Мария Руднева

Сход листьев на мерзлую землю

Граница Середины леса искушает тишиной.

– Эрле? – зовет.

Нет ответа.

За спиной остается привычный смешанный лес, выхолощенный начисто грибниками и собачниками, с трех сторон задушенный коттеджными поселками и дачными участками. Лес реденький и иссохший, давно лишившийся ручья, скрипящий по ночам поваленными соснами.

Делает шаг вперед и полной грудью вдыхает золотую осень.

Середина леса скинула летний наряд и обрядилась в осень так стремительно, словно только и ждала этого момента.

Из чащи доносится звук колокольчика.

– Не пойду! – кричит. – Замотают, блуждать буду сколько? До зимы? У меня времени нет!

– Зачем тебе время? – смеются из ветвей. – Разве оно здесь есть?

– Есть конечно. Времена года меняются, а с ними вы все. Я видел. Слышал. Чувствовал.

Ветер крепчает, поднимает с земли охапку листьев.

– Ты не видел, не слышал, не чувствовал! – голоса повсюду. – Не ходи к Эрле.

– Но почему?

– Эрле не велел!

– Эрле тебя прогнал!

– Он бы не прогнал меня, лжете, лжете! – знает, нельзя слушать, закрывает ладонями уши, как в детстве, жмурится, на танец листьев не смотрит, чуть не плачет.

– Эрле велел тебе убираться!

– Ты больше не нужен Эрле!

– Глухой, слепой, тупой!

– Глухой, слепой, тупой!

Еще что-то кричит им в ответ, а в горле сухо, и землей забито, земля летит в рот, в глаза, ветер буянит, моросит холодный дождь, остро выбивая дробь каплями по лицу…

– Ну, хватит! – кто-то рывком поднимает за локоть.

Понимает, что последние минуты сидел на земле, лежал на земле, был в земле и в ней бы и остался.

Смотрит.

У незнакомца высокий рост, длинные волосы – рыжие, сентябрьские, – и пронзительно-серые глаза, цвета сумрачного неба.

– Ты кто?

– Я Листвен.

– Ты Стражник, да? У тебя одежда Стражника. Эрле носил такую же. Где Эрле?

– Я Стражник. И я велю тебе идти домой.

– Я не пойду! Мне надо увидеть Эрле.

Сжимает кулаки, под ногтями грязь – мерзлая земля, на зубах скрипит песок, дождь накрапывает неумолимо, ох, испортилось настроение у Рогача, но не его же в том вина!

– Тебе ясно сказали. Эрле не хочет, чтобы ты приходил, – говорит Листвен.

У него голос ровный и мелодичный, точно кто-то взял гитару и тронул одну струну, а остальные не задел, да так и отставил, не сыграв аккорда.

– Почему Эрле не на посту? Я принес ему яблок. Мы собирались делать яблочный сок! И жечь костер.

– Поздно уже для сока, и для костров, – хмурится Листвен. – Сколько тебе говорить надо, чтобы ушел?

– Да хоть бейте, а не уйду, пока Эрле не выйдет!

Шепот волной охватывает поляну:

– Глухой! Слепой! Тупой!

– Если ты знаешь Эрле, то зря споришь со Стражей: ты знаешь наши правила, – холодно говорит Листвен и поднимает лук.

Стрела летит – со свистом рассекает воздух.

Только на миг отвлекается Листвен, смотрит на свою стрелу, тут-то и время проскочить под поднятым локтем, да нырнуть в золотые с багрянцем кусты.

– Глупец!

– Слепец!

– Человечишка!

Не слушает.

Несется вперед, не разбирая дороги, хоть как-то стремится найти Поляну Рогача, сколько раз с Эрле вместе ходили, но так всегда вместе, все время Эрле дорогу находил, тонкой рукой ветви отводил, паутину смахивал, следы читал.

Поляна Рогача – она ведь там, где Рогач уснет. А как то понять?

Но назад нельзя. Позади Листвен, у него крепкий лук, острые стрелы. Хоть и не может уйти с Границы, но будет ждать. Тропы путаются, земля скользит под ногами, впереди коряги, позади овраги, только шутки это знакомые.

Много Эрле рассказал, много показывал.

Знакам учил.

Пальцы сложил щепоткой, руку завел за спину, руну в воздухе начертал – развеялось марево морока, тропа вновь тропа, коряга вдалеке, оврагов тут вовсе не было.

