скуку или непонимание, он поспешно поднялся, взял сапоги и сказал, что не станет долее навязывать мне свое общество и что его ждут дела.

Тут уж я нашла в себе силы поблагодарить его – и от всей души – за то, что он счел возможным поделиться со мной этими великими мыслями.

– Ибо для меня непостижимо, как такой благородный мыслитель мог найти единение с такими простыми вещами, как почва и смена времен года.

Священник ласково улыбнулся.

– Миссис Момпельон говорила, что у тебя живой ум. Полагаю, она не ошиблась.

На этом мистер Момпельон со мной распрощался и отправился домой. Я еще немного посидела с детьми у ручья, размышляя о том, что сказанное про Августина верно также и про нашего священника и до чего же странно, что такой добрый и отзывчивый человек попал в наш приход.

Наконец я кликнула Джейми, и мы тоже направились к дому. Всю дорогу он ласточкой нырял в овраги и возвращался с пригоршнями растрепанных запоздалых цветков шиповника. Когда мы оказались у крыльца, Джейми потребовал, чтобы я ждала снаружи, а сам забежал внутрь.

– Мам, закрой глаза! – взволнованно крикнул он.

Я послушно ждала, закрыв лицо ладонями и гадая, какую игру он затеял на этот раз. Он шумно взобрался по лестнице, двигаясь на четвереньках, точно кутенок, как делал всегда, когда спешил. Вскоре над головой у меня со скрипом отворилось окно.

– Давай, мамочка! Смотри!

Я открыла глаза, и сверху дождем посыпались бархатистые лепестки шиповника. Мягкие, ароматные, они приятно щекотали лицо. Сорвав чепец, я встряхнула головой, и лепестки стали оседать в моих длинных спутанных волосах. Том захлебывался от восторга, его пухлые ручки молотили по кремово-розовым брызгам. Джейми высунулся из окна и вытряхнул последние лепестки из простыни.

«Вот оно, – подумала я, с благодарной улыбкой глядя на Джейми. – Это мгновение – мое чудо».

Так минула наша чудесная передышка, и вскоре уже полным ходом шли приготовления к зиме, которую трудно было вообразить в душные полуденные часы, когда в воздухе жужжали пчелы, а ульи полнились вересковым медом. Из-за яблонь выглядывали приставные лестницы, повсюду в ожидании дня попрохладней стояли треноги для подвешивания свиных туш. Хотя сами мы свиней не держали, каждый год я помогала с заготовкой мяса нашим соседям Хэдфилдам в обмен на запас бекона и студня. Александр Хэдфилд, человек весьма брезгливый, предпочитал кроить платья, а не мясо резать да кости рубить и даже в самом старом своем костюме не взялся бы за столь черную работу. Поэтому убоем и разделкой занимался старший сын Мэри от первого брака. Джонатан Купер был настоящим здоровяком, весь в покойного отца, и работа у него спорилась. Его младший брат Эдвард носился с Джейми по двору, и, какие бы мелкие поручения им ни давали, они непременно находили способ от них увильнуть. Всякий раз, когда их посылали за хворостом, чтобы жарче пылал огонь под большим котлом, мальчишки прятались за поленницей и, завывая от хохота, затевали очередную игру. Наконец Мэри, промывавшая кишки для колбасных оболочек, оторвалась от своего занятия и пошла поглядеть, отчего они так расшумелись. Вскоре она вывела Эдварда за ухо, держа в вытянутой руке веревку, на которой болтался какой-то блестящий черный комок. Когда она подошла ближе, я увидела, что это дохлая крыса – жалкое создание, влажное, с мутными глазками и ярким мазком крови на морде. Следом за Мэри робко плелся Джейми, волоча за собой еще одну крысу, привязанную к веревке за хвост. Мэри швырнула тушку в костер, и Джейми неохотно последовал ее примеру.

– Представь себе, Анна, они играли с этими мерзкими тварями, как с марионетками. Их там, у поленницы, целая тьма. Все дохлые, спасибо хоть на этом.

Прерывать наше занятие было никак нельзя, поэтому с последствиями крысиного мора пришлось разбираться Александру, и мы с Мэри тихонько посмеивались, глядя, как ее супруг, воротивший нос от свиных туш, таскает кровавые трупики грызунов. Наша собственная работа показалась нам чуть более сносной, и мы еще долго трудились в хиреющем свете, вытапливая жир и засаливая бока. Было тяжко и противно, но я думала лишь о том, как приятно пахнет шкворчащий бекон и что Джейми сможет полакомиться им уже через несколько недель.

Когда небо наконец затянулось тучами, это было даже приятно. Туманные, омытые дождем окрестности давали отдых глазам. Однако влажность сразу после жары обернулась худшим нашествием блох на моей памяти. Не странно ли, что одни люди кажутся кровососам лакомее других? В нашем доме блохи набросились на детей, их нежная кожа так и зудела от укусов. Пришлось пожечь всю солому из тюфяков и отправиться к Гоуди за бальзамом. Я втайне надеялась вновь застать Энис одну. Я жаждала поговорить с ней, спросить, как она пришла к такому взгляду на мир. Мне было чему поучиться у нее: как обходиться без мужчины в доме, как примириться с положением одинокой женщины и даже найти в нем источник наслаждения. Она недвусмысленно намекнула, что у нее много любовников, и, сказать по правде, мне не терпелось узнать, как она управляется с ними и какие питает к ним чувства.

Каково же было мое разочарование, когда на крыльце показалась старуха Мем. Она куталась в теплый платок – очевидно, собиралась в деревню – и так спешила, будто ее вызвали к роженице, хотя, насколько я знала, из тех, кто был в тягости, никому еще не пришел срок разрешиться от бремени.

– Зря ты сюда шла, Анна, я как раз к Хэдфилдам. У малыша Эдварда Купера жар, вот несу ему лекарство.

Услыхав эти неприятные вести, я пошла к Хэдфилдам вместе с ней. Мем была очень стара, из-под худого чепца выбивались тонкие седые прядки, и все же стан ее был прям и гибок, точно молодой стебель, а поступь тверда, как у мужчины. Чтобы поспевать за ней, мне пришлось ускорить шаг. Добравшись до места, мы увидели чубарую лошадь, привязанную возле корыта с водой. На крыльце показалась Мэри, она выглядела напуганной и немного смущенной.

– Спасибо, Мем, право, спасибо большое, что пришла, но мистер Хэдфилд послал в Бейквелл за хирургом, и тот уже прибыл. Мы все очень ценим твою мудрость в делах врачевания, но мистер Хэдфилд сказал, что тут негоже скупиться. Счастье, что отец Эдварда, упокой Господь его душу, не оставил меня без гроша.

Мем поджала губы. О хирургах она была столь же невысокого мнения, как сами хирурги – о хитрых старухах вроде нее. И все же Мем помогала нам чем могла, взимая посильную плату за свой труд монетой, продовольствием или чем-нибудь еще, в то время как хирурги и пальцем не пошевелят, пока не набьют карманы шиллингами. Сдержанно поклонившись, Мем развернулась и ушла. Из любопытства я решила остаться, и Мэри знаком пригласила меня войти. Хирург велел снести ребенка на первый этаж, не пожелав работать в тесной комнатке наверху. Эдвард лежал раздетый на рабочем столе мистера Хэдфилда, откуда убрали все швейные принадлежности. Сперва за тучной фигурой хирурга ничего было не разглядеть, но, когда он отошел, чтобы достать что-то из сумки, я невольно вздрогнула. Все тело бедного малыша покрывали пиявки, они пировали, присосавшись к его нежным рукам и шее, их склизкие округлые тельца извивались и подрагивали. Благо в забытьи Эдвард уже не сознавал, что с ним происходит. Мэри озабоченно смотрела на сына, сжимая его безвольную ручку. Мистер Хэдфилд придерживал его за плечи и каждое слово лекаря встречал подобострастным кивком.

– Ребенок еще мал, а посему для восстановления баланса жидкостей не требуется пускать много крови, – сообщил хирург.

Вскоре, сочтя, что минуло достаточно времени, он велел подать уксус и сбрызнул им разбухших пиявок. Извиваясь пуще прежнего, они расслабили челюсти, и он выдернул пиявок одну за другой, а к ранкам, из которых сочилась яркая кровь, приложил лоскутки льна, что нашлись у мистера Хэдфилда. Каждую пиявку он промыл в кружке с водой и опустил в кожаный мешочек, кишащий скользкими комками.

– Если к исходу дня ребенку не полегчает, ему надобно будет поститься и очищать желудок. Я дам вам рецепт слабительного раствора, – сказал он напоследок, собирая вещи.

Мэри с мужем рассыпались в благодарностях. Когда хирург вышел во двор, я последовала за ним и, убедившись, что Хэдфилды нас не слышат, отважилась задать мучивший меня вопрос:

– Простите, сэр… эта горячка… не могла она быть вызвана чумой?

Хирург небрежно махнул рукой в перчатке, не удостоив меня даже взглядом.

– Исключено. Чумного поветрия, Божьей милостью, не наблюдалось в нашем графстве вот уже двадцать лет. К тому же у ребенка на теле нет бубонов. Это всего лишь гнилая горячка, и если родители будут следовать моим указаниям, то мальчик оправится.

Он поставил ногу в стремя – ему явно не терпелось уехать. Миг спустя кожаное седло скрипнуло под его увесистым задом.

– Но, сэр, – не отступалась я, сама себе удивляясь, – раз чумы не было так давно, вы не имели случая наблюдать за ее течением, а значит, могли ее не распознать.

– Глупая девка! – бросил он, разворачивая лошадь. Подол моей юбки окатило грязью после недавних дождей. – По-твоему, я ничего не смыслю в своем ремесле?

Он дернул поводья, но я схватила лошадь под уздцы.

– Разве вздутия на шее и багровые круги под кожей не признаки чумы?

Он натянул поводья и впервые взглянул мне в лицо.

– Где ты их видела?

– На теле моего жильца, погребенного две недели тому назад.

– Далеко ли ты живешь?

– По соседству.

Он перекрестился.

– Тогда храни Господь вашу деревню. И передай своим соседям, пусть больше меня не зовут.

С этими словами он поскакал прочь – в такой спешке, что на крутом повороте возле «Горняцкого дворика» чуть было не врезался в повозку с сеном, которой правил Сэт Миллер.

Эдвард Купер скончался еще до захода солнца. Его старший брат Джонатан слег на другой день, а два дня спустя – и сам Александр Хэдфилд. К исходу недели Мэри Хэдфилд вновь стала вдовой, а двое ее сыновей лежали на церковном кладбище рядом с покойным отцом. Меня не было на похоронах, ибо в ту пору я оплакивала своих мертвецов.

Том умер, как умирают младенцы – тихо и безропотно. Пробыв на земле совсем недолго, они слабее нашего держатся за жизнь. Не оттого ли это, думала я, что в них еще свежа память о небесах и, покидая нас, они не боятся смерти, ибо, в отличие от нас, точно знают, куда попадет их дух? Очевидно, говорила я себе, это и есть благодать Божья, ниспосланная нам и нашим деткам за то, что их век так короток.

Лихорадка началась внезапно, ближе к полудню, когда я работала у Момпельонов. Джейн Мартин тотчас послала за мной, за что я была ей несказанно благодарна. Она отвела Джейми к своей матери, чтобы я могла целиком отдаться заботам о Томе. Сперва он плакал: ему хотелось молока, но сосать не было сил. Затем просто лежал у меня на руках, взирая на меня широко распахнутыми глазами и тихонько поскуливая. Вскоре взгляд его сделался невидящим и отрешенным, а под конец он лишь тяжко пыхтел со смеженными веками. Я сидела с ним у огня и недоумевала: когда он успел так вытянуться? Прежде его головка умещалась на сгибе моего локтя, теперь же он свисал у меня из рук.

– Скоро ты попадешь к папе, – прошептала я. – У него руки большие и сильные, уж в них-то ты поместишься. Тебе будет так удобно!

Заходила моя подруга Либ Хэнкок – со свежим творогом, который не лез мне в горло, и словами утешения, которые смешались у меня в голове. После обеда ее сменила моя мачеха Эфра. Ее слова я запомнила – они меня словно ошпарили.

– Дура ты, Анна.

Я уставилась на нее сквозь слезы, впервые за день оторвав взгляд от сына. На ее бледном некрасивом лице было выражение досады.

– Зачем ты так любишь своих детей? Разве я не учила тебя, что надо себя обуздывать?

Это была чистая правда. Эфра схоронила трех малышей, не доживших до года: одного унесла лихорадка, другого – кровавый понос, третий же, крепкий мальчуган, попросту перестал дышать во сне, безо всяких видимых признаков болезни. Все три раза я была рядом и не переставала удивляться ее черствости.

– Глупость и дурная примета – любить ребенка, пока он не подрос и не выучился ходить. Теперь ты сама это видишь…

Заметив, что я вот-вот расплачусь, она перестала бранить меня и похлопала по плечу, но я стряхнула ее руку и отвернулась.

– Господь ожесточил твое сердце, – сказала я. – Вознеси ему за это хвалу. Мне же он не оказал такой милости. Я полюбила Тома, как только впервые тронула его темя, еще влажное и липкое от крови…

Слова мои утонули в потоке рыданий. И все же я сознавала, что каждый миг той краткой поры, что Том был со мной, рука об руку с любовью шагал страх его потерять.

Эфра протянула мне «куриного бога», пробормотав над ним какие-то непонятные слова.

– На вот, повесь над ребенком, чтобы нечистые силы не забрали его душу.

Я взяла камешек и сжимала в кулаке, пока мачеха не ушла. А затем швырнула в огонь.

Вновь заслышав шаги, я тихонько выругалась. Я знала, что отведенное мне с Томом время стремительно истекает, и не хотела тратить его ни на кого другого. Однако по слабому стуку и робкому приветствию я поняла, что пришла Элинор Момпельон. Я пригласила ее войти. Легкой поступью она пересекла комнату и, опустившись на колени, заключила нас в объятья. Она не стала меня упрекать, но разделила мое горе, и вскоре рыдания и гнев мои поутихли. Затем, придвинув стул к окошку, она дотемна читала из Священного Писания слова Господа о любви его к маленьким детям. Я слушала ее голос, как младенец – колыбельную, не понимая слов, но находя успокоение в самом звуке. Она осталась бы на всю ночь, но я сказала, что возьму Тома с собой в постель.

Тихонько напевая, я отнесла его на второй этаж и положила на тюфяк. Он лежал неподвижно, руки распростерты. Я улеглась рядом и притянула его к себе, притворяясь, будто ранним утром он, как обычно, разбудит меня, громко требуя грудь. Поначалу пульс у него был частый, сердце бешено колотилось. Ближе к полуночи удары стали слабыми, с рваным ритмом, и вскоре, заполошно потрепыхав, сердце остановилось. Я сказала, что очень люблю его и нипочем не забуду, а после, приникнув к моему мертвому малышу всем телом, плакала и плакала, пока не уснула, в последний раз сжимая его в объятьях.

Когда я проснулась, комнату заливал солнечный свет. Тюфяк насквозь промок, и откуда-то несся дикий вой. За ночь из крошечного тела Тома натекла лужа крови – через рот и задний проход. Моя сорочка спереди вся была ею пропитана. Я вынула его из кровавой постели и выбежала на улицу. Там собрались соседи – на всех лицах скорбь и страх. У некоторых в глазах стояли слезы. А выла я сама.

Знак ведьмы

Когда я была маленькой, отец, бывало, рассказывал, как служил юнгой на корабле. Обыкновенно он пугал нас этими историями, если мы плохо слушались. Особенно любил он рассказывать про порку и про то, как изувеченного моряка отвязывали от мачты и сажали в бочку с соленой водой. По его словам, самые жестокие боцманы секли так, чтобы удары приходились на одно и то же место, откуда длинными клочьями свисала содранная кожа. Некоторые умельцы, говорил отец, так метко орудовали плетью, что рассекали мышцы до костей.

Чума обладает тем же коварством. Ее удары сыплются и сыплются на оголенное горе: не успеешь оплакать одного близкого, а на руках у тебя уже хворает другой. Джейми проливал горькие слезы по умершему брату, но вскоре всхлипы его превратились в горячечные стоны больного. Мой веселый мальчик любил жизнь и изо всех сил за нее цеплялся. Элинор Момпельон была рядом с самого начала, и больше всего из череды мрачных, безрадостных дней и ночей мне запомнился ее нежный голос.

– Анна, должна признаться, мой Майкл заподозрил чуму, как только посетил заболевшего мистера Викарса. Как тебе известно, еще недавно он был студентом Кембриджа. После этого случая он немедля написал своим товарищам с просьбой узнать у великих врачей, которые там преподают, о новейших лекарствах и предохранительных средствах против чумы. Сегодня он получил ответ.

Она развернула письмо и пробежала его глазами. Заглянув ей через плечо, я попыталась прочесть, что там написано, но хотя почерк был очень красив, я привыкла к печатному тексту и с трудом разбирала слова.

– Автор письма – дорогой друг мистера Момпельона, поэтому несколько пассажей в начале посвящены приветствиям, тревогам и выражению надежды, что мистер Момпельон все же обманулся в своих подозрениях. Но вот здесь он наконец переходит к сути и утверждает, что ученые мужи возлагают большие чаяния на кое-какие новые средства.

Так, по совету лучших умов и из самых лучших побуждений, мой бедный мальчик подвергался болезненным процедурам, которые, вероятно, лишь продлили его страдания.

Если у мистера Викарса нарыв был на шее, то у Джейми он проступил под мышкой, и малыш мой жалобно плакал от боли, держа руку подальше от тела, чтобы на него не давить. Первым делом я испробовала припарки из морской соли и ржаной муки, замешав их на яичном желтке и закрепив на теле Джейми с помощью мягкой кожаной повязки. Но припухлость продолжала расти, сделавшись сначала размером с грецкий орех, а затем с гусиное яйцо, и все никак не лопалась. К письму прилагался рецепт лекарства, рекомендованного Королевской коллегией врачей, и его мы с миссис Момпельон приготовили следующим. Надлежало взять большую луковицу, начинить ее измельченными листьями руты, сушеными фигами и венецианским териаком[14], а затем запечь на углях. К счастью для нас, как я тогда считала, у Мем Гоуди нашлись и фиги, и териак – смесь из меда и множества редких ингредиентов, требующая длительного приготовления.

Я запекла луковицы и одну за другой прикладывала к болячке, пока мой мальчик дергался, орал и обливался потом от боли. Нет ничего хуже, чем мучить родного ребенка, даже если пытаешься его спасти. Я и сама проливала слезы, прилаживая эти ненавистные припарки, а затем усадила Джейми к себе на колени и стала укачивать, утешая и отвлекая его любимыми песенками и сочиненными на ходу сказками.

– Давным-давно жил да был в одном далеком краю мальчик, – шептала я ночью, чувствуя постоянную надобность отгонять безмолвный мрак болтовней. – Он был славным мальчиком, но очень бедным и всю жизнь прожил в темной комнате, где должен был трудиться денно и нощно, пока не выбьется из сил. В комнате была всего одна дверь, но мальчик ни разу не отворял ее и не знал, что за ней, а потому боялся этой двери. И хотя он жаждал увидеть, что кроется за пределами комнаты, у него никогда не хватало духу повернуть ручку. Но однажды ему явилась крылатая дева в золотом сиянии. «Пора, – сказала она. – Ты был очень прилежным мальчиком и хорошо делал свою работу. Теперь ты можешь отложить ее и пойти со мной». И она отворила дверь, и за дверью оказался самый красивый сад на свете. В саду играли и смеялись ребятишки. Они взяли мальчика за руки и стали показывать ему все чудеса его нового дома. С тех пор он жил и играл в золотом сиянии вечно, и ничто ему больше не угрожало. – Веки Джейми дрогнули, и он слабо улыбнулся. Я поцеловала его и прошептала: – Не бойся, родимый, не бойся.

Наутро Энис Гоуди принесла целебное снадобье – как она объяснила, это был отвар пижмы девичьей с добавлением сладкой настойки полыни. Прежде чем дать его Джейми, она положила руки ему на грудь, как у них с теткой было заведено, и пробормотала: «Да направят семь сторон действие этого лекарства. Да благословят его мои древние прародительницы. Да будет так». Также она принесла мазь с мятным запахом и попросила дозволения втереть ее в кожу Джейми, чтобы снять жар. Усевшись на пол, спиной к стене, она положила его себе на ноги так, чтобы голова его покоилась у нее на коленях, а ножки упирались ей в живот. Медленными, ритмичными движениями она водила руками по его телу, тихонько напевая:

– Два ангела пришли с востока. Один принес огонь, другой – мороз. Огонь, уйди! Мороз, приди скорей! Именем усопших матерей.

Ее стараниями Джейми перестал метаться и скулить. Теперь он лежал смирно, не сводя пристального взгляда с ее лица.

Энис продолжала растирать его и напевать, пока он не забылся блаженным сном. Укладывая его на тюфяк, я заметила, что кожа его прохладна на ощупь, а лицо порозовело. Я от всего сердца поблагодарила ее за то, что она принесла моему сыну облегчение. Обыкновенно благодарность и хвалу она встречала ворчанием, но в тот день она была со мною ласкова и крепко сжала протянутую ей руку.

– Ты хорошая мать, Анна Фрит. – Энис мрачно взглянула на меня. – Твои руки не будут пусты вечно. Помни об этом в самые безрадостные минуты.

Она прекрасно знала, что подарила моему сыну лишь короткую передышку. Час за часом действие снадобий ослабевало, и вскоре жар вернулся, а к полудню Джейми уже бредил.

– Мама, тебя Том зовет! – тревожно бормотал он тоненьким сиплым голоском, размахивая здоровой рукой, чтобы меня подозвать.

– Я тут, родненький, скажи Томми, что я тут.

Я едва сдерживала рыдания, но при упоминании имени Тома из моих гудящих от боли грудей засочилось молоко, темными пятнами проступая через ткань корсета.

На следующий день Элинор Момпельон принесла для Джейми шелковый мешочек с завязками.

– Внутри утоляющее боль средство, присланное одним из кембриджских товарищей мистера Момпельона. Мешочек надобно вешать на грудь больного слева, прямо над сердцем.

– А что в нем? – с надеждой спросила я.

– Ах да… Я справилась о содержимом и, сказать по правде, не убеждена, что это лекарство принесет много пользы… Однако его прислал весьма уважаемый врач, написавший, что флорентийские доктора считают его очень действенным, а ведь им не раз приходилось иметь дело с чумой.

– Да, но что там? – вновь спросила я.

– Сушеная жаба.

Я заплакала, хоть и понимала, что ею руководили самые благие намерения. Что я могла с собой поделать?

Миссис Момпельон принесла еды, но мне кусок не шел в горло. Она сидела со мной рядом, держала меня за руку и шептала такие слова утешения, какие, по ее разумению, я была в состоянии слушать. Лишь потом я узнала – ибо тогда я могла думать только о своих печалях, – что, проведя со мной несколько часов кряду, она шла к моей соседке Мэри Хэдфилд, у которой, придя ее утешить, занедужила мать. А оттуда – в дом напротив, к Сиделлам, где было трое зараженных, а потом к Хоксвортам, где лежали при смерти Джейн, что была на сносях, и муж ее Майкл.

Джейми мучился пять дней, прежде чем Господь наконец счел, что пора его призвать. На пятый день на теле его расцвели странные круги – багровые рубцы, проступавшие под кожей. Вскоре они сделались фиолетовыми, а потом иссиня-черными и твердыми, как корка. Казалось, плоть его начала разлагаться, пока сам он еще дышал, и рвалась наружу из слабеющего тела. Услыхав о появлении этих новых чумных меток, Момпельоны пришли вдвоем. Джейми лежал на соломенном тюфяке у очага, где горел тихий огонь против вечерних заморозков. Голова его покоилась у меня на коленях, и я поглаживала его волосики. Священник опустился на жесткий каменный пол и начал молиться. Жена его молча встала со стула и устроилась рядом. Слова доносились до меня словно бы издалека.

– Господь всемогущий, Отец наш всемилостивый, приклони ухо Твое, дабы услышать мольбы наши, и узри страдания рабов Твоих. Взываем мы к милости Твоей. Останови руку Твою и да не порази дитя это убийственной стрелою. Отзови Ангела Гнева и да не позволь чаду сему пасть от ужасной язвы, обитающей теперь среди нас…

Огонь отбрасывал на молящихся жаркий свет, их склоненные головы – темноволосая и белокурая – почти соприкасались. Лишь в конце Элинор Момпельон подняла на меня глаза. В слезах я покачала головой, и она поняла, что молитва осталась втуне.

Я слабо помню, что было в последующие дни. Я знаю, что набросилась на могильщика, когда он пришел за трупом, что кричала в исступлении и пыталась изорвать льняной саван, чтобы Джейми в нем не задохнулся. Я знаю, что много раз ходила к церкви. Я видела, как Джейми погребли возле Тома, как схоронили мать Мэри Хэдфилд, и трех детей Сиделлов, и мужа Джейн Хоксворт, и ее новорожденного ребенка, что явился на свет раньше срока и прожил всего день. Я стояла рядом с Либ Хэнкок, когда она провожала мужа в могилу, и мы горевали в объятьях друг дружки. Однако, если меня спросят, что было сказано в церкви или на погребении, я ничего не вспомню, за исключением фразы «Среди жизни мы находимся в смерти»[15], которая и впрямь очень точно описывала тогдашнее наше положение.

Через день-другой я нашла в себе силы продираться сквозь обычные труды. Руки работали независимо от головы, и я не смогла бы назвать ни единой обязанности, какую выполнила за две недели, промелькнувшие сумятицей дней и ночей. Меня окутывал густой туман, в котором я передвигалась на ощупь, от дела к делу, не видя ничего вокруг. Когда у меня не было никакого занятия, я подолгу сидела на кладбище. Не у могил сыновей, как можно было бы подумать. Я не могла еще навещать любимых. Нет, я шла в тихую рощицу за церковью, к старинным надгробиям. Земля там была бугристая; она вздымалась и опускалась травянистыми холмиками, а ветхие памятники с истертыми, едва различимыми надписями утопали в красных плодах шиповника. Среди старых надгробий мне было сносно. Они возвещали о потерях и страданиях людей, которых я не знала, чью боль я не могла разделить. Вдобавок оттуда не было слышно ритмично дробящей почву лопаты и не было видно разверстой земли, готовой поглотить еще одного соседа.

Меж старых надгробий вздымается крест, искусно вырезанный из камня по методу древних мастеров, что бродили по здешним взгорьям в незапамятные времена. По слухам, его нашли на самом высоком холме Уайт-Пика, близ одинокой тропы, и с тех самых пор он стоит над нашими мелкими памятниками, как неприкаянный чужеземец. Я прислонялась к этому кресту, упираясь лбом в жесткий, пористый от ветра песчаник. Полузабытые молитвы отрывками всплывали в голове и растворялись в потоке невнятных мыслей. Се, раба Господня. Отчего я не стала одной из многих, попавших в покои Смерти? Муж мой умер, а я жива. Жилец мой умер, а я жива. Соседи мои умерли, а я жива. Детки мои… Детки! У меня щипало глаза. Я прижималась к камню лицом и вдыхала его запах – мшистый, прохладный, успокоительный. Да будет мне по слову Твоему. Мои пальцы скользили по узорам, вьющимся по бокам креста, и я представляла умелые руки, которые их вырезали. Мне хотелось потолковать с тем древним мастером. Спросить, как на его веку люди справлялись с бедами, что насылал на них Господь. На кресте были вырезаны ангелы, но также и диковинные существа неизвестной природы. Миссис Момпельон однажды поведала мне, что крест относится к тому времени, когда христианская вера была внове в нашей стране и соперничала с более ранними обычаями – возведением каменных столбов и кровавыми жертвоприношениями. Интересно, лениво думала я, старался ли мастер превзойти те древние монументы? Вырезал ли он этот крест, потому что вера его была крепка и неколебима? Или это была попытка умилостивить бога, который желал не любви и благоговения, как сказано в Писании, а бесконечных людских страданий? По слову Твоему. Отчего слова Господа всегда так суровы?

Вероятно, я бы еще много дней провела на кладбище, во власти горя и смятения, если бы половина моего стада не затерялась на вересковой пустоши. Шла третья неделя после смерти Джейми. Я совсем не занималась овцами, вот они и разбрелись в поисках нового пастбища, куда я должна была перегнать их давным-давно. Небо отливало оловом, в воздухе ощущался металлический привкус, как перед первым снегом. И пусть я не чувствовала себя в силах даже переставлять ноги, ничего не оставалось, как отправиться на поиски овец. Проходя по усеянной овечьими катышками тропе, что вела к вершине утеса, я молилась, чтобы мне удалось собрать стадо и засветло свести его вниз. Внезапно со стороны шахты, затопленной лет пять тому назад, послышались разъяренные крики.

В неровном кругу, толкаясь и покачиваясь, стояли десять или двенадцать человек, и, судя по заплетающимся языкам, пришли они прямиком из «Горняцкого дворика». Либ Хэнкок, к выпивке непривычная, едва держалась на ногах. В центре круга валялась Мем Гоуди – старые морщинистые руки связаны ветхой веревкой. Навалившись коленями ей на грудь, Брэд Хэмилтон придавливал ее к земле, а дочь его Фейт, схватив старуху за седые космы, царапала ей щеку шипом боярышника.

– Не уйдешь, ведьма! – кричала она. Мем стонала и пыталась загородить связанными руками лицо. – Твоя кровь изгонит из моей матери эту заразу!

Мать Фейт лежала на руках у своего старшего сына Джуда. Повозив ладонью по окровавленной щеке Мем, Фейт с усилием поднялась на ноги и обмазала кровью подрагивающий нарыв на шее матери.

То и дело оступаясь и поскальзываясь на мелких камешках, я побежала вниз по склону. В этот миг моя соседка Мэри Хэдфилд бросилась наземь возле несчастной Мем и приблизила к ней перекошенное от гнева лицо.

– Это ты извела мою семью, ведьма! (Мем вертелась и судорожно мотала головой.) Я слышала, как ты прокляла моего мужа, когда уходила от нас! За то, что он пригласил хирурга для Эдварда! Это ты наслала чуму на моего мужчину, на мою мать и на моих сыновей!

– Мэри Хэдфилд! – крикнула я поверх шума толпы. Некоторые обернулись. Тяжело дыша, я протолкнулась в центр круга. – Мем Гоуди не совершала ничего подобного! Зачем ты клевещешь? Я вместе с ней стояла у твоего крыльца. Она ушла, не проронив ни слова. Уж лучше вини этого шарлатана хирурга за то, что ускорил смерть Эдварда своими пиявками и очистительными средствами, а доброго человека не очерняй!

– А что ты ее защищаешь, Анна Фрит? Разве твои дети не гниют в земле из-за ее проклятья? Ты должна помогать нам, а не мешать. А нет, так убирайся прочь!

– В воду ее! – пьяно проревел кто-то. – Вода покажет, ведьма она или нет!

– Точно! – подхватил другой голос, и Мем, полуживую, поволокли к затопленному шахтному стволу. Ее старый штопаный корсет порвался, и оттуда вывалилась сморщенная сиська, малиновая от побоев.

Шахта была широкая, и в глубине виднелись гладкие камни, уходящие в темноту.

– Бросите ее туда – и станете убийцами! – кричала я, пробираясь к Брэду Хэмилтону, который казался мне самым разумным из всех. Но, схватив его за руку и увидев его лицо, искаженное хмелем и отчаянием, я вспомнила, что в тот день он похоронил своего сына Джона.

Брэд оттолкнул меня, я оступилась и упала – головой прямо на каменный выступ. Я попыталась подняться, но у меня померкло в глазах, все вокруг кружилось и плыло.

Должно быть, несколько минут я пролежала без сознания. Когда я пришла в чувство, Мэри Хэдфилд вопила:

– Тонет! Тонет! Она не ведьма! Господи помилуй, мы убили ее!

Она тянула за рукав то одного мужчину, то другого, пытаясь подтащить их к устью шахты. Джуд держал в руках обрывок лопнувшей веревки, которой была обвязана Мем, и глазел на него, будто в растрепанных нитках крылся какой-то ответ. С трудом поднявшись на ноги, я стала вглядываться в темную водную гладь, но не увидела ничего, кроме собственного лица, окровавленного и перекошенного от боли. Когда стало ясно, что мужчины не помогут, я сама перемахнула через край шахты и нащупала ногой первую распорку. Но стоило мне ступить на нее, как гнилое дерево подломилось, и я повисла над водой. В тот же миг кто-то схватил меня за руку и вытянул наверх.

Это была Энис Гоуди. Она тяжело дышала – похоже, бежала всю дорогу от деревни. Увидев новую веревку у нее на поясе, я поняла, что ей уже доложили о случившемся. Без лишних слов Энис намотала веревку на барабан ворота, хорошенько закрепила ее и скользнула в вязкую воду. Остальные сперва отшатнулись, а потом бросились к устью шахты и стали вглядываться во тьму. Кто-то из мужчин навалился на меня, и под тяжестью пьяного тела я осела на камни. Я изо всех сил ударила его локтем в бок и отпихнула подальше, а затем, вытерев кровь, заливавшую глаза, вместе со всеми уставилась вглубь шахтного ствола. Видны были лишь волосы Энис, яркое пятно в черной воде. Но вот всплески, брызги – и она уже взбирается по лестнице, а тело тетки болтается на привязи у нее на спине. Счастье, что большинство распорок оказались прочными и выдержали их вес. Когда она добралась до края, мы с Мэри Хэдфилд подали ей руки.

Как только мы положили Мем Гоуди на землю, Энис надавила ей на грудь, куда еще недавно приходились удары душегубов. Изо рта Мем хлынула черная вода. Она не дышала.

– Померла! – взвыла Мэри, и остальные завторили ей.

Не обращая внимания на крики, Энис склонилась над теткой и приставила губы к ее рту. Я сидела рядом и считала. После трех выдохов Энис остановилась. Грудь Мем Гоуди всколыхнулась. Откашлявшись, она со стоном открыла глаза. Ликование мое длилось лишь миг.

– Энис Гоуди воскресила покойницу! – пронзительно завопила Либ Хэнкок. – Это она ведьма! Хватайте ее!

– Либ! – С усилием поднявшись, я схватила ее за руки. – Ну что ты несешь? Кто из нас не припадал губами к ягненку, рожденному бездыханным?

– Закрой рот, Анна Фрит! – заорала Либ. Она вырвалась из моих рук, а затем приблизилась ко мне вплотную. – Не ты ли поведала мне, что эта ведьма сношалась с дьявольским отродьем, принесшим сюда моровую язву? Разве ты не знаешь, что Викарс был колдун? А она служила его сосудом!

– Либ! – воскликнула я, тряся ее за плечи. – Не наговаривай на безвинно усопших! Бедный мистер Викарс покоится на кладбище, как и твой муж.

Она устремила на меня затуманенный, полный ненависти взгляд.

С криками «Шлюха! Распутница! Блудница!», исторгавшимися из каждой глотки, толпа накинулась на Энис, желая разорвать ее в клочья. Одна лишь Мэри Хэдфилд стояла на месте точно громом пораженная. Я оттолкнула Либ и стала пробираться к Энис. С севера налетел ветер, неистовый и оглушительный, что зовется в здешних краях Гончими псами Гавриила. Энис была сильна и отчаянно отбивалась, а я пыталась оттаскивать от нее нападавших, одного за другим, пока голова не пошла кругом. И тут Урита Гордон закричала:

– Я не вижу своего отражения в ее глазах! Знак ведьмы! Знак ведьмы! Она приворожила моего мужа, чтобы он возлег с ней!

Услыхав это, Джон Гордон набросился на Энис точно одержимый. Я вцепилась ему в руку, но к тому времени у меня уже так долго шла кровь из ссадины на виске, что в ушах стучало, а в глазах то темнело, то светлело, то темнело, то светлело, и сил моих явно недоставало против его исступления. «Надо позвать Момпельона», – промелькнула мысль, но не успела я сделать и двух шагов, как чей-то мощный удар сбил меня с ног.

Я застонала и попыталась подняться, но руки и ноги меня не слушались. На шее Энис уже затягивали петлю, сейчас ее повесят на вороте на ее же собственной веревке. Однако того, что случилось дальше, не ожидал никто. Энис Гоуди перестала сопротивляться и вытянулась во весь свой внушительный рост. Чепец ее давно слетел, мокрые волосы облепляли статную фигуру, подобно золотым змеям. Изо рта текла струйка крови.

– Да, – сказала она странным грудным голосом. – Я создание сатаны, и, помяните мое слово, он за меня отомстит!

Державшие ее мужчины отпрянули, рисуя в воздухе крест и другой, более древний знак против черной магии.

– Энис! – взмолилась я. – Прекрати! Ты же знаешь, что это неправда!

Энис взглянула на меня, распростертую на траве, и мрачно улыбнулась. Но в глазах ее читалось осуждение: держи я язык за зубами, все бы, возможно, и обошлось. Она обвела взглядом своих преследователей. Солнце, закатываясь за горизонт, нашло лазейку в низких облаках. Ярко и нежданно засиял луч света, одинокий перст. Пробежав по взгорьям, коснувшись каждого деревца и камня, он остановился на Энис, и она запылала, точно в огне. Ее янтарные глаза стали желтыми, как у кошки.

– Я возлежала с ним. О да! Я возлежала с дьяволом, и он могуч, а на ощупь холоден как лед. Семя его тоже холодно, обильным потоком текло оно меж наших ног. Ибо я была не одна! О нет! Ваши жены тоже с ним ложились! Твоя, Брэд Хэмилтон, и твоя, Джон Гордон, и твоя тоже, Мартин Хайфилд!

Женщины запричитали и закричали от ярости, но мужья их были так зачарованы, что не обратили на них никакого внимания.

– Мы охотно сношались, безо всякого стыда, бессчетное число раз, одна за другой, а иногда вдвоем, и втроем, и вчетвером, лобзая его всюду и дозволяя ему проникать в нас, как ему того захочется. Ни один мужчина не обладает таким громадным хозяйством. Он в сравнении с вами что жеребец в стаде меринов. – Она смерила взглядом мужчин, и те вздрогнули. – Все жены доложили, что испытали с ним великое наслаждение, куда большее, чем с кем-либо из вас!

И она расхохоталась, расхохоталась безудержным смехом. Мужчины замычали, как волы, и дернули за веревку. Петля затянулась у Энис на шее, и смех умолк. Ее толкнули, и она повисла над затопленной шахтой, дрыгая ногами.

Джон Гордон отпустил веревку и заозирался в поисках жены. Та, увидав его бешеные глаза, с булькающим ослиным ревом пустилась прочь. Гордон быстро нагнал ее и одним ударом повалил наземь. Затем схватил за волосы и перевернул, точно мешок с мукой.

– Это правда? – орал он, занеся кулак над ее лицом. – Ты возлежала с сатаной?

Не успела она вымолвить и слова, как на нее обрушился второй удар. Из носа хлынула кровь. Он вновь занес кулак.

Голос Майкла Момпельона, громом прокатившийся по склону, был гулче и яростнее ветра.

– Именем Господа, что вы наделали?

Рука Джона Гордона обмякла. Он уставился на священника. Никто из нас еще не видел мистера Момпельона таким. В руке он держал факел, и пламя снизу освещало его лицо с яростными бликами глаз. Лежа в мареве глухой боли, я подумала: «Так, верно, выглядит сова глазами мыши за миг до того, как острые когти вонзятся в ее шкуру». Он и впрямь обрушился на нас, как хищная птица, пустив Антероса вскачь по крутому склону, так что камни полетели из-под копыт. Сзади к нему испуганно жалась Мэри Хэдфилд – хоть у кого-то достало ума его позвать. Сперва он устремился к Брэду Хэмилтону, стоявшему у ворота. Тот загородил лицо руками. Антерос взвился на дыбы, точно боевой конь, и Хэмилтон попятился. Момпельон спешился и отшвырнул факел в сторону. Пламя с шипением потухло в грязи. Он вынул из-за пояса нож и потянулся к Энис. Обхватив ее рукой, он перерезал веревку. Ее пригожее лицо было не узнать: пунцовое, раздутое, с вывалившимся, как у собаки, языком. Он накрыл ее своим плащом.

Кто-то – кажется, Мартин Хайфилд, – все еще пребывая во власти хмеля или безумия, посмел ему прекословить.

– Она… она сама призналась, – проговорил он заплетающимся языком. – Она призналась, что возлегла с дьяволом…

– О да, дьявол был здесь сегодня! – взревел Момпельон. – Но не в Энис Гоуди. Глупцы! Убогие дикари! Энис Гоуди использовала против вас единственное доступное ей оружие – ваши собственные дурные мысли и подозрения! На колени!

Все, как один, упали наземь.

– Молите Господа, чтобы он в бесконечном милосердии своем спас ваши жалкие души. – Священник тяжело вздохнул. Когда он вновь заговорил, в голосе его уже не было гнева, но каждое слово отчетливо доносилось поверх воя и свиста ветра. – Неужели в этой деревне мало страданий? Неужели мало смертей и надобно добавить к ним еще и убийство? Мужайтесь, а покамест молитесь, чтобы Всевышний не взыскал с вас ту плату, какую заслуживают деяния этого дня.

И разом начались молитвы: одни бессвязно бормотали, другие громко взывали к Богу, третьи рыдали и били себя в грудь. Тогда, видите ли, мы еще верили, что Господь внемлет нашим мольбам.

Отрава в крови

Снег, принесенный ветром, окутал деревню глубокой тишиной. Люди плелись по белым улицам, каждый по своим делам, сгорбившись и закутавшись в плащи, точно от кого-то скрывались. Дурные вести передавались шепотом. Ведьмина кровь не исцелила Грейс Хэмилтон – в ту же неделю она умерла от чумы, а ее взрослые дети Джуд и Фейт занедужили. Моих заблудших овец замело снегом, и поголовье уменьшилось втрое. От удара о камень в голове у меня стоял туман, и лишь проспав почти сутки, я смогла возобновить поиски. К тому времени, как я нашла их, бедные создания замерзли насмерть в сугробе, сгрудившись на скалистом утесе. Мысли мои еще не прояснились до конца, и сперва я даже обрадовалась, что подопечных у меня поубавилось.

Майкл Момпельон постарался устроить для Энис как можно более пышные похороны. Мем Гоуди не видела этой дани уважения ее племяннице. После случившегося она страдала кашлем и лежала в постели, почти не приходя в себя. По настоянию Элинор ее отнесли прямиком в пасторский дом, и там мы за ней ходили. Вскоре, однако, стало очевидно, что в наших силах лишь сидеть у ее постели и слушать рокот ее дыхания. Когда Мем еще была способна говорить, она попросила наложить повязку с мазью из окопника на ее израненное лицо. Мы изготовили повязку из отреза льна, но она то и дело сползала с ее впалой щеки. После побоев кожа ее, иссохшаяся, точно прошлогодний лист, была расцвечена синяками. Мем оба раза помогала мне разрешиться от бремени, ее сильные, умелые руки облегчали родовые боли и унимали тревогу. Теперь ее пальцы казались хрупкими, точно косточки вьюрка, и я боялась, что они сломаются от одного моего прикосновения.

Ее последний день был для меня самым тяжким. Дыхание ее останавливалось на много минут кряду, и я уже было думала, что она наконец обрела покой, как вдруг раздавался судорожный булькающий хрип. Грудь ее вздымалась и опускалась в такт быстрым, мелким глоткам воздуха. Через миг-другой дыхание замедлялось, а потом и вовсе пропадало. Это повторялось столько раз, что даже и не счесть. И с каждым разом промежутки, когда она не дышала, становились все длиннее. Ожидание было невыносимо. Когда конец все-таки наступил, я этого не распознала – казалось, вот-вот раздастся очередной жадный хрип и все начнется заново. И лишь когда часы в доме пробили четверть, а затем половину, и за все это время Мем не издала ни звука, я позвала Момпельонов засвидетельствовать ее смерть. Скончалась она через пять дней после племянницы. Вместе с ними мы лишились почти всей врачебной помощи, на какую могли рассчитывать, а наши женщины – былой уверенности, что переживут роды и произведут на свет здоровых детей.

Меж тем виновных в смерти Энис и Мем так и не призвали к ответу: мировой судья из Бейквелла отказался не только приближаться к нашей деревне, но и брать кого-либо под стражу. По его словам, ни одна тюрьма в приходе не согласится держать их у себя до следующих ассиз[16]. Поэтому те немногие из разъяренной толпы, кого еще не поразило поветрие, ходили среди нас – хмуро, тревожно, в ожидании суда Господня. В воскресенье лишь пятеро из дюжины, собравшейся у затопленной шахты, были в состоянии надеть власяницу и босиком пойти в церковь замаливать свои грехи.

Воскресным утром, белым и безветренным, мы все отправились туда, и наст хрустел под нашими ногами. Джон Гордон одним из первых проскользнул в угол для кающихся, ни с кем не встречаясь взглядом. Он заботливо склонился над Уритой, а та – в белоснежной власянице и с распухшим малиновым носом – все цеплялась за его руку. Пришла и Либ Хэнкок. Она прошествовала мимо, даже не взглянув на меня.

Бледные, притихшие, мы заняли свои места – оплакивать и расплачиваться. В деревне было три с половиной сотни душ. Исключая младенцев, дряхлых стариков, тех, кому приходилось трудиться даже в День Господень, а также горстку квакеров и нонконформистов, обитавших на дальних фермах, церковь посещали все, и каждую неделю там собиралось двести двадцать человек. Рассаживались мы согласно давно заведенному порядку, поэтому отсутствие любого бросалось в глаза, как дырка на месте выпавшего зуба. В то утро было особенно заметно, как поредели наши ряды из-за болезни и смерти.

Майкл Момпельон подошел к воскресной проповеди вовсе не так, как я ожидала. Всю неделю, на похоронах Энис и потом, когда он почти ежечасно заглядывал к Мем, губы его были плотно сжаты, а тело напряжено, как натянутая тетива, будто он едва сдерживал гнев. Почти каждый день, нарушая приятную традицию, он отказывался от ужина с Элинор и закрывался в библиотеке, сочиняя, как я думала, суровую проповедь. Однажды на исходе недели, когда я шла домой, согнувшись под тяжестью сена для овец, я заметила пастора в голом яблоневом саду вместе с каким-то сгорбленным человеком. Мороз стоял лютый, снеговые облака унесло ветром, и звезды отражались в искрящейся ледяной корке на заметенных снегом полях. Меня поразило, что он избрал такой вечер для свидания под открытым небом. Однако, разглядев его собеседника, я поняла, отчего он не желал быть замеченным.

Мистер Момпельон разговаривал с Томасом Стэнли – пуританским священником, покинувшим наш приход более трех лет тому назад, в День святого Варфоломея в 1662 году[17]. Перед уходом преподобный Стэнли сказал, что полагает неправильным использовать Книгу общих молитв, как предписывает новый указ, и что он лишь один из сотен, складывающих с себя обязанности в этот день. Мы с удивлением наблюдали, как наша маленькая деревушка оказалась вдруг втянута в дела короля, парламента и церкви. Может показаться странным, что, хотя я росла в тени таких событий, как казнь одного короля, а затем изгнание и возвращение другого, я так мало осведомлена о происходящем вокруг. Однако деревня наша удалена от важных дорог и опорных пунктов, а здешние мужчины славятся тем, что добывают свинец, а не стреляют им. Поэтому все эти великие события лишь слабой рябью доходили до наших холмов, не закручивая нас в свой водоворот, пока речь не зашла о том, как и с кем нам молиться.

Мистер Стэнли был человеком искренним, невероятно кротким для пуританина и не склонным впадать в крайности, и все же он требовал строгого соблюдения дня субботнего, а церковь при нем была местом безрадостным, лишенным блестящей меди и белоснежного кружева, с оскудевшей красотой молитв. Вскоре после его заявления закон обязал несогласных священников держаться за пять миль от своих бывших приходов во избежание споров и разногласий. Другим законом назначались суровые наказания – штрафы, тюремное заключение и даже изгнание – за любую службу с участием пяти и более человек, совершаемую не по Книге общих молитв. Мистеру Стэнли ничего не оставалось, как покинуть дом при церкви и уехать из деревни, и после этого у нас почти два года не было своего священника, пока не приехали Момпельоны. К тому времени жена мистера Стэнли скончалась, и он остался один среди чужих людей. Не в натуре Момпельонов было запрещать старику возвратиться в родные края к давним друзьям. Не знаю, какие были сказаны слова, какие заключены соглашения, а только вскоре мистер Стэнли вновь был среди нас – без лишнего шума он поселился в хижине на отдаленной ферме Биллингсов, семьи нонконформистов. К началу чумного поветрия он жил с нами уже больше года, держась особняком и не вмешиваясь в деревенские дела. А если в доме у Биллингсов и собиралось время от времени десять-пятнадцать человек, никто не спрашивал, чем они там занимаются.

Однако в тот день Майкл Момпельон сам искал встречи с мистером Стэнли. Для чего ему это понадобилось, я узнала лишь в воскресенье. Взойдя на кафедру, мистер Момпельон уже не хмурился, лицо его выражало умиротворение. Так началась проповедь, раз и навсегда решившая нашу судьбу, хоть мы и не сразу поняли, что нам уготовано.

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих[18].

