Нина Светлана

Лики памяти

And one day we will die

And our ashes will fly from the aeroplane over the sea

But for now we are young

Let us lay in the sun

And count every beautiful thing we can see.

Neutral Milk Hotel

1

В девятнадцать я мечтала стать Франсуазой Саган… Если и удастся, то уже с очень большим опозданием. «Здравствуй, грусть!» актуальна каждое мгновение, даже забрызганное буйным соком веселья. Прекраснейшее чувство на земле, примешиваясь к любому проявлению, придает ему пикантности. Нужно лишь умело апеллировать чувствами и не позволять им разверзаться в тоску, когда скука сжирает изнутри, и хочется разгрести это мгновение руками, как уничтожающие тучи. Писать об этих ощущениях надо только в тиши сумрачной комнаты, искоса поглядывая на рассеивающуюся мглу заката и ощущая запах выстиранной одежды с балкона; наблюдая, как глупые жужелицы пытаются прорваться сквозь преграду оконной сетки. Это не только исповедь, но и попытка вырвать кусок жизни, прочно застолбить его на долговременной памяти бумаги. Это зарисовка, эскиз, претендующий на изысканность, скрытый монолог, тягучий, порой непонятный, многим ненужный вовсе.

Это почти дневник, разбавленный растворяющейся фантазией, чтобы скрыть свое истинное лицо, как Шекспир, за маской. Я понимаю, почему один из величайших гениев канул в лету в спокойствии инкогнито. Что может быть печальнее и страшнее, чем выставлять себя, обнаженного, напоказ, на потеху ни черта не смыслящей толпе? Это так же путано, как слова после кофе через недосып, как необходимость работать или дружить, когда усталость отключает важнейшие функции организма.

Упоительное приближение к порогу в этом мире – счастью быть наедине с собой и окутывать мир собственным сознанием. Здесь нет злости и недомолвок, неверно истолкованных жестов других, нет самих других. Они не важны и не нужны. И лишь бесподобные аккорды «Explosions in the Sky» елозят рядом и выкорчевывают мозг расплавленным потоком. И только какие-то размытые образы людей, лишенных качеств и оболочек, встают где-то на горизонте, окутываясь легковесностью зарисовок, чтобы кануть в небытие так же быстро, как пришли.

Вечный путанный сон с его теплой болью… В силах ли кто-то объяснить непостижимейшее в мире – существование? Факт того, что мы не только обитаем в этом измерении, но и имеем сознание. Тайна, которую смертным не разгадать. За вуалью, за достижимостью.

Для чего я пишу это? Иначе нельзя, иначе каждый прожитый день видится каким-то тусклым и никчемным, а совесть исподволь укоряет за бесцельность. На рождение человека вселенной положено столько сил и средств, что мы права не имеем губить проблески. Это все равно что презреть собственную иммунную систему и планомерно уничтожать ее.

Это не роман и не повесть. Это вырванный кусок плоти с трепещущей жилой существования. Какой-то марафон затертых впечатлений и чужих историй… Исповедь кратких зарисовок мелкими радостями, как в «Амели». Без морализаторства и скрытой уверенности в собственной правоте. Воздушное, земное описание, душащее и затуманенное.

Как остальные люди могут быть настолько же живыми, если не видят сейчас этого заката и не чувствуют этого дуновения в растворенное окно? Кто-нибудь до меня вообще воспринимал подобное именно с моими грезами, воспоминаниями, которые наполняют и разрывают, ускользая, дразня?.. Которые теряют свое сияние, облачаясь во что-то осязаемое. Порой чувствуешь себя первопроходцем, одиночкой в прекрасной и страшной пустыне под названием «жизнь»… И она настолько великолепна, что начинаешь задыхаться от одного только сознания, что она тебе дана. Дарована. Чем или кем, я не знаю, как и любой другой человек на планете. Но благодарю. Вот в чем великое счастье – видеть листья под ногами. Дышать воздухом, несущим в себе частицы нагретой земли. Спать, зная, что завтра проснешься и начнешь вновь.

Просто потрогать, запечатлеть жизнь, как она есть. Звуки, запахи, дробь и дрожь, сплетенные в совершенстве мироздания.

Миг – и все это улетает, рассеивается. И нужно уже спешить на автобус, по вечным делам… Вот только зачем? Что это в рамках вечности? Что значат наши жалкие потуги отгородиться от главного?

Пестрые плевки непревзойденных импрессионистов, будоражащий орган, волосы, пахнущие кокосом – это лишь способ ухватить мгновение вселенской красоты, не дать ему выпасть, раствориться, кануть или распасться на сегменты. Путь вглубь, путь туда, куда мы обязаны стремиться самим фактом своего появления. Путь понять.