Другую руну пальцем по листьям, глубоко увязая ногтем в земле, вычертил. Чтобы путь пометить. Хлебными крошками да яблоками нельзя, вон стая ворон кружит, все склюют. И камнями нельзя – растащат. Руну не тронут. Не посмеют.

Чертит – и бегом вперед.

Пока новый морок не навели, новым заклятием не встревожили. Стая ворон взмывает в небо, серое от промозглой осенней мглы, с криками носится кругами над высокими макушками деревьев.

Треск веток под ногами слишком громкий. Останавливается, прислушивается – как вал со стороны катится, приближается. Не иначе медведь или что похуже.

Шагает за дерево, пальцы складывает в тайный знак, к губам подносит.

Ветер дует, треск уносит. Только шепот злобный долетает до ушей, да дождь сильнее стучит по листве, так зарядил, что бежать больше не получается. Ботинки скользят по лиственной каше, земляному месиву, ветки под ноги бросаются, деревья скрипят, падает со стоном поперек тропинки высохшая сосна.

Успевает услышать, отпрыгнуть, зажмурился что было сил, огляделся. Выйдет ли перебраться через препятствие? Туман клубится, ветки острые того и гляди вопьются под кожу. Опасно.

Но пути иного лет. Вынуждают обратно вернуться, на Границу, на поляну, где ждет Листвен, а дальше не пустят. Да разве сейчас время спрашивать разрешения? Да разве у тех разрешения спрашивают?

– Где Эрле?! – кричит.

Тишина в ответ, и только сосны скрипят, все норовят уронить вторую позади первой.

Прямо на влажной грубой коре чертит еще одну руну. Чтобы и этот морок изгнать. Чтобы дальше пройти.

И идет: сквозь туман, почти наощупь, выставив руки вперед, защищая лицо и глаза. Но ничего в глаза и лицо не лезет, словно навредить не думает, только напугать, заставить отступить. Но видит: не напугает, не заставит. Некуда отступать.

– Эрле! – кричит. – Я иду!

И в самом деле идет.

Только вдруг тропа кончается, а вместо тропы – поляна черная, вокруг костры да пепелища разложены, да божок стоит деревянный, идолище с крестом в руках. Смотрит в упор глазами деревянными, пальцами узловатыми перебирает, рот черный скалит.

– Не ходил бы, – говорит божок. – Не искал беды.

– Я не беды ищу, – отвечает. – Я к Эрле пришел, а его на месте нет. И не отзывается он. Говорят, что Эрле меня прогнал. Но такого быть не может!

– С чего ж не может? – спрашивает божок. – А ну как надоел ты ему.

– Эрле мой друг! – так разозлился, что ногой топнул, выбивая в воздух клубы пепла. – Друзья не могут надоесть!

– Друг? – скалится божок. – Глупый человечишка.

– Может сколько вздумается меня оскорблять, да только я все равно вперед пройду!

– Так ты иди, – говорит божок, и с места не двигается, вместо ног у него деревянная чурка, до середины в землю ушедшая. – Иди.

Идет.

Бежит.

Плетется.

Выходит на одну и ту же поляну. Какую тропу не выбери, все морок обратно к божку приводит. А тот скалится, смеется.

– Знаешь, – говорит. – Откуда я тут взялся? Меня люди привели да оставили. Такие же как ты. А ныне такие же как я тебя сюда привели. И оставили. Будем вместе тут стоять. Скучно мне!

– Уж извини, но я тебя развлекать не буду. Мне к Эрле надо. Он меня ждет.

– Если бы ждал, ты б вышел давно! – усмехается божок.

И то верно.

Замирает, смотрит в небо. Серое, сумрачное, туманом затянутое, даже морось дождя прекратилась, только ветер мерзлый лезет под куртку. Смотрит – пусто. И деревья не шевелятся. Ветер есть, но ни листочка не колышется. А откуда-то издалека – крики вороньи.

Вдруг думает: хотели бы, напали бы уже. Когтями в волосы вцепились, клювами глаза достали, перьями рот набили, на дороге бросили. А они лишь кружили да наблюдали. Так, может, не враги они, вороны-то?

Эрле всегда из всех обитателей Леса ворон больше всех привечал. Понимал их язык и всегда кормил. Разговаривал с ними.

Вдруг вороны приведут его к Эрле?

Поворачивается к божку, смотрит в глаза дубовые, говорит спокойно:

– Жаль мне тебя. Судьба приведет – свидимся еще. Я тебя не забуду.