Произнеся это, он опустил голову, и знакомые слова повисли в тишине, затянувшейся настолько, что я даже испугалась, не позабыл ли он свою речь. Но, когда он вскинул подбородок, от улыбки, озарявшей его лицо, в церкви стало теплее. И полились слова – мелодичные, как стихи. Он пылко рассуждал о любви Господа к нам и о страданиях, пережитых ради нас его Сыном, и, охватив взглядом все собрание, давал каждому из нас почувствовать силу этой любви и напоминал, как в нужное время она была дарована каждому из нас. Слова его опьяняли, подхватывали нас и уносили в блаженные дали, уносили туда, где хранились самые светлые наши воспоминания.

И вот наконец он подобрался к сути. Разве не обязаны мы с такой же любовью отнестись к ближним? Отдать за них жизнь, если о том попросит Господь? До этой минуты он ни разу не упомянул о чуме, и я с удивлением обнаружила, что и сама не вспоминала о ней последние полчаса, хотя уже много недель не могла думать ни о чем другом.

– Братья и сестры, – произнес он с необычайной нежностью. – Все мы знаем, что Господь порой говорит с людьми грозным голосом, насылая на них чудовищные напасти. И из всех напастей чума – эта отрава в крови – одна из самых ужасных. Кто не страшится ее? С ее язвами, нарывами и карбункулами? С ее вечной спутницей – царицей ужаса Мрачной Смертью? И все же в своей бесконечной и непостижимой мудрости, меж всех окрестных городов и весей, Господь избрал нас и обрушил это бедствие на нашу деревню. Он испытывает нас, я в этом убежден. Из великой любви к нам он даровал нам возможность, что выпадает лишь немногим на этой земле. Мы, несчастные обитатели этой деревни, можем уподобиться нашему Спасителю. Кто из нас не ухватится за такой случай? Друзья, мы обязаны принять этот дар. Это сундук с сокровищами! Так запустим же в него руки и заберем эти несметные богатства! – Он понизил голос, будто намереваясь открыть нам важную тайну: – Кто-то скажет, что Господь поразил нас во гневе, а не из любви. Что мы заслужили это проклятье своими грехами. Разве первая чума в истории не была ниспослана Господом на египтян, чтобы их покарать? Разве фараон не ослушался Господа и разве не навлек разрушение на свое могущественное царство? Во мраке ночи, когда у нас отнимают первенца… – Он помедлил, взгляд его, влажный и блестящий, скользнул по рядам скамей и остановился на мне. – В такие времена проще верить в Божье возмездие, чем в его милосердие.

Но я не считаю, что Господь ниспослал это бедствие во гневе. Я не считаю, что в глазах его мы подобны фараону. О да, мы в своей жизни грешили – все без исключения и множество раз. Кому из нас дьявол не пел удодом, искушая нас, взывая к нашему тщеславию и отвлекая от Господа, Спасителя нашего? Друзья, каждому из нас доводилось слушать фальшивую музыку его речей. И нет таких, кто не последовал бы за ним и не пал. Нет таких, чей разум не растлевали бы злые помыслы.

Но я не считаю, что это кара Божья за наши грехи. О нет! – Он обвел взглядом собравшихся и, заприметив семьи горнорабочих, обратился к ним: – Как плавят руду, чтобы получить металл, так и мы должны очиститься в огненной печи болезни. И как кузнец следит за печью, порой не отходя от нее целую ночь, так и Господь пребывает с нами, совсем близко – быть может, ближе, чем был когда-либо прежде и будет когда-либо потом. – В пяти рядах от меня сидел Алан Хоутон, здешний бергмейстер[19], и я увидела, как седая голова его медленно поднялась на широких плечах, когда до него дошел смысл сказанного. Мистер Момпельон, заметив это, простер к нему руку: – А потому да не дрогнем, да не отступимся! Да не удовольствуемся тусклым блеском руды, коли Господу угодно, чтобы мы сияли!

– Аминь! – хрипло пророкотал Хоутон.

Горняки нестройно завторили ему:

– Аминь.

Священник повернулся к Хэнкокам, Меррилам, Хайфилдам и другим фермерским семьям.

– Друзья мои, плуг не всегда так бойко вспахивал ваши поля. Много спин надорвалось, отвоевывая землю у цепких корней и упрямых пней; руки истекали кровью, таская камни, что стройными рядами отмечают границу между пахотной землей и дикой природой. Добрый урожай не дается без страданий, не дается без борьбы, без тяжелой работы и, да, без потерь. Каждый из вас плакал по урожаю, загубленному засухой или вредителями. Плакал, но делал то, что должно, – расчищал почву под будущие посевы в надежде, что настанут лучшие времена. Плачьте, друзья мои, но и уповайте тоже! Ибо после поветрия этого настанут лучшие времена, надо лишь верить в чудеса Господни!

Он опустил взгляд и вытер лоб ладонью. В церкви стояла полная тишина. Все завороженно смотрели на высокого человека, что стоял за кафедрой с поникшей головой, будто собираясь с силами.

– Друзья, – проговорил он наконец. – Некоторые из нас имеют возможность бежать. У кого-то поблизости есть родня, которая с радостью примет его. У кого-то – друзья, на которых можно рассчитывать. А кто-то может уехать далеко отсюда, куда бы он ни пожелал.

Мое внимание привлекли Бредфорды, заерзавшие в первом ряду.

– Но чем же мы отплатим за доброту наших ближних, если занесем заразу в их дом? Какое бремя ляжет на наши плечи, если из-за нас погибнут сотни, что могли остаться в живых? О нет! Примем же выпавший нам крест! Пронесем же его во имя Господа! – Голос его, постепенно набиравший силу, звенел, будто колокол. А затем вновь сделался проникновенным, как у влюбленного: – Друзья, мы здесь, и здесь должны остаться. Пусть деревня эта станет для нас целым миром. Пусть никто не войдет и не выйдет из нее, пока не кончится чума.

Далее он обратился к подробностям нашего добровольного заточения, которые успел тщательно обдумать. Он уже написал графу Девонширскому в поместье Чатсворт-хаус, расположенное недалеко от нашей деревни, с изложением своего плана и просьбой о помощи. Если мы отгородимся от внешнего мира, граф готов снабжать нас продовольствием, дровами и лекарствами за свой счет. Припасы будут оставлять у межевого камня на юго-восточной оконечности деревни, и забирать их будет дозволено, когда возчик отъедет на безопасное расстояние. Тот, кто пожелает заказать что-то сверх самого необходимого, пусть оставит деньги в мелком ручье к северу от леса Райта, где вода очистит их от чумных зародышей, или в отверстиях в межевом камне, залитых уксусом, который, как считается, убивает заразу.

– Возлюбленные мои, вспомните слова пророка Исаии: «Оставаясь на месте, вы спасетесь. Будьте спокойны и терпеливы»[20]. – Помолчав, мистер Момпельон повторил: «Спокойны и терпеливы» – шепотом, растаявшим в тишине. А затем продолжил: – Спокойны и терпеливы… Не к такому ли состоянию духа все мы должны стремиться? – Да, закивали мы, да, конечно. И с новой силой его голос прорезал тишину: – Но израильтяне НЕ БЫЛИ спокойны, они НЕ БЫЛИ терпеливы. Вот что говорит нам Исаия: «Но вы не хотите и говорите: “Мы убежим и ускачем на конях”. От угрозы одного побежит тысяча, от угрозы пятерых вы все побежите. И останутся от вашей армии лишь древки флагов на вершинах холмов»[21]. Возлюбленные мои, не будем бежать, как отступники израильтяне! Ни от угрозы пяти, ни от угрозы десяти, ни даже от дважды десяти смертей. Ибо тех, кто бежит, ждет одиночество. Одиночество, подобное древку флага на холме. Одиночество и чурание. Чурание, что всегда было уделом прокаженных. Одиночество, и чурание, и страх. Страх будет единственным вашим верным спутником, не покидающим вас ни днем, ни ночью.

Возлюбленные, я знаю, в душе вы говорите: «Мы уже боимся». Мы боимся этой хвори, несущей с собою смерть. Но страх не останется позади. Он будет с вами, куда бы вы ни бежали. А в пути к нему прибавится полчище новых страхов. Ибо, если вам занеможется в чужом доме, вас могут выгнать на улицу, вас могут покинуть, вас могут запереть, и вы умрете в чудовищном одиночестве. Вам захочется пить, но никто не утолит вашу жажду. Вы возопите, но вопли ваши канут в пустоту. В чужом доме вам выпадет лишь одно – вина. Несомненно, вас обвинят в том, что вы принесли заразу. И обвинят справедливо! И отнесутся к вам с ненавистью в час, когда вам более всего нужна любовь!

Голос его сделался мягким, успокоительным.

– Останьтесь в уголке, который вы знаете и где знают вас. Останьтесь на земле, чьи золотые хлеба и блестящая руда вскормили вас. Останьтесь, и мы пребудем друг с другом. Останьтесь, и любовь Господа пребудет с нами. Останьтесь, дорогие друзья, и я обещаю: покуда я жив, никто в этой деревне не встретит смерть в одиночестве.

Он дал нам время помолиться и подумать, сказав, что вскоре попросит ответа. После этого он сошел с кафедры и вместе с Элинор, сияющей и добродушной, стал прохаживаться по рядам, вполголоса разговаривая с прихожанами. Одни семьи остались на местах, головы опущены в молитве и размышлениях. Другие беспокойно бродили по церкви, советуясь с родными и друзьями. Лишь теперь я заметила Томаса Стэнли в последнем ряду. Он встал и подошел к тем, кто прежде – и, вероятно, втайне до сих пор – придерживался более строгого вероучения, чем мы, а потому мог испытывать недоверие к мистеру Момпельону. Тихо и спокойно старый священник дал им понять, что поддерживает молодого.

Порой меж приглушенного гула слышны были взволнованные возгласы, и, к своему стыду, я увидела отца и Эфру в небольшой группе прихожан, которые махали руками и качали головами, выражая несогласие с замыслом пастора. Мистер Момпельон подошел к ним, а вскоре туда же направился и мистер Стэнли. Эфра отвела моего отца в сторонку, и, желая знать, о чем они толкуют, я подошла поближе.

– Подумай о нашем пропитании, муж мой! Коли мы уйдем отсюда, кто будет нас кормить? Да мы же помрем с голоду! Здесь, он говорит, мы будем сыты.

– Ага, «он говорит»… А я говорю, красивыми словами сыт не будешь. Дерьмовая из них похлебка. Они-то с женушкой получат свой хлеб от этого их графа, но когда это такие, как они, давали хоть полпенни таким, как мы?

– Туго же ты соображаешь! Не из любви к нам сдержит слово граф, а ради собственной шкуры. Знамо дело, он желает оградить свои владения от заразы, и нет вернее способа этого добиться, чем избавить нас от всякой надобности покидать деревню. Дюжина-другая краюшек хлеба в день – да для него это выгодная сделка!

Она была проницательная женщина, моя мачеха, несмотря на все ее суеверия.

Тут она заметила меня и собралась уже призвать на подмогу, но я отвернулась. Я не желала отвечать ни за чье решение, кроме своего собственного.

Вскоре Момпельоны подошли и ко мне. Элинор нежно взяла меня за руки, а пастор спросил:

– А что же ты, Анна? – Взгляд его был так пристален, что я невольно опустила глаза. – Скажи, что останешься с нами, ведь без тебя нам с миссис Момпельон придется совсем худо. Право, я не представляю, что мы будем делать.

На душе у меня было спокойно: я уже все решила. Но голос меня не слушался, и я просто кивнула. Элинор Момпельон заключила меня в объятья и долго не отпускала. Священник подошел к моей соседке Мэри Хэдфилд и стал что-то нашептывать ей, пока она жалобно плакала и заламывала руки. К тому времени, когда он вновь взошел на кафедру, им с мистером Стэнли удалось убедить всех сомневающихся. В тот день все мы поклялись перед Богом не покидать деревни, что бы ни выпало на нашу долю.

Все, кроме Бредфордов. Те незаметно выскользнули из церкви и уже готовились к отъезду в Оксфордшир.

Просторная зеленая тюрьма

Тем утром я выпорхнула из церкви, не чуя под собой ног. Все мы испытывали странное блаженство: лица, еще недавно угрюмые и осунувшиеся, были веселы и румяны, мы переглядывались и улыбались друг другу, ощущая всеобщую благодать, принесенную нашим решением. Поэтому я вовсе не ожидала увидеть Мэгги Кэнтвелл, беспокойно расхаживавшую у моей калитки. Мэгги состояла кухаркой в Бредфорд-холле и во время воскресной проповеди была занята на кухне. На ней и теперь был большой белый передник, а ее круглое розовощекое лицо побагровело от напряжения. В снегу у ее ног лежал узелок с пожитками.

– Анна, они меня вышвырнули! Восемнадцать лет службы, а им хоть бы хны!

У Мэгги в Бейквелле жила родня, но кто знает, согласятся ли они ее принять? Я была удивлена, что она пришла именно ко мне, ведь мой дом, наравне с домами Хэдфилдов и Сиделлов, слыл очагом заразы. Я жестом пригласила ее войти, но она замотала головой.

– Спасибо, Анна. Не хочу тебя обидеть, но я не смею ступать в твой дом – уверена, ты меня поймешь. Я пришла к тебе с просьбой. Помоги забрать мои скудные пожитки из Бредфорд-холла, ибо хозяева намерены уехать сей же час, а после их отбытия дом запрут и поставят у дверей охрану и попасть вовнутрь уже будет нельзя. Подумать только, все эти годы Бредфорд-холл был нашим домом, а теперь нас выставили за порог, лишив и заработка, и крова над головой!

Она вытерла слезы уголком передника, который теребила в мясистых руках.

– Полно тебе, Мэгги, сейчас не до слез, – сказала я. – Здесь твое добро никто не тронет. Дай только достать тачку из сарая, и мы тотчас пойдем в Бредфорд-холл.

Вскоре мы уже пробирались по сугробам вверх по склону. Мэгги, необъятная женщина сорока с лишним лет, раздобревшая на своей отменной стряпне, пыхтела и отдувалась.

– Только представь себе, Анна, – сетовала она. – Стою я, значится, на кухне и поливаю жиром окорок для воскресного обеда, и тут все семейство врывается в дом, а время еще рано, и я говорю себе: «Ой, что-то будет, коли полковник пришел, а обед не готов». И вот я кручусь-верчусь, распекаю Керин и Брэнда (судомойку и буфетчика), как вдруг заходит сам полковник, а он, как ты знаешь, в жизни не переступал порога кухни, и на-те, мол, все мы распущены, вот так, во мгновение ока, ни «спасибо», ни «что с вами будет?», просто накрывайте на стол и убирайтесь вон.

В Бредфорд-холле стоял такой переполох, что слышно было издалека. О скрытом отступлении не могло быть и речи. Дом гудел, как растревоженный улей. Кони стучали копытами у крыльца, служанки и лакеи сновали туда-сюда, согнувшись под тяжестью коробок. Мы зашли через кухню и тотчас услышали сверху торопливые шаги, прерываемые высокими, властными голосами дам, отдающих приказы. Не желая попадаться Бредфордам на глаза, я прокралась вслед за Мэгги по узкой черной лесенке на чердак, в одну из комнат, где жила женская прислуга. Там была крыша со скатом и высокое квадратное оконце, сквозь которое проникал холодный белый свет. В этой тесной каморке кое-как умещались три кровати, и у одной из них возилась бледная девушка с круглыми глазами по имени Дженни. Тяжело дыша, она пыталась собрать в узелок сменную сорочку и другие свои пожитки, но пальцы ее не слушались.

– Виданное ли это дело, миссис Кэнтвелл? Выметайтесь сей же час, говорит, а сама даже не дает времени на сборы. Я уже с ног сбилась, таская ее вещи. Стоит мне уложить один кушак, как она говорит: нет, вынимай, лучше другой. Никого из нас они не берут, даже горничную миссис Бредфорд, Джейн, которая еще девочкой поступила к ней на службу. Джейн слезно умоляла ее, но та лишь покачала головой – дескать, все мы слишком много бывали в деревне, вдруг в нас уже поселилась чума, поэтому они бросят нас помирать прямо на улице, ведь нам некуда податься!

– Никто не умрет и уж точно не останется на улице, – сказала я как можно спокойнее.

У Мэгги под кроватью был втиснут дубовый сундук, но она была так тучна, что не могла даже нагнуться. Пока я пыталась его вытащить, Мэгги складывала стеганое одеяло, которое сшила для нее сестра. Сундук, одеяло да узелок с одеждой, оставшийся у меня во дворе, – вот и все ее нажитое добро. Осторожно мы снесли сундук по узкой лесенке: первой шла Мэгги, принимая на себя основную нагрузку, а я поддерживала ношу с другого конца. Когда она остановилась посреди кухни, я подумала, что ей нужно перевести дух. Но тут я вновь увидела слезы в ее глазах. Она пробежала большими красными руками по сосновому столу в царапинах и следах от ожогов.

– Тут вся моя жизнь, – сказала она. – Я знаю каждую отметинку на этом столе и как она туда попала. Моя ладонь помнит вес каждого ножа. А теперь я должна все бросить и уйти ни с чем.

Голова ее поникла, на пухлой щеке повисла слезинка и шлепнулась на стол.

Вдруг снаружи донесся какой-то шум. Выглянув за дверь, я увидела Майкла Момпельона верхом на Антеросе у парадного входа. Разметав копытами мелкие камни, конь замер. Всадник спешился и взбежал по ступеням прежде, чем ошеломленный кучер подобрал брошенные поводья. Момпельон не стал дожидаться, пока о нем доложат.

– Полковник Бредфорд!

Призыв этот прогремел на весь дом, и шум сборов мгновенно стих. Мебель уже была завешена покрывалами. Я скрылась за спинкой высокой скамьи и, выглянув из-за складки покрывала, увидела полковника Бредфорда в дверях библиотеки. В одной руке он держал книгу, которую, очевидно, подумывал взять с собой, а в другой – письмо. На верхней площадке лестницы застыли мисс Бредфорд и ее мать, словно гадая, что в подобных случаях предписывают правила хорошего тона.

– Преподобный Момпельон? – отозвался полковник подчеркнуто тихим голосом, в котором звучали нотки недоумения. – Не стоило утруждать себя и мчаться во весь опор, чтобы нас проводить. Я намеревался распрощаться с вами и вашей прелестной супругой в этом письме.

Момпельон не глядя взял протянутый конверт.

– Не нужны мне ваши прощания. Я настоятельно прошу вас отменить отъезд. Ваша семья первая во всей округе. Деревенские берут с вас пример. Если струсили вы, могу ли я требовать мужества от них?

– Я не струсил, – холодно ответил полковник. – Я лишь делаю то, что сделал бы на моем месте любой обеспеченный, благоразумный человек, – защищаю свое.

Момпельон шагнул ему навстречу, широко раскинув руки.

– Но подумайте о тех, чью жизнь вы ставите под угрозу…

Полковник отстранился. И, словно в насмешку над пылкими речами священника, взял скучающий, манерный тон:

– Если мне не изменяет память, сэр, мы с вами уже обсуждали этот предмет. Здесь, в этом самом доме, пусть и чисто гипотетически. Что ж, гипотеза подтвердилась, и я буду верен своему слову. В тот раз я сказал, и повторю это теперь, что жизнь моих близких и моя собственная куда важнее для меня, чем возможная угроза чужим людям.

Священник не отступался. Он решительно подошел к полковнику и положил руку ему на плечо.

– Раз чужие беды вас не тревожат, подумайте, сколько добрых дел вы могли бы сделать здесь, среди тех, кто знает и уважает вас. Многое предстоит уладить в эти опасные времена. Ваша доблесть поистине легендарна. Почему бы не прибавить к истории новую главу? Вы вели мужей на войну. Под вашим началом мы выдержали бы это испытание. Я же в таких делах неопытен. Кроме того, я человек пришлый, я не знаю этих людей, как знает их ваша семья, живущая здесь на протяжении многих поколений. Вы могли бы научить меня, как лучше действовать в различных обстоятельствах. И если я связан обещанием делать все, что в моих силах, чтобы облегчить участь моей паствы, то от вас, вашей супруги и мисс Бредфорд малейший знак внимания будет куда ценнее.

Мисс Бредфорд едва слышно усмехнулась. Полковник взглянул на нее с полуулыбкой.

– Какая честь! – насмешливо воскликнул он. – Право, вы нам льстите. Дражайший сэр, не для того я воспитывал дочь, чтобы она играла в сиделку и ходила за деревенскими оборванцами. А я, коли пожелал бы помогать страждущим, взял бы пример с вас и принял сан.

Момпельон убрал руку с плеча полковника, будто боялся запачкаться.

– Не нужно быть священником, чтобы быть мужчиной! – вскричал он.

Сказав это, он резко развернулся и подошел к камину, над которым крест-накрест висели блестящие церемониальные шпаги. Сам того не замечая, он все еще сжимал в руке письмо. Когда он тяжело облокотился на каминную полку, бумага скомкалась у него в ладони. Он старался обрести самообладание. Из моего убежища мне видно было его лицо. Он сделал глубокий вдох и выдох, словно бы усилием воли разглаживая складки у себя на лбу и вокруг рта. Казалось, он надевает маску. Когда он вновь повернулся к полковнику, лицо его было спокойно и невозмутимо.

– Если нельзя иначе, прошу, отошлите жену с дочерью, а сами останьтесь здесь и исполните свой долг.

– Не учите меня моему долгу! Я же не учу вас вашему, хотя мог бы сказать, что лучше бы вам позаботиться о вашей хрупкой невесте.

Момпельон слегка покраснел.

– Что до моей жены, сэр, признаюсь, я умолял ее уехать, как только заподозрил то, что нынче нам доподлинно известно. Однако она отказалась, обосновав это тем, что ее долг остаться, а теперь она говорит, я должен радоваться ее решению, ибо как я могу требовать от других того, чего не требую от самых близких.

– Вот как. У вашей жены настоящий дар делать неудачный выбор. А впрочем, опыта у нее достаточно.

Оскорбление было столь неприкрытым, что я тихонько ахнула. Момпельон сжал кулаки, но голоса не повысил.

– Возможно, вы правы. Но и я убежден, что ваш нынешний выбор в корне неверен. Уедете – и вас освищет вся деревня. Люди не простят вам, что вы их покинули.

– А по-вашему, меня заботит, что обо мне думают потные землекопы и их грязное отродье?

Момпельон шумно втянул воздух и двинулся на полковника. Полковник был человек крупный, но священник был на целую голову выше, и, хотя он оказался ко мне спиной, полагаю, лицо его стало точь-в-точь как в тот вечер, когда убили Энис. Полковник примирительно вскинул руки:

– Послушайте, сэр, я вовсе не умаляю ваших сегодняшних усилий. Весьма красноречивая проповедь. Вы заслуживаете наивысшей похвалы. Я не считаю, что вы поступили дурно, внушив прихожанам, что они святые мученики. Напротив, вы очень славно все устроили. Пусть хоть чем-то утешатся, раз у них все равно нет выбора.

Раз у них все равно нет выбора. Я кубарем катилась с вершины, куда вознесла меня проповедь мистера Момпельона. И правда, какой у нас был выбор? Будь мои дети живы, возможно, все сложилось бы иначе, возможно, я бы всерьез обдумывала отчаянный побег неизвестно куда. А впрочем, вряд ли. Как Эфра сказала моему отцу, что толку менять крышу над головой и кусок хлеба на опасности большой дороги, особенно в начале зимы и без разумного плана. В окрестных деревнях и без того не любят бродяг и скорее гонят их прочь. Как бы встретили нас, прослышав, откуда мы пришли? Уберегая детей от одной угрозы, я подвергла бы их множеству других. Но теперь, когда мои мальчики лежали на кладбище, у меня и вовсе не было причин уходить. Чума уже лишила меня самого ценного, а то, что осталось, едва ли стоило борьбы. В ту минуту я осознала: в том, что я поклялась остаться, не было никакой большой заслуги. Я осталась бы в любом случае, потому что жажда жизни во мне угасла и мне некуда было идти.

Полковник Бредфорд повернулся к священнику спиной и, разглядывая полки с книгами в открытую дверь библиотеки, с нарочитым безразличием продолжил:

– Но у меня, как вы проницательно заметили, возможность выбора есть. И я намереваюсь ей воспользоваться. А теперь прошу меня извинить. Как вы понимаете, сегодня мне предстоит принять еще множество решений. К примеру, что с собою взять – Драйдена или Милтона? Пожалуй, лучше Милтона. У Драйдена довольно смелые темы, однако рифмы довольно банальны, вы не находите?

– Полковник Бредфорд! – Голос Момпельона прокатился по дому. – Наслаждайтесь своими книгами. Наслаждайтесь, пока можете! Ибо в саване нет карманов! Вижу, вам нет дела, что подумают о вас в деревне, но пусть вы и не цените этих людей, есть тот, кому они дороги. Кто горячо любит их. И отвечать вам придется перед ним. Я никогда не говорю легкомысленно о суде Божьем, однако на вас, я уверен, выльются чаши гнева его, и возмездие его будет ужасно! Страшитесь, полковник! Страшитесь наказания куда хуже чумы!

С этими словами он стремительно вышел вон, запрыгнул на Антероса и поскакал прочь.

Когда Бредфорды проезжали через деревню в сторону оксфордской дороги, никто их не освистал. Мужчины снимали шляпы, женщины приседали в поклоне, как делали всю свою жизнь, – именно потому, что делали так всю свою жизнь. Бредфорды не взяли с собой никого из прислуги, одного только кучера, да и тот, довезя их до Оксфорда, повернет обратно. Еще утром полковник нанял двоих молодцев из семейства Хэнкок, никогда прежде на него не работавших, охранять запертый на все засовы Бредфорд-холл. Своих людей поставить на стражу он не мог: вдруг они пустят обратно несчастных, которым поместье все эти годы служило домом? Когда семейство уже собралось уезжать, те, кому некуда было податься, в слезах бросились на колени перед каретой и начали хвататься за дорожные накидки дам и целовать ботинок полковника. Миссис Бредфорд и ее дочь, пожалев своих горничных, спросили у полковника, нельзя ли двум-трем девицам пожить в конюшне или в сарае, однако им было отказано даже в этом.

Как обыкновенно и бывает, богатые дали меньше всех, а бедные поделились последним. К вечеру все слуги Бредфордов нашли приют в домах деревенских жителей – все, кроме Мэгги и Брэнда, мальчишки-буфетчика. Оба были родом из Бейквелла и, не связанные воскресной клятвой, как мы ее теперь называли, решили отправиться туда и посмотреть, не примут ли их родственники. Мистер Момпельон поручил им разослать письма по окрестным деревням, чтобы все в округе как можно скорее узнали о наших планах. И это была почти вся их поклажа. После того как мы столько провозились с сундуком, Мэгги решила не брать его с собой, чтобы бейквеллская родня не опасалась, что в него заронились семена заразы. Мэгги и Брэнд отправились в путь пешком – тучная женщина опиралась на руку тощего мальчишки, – и, когда они обернулись у межевого камня и помахали нам на прощанье, полагаю, много кто им позавидовал.

Меж тем всем нам предстояло свыкнуться с жизнью в просторной зеленой тюрьме, что мы избрали сами. Неделя выдалась теплой, снег растаял и превратился в липкую хлябь. Обыкновенно на другой день после такого потепления на улицах вовсю грохотали колеса: возчики развозили запоздалые заказы, странники выдвигались в путь. Однако на этот раз оттепель не принесла всегдашнего оживления, и мы начали постепенно постигать последствия нашей клятвы.

Трудно сказать, отчего клятва была мне в тягость, ведь едва ли я покидала деревню более полудюжины раз в год. И все же в понедельник утром ноги сами понесли меня к межевому камню, стоявшему на лугу, за которым начинался крутой спуск в деревню Стоуни-Миддлтон. Тропинка была хорошо проторена колесами и копытами. Детьми мы любили сбегать по этому склону, стремглав, самозабвенно, все быстрее перебирая ногами, оступаясь и скатываясь вниз клубком из острых локтей и ссаженных коленок. Не раз я проделывала долгий, тяжелый путь обратно в гору, зная, что дома меня выпорют за помятое, запачканное платье.

Теперь же я с тоской глядела на запретную тропу. Метель содрала бронзовые листочки с буков и желтые с берез. Они лежали, скользкие от талых вод, темные и прелые, в глубоких канавах по обеим сторонам тропы. Каменщик Мартин Милн проделывал в межевом камне отверстия для нашего нового странного метода торговли. Утро было тихое, и стук молота по резцу, подобно колокольному звону, разносился по всей округе. На шум собралась небольшая толпа. Внизу, вдалеке, ждал возчик с телегой; мул его щипал траву. Очевидно, письма мистера Момпельона сделали свое дело, ибо возчик не смел приближаться, пока ему не подадут знак. Священник тоже был здесь и руководил работой каменщика, а когда счел, что отверстия достаточно глубоки, залил их уксусом и поместил внутрь монеты. Первая партия припасов состояла из муки, соли и прочего самого необходимого. Во вторую войдут товары по требованию, список которых священник оставил возле камня. Был еще и другой список – погибших от чумы. У многих в соседних деревнях жили друзья и родные, жаждавшие новостей. В тот день в списке значились трое: дочка трактирщика Марта Брэндс, а также Джуд и Фейт Хэмилтоны, брат и сестра, что вместе с другими мучителями Энис и Мем Гоуди лежали теперь возле своих жертв на церковном кладбище.

Когда с делом было покончено, мистер Момпельон махнул возчику, все мы отошли на безопасное расстояние, и тот повел мула вверх по склону. Добравшись до камня, возчик торопливо выложил поклажу, забрал деньги со списками и помахал рукой.

– С вами наши молитвы и благословения! – крикнул он. – Да помилует Господь вашу добродетель!

С этими словами он залез на мула и поехал обратно в безопасность.

Майкл Момпельон вздохнул. Затем, заметив, как опечалены все вокруг, быстро оправился, улыбнулся и громко произнес:

– Вот видите? Соседи уже благословляют нас. Вы, друзья мои, становитесь олицетворением добродетели. Господь непременно услышит все их молитвы и явит нам свою милость.

Обращенные к нему лица были бледны и озабоченны. Мы уже успели осознать всю серьезность нашего решения и уразуметь, чем оно может для нас обернуться. Мистер Момпельон, надо отдать ему должное, это понимал. Пока мы брели обратно в деревню, где каждого ждали дела, он переходил от одной небольшой группы к другой, для всех находя слова поддержки и утешения. Многие после разговора со священником хотя бы самую малость воспрянули духом.

Когда мы вышли на главную улицу, некоторые, повстречав знакомых, принялись описывать им наш диковинный способ торговли. Мы с мистером Момпельоном двинулись дальше, к пасторскому дому. Он погрузился в раздумья, и я не нарушала молчания, чтобы его не побеспокоить.

У дверей дома в теплом платке нетерпеливо переминалась Элинор Момпельон. Она сказала, что ждала меня, поскольку есть одно дело, в котором потребуется моя помощь. Схватив меня за руку, она чуть ли не силой вытолкнула меня за ворота, пока преподобный не успел собраться с мыслями и справиться, куда мы идем.

Миссис Момпельон всегда ходила довольно быстро, но тем утром она почти что бежала.

– Заходил Рэндолл Дэниел, – сказала она. – Жена его в родах, а теперь, когда обеих Гоуди с нами нет, он не знает, к кому обратиться за помощью. Я обещала, что мы придем, как только сможем.

Я побледнела. Моя мать умерла родами, когда мне было три года. Ребенок лежал поперек утробы, и Мем Гоуди четыре дня тщетно пыталась его развернуть. В конце концов, когда мать совсем обессилела и уже лежала без чувств, отец привез из Шеффилда хирурга-цирюльника, с которым много лет назад служил на корабле. Человек этот, с огрубелой от ветра и морской соли кожей, вселял в меня леденящий ужас, и я не могла поверить, что его мозолистые руки допустят до нежного тела моей матери.

Он достал крюк для кровельных работ. Отец со страху выпил столько грога, что не додумался держать меня подальше от родильных покоев. Когда мать очнулась и заорала, я вбежала в комнату. Мем подхватила меня на руки и унесла, но не слишком споро, и я успела увидеть крошечную оторванную ручку своей мертворожденной сестры. Я вижу ее до сих пор: бледная, в складочках, плоть, идеальные пальчики раскрываются, как бутон, и тянутся ко мне. Меня до сих пор преследует запах крови и дерьма, который источала матушкина постель, и ужас того дня не отпускал меня, когда сама я разрешалась от бремени.

Я принялась убеждать миссис Момпельон, что никак не могу пойти с ней, что ничего не смыслю в повивальном деле, но она оборвала меня:

– Как бы ни были скудны твои познания, они все равно обширнее моих. Сама я никогда не рожала и даже не принимала роды у скота. Ты же, Анна, делала и то и другое. Ты во всем разберешься, а я буду помогать тебе чем смогу.

– Миссис Момпельон! Где самой рожать, а где принимать роды! К тому же ягненок вовсе не то же, что человек. Вы не понимаете, сколь многого от меня требуете. Бедняжка Мэри Дэниел заслуживает повитух получше, чем мы!

– Это, несомненно, так, однако у нее есть только мы. Быть может, миссис Хэнкок, мать семерых, и смыслит в этом больше нашего, но вчера занемог один из ее старших сыновей, и я не смею отрывать ее от постели больного, тем более что она может занести в дом роженицы заразу. Мы сделаем все, что в наших силах. Мэри Дэниел – молодая, здоровая женщина, и с Божьей помощью роды пройдут легко. – Она похлопала по корзинке, которую несла на руке. – Я взяла пузырек опия, чтобы облегчить родовые муки.

Я покачала головой:

– Миссис Момпельон, не стоит давать ей опий. Потуги не случайно так назвали, ведь роды – это напряженная работа. Худо же нам придется, если Мэри Дэниел разомлеет.

– Видишь, Анна? Ты уже помогла мне и миссис Дэниел. Ты знаешь куда больше, чем тебе кажется.

Мы подошли к дому. Рэндолл Дэниел, с нетерпением ожидавший нашего прихода, распахнул дверь, прежде чем мы успели постучать. На тюфяке, принесенном из спальни, сидела Мэри, совсем одна. Из-за поветрия Рэндолл не пустил на порог соседок и кумушек, которые в таких случаях всегда толпились у постели роженицы. Ставни были затворены, а в дверном проеме висело одеяло, чтобы в комнату не проникал свет. Спустя несколько мгновений, когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела Мэри получше – спиной она упиралась в стену, а колени прижимала к груди. Она не издавала ни звука, но по каплям пота на лбу, по вздувшимся венам на шее я поняла, что ее схватила сильная судорога.

В очаге жарко пылал огонь, в самый раз для такого холодного дня, и миссис Момпельон распорядилась, чтобы Рэндолл нагрел воды. Я попросила свежего сливочного масла. Помню, как пахло маслом на моих первых родах. Когда я рожала Тома, масла у нас не оказалось, и Мем Гоуди велела принести топленого куриного жира. От нас с Томом целую неделю потом разило курятиной, ведь Мем втирала жир между моих ног, чтобы проход растянулся и голова младенца, ничего не порвав, пролезла наружу. Я надеялась, что в тусклом свете Мэри не увидит, как трясутся мои руки, но, когда я приблизилась, она лишь смежила веки и еще больше ушла в себя. Элинор Момпельон заметила мое волнение и, когда я опустилась на колени возле роженицы, положила руку мне на плечо. Откинув простыню, я легонько надавила Мэри на колени, и она раздвинула ноги. Я пробормотала присказку Энис Гоуди, пусть до сих пор и не понимала ее значения:

– Да направят семь сторон мою работу. – Элинор Момпельон удивленно обернулась, но я как ни в чем не бывало продолжила: – Да благословят ее мои древние прародительницы. Да будет так.

Мэри Дэниел была невысокой очень подвижной женщиной лет двадцати, а плоть ее на ощупь была крепка и упруга. Как я уже сказала, одно дело – залезать руками в утробу суягной овцы, и совсем другое – вторгаться в человеческое тело. Однако я постаралась унять ту часть моего сознания, которая кричала о попранной скромности. Сделав глубокий вдох, я напомнила себе, как благодарна была я сама прикосновению женских рук и как благотворно на меня действовали спокойствие и уверенность в своем мастерстве Энис и Мем. Ни спокойствием, ни уверенностью я не обладала, не говоря уже о мастерстве, но, когда мои пальцы проникли в чрево Мэри, ее тело показалось мне столь же знакомым, как мое собственное. Миссис Момпельон держала свечу, но я работала на ощупь, и вести, которые принесли мои пальцы, оказались сперва добрыми, затем дурными. В глубине прохода от тугого зева прощупывался лишь самый краешек, и я радостно сообщила роженице, что самое тяжкое позади. Она застонала – первый звук, который мы от нее услышали, – и лицо ее просияло, но тотчас вновь исказилось от боли, когда схватки возобновились. Мои руки замерли, Элинор Момпельон принялась поглаживать ее и продолжала, пока боль не утихла.

Но меня беспокоили не сами схватки, а то, что находилось позади сокращающегося кольца плоти. Я знала, что должна нащупать череп, а вместо этого ощущала что-то мягкое, не понимая, что это – ягодица, спина или лицо. Вынув руки, я ласково заговорила с Мэри и попросила ее походить. Если она начнет двигаться, рассудила я, возможно, и ребенок передвинется тоже – в более удобное положение. Миссис Момпельон поддерживала ее с правого бока, а я с левого, и, пока мы шагали взад-вперед по тесной комнатке, миссис Момпельон тихонько напевала ритмичную песенку на незнакомом мне языке.

– Это корнуэльский, – пояснила она. – Моя няня была родом из Корнуолла. В детстве она всегда пела мне.

Время шло. Минул час, а может быть, два или три. В полумраке не видно было полуденного блеска, не было ощущения, что утро плавно перетекает в день. Время измерялось все более короткими промежутками между приступами боли. Наконец Мэри в изнеможении рухнула на тюфяк. Как только очередная судорога прошла, я тотчас просунула руку внутрь. Зев больше не прощупывался. Утроба полностью раскрылась. Сомнений не было: ребенок лежал поперек. Мне сделалось жутко. На память пришел окровавленный крюк.

И вдруг произошло кое-что странное. Я почувствовала присутствие воинственной Энис Гоуди. Она нетерпеливо зашептала мне на ухо: «Тот человек был корабельный цирюльник. Он выдирал зубы и отрубал ноги. Он ничего не знал о женском теле. А ты знаешь. У тебя все получится, Анна. Твои руки – это руки матери, используй же их».

Бережно, невероятно бережно я исследовала крошечное тельце нерожденного малыша, пытаясь разобраться в путанице изгибов и выпуклостей. Я хотела найти ступню. Если осторожно потянуть за стопы, плод встанет в нужное положение, а там уже можно будет ухватиться за ягодицы. Я нащупала что-то похожее на ножку, но это могла быть и ручка. А ручка была мне вовсе не нужна. Если тянуть ребенка за руку, на выходе из чрева у него переломаются косточки в плече. Самая мысль об этом была невыносима. Но как же узнать наверняка? Пухлые пальчики новорожденных почти одинаковы на руках и ногах. Я нахмурилась, и мое замешательство не ускользнуло от миссис Момпельон.

– В чем дело, Анна? – тихо спросила она. Я поведала ей о своих затруднениях. – Найди пятый палец и попробуй его отвести. На руке большой палец противопоставлен остальным.

– Не отводится! – воскликнула я. – Это стопа!

Более не сомневаясь, я потянула. Ребенок сдвинулся, совсем немного. Медленно, подстраиваясь под содрогания тела Мэри, я двигала и тянула, двигала и тянула. Мэри была сильной женщиной и стойко выдерживала теперь уже беспрестанную боль. Когда из чрева показались маленькие, болтающиеся ножки, события стали разворачиваться все быстрее. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы подрагивающая пуповина оказалась передавлена. Я с трудом просунула руку под ягодицы ребенка и затолкнула пуповину обратно. Мэри завыла и затряслась, по спине у меня пробежала обжигающая струйка пота. Еще несколько минут – и она разрешится, я была в этом уверена. Я очень боялась, как бы головка не запрокинулась и не застряла в чреве, поэтому нашарила крошечный ротик и осторожно сунула в него палец, чтобы прижать подбородок к груди в преддверии новых потуг. Мэри извивалась и кричала. Я тоже кричала, призывая ее тужиться сильнее, и уж совсем было отчаялась, когда она обмякла и ребенок вновь скользнул внутрь. Наконец, в потоке крови и коричневой кашицы, он появился на свет – маленький, скользкий малыш. Миг спустя он уже вовсю надрывался.

Заслышав крики ребенка, Рэндолл откинул одеяло с двери и ворвался в комнату. Его большая ручища, подобно мотыльку, металась между влажным теменем сына и раскрасневшейся щекой жены, словно он не знал, кого из них ему больше хочется приласкать. Я принялась собирать запачканные простыни, а Элинор – отворять ставни, и лишь когда в комнату полился угасающий свет, я вспомнила, что мы не отняли пуповину. Рэндолла послали за ножом и нитками, пока из Мэри выходил блестящий послед. Пуповину перевязала и перерезала миссис Момпельон. Я взглянула на нее, растрепанную, в брызгах крови, и представила, как же выгляжу я сама. Мы засмеялись. И вслед за тем целый час в самый разгар мора мы праздновали жизнь.

Но я знала, что вскоре мне придется оставить младенца на груди матери и возвратиться в свой пустой, безмолвный дом, где меня встретят лишь призрачные отголоски криков моих собственных сыновей.

Перед уходом я нашла пузырек с опием в корзинке миссис Момпельон. Я сжала его в ладони, украдкой, точно опытная воровка, и сунула как можно глубже в рукав платья.

Так скоро обращены в прах

Мэгги Кэнтвелл возвратилась к нам в ручной тележке. Стояло морозное утро, всю долину заволокло влажным туманом, поэтому трудно было разглядеть, что находится в тележке, которую медленно толкал в гору щуплый паренек, согнувшийся пополам.

Джейкоб Мерилл – вдовец, живший недалеко от межевого камня, – выбежал из дома и замахал возчику, чтобы тот поворачивал обратно. Джейкоб подумал, что это коробейник из какого-нибудь далекого города по неведению забрел в нашу деревню. Но паренек упорно продолжал путь, и вскоре Джейкоб уразумел: то, что он принял за груду тряпья в телеге, – чье-то обмякшее тело. Что до возчика, поначалу трудно было разобрать, кто это, потому как он был с ног до головы измазан в липком буром месиве гнилых плодов. Но стоило ему подойти поближе, и Джейкоб узнал в нем юного Брэнда, буфетчика из Бредфорд-холла.

Едва добравшись до камня, Брэнд рухнул наземь. Сообразив, что дело худо, Джейкоб тотчас послал младшего сына за мистером Момпельоном, затем поставил греться котел воды и велел старшей дочери принести холщовых полотенец, чтобы Брэнд мог помыться. Когда мальчик прибежал с вестями в пасторский дом, я как раз была там. Подавая мистеру Момпельону сюртук и шляпу, я спросила, нельзя ли мне поехать с ним, чтобы как-нибудь утешить бедную Мэгги. Когда мы прибыли, она все еще валялась в тележке: вытащить ее оттуда Джейкобу оказалось не под силу. Он откинул попону, которой укрыл ее для согрева, и мне показалось, что передо мной труп, так бедняжка посинела от холода и так неестественно торчали ее руки и ноги. Огромное тело не умещалось в маленькую тележку, мясистые икры и тяжелые руки свисали по бокам. Один чулок порвался, и из дырки выпирала плоть, словно начинка из лопнувшей колбасной оболочки. Однако ужаснее всего было ее лицо.

В детстве я любила мастерить кукол для малышей Эфры. Туловища я плела из колосьев, а головы лепила из желтой глины, которой богата наша почва. Если мне не по нраву были плоды моих трудов, я проводила пальцем по глиняному лицу, стирая его черты, и начинала сызнова, стремясь к большему правдоподобию. Лицо Мэгги Кэнтвелл походило как раз на такую глиняную поделку, смазанную нетерпеливой рукой. Левая половина под коркой из яблочной прели сохраняла четкие очертания, в то время как правая вся оплыла, глаз сощурился, меж век сочилась влага, щека сползла, губы сложились в кривую слюнявую ухмылку. Мэгги силилась повернуть голову, чтобы поглядеть на нас здоровым глазом, и, признав меня, с хриплым стоном беспомощно потянулась ко мне левой рукой. Я крепко сжала и поцеловала ее руку, сказав, что все образуется, хоть и сама в это не верила.

Мистер Момпельон не тратил времени на расспросы, надо было поскорее вытащить Мэгги из тележки и занести в дом. Чтобы проделать это, не нарушив приличий, им с Джейкобом пришлось напрячь все свои силы, поскольку Мэгги так толком и не пришла в себя и почти не могла пошевелиться. Мистер Момпельон подхватил ее под мышки, а Джейкоб взялся за толстые ноги. Пока они затаскивали ее внутрь, священник ласково разговаривал с ней, стараясь хоть как-то сгладить унижение. Юный Брэнд – отмытый, закутанный в одеяло – грелся у очага. Черити, дочка Джейкоба, принесла ему кружку горячего мясного бульона, и он так крепко сжимал ее, что, казалось, вот-вот раздавит. Пока Черити с одеялом в руках закрывала нас от мужчин, я сняла с Мэгги перепачканное платье и как смогла искупала ее. Мистер Момпельон меж тем со всей чуткостью расспрашивал Брэнда о случившемся.

Через Стоуни-Миддлтон путники прошли без приключений; держась на некотором отдалении, местные жители выкрикивали добрые напутствия и даже оставили возле мильного столба овсяных лепешек и флягу с элем. На середине пути один крестьянин пустил их переночевать в теплом коровнике. Неприятности начались в Бейквелле, куда они добрались ближе к полудню. В городе был базарный день, на улицах собралось много народу. Кто-то из горожан узнал Мэгги и закричал: «Баба из чумной деревни! Берегись! Берегись!»

Брэнд поежился.

– Да простит меня Бог, я бросил ее и дал деру. Я в Бейквелле с малых лет не бывал, а с тех пор, поди, так сильно переменился, что и не узнать. Вот я и подумал – авось без Мэгги еще сумею добраться до своих.

Однако доброе сердце не позволило Брэнду уйти далеко.

– Послышались крики, и я испугался, вдруг она в беде. Она была добра ко мне в этом суровом доме – могла, конечно, поварешкой хватить, если что не нравилось в моей работе, но и заступалась за меня не раз. Так вот, значится, пробрался я обратно и спрятался за овощным прилавком. И тут увидал, что там творится. Люди набирали гнилых яблок из свиного корыта и швырялись ими в Мэгги. И кричали в один голос: «Прочь! Прочь! Прочь!» Уж поверьте, Мэгги и сама бы рада оттуда убраться, только она ведь не шибко расторопна, а тут еще со всех сторон галдят, вот она и заметалась туда-сюда. Тогда я подбежал к ней, схватил за руку и потащил за собой, а эти, с яблоками, все кидаются и кидаются. И тут ее точно громом поразило. Вся обмякла, завалилась набок, и нога у ней как тряпичная стала. «Господи, помоги, – говорит. – Шагнуть не могу, будто чушку свинца привязали». То были последние слова, что я от нее слышал. Она рухнула прямо посреди дороги. А толпа от этого еще больше рассвирепела. Мальчишки стали швыряться камнями, и я подумал, если они все за это возьмутся, тогда уж нам конец. Вашему преподобию не по нраву придется то, что я сделал дальше. Углядел пустую тележку, кинулся и схватил ее. Каким-то чудом мне достало сил водрузить туда Мэгги. Торговец осыпал меня проклятьями, но приближаться не смел. Решил, верно, что тележка теперь зачумленная. На обратном пути я ни разу не остановился. Боялся, вдруг и в других местах на нас пойдут толпой.

Едва живой от изнеможения, он содрогнулся и заплакал.

Мистер Момпельон обнял мальчика за плечи и прижал к себе.

– Ты поступил правильно, Брэнд, даже взяв тележку. На сей счет не тревожься. Однажды, когда это испытание будет позади, ты сможешь вернуть ее. Не думай более об этом. Не сомневайся: ты все сделал как надо. Ты мог бежать, ища спасения для себя, однако твое верное сердце побудило тебя возвратиться. – Он вздохнул. – Это поветрие всех нас сделает героями, желаем мы того или нет. Но ты – первый из них.

Черити принесла еще съестного, и, придерживая Мэгги, мы попытались влить ей в рот несколько ложек бульона. Однако усилия наши были напрасны: она не могла пошевелить языком, чтобы протолкнуть жидкость в глотку. Все потекло наружу. Я размочила в бульоне кусочек овсяной лепешки, но жевать бедняжка тоже не могла. По ее левой щеке прокатилась крупная слезинка и вместе с нитями слюны повисла на подбородке. Несчастная Мэгги! Стряпня была для нее любимым делом и смыслом жизни. Что же с ней станется, если она всего этого лишится?

– Да будут прокляты эти Бредфорды!

Не успела я опомниться, как слова сами слетели с моих губ. Мистер Момпельон взглянул на меня, однако без упрека.

– Не утруждай себя, Анна, – сказал он. – Уверен, Господь уже позаботился об этом.