2

«Мне 20 лет», – повторяла я себе в каком-то забытье высшей точки, пересматривая шедевр Хуциева и слушая «Сплин». Мне должно быть свежо и радостно, но «так часто слишком грустно, и только двадцать лет». А через минуту случится что-то, я выбегу отсюда и потеряю нить настроения, хрупкий рассыпчатый его песок сменится чем-то более обыденным и неинтересным, но терпимым в крошечных дозах…

Меня страшит эта перспектива. Не то что взросления… Вхождения в жизнь, как говорят, но на деле все иначе – попадая во взрослую жизнь, люди из нее уходят. Они ее теряют. У них больше нет времени заниматься тем, что только и имеет значение – любовью и философией. Познанием. Они начинают думать, что узнали достаточно. И это непоправимая ошибка. Много узнать нельзя, невозможно. Сколько ни знаешь – всегда мало. Люди пресыщены обкромсанностью жизни – и это ошибка.

Несмотря на все шероховатости роль взрослой, но еще очень молодой девушки 21 века пленительна. Подростковых проблем и комплексов уже нет, как и рабства прошлого, семья еще не заведена, а кайф от свободы и открытых дорог не перечеркнут. Я чувствую какую-то собственную значительность. Особенно на подступах к лету мечтаю об обилии браслетов на запястьях, балетках для удобства передвижения и собранных кверху волосах, чтобы таскать на себе серьги любой длины, не выуживая их из спутанных прядей полуночью, когда едва хватает сил на то, чтобы смыть с лица копоть и пудру вместе с чьими-то поцелуями. Летом можно в короткой юбке сорваться куда угодно, побежать в поля, в лес, опасаясь только подцепить клещей… Я брежу этим временем года, его освобожденностью от вечно холодеющих ног и хмурых похожих один на другой дней, когда только и остается, что тупо пялиться в комп и едва не со слезами вспоминать мятные от теплоты и свежести закаты.

Раньше я хотела жить так, чтобы про меня можно было снять какой-нибудь молодежный фильм, дышащий свободой с непременным сидением на чердаках, рисованием бросками в пустой комнате и вставкой офигенной рок-песни под идущие кадры отрыва на отдыхе. Искусство запрограммировано на воздействие и создание впечатления. Наследие человечества таково, что, изначально вырастая на осадках душ, культура стала диктовать гибким нравам свою безупречность. Кино вырывает моменты. И это действительно отчасти совершенствование себя – тренировка души и фантазии в отстраненности. Но постепенно до меня дошло, что именно так я и живу – свободно и счастливо, для кого-то именно такой и кажусь… Это в фильмах вырезают моменты, а век идет своим чередом, прекрасный и невыносимый, со скучаниями и болезнями, разочарованиями, ленью и вознесением. Все дело лишь в том, как я воспринимаю свою жизнь. И меня вовсе не трясет от того, кто обо мне что подумает. Сначала я так говорила, лукавя, но постепенно это стало правдой. Мысли ничто не мешает стать действием, захватить все пространство мозга и подчинить его себе.

Пишу это, а вечерний город пахнет нагрето и свежо – лето все преображает. Какая-то прошлая потаенная жизнь, почти канувшая и все же настигающая, не исчезнувшая окончательно, врывается в мое окно возле шкафа с одеждой школьных времен. В движении, подкрепленном распластанным по всему солнцем, видны велосипедисты, гуляющие обыватели, подкрепляющие сказанное жестикуляцией, мальчик, несущий на плече котенка. И так становится хорошо – жизнь наслаивается, подчиненная своим непознаваемым непреложным законам. И так хочется бежать к ним, присоединиться к этой сладкой певучей деятельности, приятным мелочам, составляющим существование.

Еще дальше зеркально визжат мотоциклы, а мальчишки идут по нагретому свободному асфальту, жуя яблоки. Идут на дачи, уголки неги и умиротворения в пышном и пыльном пригороде. А асфальт освежает, быстро отдав свою дневную разморенность и проникнувшись сумеречной передышкой.

Ало-золотое солнце бросает заключительные отблески всюду, куда дотягивает свои пушистые, будто покрытые персиком лучики, возвышается над желтыми пахучими цветами, захватившими целое поле по ту сторону моих окон. Дыхание, которое так скупо выделяет мне Питер.