И делает шаг в сторону, с какой вороны кричат. На полпути останавливается, шарф с шеи стаскивает, длинный, красный, и на божке завязывает.

– Это чтобы мне помнить, а тебе – зиму переждать, – серьезно говорит и вперед – в чащу.

И в самом деле падает морок, вновь из тумана проливается ручьем тропа, черная, влажная, и зрение проясняется, все ясное и прозрачное вокруг. Дождя нет, тишина пронзительная, жуткая тишина. Ни листик с дерева не падает, ни сосна не скрипит.

Только вороны кричат.

Идет – и чувствует, не надо больше идти. Стоит тут остаться и прилечь. Прямо на тропе. Собрать из листьев себе постель мягкую и подушку удобную, в небо смотреть, как оно серым платком на лицо опускается, и дремать… До первых звезд.

Только опускается на землю, глаза закрывает, как чувствует – хлопают крылья, глаза блестят, когти в одежду впиваются, клювы щелкают. Вороны стаей налетели, и вперед тянут, тянут, остановиться не дают.

Спотыкается, еле ногами ворочает, а потом вспоминает вдруг:

– Эрле!

И вперед идет, торопится. Только по вороньему крику и ориентируется. Жалеет, что дома оставил телефон, карту, все, что было из той, обычной, повседневной жизни, от которой сбегал к Эрле снова и снова.

Всегда казалось: с Эрле как в сказку попадаешь. Только вот сказка выходит страшная.

А вороны ведут вперед, кружат над головой, все норовят схватить за одежду или в волосы вцепиться снова, только отпускают, делает пару шагов свободно, замедляется – так они тут как тут. Потому припускает быстрее, чтобы воронам повода не давать, да и сердце сжимается в груди. Что-то с Эрле случилось, что-то плохое, очень плохое, а что – вообразить страшно.

Но под вороньим конвоем в безопасности оказывается: больше никто мороков не наводит и остановить не пытается. То ли смирились с воронами, то ли просто невозможно через них колдовству чужому пробиться.

Так и выходят на поляну Рогача.

Что там Рогач уснул, сразу ясно. По всей поляне кости добела обглоданные разбросаны, да по северной стороне грудой сложены оленьи рога и рядом другая горка, поменьше. С черепами.

Посреди поляны – огромное тело. Огромное – в самом деле, потому что, распрямившись, Рогач затмевает собою луну и смотрит поверх деревьев. Оттого его тело, полуразложившееся, все в пятнах да очагах опарышей, костями наружу, коченея, занимает треть поляны. С морды кожа совсем сползла, обнажая желтоватый череп, вместо глаз, выклеванных птицами, зияют черные провалы. Огромные рога темнеют на фоне непроглядно-серого неба – черные, ветвистые, разлапистые, больше напоминающие высохшие сосновые ветви.

На них, распятый, пронзенный насквозь, висит Эрле. Глаза его открыты.

– Эрле!!! – кричит, захлебываясь разом накатившими слезами. – Эрле!..

Вокруг тела Рогача стоят Высокие в белых одеждах и костяных коронах. Знает о них, слышал о них, помнил о них – и все равно не догадался! То были Старейшины. Те, кто ведают правдой. Самые древние и мудрые.

Теперь их древние и мудрые взгляды, все как один, устремляются на него.

– Как ты прошел сюда? – говорят, казалось, одновременно, все разом, и гулкие голоса отозвались в груди тягучей болью.

Голоса эти – или все же один голос – столь прекрасны, или же столь ужасны, что человеческое ухо не способно вынести их. Боль пронзает барабанные перепонки, прижимает руки к ушам, плачет сильнее, но все равно не сдается, не отступает. Наоборот – вперед идет, шагает в костяной круг, в заговоренную землю, чем-то красным облитую, к Оленю.

– Эрле! Я пришел! Я здесь! – говорит.

Глаза нараспашку – словно слюдой затянуты. Рот зашит вощеной нитью. Волосы длинные, рыжие, как лисий мех, по прядям разделены да к рогам привязаны. И ни кровинки на прекрасном лице.

– Эрле!…

– Как ты прошел сюда? – повторяют Старейшины своим нечеловеческим голосом, одним голосом на всех.

Вновь уши руками закрывает, вперед идет. Всего шагов – три по три, листва под подошвой шуршит, приминается, земля сухая, комьями летит. Подходит, руками в кости вцепляется, смотрит вверх: как добраться? Как спасти?

В глазах Эрле мука и печаль – только головой качает, мол, не надо. Да что значит не надо, когда надо, когда уже здесь?