Ходить за Мэгги было Джейкобу Мериллу не по силам, ведь он и так растил десятилетнюю дочь и пятилетнего сына в тесной убогой хижине. Однако он согласился приютить у себя Брэнда, пока тому не подыщут жилье получше. Мистер Момпельон намеревался отвезти Мэгги в пасторский дом, но мне подумалось, что если ко множеству тяжелых обязанностей, какие взвалила на себя его жена, прибавится еще и уход за лежачей больной, то она совершенно выбьется из сил. Я сказала, что охотно возьму Мэгги к себе, нужно только придумать, как ее туда доставить. В нынешнем своем положении, рассудила я, она не погнушается лежать в доме, где водилась чума. До утра ее решено было оставить у Мериллов, чтобы тепло и покой помогли ей восстановить силы.

Взобравшись на Антероса, мистер Момпельон поскакал домой, а я пошла в другую сторону – к «Горняцкому дворику», справиться, нельзя ли одолжить назавтра двуколку. Утро было таким холодным, что изо рта у меня валил пар, и, чтобы разогнать кровь, я пустилась бегом. Трактир у нас – очень древняя постройка, после церкви, пожалуй, самая древняя во всей деревне. Но если церковь ровная и высокая, то трактир похож на пузатый бочонок под соломенной крышей. В отличие от остальных деревенских домов, он сделан не из камня, а из обтесанных досок, покрытых известкой с конским волосом. С годами доски так прогнулись и искривились, что передняя стена стала выпирать, подобно брюху пьяницы. Как и церковь, «Горняцкий дворик» – общественное место, и далеко не последней важности: здесь не только находят приют любители хмеля, но и проводятся собрания горных присяжных и заседания горнорудного суда, где решаются все вопросы, касающиеся добычи и продажи свинца.

Пройдя через просторный внутренний двор, вы попадаете в большую залу с такими низкими потолками, что горнякам приходится пригибать голову на входе. Я поспешила в тепло. Жаркий огонь хорошенько прогрел воздух в зале. В трактире было необычайно много народа для буднего дня, в том числе и мой отец. Он был уже изрядно пьян.

– Дочка, да ты заледенела, точно ведьмина титька! Дай-ка я куплю тебе кружку эля, он вернет румянец твоим щекам. Эль – лучшая подкладка к плащу голого человека, а?

Я замотала головой, сказав, что в доме священника меня ждут дела. Я не стала спрашивать, отчего он сам не занят работой, когда на нем четыре рта.

– У, чертова девка! Тебе родной отец предлагает. Опосля поделишься мудростью с этим своим преподобным пустословом. Скажи ему, что сегодня ты выучила ценный урок. Что в бочонке эля больше благодати, чем в четырех Евангелиях. Что солод куда лучше растолкует пути Господни, чем вся Библия. Скажи ему. Скажи, что впитывала мудрость у ног своего старика!

Что заставило меня произнести следующие слова, я не знаю. Как я уже говорила, я вовсе не ханжа, и к тому же долгие годы жизни с отцом должны были научить меня, что не следует бранить его на глазах у товарищей. Но голова моя полнилась отрывками из Писания, и в ответ на его богохульство с языка сами собой сорвались строки из Послания к Ефесянам:

– Никакое гнилое слово да не исходит из уст ваших, а только доброе для назидания в вере[22].

Эту фразу я выучила много лет назад, задолго до того, как узнала, что такое «назидание».

Дружки отца от души посмеялись над его речами, но, услыхав мой неумолимый ответ, стали потешаться уже над ним.

– Эй, Джосс Бонт, да твой щенок умеет кусаться! – сказал один из них, и при взгляде на отцовское лицо мне захотелось, чтобы все они тотчас умолкли. Отец мой – беспутный негодяй, даже когда не пьет. Но хмель делает его поистине опасным. Кровь прилила к его лицу, ухмылка превратилась в оскал, еще немного – и он переступит черту.

– Не мни себя святошей только потому, что знаешь всякие там высокие слова и священник со своей мадам на тебя не нарадуются. – Он с силой надавил мне на плечи, и я опустилась на колени. Его пальцы оставили на моей косынке жирные следы. Взгляд мой уперся в его портки, от них дурно пахло. – Видишь? Говорил же, будешь учиться у моих ног, и чтобы не прекословила! А ну-ка, принесите мне уздечку для сварливых!

Отцовские собутыльники пьяно загоготали, и меня обуял страх. Я вспомнила лицо матери в маске с металлическими прутьями, ее отчаянный, дикий взгляд, нечеловеческие звуки, исторгавшиеся из ее глотки, когда железный кляп давил на язык. Отец надел на нее это орудие пыток за то, что она прилюдно выбранила его за беспробудное пьянство. Мать носила его целые сутки, пока отец водил ее по деревне, издеваясь над ней и дергая за цепочку, чтобы железо вонзалось в язык. Увидев ее в этой жуткой маске, я – тогда еще совсем крошка – в ужасе убежала и спряталась. Когда отец наконец допился до беспамятства, какая-то добрая душа перерезала кожаный ремешок и освободила мою мать. Язык у нее был изодран в кровь и так распух, что она еще несколько дней не могла говорить.

Руки отца давили на плечи, но отчего-то казалось, что они у меня на шее, душат меня. Горло сжалось, начались рвотные потуги. Во рту накопилась слюна, и моим первым побуждением было выплеснуть все прямо на него. Но я знала, что если сделаю это на глазах у его дружков, он изобьет меня до полусмерти. Одна из причин, почему я не прониклась к Эфре дочерней любовью, была именно в том, что она позволяла отцу бить меня, раз за разом, и никогда за меня не вступалась. Лишь изредка подавала голос, если удар приходился по лицу: «Не порти девичью красу, иначе ее потом ни за кого не выдашь».

Годы спустя, когда Сэм Фрит забрал меня из этого злосчастного дома, его руки, лаская мое тело, нащупали бугорок у основания шеи, где криво срослись кости. Я по глупости рассказала ему, как пьяный отец в припадке гнева швырнул меня об стенку, когда мне было лет шесть. Сэм все делал медленно, даже свирепел. Он заставил меня поведать о других подобных случаях, и, пока длился мой рассказ, я чувствовала, как, лежа возле меня в темноте, он каменеет от ярости. Когда я замолчала, он встал с постели и, даже не обувшись, вышел из дома с башмаками в руке. Он направился прямиком к моему отцу. «Это тебе от маленькой девочки, которая не могла за себя постоять», – сказал он и сбил отца наземь ударом в лицо.

Но у меня больше не было Сэма. По ноге потекла горячая струя. От страха тело подвело меня, совсем как в детстве. Сгорая от стыда, я съежилась на полу и тоненьким голоском взмолила отца о прощении. Он рассмеялся – мое унижение позволило ему сохранить лицо. Он отпустил мои плечи и ткнул меня носком сапога в бок, не сильно, но так, чтобы я упала в свою лужу. Сняв передник, я кое-как вытерла пол и бросилась вон из трактира, не отважившись после такого справляться насчет двуколки. Рыдая и дрожа всем телом, я побежала домой и, едва переступив порог, сорвала с себя замаранную одежду и принялась отмываться, скребя кожу докрасна. Когда пришел малыш Сэт, чтобы позвать меня к Мэгги, я все еще дрожала и всхлипывала.

Мэгги была в таком состоянии, что я тотчас усовестилась и перестала себя жалеть. Никакой повозки назавтра не потребуется. Пока я ходила в трактир, ее разбил еще один удар, и другая половина ее тела тоже сделалась неподвижна. Она погрузилась в дрему, от которой ее не могли пробудить ни слова, ни прикосновения. Я потянулась к ее руке, лежавшей поверх одеяла, скрюченной и бесформенной, будто оттуда вынули все кости. Распрямила ее некогда сильные пальцы, месившие тесто и поднимавшие тяжелые сковородки, – пальцы в белых шрамах от старых порезов и розовых – от ожогов. Как прежде с Джорджем Викарсом и Мем Гоуди, я задумалась о том, какой умелицей была Мэгги. Эта дородная женщина могла отрезать оленью ногу, а могла украсить пирожное тончайшей карамельной паутинкой. Бережливая кухарка, она не выбрасывала и горошины, а добавляла ее в бульон, чтобы извлечь всю пользу. Отчего, недоумевала я, Господь так расточителен со своими творениями? Отчего он поднял нас из глины и наделил полезными умениями, чтобы так скоро вновь обратить в прах, когда впереди у нас еще столько деятельных лет? И отчего эта добрая женщина лежит при смерти, когда такому негодяю, как мой отец, дозволено жить и пропивать последние остатки рассудка?

На этот раз я недолго предавалась мрачным раздумьям. Мэгги Кэнтвелл покинула нас еще до полуночи.

Цветы Леты

С чего начинается падение? Нога, неосторожно ступившая на шаткий камень или вывороченный комок дерна, вывихнутая лодыжка или хрустнувшая коленка, миг – и тебя нет, тело не подчиняется тебе, и вот уже ты бесславно распростерт у подножия склона. То же можно сказать и о грехопадении. Один неверный шаг, и не успеешь оглянуться, как кубарем катишься вниз, до неизвестной конечной точки. Одно не оставляет сомнений: ты прикатишься туда грязный и изувеченный, и лишь тяжкий труд вернет тебя на вершину.

Как это часто бывает у горняков, несчастному случаю, лишившему Сэма жизни, предшествовали многие другие. Однажды, расширяя шахту, он уронил себе на ногу аргиллит и чуть не размозжил лодыжку. Мем Гоуди так искусно вправила кость, что все, кто видел перелом, удивлялись, как это он не остался хромым. Однако операция была трудной, кость расщепилась на осколки, поэтому первым делом Мем послала Энис за опийной настойкой. Мем объяснила, что для ее приготовления шесть недель настаивала опий на гроге. Хмельное Сэм не жаловал и не пил ничего крепче эля, а потому морщился, глотая пять ложек настойки, предписанных знахаркой. Позже он признался, что никогда прежде его грезы не были столь сладки.

Я на следующий же день пожалела, что украла опий из корзинки миссис Момпельон, и решила тайком возвратить его на место. Но всякий раз, когда возникала возможность, у меня не хватало духу. В конце концов я убрала пузырек в глиняный горшок. В моем распоряжении не было ни грога, ни шести недель, и все же, придя домой после смерти Мэгги, я взглянула на вязкую бурую кашицу и попыталась представить, какое количество нужно для одной сладкой ночи. Отщипнув липкий кусочек и положив его в рот, я поморщилась от горечи. Тогда я поделила кашицу пополам, слепила из одной половины шарик и обмазала его медом. Отправив шарик в рот, я глотнула эля. Затем подкинула пару поленьев в огонь и, усевшись у очага, уставилась на тусклый клинышек пламени.

Время превратилось в веревку, что разматывается ленивой спиралью. Выпроставшаяся нить вильнула в сторону, расползлась вширь, и я заскользила по ней, как листок на ветру. Я парила в легких теплых потоках, возносясь высоко-высоко над Уайт-Пиком, взрезая серые облака, жмурясь на слепящем солнце. Откуда-то донесся крик совы – плавная и тягучая нота, бесконечная, богатая, как нарастающий звук охотничьего рога, дюжины рогов, трубящих разом в сладостной гармонии. Луч солнца тронул их стройный ряд, и я различила ноты, текучие, капающие золотым дождем. Шлепаясь на землю, они не разбрызгивались, а вновь собирались воедино, нанизываясь друг на друга. Высились стены, парящие арки – целый сияющий город с дивными башнями, растущими одна из другой, подобно тугим бутонам, что развертываются на тысяче ветвей. Город, весь белый с золотым, широкой дугой окаймлял сапфировое море. Я взглянула вниз и увидела себя, как я брожу по извилистым улочкам, за спиной колышется плащ. Мои дети, тоже в плащах, шли вприпрыжку по обе стороны от меня, веселые маленькие фигурки, не отпускающие моих рук. Солнце выжигало высокие белые стены, гулкое и дрожащее, как удары колокола.

Я проснулась под звуки церковного колокола, вновь звонившего по усопшим. Сквозь морозные узоры на стекле пробился бледный перст зимнего света и упал на мое лицо, покоившееся на каменных плитах. Соскользнув со стула, я всю ночь пролежала в одном положении, и кости мои ломило от холода, а тело так затекло, что я едва сумела подняться на ноги. В горле пересохло, точно я наглоталась пепла, во рту был вкус желчи. Я развела огонь и подогрела поссет, двигаясь как медлительная и неповоротливая старуха.

Однако на душе у меня целую вечность не было так спокойно, с того самого дня – ах, как давно это было! – когда я сидела у ручья с Томом на руках, а рядом весело плескался Джейми. По положению солнца я поняла, что проспала часов десять кряду, хотя до того много недель не могла надолго забыться сном. Оглядевшись в поисках остатков опия, я ничего не обнаружила, и меня охватило сильное волнение. Несмотря на скованность во всем теле, я бросилась на четвереньки и зашарила ладонями по полу. Нащупав комочек опия, я испытала облегчение подсудимого, услышавшего оправдательный приговор. Бережно я положила его в пузырек и спрятала в горшке. Самая мысль, что он там, ждет меня, согревала мое сердце, как поссет и жаркий огонь – мое иззябшее тело.

Когда вода немного согрелась, я умылась и расчесала спутанные волосы. С мятым платьем ничего нельзя было поделать, но я хотя бы переменила манжеты и наплечную косынку. На лице еще оставался отпечаток каменных плит, и я с силой потерла щеки. Быть может, на пути к пасторскому дому стужа украсит их розами румянца. Ступив за порог, я все еще цеплялась за последние клочки дурманного покоя, как упавший в колодец – за нити истлевшей веревки. Но не успела я сделать и полудюжины шагов, как вновь провалилась в темную яму действительности.

Салли Мастон, соседская девочка пяти лет, стояла в дверях своего дома, безмолвная, с огромными глазами, держась за окровавленный пах. По тонкой сорочке алой розой расплывалось пятно от лопнувшего чумного нарыва. Я подбежала к ней и заключила ее в объятья.

– Не бойся, милая! – воскликнула я. – Где твоя матушка?

Ничего не ответив, она обмякла у меня в руках. Я занесла ее обратно в полумрак дома. За ночь огонь в очаге потух, и в комнате было очень холодно. Мать Салли лежала на кровати, бледная, ледяная, мертвая вот уже много часов. Отец ее валялся на полу, сжимая руку жены, свисавшую с постели. Он весь горел и едва мог дышать, губы были в запекшейся корке. В деревянной колыбели у очага слабо мяукал младенец.

Могло ли за один день случиться сразу два больших горя? Могло, и даже больше. К заходу солнца смерть пришла в четыре дома, не различая, где стар, где млад, забирая детей и родителей одной и той же чудовищной рукой. Момпельоны метались от одной печальной сцены к другой, и, пока священник молился с умирающими, составлял завещания и утешал, где это было возможно, я помогала миссис Момпельон ходить за больными, кормить их и разыскивать родню, готовую взять на себя заботы о сиротах или тех, кто вот-вот осиротеет, – что было отнюдь не просто, особенно если ребенок уже хворал. Не сговариваясь, мы так поделили труды: мистер Момпельон занимался делами умирающих, а мы с его супругой заботились о живых.

В тот день мне поручено было всячески облегчать страдания детей Мастонов. Труп матери я подготовила к приходу могильщика. Для отца мало что можно было сделать. Он лежал без чувств, почти не дыша. Прибыв к дому с телегой и увидев, что мистер Мастон, если можно так выразиться, все еще жив, старик Джон Миллстоун выругался себе под нос. Должно быть, вид у меня был суровый, поскольку, стащив с головы грязную шляпу и вытерев лоб, он произнес:

– Простите, госпожа, но нынешние времена, они всех нас превратили в чудовищ. Как подумаю, что придется запрягать лошадь второй раз, когда достало бы и одного, просто плакать хочется, так я изнемог.

Я уговорила его присесть и пошла в свой дом за кружкой бульона, ведь столь тяжкий труд и впрямь не по силам старику. К тому времени, как бульон был подогрет и выпит, забирать можно было уже двоих мертвецов.

Слушая стук колес погребальной телеги, я приготовилась к безрадостной ночи, к бдению у смертного одра. Младенец едва держался за жизнь. Салли чихала и металась в жару. Ранним вечером в дверях показалась миссис Момпельон, лицо бледное и прозрачное, будто морозные узоры на стекле.

– Анна, – сказала она, – я только что от Хэнкоков. Их дом сегодня – обитель смерти. Младший сын, Свитин, уже умер, а Либ совсем плоха. Я знаю, прежде она была тебе дорога. Навести ее, если хочешь, а я посижу здесь.

Никакой другой повод не вынудил бы меня бросить детей и прибавить хлопот миссис Момпельон. Но размолвка с Либ терзала меня, как больной зуб, и я искала облегчения. Когда я добралась до фермы Хэнкоков, моя старая подруга уже впала в беспамятство. Я сидела у ее постели и гладила ее лицо, мечтая, чтобы она очнулась хоть на минутку и мы успели положить раздору конец. Но даже столь малого утешения дано мне не было. И безмолвное прощание с подругой детства лишь преумножило мою печаль.

Когда я возвратилась к Мастонам, чтобы сменить миссис Момпельон, время было уже позднее. Я была рада, что не задержалась у Хэнкоков еще дольше, ибо вскоре после ее ухода пошел снег, и, полагаю, она как раз успела добраться до тепла пасторского дома. Поднялась настоящая метель – такая, когда ветер трясет стены и свистит сквозь щели в каменной кладке. Я вновь развела огонь и укрыла детей всем, что только сумела найти. Обыкновенно мы боялись такой непогоды. Глядели в окна и гадали, много ли выпадет снега, сильно ли заметет наши узкие улочки и останутся ли проезжими дороги. Но теперь сугробы могли расти сколько угодно, мы в любом случае были отрезаны от мира.

Метель быстро отбушевала. После полуночи ветер стих, и в затянувшейся тишине умер младенец. Салли протянула еще почти день и зачахла с последними лучами холодного зимнего солнца. Омыв хилое тельце и завернув его в чистую простыню, я оставила ее одну до прихода Джона Миллстоуна.

– Прости, лапушка, – прошептала я. – Я бы посидела с тобой этой ночью, но я должна беречь силы для живых. Спи спокойно, ягненочек.

Почти в кромешной тьме я побрела домой, заглянув по пути в овчарню, чтобы подкинуть сена поредевшему стаду. Сама я есть не стала. Я залила остаток опия кипятком, добавила половину чашки верескового меда, чтобы не так горчило, и выпила напиток в постели. Той ночью в моих грезах горы дышали, как дремлющие чудовища, а ветер отбрасывал густую синюю тень. Крылатая лошадь несла меня по черному бархату неба, над мерцающими пустынями золотого стекла, через поля падающих звезд.

И вновь поутру я пробудилась в блаженной неге. И вновь упокоение продлилось недолго. На этот раз не ужасы внешнего мира возвратили меня в суровую действительность, а осознание – прямо в теплой постели, – что мой источник забвения иссяк. Разглядывая деревянные балки под потолком, я вспомнила, как в последний раз была в гостях у Гоуди, как свисавшие с потолка травы касались медвяно-золотых волос Энис. Наверняка среди пучков желтокорня и лопуха найдутся и маковые головки. А вдруг в шкафу стоят уже готовые настойки? Или опий в пузырьках, как тот, что я украла у миссис Момпельон? Я решила тотчас проверить, нельзя ли там чего-нибудь раздобыть.

Снег блестящей глазурью покрывал камни и деревья с наветренной стороны. Куры сгрудились в единственном уголке двора, не тронутом инеем, и каждая стояла на одной ноге, грея другую в своем пуху. Я набила сена в башмаки, чтобы ногам было тепло и сухо на заснеженной тропе. Небо нависало над землей, пепельно-серое, угрожая новым снегопадом. Пастбища превратились в мозаику из желтого жнивья на проталинах и залегшего в борозды белого снега. С возвышения видна была ферма Райли, где на поле все еще стояли стога, заплесневелые и бесполезные. По местному обычаю, укос можно везти домой не раньше, чем церковный колокол прозвенит над ним три воскресенья кряду. Но звон, проносившийся над этими стогами, был погребальным – и раздавался он не трижды. С последней жатвы миссис Хэнкок схоронила мужа, троих сыновей и одну невестку. Сегодня она погребет Свитина и Либ. Не в силах больше думать о ее страданиях, я вновь пустилась в путь, осторожно ступая по замерзшей почве и обходя топкую хлябь. И тут я заметила еще один дурной знак. В этот час из кузницы Ричарда Тэлбота всегда валил черный маслянистый дым. В такое тихое морозное утро дым застилал бы всю долину, словно темный туман. Однако горна никто не разжигал, и из кузницы не доносилось ни звука. Я обреченно побрела к Тэлботам, наперед зная, что меня ждет.

Дверь отворила Кейт Тэлбот, прижимая кулак к больной пояснице. Она носила под сердцем первенца и должна была разрешиться на Масленицу. Как я и ожидала, в доме пахло яблочной прелью. Запах этот, некогда приятный, нынче был так тесно связан с покоями больных, что опротивел до тошноты. Однако к нему примешивалось и что-то другое – душок паленого, уже подгнившего мяса. Ричард Тэлбот, первый силач на деревне, валялся в постели, хныча, как малое дитя, а пах его был обуглен, точно пригорелый окорок. Каленое железо прожгло кожу до мышцы, плоть позеленела, из раны сочился гной.

Я не могла оторвать взгляда от этого ужасного зрелища. Кейт в отчаянии всплеснула руками.

– Он сам потребовал, – хрипло прошептала она. – Две ночи назад он велел мне разжечь горн и докрасна раскалить кочергу. У меня не хватило духу прижечь нарыв, тогда он выхватил кочергу из моих рук и из последних сил вдавил ее в свою плоть. В ушах у меня до сих пор звучат его жуткие вопли. Анна, моему Ричарду доставалось и копытом, и молотом, он обжигался каленым железом и горячими углями. Но боль, что он испытал той ночью, была словно адское пламя. После он лежал в холодном поту, и целый час его била дрожь. Он сказал, если нарыв прижечь, то и зараза сгинет. Но ему стало только хуже, а я не умею ему помочь.

Я пробормотала пустые слова поддержки, сознавая, что к вечеру Ричард, вероятно, умрет – если не от чумы, то от гнойной раны.

Не зная, чем ее утешить, я оглядела комнату в поисках какой-нибудь работы. В доме было холодно. Из-за острых болей в спине Кейт могла носить лишь по одному полену за раз, и в очаге догорали последние уголья. Когда я возвратилась с вязанкой дров, Кейт склонялась над Ричардом, а возле его раны лежал треугольник пергамента. Она поспешно спрятала его, но я все-таки успела прочитать, что там написано. Это было заклинание, начертанное особым образом:

АБРАКАДАБРА

БРАКАДАБР

РАКАДАБ

АКАДА

КАД

А

– Кейт Тэлбот! – с упреком сказала я. – Только не говори, что веришь в эти глупости! (Лицо ее омрачилось, в глазах заблестели слезы.) Нет, Кейт… – Я тотчас пожалела, что была с ней резка, и нежно обняла ее. – Прости мои слова. Я знаю, ты это от безысходности.

– Ох, Анна… – всхлипнула она. – В глубине души я не верю в колдовство, но прежняя вера подвела меня, вот я и купила это заклинание. Ричард всегда был хорошим человеком. За что Господь наслал на него такие муки? Наши молитвы в церкви остались без ответа. И тогда мне стал нашептывать дьявол. «Коли Бог тебе не помогает, – сказал он, – позволь мне…»

Сперва она не признавалась, откуда взялся листок с заклинанием, – шарлатан, выманивший у нее шиллинг, посулил, что, проболтавшись, она навлечет на себя смертельное проклятье. Я попыталась убедить ее, что весь этот подлый трюк затевался ради того, чтобы она рассталась со своими деньгами. Наконец она сказала:

– Нет, Анна, никакой это не трюк. Черная – да, бесполезная – быть может, но то была настоящая магия. Ибо заклинание дал мне призрак Энис Гоуди.

– Чепуха! – воскликнула я. Но она была белее снега, падавшего за окном, а потому я мягко прибавила: – Отчего ты так в этом уверена?

– Вчера, когда я вышла во двор за поленом, сквозь ветер до меня донесся ее голос. Она сказала, что если я оставлю шиллинг на притолоке, наутро на его месте появится мощный защитный заговор.

– Полно, Кейт, Энис Гоуди умерла. Будь она жива – а как бы мне этого хотелось! – она не стала бы подсовывать людям бесполезные заклятья. Ты же знаешь, она была женщина практичная и врачевала при помощи обыкновенных трав и корений, потому как в своей мудрости знала их целебные свойства. Выброси этот листок, Кейт. И гони прочь глупые, ядовитые мысли. Ручаюсь тебе, рано или поздно обнаружится, что голос этот принадлежал кому-то из деревни – человеку жадному и бесчестному, но, несомненно, из плоти и крови.

Она неохотно разжала кулак, и листок плавно полетел вниз, на сложенные в очаге ветки. Я раздула угли, и пергамент занялся ярким пламенем.

– Ты приляг, а я пока похлопочу по хозяйству, – сказала я. – Отдохнешь, и на душе у тебя станет чуточку светлее.

Вся опухшая, она опустилась на постель возле мужа. Выйдя во двор за новой вязанкой дров, я услыхала жалобное мычанье из хлева. Корову так долго не доили, что вымя ее сделалось твердым как камень. Когда мои пальцы принесли ей долгожданное облегчение, бедная скотина поглядела на меня с благодарностью. Набрав яиц во дворе, я запекла их со створоженным молоком, чтобы Кейт было чем подкрепиться, когда проснется.

Сделав все, что было в моих силах, я продолжила путь. Пока я была у Тэлботов, поднялся лютый ветер, и всю дорогу слышно было, как с громкими хлопками трескается ледяная корка на черных ветвях деревьев. Во дворе у Гоуди снега намело по колено, и я с трудом пробиралась по сугробам. Возле двери я остановилась: было совестно вторгаться в жилище усопших. Пока я собиралась с духом, за шиворот мне капнула вода с крыши и ледяными пальцами обвила шею. Я долго возилась с разбухшей от влаги дверью, руки озябли и не слушались. Наконец мне удалось ее приотворить. Мимо прошмыгнуло что-то серое – так быстро и внезапно, что я вздрогнула и прижалась к сырым доскам. Но это был всего-навсего кот Гоуди. Запрыгнув на крышу, он стал шипеть и орать, недовольный моим вторжением. Я налегла на дверь и толкала ее, пока через получившуюся щель не удалось протиснуться внутрь. Затем я ступила в темноту. По лицу что-то прошуршало, и я тихонько вскрикнула, но это оказалась лишь ветка таволги, выбившаяся из пучка у двери.

Ветер гулял по дому, вздыхая и шепча сотней призрачных голосов. Меня затрясло, но я сказала себе, что это от холода. Стекла были Гоуди не по средствам, и в домишке имелось всего одно окошко под крышей, которое с первыми осенними заморозками заделывали камышом. Я промокла до нитки и мне хотелось поскорее разжечь огонь – как для света, так и для тепла, – но в комнате с закоптелыми стенами стояла такая тьма, что пришлось на ощупь искать кремень и огниво. И даже когда я нашла их, из-за дрожи в руках никак не получалось высечь искру.

И тут сзади вспыхнул свет.

– Отойди от очага, Анна.

Я подскочила на месте, уронила кремень с огнивом и, споткнувшись о каменные плиты очага, упала ничком на земляной пол. В ужасе я обернулась, и меня тотчас ослепило яркое сияние, исходившее от духа Энис Гоуди. Мерцающая, она парила надо мной в белых одеждах.

– Ты цела? – спросила Элинор Момпельон, спускаясь по чердачной лестнице со свечой в руке.

Меня разом захлестнули и изумление, и облегчение, и стыд – с такой силой, что я разрыдалась.

– Анна, ты не поранилась? – Миссис Момпельон склонилась надо мной, и пламя осветило ее озабоченное лицо. Уголком белого передника она стерла грязь с моего лба.

– Нет, нет, – сказала я, пытаясь овладеть собой. – Я ушибла запястье, только и всего. Я… я не ожидала никого тут встретить, вот и испугалась.

– Похоже, у нас с тобой возникла одна и та же мысль, – сказала она. В смятении я подумала, что она тоже пришла за маковыми головками. Прежде чем я успела высказать эту догадку, Элинор Момпельон продолжила: – Я здесь со вчерашнего вечера. Мне стало очевидно, как и тебе, полагаю, что кто-то должен составить перечень трав и снадобий, хранящихся в этом доме. Ключ к победе над поветрием кроется здесь, в тех растениях, что используются для укрепления здоровья. Чтобы и дальше противостоять заразе, мы должны подпитывать свой организм.

Она подошла к очагу, капнула воском на трут и поднесла к нему горящий фитиль; забрезжило пламя.

– Начав делать опись, я так увлеклась работой, что не заметила, как стемнело, а когда собралась домой, пошел снег. Я рассудила, что лучше провести ночь прямо здесь, чем добираться до дома в метель. Майкл, я знала, подумает, что моя помощь понадобилась у постели больного. И право, мне так сладко спалось в этом тихом местечке, что меня пробудил только твой приход. А теперь за работу, Анна! Здесь таится столько сокровищ!

Она пустилась перечислять растения, которые уже опознала, и снадобья, которые мы сможем изготовить из них для жителей деревни.

Слушая ее планы, столь бескорыстные и полные надежды, я ощутила всю низость своего замысла найти прибежище во мнимом забвении.

– Миссис Момпельон, я…

– Элинор, – поправила она меня. – Теперь, когда мы трудимся бок о бок, церемонии излишни. Зови меня Элинор.

– Элинор… Я должна вам признаться. Я пришла сюда не ради других, а ради себя одной.

– Ах да, – негромко молвила она. – Ты пришла за этим. – Она отвязала от балки пучок маковых головок. – Греки называли их цветами Леты. Помнишь? Мы вместе читали. В греческой мифологии Лета – река забвения. Испив из нее, души умерших забывали прошлую жизнь. Нет ничего естественнее желания забыть, Анна, когда каждый день полон печали. Но те души забывали и любимых. Ты ведь этого не хочешь? Кто-то скажет, Господь желает, чтобы мы забыли усопших, но я в это не верю. Я думаю, драгоценные воспоминания о близких дарованы нам именно для того, чтобы мы не расставались с ними насовсем. Ты должна лелеять воспоминания о своих детках, Анна, пока не встретишься с ними на небесах.

– Я взяла опий из вашей корзинки у Дэниелов.

– Я знаю. И что же, он принес тебе сладкие сны?

– Да, – прошептала я. – Самые сладкие за всю мою жизнь.

Она кивнула. Ее светлые волосы, подобно нимбу, сияли при свете огня.

– Да, – сказала она. – Я хорошо это помню.

– Вы? – удивилась я. – Вы его пробовали?

– Да, Анна, даже я. Была пора, когда мне многое хотелось забыть. Опий, который ты взяла у меня, – реликвия тех времен. Я сохранила его, хотя уже несколько лет к нему не притрагивалась. Однако опий – ревнивый друг, и не так-то просто вырваться из его объятий.

Она взяла горшочек, стоявший на полке в углу, и отсыпала себе в кружку толченой ромашки. Чайник, висевший над очагом, уже вскипел. Залив ромашку водой, она заварила ароматный напиток.

– Помнишь, когда мы шли к Дэниелам, я сказала, что никогда не рожала?

Я вяло кивнула, не понимая, к чему она клонит.

– Но я не говорила, что не бывала в тягости.

Должно быть, недоумение отразилось у меня на лице. Я стирала одежду миссис Момпельон и меняла простыни на ее постели с тех самых пор, как она приехала в нашу деревню новобрачной. Будь она в тягости, я узнала бы об этом немногим позже ее самой. Да что там, я каждый месяц надеялась, что у нее будет задержка, так сильно я желала ей малыша.

Она поднесла руку к моему лицу и повернула его к себе.

– Анна, тот ребенок был не от Майкла. – При этих словах я окончательно смешалась, и ее мягкие пальчики, еще хранившие тепло кружки, пробежались по моей щеке, словно успокаивая меня. Затем она опустила руку, нащупала мою ладонь, лежавшую у меня на коленях, и переплела свои тонкие пальцы с моими, сплошь в мозолях и трещинах. – Эта история полна боли, но я рассказываю ее тебе, потому что хочу, чтобы ты знала меня. Я уже просила тебя о многом и, быть может, пока поветрие не миновало, попрошу о еще большем. Я хочу, чтобы ты знала, что за человек возлагает на тебя столько тяжких забот.

Она отвернулась к огню, и, пока длился ее рассказ, мы обе глядели на пламя. История эта берет свое начало в большом и красивом дербиширском поместье, в залах, украшенных теплыми узорчатыми коврами, под задумчивыми взглядами фамильных портретов. Элинор была единственной и горячо любимой дочерью одного очень богатого помещика. Ей потакали во всем – решительно во всем, сказала она, – особенно после смерти матери. Отец и старший брат души в ней не чаяли, но часто отсутствовали, предоставляя ее заботам гувернантки – дамы скорее ученой, нежели мудрой.

В детстве Элинор проводила дни за развлечениями и учебой, что для нее было одним и тем же.

– Мне стыдно говорить об этом, Анна, зная, сколь многого ты достигла со столь скудными возможностями. Что до меня, любая моя прихоть тотчас была исполнена. Греческий или латынь, история, музыка, искусство, натуральная философия – стоило лишь выразить желание, и эти сокровища складывали к моим ногам. И я изучала их. Но о жизни, Анна, и о человеческой природе я не знала ничего.

Отец желал оградить ее от внешнего мира, поэтому она не покидала пределов имения и вращалась в очень тесном кругу. Когда ей было четырнадцать, соседский сын, молодой человек лет двадцати, наследник герцогского титула, начал за ней ухаживать.

– Возвратившись как-то раз после долгого отсутствия и обнаружив, что мы почти ежедневно и безо всякого сопровождения выезжали верхом, отец сказал, что это должно немедленно прекратиться. Ах, он не был со мной строг – возможно, будь он строже, я бы охотнее его послушалась. А впрочем, ничего бы не изменилось. Этот юноша очаровал меня и вскружил мне голову знаками внимания. Он льстил мне всеми возможными средствами. Он умел рассмешить меня, а кроме того, допрашивал всех в доме о моих предпочтениях и перекраивал себя, чтобы мне угодить. Отец сказал только, что я слишком юна для такой тесной дружбы. Он задумал для меня большое будущее: представление ко двору, совместное путешествие по великим городам античного мира. Но, пока он перечислял эти планы, я виновато размышляла о том, насколько приятнее было бы осуществить их вместе с Чарльзом, моим возлюбленным. Отец не упомянул, что у него были сомнения насчет Чарльза, большие сомнения в его характере, которые, как показали дальнейшие события, оказались вполне справедливы. Возможно, отцу не хотелось отвечать на вопросы, какие, несомненно, возникли бы у меня, скажи он об этом. Мы жили уединенно, и я была полностью ограждена от мира, который отец с братом – как и Чарльз – успели хорошо изучить.

Элинор, нежно любившая отца, поначалу выполняла его наказ. Но месяц спустя, когда дела вновь вынудили родителя уехать, юноша с удвоенным усердием возобновил ухаживания.

– Он упрашивал меня бежать с ним, обещая, что после уладит все с моим отцом, ведь не станет же тот противиться союзу, узрев мое блистательное положение в обществе. Моя гувернантка раскрыла наши планы и могла бы их расстроить. Но я взмолилась к ней, а Чарльз пустил в ход все свои чары и в конце концов купил ее молчание ценой подвески с рубином, украденной, как потом обнаружилось, из шкатулки его матери. Гувернантка стала нашей сообщницей, и ей удалось сделать так, чтобы отец как можно дольше оставался в неведении.

С ее помощью, глухой ночью, и состоялся наш побег. Как объяснить тебе, отчего я так поступила? Меня, словно Астрофила из сонета Сидни, «загнала Любовь в капкан»[23]. Я полагала, что мы едем во Флит[24], где можно сочетаться в любое время дня и ночи без разрешения на брак. Однако я ни разу не бывала в Лондоне, и Чарльз предложил сперва испробовать одно увеселение, затем другое, и я не мешкая отвечала: «Да, да, испробуем всё».

Ты уже, верно, догадалась, что произошло дальше. Союз был скреплен в постели, прежде чем он был скреплен в церкви, – едва слышно проговорила Элинор. – И со временем даже мне стало очевидно, что Чарльз не собирается вести меня под венец. Я ни о чем не хочу умалчивать, Анна, так слушай же всю правду: меня так поглотил огонь желания, что мне было все равно.

Элинор заплакала, бесшумно, ее бледные глаза заволокли слезы. Я протянула руку. Мне хотелось прикоснуться к ней, утереть эти слезы, но почтение, впитанное с молоком матери, останавливало меня. Однако по ее взгляду я поняла, что это было бы ей приятно. И вот кончиками пальцев я смахнула слезинки с ее щеки. Она взяла меня за руку и, крепко сжимая мою ладонь, поведала, что они с Чарльзом прожили вместе более двух недель, а потом, как-то вечером, он попросту не возвратился в гостиницу, где они скрывались. Он ее бросил.

– Случались дни, когда я не позволяла себе верить в это. Как я только себя не обманывала. Я убеждала себя, что он слег с какой-нибудь хворью, что его вызвали по тайным государственным делам. Не сразу я признала, что жизнь моя погублена, и обратилась к тем, кто, вопреки всему, все еще меня любил.

Отец и брат, неустанно искавшие ее, приехали по первому зову. Ее отвезли домой, а печальную историю решили замолчать. Но она была в тягости.

Лицо ее, пока она вновь переживала эти события, становилось все бледнее. Теперь уже слезы лились свободно, однако она не плакала в голос, а лишь смахивала их тыльной стороной ладони и продолжала. Казалось, начав рассказ, она уже не в силах остановиться.

– Я была неутешна, я была невменяема, – сказала она. – Я изувечила свою утробу кочергой.

Ахнув, я спрятала лицо в ладонях. Невыносимо воображать такие страдания, и все же ужасные картины сами всплывали перед глазами. Я потянулась к ней, слепо, и вновь сжала ее руку.

– Отец послал за лучшим врачом, и жизнь моя была спасена. Но от моей утробы, Анна, как мне сказали, остались одни лишь шрамы. Мне давали опий – поначалу против боли, а затем, думаю, чтобы не болтала лишнего. И вероятно, я до сих пор блуждала бы во власти пустых грез, если бы не Майкл.

Так я узнала, что Майкл Момпельон не был, как я всегда полагала, потомственным клириком из уважаемой семьи. Его отец и впрямь служил в церкви, однако всего лишь младшим священником. Когда началась гражданская война, Майкл, старший из трех детей, был еще ребенком. Отец его, втянутый в водоворот событий, обратился к пороху и запалу, к сабле и алебарде. Вместо того чтобы вести людей в молитвах, он вел их в сражениях на стороне парламента. Вначале его отряд проявил себя хорошо, однако второй этап войны, наступивший, когда король бежал из плена, оказался для него менее удачным. Кавалеры сокрушили вооруженные силы его прихода и вынесли из его дома все: бронзу, олово, сукно. Спасаясь, отец Майкла бежал за линию боевых действий. На другой день, когда он возвращался домой, его приняли за роялиста и смертельно ранили свои же люди.

Семья оказалась в отчаянном положении, и Майкла, как старшего сына, решено было отослать из дома и устроить на службу. Когда он подрос настолько, что мог выполнять полезную работу, его взяли в поместье отца Элинор, в помощники управляющему. Его первыми учителями были кузнец и бондарь, егерь и крестьяне-арендаторы. Он рос, обрабатывая землю и таская сено, объезжая жеребцов и подковывая кобыл, изучая устройство имения во всех подробностях.

– Вскоре он уже вносил предложения по управлению поместьем. – Голос Элинор окреп: эта глава истории была поводом для гордости. – Благодаря своим способностям он обратил на себя внимание моего отца, и тот дал ему образование. Майкла отправили в лучшую школу, где он показал себя блестящим учеником, а затем в Кембридж. Когда он возвратился, я медленно оправлялась после долгой болезни. Каждый день меня выносили в сад, но я была так поглощена скорбью и раскаянием, что даже не вставала с кресла. Майкл предложил мне свою дружбу, Анна. А позднее – и свою любовь.

На губах ее играла легкая улыбка.

– Он возвратил свет в мой мрачный мир. Он понимал страдание, поскольку испытал его сам. Он водил меня в дома наших арендаторов и учил читать чужие жизни. Он дал мне осознать, что есть горести куда более тяжкие, чем мои, и боль куда менее заслуженная. Он учил меня, что бесполезно убиваться из-за того, чего нельзя изменить, и что искупить можно даже самые страшные грехи. Даже мои, Анна. Даже мои.

Постепенно благодаря его поддержке к ней возвратились силы. Но душевный покой последовал не сразу.

– Сперва его свет освещал мне путь, а затем, когда я привыкла смотреть на мир, озаренный его сиянием, в моей душе тоже зажегся огонек.

Когда мистер Момпельон окончил обучение, они обвенчались.

– Весь мир думает, будто, выйдя за него, я принизила себя, – мягко сказала она. – Но, как ты теперь видишь, это не я пошла на жертву в нашем союзе, а мой дорогой Майкл.

Мы долго сидели неподвижно и смотрели в огонь. Внезапно в очаге треснуло полено, на пол посыпались искры. Тогда Элинор встала – порывисто – и разгладила длинный белый передник.

– А теперь, милая Анна, теперь, когда тебе все известно, скажи, будешь ли ты со мной работать, как прежде?

Я была так ошеломлена ее рассказом, что не могла вымолвить ни слова, а потому просто встала со стула, сжала ее руки и поцеловала их. Как мало, подумала я, мы знаем тех, с кем живем. Разумеется, я не стала бы утверждать, что мне известны чувства и мысли людей, чье положение в жизни настолько отлично от моего. Однако я считала, что, прислуживая в их доме и заботясь об их нуждах, наблюдая их за различными занятиями и в обществе самых разных людей, я по-своему хорошо изучила их. Как мало, как бесконечно мало дали мне эти наблюдения. Теперь стало ясно, отчего мистер Момпельон так силен, столько смыслит в ремеслах и умеет найти общий язык с человеком любого сословия. Отчего Элинор так добра и не спешит осуждать других.

Элинор обняла меня, и я почувствовала, что сделаю ради нее что угодно, о чем бы она ни попросила.

– Вот и славно, – сказала она. – Ведь у нас столько дел. Взгляни-ка сюда. – Она достала из кармана передника мятый свиток. – Я составила список умерших и обозначила их имена на карте деревни. Полагаю, это поможет нам выяснить, как и между кем распространяется зараза.

Моему взгляду предстала наша зачумленная деревня. Бумажки с именами трех с половиной сотен ее несчастных обитателей были приколоты к карте, точно высушенные насекомые. Почти пятьдесят имен были подчеркнуты черным. Я даже не сознавала, что болезнь настигла столь многих. По карте легко было проследить, как зараза перекинулась с моего дома на остальные: вспышка смерти.

Элинор нетерпеливо потянула меня за рукав.

– Взгляни на имена жертв. Что первым бросается в глаза? (Я растерянно смотрела на карту.) Разве ты не видишь? Чума не различает между мужчинами и женщинами, оба пола поровну представлены в нашей сводке. Различие в другом: она забирает самых юных и щадит самых старых. Почти половина умерших не достигли и шестнадцати лет. Остальные – взрослые люди в расцвете сил. И ни одного седого старика. Почему, Анна? Почему? Вот к какому выводу я пришла. Старики наши живут так долго, потому что хорошо борются с болезнями. В этой войне они закаленные бойцы. Так что же нам делать? Мы должны вооружить детей против заразы, сделать их сильнее, снарядить их в бой. Мы пытались исцелять больных, и все напрасно. Из всех, кого поразило поветрие, одна лишь Маргарет Блэквелл протянула дольше недели.

Старуха Маргарет, жена бондаря, слегла одновременно с Сиделлами, и хотя она еще не оправилась, судя по всему, ей суждено было выжить. Но именно поэтому некоторые и вовсе сомневались, что у нее чума. Однако я сама ходила за ней и видела вздутие у нее в паху, видела, как оно прорвалось и наружу потекла гнойная слизь. Кто-то утверждал, что это просто чирей или киста. Вероятно, не желая расставаться с надеждой, я упорно верила, что это чумной нарыв и что Маргарет станет нашей первой выжившей.

– Большинству людей, – продолжала Элинор, – заражение грозит неминуемой гибелью. Наша задача – найти в этой убогой хижине все травы с предохранительным воздействием и сделать из них снадобье для укрепления здоровья.

Остаток утра мы изучали книги, которые Элинор принесла из пасторского дома, выписывая названия растений, что укрепляют хотя бы одну из частей тела, обыкновенно поражаемых чумой. Нудное занятие, ибо книги были на латинском и греческом языках и Элинор приходилось все для меня переводить. Лучшей из них, как мы вскоре обнаружили, был труд некоего Авиценны – мусульманского врача, жившего много лет назад и собравшего свои познания в обширный канон. Когда перечень растений был готов, мы стали перебирать пучки трав, сопоставляя, порой с большим трудом, высохшие листья и корни с описаниями из книг. Затем мы вышли в заснеженный сад посмотреть, нельзя ли выкопать каких-нибудь кореньев, пока окончательно не замерзла земля. К полудню все боевые припасы были собраны. Крапива для укрепления крови. Звездчатка и листья фиалки для легких. Лапчатка против жара. Жеруха для желудка. Корень одуванчика для печени, лопух для гланд и вербена для горла.

Вербену Элинор полагала самой важной. Она называла ее священной травой святого Иоанна и даже прочла молитву, перед тем как мы выкопали корни из земли.

Хвала тебе, вербена, священная трава.

На горе Голгофе нашли тебя сперва.

Излечишь ты недуги, спечешь ты в ранах кровь.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа

Тебя сорву я вновь.

Мы сложили все травы, какие могли унести, в холщовый мешок и приготовились уходить. Я уже собиралась потушить огонь в очаге, но Элинор положила руку мне на плечо.

– А что же с маками, Анна? Что мы будем делать с ними? – Она протянула мне маковые головки. – Решать тебе.

Меня охватила тревога.

– Разве они не пригодятся нам, чтобы облегчить страдания больных? – сказала я, думая в первую очередь о себе, а вовсе не об умирающих.

– Гоуди сознавали, как опасно это растение. Их запасов хватит лишь на несколько тяжелых случаев. Как нам решать, кому помочь, а кому позволить страдать?

Не говоря ни слова, я взяла у нее маковые головки и занесла руку над очагом, но у меня не хватило духу разжать пальцы. Я пробежала ногтем по незрелой головке, и оттуда медленно засочился млечный сок. Я жаждала слизнуть его, почувствовать горечь на языке, а затем – сладостное продолжение. Элинор молча ждала. Мне хотелось заглянуть ей в лицо, но она отвернулась.

Как пережить грядущие дни и ночи? Другого утешения мне не найти, и единственный способ вырваться из этой деревни со всеми ее кошмарами лежал у меня в руке. Но тут я поняла, что это не совсем так. Ведь была еще наша работа. В тот день я сама убедилась, что можно затеряться и в ней. И это будет вовсе не самолюбивое забвение. Изучая травы и применяя их против заразы, мы, вероятно, принесем много пользы. Однако подобный труд требует ясности мысли. Я швырнула маки в огонь. Сок зашипел, головки разорвались, мелкие семена брызнули в разные стороны и смешались с пеплом.

Когда мы наконец затворили за собой упрямую дверь, ветер уже улегся и погода стояла более теплая. Я пообещала себе, что постараюсь оправдать ожидания Элинор. А если не выйдет, теперь я знала, где искать в саду Гоуди бледно-зеленые маковые побеги по весне.

Сравнялся с нисходящими в могилу[25]

Проходя мимо церковного кладбища, мы увидели там мистера Момпельона: без сюртука, широкие рукава белой рубашки закатаны, волосы мокрые от пота. Он рыл могилы. В земле виднелись уже три разверстые ямы, а он меж тем копал четвертую.

Элинор поспешила промокнуть платком его лоб. Он отвел ее руку и отступил назад. С серым от утомления лицом он тяжело оперся на лопату. Элинор взмолилась, чтобы он передохнул, но священник лишь покачал головой:

– Я не могу позволить себе передышку. Нынче надобно выкопать шесть могил, и одна из них для Джона Миллстоуна. (Тем утром почил наш могильщик. Его обнаружил сам мистер Момпельон. Старик лежал с раскинутыми руками, наполовину высунувшись из могилы, которую так и не докопал.) У бедняги не выдержало сердце. Для столь тяжелой работы он был слишком стар.

Глядя на мистера Момпельона, я опасалась, как бы он тоже не испустил дух. Выглядел он из рук вон скверно. Похоже, всю ночь ходил от одного смертного одра к другому. Обещание, что никто не умрет в одиночестве, обернулось для него тяжким бременем. Было очевидно, что, взвалив на себя еще и обязанности могильщика, долго он не протянет. Я прошла на кухню, быстро подогрела полынного пива и принесла его к яме, где мистер Момпельон стоял по пояс в грязи.

– Сэр, не пристало вам рыть могилы, – сказала я. – Позвольте мне привести кого-нибудь из «Горняцкого дворика».

– И кто же согласится прийти? – Прижав ладонь к пояснице, он с гримасой выпрямился. – Горнорабочим и без того туго: тот, кто в срок не добудет означенную меру руды, рискует лишиться горного отвода. Среди фермеров некому молотить хлеб и доить коров. Как можно поручать им эту печальную работу? Те, кому она еще под силу, должны держаться от покойников подальше, чтобы не подхватить заразу.