Летние вечера… Солнечная пыль, необъяснимая усталость в джинсах и легких куртках. Смытые краски заката, перекатывающегося в сумерки. Припорошенная пыль размытых пикселей на холодеющих вместе с вечером фотографиях. Заманчивый быт одиночества и современности. Сквозные проезды города, в котором мы замурованы, и какая-то вечная осмысленная грусть, неотрывно присущая жизни в многоэтажке и скитаниям по кричащим магазинам.

3

Какая-то предтеча всей моей жизни – тот ночной поезд на Питер в зимнем лесу, бегущий сквозь обугленные снегом деревья… Что-то проникновенное и истинное, как дыхание. Монолитные вершины елей, чернь ночи, свежесть, влетающая в окна от огромной скорости, спровоцировали пробуждающееся сознание ребенка, первое столкновение с непознанным, манящим. Первая моя поездка в город, ставший неугасающей любовью. Город, вершивший русскую историю последних веков. Город дворцовых переворотов, золотого и серебряного веков, революций. Потом мне рассказывали, как я уезжала, небрежно помахав родителям ручонкой, а вернувшись, бросилась к ним со слезами умиления. Странно, что я уже дошла до возраста, когда можно сказать: «Как давно это было».

В детстве бабушка таскала меня по городу до изнеможения, чтобы в приступе духовного обогащения впихнуть в юное чадо как можно больше впечатлений, даже если они уже лезли из ушей, а чадо порывалось остаться дома и весь день смотреть мультики, заедая стресс пельменями с майонезом и неповторимым в собственной безвкусности питерским хлебом.

Раньше в моих воспоминаниях Петербург был чем-то грандиозным, но и обшарпанным, поскольку тянулся конец девяностых, а «Брат» находился на пике актуальности. Меня удивили тусклые зловонные подъезды, которые я на своем веку видела впервые, и узость хрущевок. Возле пункта приема стеклотары аккурат под нашими окнами шныряли испитые господа. Вернувшись в огромный загородный дом Черноземья, я путала Эрмитаж с шедевром уездной архитектуры.

Сейчас Северная Пальмира отмыта, отполирована, хвастается широкими отремонтированными дорогами и вообще сверкает, как и положено такому чуду света, сочетая новостройки и старинные здания, помнящие вытуренных за границу аристократов. Пьяниц то ли разогнали, то ли они успели загнуться от цирроза, а новых в таком количестве не расплодилось. Вместо пункта приема бутылок в многоэтажку врос аккуратненький супермаркет.

Темный, подводный, чуть холодный и тем самым лиричный, удаленный от реальности Питер… Тоскливый и живой этой тоской. В мечтах все прекраснее, в том числе осень. Грусть, какая бы она ни была, поэтична. Особенно в квинтэссенции фантазий.

Мутная колыхающаяся жижа в Неве, навязчиво пахнущая морем. Завороженность воды в дождь, по которому желтым маслом растекается свет. Река разрывается под дрожащим асфальтом моста, а волны колышутся студнем. Из моего уха из-за шквального войного ветра как-то, раскачиваясь, выпала серьга и канула в бурлящей воде.

И Петергоф… Открывшийся еще до того, как я начала его вспоминать – с семейных рассказов, с фотографий девяностых годов. Странно – обычная жизнь моей семьи, но как же она тянет своим прошлым, уже свершившимся… Место, где рукотворная красота преломляет, всасывается в созданную природой. Где за деревьями увязают величественно кричащие фонтаны, скрытые в бледных листьях закатного солнца. Таинственно растворяются рябью вдали греческие скульптуры. Статуи молчаливы без душащей их воды в затихшей ткани пространства. Искристые капли, размывающие позолоту, отскакивающие от ее монументальной поверхности. Топленый свет в йогуртовом небе. И гармоничная тишина, вбирающая в себя даже треск гравия под ногами.

Одна в замороженном и беззвучном биении огромного чужого города. Я всегда одна, и это лучшее мое состояние. Я не обладаю талантом увлекать за собой людей, да и не хочу этого. Другая душа нужна, но в силу возраста еще не так сильно, потому что хочется в первую очередь понять, что я такое, а уж потом привлекать к себе другое существо.

4

Он закрыл Элин дневник, потому что ему показалось, что в дверь постучали. Наверняка какие-то глупости. Спасаясь от вторжения, он спрятал тетрадь как реликвию, которую не должно осквернить недостойное отношение. Дневник был в твердом переплете, с темной блестящей сиренью на черной обложке. Весь гладкий и блестящий, пухнущий цитатами всемирно известных личностей, он тянул в свои тайны и дебри.