– Подожди, дружище… – и вверх лезет.

Слышит: шаги. Сотня Стражей выступает из леса. Поднимают луки. Чувствует, как в спину упираются взгляды, нет-нет, да и зазвенит чья-то тетива, лишь приказа ждут. Ну пусть ждут, дождутся, но пока надо вверх по белой кости лезть, ногами упираться в полые глазницы, на руках подтягиваться, и добраться до Эрле.

Старейшины снова говорят, но что – разобрать с трудом можно, ну и не разбирает. Лезет в карман, достает нож, тянется нитки срезать. Эрле головой мотает сильнее: нет, нет. Да кто его слушать будет? Срезает…

– Уходи, – шепчет Эрле побелевшими губами, шепчет быстро, торопиться, времени нет, а успеть надо. – Уходи сейчас, отпустят, выпустят. Нечего тебе тут делать, не твое время.

– Я без тебя не уйду, – говорит упрямо. – Ты мой друг!

– Друг, друг, – торопливо говорит Эрле, шрамы от нитки кровоточить начинают в тех местах, где прошито было. – Ты мой друг, друг навсегда, друг навеки. Только тебе сюда нельзя, не сейчас, не в это время. Потом… Потом приходи, когда все зелено, когда все радостно. Когда тепло и свет солнца рассыпается по листве, когда роса сияет как драгоценные камни. Тогда приходи, слышишь?

– Эрле, Эрле, я приду, а тебя не будет!

– Ты без меня приходи, – отчаянно шепчет Эрле, изворачиваясь в путах так, чтобы видеть лицо. – Тут по весне без меня так хорошо.

– Да не хочу без тебя! – во рту вяжет горечь слов. – Мне с тобой надо, к тебе пришел.

– Зачем пришел-то?

– Увидеть… – всхлипывает, хватает ртом воздух, заново начинает: – Увидеть тебя хотел!

Эрле улыбается легко и свободно, делает глубокий вздох и говорит:

– Ну вот, увидел же. Теперь иди. Иди с миром.

В глазах его отражается осеннее небо, рыжая листва, целый мир в одних только его глазах. А потом Эрле глаза отводит, голову запрокидывает, смотрит в небо. И прутья-ветки, удерживающие его, сильнее впиваются в кожу, уже не позволяя пошевелиться. Алая кровь продолжает течь по темной ткани его одежд.

Скелет Рогача шевелится, кости трясутся, недоволен, видать – все норовит незваного гостя с себя сбросить. И ведь сбрасывает. Так, что не выходит удержаться, а получается соскользнуть неловко, упасть на сырые листья так, что ногу остро пронзает болью, но до ноги ли теперь?

– Эрле, ну как же это, как же?

Плачет.

Чьи-то руки крепко берут за плечи. Обернулся: Листвен. Каким-то образом нашел время, нашел способ, оставил пост, оставил службу, чтобы сюда прийти и собой закрыть от направленных в спину стрел.

– Уходим.

Листвен говорит торопливо, слова катятся, точно бусины.

– Уходим, пока есть время, пока есть силы, пока они дадут нам уйти.

Чей-то голос серебряным колокольчиком разлетается над поляной:

– Может они и дадут… А он не даст!

Поднимается, опираясь на руку Листвена, озирается по сторонам. Видит замерших Старейшин, видит стаю ворон, мальчишку с улыбкой до ушей, на себя похожего тоже, видит. И Эрле распятого видит.

И видит, как, поднимая в воздух комья пыли и пепла, поднимается на костяных коленях Рогач. Голова его, огромная и белая, украшенная мертвыми рогами, поднимается над в поляной, и Эрле взмывает в небо, растянутый на ней, точно бабочка.

– Эрле! Ну как так! Что…

Кажется самому, что кричит, а на деле пищит тише мышки. Листвен закрывает ему глаза узкой ладонью.

– Тшшш… Не надо. Не смотри.

Не стоит в самом деле смотреть, как Рогач ест Эрле. Но все равно – смотрит. Не отводит глаз. Слезы жгут, а все равно не отводит, не моргает даже, чтобы ни на миг не перестать смотреть.

С лютым хрустом костяные челюсти ломают позвоночник. Рогач заглатывает Эрле быстро, крупными кусками, не жует, и теплая кровь льется по белому черепу, застывая бурыми разводами. Кровь хлещет по сторонам, падает вниз, на руки, на лицо.

– Не смотри… – почти умоляет Листвен, но голос его теряется среди шума листвы и хруста костей.