Так он проработал до наступления темноты. Затем распорядился, чтобы люди несли своих мертвецов. Погребальная процессия была жалким зрелищем. Никто уже не сколачивал для покойников гробы – доски кончились, а новых напилить было некогда. Люди несли трупы близких на руках, а у кого недоставало сил, обвязывали покрывалом и тащили волоком. Майкл Момпельон молился о каждом, затем, при свечах, помогал засыпать могилы землей. Пока он трудился на кладбище, за ним послали еще две семьи, нуждавшиеся в его помощи. Будь моя воля, я бы отложила вести до утра, но Элинор сказала, что это неправильно. Когда ее муж вошел в дом, она подала ему горячей воды и смену белья, а я – питательный ужин. Наскоро поев, он надел сюртук и ускакал прочь, верный своему слову.

– Так продолжаться не может, – сказала я, когда стук копыт стих.

– Я знаю, – ответила Элинор. – Он крепок телом, но дух его, боюсь, еще более крепок. И эта твердость духа толкает его на такие поступки, какие не по силам ни одному мужчине. Поверь, я видела это своими глазами – и во благо, и во вред.

Той ночью священник почти не смыкал глаз, и новый день принес с собой не меньше забот. Утром мы отправились на ферму к Мериллам, где лежал при смерти Джейкоб. Брэнд, живший у Мериллов с тех пор, как они с Мэгги Кэнтвелл возвратились в деревню, отвел пятилетнего Сэта в овчарню – помогать по хозяйству, а также чтобы мальчик не смотрел на страдания отца. Черити, денно и нощно трудившаяся так, как не должна трудиться ни одна десятилетняя девочка, уснула на тюфяке в углу. Пока я стряпала овсяные лепешки детям на ужин, мистер Момпельон тихо беседовал с Джейкобом. Он справился у фермера, не желает ли тот что-нибудь сказать, пока его разум не затуманился, или о чем-нибудь распорядиться.

Лицо Мерилла пылало, каждый вдох давался ему с великим трудом.

– Ваше преподобие, я знаю, негоже бояться смерти, однако ж я ее боюсь. Боюсь, потому что грешил. Жена моя, Моди, вот уже шесть лет покоится в могиле… Я грешил против нее и страшусь наказания…

Придя в сильное волнение, Джейкоб приподнялся в постели, но тотчас зашелся кашлем. Мистер Момпельон помог бедолаге сесть и, приобняв его, уложил его голову себе на плечо, чтобы тот откашлялся. Казалось, священник даже не заметил плевков и харчков на своем сюртуке. Когда приступ прошел, он уложил Джейкоба обратно. Я принесла холодной воды, и, приподняв голову Мерилла, мистер Момпельон приставил кружку к его губам.

Сделав глоток, Джейкоб поморщился от боли.

– Ваше преподобие, вы не знали Моди, ведь она померла, сразу как появился Сэт, а вас тогда еще с нами не было. Моди была славная женщина, славная. Но я ее ни во что не ставил. Заставлял трудиться без продыху, даже когда она была на сносях. Не привечал ни единым ласковым словом, не думал о том, как ей тяжело. Вместо этого я сваливал на нее всю работу, а сам шел в трактир и растрачивал вырученные ею деньги на эль бабенкам, пускавшим меня в свою постель. И когда Господь забрал ее у меня, я знал, что его прогневило мое небрежение. И что я это заслужил. Но теперь, коли он заберет и меня тоже, он накажет не меня, а моих детей. Не хочу я, чтобы Черити, как и ее мать, наспех сосватали какому-нибудь неотесанному юнцу, который еще не понимает, что такое привязанность, что такое долг… А малыш Сэт… Я не хочу, чтобы он попал в работный дом, однако кто же здесь о нем позаботится? Черити способная девочка, но не может же десятилетнее дитя растить брата и управлять фермой…

Майкл Момпельон нежно приложил свою большую ладонь к щеке Джейкоба.

– Тише, я слышу твои печали. – Голос его был кроток и ровен, размерен, как колыбельная. – И вот что я тебе скажу. Не тревожься об ошибках прошлого, которых уже не исправить. Кто дал человеку слабую плоть? Кто сотворил наши желания, наши низменные порывы и возвышенные? Разве не Господь Бог? Разве не он создатель всего? Благодаря ему мы жаждем – жаждем со времен Эдема. Когда мы оступаемся и падаем, он понимает нашу слабость. Разве не поддался соблазну великий царь Давид и разве соблазн этот не подтолкнул его к большому злу? И все же Господь любил Давида и подарил нам, через него, диво псалмов. Любит он и тебя, Джейкоб Мерилл.

Джейкоб, распростертый в постели, вздохнул и закрыл глаза, вслушиваясь в бархатный голос мистера Момпельона.

– Призвав твою жену, Господь покарал тебя, это верно, однако ее он не покарал. О нет! Он увенчал Мод Мерилл венцом праведности. Он освободил ее от трудов и тягостей. Он, Джейкоб, одарил ее безграничной любовью, столь сильной, что вся любовь, недополученная от тебя, была возмещена. Страдания жены твоей давно развеяны – развеяны и забыты. А кроме того, она видела твое раскаяние и знает твои нынешние чувства к ней, поэтому, когда вы встретитесь на небесах, вы сможете взяться за руки в безупречном союзе двух душ, каким и задумывал супружество Господь. Посему не думай больше об этом – а вернее, думай только с радостью.

Что до детей твоих, то почему бы тебе не предоставить заботу о них Всевышнему, любовь которого крепче и неизменнее? А ежели ты не веришь, взгляни: он уже о них позаботился. Разве он не прислал тебе юного Брэнда и разве ты не принял его в свой дом в час нужды? Неужели, Джейкоб, ты не видишь в этом Божьего промысла? Я вижу! Ибо теперь, когда нуждаешься ты, у тебя есть Брэнд. Славный парень, сильный духом, но оставшийся без крова. Сделай его членом своей семьи, Джейкоб, чтобы он остался в твоем доме, и ты подаришь Черити с Сэтом старшего брата, способного их опекать.

Пальцы Джейкоба сжали руку мистера Момпельона, морщины на лбу разгладились. Он попросил священника записать его последнюю волю, чтобы закрепить за Брэндом кое-какие права, и тот достал пергамент, который с некоторых пор всегда носил с собой, поскольку его теперь часто просили составлять завещания. Занятие это отняло много времени. Джейкоб стремительно угасал, голос не слушался его, и ему с трудом удавалось собраться с мыслями, но терпение мистера Момпельона было безгранично. По его ясным и связным ответам никак нельзя было догадаться, что он с самого рассвета навещает умирающих. Когда пришло время подписывать завещание, он подозвал меня поближе, и в моем присутствии Джейкоб Мерилл слабой рукой начертал кривой крестик возле ровной подписи мистера Момпельона. Лишь взяв документ в руки, чтобы промокнуть и убрать в безопасное место, я заметила в нем признаки воспаленного от усталости ума.

Во имя Господа, аминь. Я… (И дальше, в минуту помутнения, мистер Момпельон написал собственное имя, затем замалевал его и приписал имя фермера.) Я, Джейкоб Мерилл, йомен из графства Дерби (тут разум вновь подвел священника, и он оставил пустым место для даты – вероятно, потому, что не смог ее припомнить)… дня, пребывая в слабом здравии, однако в твердой памяти, выражаю мою последнюю волю и мое завещание следующим образом. Во-первых, передаю мою душу в руки Бога, моего Творца, уповая, что буду приобщен к жизни вечной за заслуги Иисуса Христа, моего Спасителя. Во-вторых, завещаю мой участок, дом, землю, вещи и прочее имущество, движимое и недвижимое, одушевленное и неодушевленное, коим Господу было угодно меня наделить, моему сыну Сэту, моей дочери Черити и Брэнду Ригни, прежде служившему в Бредфорд-холле, коего я назначаю моим наследником наравне с родными детьми в надежде, что он останется жить с ними в качестве брата и опекуна.

Я не стала говорить мистеру Момпельону, что он забыл написать число, – не пристало служанке читать личные завещания. Вряд ли он передал бы его мне, если бы знал, что я обучена грамоте. Право, я вовсе не собиралась читать эти строки, глаза сами пробежались по ним, прежде чем я промокнула документ и по просьбе Джейкоба убрала в жестяную коробку. Меж тем в углу пошевелилась Черити. Я подогрела ей кёдла[26] и наставила, как доделать похлебку, которую я начала варить. После этого мы с мистером Момпельоном удалились.

Элинор встретила нас с обеспокоенным видом. Еще два трупа ожидали погребения. Мистер Момпельон со вздохом скинул сюртук и, даже не подкрепившись, ушел на кладбище.

Тогда я решила, что пора уже забыть о гордости и набраться смелости. Ничего не сказав Элинор, я отправилась к дому отца в надежде в столь ранний час застать его трезвым. По счастью, Эфра с детками по-прежнему были здоровы, хотя младшие, как всегда, выглядели недокормленными, ведь отец и Эфра больше любили само действо, приводящее к появлению детей, чем заботу о них.

У старшего, Стивена, на щеке виднелся багровый рубец; нетрудно было догадаться, откуда он взялся. У меня с собой были целебные травы, и я научила Эфру, как приготовить укрепляющее снадобье, которое придумали мы с Элинор. Пока мы беседовали, отец, еще не встававший, закопошился в постели. Наконец он поднялся на ноги и, проклиная раскалывающуюся голову, спросил, не принесла ли я и ему целебного средства. Я бы ответила, что лучшее лекарство против его недуга – это умеренность, однако в тот день мне было от него кое-что нужно, и, не желая его злить, я прикусила язык.

Обратившись к отцу с почтением, которого он не заслуживал, я объяснила, какое затруднение возникло у Момпельонов, и, всячески расхваливая его силу и мощь, попросила о помощи. Как я и ожидала, он крепко выругался и сказал, что у него и своей работы хватает, а моему «преподобному пустослову» будет полезно запачкать белы ручки. Тогда я предложила ему выбрать лучшего ягненка из моего стада для воскресного обеда и посулила еще одного на будущей неделе. Условия были чрезвычайно выгодны, и, хотя отец мой чертыхался, торговался и стучал кулаком по столу так, что дребезжала посуда, в конце концов мы пришли к соглашению. Так я купила мистеру Момпельону передышку от работы могильщика. Что ж, подумала я, хотя бы голодным деткам Эфры достанется по куску мяса.

К исходу зимы я так измоталась, что чувствовала себя бесплотным духом. Во мне нуждались ежечасно. И это вовсе не преувеличение, ибо порой моя помощь требовалась днем и ночью. Спала я урывками – у постели умирающего или на табурете, спиной к стене, на кухне пасторского дома.

На Масленичной неделе я помогла Кейт Тэлбот произвести на свет здоровую девочку и, укладывая младенца на руки матери, понадеялась, что отныне Кейт не будет так горевать о покойном муже. Неделю спустя я была повитухой у Лотти Мобрей – никогда прежде не видела, чтобы роды проходили так быстро и легко, как у этой бедной, глуповатой женщины. Каждый день давал нам свежий повод благословлять графа Девонширского. Он продолжал снабжать нас продовольствием, как и обещал, когда мы дали клятву не покидать деревни. Каждый день возчики отгружали поклажу у межевого камня или у мелкого родника, который мы прозвали Источником Момпельона. Без этих поставок люди вроде Кейт Тэлбот, кормившейся за счет мастерства супруга, или Лотти Мобрей и ее мужа Тома, едва сводивших концы с концами даже в хорошие времена, несомненно, умерли бы с голоду. Но от Бредфордов, укрывшихся в Оксфордшире, от кого можно было ожидать хоть какого-нибудь знака внимания, от них мы не получили ни подачки, ни даже доброго слова.

Пасторская кухня, окутанная ароматными парами, походила теперь на жилище алхимика. Из мелко нарезанных листьев на выскобленный стол сочился зеленый сок, окрашивая беленое дерево травянистым цветом. Каждое мое утро начиналось с ритмичного стука ножа, и музыка эта воплощала для меня надежду на исцеление. Элинор, и прежде немного разбиравшаяся в травах, теперь до красноты в глазах сидела над книгами, стремясь расширить свои познания.

В основном, однако, мы учились на опыте, сперва одним методом, затем другим извлекая полезные свойства растений. Часть листьев я помещала в скользкие, тягучие масла, часть – в резко пахнущее спиртное, часть – в обыкновенную воду. Затем я смотрела, какой способ даст лучший результат. Элинор часто трудилась рядом со мной, и дубильные вещества так въедались в ее нежную кожу, что порой казалось, будто на руках у нее коричневые перчатки. Заливая сухие травы кипятком, мы изготовляли отвары, а если они получались слишком горькими, добавляли густого меда, превращая их в сиропы. Некоторые отвары мы выпаривали, чтобы получить сильнодействующие экстракты, поскольку обнаружилось, что многие люди охотнее выпьют малую дозу лекарства, чем большую. Затем я вновь бралась за нож – измельчать корни, выдернутые из замерзшей земли. Некоторые я настаивала на растительных маслах. Когда мне казалось, что корни отдали всю свою целительную силу, я погружала руки в шелковистую мякоть и вмешивала в нее кусок пчелиного воска, чтобы получить успокоительную мазь для чумных нарывов. У наших трудов было двойное назначение: во-первых, облегчить муки больных, а во-вторых – и это было куда важнее, хотя за результат мы не ручались – укрепить защиту здоровых.

Готовые снадобья мы раздавали жителям деревни, а заодно показывали, где найти и как распознать дикорастущие травы, которые следует есть для поддержания здоровья. Мы многое узнали о лечении самых распространенных недугов и увечий, и, хотя нам не хотелось отвлекаться от нашей основной задачи, к нам все чаще обращались за лекарствами, которые прежде изготовляли Гоуди. Постепенно мы перенимали их знания: если смешать коровяк и руту, миррис душистую и горчичное масло, получится отменный сироп от кашля; отвар из ивовой коры снимет боль и жар; из толченых листьев буквицы выйдет добрая мазь для заживления порезов и царапин. Несомненно, приносить людям облегчение и утешение, исцеляя их от мелких недугов, – благодарный труд.

Однако самого заветного надо было подождать. Мы знали, что пройдет много недель, прежде чем можно будет судить, убавилась ли смертность в деревне. Дни становились все длиннее, и мы подолгу задерживались у Гоуди, осваивая планировку сада, изучая мешочки с семенами и подготавливая почву для посадки новых укрепляющих трав.

Лишь по воскресеньям вырывались мы из круговерти садоводства и собирательства, приготовления и врачевания. И из всех дней недели этого дня я страшилась более всего. Некогда любимый, он стал мне ненавистен, ведь именно по воскресеньям, в церкви, по пустующим скамьям и отсутствию знакомых лиц, становилось очевидно, сколь тщетны наши попытки остановить разгул болезни. А впрочем, были среди нас и новые лица. Преподобный Стэнли начал посещать службы с тех самых пор, как мы принесли воскресную клятву, и в последующие недели Биллингсы и некоторые другие нонконформисты последовали его примеру. Они пели не все гимны и не читали Книгу общих молитв, однако уже то, что они собирались вместе с нами, было истинным чудом, и не одна я этому радовалась.

Майкл Момпельон покорился неизбежному и объявил о закрытии церкви в первое воскресенье марта. В то утро, сжимая побелевшими пальцами деревянный бортик кафедры, он напрягал последние силы, чтобы держаться прямо. Элинор еще некоторое время назад настояла, чтобы я пересела на ее скамью, – по ее словам, в доме священника я теперь была как родная. С нашего места видно было, как по его утомленному телу пробежала дрожь, а на лице залегли морщины.

– Дорогие друзья, – нетвердо произнес он. – Последние месяцы Господь сурово испытывал нас. Вы храбро встретили эти испытания, и, поверьте, вы будете вознаграждены. Я смел надеяться, мы все надеялись, что они не будут столь долгими и тяжкими. Но кто дерзнет сказать, что ему ведомы пути Господни? Кто в силах понять его сложный, великий замысел? Ибо Господь не действует явно, он не всегда указывает нам на свои намерения, но остается в тени, и мы должны искать лица его и молиться, чтобы он в своем милосердии нам его показал. Возлюбленные, не забывайте о великой любви и нежности Всевышнего. Ибо каждый из вас, кто любит детей своих, знает, что порой забота проявляется и путем причинения боли. Только нерадивый отец позволит детям расти, не направляя их при помощи наказания. И все же хороший отец в такие минуты не хмурит брови во гневе, а делает необходимое с любовью в глазах, в надежде, что дитя исправится.

Он опустил взгляд, собираясь с силами.

– Дорогие друзья, вскоре Бог пошлет нам новое испытание – возможно, самое тяжкое из всех. Ибо вскоре начнется потепление, а зараза эта, как мы знаем от тех, кто когда-то с ней сталкивался, зараза эта подпитывается за счет тепла. Можно молиться, можно надеяться, что она уже отбушевала, но рассчитывать на это нельзя. Возлюбленные друзья мои, мужайтесь: возможно, впереди нас ждут еще более темные времена. И мы должны быть к ним готовы.

В полупустом зале слова его встретили стонами и вздохами. Кто-то разрыдался. Объявив, что церковь необходимо закрыть, мистер Момпельон и сам в изнеможении заплакал.

– Не отчаивайтесь! – Он постарался улыбнуться. – Ибо церковь – это не только здание! Наша церковь останется с нами, только теперь она будет посреди Божьего творения. Мы будем встречаться и молиться под небесным сводом, в лощине Каклетт-Делф, где птицы станут нашим хором, камни – нашим алтарем, деревья – нашими шпилями! Там, друзья мои, мы сможем стоять на безопасном расстоянии друг от друга, чтобы больные не заражали здоровых.

Хотя говорил он с воодушевлением, когда пришла пора сообщить новость, которая будет для нас самым тяжким ударом, лицо его побелело.

– Возлюбленные, мы должны закрыть не только церковь, но и церковное кладбище, ибо мы уже не поспеваем хоронить мертвецов, а с наступлением теплой погоды то, что сейчас неприглядно, станет небезопасно. Мы должны взять на себя мрачную задачу погребения своих близких – как можно скорее и в любом пригодном месте…

Послышались жалобные стоны и испуганные крики: «Нет!»

Мистер Момпельон вскинул руки, прося тишины.

– Возлюбленные, я знаю, чего вы боитесь. Поверьте, я знаю. Вы боитесь, что Господь не найдет тех, кто покоится на неосвященной земле. Вы боитесь навеки потерять своих близких. Но сегодня, уверяю вас, вы освятили всю деревню! Вы освятили ее своей жертвой! Господь найдет вас! Он призовет вас к себе! Он – Добрый Пастырь и не бросит даже заблудших овец!

Для мистера Момпельона это было уже слишком. Он попытался опереться о бортик кафедры, но руки соскользнули. Силы покинули его. Он повалился на пол без чувств.

Мы с Элинор бросились к нему под вопли и плач прихожан. Не знаю, что случилось бы дальше, если бы вперед не выступил преподобный Стэнли. Голосом, не вяжущимся с его преклонными летами, он пророкотал:

– Тихо!

Проповедь, которую он прочел в наступившей тишине, перенесла меня в детство. Это было резкое разоблачение суеверий и восстание против заветов папистов, еще не искоренившихся из наших сердец.

– Если у вас умерла корова и вы схоронили ее в поле, станете ли вы вспахивать это место на будущий год, забыв, где ее закопали? Нет! Ни один хороший фермер не допустит такой ошибки. Так что же, если вы схороните любимое дитя, разве не будете вы помнить до конца своих дней, где его погребли? Да, скажете вы, конечно. Можно ли такое забыть? Так откуда берутся эти глупые мысли, что Господь Всемогущий, бесконечно мудрый и всевластный, не сумеет найти могилы – могилы своей паствы, могилы своих детей, которые мы вырыли у себя во дворах, не имея иного выхода?

Прекратите свой жалкий плач! Воспряньте духом! Спойте псалом восемьдесят семь, вспомните, что не вас одних подвергал Господь испытаниям. Затем ступайте с миром и на другое воскресенье приходите в Каклетт-Делф.

Опираясь на плечо Брэнда, вовремя пришедшего на подмогу, мистер Момпельон, едва живой, сошел с кафедры как раз в тот миг, когда исполненные печали голоса затянули самую отчаянную молитву об исцелении от болезни:

Господи, Боже спасения моего!

Днем вопию и ночью пред Тобою…

Я сравнялся с нисходящими в могилу…

Ты удалил от меня знакомых моих,

Сделал меня отвратительным для них;

Я заключен, и не могу выйти…

Двери церкви гулко захлопнулись за нами, заглушая скорбное пение. Но мистер Момпельон, по-прежнему опираясь на Брэнда, слабым, хриплым голосом продолжал молиться:

Рано утром молитва моя предваряет Тебя.

Для чего, Господи, отреваешь душу мою,

Скрываешь лице Твое от меня?

Зайдя в дом, мы поняли, что мистеру Момпельону не подняться на второй этаж. Мы с Элинор принесли из спальни теплые покрывала и расстелили их на полу в гостиной. Когда Брэнд укладывал его на эту самодельную постель, священник все еще бормотал:

Несу ужасы Твои и изнемогаю.

Надо мною прошла ярость Твоя,

Устрашения Твои сокрушили меня.

Затем он повернулся на бок и наконец отдался во власть глубокого сна изможденного человека.

На другой день, узнав, что еще двое лежат при смерти, мистер Момпельон поднялся с постели и отправился к ним. Однако вести иного толка, касавшиеся живых, мы с Элинор от него утаили. Вокруг было столько смерти, что никто уже не думал о будущем, и житейские хлопоты, прежде занимавшие наши мысли, были позабыты. Но в последнее время меня все больше тяготила судьба одного ребенка – семилетней девочки по имени Мерри Уикфорд.

Уикфорды, молодая семья квакеров с тремя детьми, поселились в старом заброшенном доме на окраине деревни около пяти лет тому назад. Прежде они держали ферму на арендованных угодьях, но из-за своей необычной веры подверглись гонениям, и хотя нельзя сказать, что в нашей деревне им оказали радушный прием, здесь, по крайней мере, никто не поджигал их сено и не травил кур, как это было, по слухам, на прежнем месте. До прошлого лета они жили очень бедно. Но однажды ночью, когда Джордж Уикфорд ходил туда-сюда по двору, горестно размышляя, как прокормить семью, меж звезд белой вспышкой пронесся огромный огненный дракон. По местному поверью, дракон в ночном небе укажет путь к залежам руды. Не дожидаясь утра, Уикфорд поспешил через вересковые пустоши по следам чудесного видения. К рассвету он вырыл крест в земле, чтобы заявить права на участок, заготовил семь бревен для ворота и уже остругивал сучья на распорки. Вот уже тысячу лет закон гласит, что любой горняк может таким способом застолбить месторождение на чьей угодно земле. До исхода девяти недель он должен предъявить бергмейстеру блюдо руды, и после этого уже никто не отнимет у него отвода, покуда он будет исправно платить Короне означенную меру, известную как «блюдо короля»[27].

Джордж Уикфорд, жена его Клит и трое их детей трудились не покладая рук, закладывая шахту, которую они назвали «Огненный Дракон». На первых порах они лишь скребли почву худо починенными вилами и лемехом[28]. Другие горняки, хоть и сами не пренебрегали небесными знамениями, смеялись над юным Уикфордом: ничто на поверхности земли не указывало на наличие свинца в недрах, и никогда здесь не проводили работ. Однако Уикфорду суждено было смеяться последним: задолго до означенного срока ему удалось добыть блюдо свинца – и не одно. Оказалось, он застолбил трубчатую жилу. Жилы эти представляют собой полости с минеральными отложениями, где некогда протекали подземные воды, и бывают невероятно богаты рудой. Найти их непросто, ведь они ничем не выдают себя на поверхности, так что, по всеобщему мнению, Уикфорду несказанно повезло.

Это было до чумы. Джордж Уикфорд одним из первых пал жертвой болезни. Затем она унесла его старшего сына, крепкого мальчика двенадцати лет. Клит и двое младших пытались сами добывать руду, пока второй мальчик тоже не захворал. Ухаживая за сыном и сама слабея день ото дня, Клит не сумела, как того требовал закон, предъявить блюдо руды по истечении трех недель. Дэвид Бертон, горняк, живший по соседству, воспользовался случаем и сделал на валу ворота первую зарубку. Этим поступком он вызвал в деревне горячие споры: одни осуждали его, считая, что сейчас не время наживаться за чужой счет, другие оправдывали, говоря, что закон есть закон, да и потом, это далеко не первый раз, когда несчастье поставило под угрозу чей-либо отвод. Интересно, думала я, если бы Уикфорды ходили в нашу церковь, отнеслись бы к ним с боґльшим сочувствием? А впрочем, если уж откровенно, я и сама не знала, кто прав. После смерти Сэма я понимала, что потеряю отвод, и не ожидала ничего иного. И все же новые времена требовали от нас стольких жертв, что можно было заодно пожертвовать и старой традицией.

На исходе шестой недели Дэвид Бертон сделал вторую зарубку – и в тот же самый день Клит Уикфорд проводила младшего сына в могилу. Снова пошли толки. Говаривали, потрясение ускорило ее собственную смерть, ибо никогда прежде мы не видели, чтобы недуг так стремительно унес жизнь. Еще утром она хоронила сына и с виду была вполне здорова, а к вечеру сама лежала в могиле, вся в багровых отметинах. В живых осталась только маленькая девочка, Мерри, чье имя казалось теперь жестокой шуткой. Она всегда была весела и добродушна, даже когда Уикфорды числились среди самых бедных семей в округе, и горько было видеть, как она потеряла всю родню. Хуже того, поскольку, кроме шахты, у Джорджа Уикфорда почти ничего не было, девочка осталась в ужасно стесненных обстоятельствах. Уикфорд был человек благоразумный, потому первую же прибыль от выработки он пустил на новые орудия, а также на хорошую еду и добротное платье для жены и детей, которые так долго были этого лишены. Однако настоящие богатства все еще крылись в недрах земли, и вскоре стало очевидно, что если никто не добудет от ее имени блюда руды, то Мерри все потеряет. День за днем я досаждала всем знакомым горнякам, уговаривая их сделать доброе дело ради сироты. Но даже лучшие из них считали, что обязаны стать на сторону Дэвида Бертона, своего собрата, а не ребенка из пришлой семьи иноверцев, чей отец не так уж давно вступил в ряды горняков. Недели шли, надежда на удачный исход таяла, и вот между девочкой и безрадостным будущим в работном доме стоял один последний день.

О чем я только думала, когда заговорила об этом с Элинор? Или, вернее, чему я удивлялась, услышав последовавшее предложение?

– Тебе знакомо горное дело, Анна. Мы вместе добудем для девочки блюдо руды.

Затея эта пришлась мне по душе еще меньше, чем просьба быть повитухой у Мэри Дэниел. Я боялась копей задолго до того, как они забрали моего Сэма. Я не создана для темных, склизких, затхлых нор. Я люблю то, что живет и растет на поверхности, и у меня нет никакой охоты исследовать полое нутро наших земель. Обыкновенно чужое ремесло вызывает у меня любопытство, однако я никогда не просила Сэма взять меня с собой в шахту. Возможно, он бы и не согласился. Хотя он ни в чем мне не отказывал, горняки – народ суеверный, и многие из них убеждены, что на каждой выработке живет эльф, готовый приревновать хозяина к жене и дочерям.

На лице Элинор появилось хорошо знакомое мне выражение. Трудно передать словами, какая твердость сквозила в ее тонких чертах. Я читала, что греки так искусно работали с мрамором, что он как будто дышал. Если верить книгам, камень в их творениях можно было принять за нежную плоть. Пытаясь представить нечто подобное, я всегда вспоминаю лицо Элинор в те мгновения, когда она готовилась настоять на своем. Как бы то ни было, теперь я знала, что мы отправимся на шахту Уикфордов, хочется мне того или нет.

Выдвинулись мы рано, ведь дорога была неблизкая. Я слышала, как Элинор сказала мистеру Момпельону, сидевшему в библиотеке, что мы идем за целебными травами. Когда она вышла от него, ее матовая кожа вся пылала. Она поймала мой взгляд, и рука ее взметнулась к порозовевшей шее.

– Мы, Анна, и впрямь возьмем мешочки и будем собирать травы, что встретятся нам по пути. – Было заметно, каких усилий ей стоит малейшее притворство, даже ради душевного покоя мужа. – Ты же знаешь, – добавила она, – если наш замысел раскроется, он настоит на том, чтобы сделать всю работу самому. Тут ему и наступит конец.

Сперва мы зашли к Мерри Уикфорд, чтобы посвятить ее в наши планы. Когда мы показались на узкой тропинке, ведущей к ее дому, девочка выскочила во двор, сияя от радости, и я сказала себе, до чего же странные настали времена, если такому маленькому ребенку дозволено жить одному, без присмотра. Я не раз думала, не лучше ли взять ее к себе, однако решила этого не делать. Какой бы одинокой и беспорядочной ни была ее жизнь в отдалении от деревни, для нее это было безопаснее, чем постоянное соседство с зачумленными.

Как ни странно, Мерри хорошо справлялась и одна. Здоровая и румяная, с ямочками на щеках и подбородке, она скакала вокруг нас, и ее темные кудряшки забавно подпрыгивали. На столе виднелись остатки завтрака – горшочек топленого сала, которое, судя по следам на скользкой белой глади, ели прямо руками, выпитое яйцо и надкусанная, как яблоко, луковица. Грубая пища, но питательная.

Когда мы прошли в дом с земляными полами, Мерри поспешила убрать со стола и учтиво пригласила нас присесть. Ее самообладание поражало, и я пожалела, что никогда не искала дружбы ее родителей. Должно быть, они были достойными людьми, раз сумели привить хорошие манеры столь маленькому ребенку.

Элинор занимали сходные мысли.

– Твоя матушка, Мерри, очень бы тобой гордилась, увидев, какая ты храбрая и как славно со всем управляешься.

– Вы находите? – сказала та, глядя на Элинор серьезными темными глазами. – Благодарю вас. Я верю, что матушка все еще приглядывает за мной – и батюшка, и братья тоже. Я нахожу в этом большое утешение, и мне не так одиноко. Благодарю вас, сударыни, что вспомнили обо мне в этот день, ибо мне нелегко пережить потерю шахты в одиночку.

– Быть может, ты еще ничего не потеряешь, – вырвалось у меня. Теперь я была рада, что Элинор убедила меня помочь девочке.

– Во всяком случае, – вставила Элинор, – мы на это надеемся.

Узнав, что мы здесь не просто так, а с намерением спасти шахту, Мерри пришла в совершенный восторг. Смелости ей было не занимать: она непременно хотела пойти с нами и внести свою лепту.

– Хорошо, Мерри, ты будешь помогать нам, как помогала родителям, – сказала я. – Наверху для тебя найдется много работы. Ты станешь принимать у нас руду, отделять ее от пустой породы и промывать, чтобы очистить от глины. Когда наберется блюдо, ты нас кликнешь. И смотри, чтобы блюдо было полное. Дэвид Бертон и так полагает себя хозяином «Огненного Дракона», уж он-то обяжет бергмейстера проследить, точно ли исполнен закон.

Мерри кивнула: размеры королевского блюда были ей хорошо знакомы. Элинор, ни разу его не видевшая, была озадачена. Я пояснила, что блюдо рассчитано на такое количество руды, какое может поднять в руках средний человек.

Мерри принялась взволнованно убеждать нас, что уже спускалась в шахту и будет нам хорошим проводником. Элинор готова была поддаться на уговоры, но я быстро отвела ее в сторонку. Одно дело – спускаться в забой с родителями, знающими там каждый камень, прошептала я, и совсем другое – блуждать в темноте с такими несведущими рудокопами, как мы. «Я желаю помочь девочке, Элинор, а не схоронить ее!» Элинор согласилась со мной и ласково сказала Мерри, что она нужна нам наверху, на случай, если что-то пойдет не так и к полудню мы не выберемся на поверхность. Тогда и только тогда, подчеркнула Элинор, она должна будет сбегать в пасторский дом и рассказать обо всем мистеру Момпельону.

После смерти Сэма я завернула его орудия в промасленную тряпицу и убрала подальше, намереваясь подарить их какому-нибудь нуждающемуся горняку. Уикфорды подошли бы как нельзя лучше, подумала я с щемящим сердцем, однако в ту пору, когда они нашли свою жилу, я была так поглощена собственными печалями, что напрочь забыла о лежавших без дела орудиях. Теперь же, разворачивая тряпицу, я ощутила их тяжесть. На память пришли большие, в шрамах, кулаки Сэма и твердые мускулы на его руках. Как же я управлюсь с этими инструментами? Окинув взглядом весь набор, я достала три главных орудия добытчика свинца: кирку, молот и клин.

Уикфорды поначалу были так бедны, что могли позволить себе лишь самое простое орудие. Изогнутое, с длинным зубцом и обухом на конце, оно служило и молотом, и киркой. Орудие это – легкое, но не такое действенное – достанется Элинор. Я велела Мерри найти кожаные штаны и жилеты, предохранявшие ее отца и брата против сырости в забое. Старые вещи Сэма, которые все равно бы болтались на мне, после несчастного случая сделались непригодны. Когда я готовила его к погребению, мне пришлось по клочкам извлекать материю из раздавленной плоти.

У Элинор был такой тонкий стан, что одежда старшего сына Уикфордов пришлась ей впору. Я надеялась, что в этих вещах нет зародышей чумы. Роба Джорджа Уикфорда сгодится для меня: бедность не дала ему располнеть. Ножницами для стрижки шерсти я укоротила штанины на треть, затем вырезала несколько дырок на поясе и продела через них веревку, чтобы штаны не спадали. Жилет был явно широковат, но это меня не беспокоило. Шляпы мы тоже взяли, прочные, кожаные, с широкими полями для сальных свечей, которые будут освещать нам путь во тьме и освободят наши руки.

Глядя на Элинор в горняцкой робе, я вновь подивилась тому, какие странные события принес этот год. Угадав мои мысли, она рассмеялась:

– Все эти знатные предки, смотревшие на меня с портретов, все эти элегантные дамы в шелках и представительные господа с лентами через плечо… Что бы они сказали, увидев меня теперь?

Я не стала говорить ей, что сказал бы мой Сэм. «Ты, женщина, видать, повредилась умом, коли такое задумала». Ему бы точно было не до смеха.

Впрочем, никто, кроме Мерри Уикфорд, нас не видел, а ей мы вовсе не казались посмешищем. Она смотрела на нас горящими глазами, ведь мы были ее единственной надеждой. Когда мы были готовы, она повела нас на выработку. Я брела за ней следом, воображая, что ждет нас впереди, и ноги мои налились свинцом. При одной мысли о спуске в забой, о тесном пространстве без воздуха у меня занялся дух, будто я уже была под землей, а не в поле с медвяным запахом вереска.

Уикфорд хорошо потрудился над стволом шахты. Сколько бы местные ни сетовали на квакеров и их странную веру, никто не мог отрицать, что, взявшись за какое-либо ремесло, они все делают на совесть. Устье было облицовано известняковыми плитами, вниз вели прочные деревянные распорки. Однако стены ствола, как и в большинстве шахт, были влажными от сырости, а из трещин пробивались мхи и папоротники. С поверхности не разглядишь, глубоко ли уходит ствол и где начинается жила, но чем дольше мешкать, тем труднее будет решиться, сказала я себе и, свесив ноги, нащупала первую распорку.

Спустившись ярдов на двенадцать, я очутилась на небольшой площадке, откуда отходил вниз еще один ствол. Уикфорд благоразумно расширил площадку на шесть-семь ярдов, чтобы легче было переправлять наверх ведра с рудой. Когда я начала спускаться по второму стволу, меня окутала кромешная тьма. Я зажгла свечу, капнула салом на поля шляпы и закрепила ее там. Пламя прыгало и подрагивало, пока я медленно продвигалась вниз. Мерри говорила, что я увижу вход в пещеру у подножия второго ствола, и она оказалась права. На миг я представила, что почувствовал Уикфорд, обнаружив эту сокровищницу. В мерцающем свете видно было, где он отбил породу, чтобы расширить проход. Я без труда пролезла внутрь. Пол пещеры резко уходил вниз и был такой скользкий, что не прошло и минуты, как я упала, больно ударилась и поцарапала ладонь. Сидя в грязи, я ощутила, какой затхлый в пещере воздух, хотя выход на поверхность совсем недалеко, и во мне всколыхнулась тревога. Было холодно, но от страха я вся вспотела – кожу пощипывало, словно от тысячи маленьких иголок. Ужас разливался по телу. Дыхание сделалось шумным и прерывистым. Но тут подоспела Элинор, и я почувствовала на спине ее ладонь.

– Все хорошо, Анна, – прошептала она. – Здесь можно дышать. Здесь есть воздух. Обуздай свое воображение и не поддавайся тревоге.

Как только я поднялась на ноги, у меня вновь померкло в глазах, и я вынуждена была сесть обратно. Элинор продолжала говорить со мной, ласково, но твердо, и велела дышать в такт ее дыханию. Вскоре голова моя прояснилась, и я готова была идти дальше. Мы стали медленно продвигаться по скользкому полу – то пригнувшись, то, если кровля была низкой, на четвереньках, а то, если глыбы грозно нависали над головой, на животе.

Наконец в мерцающем пламени свечей мы увидели стену со сколотой породой и пошли вдоль нее, следуя направлению работ. Перед нами предстала высеченная на камне история угасания рода: сначала забой разработали весьма тщательно, вся руда была отколота, и места, которых касалась кирка Джорджа Уикфорда, гладко переливались в тусклом свете. Дальше удары сделались слабыми и неумелыми – это Клит с сыном продолжали работу одни. Добравшись до последних следов кирки, мы с Элинор опустились на колени, разложили перед собой орудия и бок о бок принялись за дело. Работа требовала таких усилий, что страхи на время вылетели у меня из головы. Я всю жизнь трудилась в поте лица: таскала воду, заготавливала сено, рубила дрова. Даже и не припомню, сколько раз я гналась за барашком и ловила его за заднее копытце, а в прошлом году я в одиночку остригла все свое поголовье, начав на рассвете и управившись к полудню. Но отрывать камень от камня – иной труд, и мне сроду не доводилось делать ничего тяжелее. Через полчаса у меня уже дрожали руки. Элинор, должно быть, пришлось еще хуже. Она быстро выбилась из сил, и чем дольше мы работали, тем больше времени ей требовалось на отдых после каждого удара. В конце концов удар пришелся по пальцу, и она вскрикнула от боли. Увидев, что у нее почернел ноготь и пошла кровь, я хотела было помочь ей, но она лишь махнула рукой и попросила меня не прерываться, а сама обвязала ушибленный палец платком и тоже возвратилась к работе. Она замахивалась снова и снова, медленно, а лицо ее, грязное и мокрое от пота, выражало твердую, точно камень, решимость. Ее хриплое дыхание вселяло в меня такой ужас, что я лишь радовалась, когда его заглушал стук железа о камень.

Мне же наибольших усилий стоило сдерживать тревогу. Я старалась уделять все внимание работе и не замечать ни склизкого мрака стен, надвигавшихся и отступавших в трепещущем пламени, ни мертвого воздуха с таким привкусом, будто из него давным-давно выкачали все хорошее, ни тяжести почвы и породы, нависших над моей головой. Каждый удар киркой отдавался дрожью в костях и даже в зубах. Много, много ударов ушло на то, чтобы сделать трещину достаточной ширины, чтобы туда можно было вогнать клин. Замахиваясь тяжелым молотком, я принялась со всей силы бить по клину в надежде отколоть сразу несколько больших кусков породы. Однако чаще всего удары приходились плашмя или же молот соскальзывал с клина, сбивая его в холодную хлябь, так что мне приходилось нашаривать его и начинать заново. Клин сделался скользким, а руки у меня онемели от холода, поэтому с течением времени мои умения ничуть не улучшились, а замерзшие пальцы все меньше подчинялись мне. Спустя несколько часов я готова была плакать от боли и досады, ведь, невзирая на все наши усилия, куча руды с породой у наших ног выросла лишь на несколько дюймов.

Элинор первой заговорила о том, чего самой мне сказать не хватило духу. За все время ей удалось отбить лишь горстку камней. Усевшись возле стены, она разжала кулак, и кирка со звоном упала на пол.

– Так мы не добудем блюдо руды к исходу дня, – раздался в тишине ее шепот.

– Я знаю, – ответила я, растирая ноющие плечи и разминая озябшие пальцы. – Глупо было думать, будто мы за день выучимся ремеслу, которое сильные мужчины осваивают годами.

– Как мы покажемся девочке на глаза? – сказала Элинор. – Я не вынесу ее разочарования.

Я долго молчала, раздумывая, что ей ответить. Разумеется, неудача меня огорчила, однако в глубине души я радовалась, что Элинор готова забросить эту проклятую затею. Малодушие победило. Я молча собрала орудия, и мы возвратились к шахтному стволу. Руки мои так устали, что я едва смогла взобраться по лестнице, и, жадно глотая свежий, холодный воздух, я сказала себе, что в таком изнуренном состоянии у нас бы все равно ничего не вышло, даже будь я с Элинор до конца откровенна.

При виде Мерри в душе у меня все перевернулось. Сколько надежды было в ее взгляде, когда мы вылезли из шахты! Но лишь только она увидела, как мало мы добыли руды, улыбка исчезла с ее лица и губы ее задрожали. И все же она не расплакалась, а совладала с собой и горячо поблагодарила нас. Я устыдилась собственной трусости.

– Есть и другой способ добыть руду, – сказала я. – Сэм разбивал так толщу аргиллита на своей выработке. Но в конце концов именно это его и погубило.

Я рассказала все, что мне было известно, о том, как огонь и вода, две противоположности, если их укротить, способны выполнить работу сразу множества человек.

Прислонившись к вороту, Элинор закрыла лицо израненными руками. Долгое время она оставалась неподвижной.

– Анна, нынче каждый на волосок от смерти. Если мы не погибнем сегодня, велика вероятность, что это случится завтра, от чумы. Думаю, следует рискнуть… Если только ты не против.

Мерри встревожилась. Дети горнорабочих хорошо знают, чего боятся их родители. А с пожогами связано много страхов. Из-за дыма и мертвого воздуха в забое можно задохнуться. Из трещин может хлынуть вода, скрытая в недрах, и затопить всю шахту. Или, как произошло с моим Сэмом, сами кости и сухожилия земли могут не выдержать натиска огня и, вместо того чтобы высвободить руду, обрушат на горняка всю свою тяжесть. Огонь так опасен, а воздействие его так непредсказуемо, что применять его дозволено лишь с разрешения рабочих соседних шахт. Но возле этой одинокой выработки не было других отводов, стало быть, и советоваться нужно только между собой.

Я наскоро нарвала молодых веток. Сушняка было не найти, ведь недавно прошел дождь, и в конце концов Мерри пришлось сбегать домой за растопкой. Затем я спустилась в шахту, и Мерри переправила мне на веревке кожаные мешки со студеной водой. Карабкаясь по тесному лазу, я расплескала всю воду, и драгоценное время было потрачено на новый поход к ручью. Наконец Мерри вновь спустила мешки с водой, и мы с Элинор вдвоем перетаскали их в забой.

Нащупав трещины в породе, я расширила их при помощи клина и молота. Когда в стене образовалось несколько достаточно крупных полостей, мы поместили туда молодые ветки и забили их как можно глубже. Затем я разложила вдоль стены растопку.

– Теперь вы должны возвратиться наверх, – сказала я. – Если все получится, я потяну за веревку.

– Что ты, Анна, я не оставлю тебя здесь одну, – возразила Элинор, и я поняла, что спор затянется, если не проявить решимости.

– Элинор! – резко сказала я. – Нет времени на пререкания. Неужели вам недостает ума сообразить, что коли приключится несчастье, то вы больше поможете мне снаружи, разгребая завал, чем внутри, задыхаясь вместе со мной?

Даже в неровном свете видно было, как заблестели ее глаза, когда выступили прыткие слезы утомленного человека. Однако слова мои сделали свое дело. Элинор опустила голову.

– Как скажешь, – ответила она и, встав на четвереньки, начала пробираться к выходу.

Когда все шорохи смолкли, я осталась в тишине, прерываемой лишь медленным кап-кап незримой воды, струившейся сквозь камни. Я приступила к работе. Надо было как можно скорее разжечь костер, не то древесина пропитается влагой, но руки мои тряслись, пока я пыталась высечь искру, а к горлу подступали рыдания.

Уж лучше умереть в чумных пятнах, думала я, чем здесь, во тьме, погребенной заживо. Но тут вспыхнуло пламя и тьма рассеялась. Молодые ветки стали нагреваться. Зашипели соки, раздался первый громкий хлопок, и от возросшего давления порода треснула. Трудно, до чего же трудно было оставаться на месте, пока забой заполнял удушающий дым. Покрыв рот мокрым платком, вжавшись в пол, вся дрожа, я ждала и ждала. Нельзя было действовать раньше срока. На вторую попытку не хватит времени. Если порода нагреется недостаточно, все мои усилия окажутся напрасны, а наши дневные труды пойдут насмарку. Когда мне показалось, что горелый воздух вот-вот разорвет мою грудь, я нашарила кожаный мешок и выплеснула ледяную воду на раскаленный камень. Послышалось шипение, пошел пар, раздался треск дюжины мушкетных выстрелов. И повалились пласты руды.

Спотыкаясь и поскальзываясь, я поспешила прочь. Дым разъедал глаза, кашель разрывал горло. Острый обломок упал мне на плечо, следом на спину обрушилась тяжелая глыба, и я упала лицом в грязь. Я попыталась высвободиться, но мышцы рук после работы киркой превратились в студень.

– Довольно! – взмолилась я. – Пожалуйста, довольно!

Но треск не прекращался, он раздавался снова и снова, и всякий раз за ним следовал новый камнепад. Я беспомощно махала руками, елозя пальцами по камню, однако обломки все сыпались и сыпались, пока не погребли меня под собой.

Значит, подумала я, все закончится здесь. Я погибну во мраке, как Сэм. Камни давили сильнее и сильнее. Весь холм пришел в движение: глыба толкала глыбу, земля сыпалась в каждую открывшуюся полость. Жидкая грязь облепила мои губы гадким поцелуем. Кровь стучала в ушах – гремела, ревела, – под конец заглушая даже грохот камней.

И вдруг – чудо. Тревога схлынула, и перед глазами возникли лица моих мальчиков. Со временем мелкие подробности изгладились из моей памяти – то, как кудри Джейми спадали ему на лоб, как сладко и серьезно хмурился Том, прикладываясь к моей груди. Теперь они предстали предо мной как живые. Я перестала бороться и выдохнула последний глоток воздуха. Дышать стало нечем. Я умостила голову на камнях, которые станут мне и курганом, и надгробием.

Все не так уж скверно. Такой конец я вынесу. Моих мальчиков постепенно окутывал мрак, но усилием воли я разогнала его. Рано. Еще рано. Мне хотелось полюбоваться ими еще немного. Однако мрак вновь стал наползать на них, и ясные лица их потемнели. Мрак принес с собой блаженную тишину: прекратился гул крови в ушах и оглушительный грохот камней.

Я бы непременно погибла, а история эта так и осталась нерассказанной, если бы Элинор меня не ослушалась. Вероятно, погибла бы я и в том случае, если бы Мерри не ослушалась нас обеих. Элинор отошла от забоя всего на сотню ярдов и спряталась за каменный выступ, а Мерри спустилась в шахту и ждала нас у входа в пещеру. Обе, заслышав грохот, бросились мне на помощь. Придя в чувство, я обнаружила, что погребена по шею, но голова моя – яростными усилиями Элинор и Мерри – освобождена.

Тишина, сомкнувшаяся надо мной, когда я потеряла сознание, была настоящей, шум и впрямь прекратился, а вместе с ним и обвал. Я не обрушила себе на голову весь холм. Дым понемногу рассеивался, и вскоре мы смогли оценить плоды моих трудов. Мне удалось отбить целую груду ровных, блестящих кусков руды – хватит и на сегодня, и на будущее, если возникнет надобность. Камень за камнем Элинор и Мерри освободили меня из-под завала, затем помогли добраться до шахтного ствола и вылезти на поверхность.

Не знаю, как мне удалось доковылять до деревни. Все тело ныло, каждый шаг отдавался болью. Однако, чтобы поспеть засветло, пришлось поторопиться. Я опиралась на руку Элинор, а руду они с Мерри сложили на рогожку и волокли по земле. Не останавливаясь у Уикфордов, чтобы переменить платье, мы сразу направились к дому бергмейстера, Алана Хоутона. В иных обстоятельствах я умоляла бы Элинор избавить себя от унижения и не представать в таком виде перед толпой горняков, но стоило лишь заикнуться об этом, как она тотчас оборвала меня:

– Мы столько пережили, добиваясь для девочки справедливости, что я намерена довести дело до конца.

Если старик Алан и был обескуражен, когда мы предстали перед ним черные от копоти, промокшие до нитки, в разводах грязи и ссадинах от камней, то быстро оправился и приступил к исполнению своих обязанностей: созвал собрание и пригласил на него Дэвида Бертона и как можно больше свидетелей из числа горных присяжных. Пока собирался народ, Элинор послала за мистером Момпельоном.

Вскоре за окном послышался бойкий перестук копыт. Я предпочла бы выскользнуть во двор, только бы не показываться священнику на глаза. Но Элинор усадила меня возле очага и принялась промывать мои ссадины теплой водой. Своим туалетом она не занималась и, когда вошел ее муж, прямо так и поднялась ему навстречу. Думаю, сперва он ее не признал. Она потеряла шляпу, спасая меня из-под завала, и стояла перед ним с непокрытой головой, а пряди волос в корке грязи темными сосульками свисали ей на лицо. Ее кожаная роба была в саже и земле, а больной палец обмотан грязным, пропитанным кровью платком.

Священник застыл на пороге. Долгое время он не говорил ни слова, и я уж было решила, что он сердится. Но тут он расхохотался и широко раскинул руки. Я подумала, сейчас он ее обнимет. Но, то ли заметив нас с Мерри, то ли вспомнив о своем белом жабо, он отступил назад, хлопнул в ладоши и голосом, полным гордости, попросил рассказать ему все, что произошло.

Я была рада, что мистер Момпельон пошел в «Горняцкий дворик» вместе с нами. Пусть мы и жили в странные времена, я все равно опасалась за репутацию Элинор, ибо женщине, и в особенности даме благородных кровей, не пристало спускаться в копи. Горные присяжные расселись во внутреннем дворике – всей толпой набиваться в трактир было опасно. При виде нас они поднялись со скамеек. Кто-то с заднего ряда прокричал: «Ура новым горнякам!» – и все подхватили. Один лишь Дэвид Бертон уныло молчал. Бергмейстер подвесил на крючок большое медное корыто для измерения руды – длиной с ногу взрослого человека и шириной со стопу, – и Мерри вышла вперед, таща за собой рогожку со свинцом. Бергмейстер помог ей взобраться на стол, чтобы она могла дотянуться до корыта. Бережно, с серьезным лицом, она накладывала руду, пока корыто не наполнилось до краев, и тогда толпа вновь крикнула «Ура!».

– Друзья, – сказал Алан Хоутон, – юная Мерри Уикфорд оставляет за собой право на разработку «Огненного Дракона». Отвод принадлежит ей до тех пор, пока на вороте вновь не появятся три зарубки. – Тут он нахмурил густые грозные брови и обвел собравшихся взглядом. – И пусть всякий вправе их сделать, я бы на месте этого всякого хорошенько подумал, прежде чем приближаться к ее выработке, что бы там ни гласил кодекс горняка.

Той ночью мне пришлось спать на животе, уткнувшись исцарапанным лицом в подушку, ибо лежать на спине не позволял огромный синяк. Но больше всего ломило руки и плечи, и еще много дней потом мне было больно поднять даже ложку. И все же так сладко я не спала со времен опийных грез. С тех пор, как в деревне поселилась чума, столько усилий было потрачено зря, столько жизней было потеряно, столько мучений не удалось облегчить, что для меня было истинным удовлетворением сознавать, что хоть раз в эту тяжкую пору мои старания были вознаграждены.

Горные присяжные

Удовлетворение мое оказалось недолговечно. Не прошло и двух недель, как мне стало известно, что еще один мой поступок, совершенный из лучших побуждений, имел дурной исход. Однажды днем, возвращаясь от Момпельонов, я увидела идущего мне навстречу отца. Его шатало, что было неудивительно, однако на этот раз не от хмеля. На плечах он тащил набитый под завязку мешок, позвякивавший при каждом шаге.

Отец так согнулся под тяжестью ноши, что запросто бы меня не заметил, однако из чувства долга я пожелала ему доброго дня. Тогда он поставил мешок на землю, и внутри снова что-то звякнуло.

– Да, девонька, день и впрямь добрый. Вдова Браун заплатила оловом за могилы мужа и сына. А знаешь, мне стоит сказать тебе спасибо, ведь это ты меня надоумила, что рыть могилы – нынче прибыльное ремесло.

Взвалив мешок на плечи, он пошел своей дорогой, и мне оставалось лишь проводить его недоуменным взглядом. Всю неделю потом я замечала, что, увидев меня, соседи обрывают беседу на полуслове, и вскоре поняла, что они толкуют о моем отце и очень им недовольны.

Отец мой, по его собственному выражению, стал могильщиком для отчаявшихся. С тех, кто был слишком болен или слаб, чтобы хоронить своих мертвецов, он требовал высокую плату. Он забирал самое ценное, что имелось в доме или в поле, будь то бочка сельди, заготовленная детям на зиму, супоросная свинья или бронзовый подсвечник, поколениями передававшийся от отца к сыну. Иногда он приносил трофеи в «Горняцкий дворик», ставил на прилавок и похвалялся перед дружками своим умом, а когда даже тем становилось совестно и они принимались увещевать его, вновь завоевывал их доброе мнение при помощи эля, купленного на деньги усопших. Каждый день он завершал в трактире и отправлялся домой, лишь когда едва мог держаться на ногах. Предлагая ему эту работу, я ожидала, что он будет соблюдать хотя бы самые простые предосторожности, чтобы не переносить ростки заразы с трупов на Эфру и детей. Но день ото дня он ходил в одних и тех же портках с присохшей землей, и, глядя на него, я дивилась его беспечности. Повстречавшись как-то с Эфрой у межевого камня, я стала умолять ее, пусть образумит мужа, но она лишь посмеялась надо мной.

– Вот сидишь ты у Гоуди от темна до темна, изучая отвары да коренья, – сказала она, – а нет бы подумать, какие еще тайны хранились в этом доме.

Напрасно я расспрашивала, что она желает этим сказать. Эфра могла быть невероятно упрямой, и чем больше я допытывалась, тем больше она замыкалась в себе, прибавив только, что впервые в жизни отец мой стал настоящим кормильцем и она не намерена ставить ему это в вину.

Несколько дней спустя я заметила отца в окошко. Он проходил мимо, покачиваясь под тяжестью тюка тонкой шерсти из дома ткача. Я выбежала во двор.

– Отец! – в сердцах воскликнула я. – Ты прекрасно знаешь, что тюк шерсти – грабительская цена за то, что ты час трудился, копая могилу для мужа миссис Мартин. Как можно так обманывать скорбящих? Своими выходками ты навлекаешь на нас позор.

Он ничего не ответил, лишь прочистил горло и сплюнул блестящую нитку зеленой слизи к моим ногам, а затем побрел дальше в сторону трактира.

Хотя мистер Момпельон уже почти оправился после случая в церкви, теперь он знал, что не может выполнять работу могильщика в придачу к другим своим обязанностям. Поэтому некому было умерить все возраставшую жадность моего отца.

По воскресеньям, как и велел священник, мы собирались в долине Каклетт-Делф. Стоя под черными сводами ветвей рябины, я понимала, как мудро он поступил, выбрав такое место. В долине нас не преследовали воспоминания о прошлом, перед глазами не всплывали знакомые лица. Каждый волен был стоять где захочет, впрочем, большинство придерживалось старого порядка: в первых рядах землевладельцы и горняки, далее ремесленники, затем арендаторы и наемные рабочие. Семьи держались ярдах в трех друг от друга, полагая это расстояние достаточным, чтобы не подхватить заразу. Священник избрал себе в качестве кафедры известняковую скалу с очертаниями арки. С возвышения его голос разносился по всей долине. Он старался утешить нас в наших горестях сладкими речами, и музыка их сливалась с пением ручья.

Отец не приходил в Каклетт-Делф – ни в первое воскресенье, ни в последующие. В обычные времена его бы уже давно с позором провели по деревне и посадили в колодки. Но ни у кого не было сил на подобные меры наказания, и колодки уже много месяцев пустовали. В результате недели шли, а коварство его все росло. Привыкнув коротать послеобеденные часы за кружкой эля, он объявил, что не станет хоронить никого позже полудня. Он безжалостно стучался в дома больных и говорил, что если им нужна могила, то он выроет ее сейчас или никогда. И людям приходилось, лежа в постели, слушать, как он работает лопатой. Полагаю, его бессердечие ускорило не одну смерть.

Мистер Момпельон отправился к нему домой в попытке воззвать к его лучшим чувствам. Я тоже пошла – с неохотой, но полагая это своим долгом. Хотя едва перевалило за полдень, отец уже был в сильном подпитии и валялся в постели в замаранной рубахе. Когда мы вошли, он поднялся и, кряхтя, протолкнулся мимо мистера Момпельона. Лишь только ступив за порог, он бесцеремонно справил нужду прямо у нас на глазах.

Я с самого начала подозревала, что его не проймут никакие упреки, и теперь уверилась в этом окончательно. Я давно уже перестала краснеть из-за грубых повадок отца. Выйдя замуж, я долго приучала себя не чувствовать ответственности за его поступки, однако горько было наблюдать его непочтительное обхождение с мистером Момпельоном.

– Сэр, – пробормотала я, – не стоит выслушивать хамство моего отца. Уйдемте. В таком состоянии ничего хорошего от него не добиться.

Мистер Момпельон участливо посмотрел на меня и с улыбкой покачал головой:

– Мы здесь, Анна, и я скажу то, что имею сказать.

Он был весьма красноречив, однако слова его не возымели никакого воздействия. Вся деревня, начал священник, знает, сколь ценен труд моего отца и сколь велика опасность, которой он себя подвергает; немудрено, что он полагает себя вправе рассчитывать на воздаяние, ибо даже в древних легендах паромщик, переправлявший души мертвых через реку Стикс, взимал свою плату.

– И все же, Джосс Бонт, прошу тебя, будь скромнее.

– Скромнее! – взревел отец. – О да, вам только этого и надо, пиявки вы эдакие!

И он пустился в пространные излияния о том, как дурно с ним обходились во флоте в детстве и как с тех пор, за какой бы труд он ни взялся, пахаря, дровосека или какой еще, ему никогда не удавалось получить достойную плату.

– А вы и рады высосать всю нашу кровь. Вы, все вы нисколько о нас не печетесь, мол, пусть себе ломают спины за жалкие гроши. А потом ведете себя так, будто мы должны сапоги вам лизать за те полпенни, которые вы нам швыряете. – В уголках его рта скопилась пена, и, повысив голос, он брызнул слюной. – Но стоит мне в кои-то веки разжиться деньгами, как вы являетесь сюда и начинаете указывать, что я могу, а что не могу взимать за мои труды! Ха! Может, вы и запудрили мозги моей дочери, чтобы она почитала за счастье опорожнять ваши горшки, но Джосса Бонта не проведешь! Сами закапывайте своих чертовых покойников, коли вам неймется. А теперь, девка, уведи отсюда своего священника, пока я его не вышвырнул, – бросил он, повернувшись к нам спиной.

– Побереги силы для рытья могил, Джосс Бонт. – Лицо Майкла Момпельона было спокойно, однако голос его сделался таким ледяным, что мне показалось, будто на отца сейчас обрушится снежная буря. – Не трать их на то, чтобы выставлять меня за дверь. А я не буду более искать в твоем сердце добро, ибо вижу, что его там не осталось.

Отец ничего не ответил. Придерживая дверь для мистера Момпельона, я увидела, как родитель мой повалился на кровать и улегся лицом к стене. В последующие недели мистер Момпельон и впрямь возвратился к работе могильщика и находил в себе силы хоронить бедняков, не имевших ничего, что могло бы соблазнить моего жадного отца. Мне оставалось лишь радоваться, что я больше не ношу имя, которое всё чаще проклинали в каждом доме.

И вот наконец он совершил такое злодеяние, что даже наша община, оскудевшая и обессилевшая, была побуждена к действию.

Кристофер Унвин, потерявший одиннадцать родственников и единственный из всей семьи оставшийся в живых, лежал в постели вот уже девять дней – куда дольше, чем другие зачумленные. Я навещала его несколько раз – и Элинор с мистером Момпельоном тоже. Мы молились, чтобы он оказался тем самым одним на сотню, кто способен исцелиться от чумы.

Затем, как-то утром, подав Момпельонам студень и овсяные лепешки, я увидела в окно кухни Рэндолла Дэниела, беспокойно расхаживавшего по огороду. Я сразу подумала, что Мэри или ребенку нездоровится, и у меня екнуло сердце. Их сын, первый принятый мною младенец, был мне особенно дорог.

– Нет, Божьей милостью оба они здоровы, – ответил Рэндолл. – А пришел я по поводу моего приятеля Кристофера Унвина. Вчера Мэри состряпала мне на ужин свиной студень, и наутро я решил отнести кусочек Кристоферу. Но есть он не стал. Он чувствует, что конец близок, и просил меня поскорее привести мистера Момпельона.

– Спасибо, Рэндолл. Я ему передам.

Священник едва приступил к трапезе, поэтому я собиралась приберечь вести до тех пор, пока он не закончит. Но Элинор слышала голоса в огороде и, подозвав меня, спросила, по какому делу приходили. Я вынуждена была ответить. Мистер Момпельон тотчас отложил вилку, отодвинул нетронутую тарелку и устало поднялся из-за стола. Элинор тоже хотела встать, но тем утром она выглядела бледнее обычного, и я поспешно предложила сходить вместо нее, а она пускай следит за отварами на огне.

Вдвоем мы отправились к дому Унвинов, и по пути мистер Момпельон расспрашивал меня о моих вчерашних трудах: кого я навещала и как себя чувствовали мои подопечные; какие снадобья я давала больным и какие полагаю самыми действенными. За минувшие недели я научилась не теряться в его присутствии и теперь могла свободно с ним беседовать. Взамен он рассказал, кого навещал сам, а затем печально вздохнул:

– Как странно. Вчерашний день я мысленно отнес к добрым дням, хотя он был отмечен губительным недугом и страданиями людей, потерявших близких. И все же день был добрый просто потому, что никто не умер. До чего же мы дошли, если меряем успех таким коротким мерилом.

Дом Унвинов находился к западу от церкви, возле большой лужайки. Мистер Момпельон кивнул на колодки среди некошеной травы. В отверстие для лодыжки пробился стебель плюща. Железные запоры покрылись ржавчиной.

– Вот, думается мне, еще одно благо, что принесла нам эта мрачная пора, – колодки, позорный стул и прочие варварские приспособления стоят без дела. Вот бы уговорить здешних жителей не возвращаться к старым обычаям, когда поветрие пройдет.

Мы подошли к калитке. Дом Унвинов отделял от дороги некогда красивый сад. Семейство много лет процветало, получая значительную прибыль от своей выработки, и за счет добротно сделанных пристроек дом их стал одним из лучших в деревне. Теперь же, когда почти всех жильцов не стало, дом имел унылый, заброшенный вид. Мистер Момпельон, множество раз навещавший семью во всех ее печалях, отворил входную дверь и громко позвал Кристофера. Больной, лежавший в одиночестве в комнате, которую совсем недавно делил с женой и маленьким сыном, слабым голосом отозвался, однако уже одно то, что ответ последовал, было хорошо.

Пока я ходила на кухню за кружкой для целебного снадобья, мистер Момпельон поднялся в спальню. Когда я вошла туда через минуту, он стоял ко мне спиной и смотрел в окно, на поле Унвинов, сжимая и разжимая кулаки, словно что-то сильно его беспокоило. Затем он повернулся, и я увидела, что это и впрямь так: брови его были нахмурены, глаза грозно сверкали.

– Давно ли он этим занимается? – обратился мистер Момпельон к больному. Кристофер сидел в постели, облокотясь на валик, и выглядел вовсе не так худо, как я опасалась.

– С рассвета. Я проснулся под стук лопаты.

Я покраснела – от стыда и злости. Подойдя к окну, я увидела отца по пояс в разверстой могиле. Я легко могла представить, как он пожирает взглядом все то добро, что можно будет вынести из дома, как только Кристофер последует за родными на тот свет, ведь тогда некому будет уличить отца в воровстве. Несомненно, если бы не он со своей лопатой, Кристофер и не подумал бы, что умирает. На самом деле юноша положительно шел на поправку. Взгляд его был разумен, лицо свежо, на теле ни одной язвы.

– Пойду поговорю с отцом, – пристыженно сказала я. – Я тотчас отошлю его домой, ибо не думаю, что молодому господину понадобятся его услуги – ни в этот день, ни в какой другой.

– Нет, Анна. Позаботься лучше о мистере Унвине. Я сам разберусь с Джосайей Бонтом.

Я не возражала и даже испытала облегчение. Смочив полотенце лавандовой водой, я начала умывать Кристофера и, чтобы его подбодрить, стала указывать на различные признаки улучшающегося здоровья. И тут с поля донеслись крики. Отец осыпал Майкла Момпельона отборнейшими проклятьями, не желая слушать, что вырытая им могила вовсе не требовалась. Священник тоже не молчал, но отвечал отцу такими словами, каких я прежде от него не слышала, – грубыми ругательствами, почерпнутыми явно не у великих кембриджских богословов.

Отец проревел, что раз уж он так трудился, то непременно получит награду, «набьется Унвину в задницу земля в этот день или нет».

Выглянув в окно, я увидела его: грудь выпячена, почти касается груди мистера Момпельона, оба стоят на краю ямы. Отец направился было к дому, намереваясь потребовать свою плату, но священник схватил его за плечо. Отец попытался сбросить его руку и с удивлением обнаружил, что это ему не под силу. Отцовский кулак взметнулся в воздух, и, зная его тяжесть, я вся сжалась. Майкл Момпельон не шелохнулся. Он не верит, что отец и впрямь его ударит, подумала я. Однако тут я его недооценила. Мистер Момпельон подождал, пока отец вложит в удар всю силу, и в последний миг проворно отступил в сторону. Отца занесло, и он споткнулся. Священник быстро ударил его по затылку, а затем, когда у отца подкосились ноги, с силой толкнул. На мгновение отец завис на краю могилы, яростно размахивая руками, и в его изумленной физиономии было что-то почти смешное. Затем он полетел вниз и с мокрым чавканьем приземлился в грязь. Мистер Момпельон заглянул в могилу, желая удостовериться, что отец не получил серьезных увечий. Впрочем, поток ругани, доносившийся оттуда, свидетельствовал, что он не слишком уж пострадал. Священник зашагал к дому, и я поспешно отошла от окна – лучше ему не знать, что у этой сцены были свидетели.

У Кристофера понемногу пробуждался аппетит, и я отправилась на кухню что-нибудь состряпать. Чуть погодя обед был готов, и он ел, как должно есть здоровому юноше, – верный знак, что вскоре он окончательно поправится, – а священник шутливо рассуждал о том, что этим утром они оставили в дураках не только смерть с косой.

Тем вечером, как мне сообщили, отец так разбушевался из-за утраченной добычи и позорного падения в грязь, что его вышвырнули из «Горняцкого дворика». Отрадно было слышать, что хозяин трактира перестал терпеть его выходки. Однако я боялась, как бы он не выместил гнев на собственных детях. Когда я рассказала об этом Элинор, она предложила послать за ними под тем предлогом, что их помощь требуется в саду Гоуди. Работы там и впрямь хватало: нужно было пахать, полоть и удобрять, чтобы подготовить почву под новый большой урожай. Я передала послание Эфре, намекнув, что место найдется и для нее. Однако она раскусила меня и рассмеялась мне в лицо.

– Обо мне не волнуйся, девка. Уж я-то умею обуздать этого упрямого осла.

Коли умеет, пускай обуздывает, решила я и пообещала себе впредь не думать об отце, приглушив чувство стыда до смутной грусти, еще одной мрачной мысли, к которой можно возвращаться бессонными ночами.

Наутро я поднялась затемно, не отдохнувшая, и отправилась за водой. Стоял один из тех редких дней в начале апреля, когда природа дает нам почувствовать сладость нарождающейся весны. Погода была так неожиданно тепла, что я помедлила в саду, вдыхая мягкие ароматы нагревающейся земли. Небо было красиво. Пушистые, взъерошенные облачка покрывали его от края до края, будто какой-то неведомый стригаль подбросил в воздух свежеснятое руно. У меня на глазах первые утренние лучи окрасили кромку каждого облачка, и руно превратилось в блестящую серебряную кольчугу. Затем свет вновь переменился, и серебро вспыхнуло рдянцем. «Алый закат – моряк будет рад, алый рассвет – не оберешься бед». Этой примете меня научил отец. Я рассеянно подумала, что надо бы отвести овец в загон, пока не грянула буря, которую предвещало это чудесное небо.

Раздумья мои были прерваны воплями. На дороге показалось видение из кошмара. Череп его был раскроен, спутавшиеся пряди в запекшейся крови спадали на лицо. Ошметки грязи и комья глины покрывали тело, нагое, не считая лохмотьев савана, волочившихся по земле. Видение вновь завопило, и я поняла, что оно выкрикивает имя моего отца. Сперва я подумала, что одна из неглубоких могил, вырытых отцом, исторгла на поверхность жаждущего мести мертвеца. Стоило этой мысли зародиться, как я тотчас ее отбросила. Вместе с проблеском здравого смысла пришло осознание, что фигура в изорванном саване – это Кристофер Унвин.

Заслышав крики, мои соседи, горстка угрюмых выживших, высыпали из домов. На всех лицах был ужас. Я подбежала к Кристоферу и стала упрашивать его зайти в мой дом, чтобы я смогла обработать его раны.

– Нет, госпожа, не пойду. То, что мучает меня больше всего, вам не исцелить.

Я взяла его под локоть, но он отмахнулся от меня и оперся о стену соседского дома.

– Нынче ваш отец пытался убить меня во сне. Проснувшись среди ночи, я увидал, как он замахивается лопатой. Когда я вновь открыл глаза, я уже лежал в могиле! Это дьявольское отродье схоронило меня, хоть я был не мертвее вашего. По счастью, ленивый и алчный до моего имущества, он лишь слегка присыпал меня землей, и я не задохнулся. Вдобавок ко всему я горняк и привычен лежать носом в грунте.

Мужчины закивали. По давно заведенному порядку, если кто-то в забое получал увечье, горняки снимали слой дерна и укладывали товарища в яму лицом вниз, чтобы быстрее восстановил силы.

– Чтобы выбраться из могилы, – продолжал Кристофер, – пришлось мне рыть землю, словно кроту. Сегодня он у меня нажрется грязи и никогда уж не увидит света дня!

– Точно! – прокричали с другой стороны дороги. – Точно-точно! Давно пора разобраться с этим злодеем!

Толпа росла подобно тому, как пряжа наматывается на веретено. Кто-то укрыл Кристофера плащом.

– Благодарствую, – произнес он, губы в корке из земли и крови. – Эта свинья не только пыталась отнять у меня жизнь, она забрала самое платье, в котором я лежал.

Точно каменная статуя, я стояла и смотрела, как мужчины, десяток или дюжина, поспешили к дому отца. Я стояла на месте и не шла к отцу, чтобы его предостеречь, не бежала за мистером Момпельоном, не делала ровным счетом ничего, чтобы его спасти. Я стояла на месте, и все, о чем я могла думать, – это его жгучий кулак и его смрадное дыхание. Я стояла на месте, пока толпа не взошла на холм и не скрылась из виду. Тогда я возвратилась домой готовиться к трудам нового дня.

Буря, что дала о себе знать еще утром, грянула, едва день перевалил за половину. Она пришла с северо-востока, продвигаясь по долине отдельными снежными завесами, похожими на страницы письма, вырванные из чьей-то руки потоком ветра. Редко когда увидишь такое зрелище, и, стоя на вершине холма, в яблоневом саду, я завороженно следила за медленным движением белых колонн, вырисовывавшихся на фоне черных туч.

Там меня и застала толпа горняков, поднявшаяся по склону, меж деревьев, совсем как в ту ночь, когда погиб Сэм. На этот раз впереди шел Алан Хоутон. Они желают, сказал Алан, чтобы я выступила свидетелем на заседании горнорудного суда и рассказала о том, что видела в доме Унвинов.

– Ты также можешь говорить в защиту отца, – добавил он.

– Я не хочу идти с вами, бергмейстер. – После сиплого баса Алана Хоутона слова мои, какие-то невесомые, будто развеялись на ветру. – Мне нечего сказать. Все, что видела я, видели и другие. Прошу, не требуйте от меня этого.

Однако Хоутон не отступался. Когда стихия наконец обрушила на деревню свою ярость, мужчины, которым предстояло решить судьбу моего отца, повели меня с собой – и не куда-нибудь, а в «Горняцкий дворик».

Люди собрались во внутреннем дворе трактира, как в тот вечер, когда Мерри Уикфорд принесла бергмейстеру блюдо руды. На этот раз народу было меньше: с прошлого заседания поветрие унесло жизни троих из двадцати горных присяжных. Во дворе стояли два длинных стола, вдоль второго этажа тянулась крытая галерея, откуда в иные времена постояльцы попадали к себе в комнаты. С тех пор как мы принесли воскресную клятву, в деревне не бывало приезжих и комнаты пустовали. Некоторые горняки стояли на галерее – затем ли, чтобы укрыться от снега, или не желали приближаться к товарищам, сказать не берусь. Когда мы прошли во двор, шесть или семь человек облокотились на перила, чтобы получше нас разглядеть. В воздухе витали снежинки, и сидевшие за столами кутались в одеяла и плащи. Лица у всех были мрачные. Я огляделась в поисках Эфры, но ее нигде не было видно. Возможно, она побоялась предстать перед этими разъяренными, угрюмыми мужчинами. Снегопад приглушал все звуки, даже раскатистый голос Алана Хоутона, занявшего место во главе большого стола.

– Джосайя Бонт!

Отец стоял со связанными впереди руками у другого конца стола, его крепко держали двое горняков. Он ничего не ответил, и тот, что покрупнее, Генри Своуп, отвесил ему подзатыльник:

– Отвечай «здесь»!

– Здесь, – проворчал отец.

– Джосайя Бонт, тебе известно, какие преступления привели тебя сюда. Ты не горнорабочий и в обычное время не отвечал бы перед горным судом. Однако некому больше вершить правосудие в этой деревне, и вершить его будем мы. Вы все, здесь собравшиеся, должны знать также, что этот суд не вправе разбирать дела об убийстве или покушении на убийство. А посему мы не призовем Джосайю Бонта к ответу за эти злодеяния. Мы призовем его к ответу за следующее.

Во-первых, ты обвиняешься в том, что тысяча шестьсот шестьдесят шестого года апреля третьего дня вошел в дом Кристофера Унвина, горнорабочего, и забрал оттуда серебряный кувшин. Признаешь ли ты свою вину?

Отец понуро молчал. Своуп схватил его за подбородок, заставил поднять голову и прошипел:

– Смотри на бергмейстера, Джосс Бонт, и отвечай «да» али «нет», не то испробуешь моего кулака.

Голос отца был едва слышен. Должно быть, он почувствовал, какая ненависть исходит от собравшихся мужчин. Даже в его помутненный грогом рассудок пришла мысль, что горняки только пуще рассвирепеют, если заставлять их ждать на морозе, и вынесут ему еще более суровый приговор.

– Да, – сказал он наконец.

– Во-вторых, ты обвиняешься в том, что того же числа и из того же дома забрал серебряную солонку. Признаешь ли ты свою вину?

– Да.

– В-третьих, ты обвиняешься в том, что того же числа и из того же дома забрал два бронзовых подсвечника искусной отделки. Признаешь ли ты свою вину?

– Да.

– В-четвертых, ты обвиняешься в том, что того же числа и из того же дома забрал батистовую сорочку, каковую снял с самого Кристофера Унвина. Признаешь ли ты свою вину?

Тут устыдился даже сам отец. Повесив голову, он глухо пробормотал:

– Да.

– Джосайя Бонт, коль скоро ты признаешься в совершении этих преступлений, наш вердикт – виновен. Желает ли кто-нибудь выступить в защиту этого человека, прежде чем я вынесу приговор?

Все взгляды обратились туда, где стояла я, – у стенки, по правую руку от Алана Хоутона, мечтая затеряться в тени. Все, включая взгляд отца. В первую минуту он смотрел надменно, словно петух в курятнике. Я молча встретила его взгляд, и на лице его отразилось удивление, затем растерянность, и, наконец, когда он уразумел, что я не буду говорить в его защиту, лицо его как-то обвисло. В нем был гнев, но также и разочарование и первые промельки печального откровения. Я отвернулась: этого намека на скорбь мне было не вынести. О, я знала, что дорого заплачу за свое молчание. Но я не могла говорить в его защиту. Вернее, не желала.

Горняки переминались с ноги на ногу и шептались. Когда стало ясно, что я не скажу ни слова, Алан Хоутон вскинул руку и наступило молчание.

– Джосайя Бонт, тебе, конечно, известно, что воровство всегда было острым вопросом для горняков, ибо им приходится трудиться вдали от дома и порой оставлять потом и кровью добытую руду в уединенных местах. Посему наш кодекс предусматривает весьма суровую кару за жадные руки. Твои руки оказались невероятно жадными. За это суд назначает известное издревле наказание: тебя отведут к выработке Унвина, и руки твои пригвоздят к вороту ножом. – Хоутон опустил взгляд на собственные руки, большие и волосатые, опиравшиеся на стол. Он стукнул ладонями о столешницу и кивнул. – Вот и все, – произнес он голосом уже не бравого служащего, а печального старика.

В сумеречном свете отца увели. Позже я узнала, что при виде почернелого ворота, который высился среди заснеженной пустоши, отец заскулил. Я узнала, что он тщетно молил о пощаде, а когда клинок проткнул его плоть, завыл, точно загнанный зверь.

По обычаю, прибив осужденного к вороту, его оставляют одного, без охраны. Предполагается, что вскоре его освободит кто-то из родных. Я думала, это будет Эфра. У меня и в мыслях не было, что она за ним не придет. Как бы я ни относилась к отцу, я бы не бросила его на такую смерть.

В ту ночь снег сменился дождем. К утру разразился такой ливень, что со склонов сползали пласты почвы, ручьи переполнялись и бурыми потоками выходили из берегов. Весь день вода струилась по стеклам, будто лилась из бездонного ведра. Даже дорога превратилась в реку, чьи воды подступались к дверям домов и, пропитав насквозь тряпки, которыми затыкали щели, текли через порог. Отворить дверь означало впустить в дом потоп; выйти во двор означало промокнуть до нитки. Поэтому никто без крайней нужды не ступал за порог.

Полагаю, отец умер в ожидании Эфры, до последнего мига веря, что она придет. Иначе он, подобно волку, что, попавшись в капкан, отгрызает себе лапу, распорол бы лезвием мякоть ладони и перепонки между пальцами в уплату за свободу и жизнь. Возможно, он был так пьян, что не сознавал, сколько времени уже истекло. Возможно, из-за нестерпимой боли в руках он лишился чувств и не ощущал, как холод разливается по телу и замедляет биение сердца, пока оно не остановится. Я уже никогда не узнаю, как именно он встретил смерть. Но я вижу перед собой его тело, иссеченное дождем, со сморщенной от влаги кожей. Я вижу, как раззявлена чаша его рта, как вода наполняет и наполняет ее, пока не хлынет через край.

Эфра не пришла. Она не могла. В тот день, как по щелчку, слегли трое из четверых ее детей. Поветрие миновало лишь младшего ребенка – трехлетнюю девочку по имени Фейт. Если бы кто-то из мальчиков был здоров, она бы послала его за помощью. Но посылать было некого. И она решила не покидать своего одинокого жилища, где соломенная кровля набухла от влаги, огонь в очаге почти погас, а плачущие дети нуждаются в утешении; она решила не пускаться в долгий путь под дождем к человеку, принесшему в дом заразу.

Никто не заходил к ней ни в первый, ни во второй день. Я тоже не навещала ее и никогда себе этого не прощу. Из нашего небрежения и ее одиночества проистечет много гнева. Много гнева, немного безумия и бездна скорби. Для Эфры и для всех нас.

На излете второго дня едва моросило, а наутро третьего сильный ветер уже сдувал капли с веток и подсушивал сырой песчаник наших стен и волглую почву наших полей.

Когда я наконец узнала, что случилось с отцом, он три дня как лежал мертвый. Утром на пороге моего дома появилась Эфра, руки в глине, с платья комьями сыплется земля. Щеки у нее осунулись, глаза впали и оттенились синевой. Она была по пояс в грязи и прижимала к себе малышку Фейт.

– Скажи мне, что он здесь, – проговорила она, и поначалу я даже не поняла, о чем она толкует. Мой пустой взгляд послужил ей ответом, и, бросившись наземь, она со звериным воем замолотила кулаками по полу. Волдыри, покрывавшие ее ладони, лопались, и желтая жижа брызгала на каменные плиты. – Значится, он все еще там! Черт тебя дери, Анна! Ты бросила его на смерть!

Перепуганное дитя заревело. На шум прибежала Мэри Хэдфилд, и вместе мы попытались поднять Эфру с пола и успокоить. Однако она вырывалась из наших рук, точно взбесившийся хорек.

– Пустите! Пустите! Коли я единственная, кому не наплевать на его останки!

Я твердо вознамерилась никуда не отпускать ее в таком состоянии, однако при этих словах внутри у меня все похолодело. В глубине души я надеялась, что отец высвободился и бежал. Он вполне способен был преступить клятву, кому бы ее ни принес – Эфре, всей деревне или даже Богу.

Не сразу мне удалось разобрать среди невнятных воплей, что все ее сыновья мертвы. Она похоронила их тем же утром. Вырыла большую могилу и уложила всех троих бок о бок, рука в руке. Ладони ее были изуродованы не только оттого, что пришлось копать яму в сырой земле. Пока я вынимала шипы из ее кожи, она поведала, что укрыла могилу сплетенными ветвями ежевики, чтобы Святая Троица защищала ее мальчиков от ведьм и злых духов. Я не стала говорить ей, что единственное, от чего спасет ежевика, – это свиньи, которые бродили теперь по всей округе и раскапывали землю, голодные и пронырливые, как и вся скотина, лишившаяся хозяев и корма.

Обработав раны Эфры мазью, я перевязала их самой мягкой материей, какую только сумела найти, и все равно от каждого моего прикосновения она морщилась от боли. Я полагала, что ей ни в коем случае нельзя отправляться за мужем сразу после погребения сыновей. Если он три дня пролежал мертвый, ее ожидает жуткая картина. А если окажется, что он бежал, бросив семью, это лишь приумножит ее горе. Я хотела послать на выработку Брэнда или какого-нибудь другого юношу, но предложение это было встречено новым потоком причитаний.

– Он им всем ненавистен! Я их к нему не подпущу! Ты и сама его ненавидишь, не притворяйся. Пусти меня, я хочу воздать ему должное.

Все мои возражения и попытки ее успокоить оказались тщетны, и тогда я решила пойти вместе с ней. Однако прежде настояла, чтобы Фейт осталась с Мэри Хэдфилд и была избавлена от того, что нам предстояло пережить.

Увы, я не вполне представляла, какие ужасы ждут нас на выработке, иначе, пожалуй, и сама бы осталась дома. Благо среди мощей иссохшегося папоротника и голых стеблей вереска гулял сильный ветер, и смрад дерьма и гниющих, изглоданных кишок, свисавших из брюха отца, долетал до нас лишь урывками, меж порывов ветра. Дикие звери попировали на славу, и то, что болталось на вороте, напоминало скорее неумело разделанную тушу, чем человеческие останки.

За всю мою жизнь мало что стоило мне таких усилий, как подойти к этому растерзанному трупу. Едва завидев его, я замерла на месте и хотела было возвратиться в деревню, чтобы упросить других взяться за это дело, но Эфра решительно пошла вперед. Припадок ее кончился, на смену ему пришло иное состояние. Холодная и спокойная, она все бормотала и бормотала себе под нос. Подойдя к вороту, она потянула за рукоятку ножа, на котором держались останки отца. Лезвие прочно застряло в дереве, и нож не поддавался ее перевязанным рукам. Лишь когда она уперлась ногой в столб и потянула изо всех сил, нож выскользнул из перекладины и проскреб по кости. Она долго смотрела на лезвие, затем принялась отрезать пряди отцовских волос и прятать их в карман. После этого она оторвала кусок ткани от отцовской куртки, завернула в него нож и сунула в корсет.

Мы не взяли ни кирки, ни лопаты, а если бы и взяли, земля в этом месте такая твердая, что даже после дождя не удалось бы хорошенько ее раскопать. Однако сама мысль о том, чтобы нести куда-то останки, приводила меня в ужас. Я боялась, что Эфра захочет похоронить мужа рядом с детьми. Но она сказала, пускай лучше покоится здесь, возле выработки, чтобы Кристофер Унвин никогда не забывал, какой ценой куплено его правосудие. Следующий час я собирала камни для кургана. Хотя бы эта задача оказалась нетрудной: среди пустой породы, сваленной в кучу, нашлось много крупных обломков. Когда курган стал достаточно высок, Эфра набрала прутьев и разорвала на лоскуты подол своей нижней юбки, чтобы их связать. Сперва я решила, что она мастерит крест, но готовое изделие больше походило на куклу. Эфра положила ее на вершину кургана. Я начала читать «Отче наш», и Эфра, казалось, вторила мне тихим грудным голосом. Но ее бормотание продолжилось и после того, как я сказала «аминь», а знак, который она начертала в воздухе, вовсе не напоминал крест.

Гнетущее присутствие их теней

В тот день я плакала по отцу. Пока я стояла в пасторской кухне и ждала, когда закипит вода для отвара из вербены, слезы безудержным потоком хлынули у меня из глаз. Беда в том, что стоило поддаться им, и остановиться было уже невозможно. Я не успела по-настоящему оплакать ни сыновей, ни утрату будущего, какое рисовала себе, где мои мальчики выросли и стали достойными людьми.

Лицо мое было мокро от слез, плечи содрогались. Сняв чайник с подставки на очаге, я замерла на месте, не в силах вспомнить простую последовательность действий, необходимых, чтобы приготовить отвар. В таком положении меня и застала Элинор. Она взяла чайник из моей руки, усадила меня на стул и, приобняв за плечи, стала гладить по голове. Она долго молчала, а когда мои всхлипы утихли, прошептала:

– Расскажи мне.

И я рассказала. Все от начала до конца. О его небрежении, о том, как дурно и жестоко он обращался со мной в одинокие, одичалые годы моего детства. Я рассказала, что стояло за его пороками; поведала те чудовищные истории, какие против воли приходилось выслушивать мне – напуганному ребенку. Как в детстве, на флоте, над отцом учиняли насилие суровые моряки и как он научился напиваться до полного безразличия. Как боцман однажды надавал ему плетей, не потрудившись расчесать кошку, и слипшиеся кровавые хвосты так распороли отцу спину, что всю оставшуюся жизнь он не мог до конца поднять левой руки.

Элинор морщилась, как, должно быть, морщилась я сама, стараясь не слушать навязываемых мне рассказов. Но подобно тому, как не мог остановиться отец, отчего-то не могла остановиться и я. Мой голос доносился до меня словно извне: длилась и длилась литания об отцовских бедах. Как по несправедливому обвинению его единственного друга протащили под килем, и как острые ракушки, налипшие на днище корабля, разорвали беднягу на части. Как, едва ступив на берег по завершении обучения, отец попал в лапы вербовщиков и принужден был возвратиться на флот. Как все эти годы, хотя деревня наша далеко отстоит от моря, он жил в страхе, что за ним вновь придут и затянут в старый кошмар.

Как ни странно, кончив рассказ, я ощутила, что разум мой очищен, а мысли ясны. Разложив по полочкам свои чувства, я сумела наконец взвешенно оценить характер отца; мое отвращение к нему уравновесилось пониманием его боли, чувство вины за его смерть – осознанием, сколь многого я была лишена. Я почувствовала, что освободилась от него и вновь способна мыслить здраво.

Некоторое время мы сидели молча. Затем Элинор сказала:

– Прежде я никак не могла взять в толк, отчего такой человек, как твой отец, связал себя воскресной клятвой. Мне казалось, он из тех, кто при первой же возможности будет искать спасения в бегстве. Теперь я вижу, что он боялся вербовщиков.

– Может, и так, – ответила я. – Однако была и другая причина. Похоже, он полагал себя вне опасности. – И я рассказала, как странно вела себя Эфра, когда мы сооружали курган и хоронили отцовские останки. – Мачеха моя всегда была суеверна. Наверняка она убедила отца, что разузнала заклинание или раздобыла оберег, способный оградить семью от заразы.

– Вот как? – сказала Элинор. – Что ж, в этом она не одинока.

Элинор достала из корзинки замызганный клочок материи, показала его мне, а затем бросила в очаг. Она заварила вербену для нас обеих и теперь неспешно прихлебывала отвар, глядя на горящую ткань. Буквы были выведены криво, будто начертавшая их рука непривычна к письму. Я попыталась разглядеть их, пока они не исчезли в пламени, и увидела четыре бессмысленных слова: ААБ, ИЛЛА, ХИРС, ГИБЕЛЛА.

– Я нашла этот лоскуток у Маргарет Лайвсидж, она вчера потеряла дочь. Она сказала, что получила его от «ведьмы». От духа Энис Гоуди. Дух поведал ей, что это действенное заклятье на халдейском языке[29]. Его применяли колдуны, что каждое полнолуние, голые, в змеиных узорах, поклонялись дьяволу. Дух велел обвязать ткань вокруг шеи ребенка, подобно змее. Нарыв на шее должен был уменьшиться вместе с убывающей луной. – Элинор печально покачала головой. – Либо Маргарет Лайвсидж выжила из ума и у нее начались видения, либо кто-то недобрый выманил у нее серебряный шиллинг в обмен на этот вздор. Даже не знаю, Анна, что меня больше удивляет и огорчает: что кто-то наживается на отчаянии соседей, что, притворяясь духом Энис Гоуди, человек этот оскверняет ее память или что здешние обитатели в своем отчаянии и легковерии готовы слушать полночный шепот и отдавать последние деньги за никчемные обереги.

Я рассказала, как обнаружила у Кейт Тэлбот надпись «АБРАКАДАБРА» в то ненастное утро, когда мы с Элинор неожиданно повстречались в хижине Гоуди.

– Надо сообщить об этом мистеру Момпельону, – сказала она. – Он непременно должен прочесть проповедь о суеверии и предостеречь людей против этого зла.

Священник был в отлучке – составлял завещание Ричарда Соупса, ткача, – однако вскоре со двора донеслось фырканье и сопение Антероса. Элинор пошла встречать мужа, а я собрала поднос с бульоном и овсяными лепешками и понесла в библиотеку. Когда я вошла, супруги были поглощены беседой. Элинор повернулась ко мне:

– Мистер Момпельон также столкнулся с этими талисманами. Похоже, безумие распространяется среди нас с той же быстротой, что и зараза.

– Положительно, – ответил он. – Я здесь, чтобы попросить одну из вас навестить Мобреев. Их дитя нуждается в ваших познаниях лекарственных трав.

Заметив, что мистеру Момпельону зябко, я поспешила за его сюртуком.

– Так, значит, это не моровое поветрие? – спросила я, помогая ему одеться.

– Нет-нет, на сей раз не оно. Во всяком случае, пока. Я застиг эту бестолковую парочку в поле Райли, когда они передавали друг другу младенца через ежевичную изгородь. К тому времени, как я до них добрался, его нежная кожа была вся в царапинах, а эти глупцы улыбались и приговаривали, что защитили его от ростков заразы. – Он со вздохом одернул рукава рубашки. – Только суровое слово и тяжелый взгляд заставили их признаться, у кого они научились такому обряду. Они сказали, что во мраке ночи к ним явился дух Энис Гоуди. Я завернул бедное дитя в плащ и велел родителям отнести его домой, пообещав, что немедля пошлю к ним одну из вас обработать царапины мазью.

Желая отвлечь себя каким-нибудь полезным занятием, я сказала, что сама возьмусь за это дело, и быстро сготовила мазь. Вещество, способное успокоить кожу, исколотую шипами ежевики, содержится в ее же листьях. К ним я прибавила лапчатку, окопник, немного мяты и миндального масла. Мазь пахла сладко, и ладони мои пропитались ее ароматом. Но стоило подойти к дому Мобреев, и в нос мне ударила жуткая вонь.

Словно бедный младенец и без того недостаточно страдал, скорбная умом Лотти Мобрей держала его на весу, подставив под струю его мочи кухонный горшок, только что снятый с огня. Судя по смраду, заполнившему весь дом, действо это повторялось уже не раз. Лотти растерянно взглянула на меня, и последние капли мочи брызнули ей на юбку.

– Лотти Мобрей, это что еще за новая глупость? – спросила я, бережно беря на руки хныкающего ребенка. Это был тот самый мальчик, которого я приняла на следующую неделю после Масленицы, и уже тогда я спрашивала себя, сумеет ли такая, как Лотти, сама во многих отношениях дитя, заботиться о новорожденном. Муж ее, Том, был немногим лучше. За скудную плату он трудился на соседских полях и в копях, где ему доверяли самую простую работу. Однако человек он был кроткий, жену привечал, а в сыне души не чаял.

– Ведьма велела варить волосы ребенка в его жиже, – сказал Том. – Тогда-де зараза не тронет его ни снаружи, ни изнутри. Коли преподобный так осерчал из-за кустов ежевики, я решил испробовать теперь это.

Я расстелила у огня принесенную из дома овечью шкуру, затем так бережно, как только могла, уложила на нее младенца и развернула грязные тряпки, в которые он был закутан. Ребенок захныкал: кое-где ткань прилипла к кровоточащим ранкам.

– И сколько же, – спросила я, стараясь не повышать голоса, чтобы не напугать младенца, – эта женщина взяла за свои советы?

– Три пенни за первый, два пенни за второй, – ответила Лотти. – Нам еще повезло. Она говорит, когда бы зараза угнездилась прочно, изгнать ее было бы куда дороже.

Прежде Том иногда работал на Сэма, и я знала, что даже в хорошие времена пять пенсов были его недельным жалованьем.

Я едва сдерживала гнев. Что толку винить простаков Мобреев за то, что они впали в суеверие? Однако эта хищная женщина, кто бы она ни была, пробудила во мне такую ярость, что руки меня не слушались. Промывая царапины и обрабатывая их мазью, я постаралась сделать свои прикосновения легкими, как крылышки мотылька. Закончив, я завернула младенца в чистую льняную пеленку, которую мне дала с собой Элинор, уложила в колоду, служившую ему колыбелью, и укрыла овечьей шкурой. Затем я взяла смрадный горшок и с порога выплеснула его содержимое в траву. Лотти что-то с досадой воскликнула. Я схватила ее за плечи и легонько встряхнула.

– Вот, держи, – сказала я, протягивая ей мазь. – За это средство не требуется платы. Поутру, если в доме будет достаточно тепло, распеленай его, и пусть полежит нагой, чтобы воздух подсушил ранки. Затем обработай их мазью, как это сделала я. Корми его как можно сытнее и держись подальше от больных. Больше мы ничего не в силах сделать против заразы. Поступай, как я велела, и молись об избавлении, ибо оно придет не от дьявола и не от тех, кто трудится в его тени.

Я вздохнула. По ее пустому взгляду видно было, что слова мои не возымели никакой силы.

– И хорошенько вычисти горшок, прежде чем в нем стряпать, – прибавила я. – Налей туда воды и вскипяти ее, поняла?

Лотти вяло кивнула. Горшки скрести она умела, эта работа была ей по уму.

На обратном пути я споткнулась о камень, валявшийся на дороге, и, выставив руку, чтобы смягчить падение, поцарапала ладонь. Во мне снова вскипела злость, и я громко выругалась. А затем, посасывая саднящую ранку, задумалась. Отчего, спросила я себя, все мы, от священника за кафедрой до простушки Лотти в убогой хижине, стремимся вложить поветрие в чьи-то незримые руки? Отчего это непременно должно быть либо испытанием веры, посланным Богом, либо происками Сатаны?

Одну точку зрения мы принимаем, другую отвергаем как суеверие. Но что, если обе они в равной степени ошибочны? Что, если поветрие не от Бога и не от дьявола? Что, если это частичка природы, подобно камню, о который мы рассекаем палец ноги?

Я двинулась дальше, растирая ушибленную ладонь и все глубже заглядывая себе в душу. Верю ли я, что Бог положил камень на моем пути, чтобы я споткнулась? Некоторые ответят без промедления: перст Божий движет каждой пылинкой. Мне же все виделось иначе. Однако, если бы, споткнувшись о камень, я ушиблась головой и лежала теперь при смерти, я бы, вероятно, сказала, что такова воля Божья. Так что же в мироздании способно склонить чашу весов настолько, чтобы привлечь внимание Господа? Раз я не верю, что ему есть дело до камня на дороге, отчего бы мне верить, что ему есть дело до такой неприметной жизни, как моя? И тут мне пришло в голову, что мы, все мы, слишком много думаем о вопросах, на которые никогда не найдем ответы. Если бы мы меньше размышляли о Боге и о том, за что он нас покарал, и больше – о путях распространения заразы, отравляющей нашу кровь, тогда нам, быть может, и удалось бы спастись.

Хотя мысли эти удручали, был в них также и проблеск надежды. Если бы нам позволено было видеть в чуме всего лишь явление природы, нам не пришлось бы тревожиться, что она не прекратится, пока не будет исполнен некий Божественный замысел. Мы могли бы искоренять ее подобно тому, как земледелец избавляется от сорняков, зная, что стоит лишь найти подходящие орудия, усовершенствовать приемы и набраться решимости, и мы освободимся от заразы, будь мы хоть полчище грешников, хоть сонм святых.