– Да как же это… – говорит, с трудом разлепляя губы. – Да как же так-то… Эрле…

– Эрле не зря тебя просил уходить. Пойдем. Не будем огорчать… – Листвен крепко сжал пальцы на его плече.

Тем временем белые кости шевелятся, поднимаясь с земли. Вместо жил их стягивают между собой черные ветви и колючки, и держат накрепко, так, что Рогач, не прекращая работать челюстями, встает-таки сначала на колени, преломив передние ноги, а потом и во весь свой немалый рост.

Опускает голову и смотрит, в а глазницах матово и черно, словно оттуда сама ночь смотрит.

– Темное время пришло, – говорит Листвен и опускается на одно колено, склоняясь перед величием Рогача, получившего жертву.

Озирается вокруг – сквозь пелену слез все как в тумане. Видит, как один за другим склоняют колени Старейшины, а мальчишки не видно нигде. Темнеет мгновенно – весь свет, что еще оставался, Рогач заслоняет могучей своей головой.

Поляну обволакивает тишиной.

Рогач переступает с ноги на ногу, запрокидывает голову, открывает рот и начинает кричать.

Крик разносится над лесом, заглушая шелест листвы, крики ворон, вообще любые звуки заглушая, и ничего не остается, кроме этого крика. Зажимает уши, не хочет слышать, и видеть тоже не хочет.

Перед глазами – упавшая с высоты роста Рогача рука Эрле, единственное, что упало, что осталось, откушенная рука.

А дальше – только туман над лесом.

Открывает глаза – перед ним опушка, ботинки все в черной земле, влажной, сырой, а в округе сухо.

Открывает глаза – впереди поселок, собаки лают, люди шумят, кто-то с рюкзаком идет от станции, разносится гудок электрички.

Открывает глаза – а от слез вокруг ничего не видно, все размыто перед глазами.

За спиной тишина. Такая, что птицы не поют, ветры не веют. Только где-то в самой глубокой чаще на сырой поляне поднимается во весь свой могучий рост Король Леса и приходит зима.

С черными ее ночами, с восковыми свечами.

С тишиной под луной.

Мертвая, глухая, до весны бы дотянуть.

Чья-то рука опускается ему на плечо.

– Иди, – говорит Листвен, и голос его дрожит. – Иди, вернешься весной. Только ты по весне обязательно возвращайся, хорошо?

Медленно кивает. Слова Листвена с трудом пробиваются через уши, вокруг все ватное и густое, но Листвен продолжает:

– До весны далеко. Вырастешь. Ожесточишься. Оживешь. Научишься. И тогда возвращайся. Потому что такие долги всегда надо платить.

– Знаю, – кивает. – Знаю. Мне Эрле объяснял. Да и ждут меня… Этот.. Деревянный… Поможет.

– Так ты знал, что так будет? – спрашивает Листвен.

А что ему ответить?

– Конечно, знал. Эрле мне говорил. Только я не верил. Все думал, заберу его, уведу, и все это как страшный сон забудем.

Листвен качает головой:

– Ни одно дело, доброе или злое, не может пойти поперек свободы воли. Эрле выбрал сам. Эрле тебя выбрал. Поэтому еще время у тебя будет. А потом возвращайся.

Поднимается, глядя Листвену прямо в глаза, говорит:

– Может, напутствие хоть какое дашь?

Листвен качает головой.

– Я тебе не Эрле, не мудрец, не дурак, советов не даю. Но такое запомни: возвращаться стоит без вины, без цепей. И про Эрле не забывай.

Задумывается. Повторяет:

– Без жены, без детей, без вины, без цепей… Что ж, непросто мне придется.

– В тебе что-то такое видел Эрле. Чем-то ты отличался от прочих детей, что приходят на окраину леса по грибы да землянику. Потому и позвал тебя за собой. И сам… – Листвен на мгновение замолкает, потом договаривает: – сам с тобой уйти собирался. Да жребий выпал. Мы над жребием не властны.

– Увидимся, Страж, – кланяется, как положено. – По весне.

Поворачивается спиной, идет обратно, к жизни, к поселку, к участкам, где Эрле нет, где все живые, где ждет школа, родители, дом. Спотыкается на каждом шагу, запинается ногой за ногу, падает лицом в ледяную землю. Выдирает пальцами из земли сухую траву, мнет в кулаке жухлые листья, пытается кричать – и не получается.

Content

Мария Руднева
Сход листьев на мерзлую землю