Весну тысяча шестьсот шестьдесят шестого года мы встретили с надеждой и страхом – с надеждой, какая зарождается в любом сердце по окончании суровой зимы, со страхом, что из-за потепления зараза разгуляется пуще прежнего. Весна вступила в наши края непривычно ровным шагом, будто зная, что в этом году мы не выдержим всегдашней переменчивой погоды, когда тепло одного дня лелеет первые нежные травинки, а лютый мороз другого выжигает их до бурой безжизненности. В этом году ничто не мешало развертываться листочкам и раскрываться бутонам. Старые яблони вспыхнули снежным цветом, и теплый ветер был напитан их ароматом. Зайцы затевали свои безумные брачные игры в полях, среди первого золота нарциссов. Однажды, когда я шла сквозь туманную дымку колокольчиков, меня пронзило воспоминание: прежде это было мне отрадно. И я остановилась, пытаясь нащупать то самое чувство. Мне вспомнилось, как Джейми, еще совсем маленький, пытался дотянуться до луны. Мои усилия были так же тщетны. Я двинулась дальше – к печальным хлопотам у постели очередного умирающего.

В такую добрую погоду все мои матки отелились легко – истинное благо среди стольких забот. Порой при виде крошечных ягнят меня переполняла нежность: чистая шерстка ослепительна в сочной зеленой траве, скачут туда-сюда, радуясь жизни. А иной раз я смотрела на них и гадала, доведется ли мне и дальше наблюдать, как они растут, доживу ли я до первой стрижки, случки и окота? В такие минуты меня охватывала необъяснимая ярость. «Глупые твари, – бормотала я. – Счастливы здесь, в этом проклятом месте». Незадолго до этого я непременно узнавала, что еще один, еще двое, еще трое пали жертвой недуга.

С потеплением число смертей возросло свыше всякой меры. Даже Каклетт-Делф, купавшаяся в белых кружевах боярышника краше любого алтарного покрова, теперь не способна была скрыть, как поредели наши ряды. Каждое воскресенье пустоты между прихожанами все увеличивались, а расстояние от каменистого возвышения, служившего кафедрой, до последнего ряда все уменьшалось.

– Мы есть Голгофа, место черепов, – возвестил Майкл Момпельон в последнее воскресенье мая. – Но также мы есть Гефсиманский сад, место ожидания и молитвы. Подобно Христу, мы можем лишь молить Господа: «Отведи от Меня чашу страданий». Однако же, друзья мои, подобно Христу, мы должны прибавить: «Не Моя воля, но Твоя да будет»[30].

Ко второму воскресенью июня мы достигли печальной отметки: столько же прихожан теперь лежало под землей, сколько по ней ходило. Со смертью Маргарет Лайвсидж количество погибших от чумы достигло ста семидесяти пяти. Вечерами, оказавшись на главной улице, я ощущала гнетущее присутствие их теней. Вскоре я заметила, что хожу сгорбившись, мелкими шажками, подобрав локти, чтобы никого из них не задеть. Я не знала, посещают ли и других эти дурные мысли или же я медленно трогаюсь умом. В деревне жил страх, жил с самого начала, но там, где прежде он был скрыт, теперь он стал оголен. Оставшиеся в живых боялись друг друга, ведь ростки заразы могли быть в ком угодно. Люди крались по улицам, словно мыши, надеясь никого не повстречать на своем пути.

Я больше не могла взглянуть на соседа, не представив его трупа. Затем мысли мои обращались к тому, как мы обойдемся без его навыков пахаря, или ткача, или башмачника. У нас и так почти не осталось мастеров. С тех пор как умер кузнец, некому было подковывать лошадей. У нас не было ни кровельщика, ни каменщика; ни плотника, ни портного; ни солодильщика, ни суконщика. Многие поля стояли невзбороненные и незасеянные. Многие дома пустовали; исчезали целые семейства, а с ними – и фамилии, известные здесь веками.

Страх воздействовал на каждого по-своему. Эндрю Меррил, бондарь, поселился на Холме сэра Уильяма в хижине, которую сложил из нетесаных бревен, взяв с собой лишь молодого петушка. Глухой ночью он пробирался к Источнику Момпельона, чтобы сообщить о своих нуждах. Не зная грамоты, он оставлял в кружке образец того, что желал получить, – несколько зерен овса, кости селедки.

Некоторые топили страх в эле и спасались от одиночества в чужих объятьях. Особенно странная перемена случилась с Джейн Мартин, девушкой строгих правил, ходившей за моими детьми. Схоронив всю семью, несчастная сделалась частой гостьей трактира, где искала забвения на дне кружки. Не прошло и месяца, как она распрощалась со своим черным платьем и чопорными манерами, и горько было слышать, как посмеиваются над ней молодые бражники, удивляясь, как это такая «холодная как лед девица» превратилась в «грязную потаскушку, у которой ноги сами разъезжаются». Однажды вечером, уже затемно, я повстречала Джейн, когда она нетвердо плелась домой. Я отвела ее к себе, чтобы привести в чувства и уложить в теплую постель: пускай проспится, а утром попробую ее образумить. Но, когда я дала ей похлебки из бараньей шеи, все съеденное тотчас выплеснулось наружу, а наутро ей было так дурно, что из моих увещеваний она не слышала ни слова.

Впрочем, самый необычный путь избрал Джон Гордон – человек, побивший свою жену в день убийства Энис Гоуди. Гордон всегда был угрюм и нелюдим, поэтому никто не удивился, когда с приходом весны они с женой перестали посещать службы в Каклетт-Делф. Поскольку жили они на окраине, я не видела его много недель. Жену его Уриту я встречала и, коротко переговорив с ней, выяснила, что отсутствовали они по доброй воле, а не из-за болезни. Урита никогда не слыла болтливой. Гордон держал ее в таком страхе, что она всюду ходила на цыпочках, робкая и безмолвная, ни с кем не заговаривая, чтобы ненароком не прогневить мужа. В последнее время у нее был особенно осунувшийся, болезненный вид, но так можно было сказать о многих из нас, и я не придала этому значения.

Однако переменившаяся наружность Джона Гордона меня поразила. Как-то вечером после дня, проведенного в заботах о больных, я отправилась к Источнику Момпельона за мешком соли для пасторской кухни. В хиреющем свете я не сразу узнала сгорбленную фигуру, пробиравшуюся меж деревьев вверх по крутому склону. Хотя вечер выдался холодный, мужчина ходил голый по пояс, в одной лишь рогожке, прикрывавшей его чресла. Он был тощ как скелет, кости блестящими шишками проступали под кожей. В левой руке он держал посох, на который тяжело опирался при ходьбе – очевидно, каждый шаг давался ему с трудом. В сгущающихся сумерках я никак не могла разглядеть, что у него в правой руке. Но, начав спускаться ему навстречу, я увидела, что это кожаная плеть с короткими гвоздями на концах. Каждые пять шагов Гордон останавливался, выпрямлялся и хлестал себя по спине. Один гвоздь, выгнутый, подобно рыболовному крючку, впивался ему в кожу и с каждым ударом отрывал кусочек плоти.

Бросив мешок с солью, я с криками побежала к нему. Вблизи стало видно, что вся спина его покрыта синяками и рубцами, а по бороздам от старых увечий стекает свежая кровь.

– Прошу тебя, прекрати! – воскликнула я. – Не наказывай себя так! Идем со мной, я обработаю твои раны!

Гордон взглянул на меня и забормотал:

– Te Deum laudamus, te judice… te Deum laudamus, te judice…[31]

Он бичевал себя в такт молитве. Изогнутый гвоздь вошел в плоть и бугром проступил под кожей. Гордон дернул, и кожа лопнула. Я зажмурилась. Его тихий голос не дрогнул.

Словно не замечая меня, он задел меня плечом и пошел дальше, к утесу. Захватив мешок с солью, я поспешила к Момпельонам. У меня не было никакой охоты взваливать на священника новое бремя, однако я полагала, что он единственный будет знать, как поступить. Он был в библиотеке, писал проповедь. Не в моих правилах отрывать его от работы, но, когда я сообщила об увиденном его жене, она рассудила, что дело не терпит отлагательства.

Стоило нам постучаться в приоткрытую дверь, мистер Момпельон тотчас поднялся и смерил нас серьезным взглядом, зная, что его не стали бы беспокоить по пустякам. Выслушав мой рассказ, он стукнул кулаком по столу:

– Флагелланты! Этого-то я и боялся.

– Но как? – удивилась Элинор. – Как это веяние пришло в деревню, столь удаленную от крупных городов?

Он пожал плечами:

– Кто знает? Похоже, опасные идеи разносятся по ветру и находят нас, где бы мы ни были, с такой же легкостью, как семена заразы.

Я не понимала, о чем они говорят. Заметив мое замешательство, Элинор пояснила:

– Флагелланты всегда были призрачными спутниками Черной смерти. Они ходили по этой земле много веков назад, в разгар болезни и войны. С каждой вспышкой чумы они собирались снова, порой огромными толпами, и ходили по городам, привлекая страждущих. Они верят, что, истязая себя, смогут отвратить гнев Господень. Чума, по их мнению, ниспослана в наказание за человеческие грехи. Это бедные души.

– И вместе с тем очень опасные, – вставил мистер Момпельон, взволнованно расхаживая по комнате. – Обыкновенно они причиняют страдания лишь себе, однако бывали случаи, когда, собравшись большой толпой, они обвиняли других – в основном евреев – в том, что те своими грехами навлекли на людей гнев Божий. Я читал, что в других странах сотни невинных предавали огню. Такое же безумие отняло у нас Гоуди. Я не потеряю из-за него более ни души.

Он остановился.

– Анна, будь добра, собери корзинку с овсяными лепешками и целебными средствами. Мы должны немедля отправиться к Гордонам. Я не допущу подобных веяний.

Я взяла все, что он велел, а также немного студня и остатки пирога с кремом, который состряпала на ужин. Затем верхом на Антеросе мы поскакали на ферму Гордонов. Лишь только мы свернули с главной улицы, я заметила промельк белого и какое-то копошение на поросшей травой насыпи у дороги. Пойми я сразу, что это такое, не раскрыла бы рта, но я решила, что кому-то сделалось дурно, и попросила священника остановиться. Он натянул поводья и развернул коня. Очевидно, он быстрее меня догадался, в чем дело, и решил повернуть обратно, оставив парочку в покое, однако женщина заметила его и испустила истошный вопль. Распластавшийся на ней мужчина вскочил на ноги, одной рукой натягивая штаны, а другой запихивая в них свое хозяйство. В траве с задранной до подбородка юбкой валялась Джейн Мартин, и она была до того пьяна, что не могла даже прикрыть свою наготу.

Спрыгнув на землю, я подбежала к ней, оправила ее подол и принялась искать в траве ее исподнее. Альбион Сэмуэйс меж тем стоял потупившись перед священником, который не покидал седла. Сэмуэйс был горнорабочим и месяц назад схоронил жену. Прежде он, помнится, сидел в трактире с моим отцом, но горьким пьяницей никогда не слыл. Священник тихо заговорил с ним. Голос его был безжизнен, с нотками грусти, однако гнева, который ожидали услышать мы с Альбионом, в нем не звучало.

– Альбион Сэмуэйс, сегодня ты поступил дурно. Ты и сам это знаешь, безо всяких проповедей. Ступай домой и более себя не порочь.

Кланяясь и кивая, Сэмуэйс нетвердо попятился, затем, когда я уж решила, что он вот-вот упадет, развернулся и, петляя, затрусил домой. Когда он скрылся во мраке, мистер Момпельон спешился и стремительно зашагал к Джейн. Я сидела с ней рядом и все пыталась втиснуть ее безвольные ноги в башмаки.

– Джейн Мартин! На колени! – яростно взревел священник.

Я вздрогнула, и даже Джейн встрепенулась.

– На колени, грешница!

Момпельон сделал еще шаг и навис над нами черной статуей. В темноте было не различить выражения его лица. Я встала между ним и несчастной Джейн, которая приподнималась и заваливалась назад снова и снова, потому как руки и ноги не держали ее.

– Ваше преподобие! – воскликнула я. – Разве вы не видите, что эта девушка не в состоянии вас понять? Умоляю, приберегите упреки, раз уж они так необходимы, до тех пор, пока у нее не прояснится голова!

– Ты забываешься. – Его голос был тих, но холоден. – Эта женщина прекрасно ведает, что творит. Она знает Писание не хуже моего. Она осквернила чистый сосуд своего тела, предавшись разврату. И сделала это сознательно. Она будет наказана…

– Ваше преподобие, – перебила я его, – она уже наказана, и вам это известно.

В повисшем молчании слышно было, как Антерос хрупает мокрой травой. Кровь стучала у меня в ушах. Как я осмелилась говорить таким тоном? Тут за спиной у меня раздался булькающий стон, и запахло рвотой.

– Приведи ее в порядок. Подержишь поводья, пока я буду ее усаживать, – сказал мистер Момпельон.

Я вытерла рот бедняжки платком из корзинки. Устроив ее в седле, священник жестом велел мне садиться сзади. Я покрепче ухватилась за Джейн, чтобы не дать ей упасть, и он повел коня обратно в деревню. Всю дорогу мы молчали; молча мы помогли Джейн слезть с коня и добраться до постели, молча вновь отправились в путь.

Я была благодарна темноте за то, что она скрывала наши лица друг от друга. Мне было бесконечно стыдно, что из-за меня он стал свидетелем чужих забав, а я, в свой черед, стала свидетельницей странной вспышки гнева, которая была вовсе не в его характере. Когда мы вновь проезжали то злополучное место, он тяжко вздохнул.

– Нынче никто из нас не владеет собой как должно. Я прошу тебя забыть мой сегодняшний выпад, а я забуду твой.

Я пробормотала свое согласие. Немного подумав, он тихо прибавил:

– Я буду особенно признателен, если ни слова об этой сцене не дойдет до моей жены.

– Как вам будет угодно, – ответила я. Разумеется, ему не хотелось, чтобы Элинор узнала, как грубо мы дали выход своим дурным порывам.

Остаток пути мы проехали молча. Когда мы добрались до фермы, Урита поначалу не желала открывать дверь.

– Муж не позволяет мне принимать мужчин, когда его нет дома, – произнесла она дрожащим голосом.

– Не тревожься, хозяйка, ибо со мной здесь Анна Фрит. Что может быть дурного в том, чтобы пригласить в дом священника и его служанку? Мы принесли тебе пищу. Раздели же с нами трапезу.

На этих словах дверь приоткрылась. Урита выглянула в щелочку и, увидев корзинку у меня в руках, облизнула губы. Я вышла вперед и откинула сукно, которым была накрыта провизия. Трясущейся рукой она отворила дверь. Вместо одежды на ней было грубое покрывало, прихваченное на поясе веревкой.

– Признаться, я умираю с голоду, – сказала она. – Вот уже две недели муж держит меня на строгом посту – кружка бульона да корка хлеба в день.

Пройдя внутрь, я ахнула от удивления: в доме не осталось ни единого предмета обстановки. Зато повсюду были грубо обтесанные деревянные кресты. Те, что побольше, стояли на полу у стены; те, что поменьше, из палок, свисали на веревках со стропил.

– Вот как он нынче проводит время, – сказала Урита. – Не в поле трудится, а мастерит кресты, один за одним.

В каменных стенах было холоднее, чем снаружи. В очаге уже давно ничего не стряпали. Расстелив на полу сукно, я разложила на нем лепешки, пирог и студень. Урита бросилась на колени и принялась поглощать еду. Даже укрепляющее снадобье выпила до последней капли. Поскольку стульев в доме не нашлось, мы стояли над ней и смотрели, как она ест. Я растирала себя руками, пытаясь разогнать кровь.

Наевшись досыта впервые за две недели, Урита со вздохом откинулась назад. Затем она поднялась на ноги и в страхе уставилась на нас.

– Прошу вас, только не рассказывайте мужу. Он пришел в ярость, когда я отказалась ходить полунагая. Впервые в жизни я осмелилась перечить ему и была за это жестоко наказана. Коли он узнает, что я вновь его ослушалась…

Она смолкла, однако суть была ясна. Я убрала сукно и проверила, не осталось ли на полу крошек, а мистер Момпельон принялся мягко расспрашивать ее, откуда ее мужу стало известно об учениях флагеллантов.

– Право же, я не знаю, – сказала она. – В середине зимы он заполучил трактат из Лондона и, изучив его, сделался очень странен. Не в обиду вашему преподобию, но он стал крайне неодобрительно отзываться о ваших проповедях. Он сказал, что моровое поветрие – это карающая длань Господня, и вы поступаете дурно, внушая людям иное. Он сказал, вы должны вести нас в прилюдном признании всех когда-либо совершенных нами грехов. Только так мы сумеем выяснить, какой поступок навлек на нас гнев Божий, и искоренить это зло. Недостаточно заглянуть себе в душу, повторял он, надобно также умертвить свою плоть. Он стал держать пост, все более суровый. Затем сжег наши соломенные тюфяки, и с тех пор мы спим на голом камне. – Зардевшись, она шепотом прибавила: – Нам строжайше запрещено искать утешения в объятьях друг друга, ибо мы должны содержать себя в чистоте.

Гордон окончательно забросил ферму, а когда Урита встала с колен, покинула свое место возле него и сама взялась за плуг, страшно разгневался.

– На той неделе он вынес из дома стол со скамьями, – продолжала она, – сложил из них большой костер и поджег, а сверху бросил оба своих платья.

Он велел Урите последовать его примеру, однако она отказалась, не желая выглядеть непотребно.

– Тогда на меня посыпались проклятья. Я должна быть благодарна, сказал он, за то, что он нашел способ отвратить от нас стрелы казни Господней. – Урита понизила голос, и я едва могла разобрать слова. – Он сорвал с меня одежды и тоже бросил в костер.

Гордон заявил, что из-за ее слабости и неспособности к истинному раскаянию им придется еще более сурово умерщвлять свою плоть. Тогда-то он и смастерил кожаную плеть с гвоздями на концах. Сперва он высек ее, затем себя. С тех пор он бичевал себя каждый день.

– Вы можете попытаться потолковать с ним, однако вряд ли он вас услышит.

– Где мне найти его нынче ночью? – спросил мистер Момпельон.

– По правде сказать, я не знаю. В последнее время он лишает себя даже сна. Иногда он бродит по пустошам, пока не свалится без сил. А порой ложится на краю утеса, чтобы страх падения не давал ему заснуть до рассвета.

– Когда я повстречала его, он шел к утесу, – пробормотала я.

– Вот как? – сказал мистер Момпельон. – Что ж, тогда и я направлюсь туда.

Поднявшись с пола, он положил ладонь Урите на плечо:

– Отдыхай, хозяйка, а я постараюсь облегчить муки твоего супруга.

– Благодарю вас, – прошептала она.

На этом мы оставили Уриту Гордон в ее пустом холодном доме, я – ради жаркого очага, священник – ради поисков ее мужа. Удалось ли ей хоть сколько-нибудь сносно отдохнуть на голом каменном полу, не берусь сказать.

Той ночью мистер Момпельон так и не нашел Джона Гордона, хотя ездил верхом вдоль утеса до самого захода луны. Ни на другой день, ни на третий о фермере не было ни слуху ни духу. Лишь неделю спустя Брэнд Ригни, искавший ягненка, что отбился от стада покойного Мерилла, обнаружил труп у подножия самой отвесной скалы. Достать или даже прикрыть распростертое на камнях изувеченное тело не представлялось возможным. Единственный путь к подножию скалы пролегал через Стоуни-Миддлтон, а мы дали клятву не покидать пределов деревни. Так плоть Джона Гордона подвергалась истязаниям и после смерти, пока он лежал нагой под открытым небом, оставленный на суровую милость природы.

На другое воскресенье священник помянул Джона Гордона в своей проповеди. Речи его были исполнены любви и понимания. Гордон стремился угодить Богу, говорил он, хоть и избрал для этого небогоугодные средства.

– Ибо помните, возлюбленные мои, что в Писании Господь говорит: «Иго Мое благо, и бремя Мое легко»[32]. Создатель наш не любит боль во имя боли. Ему решать, кто должен страдать, а не вам.

Была в числе молящихся и Урита – в платье, которое прислали соседи, узнав о ее беде. Несмотря на смерть мужа, выглядела она лучше, поскольку вновь могла есть досыта. Также ее снабдили провизией и соломенной постелью.

Но то была лишь короткая, жестокая отсрочка: поветрие сразило Уриту неделю спустя. Пока я гадала, не занесли ли в ее дом заразу добрые люди, подарившие ей одежду и солому, кое-кто пришел к другому выводу. Говаривали, что, быть может, Гордон шел по верному пути, раз ему удавалось отвратить болезнь от своего дома. Перешептывались, что проповедь мистера Момпельона была неправильна. Большинство не обращали внимания на эти толки. Но, как я сказала, страх творил с нами странные перемены, замутняя рассудок. Не прошло и недели, как Мартин Миллер облачил всю свою семью в рогожку и смастерил себе плеть. Рэндолл Дэниел последовал его примеру, но, по счастью, не стал требовать того же от жены и сына. Вместе Рэндолл и Миллеры ходили по деревне, призывая остальных присоединиться к ним в самобичевании.

Мистер Момпельон меж тем то упрекал себя, то сердился. Прибираясь в библиотеке, я находила множество листков, исписанных его убористым почерком, с бесконечными зачеркиваниями и исправлениями. С каждой неделей ему было все труднее подбирать слова для проповеди, способные утешить и приободрить. Как раз в эту пору он стал встречаться со своим старым другом мистером Холброуком, ректором Хэзерсейджа. Слово «встречаться» я использую здесь не в привычном значении. Священник поднимался на склон над Источником Момпельона и там ожидал своего собрата. Мистер Холброук подходил так близко, как только осмеливался – примерно на двадцать ярдов, – и они беседовали, вернее, перекрикивались, стоя поодаль друг от друга. Если мистер Момпельон желал написать графу или отцу Элинор, своему патрону, он диктовал послание мистеру Холброуку, чтобы получатель не тревожился, увидев письмо от руки, касавшейся зачумленных.

Порой мистер Момпельон возвращался после таких свиданий в приподнятом настроении. А иногда связь с внешним миром только угнетала его, и, занимаясь домашними делами, я слышала, как Элинор беседует с ним тихим, успокоительным тоном, подбадривая его и повторяя, что он сотворил великое благо, какими бы мрачными ни казались нынешние времена.

Подойдя однажды к двери библиотеки с подносом и услышав приглушенные голоса – говорила большей частью Элинор, – я тихонько повернула обратно, чтобы им не мешать. Возвратившись чуть позже и не услышав ни звука, я приоткрыла дверь. Элинор от усталости задремала прямо в кресле. Майкл Момпельон слегка склонился над ней. Рука его застыла в дюйме над ее головой.

Он не потревожит покоя жены, даже чтобы ее приласкать, подумала я. Знала ли история другой пример столь нежной супружеской любви? «Благодарю, Господи, – сказала я про себя, – что пощадил одного ради другого». Но чем дольше я стояла у двери, жадно подглядывая за их близостью, тем больше меня охватывало какое-то низменное чувство. Отчего они есть друг у друга, а у меня никого нет?

Я завидовала им обоим. Ему, потому что Элинор любила его, а я жаждала урвать побольше места в ее сердце, но также завидовала я и ей. Завидовала тому, что она любима, как и должна быть любима женщина. Отчего мне выпало мучительно ворочаться в пустой холодной постели, пока она находит утешение в его теплой плоти? Я неслышно отошла от двери, стараясь унять дрожь в руках, чтобы дребезжанье посуды не выдало моего присутствия. Пройдя на кухню, я поставила поднос возле корыта. Я взяла в руки хрупкие тарелки, сперва его, затем ее, и разбила их о непреклонный камень, одну за другой.

Большой Костер

Когда Элинор в первый раз кашлянула, я постаралась внушить себе, что мои уши ничего не слышали. Стоял погожий летний денек, мягкий, как пушинки одуванчиков на медвяном ветру. Ослепительным вечером мы возвращались в пасторский дом – на этот раз мы навещали не больных, а здоровых. Элинор давно хотела проведать шесть-восемь стариков и старух, не поддавшихся заразе, в то время как их крепкие сыновья и дочери пали ее жертвами. До начала поветрия она принимала в стариках горячее участие, однако теперь все ее время отнимали заботы об умирающих, и живым, в чем бы они ни нуждались, приходилось полагаться только на себя.

Всех, кроме одного, застали мы в добром здравии. Джеймс Маллион, беззубый согбенный старик, сидел в темноте, тощий от недоедания и в самом скверном расположении духа. Мы вывели его подышать свежим воздухом и накормили добрым обедом, который я растерла, как для младенца. Потчуя его с ложечки и вытирая у него с подбородка слюну, я вспомнила, как кормила своих малышей, и к горлу подступили рыдания. Он сжал мое запястье костлявой рукой и уставился на меня воспаленными глазами. Дрожащим голосом он произнес:

– Чем такой, как я, усталый от жизни и готовый к жатве, заслужил пощаду, когда молодых косят незрелыми?

Я потрепала его по руке и покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.

Нам с Элинор так и не удалось выяснить, отчего одних болезнь щадила, а других забирала, и мы вновь обсуждали эту тему на обратной дороге. Тем немногим, кто, подобно Эндрю Мериллу, поселился в пещерах или хижинах в отдалении от деревни, несомненно, удалось избежать гибели. Одно мы знали наверняка: близость к заразе ведет к заражению. Однако это было известно с самого начала. Что оставалось загадкой, так это то, почему не умирали люди, жившие в одном доме с больными и делившие с ними все: пищу, постель и самый воздух. Я сказала, что, по мнению мистера Стэнли, выбор жертв кажется нам случайным, потому как целиком зависит от воли Божьей.

– Я знаю, – ответила Элинор. На ходу она задумчиво срывала цветки жимолости, овивавшей живые изгороди. Я научила ее пить их нектар, и она припадала к цветкам губами, наслаждаясь их сладостью, точно обыкновенная пастушка. – Мистер Стэнли всегда считал, что Господь посылает страдания тем, кого намерен избавить от мук после смерти. Я не могу разделить это мнение. А впрочем, кто знает? Мистер Момпельон перестал затрагивать в проповедях подобные вопросы. Нынче он стремится лишь поднять наш дух и придать всем нам сил.

Дальше мы шли молча. Я старалась отвлечься от неразрешимых загадок, наблюдая, как лениво кружат в небе пустельги, и слушая хриплые крики коростелей. Когда раздался кашель, я сказала себе, что это снова коростель. Не останавливаясь и не оглядываясь, я упорно шагала вперед. Через несколько минут кашель повторился, и на этот раз притворяться было невозможно. Элинор сотрясалась всем телом, прижимая ко рту кружевной платок. Я тотчас подошла к ней и приобняла ее за плечи. Заметив, как я встревожилась, она попыталась улыбнуться. Когда приступ прекратился, она шутливо оттолкнула меня и сказала:

– Что же это, Анна, стоит мне только кашлянуть, а ты уже меня хоронишь!

Но никакие шутки не могли развеять обуявший меня ужас. Я приложила ладонь к ее лбу, но вечер стоял теплый, и мы к тому же проделали долгий путь, поэтому нельзя было сказать точно, отчего он так пылает.

– Сидите здесь, – велела я, указав на большой плоский камень в тени рябины. – Отдыхайте, а я пока сбегаю за мистером Момпельоном.

– Анна! – Тон ее не допускал возражений. – Прекрати немедленно! Даже не вздумай! – Она провела ладонью по лбу и встряхнула головой, будто желая смахнуть жар, которого не могла не ощущать. – Полагаю, я слегка простудилась, но это не повод поднимать переполох! Будь добра, возьми себя в руки. Ты не дитя, чтобы бояться теней, тем более после всего, что мы пережили вместе. Если окажется, что я и впрямь больна, ты узнаешь об этом первой. До тех пор не смей беспокоить мистера Момпельона по пустякам.

И она бодро зашагала по дороге. Я догнала ее и взяла за руку. Она не убрала своей руки, и, когда мы двинулись дальше, я старалась подметить каждую мелочь: как ее пальцы касаются моей ладони, легкое покачивание ее тела, ее поступь. Я больше не видела ярких лютиков и не слышала птичьего пения. В ушах у меня шумело, сердце готово было вырваться из груди, глаза заволокло пеленой, а по щекам струились слезы.

Элинор взглянула на меня с кроткой улыбкой и протянула руку, чтобы утереть мои слезы своим белым кружевным платком. Но рука ее застыла в воздухе, а миг спустя она скомкала платок и сунула на дно корзинки.

Этого было достаточно. Остановившись посреди поля, я заплакала навзрыд.

Что можно сказать о следующих трех днях, чего не было сказано прежде? Жар быстро усилился. Элинор кашляла и чихала, как до нее кашляли и чихали другие, а мы с мистером Момпельоном пытались облегчить ее участь, как до того пытались облегчить участь других.

Я была рядом, насколько позволяли дела и чувство такта. Разумеется, последние ее часы прежде всего принадлежали ее дорогому Майклу, а я должна была взять на себя как можно больше его забот. Но некоторые обязанности я исполнять не могла, и время от времени он отлучался к другим умирающим. И я оставалась с моей Элинор одна. Я омывала ее раскрасневшееся лицо мятной водой и разглядывала ее нежную кожу, со страхом ожидая, когда под горячечным румянцем проступят багровые лепестки чумных роз. Волосы ее, подобные серебристому кружеву, влажно липли ко лбу.

Для меня она была всем. Всем, чего служанка не вправе ожидать от госпожи. Благодаря ей я познала теплоту материнской заботы – заботы, какой не успела одарить меня родная мать. Благодаря ей я обрела учителя и не осталась безграмотной невеждой. Иной раз, когда мы приготовляли отвары в пасторской кухне, я забывала, что она моя госпожа. А она мне об этом не напоминала. Себе я могла признаться: она была моим другом, и я любила ее. Поздними вечерами, когда усталость затуманивала разум, я винила в ее болезни себя. Мне казалось, что это кара за мою гордыню и зависть. При свете дня, когда мысли мои были ясны, я сознавала, что в ее недуге не больше и не меньше смысла, чем в чьем-либо другом. Но во мраке ночи сердце не слушалось рассудка. Всякий раз, когда мистер Момпельон садился у ее постели, во мне вспыхивало пламя ревности. Я покидала ее спальню, негодуя из-за того, что должна уступать место возле нее ему. Когда он в первый раз отослал меня, я вышла и села под дверью, чтобы быть к ней как можно ближе. Найдя меня там, он заботливо помог мне подняться, но вместе с тем твердо сказал, что поступать так не должно и что, возможно, будет лучше, если я подожду у себя дома, пока за мной не пошлют.

Но никакие наказы не могли надолго удержать меня в стороне. На третий день, когда я сделала ей холодную примочку, она вздохнула и слабо улыбнулась, словно прочтя мои мысли.

– До чего приятно, – прошептала она, потрепав меня по руке. – Мне необычайно повезло, что я так любима… Что мне достался такой муж, как Майкл, и такой дорогой друг, как ты, Анна. – На мгновение она прикрыла глаза, затем задумчиво взглянула на меня. – Интересно, знаешь ли ты, как сильно ты переменилась? Пожалуй, это единственное добро, что принес нам этот ужасный год. О, искра была в тебе всегда, я разглядела ее при первой нашей встрече. Но ты скрывала свой свет, будто боялась того, что может случиться, если его увидят. Ты была пламенем, почти потухшим от ветра. Мне достаточно было лишь прикрыть тебя стеклянным колпачком. И как же ты засияла! – Она утомленно смежила веки и сжала мою руку.

Вскоре дыхание ее замедлилось, и я решила, что она уснула. Как можно тише я поднялась на ноги и прокралась к двери, чтобы унести воду и грязные полотенца. И вдруг, не открывая глаз, она снова заговорила:

– Надеюсь, ты найдешь в себе силы стать другом мистеру Момпельону… Ибо моему Майклу понадобится друг.

Слова застряли у меня в горле. Однако ей, похоже, не требовалось ответа. Она поудобнее умостила голову на подушке и погрузилась в сон.

Отсутствовала я не дольше десяти минут, но по возвращении сразу заметила, что ей хуже. Лицо ее раскраснелось пуще прежнего, на щеках паутинкой проступали лопнувшие сосуды. Пока я делала ей холодные примочки, она беспрестанно ворочалась, а потом вдруг залепетала странным, по-детски тоненьким голоском. Она бредила.

– Чарльз! – воскликнула она.

И рассмеялась беззаботным, переливчатым смехом, никак не вязавшимся с ее тяжким состоянием. Дышала она прерывисто, будто куда-то бежала или, быть может, ехала верхом. Я представила ее совсем юной, в шелковом платье, в обширном зеленом парке, окружавшем поместье ее отца. На несколько мгновений она затихла, и я начала надеяться, что вскоре она заснет. Но тут брови ее нахмурились, а руки, лежавшие поверх стеганого одеяла, судорожно переплелись.

– Чарльз? – вскричала она все тем же тоненьким голоском, но теперь уже с тревогой и печалью.

Благо, что свидетелем этой сцены была я, а не ее супруг. Она застонала. Я взяла ее за руку и окликнула, но она была где-то далеко. Внезапно лицо ее переменилось, голос сделался взрослым, и она забормотала тоном, от которого запылали мои щеки:

– Майкл… Майкл, долго ли еще? Прошу, любовь моя! Умоляю…

Я не слышала, как он вошел, и, когда он заговорил, вздрогнула от неожиданности.

– Довольно, Анна, – холодно произнес он. – Я позову тебя, если что-то потребуется.

– Ваше преподобие, ей совсем худо. Она в бреду…

– Это я и сам вижу! – сердито воскликнул он. – А теперь ступай.

Нехотя я пошла ждать на кухню. Там я и задремала прямо на стуле, измотанная тревогой, а когда проснулась, на дворе уже пели птицы. Свет лился сквозь высокие створчатые окна и широкими полосками, похожими на желтые ленты с майского дерева, падал на кухонный пол. В этом сливочном летнем свете я тихонько пробралась наверх, остановилась у двери в ее спальню и прислушалась.

Стояла глубокая тишина. Медленно я отворила дверь. Элинор лежала среди подушек, от давешнего румянца не осталось и следа. Она была бела, как саван, и неподвижна, точно камень. В изножье кровати раскинулся мистер Момпельон, руки тянутся к ней, будто стремясь поймать ее душу.

Вопль, который я сдерживала вот уже три дня, вырвался из моей груди, вопль горя и одиночества. Мистер Момпельон не шелохнулся. Элинор открыла глаза.

– Жар спал, – с улыбкой прошептала она. – Я пробудилась час назад, и мне страсть как хочется поссета. Я не звала тебя, потому как боялась потревожить моего усталого бедолагу.

Я тотчас бросилась готовить поссет. Пока я грела молоко, впервые за весь год мне хотелось петь. В тот день Элинор ненадолго встала с постели. Я усадила ее в кресло у окна и широко распахнула створки. Она любовалась своим садом, а мистер Момпельон не отрывал глаз от нее, будто перед ним чудесное видение. Под разными предлогами я вновь и вновь возвращалась в ее покои – то с кушаньями, то со свежим бельем, то с кувшином горячей воды, просто чтобы убедиться, что мне это не пригрезилось.

На другой день она почувствовала себя в силах пройтись по саду. Она даже подтрунивала над нами за то, что я не желала выпускать ее рукиґ, а мистер Момпельон маячил рядом, то предлагая непрошеные накидки, то обеспечивая ненужную тень.

В ту неделю Майкл Момпельон словно переродился. Пребывать в полной уверенности, что Элинор безвозвратно потеряна, а затем обнаружить, что это была обыкновенная горячка… Нетрудно представить, что он испытывал, меня и саму не покидало ощущение чуда. Лицо его, прежде хмурое от тревоги, преобразилось – складки на лбу исчезли, в уголках глаз вновь залегли морщинки от смеха. В поступи появился мальчишеский задор, и со свежими силами он вновь приступил к своим мрачным обязанностям.

Как-то раз, когда Элинор сидела на скамейке в саду, – она устроила там прелестный укромный уголок, усаженный розовыми кустами, – я принесла ей бульона, и она задержала меня подле себя, как не делала уже давно, беседуя о приятных мелочах вроде того, не пора ли пересаживать ирисы.

Тут из конюшни вышел мистер Момпельон и, заметив нас, стремительно зашагал к нам. Тем утром он ездил на ферму Гордонов – приводить в порядок дела семьи после смерти Уриты. Поскольку Гордоны были лишь арендаторами, а Джон Гордон в помутнении уничтожил все свое имущество, особых распоряжений не требовалось. Однако соседи были обеспокоены, обнаружив в доме столько крестов, и не знали, как с ними поступить. Мистер Момпельон постановил, что их надлежит сжечь – с молитвами и должным уважением, – и, лишь проследив, что все исполнено, возвратился домой.

День выдался жаркий, и, когда священник сел возле жены, она шутливо замахала перед носом руками.

– Мистер Момпельон, от вас несет дымом и лошадиным потом! Позвольте Анне подогреть воды для вашего туалета!

– Как вам будет угодно, – с улыбкой ответил он.

Я направилась к дому, а мистер Момпельон вскочил на ноги и принялся что-то оживленно ей рассказывать. Когда я принесла тазик с водой и полотенце, он увлеченно размахивал руками.

– И как только я раньше об этом не подумал! – говорил он. – Читая молитву над горящими крестами, я увидел все с такой ясностью, будто сам Господь вложил истину в мое сердце!

– Будем уповать, что это так! – с жаром ответила Элинор.

Она встала, и вдвоем они пошли по тропинке, бросив меня одну. Я проводила их взглядом, затем поставила тазик на скамью и возвратилась к своим трудам. Чем бы они ни были так поглощены, думала я, швыряя половую тряпку в ведро, я обо всем узнаю, когда они сочтут нужным мне сообщить. Но, драя каменные плиты, я чувствовала горечь во рту, будто вкусила плод с гнилой сердцевиной.

На другой день, в воскресенье, я вместе со всеми узнала, что же, по разумению мистера Момпельона, показал ему Господь.

– Дабы спастись, друзья мои, я полагаю, мы должны устроить Большой Костер. Мы должны избавиться от всех земных благ – от всего, чего касались наши руки и тела, от всего, на что мы дышали. Соберем же вещи эти и снесем их сюда, приберемся в домах наших, как делают евреи в праздник избавления от фараона. Нынче же вечером принесем Господу добро наше и вознесем молитвы об избавлении нас самих.

Прихожане хмурились и качали головами: они уже столько потеряли, что новые жертвы были им вовсе не по душе. Мне же вспомнилось, как Джордж Викарс приподнялся в постели и прохрипел: «Сожгите все!» Сколько смертей можно было бы отвратить, если бы я без промедления выполнила его наказ, не позволив соседям расхватать оставшиеся ткани?

Мысль эта так меня огорчила, что я не могла сосредоточиться на проповеди и потому не знаю, как именно священник убедил несговорчивую толпу. Кажется, он говорил об Урите Гордон, о том, что недуг сразил ее, когда она приняла посланные из лучших побуждений вещи из зачумленных домов. Кажется, он говорил об очищающей силе огня, о том, что испокон веков огонь знаменовал собой перерождение. Кажется, он говорил красноречиво и убедительно, как и всегда, словно его чудесный голос был инструментом, который Господь изготовил для этой самой цели. Однако все мы устали от слов. В конце концов, что они нам дали?

Время шло, но груда вещей для сожжения росла медленно. Момпельоны первые вынесли из дома все, что могло гореть, исключая лишь одежду, которая была на них, и самые необходимые постельные принадлежности. Но, когда дело дошло до библиотеки, даже Элинор дала слабину и объявила, что не в силах сжечь книги, «ибо, хотя в них и могут крыться семена заразы, также они могут таить сведения о том, как от нее избавиться, просто мы еще не сумели верно их истолковать».

Что до меня, я не могла расстаться лишь с одной вещицей – с крошечной курточкой, которую сшила для Джейми в его первую зиму, а после берегла для Тома. Устыдившись собственной слабости, я спрятала ее подальше, а остальные свои скудные пожитки собрала в кучу, чтобы предать огню. Непривычно было в день воскресный мыть и подметать, но мистер Момпельон своей проникновенной речью даже обычную уборку превратил в священный ритуал. Раз за разом я ставила котел на огонь, сперва в доме священника, затем в своем, отчищая все до последнего камня.

Когда на закате мы собрались в Каклетт-Делф, я едва держалась на ногах. Взгляд мой скользил по жалкой груде вещей – итогу наших убогих жизней. Впервые за много месяцев я вспомнила о Бредфордах и об их богатствах, запертых в тиши и опустелости Бредфорд-холла. Надо полагать, укрывшись в Оксфорде, их семья одна из всей деревни сохранилась в полном составе. Я представила, как однажды они возвратятся домой и сядут за свой красивый стол с тонкими скатертями и серебром. Я представила, как толстые пальцы полковника забарабанят по столешнице, требуя обеда, пока призрак Мэгги Кэнтвелл будет беззвучно рыдать в темном углу. Возможно, к тому времени мы все превратимся в призраки, и тогда даже Бредфорды не отважатся ступить на эту землю, пусть и ради своего поместья и роскоши его убранства.

Мы и впрямь вынесли все, что у нас было. У основания костра лежала колыбель, выстроганная с любовью и предвкушением, в которой умерла маленькая дочка Лайвсиджей. Рядом валялись шоссы[33], прежде облегавшие мощные икры молодых горняков. Много было соломенных постелей, некогда даривших сладкий покой. Все эти скромные пожитки, покорно ожидавшие сожжения, напомнили мне о других потерях, которые нельзя собрать и перечесть, – о будничных проявлениях нежности между мужем и женой; о покое в сердце матери при виде спящего малыша; о неповторимых, сокровенных воспоминаниях погибших.

Майкл Момпельон стоял у подножия скалы, служившей ему кафедрой. В высоко поднятой правой руке он держал зажженный факел. Перед ним высилась груда вещей, а мы все стояли чуть ниже, привычно держась друг от друга на расстоянии.

– Господь Всемогущий! – прогремел он на всю долину. – Некогда тебе угодно было принимать от детей твоих в Израиле жертвы всесожжения, так прими же и ныне эти дары от твоей страждущей паствы. Очисть огнем сердца наши и дома. Избавь нас наконец от свирепого бесчинства болезни.

Он поднес факел к пучку соломы, торчавшему из тюфяка, и пламя проворно поползло вверх. Ночь стояла ясная, необычайно прохладная и безветренная; в наших краях такие выпадают не в разгар лета, а в середине зимы. Огонь взметнулся к небу неровным рдяно-золотым столбом, горячие искры замельтешили в воздухе, будто желая слиться с холодным белым сиянием звезд. Жар обдал мое лицо, высушив слезы на щеках. Перекрикивая рев пламени, мы запели псалом, который пели уже бессчетное число раз с начала чумы.

Не убоишься ужасов в ночи,

стрелы, летящей днем,

язвы, ходящей во мраке,

заразы, опустошающей в полдень.

Падут подле тебя тысяча

и десять тысяч одесную тебя;

но к тебе не приблизится…[34]

Когда-то мы пели эти слова с таким убеждением. И голоса наши возносились к церковным сводам. Теперь же голоса эти, такие малочисленные, такие усталые и сломленные, продирались сквозь мотив без чувства и выражения. К тому же мы так далеко отстояли друг от друга, что одни не попадали в ритм, а другие – в ноты, и псалом наш, стих за стихом, звучал все более сбивчиво и неряшливо.

Пока мы пели, предметы в сердце костра превращались в темные фигуры, провалы среди пляшущего пламени. На мгновение провалы эти сложились в форму черепа с пустыми глазницами и впадиной рта. В тревоге я зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, череп уже исчез.

За пением и потрескиваньем огня мы не слышали воплей женщины, пока она не очутилась среди нас. Обернувшись на шум, я увидела, что Брэнд Ригни и ближайший сосед Мериллов Роберт Сни тащат кого-то в круг света от костра. Женщина была одета во все черное, лицо скрыто под черным покрывалом. Когда Брэнд и Роберт бросили ее к ногам мистера Момпельона, пение оборвалось. Брэнд нагнулся к ней и откинул покрывало. Это была Эфра.

– Что все это значит? – спросил священник.

Элинор помогла Эфре подняться, и та ошалело заозиралась по сторонам, ища пути к отступлению, но Брэнд положил руку ей на плечо.

– Вот он, «дух», что всех нас дурачил! – вскричал Брэнд. – Я застукал ее, когда она пряталась в лесу, возле межевого камня, в этих самых одеждах, и стращала сестру мою Черити, суля ей в обмен на шиллинг заклинание, что отвратит чуму от Сэта.

И он достал клочок материи с криво начертанными иноземными письменами – такой же, как тот, что Элинор нашла у Маргарет Лайвсидж. Показав заклинание толпе, он бросил его наземь и втоптал в грязь.

– Срам! – раздался женский голос.

Обернувшись, я увидела Кейт Тэлбот – лицо преисполнено скорби.

– Воровка! – прокричал Том Мобрей.

Прихожане словно с цепи сорвались и принялись осыпать Эфру проклятьями, а та упала на колени и закрылась ладонями, пытаясь защититься от плевков и комьев земли.

– В воду ее! – крикнул кто-то.

– В колодки! – проревел второй голос.

Если мистер Момпельон тотчас не вмешается, подумала я, паства превратится в безудержную разъяренную толпу. Все мы были точно загнанные звери, и наши раны были так свежи, а страх так велик, что мы готовы были броситься на кого угодно, не говоря уже о человеке, совершившем такое зло. Меня переполняли ярость и отвращение, мне тоже захотелось плюнуть в мачеху. Сама не ведая зачем, я огляделась по сторонам, и тут мой взгляд упал на крошечную фигурку где-то с краю – личико заплаканное, рот разинут в отчаянном вопле, тонущем в реве толпы, – то была Фейт, дочка Эфры. Повернувшись спиной к злобным гримасам и тычущим пальцам, я поспешила к девочке и подхватила ее на руки. Что бы дальше ни произошло, я не хотела, чтобы Фейт, моя сестра по отцу, а с недавних пор и единственная кровная родня, стала тому свидетелем. Она была так перепугана, что даже не противилась, и я понесла ее прочь. Когда мы начали подниматься по склону, голос мистера Момпельона, прокатившись по чаше долины, донесся до нас поверх гневных выкриков.

– Тихо! Не оскверняйте это священное место, нашу церковь, своей нечестивой бранью!

К моему изумлению, все стихло, и я остановилась послушать, что он скажет дальше.

– Обвинения против этой женщины поистине серьезны, и они будут предъявлены, и она ответит на них. Но не здесь и не сейчас. Это дело завтрашнего дня. Ступайте домой и молитесь Господу, чтобы он принял наши подношения и явил нам свою милость.

Прихожане зароптали, но, привычные подчиняться, поступили, как было велено. Я отнесла Фейт к себе домой, однако всю ночь она ворочалась и тихонько плакала, блуждая в дебрях дурных снов, куда я не могла за ней последовать. Сама я спала урывками, а утром пробудилась от кислого запаха тлеющих углей.

Кто я такая, чтобы винить Майкла Момпельона в том, что случилось той ночью?

Ни один человек, будь он хоть величайшим мудрецом с самыми благими намерениями, не может верно судить обо всем. Той ночью он ошибся, и ошибся жестоко, и жестоко за это поплатился. Полагаю, причиной тому стало его высокое мнение о Брэнде. Он помнил, с какой храбростью и преданностью Брэнд пришел на подмогу Мэгги Кэнтвелл, он гордился тем, что юноша стал для Черити и Сэта старшим братом и взял на себя управление фермой после смерти их отца.

Поскольку преступницу разоблачили Брэнд и Роберт, им и было поручено поместить ее куда-нибудь до слушания. Но куда – мистер Момпельон так и не уточнил и уж тем более не додумался запретить самосуд. А юноши были так разгневаны, что затея, пришедшая Роберту в голову, показалась им в минуту горечи вполне подходящей.

Роберт Сни держал у себя на ферме свиней. Он был хорошим фермером и придумал много ухищрений, чтобы получать высокий приплод и урожай. Одним таким новшеством был быстрый способ делать удобрение из свиного помета. Обыкновенно он смешивал нечистоты из свинарника со старой соломой из конюшни и свозил все это в пещеру, удачно расположенную в склоне холма. Вдоль внутренней стенки пещеры он вырыл канаву, откуда можно было выгребать и закидывать в тачку перепревший навоз.

В эту темную смрадную яму они с Брэндом и бросили Эфру. Позже, увидев пещеру, я не могла представить, как она пережила там ночь. Едкая вонь обжигала горло и легкие. Навозная жижа, бурая, пенистая, кишащая, плескалась о стенки ямы на такой высоте, что Эфре, вероятно, приходилось стоять с запрокинутой головой, чтобы брызги, поднимавшиеся при малейшем движении, не попадали ей в рот. Но, поскольку дно постоянно уходило у нее из-под ног, не двигаться было невозможно, и она вынуждена была беспрестанно цепляться за выступы в скользкой стене. Покуда мышцы ее гудели от напряжения, а в груди все горело от зловонных испарений, последние силы уходили на то, чтобы не лишиться чувств, иначе она непременно захлебнулась бы и утонула.

Та, кого наутро вытащили из ямы и привели на лужайку неподалеку от церкви, была уже не Эфрой, а каким-то сломленным, бессвязно бормочущим существом. Брэнд и Роберт попытались отмыть ее, снова и снова окатывая студеной колодезной водой, отчего она промокла до нитки и вся дрожала. И все равно от нее разило издалека. Кожа ее, всю ночь мокшая в навозной жиже, покрылась волдырями. Она так ослабла, что могла лишь лежать на траве, свернувшись клубочком и хныкая, как новорожденное дитя.

Увидев ее, Элинор заплакала. Мистер Момпельон двинулся на Брэнда и Роберта со сжатыми кулаками, будто намеревался пустить их в ход. Брэнд был бледен как смерть, его снедало чувство вины. Даже Роберт Сни, человек куда более черствый, не смел поднять глаза.

Мне всегда претили сцены, разыгрывавшиеся на этой лужайке, где обитателей деревни сажали в колодки за сквернословие, сварливость и не угодное Богу поведение. Спору нет, наши колодки не шли ни в какое сравнение с позорным столбом в Бейквелле. В городе, куда съезжалось на ярмарки множество людей, встать у позорного столба означало сделаться мишенью для гнилых плодов, рыбьих голов и всего, что попадется под руку любому из разгневанной толпы. Одна женщина, наказанная за распутные дела, из-за метко пущенного снаряда лишилась глаза. В такой маленькой деревушке, как наша, где все друг друга знают, так не поступали. И все же часами сидеть под жарким солнцем или холодным дождем в занозистых колодках, впивающихся в лодыжки, снося неодобрительные взгляды прохожих и улюлюканье невоспитанных детей, – такого унижения мало кто заслуживал. Даже преподобный Стэнли редко призывал к этой мере наказания, а мистер Момпельон всячески ее порицал.

На лужайке собралось около дюжины зрителей – немало, учитывая, сколько всего нас осталось. Дэвид Лайвсидж, несомненно, вспоминал, какие надежды возлагала на «халдейское заклятье» его покойная жена Маргарет и как они пошли прахом, когда их дочка умерла со злосчастным лоскутком на шее. Была среди собравшихся и Кейт Тэлбот, которой не удалось спасти мужа дорогостоящей «Абракадаброй». Были там и дети покойного Мерилла, и Мобреи – простые люди, желавшие простого суда. Пришли и другие, но если призрак выманил деньги и у них, то они не спешили в этом сознаться.

Обвинители эти собрались, чтобы вынести тяжкий приговор. Но, когда привели Эфру, жалкую и униженную, у них отпало всякое желание призывать ее к ответу, и один за другим они разошлись по домам. Мистер Момпельон склонился над Эфрой и негромко заговорил с ней. Он попросил ее возвратить деньги обманутым прихожанам и наложил на нее покаяние. Трудно сказать, поняла ли она хоть слово. Священник распорядился, чтобы ее посадили в телегу и отвезли домой, и мы с Элинор отправились вместе с ней. Пришлось поддерживать ее под руки, так она была слаба. По пути мы остановились у моего дома, поскольку Эфра беспрестанно звала Фейт. Притихшая, с круглыми от страха глазами, девочка всю дорогу жалась к матери.

Дома у Эфры мы подогрели воды и попытались привести ее в порядок: вымыть с мылом, вычистить навоз из-под ногтей и обработать сочащиеся раны. Некоторое время она была покорна, но вскоре к ней начал возвращаться рассудок, а вместе с ним – и ее буйный нрав. Она велела нам убираться, бормоча проклятья и оскорбления, которые я не стану здесь приводить.

Я не желала покидать ее в таком состоянии и тем более оставлять с ней Фейт.

– Мачеха, – мягко сказала я, – прошу, позволь мне забрать дитя на день-другой, пока ты не восстановишь силы.

– Ну уж нет, курва лукавая! – взвизгнула она, вцепившись в перепуганного ребенка. – Чтоб ты сгнила со своими кознями! Думаешь, я не ведаю? – Она вперила в меня взгляд и заговорила уже тише: – Думаешь, я не вижу тебя насквозь? Ты больше мне не падчерица. О нет! Ты у нас выше таких, как я. Ты теперь с ней! – И она дрожащим пальцем ткнула в Элинор. – Это жухлое бесплодное пугало задумало украсть мою последнюю малютку!

Элинор содрогнулась. Краска сбежала с ее лица, и оно сделалось еще бледнее обычного. Она ухватилась за спинку стула, будто ей дурно.

Эфра говорила все громче, и слова так быстро срывались с ее губ, что их едва можно было разобрать.

– Вот что тебе надобно, знамо дело. Знамо дело, как все выйдет. А я не дам тебе очернить меня перед дочкой! Я не дам тебе лить твои лживые речи в ее уши!

От этих криков девочке было только хуже. Я сделала Элинор знак, что пора идти, но даже наши добрые прощальные слова не умерили потока брани.

Все утро меня не покидала тревога. Хотя Фейт было уже три года, я ни разу не слышала от нее ни слова. Если бы я не видела, что она понимает обращенные к ней речи, то приняла бы ее за глухую или скорбную умом. Теперь же мне начинало казаться, что именно страх – поначалу перед отцом, затем перед причудами Эфры – погасил в ней желание говорить. После обеда я вновь отправилась к мачехе с корзинкой еды и целебной мазью. Не отворяя двери, она поносила меня на чем свет стоит, пока я не ушла, оставив корзинку у порога. История эта повторилась на другой день – и на третий. Всякий раз Фейт безмолвно стояла у окна, глядя на меня широко раскрытыми грустными глазами, пока мать ее изрыгала непотребности. Однако на четвертый день в окне никого не было. Когда я спросила, где Фейт, Эфра тоненьким голоском затянула жалобную песнь на каком-то диковинном языке.

Тогда я пошла к своей соседке Мэри Хэдфилд и стала упрашивать ее проведать Эфру вместо меня – вдруг чужого человека она послушается охотнее. Мэри с сомнением покачала головой:

– Не скрою, просьба твоя мне не по душе. Коли Эфра пыталась выдать себя за прислужницу Сатаны и коли отказывается от помощи родни, тогда в ад ей самая дорога.

Я умоляла ее не говорить так и подумать о том, какой опасности подвергается невинное дитя. Поразмыслив, она согласилась. Однако усилия ее были столь же тщетны, как и мои: Эфра обрушила на бедняжку такой шквал ругани, что та зареклась вновь приближаться к ее дому, даже ради ребенка.

Судьба Фейт не давала мне покоя. Следующие два дня она по-прежнему не показывалась у окна, поэтому на второй день я дождалась, пока стемнеет, и пробралась к их дому под покровом ночи. Не знаю, чего я надеялась добиться, разве что, разбудив Эфру, застать ее врасплох и, пока она приходит в себя, оценить состояние Фейт.

Но Эфра не спала. Еще издали я увидела, что дом освещен ярким пламенем очага, хотя ночь была теплая. Вскоре я разглядела в окне мельтешащие тени, а подойдя поближе, поняла, что это Эфра пляшет у огня, подпрыгивая и вскидывая руки, как делают безумцы в буйном припадке. Я не собиралась скрываться или подглядывать, но раз уж занавеси были раздернуты, я помедлила в тени лаврового куста, гадая, что означает столь странное поведение. Голова Эфры была острижена почти налысо, под грязной сорочкой проглядывало истощенное костлявое тело. Она металась и скакала, распевая что-то невразумительное голосом, срывающимся на визг:

– Аратали-ратали-атали-тали-али-ли… И-и-и-и-и-и-и-и-и!

Затем она бросилась к очагу, выхватила из огня два кованых прута, служивших подставкой для дров, и крест-накрест разложила их на земляном полу. Четырежды она пала ниц, касаясь оконечностей скрещенных прутьев, а после вскинула руки кверху, словно просительница. Потом сняла что-то со стропил, но, поскольку она стояла ко мне спиной, мне никак не удавалось разглядеть, что это. Я видела лишь темное пятно у нее в руках, и мне показалось, что оно живое и движется.

Признаюсь: тут меня охватил страх. Я не верю ни в колдовство, ни в заклятья, ни в инкубов с суккубами, ни в нечистых духов. Однако я верю в дурные мысли и в помрачение рассудка. И когда змея переползла с рук Эфры ей на талию, моим первым порывом было бежать так тихо и быстро, как я только могла.

И все же я не бежала, но осталась на месте, отчаянно раздумывая, как бы вызволить Фейт из рук безумицы, в которую превратилась ее мать. Видно, не иссякло во мне еще материнское бесстрашие – сила, способная сподвигнуть женщину на такое, что ей и не снилось, сила, заставившая меня вышибить дверь и предстать перед Эфрой и ее змеей.

Увидев меня, она закричала, и я закричала бы тоже, когда бы не сперло дыхание из-за нестерпимого зловония. Мне не надо было глядеть на труп, я и без того знала, что девочка давно мертва. Она была подвешена в углу за руки и за ноги, точно марионетка, на веревках, спущенных со стропил. Голова ее грациозно склонилась набок, волосики закрывали изуродованное лицо. Эфра попыталась замазать почернелую сгнившую плоть чем-то вроде известки.

– Эфра, ради всего святого, сними ее! Дай ей обрести покой!

– Святого?! – взвизгнула она. – Чего святого? И где, скажи на милость, отыскать покой?

Она зашипела и бросилась на меня со змеей в руке. Обыкновенно я не боюсь змей, но когда пламя сверкнуло красным в блестящих неподвижных глазах, когда высунулся раздвоенный язык, не скрою, я отпрянула. Фейт и Эфре было уже не помочь, а потому, поддавшись малодушному порыву, я пустилась бежать со всех ног.

Мистер Момпельон той же ночью отправился к Эфре, а затем еще раз, вместе с Элинор, на другой день. Но дверь была заколочена, а окно занавешено. Эфра больше не прерывала своих неистовых плясок ради того, чтобы поносить непрошеных гостей, но продолжала петь и скакать, будто их и вовсе не было. Мистер Момпельон постоял снаружи и прочел молитву за упокой души, но слова его заглушал загробный голос Эфры, все громче и громче распевавшей свои песни на непонятном варварском языке. Момпельоны обсуждали, не собрать ли группу мужчин, чтобы те выломали дверь и извлекли из дома тело ребенка, однако священник счел угрозу, исходившую от Эфры и от разлагавшегося трупа, слишком большой.

– Речь ведь не о спасении девочки, а лишь о погребении останков, – сказал он. – А это можно будет сделать в свое время, когда Эфра утомится и поутихнет.

Была и другая причина поостеречься, ее поведала мне Элинор. Мистер Момпельон боялся, что мужчины не сумеют распознать в поведении Эфры душевный недуг, и ему не хотелось, чтобы вся деревня в страхе заговорила о ведьме и ее фамильяре в облике змеи. В глубине души я знала, что он поступает мудро, но изувеченный труп ребенка никак не шел у меня из головы. Это зрелище лишило меня сна на много ночей и до сих пор иногда не позволяет сомкнуть глаз.

Избавление

Я больше не возвращалась в дом мачехи. Я сказала себе, что раз девочка умерла, то мне там делать нечего. Сердце шептало, что нельзя покидать Эфру в ее помешательстве, но я не слушала. Признаться, я опасалась, что мой собственный рассудок не выдержит ужасов этого дома. Теперь же, разумеется, когда нельзя узнать, смогла бы я что-либо изменить, уже много дней и ночей меня терзает чувство вины.

В короткий срок я приучила себя вовсе не вспоминать о мачехе. К тому же мне и без того было о чем поразмыслить. За две недели, минувшие с Большого Костра, в деревне кое-что произошло. Поначалу никто из нас этого не замечал. Затем, когда мы начали догадываться, никто не решался упоминать об этом вслух. Суеверие, надежда, сомнения – все это в придачу к нашему давнему другу страху останавливало нас.

Я сказала «кое-что произошло». Однако на самом деле примечательно было именно отсутствие происшествий. С последнего воскресенья июля не слышно было ни о новых случаях кашля, ни о горячке, ни о чумных нарывах. Первые две недели я, как и сказала, не обращала на это внимания, предметом моих забот были те, кто болел уже некоторое время и стоял на пороге смерти. Но когда мы вновь собрались в Каклетт-Делф, я, по обыкновению, пересчитала присутствующих и с удивлением обнаружила, что все, кто был на прошлой проповеди, пришли и на эту. Впервые почти за целый год мы никого не хватились.

Мистер Момпельон, вероятно, тоже это заметил, тем не менее напрямую не упомянул. Зато предметом проповеди он избрал Воскресение.

Почти всю неделю шли проливные дожди, и голый обугленный круг в том месте, где наши пожитки были преданы пламени, порос отрадной глазу молодой травой. Мистер Момпельон обратил на это наше внимание.

– Видите, друзья мои? Жизнь продолжается. Как огонь не может погубить искру жизни на пятачке земли, так и души наши не могут быть погублены смертью, а воля наша – страданием.

Наутро, выйдя во двор в поисках свежих яиц, я увидела, что кур моих переполошил чужой петух. Я попыталась прогнать его, но этот наглец даже не шелохнулся, а храбро шагнул мне навстречу, склонив голову с крупным красным гребешком и искоса на меня поглядывая.

– Эй, ты, чудак! Ты у нас, кажется, питомец Эндрю Мерилла? (Петух взлетел на ворот колодца и могучим криком поприветствовал новый день.) Что привело тебя сюда, мой пернатый друг, когда хозяин твой живет отшельником на вершине холма?

Не удостоив меня ответом, петух улетел прочь, но не к одинокой хижине Мерилла на Холме сэра Уильяма, а на восток, в сторону его заброшенного дома.

Как птица сумела поняла, что безопасно возвращаться на старый насест? Это навсегда останется загадкой. Но в тот же день возвратился домой и сам Мерилл, борода длинная и густая, как у ветхозаветного пророка. Он пришел, сказал он, потому как доверяет чутью своего петуха.

Возрадовались ли мы, когда и люди, и звери поверили, что болезнь и впрямь миновала? Нет, мы не возрадовались. Слишком много понесли мы утрат, слишком сломлен был наш дух. На каждого, кто ходил по земле, приходилось двое, кто в ней покоился. Куда бы мы ни пошли, всюду встречались нам жалкие самодельные надгробия на могилах соседей и друзей. К тому же все мы были измождены, ведь каждый выживший взял на себя работу двух или трех умерших. В иные дни даже мыслить не было сил.

Но это не значит, что и на самом тяжелом сердце не полегчало: один за другим мы осознали, что утраты наши закончились, а сами мы живы. А жизнь дорогаґ даже скорбящим. Так уж устроены люди, иначе что бы от нас осталось?

Тем временем между Момпельонами возникли разногласия – впервые за все то время, что я их знала. Элинор считала, что мистер Момпельон должен отслужить благодарственный молебен по случаю нашего избавления; он же полагал, что час еще не пробил и нельзя вселять в сердца людей ложные надежды, во всеуслышание объявляя о том, во что все мы и так верили в глубине души.

– Каковы будут последствия, если окажется, что я не прав? – услышала я его слова, проходя мимо гостиной. Что-то в его тоне насторожило меня, и я помедлила возле двери, хоть и знала, что поступать так не должно. – Если нам что-то и удалось, так это удержать этот ужас в пределах деревни. Ибо во всем Дербишире не было ни единого случая заболевания, который можно было бы связать с нами. К чему ставить на карту все, чего мы добились столькими жертвами, ради одной-двух недель?

– Но, любовь моя, – нежно и вместе с тем настойчиво возразила Элинор, – многие здешние обитатели – к примеру, вдовы мистера Райли и мистера Хэдфилда или сироты вроде Мерри Уикфорд и Джейн Мартин – всех своих близких проводили в могилу. Они достаточно страдали. К чему длить агонию, если ты, как я вижу, убежден, что поветрие миновало? Им незачем оставаться здесь в одиночестве ни днем дольше, чем требуется. Они вправе уехать к родным или пригласить их сюда, чтобы ступить наконец на путь любви и утешения и начать новую жизнь.

– По-твоему, я о них не подумал? Я, не думавший ни о чем другом все эти ненавистные месяцы? – Прежде я не слышала, чтобы он обращался к жене с такой горечью в голосе. – Отчаяние – это пропасть, разверстая у нас под ногами, и мы стоим на самом ее краю. Если я заговорю и окажется, что я обманулся, что зараза еще среди нас… Неужели ты хочешь, чтобы я толкнул этих людей в бездну, откуда им уже не выкарабкаться?

По шелесту платья я догадалась, что Элинор направляется к двери.

– Тебе виднее, муж мой. Но, умоляю, не заставляй их ждать вечно. Не все обладают такой твердой волей, как ты.

Едва она вышла из гостиной, я скрылась в библиотеке. Она прошла мимо, так и не заметив меня, но я увидела, что ее милое личико искажает гримаса и она едва сдерживает слезы.

Как было принято решение, мне неведомо, но всего несколько дней спустя Элинор шепнула мне, что мистер Момпельон избрал для благодарственного молебна второе воскресенье августа – при условии, что новых заболевших не будет. Об этом никто не объявлял, но каким-то образом вести мгновенно облетели деревню. Когда настал наконец означенный день, мы собрались в пятнистой тени Каклетт-Делф в последний, как мы горячо надеялись, раз. Прихожане подходили друг к другу без опаски и впервые за много месяцев здоровались за руку и непринужденно болтали в ожидании проповедника.

Наконец он явился – в белом стихаре с тонким кружевом, легким, словно пена. Прежде он не надевал ничего подобного – заняв кафедру пуританина, он с самого начала решил держаться скромно, дабы не разжигать страстей из-за предметов, которые не считал важными для богослужения. Элинор возле него также была во всем белом, ее простое ситцевое платье украшали тонкие шелковые узоры. В руках она держала охапку цветов, которые, поддавшись прихоти, надергала у себя в саду и с нестриженых живых изгородей по дороге из дома. В букете были нежно-розовые цветки просвирника и синий шпорник, длинные трубочки лилий и россыпь душистых роз. Когда мистер Момпельон заговорил, она взглянула на него, вся сияя, и на солнце ее светлые волосы ослепительным венцом обрамляли ее лицо. «Она совсем как невеста», – подумала я. Но цветы бывают и на похоронах, а белыми бывают и саваны.

– Возблагодарим Господа…

Вот все, что успел вымолвить мистер Момпельон. Вопль, раздавшийся ему в ответ, был клокочущим и надрывным – пронзительный звук, взрезавший воздух и эхом заметавшийся по чаше долины. Лишь когда он стих, я поняла, что в нем крылись слова, английские слова.

– За что-о-о-о-о-о?! – прокричала она вновь.

Как только раздался первый вопль, мистер Момпельон вскинул голову, теперь же все мы обернулись, проследив за его взглядом.

Любой из нас мог остановить Эфру. Хотя бы я сама. Безумие сделало ее тощей как скелет. В правой руке у нее был увесистый нож, и, когда она пронеслась мимо, выписывая им зигзаги в воздухе, я поняла, что это тот самый горняцкий клинок, который она с таким трудом выдернула из гниющих сухожилий моего отца. Другой рукой она прижимала к себе червивые останки ребенка, так что подобраться к ней слева не составило бы труда. Но, вместо того чтобы броситься на нее, все мы отпрянули и, спотыкаясь, попятились как можно дальше от этого кошмара.

– Мом-пель-он!

Крик этот походил на зов коростеля и рвался из таких глубин, откуда не исходят обычно человеческие голоса.

Он один не отшатнулся, но в ответ на ее призыв сошел с каменного пьедестала и ровно, спокойно зашагал ей навстречу по разделявшей их лужайке. Он шел к ней, точно к возлюбленной. Он широко раскинул руки, и ажурное полукружье стихаря затрепетало на легком ветру. «Это паутина, и сейчас он поймает ее», – промелькнула дикая мысль у меня в голове. Эфра побежала на него, занеся нож над головой.

Он обхватил ее руками подобно тому, как отец ловит на бегу расшалившегося малыша. Его крупная ладонь стиснула ее хрупкое запястье, и, как ни старайся, вырваться она не могла. Элинор подбежала к ним и, бросив цветы у их ног, заключила обоих в объятья. Когда бы не нож, этих троих можно было бы принять за семью, воссоединившуюся после долгой разлуки. Момпельон что-то говорил Эфре – тихое, мерное бормотание. Слов я не слышала, но постепенно напряжение ушло из ее тела, священник ослабил хватку, и плечи ее затряслись от рыданий. Поглаживая лицо Эфры, Элинор потянулась за ножом.

Все могло закончиться хорошо; все могло закончиться на этом. Но, прижимая к себе Эфру, священник стискивал и то, что осталось от хрупкого тельца Фейт. Детские косточки не выдержали. Раздался треск – сухой, как если переломить куриную вилочковую кость. Маленький череп оторвался от позвоночника, упал в траву и покачивался там, зияя пустыми глазницами.

Я с отвращением отвернулась, а потому не видела, как в новом припадке бешенства Эфра нанесла удары. Знаю только, что это заняло лишь миг. Короткий миг, чтобы отнять две жизни и навсегда поломать третью.

Рана на горле Элинор была длинной и узкой. Сперва это была лишь красная полоска, изогнутая, точно улыбка. Затем оттуда яркими потоками хлынула кровь, окропляя белое платье рдянцем. Элинор повалилась наземь, и трава, устланная цветами, приняла ее, точно похоронные дроги.

Эфра замахнулась снова и по самую рукоятку всадила нож себе в грудь. Она шаталась, но не падала, недюжинная сила безумицы удерживала ее на ногах. Она двинулась к черепу дочери и, упав возле него на колени, с невыразимой нежностью обхватила его ладонями и припала к нему губами.

1666, осень

Сезон уборки яблок

Фейт погребли в саду отцовского дома, рядом с могилами братьев. Я просила, затем упрашивала похоронить там и Эфру. Но мужчины не желали ни смотреть мне в глаза, ни слушать мои мольбы. Никто не хотел, чтобы она покоилась в деревне. В конце концов мне помог Брэнд. Вдвоем мы снесли тело в пустошь, и там он с большим трудом вырыл могилу в каменистой почве возле кургана моего отца.

Элинор похоронили на церковном кладбище. Поветрие кончилось, и тому не было никаких препятствий. Майкл Милн, юный сын покойного каменщика, выгравировал надпись на надгробии. Но мальчик был лишь подмастерьем, когда недуг забрал его отца, и ему явно недоставало умений. Я указала на две перепутанные буквы в имени Элинор. Он отбил кусочек камня и, как мог, исправил ошибку.

Молитву над гробом читал мистер Стэнли – Майкл Момпельон был не в состоянии этого сделать. Он истратил последние силы в долине, отбиваясь от тех, кто пытался оттащить его от Элинор. До самого вечера он сжимал ее в объятьях, не поддаваясь ни на какие уговоры. В конце концов мистер Стэнли велел мужчинам увести его силком, ведь покойницу пора было готовить к погребению.

Этим занималась я. И после я продолжала служить ей, стараясь выполнять пожелания, высказанные, когда она лежала с хворью, которую все мы приняли за чуму. «Стань другом моему Майклу», – сказала она тогда. Как она могла подумать, что он мне позволит? Я делала то, что было в моих силах. Я служила ему. Обыкновенно он обращал на меня столько же внимания, как если бы я была тенью. Казалось, после смерти Элинор он пустился в долгое странствие и с каждым днем все больше удалялся от нас, ища пристанища в закоулках своего разума.

Ухаживая за мистером Момпельоном в его горе, я научилась худо-бедно справляться и со своим. Гуляя каждый день там, где гуляла Элинор, и представляя каждый час, что она могла бы сделать или сказать, я обрела подобие душевного покоя. Во всяком случае, это упражнение помогало отогнать тягостные мысли. Покуда мне удавалось проводить дни в подражание Элинор, можно было не задумываться о моем собственном состоянии и моем собственном безрадостном будущем.

На другой день после смерти Элинор мистер Момпельон вышел из дома, и я украдкой последовала за ним, опасаясь, как бы он от горя не бросился с обрыва. Однако он направился к пустошам, лежавшим чуть выше Источника Момпельона, где – по неведомой мне договоренности – его ждал преподобный Холброук, его старый друг из Хэзерсейджа. Мистер Момпельон продиктовал ему свои последние письма чумного года. В первом он сообщал графу, что поветрие, по его мнению, отбушевало, и просил открыть дороги в деревню. Второе предназначалось отцу Элинор, его патрону, и содержало вести о ее гибели. Затем мистер Момпельон возвратился домой и больше уже не выходил.

На второй день я пришла в пасторский дом спозаранку, рассчитывая приняться за работу до того, как священник встанет с постели, чтобы на него не давила пустая тишина этого большого дома. Но я нашла его на садовой дорожке возле клумбы, с которой Элинор любила срезать цветы. Не знаю, сколько он простоял там, но, зайдя в его спальню, чтобы переменить постель, я обнаружила, что он и вовсе не ложился.

Когда я подошла к нему, он не двинулся с места, не поднял взгляда и не произнес ни слова. Поскольку он загораживал мне дорогу, я остановилась и вместе с ним стала разглядывать поздние летние розы, яркими охапками припадавшие к старому кирпичу садовой стены.

– Эти розы она особенно любила, – едва слышно проговорила я. – Порой мне кажется, это оттого что они на нее похожи – такие же бледные, кремовые, с легким румянцем.

Резко развернувшись, он так стремительно занес руку, что я вжала голову в плечи, как дитя, привыкшее к побоям. Но, конечно же, он не собирался меня бить. Его пальцы замерли у моих губ.

– Прошу тебя, молчи, – сказал он, и голос его был точно скрежет.

Пошатываясь, он побрел к дому, а я так и осталась посреди дорожки, досадуя на себя за такую вольность.

На третий день, явившись на службу, я не обнаружила мистера Момпельона ни в саду, ни в его покоях. Я проверила библиотеку, затем гостиную, затем конюшню – в надежде, что он взял лошадь и отправился куда-то верхом. Но Антерос был на месте – недовольно переминался с ноги на ногу в своем непривычном заточении, а мальчик-конюший сказал, что хозяин сегодня не заходил.

Нашла я его лишь ближе к полудню. Он стоял, бездвижный и безмолвный, в спальне Элинор, уставившись на подушку, где прежде покоилась ее голова, словно там еще были различимы ее очертания. Когда я отворила дверь, он даже не обернулся. Ноги его слегка дрожали – вероятно, он очень долго стоял на одном месте. На лбу блестели капли пота. Молча я приблизилась к нему, взяла его под локоть и, легонько потянув, повела обратно в его покои. Он не сопротивлялся и не прекословил, но позволил себя увести. Опустившись в кресло, он тяжко вздохнул. Я подогрела воды и омыла его лицо, и шершавость щетины под полотенцем внезапно напомнила мне о Сэме Фрите и о том, как я подтрунивала над ним, когда он приходил домой весь заросший после долгих дней в копях, и как отворачивалась от его поцелуев, пока он не давал мне побрить его безупречно заточенным ножом, хранимым для этой цели.

Мистер Момпельон не брился со дня смерти Элинор. Робко я спросила позволения помочь ему в этом. Он закрыл глаза и ничего не ответил. Тогда я принесла все необходимое и приступила к работе. Передо мной было лицо, столь несходное с лицом моего мужа. У Сэма Фрита лицо было открытое и пустое, как незасеянное поле. Лицо священника было сплошь в бороздах и выбоинах, покрытое морщинами радости и печали, осунувшееся от тягот и скорби. Я встала за спинкой кресла и склонилась над ним, мои пальцы в мыльной пене бережно заскользили по его коже. Затем я вытерла руки и взялась за нож. Я положила левую ладонь ему на щеку, чтобы оттянуть кожу. Лицо мое было в дюймах от его. Длинная прядь волос выпросталась из-под моего чепца и упала ему на шею. Он открыл глаза и встретил мой взгляд. Я отстранилась. Нож выскользнул из моей руки и со звоном упал в таз. Мои щеки обожгло румянцем, и я поняла, что продолжить не смогу. Я протянула ему нож и подала зеркало, чтобы он сам докончил бритье, затем попятилась вон из комнаты, пробормотав что-то о бульоне. Далеко не сразу я овладела собой настолько, чтобы принести ему этот самый бульон.

С тех пор он и вовсе перестал передвигаться по дому, ни днем ни ночью не покидая своих покоев. На исходе первой недели я привела к нему мистера Стэнли, надеясь, что старый пастор ему поможет. Мистер Стэнли покинул комнату в большом волнении. Подавая ему шляпу, я заметила, что его что-то гложет. Наконец он смерил меня взглядом и стал нерешительно расспрашивать о душевном здоровье мистера Момпельона.

Расспросы эти повергли меня в замешательство. Не оттого, как бывало прежде, что я полагала свое мнение бесполезным. А потому, скорее, что я не считала себя вправе обсуждать поведение ректора с посторонними, даже с теми, кто желал ему добра.

– Не могу судить, сэр.

Старик пробормотал себе под нос:

– Похоже, горе сломило его. Да, совершенно сломило. Едва ли он понял хоть слово из того, что я сказал. Иначе отчего бы ему смеяться, когда я посоветовал ему принять волю Божью?

Мистер Стэнли был так обеспокоен, что на другой день явился снова, но мистер Момпельон велел никого к нему не пускать. Когда я в третий раз доложила о его приходе, мистер Момпельон поморщился от досады. Он поднялся с кресла и прошелся по комнате.

– Передай мистеру Стэнли это послание, если сумеешь. Повторяй за мной. Falsus in uno, falsus in omnibus.

Произнеся латинские слова, я вдруг осознала, что могу их перевести, и не задумываясь выпалила:

– Неверен в одном, неверен во всем.

Мистер Момпельон резко повернулся и приподнял брови:

– Откуда, скажи на милость, тебе это известно?

– Ваше преподобие, я немного смыслю в латыни, право, совсем немного, благодаря тому, что весь год мы изучали великие труды. Видите ли, книги по врачебной науке почти все написаны на этом языке, и мы… то есть…

Он прервал меня, пока я не назвала ее имени:

– Что ж, ясно. Тогда передай мистеру Стэнли это послание, и пусть окажет мне любезность и больше сюда не приходит.

Одно дело – понимать значение фразы, и совсем другое – понимать ее посыл. Я не имела ни малейшего представления, что хотел сказать мистер Момпельон. Но, когда я передала его слова мистеру Стэнли, тот в миг посуровел. Он тотчас удалился и больше не возвращался.

Помимо работы в доме священника, у меня было много и других хлопот. На мне лежали заботы не только о моем стаде, но и о жителях деревни, до сих пор обращавшихся ко мне за мазями и снадобьями, так что в свободные минуты я собирала летние травы в саду Гоуди и развешивала их сушиться. Порой я задумывалась, не суждено ли мне стать следующей в длинной череде женщин, ухаживавших за этими растениями и знавших их целебные свойства. Самая мысль угнетала меня, и я гнала ее прочь. Сад Гоуди уже никогда не будет для меня безмятежным уголком. Слишком много с ним связано воспоминаний: вот Элинор с пригоршней корений поднимает на меня вопросительный взгляд; вот старуха Мем, ее умелые руки связывают в пучки свежие травы; вот Энис, она могла быть моей подругой… В воспоминаниях этих нет ничего дурного, но они неизбежно пробуждают в памяти и другие сцены: предсмертные хрипы Мем; пьяные возгласы душегубов, тянущих за веревку, что повязана вокруг шеи Энис; бледное тело Элинор, холодящее мои ладони. Сознание целительницы не должно полниться картинами смерти. Однако некоторые воспоминания не выдернуть, точно сорняки, как бы мы того ни желали.

Деревня словно бы отходила от спячки. Жизнь в ней не забурлила, когда открылись дороги. Горстка жителей спешно уехала, но большинство осталось. Исполняя привычные действия, люди двигались как в тумане. Мало у кого из окрестных городов и весей хватило мужества ступить на нашу землю. На исходе лета приехали за наследством родственники нескольких умерших, остальные же слишком боялись, что зараза еще кроется где-то в деревне.

Одним из первых прибыл мистер Холброук из Хэзерсейджа. Я была несказанно рада его приезду – быть может, думала я, старый друг сумеет развеять тоску нашего священника. Но мистер Момпельон даже не пожелал с ним увидеться и велел мне тотчас его отослать. День за днем сидел он в кресле или мерил шагами комнату, и недели траура превратились в месяцы, и вот уже настала осень.

Много недель кряду пыталась я его пробудить. Я приносила добрые вести: что моя овдовевшая соседка Мэри Хэдфилд сочеталась с достойным человеком – бондарем из Стоуни-Миддлтон; что между веселой маленькой квакершей Мерри Уикфорд и угрюмой, надломленной Джейн Мартин завязалась сестринская дружба, целительная для обеих. Но его было не пронять.

Я умоляла его подумать о лошади, томившейся в стойле без движения. Я взывала к его чувству долга, намекая, что тот или иной прихожанин с благодарностью примет совет или молитву. На самом же деле за священником посылали редко. Поначалу я отнесла это на счет вполне естественного желания не беспокоить его из уважения к его скорби. Однако вскоре я осознала, что многие невзлюбили его за все, чему он подвергнул нас во время этого долгого испытания. Некоторые даже шепотом обвиняли его в своих утратах. Для других он попросту был горьким напоминанием о самом темном времени в их жизни. Несправедливость эта ужасно меня огорчала, и, памятуя о ней в минуты, когда служба становилась мне в тягость, я оставалась к нему добра. Ибо мне казалось, что он догадывается о чувствах прихожан и это лишь усиливает его меланхолию.

И все же, как бы я ни старалась надеяться на лучшее, порой я падала духом. Что бы я ни говорила, как бы ни обращалась к нему, ласково или строго, на все мои слова он беспомощно пожимал плечами, словно признавая, что любые действия и чувства не в его власти. Все его силы, душевные и физические, стремительно таяли. Так продолжалось долгое время, и каждый день был столь же пуст и безмолвен, как день вчерашний, пока наконец я не осознала, что просто жду, связанная просьбой Элинор, когда мистер Момпельон зачахнет у меня на глазах.

Затем, в сезон уборки яблок, в деревню наконец возвратились Бредфорды. Я уже описала мою встречу с Элизабет Бредфорд и ее требование, чтобы священник навестил ее больную мать. И как требование это вновь разожгло тот гнев, который вспыхнул в нем, когда Бредфорды бежали отсюда, забыв о своем долге и бросив всю прислугу на произвол судьбы. Изложила я и свою неудачную попытку утешить его, после которой он нарочно уронил Писание.

Признаюсь, затворив за собой дверь, я чуть не бросилась бежать. На руке у меня остались красные отпечатки его пальцев, и я терла их, ругая себя и пытаясь оправиться от смятения. Я вышла через кухню, и ноги сами понесли меня на конюшню.

Прежде чем Писание выпало из его руки, он чуть ли не прошипел тот красивый псалом:

Жена твоя, как плодовитая лоза,

В доме твоем;

Сыновья твои, как масличные ветви,

Вокруг трапезы твоей…

Жену его зарезали у него на глазах. Мои масличные ветви были обрублены. Почему? Его незаданный вопрос гремел у меня в голове. Это самое «почему» дергало за краешек моего сознания долгими бессонными ночами. Но чтобы он спрашивал о том же… Пускай говорит с Богом напрямую и сама просит прощения… Но, боюсь, она не найдет в нем внимательного слушателя, как не нашли и мы. Неужели он и впрямь пришел к убеждению, что все наши жертвы, все наши муки и страдания были напрасны?

Я жаждала одиночества, но смятение мое было нестерпимо. Я зашла в стойло Антероса и прижалась спиной к стенке. Конь взвился на дыбы, затем чуть присмирел и стал искоса поглядывать на меня большим карим глазом, фыркая и храпя. Мы стояли так не одну минуту. Наконец, рассудив, что он достаточно успокоился, я медленно опустилась на солому.

– Что ж, Антерос, я пришла сообщить тебе, что мы все-таки потеряли его, – сказала я. – Разум окончательно его покинул.

В этом все дело. Он сошел с ума. Другого объяснения быть не могло. Словно почувствовав, что я огорчена, Антерос прекратил переминаться с ноги на ногу. Лишь изредка он поднимал и опускал копыто, подобно тому, как нетерпеливый человек барабанит по столу пальцами.

– Нет смысла больше ждать его, дружок. Он позволил тьме забрать его, и нам с тобой придется с этим смириться. Знаю, знаю, просто не верится, ведь он показал себя таким сильным.

Я достала из кармана смятый листок бумаги. Это было черновое письмо к отцу Элинор, написанное сразу после ее смерти. Последнее письмо, которое мистер Момпельон продиктовал своему другу до того, как открылись дороги. В тот день я была рядом – не только потому, что опасалась выпускать его из виду, но и потому, признаться, что сама боялась оставаться наедине со своим горем. Даже его мощный голос не подчинялся ему, когда он выкрикивал это послание, и под конец он давал петуха, как мальчишка. Махнув мистеру Холброуку на прощанье, он повернул домой, а бумагу смял в кулаке и бросил на землю. Я подобрала ее на случай, если когда-нибудь он пожелает к ней обратиться.

В тот день он был мрачен – а кто бы не был? – и все же вера его казалась неколебимой. В полумраке конюшни я перечитала письмо, чтобы вновь убедиться в этом, хотя строки, написанные второпях и со множеством исправлений, разобрать было нелегко.

…наша дорогая и драгоценная обрела вечный покой, ей дарованы венец славы и облачение бессмертия, в которых она сияет, подобно солнцу на небосводе… Дорогой сэр, позвольте Вашему умирающему капеллану поделиться одной истиной с Вами и Вашими близкими. Ни счастья, ни утешения не найдем мы на этой горестной земле, если не будем жить праведно. Прошу, запомните это правило: никогда не следует делать того, на что мы не смеем испросить благословения Господня, а преуспев…

Сэр, надеюсь, Вы простите грубый стиль этого послания, и, если мысли мои беспорядочны, в том нет ничего удивительного, однако будьте уверены, что я, дорогой сэр, остаюсь самым преданным, самым любящим и благодарным Вашим слугой…

Что же, подумала я, тогда его мысли были не так беспорядочны, как теперь. Сомневаюсь, что он осмелился бы просить у Бога благословения, чтобы выгнать Элизабет Бредфорд или осквернить Священное Писание. Будь с нами Элинор, она бы подсказала, чем ему помочь. А впрочем, будь с нами Элинор, он не сделался бы таким. Я сидела у стенки, вдыхая сладкий крепкий дух лошади и сена. Антерос фыркнул, затем склонил ко мне крупную голову и уткнулся носом в мою шею. Осторожно я провела ладонью по его длинной морде.

– Вот мы и выжили, – сказала я. – Пора двигаться дальше.

Он не отпрянул, но потерся о мою ладонь, прося продлить ласки. Затем поднял голову, словно почуял свежий воздух со двора. Если про животное можно сказать, что у него тоскливый взгляд, то именно такой взгляд обратил ко мне Антерос.

– Тогда пошли, – прошептала я. – Пойдем, будем жить, раз уж у нас нет выбора.

Я медленно встала и сняла уздечку с крючка. Антерос не попятился. Лишь ухом повел, будто спрашивая: «А это еще что такое?» Он склонил голову, и я надела на него уздечку так бережно, как только могла. И хотя, поднимая засов на двери конюшни, я крепко сжимала поводья, я прекрасно знала, что если он рванет с места, то у меня не будет никакой надежды его удержать. Антерос тряхнул гривой и, раздувая ноздри, втянул заветный запах травы. Тело его не напряглось, и он не попытался сбросить моей руки. Я прижалась щекой к его шее.

– Вот и славно, – сказала я. – Постой смирно еще минутку, и мы тронемся.

Я вывела его во двор и вскочила на него без седла, как в детстве, когда училась ездить верхом. Но лошади, на которых я упражнялась, были старыми и хромыми, а потому сидеть на голой спине Антероса было непривычно. Он весь был оплетен мышцами, плотный, как грозовая туча. Я знала, что он может с легкостью сбросить меня, и решила держаться, сколько хватит сил. Но он лишь поплясал на месте, приспосабливаясь к моему весу, и замер в ожидании команды. Я прищелкнула языком, гладкий рывок – и нас уже нет. Антерос перемахнул через садовую стену с легкостью кошки. Я почти не почувствовала толчка, когда копыта коснулись земли.

Я дернула поводья, и мы поскакали к вересковым пустошам. Встречный ветер сдул с меня чепец, и волосы знаменем развевались за моей спиной. Крепкие копыта стучали о землю, и кровь в такт стучала у меня в висках. «Мы живы, мы живы, мы живы», – били копыта, и мой пульс барабанил в ответ. Я жива, и я молода, и я буду жить дальше, пока не обрету смысл. Тем утром, вдыхая аромат раскрошенного копытами вереска, чувствуя, как ветер покалывает лицо, я осознала, что если Майкл Момпельон был сломлен нашим общим испытанием, то я в равной степени была закалена им и стала сильней.

Я неслась куда глаза глядят, просто чтобы быть в движении. Немного погодя я очутилась на большом лугу – том самом, где стоял межевой камень. Тропинка, хорошо протоптанная за время чумы, уже вся поросла травой. Камень был неразличим за высокими стеблями. Потихоньку я перевела Антероса в легкий галоп, а затем на шаг и стала разъезжать туда-сюда по краю луга, пока не заприметила камень с вырезанными отверстиями. Оставив Антероса щипать траву, я опустилась на колени, раздвинула заросли бурьяна и положила на камень ладони, а затем прислонилась к нему щекой. Лет через двадцать, думала я, какая-нибудь девушка вроде меня присядет на этот самый камень, чтобы передохнуть, пальцы ее рассеянно скользнут в эти дырки, но никто уже не вспомнит, зачем их проделали и какую великую жертву мы здесь принесли.

Взглянув на деревню Стоуни-Миддлтон, лежавшую ниже по склону, я вспомнила, как некогда мечтала сбежать по крутой тропе и вырваться на волю. Теперь меня не сдерживали никакие клятвы. Я подхватила поводья, запрыгнула на коня, и мы резво помчались под гору и, лишь слегка замедлив ход в самой деревне, поскакали дальше, через поля. Добрые жители Стоуни-Миддлтон, вероятно, были немало озадачены. Когда я наконец повернула обратно, солнце стояло высоко. На середине пути мощный конь перешел на удивительно легкую, приятную рысцу. К дому священника он подошел смирно, как запряженный в повозку пони.

Мистер Момпельон шагал нам навстречу в рубашке, без сюртука, в гневе и недоумении. Подбежав к Антеросу, он схватил поводья. Его серые глаза пристально оглядели меня, и я вдруг осознала, сколь непригляден мой вид: подол юбки заткнут за пояс, распущенные волосы достают до талии, чепец потерян в пустошах, лицо потное и раскрасневшееся.

– Ты что, – прогремел он, и голос его отскакивал от садовых стен, – совсем из ума выжила?

Не спешиваясь, я посмотрела на него сверху вниз. И впервые не отвела взгляда.

– А вы?

Антерос встряхнул головой, словно пытаясь сбросить руку мистера Момпельона. Священник воззрился на меня – взгляд пустой, что грифельная доска. Затем резко отвернулся, отпустил поводья и так сильно прижал ладони к глазам, что я испугалась, как бы он себя не изувечил.

– Да, – проговорил он наконец. – Да, право же, я совершенно выжил из ума.

И он рухнул на колени посреди грязного двора. Клянусь, в этот миг я думала только об Элинор – это жалкое зрелище разбило бы ей сердце. Не успев опомниться, я спрыгнула с коня и заключила его в объятья, как, несомненно, поступила бы Элинор. Он зарылся лицом в мое плечо, и я обхватила его покрепче, как человека, который вот-вот сорвется с обрыва. Под тонкой материей рубашки мои руки нащупали твердые мышцы спины. Больше двух лет я не обнимала так мужчину. Это случилось внезапно: меня пронзило неодолимое желание, и я застонала. Он отстранился и посмотрел на меня. Его пальцы коснулись моей щеки и скользнули по волосам. Запустив руки в растрепанные пряди, он привлек меня к себе и прижался ртом к моим губам.

Так нас и застукал конюший. Он отсиживался в сбруйном сарае, боясь выволочки за то, что позволил мне взять коня. Теперь же мальчишка застыл посреди двора, выпучив глаза. Мы оба вскочили на ноги и встали по разные стороны Антероса. Но он уже все видел. Кое-как я сумела подчинить себе голос и проговорить:

– Ах, вот ты где, Ричард. Будь любезен, займись Антеросом. Дай ему воды, и, полагаю, он достаточно смирен, чтобы его можно было почистить, давно ведь пора. И смотри работай тщательно.

До сих пор не понимаю, как мне удалось унять дрожь в голосе. Трясущимися руками я передала пареньку поводья и, не смея обернуться, поспешила на кухню. Вскоре я услыхала стук парадной двери и шаги на лестнице. Я прижала пальцы к вискам, стараясь дышать спокойно. Затем собрала непокорные волосы в пучок на затылке. Разглядывая результаты своих трудов в блестящей сковороде, я увидела отражение мистера Момпельона.

– Анна.

Я не слышала, как он спустился, однако вот он – стоит на пороге кухни. Я подошла к нему, но он взял меня за запястья, на этот раз нежно, не позволяя приблизиться. Он говорил так тихо, что я едва разбирала слова:

– Не знаю, чем объяснить мое поведение там, во дворе. Но я прошу у тебя прощения…

– Нет! – воскликнула я, и тогда он прижал палец к моим губам.

– Я не в себе. Ты знаешь это как никто другой. Ты видела, каков я в последние месяцы. Я не умею объяснить этого, никакие слова не опишут моего состояния… Но в голове у меня словно бушует буря, и сквозь нее ничего не разглядеть. Я не могу мыслить ясно… Право же, большую часть времени я вовсе не могу мыслить. Я ощущаю лишь тяжесть на сердце, бесформенный страх, принимающий очертания боли. А затем – еще больший страх перед новой болью…

Я едва слушала. Знаю, он не хотел, чтобы я это делала. Но влечение мое было столь велико, что меня уже ничто не заботило. Разомкнув губы, я провела кончиком языка по пальцу, застывшему у моего рта. Он застонал, я принялась сосать его палец, и он порывисто прижал меня к себе. Мы соединились, и ничто не смогло бы остановить нас. Мы имели друг друга, грубо и неистово, прямо на кухонном полу, и боль от каменных плит, раздиравших мою кожу, перекликалась с болью в моем сердце. Не помню, как мы оказались в спальне, но позже мы предавались утехам в постели с ароматом лаванды. На этот раз мы были нежны, неторопливы, бесконечно заботливы. После, когда дождь легонько барабанил по стеклам, мы отдыхали, негромко болтая обо всем, что любили до ужасных событий минувшего года. О самом чумном годе мы не заговаривали.

Ближе к вечеру, когда он задремал, я выскользнула из постели, оделась и пошла кормить овец. Дождь уже прекратился, и мокрые сорные травы шелестели на легком ветру. Он нашел меня, когда я накладывала сено в тачку.

– Позволь мне, – сказал он.

Он взял у меня вилы, затем помедлил и отряхнул травинки с моего платья, водя ладонями по моему стану. Он грузил сено привычными, экономными движениями. Потом свез его на выгон, где под рябинами паслось мое стадо, и вместе мы быстро распределили его на траве. Овцы обратили к нам свои милые безучастные мордашки и продолжили трапезу. Он разбил слипшийся комок сена, и в воздухе разлился запах белого клевера. Набрав полные пригоршни сухой травы, он глубоко вдохнул. А когда поднял голову, лицо его озаряла такая улыбка, какой я не видела больше года.

– Пахнет, как летом в детстве, – сказал он. – Знаешь, а я ведь должен был стать фермером. Быть может, теперь стану.

Порыв ветра качнул ветку рябины, и на головы нам полетели брызги и скользкие, запоздало порыжевшие листья. Я поежилась. Он вынул из моих волос листок и поцеловал его. В сумерках мы побрели вниз по склону, и, когда показался мой дом, он взял меня за руку.

– Анна, могу я лечь в твоей постели этой ночью?

Я кивнула, и мы прошли внутрь, он – пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку. Я начала раскладывать поленья в очаге, но он остановил меня.

– Сегодня я буду тебе служить, – сказал он.

Он усадил меня в кресло и укрыл мои плечи теплым платком – с такой же заботой, с какой я в последний месяц укрывала его одеялом. Затопив очаг, он опустился передо мной на колени, снял с меня башмаки и стянул чулки, проведя пальцами по бледной плоти моего бедра.

– У тебя ноги холодные, – сказал он, обхватив мои стопы широкими ладонями.

Он снял чайник с подставки на очаге и налил лохань горячей воды. Затем он стал омывать мои ступни, разминая их большими пальцами. Сперва с непривычки мне было не по себе. Ноги мои непригожи, грубые и мозолистые от худой обуви и постоянной ходьбы. Но когда его пальцы стали водить по моим потрескавшимся пяткам, узелки напряжения внутри меня развязались, и я растворилась в его касаниях, запрокинув голову, закрыв глаза и запустив руки в его распущенные волосы. Спустя долгое время его пальцы остановились. Я открыла глаза и встретила его взгляд. Он притянул меня поближе, усадил на себя верхом и, задрав мои юбки, вошел в меня неспешно и нежно. Я обвила его ногами и сжала его лицо в ладонях. Мы не отрывали друг от друга взгляда и, казалось, даже не смежали век, пока теплое наслаждение не разверзлось у нас внутри.

После он вновь усадил меня в кресло, не позволив даже принести еды. Пошарив по полкам, он собрал простой ужин из сыра, яблок, овсяных лепешек и эля. Мы ели руками, за одним столом. Пожалуй, это была самая вкусная трапеза в моей жизни. Глядя на пламя, мы почти не разговаривали, но то было уютное молчание, а не пустая тишина, так терзавшая мою душу. Добравшись до постели, мы долго лежали и смотрели друг на друга, пальцы туго переплетены, волосы смешались на подушке. В предрассветные часы я вновь овладела им, сперва медленно, затем пылко. Я набросилась на него, и, вскрикнув от наслаждения, он стиснул мои запястья. Я чувствовала, как сбивается солома в тонком тюфяке, слышала, как жалобно скрипят старые половицы. Когда наконец мы разъединились, я провалилась в тяжелый сон без сновидений и впервые за долгое время не пробуждалась до самого утра.

В комнате душисто пахло соломой, торчавшей из лопнувшего по швам тюфяка. Свет лился сквозь оконные прутья и ромбами падал на его длинное, неподвижное тело. Опершись на локоть, я стала выводить пальцем узоры на его груди. Он проснулся, но не двигался, лишь смотрел на меня, щурясь от удовольствия. Взглянув на свою руку у него на груди, на красноватую, шершавую от черной работы кожу, я вспомнила изящные бледные пальчики Элинор и задумалась: неужели ему не противна моя грубая плоть?

Он поднес мою руку к губам и поцеловал. Я в смущении отдернула ее, и с моих губ слетел вопрос, который не шел у меня из головы.

– Когда вы делите со мной ложе, – прошептала я, – вы думаете об Элинор? Вы вспоминаете, как ложились с ней?

– Нет, – ответил он. – У меня нет таких воспоминаний.

Я подумала, что он не желает меня обидеть.

– Нет нужды говорить так.

– Я сказал это лишь потому, что это правда. Я ни разу не ложился с Элинор.

Приподнявшись, я удивленно взглянула на него. Его серые глаза были непроницаемы, точно закоптелые стеклышки. Я потянула на себя край простыни, чтобы прикрыть наготу. С легкой улыбкой он сорвал с меня простыню, скользнув кончиками пальцев по моей коже.

Я схватила его за руку.

– Как можно говорить такое? Вы… вы же три года прожили в браке. Вы любили друг друга…

– Да, я любил Элинор, – мягко ответил он. – Поэтому я с ней и не ложился.

Он громко вздохнул, и ко мне пришло осознание: за все время, проведенное в их доме, я ни разу не видела, чтобы они хотя бы коснулись друг друга.

Я отпустила его руку и вновь прикрылась простыней. Он продолжал лежать неподвижно, расслабленно, словно рассуждал о каких-то житейских пустяках. Он не поворачивал ко мне головы, но смотрел вверх, на низкие стропила. Голос его был ласков и терпелив, как будто он обращался к ребенку.

– Анна, пойми. У Элинор были и другие потребности, куда более важные, чем нужды плоти. У нее была неспокойная душа. Она должна была искупить один тяжкий грех, а я должен был ей помочь. Девочкой она совершила ужасное злодеяние, и если бы ты знала…

– Но я знаю, – перебила я. – Она сама рассказала мне.

– Неужто? – Он взглянул на меня, и брови его нахмурились, а глаза потемнели. – Похоже, вы были весьма близки, а я даже не догадывался насколько. Пожалуй, ближе, чем следовало бы.

Мне пришло в голову, что он, нагой в моей постели, едва ли вправе судить о том, следовало ли мне дружить с его женой. Но в ту минуту мои мысли были заняты другим.

– Элинор поведала мне о своем грехе. Но она ведь раскаялась. Уж конечно…

– Анна. Между раскаянием и искуплением огромная разница.

Он сел в постели, прислонившись спиной к грубой дощатой стене. Теперь мы находились лицом к лицу. Я сидела, подогнув под себя ноги и завернувшись в простыню. Меня била дрожь.

Он развел руки в стороны, словно чаши весов.

– Из-за похоти Элинор лишилось жизни ее нерожденное дитя. Как искупить такой грех? Око за око, сказано в Писании. Но что же в случае Элинор? Что могла дать она взамен жизни, непрожитой по ее вине? Поскольку причиной всему стала похоть, я рассудил, что во искупление ей должно быть отказано в плотских утехах. Чем сильней я мог заставить ее любить меня, тем больше значило бы ее покаяние на чаше весов.

– Но… – сбивчиво начала я, – но я же сама слышала: когда Джейкоб Мерилл лежал при смерти, вы утешали его, вы говорили, что Господь создал нас слабыми, а потому понимает и прощает нас… И когда вы застали Альбиона Сэмуэйса с Джейн Мартин, вы потом упрекали себя за то, что были с ней так строги…

– Анна, – оборвал он меня, и голос его был суров. Казалось, терпение его на исходе, как будто дитя, которое он наставляет, никак не усвоит урок. – Беседуя с Джейкобом Мериллом, я не сомневался, что к вечеру он умрет. Что толку говорить с ним об искуплении? На какое искупление способно было его немощное тело? Моя Элинор оказалась более удачлива: впереди у нее была целая жизнь. А что касается Джейн Мартин, если бы я радел о ней, как радел о моей Элинор, то нипочем бы не отступился, но карал бы ее, карал ее дух и плоть, пока душа ее не очистится. Разве ты не видишь? Я должен был проследить, чтобы Элинор очистилась, ибо в противном случае потерял бы ее навеки.

– А вы? – спросила я тихим, сдавленным голосом.

– Я? – Он рассмеялся. – Что до меня, я взял пример с папистов. Известно ли тебе, что женщины – это порождение навозной кучи Сатаны? Известно ли тебе, как паписты учат священников, давших обед безбрачия, обуздывать страсти? Стоит им возжелать женщину, и они обращают мысли к самым гадким выделениям ее тела. Я не позволял себе смотреть на Элинор и видеть ее прелестные черты или вдыхать ее свежесть. Нет! Я смотрел на это милое создание и заставлял себя думать о желчи и гное. Я представлял себе липкую серу в ее ушах, и зеленую слизь в ее ноздрях, и смрад ее ночного горшка…

– Довольно! – вскричала я, зажав уши ладонями. Мне было дурно.

Он крепок телом, но дух его, боюсь, еще более крепок. И эта твердость духа толкает его на такие поступки, какие не по силам ни одному мужчине. Поверь, я видела это своими глазами, и во благо, и во вред. Так сказала Элинор много месяцев назад. Теперь я знала, что она имела в виду.

Он стоял на коленях в постели, и свет омывал его тело. Голос его приобрел звенящую звучность проповедника.

– Разве ты не ведаешь, что я, муж, являюсь подобием Господа в доме моем? Не я ли изгнал блудницу из райского сада? Я превратил свою похоть в благодатный огонь! Я горел страстью к Богу!

И он расхохотался безрадостным смехом и повалился на простыни. Зажмурился, и по лицу его пробежала судорога, точно его пронзила острая боль. Хриплым шепотом он продолжил:

– А теперь по всему выходит, что Бога нет и что я заблуждался. В том, чего требовал от Элинор. В том, чего требовал от себя. Ибо, конечно же, я любил ее и желал ее, как бы ни старался подавить свои чувства. Я заблуждался в этом и жестоко, до крайности жестоко заблуждался в том, чего требовал от этой деревни. Из-за меня многие, кто мог бы спастись, погибли. Кто я такой, чтобы вести их навстречу смерти? Я полагал, что говорю от лица Господа. Моя жизнь, мои деяния, мои слова, мои чувства – все зиждилось на лжи. Неверен во всем. Теперь, однако, я наконец научился поступать, как хочу.

Он потянулся ко мне, но я оказалась проворнее. Увернувшись от его руки, я соскользнула с постели. Вслепую подхватила одежды, разбросанные по комнате, и, натягивая через голову платье, неуклюже сбежала по лестнице. Все, чего я желала, – это убраться подальше.

Не разбирая дороги, я бросилась к церковному кладбищу. Я хотела к Элинор. Я хотела обнять ее, и приласкать, и сказать, как мне горько, что он так жестоко обошелся с ней. Моя красавица, такая нежная, созданная для любви. Деля с ним постель, я надеялась стать ближе к ней. Я стремилась стать ею – стать ею во всем. Но вместо этого, насладившись его телом, я лишь обокрала ее; я украла то, что по праву принадлежало ей, – ее первую брачную ночь. Я подошла к ее могиле и повалилась на надгробную плиту. Когда пальцы мои нащупали надпись, испорченную неумелым гравером, эта оскорбительная мелочь вскрыла мою скорбь, и рыдания сотрясали меня, пока камень не сделался скользким от слез.

Так я лежала, распростершись на ее надгробии, пока не услышала, что он меня зовет. Я не хотела видеть его. Лицо, так волновавшее меня, тело, возбуждавшее во мне желание, – все в нем теперь меня отталкивало. Я слезла с надгробия и на четвереньках подползла к высокому старинному кресту, надеясь за ним укрыться. Я прислонилась к нему, как делала уже не раз. Однако резьба больше не оживала под моими пальцами. Я больше не думала, что древнему мастеру есть что мне сказать. Послышался хруст камней под сапогами. Через бугристую лужайку я побежала к церкви. Я не заглядывала внутрь с того мартовского дня, когда священник закрыл ее для прихожан. Я ступила на паперть и дотронулась до двери. После холода камня дерево казалось теплым на ощупь. Я толкнула, и дверь подалась. Я скользнула внутрь и неслышно затворила ее за собой. Шорох крыльев возвестил, что в колокольне обосновались голуби. Отчего бы нет? В колокола больше не звонили, здесь их ничто не потревожит.

Воздух был затхлый. На медных подсвечниках у алтаря расцветали зеленые узоры. Когда голуби умостились на балках и воркованье их стихло, в церковь вновь просочилась тишина. Я двинулась вперед, по давней привычке благоговейно приглушая шаги. Я пробежала руками по камню старинной купели, вспоминая два счастливых дня, когда я приносила сюда своих малышей, чтобы им окропили голову водой. Сэм, выскобленный до блеска, улыбался широченной улыбкой, того и гляди лопнет от радости.

Простак Сэм. Как я стыдилась нехитрых страстей, написанных на его лице, когда он гоготал над детскими забавами или по-звериному кряхтел, тиская меня в постели. Как я завидовала Элинор! Изяществу манер ее супруга, тонкости его ума. Как могла я понимать так мало? А впрочем, мог ли хоть кто-нибудь догадаться, что за изяществом кроется столь чудовищная холодность, что тонкий ум так себя извратил?

Запах воска, сырые камни, пустые ряды. Мысленно я заполнила их людьми. Мы сидели здесь, и внимали ему, и верили в него, как верила Элинор. Слушались, когда он говорил нам, как поступать правильно и хорошо. Теперь две трети из нас мертвы – погребены снаружи, во дворе, или в безысходности рассованы по мелким ямам. Я стояла посреди церкви и силилась произнести молитву. Ничто не шло на ум. Я сложила губы в старые, заученные слова. Они прозвучали куда громче, чем мне хотелось, бессмысленные, точно перестук камней о стенки колодца:

– Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли…[35]

Эхо шепотом завторило мне и смолкло в шорохе скребущихся мышей.

– Что, Анна, неужели ты все еще веришь в Бога?

Голос доносился со скамьи Бредфордов. Элизабет Бредфорд поднялась с пола, где она стояла на коленях за высокой дубовой спинкой, скрытая от глаз.

– Вот матушка моя верит. Она верит в Бога гнева и возмездия, что сломил гордость фараона, сровнял с землей Содом и обрушил несчастья на Иова. Это она послала меня сюда, хотя сомневаюсь, что молитвы ей помогут. Схватки начались прошлым вечером, за месяц до означенного срока, и хирург из Лондона уже поставил на ней крест. В ее возрасте быть в положении значит заигрывать со смертью, сказал он, и смерть непременно ее найдет, поскольку разрешиться ей совершенно невозможно. Описав сей мрачный исход, он сел на коня и ускакал прочь.

Она опустилась на скамью и зашептала, как маленькая девочка:

– Кровь, Анна. Никогда прежде я не видела столько крови. – Она долго сидела, закрыв лицо ладонями, затем расправила плечи. – Ну что же, – сказала она, овладев собой, как давеча в доме священника, – я выполнила просьбу матушки и помолилась за нее в этой святейшей из церквей, очищенной всеми вами, отважными мучениками и возлюбленными детьми Господа. А теперь пора домой – слушать ее крики и стоны.

– Я поеду с вами. – Я перевидала столько смертей, что не могла не попытаться спасти хотя бы одну-единственную жизнь. – Мне доводилось принимать младенцев. Я попробую ей помочь.

На миг в лице мисс Бредфорд что-то промелькнуло – тень надежды. Но затем она вспомнила, кто я и кто она, и скривилась в надменной ухмылке.

– Это что же, – фыркнула она, – служанка смыслит в родовспоможении больше, чем лондонский хирург? Сомневаюсь. Однако езжай, коли угодно. Матушка все равно умрет. А тебе доставит удовольствие сообщить Момпельону, как точно Господь исполнил его пророчество о моей семье.

Она двинулась к выходу, и я пошла следом, стараясь усмирить гнев. На паперти я помедлила, оглядываясь в поисках священника. Его нигде не было видно, и, когда мисс Бредфорд отвязала свою кобылу, я вслед за ней забралась в седло. Всю дорогу до Бредфорд-холла мы ехали молча.

Дом стоял в запустении. Меж каменных плит подъездной дорожки торчали стебли чертополоха, фигурно подстриженные кусты превратились в дикие заросли, а цветочные клумбы поросли сорняком. Спешившись, мисс Бредфорд вручила мне поводья, чтобы я отвела кобылу на конюшню. Не говоря ни слова, я вернула поводья ей и зашагала к парадной двери. Со вздохом – а вернее, с шипением – она взялась за дело сама. Вопли роженицы слышны были с самого крыльца. Когда мисс Бредфорд возвратилась, мы прошли внутрь и, миновав громадины шкафов в белых покровах, поднялись в покои ее матери.

Насчет крови мисс Бредфорд не преувеличивала. Весь пол сделался скользким, да еще повсюду были разбросаны пропитанные насквозь полотенца и платки. Девушка, ходившая за миссис Бредфорд, была мне незнакома. Когда она взялась за чистое полотенце, пытаясь остановить нескончаемый поток крови, глаза ее были размером с блюдца. Я спешно отдала необходимые распоряжения:

– Живо неси бульон или студень, и доброго вина, и поджаренного хлеба. Ей срочно надобно подкрепить силы, иначе такую потерю крови ей не пережить. Принеси также чайник горячей воды, пустую лохань и жир или масло.

Девушка выбежала из комнаты, словно только об этом и мечтала.

Миссис Бредфорд не возражала против моего вмешательства – то ли на споры у нее не было сил, то ли в ней еще теплилась надежда на спасение. Лишь только мы вошли, крики ее прекратились – похоже, кричала она не столько от боли, сколько от ужаса, ведь она утопала в собственной крови. Ослабшей рукой она потянулась к дочери, и Элизабет, подбежав к ней, нежно поцеловала ее. Что бы ни думала мисс Бредфорд о моих умениях, надеясь приободрить и успокоить мать, она сказала, что я слыву превосходной повитухой и теперь все будет хорошо. Посмотрев на дочь поверх тела матери, я легонько покачала головой, не желая никого вводить в заблуждение относительно того, насколько плохи ее дела. Элизабет задержала на мне взгляд и кивнула в знак того, что все поняла.

Вымыв руки в обжигающе горячей воде, я убрала кровавое полотенце, лежавшее меж ног миссис Бредфорд. Горничная принесла масла, но его не потребовалось: проход и без того был скользким из-за жидкостей, сочившихся из чрева. Хотя миссис Бредфорд была немолода, плоть ее обладала здоровой упругостью, а тело хорошо подходило для родов, ибо при том, что стан ее был тонок, таз оказался достаточно широк. Просунув руки внутрь, я почувствовала, что вход в утробу полностью открыт, и без усилий проникла туда пальцами. Плодный пузырь еще не лопнул, и я проткнула его ногтями. Миссис Бредфорд тихонько вскрикнула и безвольно обмякла. Я стала работать быстрее, надеясь спасти дитя, пока не умерла мать. Я ощупала плод, он лежал ногами вперед. Отчего хирург посчитал этот случай безнадежным? Когда бы он не отступился так рано, то с легкостью проделал бы то, что собиралась проделать я. И тут я догадалась: он получил указания быть небрежным.

Поскольку роды начались прежде срока, ребенок был столь мал, что перевернуть его не составило труда. Я попросила мисс Бредфорд скорее привести мать в чувство, чтобы она могла тужиться. Роженица была очень слаба, и я всерьез опасалась, что все пропало. Но, черпая силы из каких-то неведомых глубин, она сделала недостающий рывок, и безупречная, бесценная малышка, живая и невредимая, выскользнула мне в руки.

Я склонила голову и вдохнула ее свежесть. В этих голубых глазках я увидела зарю своей новой жизни. В тот миг одна эта малютка была достаточным ответом на все мои вопросы. Спасти столь крохотное, неповторимое создание – вот достаточная причина, чтобы жить. Мне стало ясно, какой мне уготован путь: оставив смерть в прошлом, я буду двигаться к жизни, от рождения к рождению, от семени к цветку, и проживу свой век среди чудес.

Стоило перерезать пуповину, и поток крови тотчас пошел на убыль. Послед вышел без труда, и роженица смогла выпить бульону. Я молча проклинала хирурга, бросившего ее на верную смерть. Если бы он сразу принял младенца, она бы не потеряла столько крови и две жизни были бы спасены. Теперь помочь ей могло лишь чудо. И все же я намеревалась сражаться до последнего. Я велела Элизабет Бредфорд скакать во весь опор к моему дому и объяснила, где найти флягу с крапивной настойкой, что придаст ее матери сил.

– Крапивной? – переспросила она таким тоном, будто само слово имеет горький привкус. Даже в разгар бедствия эта девица сумела ухмыльнуться. – Право, мне такого не найти. – Она положила на бледный лоб матери ладонь, и при виде измученного лица роженицы взгляд ее смягчился. – Можешь давать ей, что сочтешь необходимым, только за снадобьями поезжай сама. Я останусь тут – вдруг это ее последние минуты?

Слова мисс Бредфорд были не лишены смысла, а потому я велела горничной обмыть ребенка и как можно скорее пристроить к груди матери. Если миссис Бредфорд умрет, что было вполне вероятно, пусть девочка проведет в ее объятьях хотя бы несколько драгоценных минут. Я поспешила на конюшню, однако на полпути вдруг почувствовала, что промерзла до костей. На мне было лишь тонкое саржевое платье, которое я набросила утром, убегая от Майкла Момпельона. Решив взять дорожный плащ мисс Бредфорд, я повернула обратно. Ближе всего была кухня – я распахнула дверь и ворвалась внутрь.

Элизабет Бредфорд стояла ко мне спиной, но я тотчас поняла, что она делает. Она не поленилась засучить рукава, чтобы не пострадало дорогое сукно. Руки ее были по локоть опущены в ведро, стоявшее на скамье, мышцы слегка напряжены – от усилий, необходимых, чтобы удерживать ребенка под водой. Одним рывком я преодолела разделявшее нас расстояние и толкнула ее с такой силой, какой в себе и не подозревала. Она выпустила из рук скользкое тельце и повалилась на пол. Я вынула ребенка из студеной воды и прижала к себе. Покачнувшись, ведерко перевернулось, и вся вода вылилась мисс Бредфорд на юбку. Девочка была холодная, и я принялась растирать ее, как растирала бы ягненка, рожденного промозглой ночью. Она кашлянула, моргнула и испустила негодующий вопль. Слава Богу, она была цела.

Облегчение сменилось яростью, которая так ослепила меня, что я схватила со стола крюк для подвешивания туш и замахнулась на Элизабет Бредфорд, все еще прижимая ребенка к груди. Она откатилась в сторону и поднялась на ноги, поскальзываясь на мокром полу. В ужасе от своего порыва я отступила назад и отбросила крюк. Мы долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

Она первая нарушила молчание:

– Этот ребенок – ублюдок, плод неверности. Отец его не потерпит.

– Пусть так, бессердечная ты тварь, но ты не вправе отнимать у него жизнь!

– Не смей со мной так разговаривать!

– Я буду разговаривать с тобой как пожелаю!

Мы кричали друг друга, как базарные бабы. Она подняла ладонь.

– Разве ты не видишь? – жалобно проговорила Элизабет. – Я должна избавиться от него. Для матушки это единственная возможность начать все с чистого листа. В противном случае ее жизнь кончена. Думаешь, мне хотелось убивать его? Дитя моей матери, в чьих жилах течет моя кровь? Я пошла на это лишь затем, чтобы спасти мать от отцовского гнева.

– Отдайте девочку мне, – сказала я. – Отдайте ее мне, и я буду растить ее с любовью.

Поразмыслив, она покачала головой:

– Нет. Так не пойдет. Нельзя, чтобы позор семьи был выставлен на всеобщее обозрение и стал предметом сплетен. И что за жизнь для девочки – расти в тени Бредфорд-холла, куда ей путь заказан? До нее непременно дойдут слухи о ее происхождении. Так всегда бывает в подобных случаях.

– Что ж, – сказала я, теперь уже спокойно, расчетливо, под стать ей самой, – тогда дайте мне средства, и я увезу ее подальше отсюда, и, обещаю, вы с вашей матушкой никогда больше о нас не услышите. А что говорить людям, решайте сами.

При этих словах Элизабет Бредфорд приподняла брови и в задумчивости поджала губы. Долгое время она молчала, и мой взгляд блуждал по ее лицу в поисках хотя бы тени жалости и сострадания, которые она выказала матери. Но ничего похожего я не увидела. Только холодный расчет. Это дело, как и все дела, касавшиеся Бредфордов, будет взвешено на весах личной выгоды. Не в силах дольше глядеть на это жестокое, безгубое лицо, я опустила взгляд на малышку у меня в руках и попыталась помолиться за нее. В мыслях вертелось одно слово.

Пожалуйста.

Как бы я ни старалась, ничего больше не шло на ум – ни молитв, ни стихов из Библии, ни литаний. Все тексты псалмов, все строки, которые я знала наизусть, изгладились из памяти подобно тому, как заученные с трудом слова, кропотливо выведенные на грифельной доске, могут быть стерты ленивым движением влажной тряпки. После стольких молитв без ответа я разучилась молиться.

– Да, – молвила Элизабет Бредфорд. – Это нам вполне подойдет.

Тогда я спеленала малышку, и, усевшись за любимый стол Мэгги Кэнтвелл, мы принялись обсуждать подробности. Торговались мы недолго, потому как я твердо стояла на своих требованиях, а мисс Бредфорд не терпелось от меня избавиться. Когда мы обо всем договорились, я поднялась в покои ее матери. К моему удивлению, щеки ее вновь порозовели. Она выпила бульона и даже съела кусочек хлеба, смоченного в вине, и теперь лежала на подушках с закрытыми глазами. Я подумала, что она спит, но вот ее веки дрогнули, и при виде ребенка в ее красных, опухших глазах заблестели слезы, а на губах заиграла улыбка.

– Все-таки жива! – пробормотала она дрожащим голосом.

– Жива и будет жить дальше.

Я поведала ей, о чем мы условились с Элизабет. Она приподнялась и сжала мое запястье слабыми пальцами. Я ожидала возражений, но она поцеловала мою руку.

– О, спасибо! Спасибо! Да хранит тебя Господь. – Но вдруг глаза ее расширились, и она торопливо зашептала: – Езжай как можно скорее, сегодня же, пока муж с сыном не прознали, что девочка жива. Иначе они попытаются ее убить…

Она указала на ларец в изножье кровати. В потайном ящичке на темном бархате мерцали ожерелье и кольцо с изумрудами.

– Возьми их. Продай, если будет нужда, или подари ей, когда вырастет. Скажи, что мать любила бы ее, если бы ей позволили…

Беседа эта лишила ее последних сил, и она побледнела. Я знала, что она не успокоится, покуда ребенок будет в комнате, а потому наскоро смастерила переноску из роскошного шерстяного платка, положила туда малышку и умостила ее голову у себя на груди. Затем я опустилась на колени возле кровати, взяла бледную руку миссис Бредфорд и положила ее на шелковистые волосики ребенка.

– Знайте: она всегда будет нежно любима.

У крыльца меня ждала Элизабет Бредфорд с лошадью. Втроем мы поехали к моему дому, и по дороге малышка захныкала. Когда мы добрались до места, я отдала Элизабет крапивную настойку и объяснила, как ее применять. Взамен я получила кошель, где было столько золота, сколько я не рассчитывала увидеть за всю свою жизнь.

Когда я зашла в хлев с ведерком в руке, корова подняла на меня укоризненный взгляд.

– Прости, ты уже заждалась, – сказала я. – Зато сегодня твоему молоку найдется хорошее применение.

Снимая с коровьего молока жирные сливки и разбавляя его водой, я не могла не вспомнить свое собственное молоко, жидкое и голубоватое. Я устроила малышку у себя на руке. Она широко разинула рот, издавая слабые крики новорожденной. Я погладила ее мягкую щечку, и она повернула ко мне лицо. Кормление получилось мокрым и долгим. Я макала пальцы в молоко и подносила их к ее рту. Вскоре она успокоилась, а под конец ее уже клонило в сон. Уложив ее на солому возле очага, я принялась собираться в дорогу. Как мало у меня осталось! Зимняя курточка Джейми, которую я уберегла от Большого Костра; книга Элинор по врачеванию, над которой мы склонялись до боли в глазах. Эти вещи я взяла на память. Захватила я и пузырьки со снадобьями от детских лихорадок и кишечных недугов. С тоской я вспомнила то утро в саду, когда Элинор толковала о пользе целебных трав, а я не желала ее слушать. Как быстро, как невероятно быстро я вынуждена была переменить свое мнение.

Я прогнала мысли о минувшем годе и обратилась к будущему. Окидывая взглядом голые комнаты, я поняла, как мало в них того, что могло бы нам пригодиться. Свою землю с домом я решила отдать маленькой квакерше Мерри Уикфорд: если она пожелает остаться в деревне, это более надежное пристанище, чем съемный дом, и она не будет зависима от горного промысла. Для забот о стаде девочка была еще слишком мала, поэтому его я намеревалась отдать Мэри Хэдфилд в обмен на старого мула, на котором мы уедем из деревни – куда, я толком не знала.

У меня еще сохранилась дощечка, на которой я писала, когда Элинор обучала меня грамоте. Пока я царапала на ней распоряжения относительно моего имущества, отворилась входная дверь. Он вошел без стука, и в ярком свете я не разглядела его лица. Я вскочила на ноги и встала по другую сторону стола.

– Анна, не бегай от меня. Я сожалею о том, что произошло, сожалею обо всем. Больше, чем ты можешь себе представить. Но я пришел не за этим, ибо знаю, что ты еще не готова ни выслушать меня, ни услышать. И тут ты в своем праве. Я пришел лишь затем, чтобы помочь тебе уехать.

Должно быть, удивление отразилось у меня на лице. Поспешно он продолжил:

– Мне известно, что случилось нынче утром в Бредфорд-холле. Мне известно все. – Я хотела прервать его, но он поднял руку: – Миссис Бредфорд идет на поправку. Я только что от нее. Сегодня я как следует заглянул в свое сердце. Ты, Анна, напомнила мне, каковы мои обязанности. Я не намерен более жить как прежде, упиваясь горькой желчью моего горя. Ибо ты горюешь тоже – и все же ты живешь, и приносишь пользу, и даришь жизнь другим. Ты показала мне, что не обязательно верить самому, чтобы облегчать участь тех, кто еще не утратил веры. Думаю, сегодня ты спасла не только те две жизни.

Он сделал шаг вперед, намереваясь обогнуть стол и подойти ко мне. Однако, заметив выражение моего лица, остановился.

– Анна, я здесь не затем, чтобы излить тебе душу. Ты, верно, уже достаточно наслушалась о моих чувствах. Не знаю, догадываешься ли ты об этом, но тебе угрожает опасность. Это так, Анна, большая опасность. Вскоре Элизабет Бредфорд поймет, что ты – единственная, кто может подтвердить, что нынче утром она пыталась отнять жизнь. Ее отец и так желает ребенку смерти, а такой человек не задумываясь избавится и от тебя. Я хочу, чтобы ты взяла Антероса. – В его прищуренных глазах угадывалась легкая усмешка. – Мы оба знаем, что ты сумеешь с ним совладать.

Запинаясь, я начала было возражать ему, сказала, что попрошу у соседки мула, но он оборвал меня:

– Тебе нужна прыть. По счастливой случайности я только что повстречал Ральфа Пулфера, торговца рудой из Бейквелла. Сегодня он повезет в ливерпульский порт чушки свинца со всех окрестных копей. Если ты прибудешь в Бейквелл до его отъезда, он сопроводит тебя до поместья моего патрона, отца Элинор, мимо которого пролегает его путь. Я все изложил в рекомендательном письме. Полагаю, для тебя это лучший выход. Мой патрон – превосходный человек, а владения его обширны. Не сомневаюсь, что он подыщет для тебя хорошее место – если не в самом доме, то где-нибудь в деревне или на ферме. Бредфорды и не подумают тебя там искать. Они скорее поедут по лондонской дороге. Но, право же, тебе пора.

Так я покинула дом, едва успев бросить прощальный взгляд на стены, напоминавшие о самых радостных событиях в моей жизни, а также и о самых горестных. Малышка не проснулась, пока я закрепляла на себе переноску. На заднем дворе случилась неловкая сцена. Майкл Момпельон потянулся ко мне, чтобы подсадить в седло, но я уклонилась: уж лучше забраться самой, пусть и неуклюже, чем вновь коснуться его руки.

Проехав немного легким галопом, я поняла, что не хочу, чтобы все так кончилось. Обернувшись, я увидела, что он не двинулся с места, серые глаза смотрят мне вслед. Я помахала ему. Он тоже вскинул руку. Тут показался поворот на Бейквелл, я устремила взгляд на дорогу, и мы с Антеросом помчались вниз по склону.

Эпилог

Подобны пашне волн гряды[36]

Когда-то давно Элинор Момпельон показала мне стихи, в которых море сравнивалось с пастбищем. Я пришла в полный восторг, потому как они были написаны женщиной, а я в ту пору даже не представляла, что женщины могут посвящать себя таким занятиям, как сочинительство. В волнении я выучила эти строки и помню их по сей день.

…Морская гладь ровна,

Как пастбище, и так же зелена.

Коль тихо корабли по ней идут,

Как пастухи, матросы весело поют…

До чего умно, думала я, хотя ни разу не видела моря. Но теперь, когда я целыми днями гляжу на волны, мне совершенно ясно, что Маргарет Кавендиш не знала о море ровным счетом ничего.

Здесь у меня свои покои, где можно заниматься и работать в тишине, вдали от неумолчной болтовни и детских криков в женской половине дома. Сам дом, большой и роскошный, встроен в стену цитадели, что стоит на вершине горы, возвышающейся над широкой дугой залива. Мои покои – это круглая комната с решетчатыми окнами, откуда открывается вид на сад, на ульи городских крыш ниже по склону и дальше – на бесконечную, сверкающую на солнце водную гладь. Я могу наблюдать, как прибывают суда из Венеции, Марселя и других, более отдаленных портов, как выгружают на берег стеклянные и оловянные изделия да тканые ковры, как поставляют на борт новый груз: золотой песок, страусовые перья, слоновую кость, а порой самый прискорбный из всех товаров – колонны рослых африканцев в цепях, которым уготована участь рабов. Я с содроганием думаю о том, какое скверное плавание их ждет, и желаю им хотя бы мягких волн.

Что до меня, вряд ли я еще когда-нибудь отправлюсь в путешествие. И уж точно не по морю. Волны, уносившие меня из Англии, вовсе не походили на ровные гряды из стихотворения Маргарет Кавендиш. Это были скалистые кряжи, какие снятся в кошмарах. Глубокая пропасть, а следом – высокий утес, и не вросший в землю, а шаткий, скачущий, в вечном движении. Много дней и ночей корабль наш обрушивался с этих утесов, точно детские санки, которые несет по льдистому склону. Пока доски скрипели, а матросы громко кляли рвущиеся паруса и снасти, я дышала смолой и рвотой и каждую минуту ждала погибели. Право, мне было так дурно, что временами и впрямь хотелось умереть. Только мысль о девочке и желание сохранить ей жизнь придавали мне сил.

Однако я не намерена описывать все тяготы нашего странствия. Скажу лишь, что до Бейквелла добралась без происшествий, там наняла малышке кормилицу и, как только она подкрепилась, вместе с мистером Пулфером и его грузом вновь отправилась в путь. Когда мы доехали до дороги, ведущей к отчему дому Элинор, я достала рекомендательное письмо Майкла Момпельона, разорвала его на мелкие кусочки и пустила по ветру. Мистеру Пулферу я сказала, что не обременю его просьбой сопровождать меня туда, но поеду с ним дальше. Даже теперь я не понимаю, откуда во мне взялось столько упрямства, но в тот миг я решила порвать все узы, связывавшие меня с прошлым. Внезапно и предельно ясно я осознала, что не желаю вновь бродить там, где когда-то бродила Элинор. Ведь я не Элинор, я – Анна. И пора искать место, где мы с малышкой сможем начать совершенно новую жизнь.

Я сняла комнату в портовой гостинице и в последующие дни не раз пожалела о своей поспешности, ибо выбрать дальнейший путь оказалось отнюдь не легко. Все это время я почти не смыкала глаз. Комната наша примыкала к башне, где ежечасно звонил колокол, и каждый удар лишь напоминал мне, как долго я лежу без сна, тревожась о нашем будущем. Перед рассветом, когда я готова была уснуть от усталости, просыпались чайки и поднимали такой крик, будто с восходом солнца миру придет конец.

Однако вскоре выбор был сделан за меня. Как-то утром, лишь только заголосили чайки в порту, хозяин гостиницы – человек, по видимости, порядочный – замолотил в мою дверь. В сильном волнении он поведал, что какой-то молодой господин справляется обо мне по всему городу.

– Только не серчайте, но он на каждом углу кричит, что вы-де украли его фамильные драгоценности. Я-то ему не поверил, так и знайте. Будь вы воровка, стали бы вы снимать комнату под своим именем? И вот еще что чудноґ. Он все расспрашивал о вашем ребенке, будто дитя его занимает куда больше драгоценностей. Я не любитель совать нос в дела постояльцев, но от этого молодца жди беды. Если вам дорога жизнь, садитесь на ближайший корабль, куда бы он ни шел.

По странной случайности единственным судном, отбывавшим в то утро, оказалась каракка, груженная свинцовыми чушками из Скалистого края, и направлялась она к великим стеклодувам Венеции. Я ничего не знала об этом городе на воде, а ветхая посудина у причала, похоже, едва была пригодна для плавания. Но, как я сказала, у меня не было выбора. А потому, сняв на деньги Бредфордов каюту, я покинула Англию на борту судна, полнившегося той самой рудой, по которой я ступала всю свою жизнь. Качаясь с малышкой в парусиновой койке, я быстро потеряла счет дням и уверилась, что на этом наша история и закончится: зеркально-зеленая вода хлынет сквозь щели в досках и унесет нас двоих в бездну.

И вот однажды утром я обнаружила, что море тихо, а теплый воздух сдобрен кардамоном. Я взяла малышку на руки и вышла на палубу. Я никогда не забуду, как ослепительно сияли на солнце белые стены и золотые купола и как сам город сползал по склону, окаймляя широкую синюю гавань. Я спросила у капитана, что это за край, и он ответил, что мы прибыли в портовый город Оран, основанный андалузскими арабами.

В моей каюте лежала книга Элинор – одна из немногих вещей, что я взяла с собой. Это был столь дорогой ей последний том «Канона врачебной науки» Авиценны. Хотя весила книга немало, я сохранила ее в память об Элинор и о наших совместных трудах. Когда-нибудь, сказала я себе, я овладею латынью и выучу эту великую книгу наизусть. Читая ее, мы с Элинор всегда дивились тому, что язычнику, жившему так давно, удалось накопить столько знаний. Сколько же открытий, подумала я, совершили с тех пор мусульманские врачи? И тут во мне зародилось убеждение, что я попала в этот солнечный город не случайно, а затем, чтобы глубже изучить ремесло, ставшее моим призванием.

Капитан как мог отговаривал меня высаживаться на берег, рассказывая о варварийских пиратах и свирепых испанских изгнанниках. Убедившись, однако, в моей непреклонности, он любезно мне помог. Об Ахмед-бее слышать ему доводилось, что было неудивительно, ведь благодаря своим странствиям и трактатам этот ученый муж стал известнейшим врачом Варварии. Самое удивительное в этой истории – во всяком случае, для меня, учитывая мои обстоятельства, – это то, как быстро бей согласился меня к себе взять. Впоследствии, когда мы познакомились ближе, он поведал мне, что в этот самый день, во время полуденной молитвы, попросил Аллаха сжалиться над уставшим стариком и послать ему кого-нибудь в помощь. Вслед за тем он вошел на женскую половину дома и увидел меня – с чашкой кофе в руках, в окружении его жен.

Я тоже стала его женой, если не во плоти, то в глазах света. Он объяснил, что здесь это единственный способ ввести женщину в дом. Поскольку было очевидно, что я не девственница, мулла не потребовал согласия опекуна мужского пола, чтобы провести обряд. С тех пор мы с доктором часто беседуем о вере – о твердой, как алмаз, вере, отмеряющей каждый миг его бытия, и о жалких клочках ее, сохранившихся в моей душе. Моя вера представляется мне знаменем на крепостной стене, потускнелым и в дырах от пуль, и если когда-то и была на нем эмблема, то теперь ее не разглядеть. Я говорила Ахмед-бею, что во мне не осталось веры. Надежда – может быть. Мы сошлись на том, что пока этого достаточно.

Бей – самый мудрый и добрый человек из всех, кого я когда-либо знала. И уж конечно, самый кроткий и сладкоречивый. Он весьма похвально отзывался об умениях, с которыми я пришла к нему, но за минувшие годы я столькому у него научилась, что теперь понимаю: медовые речи были лишь проявлением присущей его народу учтивости. Врачебная наука Ахмед-бея не полагается на острые орудия и раскаленные банки, какие используют хирурги-цирюльники у нас дома. Его метод – укреплять и подпитывать, изучать здоровое тело и исследовать природу болезни: как она распространяется, на кого, как протекает у разных людей.

Когда я прибыла сюда, Ахмед-бей уже совсем отчаялся, ибо мусульмане так оберегают своих жен, что те содрогаются при одном виде чужого мужчины у своей постели, и много лет он сокрушался о том, сколько мужей обрекают жен на смерть, вместо того чтобы послать за врачевателем. А потому, полагаю, он взял бы любую женщину, не обделенную умом и готовую у него учиться. Я вознаградила его доверие тем, что помогла многим женщинам разрешиться от бремени и наставила их, как заботиться о здоровье ребенка и своем собственном. Я продолжаю изучать врачебное дело и надеюсь посвятить работе здесь всю оставшуюся жизнь. Я вновь читаю Авиценну, или Ибн Сину, как меня научили его называть. Только не на латыни, как когда-то мечтала, а по-арабски.

Глаза мои не сразу привыкли к здешним краскам. Того, кто долго жил в тумане, их яркость ослепляет. Здесь встречаются цвета, какие не опишешь человеку, никогда их не видевшему. Если вы никогда не видели апельсин, сможете ли вы назвать его цвет? За окном у меня растут плоды, называемые хурмой, порой они блестят на фоне голубого неба, точно свежекованая медь на солнце, а иногда оттенок их ближе к золотисто-розовому румянцу на щеках внуков Ахмед-бея, что беспорядочно носятся во внутреннем дворе женской половины.

Каждого цвета здесь в избытке, исключая лишь зеленый. Трава тут не растет, а пальмовые листья покрыты тонким слоем пыльно-желтого песка. Пожалуй, больше всего мне не хватает именно зеленого. Как-то раз в великолепной библиотеке Ахмед-бея я нашла большую книгу в кожаном переплете цвета летних пастбищ в моих родных краях. Я принесла книгу в свои покои и поставила на столе, чтобы любоваться ею и давать отдых глазам. Я и не подозревала, что это священный текст, дотрагиваться до которого неверным запрещено. То был единственный раз за все три года, когда бей был со мной строг. Выслушав мое объяснение, он извинился, а затем прислал мне шелковый ковер с изображением дерева, которое арабы называют словом «аниса» – «древо жизни». Его переплетающиеся ветви и листья зеленее любого растения, какое могла вырастить Элинор в том чудесном саду нашего прошлого.

Не только глазам, но и ушам моим пришлось приспосабливаться к новой жизни. Если прежде я боялась тишины, то теперь я ее жажду. День и ночь здесь стоит шум. Улицы запружены людьми, коробейники кричат не умолкая. Сейчас закат, и из сотни высоких минаретов звучит призыв к молитве, настырный и задушевный. Первый час после вечерней молитвы – мое любимое время для прогулок по городу: воздух становится прохладнее, и жизнь замедляется. Многие женщины меня знают и, повстречав на улице, приветствуют. По местному обычаю, ко мне обращаются по имени моего первенца, так что здесь я не Анна Фрит, а ум Джа-ми – мать Джейми. Отрадно слышать, как его поминают.

Я долго не могла выбрать имя для дочери миссис Бредфорд. Во время того ужасного плавания я была убеждена, что мы погибнем. Когда же мы оказались здесь, Ахмед-бей предложил назвать девочку Айша, что означает «жизнь». Уже потом я услышала, как женщины на базаре называют этим же словом хлеб. Подходящее имя, ведь она придавала мне сил.

Она дожидается во дворе и, едва завидев меня, скачет мне навстречу – белый хайек волочится в пыли – прямиком через огород, где Марьям, старшая жена Ахмед-бея, выращивает пряные травы, которые добавляет себе в чай. В воздухе разливается терпкий запах мяты и лимонного чабреца. Марьям бранится, а у самой на лице с наколотыми рисунками добродушная улыбка. Я тоже улыбаюсь старушке, говорю «салам» и тянусь за своим хайеком, что бесформенно и услужливо висит на крючке у двери.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках второй дочки. Она прячется за фонтаном с синей плиткой. Марьям движением головы указывает где. Я делаю вид, что не замечаю ее, и прохожу мимо, громко называя ее по имени. Затем быстро оборачиваюсь и подхватываю ее на руки. Она булькает от восторга, мягкие ручки гладят мои щеки, детские губы покрывают мое лицо мокрыми поцелуями.

Я произвела ее на свет здесь, в гареме. Ахмед-бей помогал при родах, а вот с выбором имени помощи не потребовалось. Я накидываю хайек ей на голову, и привычным движением она поправляет его, чтобы видны были только большие серые глаза. Точь-в-точь как у ее отца.

Помахав Марьям на прощанье, мы толкаем тяжелую дверь из тикового дерева. Теплый ветер подхватывает наши покровы. Айша берет меня за одну руку, Элинор – за другую, и вместе мы ступаем в гудящую суету нашего города.

Послесловие

Перед вами художественное произведение, в основе которого – реальные события, произошедшие в английской деревушке Иэм в графстве Дербишир.

Впервые я оказалась в Иэме по чистой случайности, летом 1990 года. В то время я работала иностранным корреспондентом в Лондоне, и одно задание привело меня в суровый и прекрасный край пеших прогулок – национальный парк Пик-Дистрикт. Интригующий указатель с надписью «Чумная деревня» отвлек меня от задания и заманил в Иэм, где в приходской церкви Святого Лаврентия работает выставка, посвященная испытанию, выпавшему на долю местных жителей, и их необыкновенному решению.

Несколько лет спустя я поселилась в Вирджинии, в такой же небольшой деревушке, как Иэм. Там история о карантине и его печальных последствиях обрела очертания. Каково это, размышляла я, принять такое решение, а в результате обнаружить, что две трети твоих соседей погибли в течение года? Выживут ли при таком раскладе вера, взаимоотношения и общественный строй?

Уильям Стайрон как-то написал, что автору исторических романов лучше всего работается на голодном пайке. Об Иэме издано много книг и статей и ходят самые разные слухи, но факты скудны. Для тех, кого интересует бойкое описание событий на основе тщательных исследований, труд Джона Клиффорда «Чума в Иэме: 1665–1666» поистине незаменим.

Хотя я и заимствовала настоящие имена и фамилии жителей Иэма, я делала это только в том случае, если мое повествование недалеко уходило от известных фактов из их жизни. Там, где я придумывала, на это указывают измененные или вымышленные имена. К примеру, Майкл Момпельон списан с настоящего ректора Иэма, героя и святого Уильяма Момпессона, только в том, что касается его достоинств. Темная сторона персонажа полностью вымышлена. У Уильяма Момпессона и его жены Кэтрин было двое детей, и он отослал их из деревни еще до начала карантина. Кэтрин решила остаться и помогать больным и через некоторое время скончалась от чумы. После ее смерти в одном из немногих дошедших до нас писем Уильям Момпессон обмолвился: «Служанка моя пребывает в добром здравии, и это истинное благо, ибо без нее мне пришлось бы худо». Пытаясь представить, какой могла быть эта женщина, как она жила и что чувствовала, я нашла голос для своего повествования.

Работая над романом, я обращалась ко множеству книг и людей. Отдельное спасибо Эми Хьюберман, старательно искавшей медицинские труды XVII века, Ричарду Заксу, собравшему сексуальные хроники эпохи в книге «Голая правда истории», Энн Эшли Мак-Кейг, советовавшей мне опусы по овцеводству, Рэймонду Рашу, увлекательно описавшему поверья фермеров в сборнике статей «Сельская мудрость», и Филипу Бенедикту – за экскурс в умы и библиотеки духовенства XVII века. Также я хочу поблагодарить своего агента, несравненную Крис Даль, и всех своих редакторов, как любителей, так и профессионалов: Дарлин Банджи, Брайана Холла, квартет Хорвицов (Элинор, Джошуа, Нормана и Тони), Клайва Приддла, Билла Пауэрса, Марту Шерилл и в особенности Молли Штерн.

Примечания

1

Плоскогорье в Скалистом крае, или Пик-Дистрикте, – гористой местности в Центральной и Северной Англии. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Поґссет – горячий алкогольный напиток с молоком, сахаром и пряностями.

3

Пс. 102:2–4.

4

Пс. 127:3.

5

Отсылка к народной песенке из сборника «Стихи и песенки Матушки Гусыни»: «Венок, венок из роз, / Букет с собой я нес. / Апчхи! Апчхи! / Наземь шлеп». По одной из версий, в песенке описывается чума. Розы – это багровые пятна на коже; букетики с цветами и травами прижимали к носу, чтобы не вдыхать ядовитые миазмы, чихание – один из признаков заражения, а последняя фраза намекает на печальный исход.

6

Народное наименование гонореи.

7

Ворот – механизм для подъема руды, который устанавливается над стволом шахты. К валу ворота прикреплен подъемный канат с бадьей на конце; вал приводят во вращение при помощи рукояток.

8

Пс. 37:6, 8, 12.

9

Иов 37:2.

10

Устаревшее название тифа.

11

Хирурги принадлежали к тому же цеху, что и цирюльники, и многие совмещали обе профессии. В медицинской иерархии они стояли выше аптекарей, но ниже врачей.

12

Английские протестанты, не согласившиеся с порядком богослужения и обрядами, утвержденными государственной Церковью Англии.

13

Из трактата «О пользе веры».

14

Териак, в состав которого входило около семидесяти ингредиентов, включая мед, опий и корни различных растений, считался всесильным средством, исцеляющим любые болезни.

15

Из погребальной службы по «Книге общих молитв».

16

Выездные суды с участием присяжных.

17

После реставрации монархии (1660) англиканская церковь была восстановлена, а против представителей неофициальной церкви был принят ряд законов, в т. ч. Акт о единообразии, предписывавший использование Книги общих молитв как стандартного молитвенника во время богослужения. Акт вышел 19 мая 1662 г., а 24 августа, в День св. Варфоломея, все несогласные священники были отстранены от службы. Так начались «великие гонения» на пуритан.

18

Ин. 15:13.

19

Управляющий рудником, который предоставляет горнорабочим отводы, обмеряет и обмежевывает участки, налагает денежные взыскания, разрешает споры и разбирает прочие дела.

20

Ис. 30:15.

21

Ис. 30:15–17.

22

Еф. 4:29.

23

Сонет 21 из сонетного цикла «Астрофил и Стелла» (1591) английского поэта Филипа Сидни. Перевод В. Орла.

24

Лондонская тюрьма Флит, стоявшая на берегу одноименной реки, снискала славу благодаря «тайным» незаконным бракам, которые меньше чем за одну гинею заключали в ее стенах или окрестностях лишенные сана священники.

25

Пс. 87:5.

26

Кёдл – горячий напиток из пива или вина с яйцами, кашей, сахаром и пряностями. Его часто давали больным и роженицам.

27

На самом деле это было не блюдо, а корыто около двадцати восьми дюймов в длину, шести дюймов в ширину и четырех дюймов в глубину.

28

Часть плуга, подрезающая пласт земли снизу.

29

Семитический язык, родственный сирийскому.

30

Лк. 22:42.

31

Тебя, Бога, хвалим, Ты наш судья (лат.).

32

Мф. 11:30.

33

Узкие штаны-чулки, которые привязывали к поясу.

34

Пс. 90:5–7.

35

Из текста Апостольского Символа веры.

36

Из стихотворения леди Маргарет Кавендиш, герцогини Ньюкаслской, «Уподобление моря лугам и пастбищам, моряков – пастухам, мачты – майскому дереву, рыб – зверям» (1653).

Content

Джералдин Брукс
Год чудес

1666, осень

Сезон уборки яблок

1665, весна

Венок из роз

Гром из уст Его

Крысиный мор

Знак ведьмы

Отрава в крови

Просторная зеленая тюрьма

Так скоро обращены в прах

Цветы Леты

Сравнялся с нисходящими в могилу

Горные присяжные

Гнетущее присутствие их теней

Большой Костер

Избавление

1666, осень

Сезон уборки яблок

Эпилог

Подобны пашне волн гряды

Послесловие

Примечания