Никита подумал, что это упоительно – проникать в чужое сокровенное, в то, что Эля прятала ото всех, выработав социофобскую привычку поверять избранные мысли безмолвной бумаге. Что рождалось и молниеносно уничтожалось в ее голове, даже, может быть, не успевая осознаться, выплескивалось, оставляя едва заметные пятна в вечности. Ощущение, похожее на созерцание снимков Вивьен Майер – подглядывание за людьми на улицах. Ощущение полноты и удивления. Искусство истинное, как оно должно быть, но близкое, потому что вроде бы ничего и не создалось, а вышли шедевры. Великая загадка – создать, не сотворяя, а вырвав, запечатлев вечность.

После Эли хоть что-то останется… Хотя бы листы переработанной целлюлозы, которые пожелтеют со временем, обтерпятся, может быть, избегнут пожара… Как те бесценные реликвии, которые порой находят – остатки безызвестных людей, которые не были выдающимися, но читать нехитрые записи которых увлекательно благодаря иной эпохе, иному дыханию.

И все же Никита считал, что дневники – это девчачье, ему ни к чему, потому что он и так помнит ощущения, события, пронзающие его жизнь. А теперь, перечитывая строки разных лет, видя постепенно меняющийся стиль Эли, ее взгляд на вещи, на одних и тех же людей, задумался. Память предает, и его тоже. Не поступает ли он глупо, пропуская происходящее сквозь пальцы? На что он обернется, когда один на один останется с неизбежностью ухода?

Странная субстанция – память. Иногда он месяцами не вспоминал об Инне, ее колдовских зауженных глазах. Почему же столько времени ему было абсолютно все равно, он в анабиозе сидел на скучных парах, потом до упаду веселился с друзьями, чему никто не верил, не понимая, как можно быть таким изменчивым с разными людьми. Ничего не понимают люди, масса, вечно все выворачивают, подминают под себя, под ту интенсивность чувств и интеллекта, какими обладают. Жалкое и одновременно донельзя опасное занятие, поэтому они с Элей всеми силами пытались оградить себя от этого болезнетворного вмешательства. И уважали великих, которые делали так же.

Массам непременно насущно что-то обсасывать – себя ли, посторонних… Даже Эля частенько пускалась в страстные и длинные изобличения биографий превозносимых ей Остин, Бронте, Вульф. Никита снисходительно посмеивался. Он не был фанатом литературы и предпочитал музыку. А вообще сосредоточивался на собственной учебе и ни во что не лез.

В сущности, и это пугало Элю, Никита даже не мог определить, что любит больше всего. Он просто жил, и этого ему хватало во всей полноте. Эля же обожала исследовать и распространяться о том, что скребануло ее, о чем красноречиво исписывала своего бумажного поверенного. В детстве она с увлечением пачкала свои и чужие анкеты, а подруге, которая подзадорила ее начать первый дневник, была благодарна по сей день, хотя они потеряли связь еще в средних классах. Для нее насущно было выплескивать и заново набирать впечатления, сохранять, собирать, анализировать. Это придавало уверенности, что все не зря.

Никита с удовольствием перечитывал страницы о себе. Порой хохоча, иногда недоуменно и несогласно хмурясь. С Элей он часами мог рассказывать о своей семье и поражался, как это все, оказывается, захватывающе. Может, в интересное это преображала именно она с ее редкостной способностью все поэтизировать и видеть значение в том, что Никите казалось досадой. Порой она выдавала парадоксальные выводы о ссоре или расставании с кем-то: «Это опыт, это обогащает понимание жизни». У нее было писательское мышление, во всем она выделяла материал, человеческий и литературный. Впрочем, многое Эля, напротив, считала приходящим и совершенно бесполезным, некоторых людей попросту не запоминала, не распознавала. Вокруг других же поднимала настоящий культ, чего уже Никита совсем не понимал. Зато прекрасно видел, за что она так боготворит Цветаеву – Эля стремилась прикоснуться к страстности суждений, необычности, зависимости от людей, трудности характера и любви, обрушиваемой на тех, кто по каким-то постулатам оказался достоин. Среди больших душ нет похожих.

Эля ухитрялась просвечивать сердцевину чужих сущностей. И, любя человека, деятельность его мозга, она купалась в приобретенных фактах. Не выпрашивая, не сплетничая, она знала непозволительно много о тех, кто был ей интересен, потому что умела слушать и запоминать. Уловить суть, автономную истину, заблуждаясь, но на этом строя миры, было приятнее, чем документально собирать свидетельства. Несмотря на скепсис Эли Никита поражался цепкости ее суждений.

Но даже за всеми этими вздохами о былом злиться на нее он не перестал, пусть и заглядывая в беспробудность слоев девушки, которую ценил так же сильно, как и не понимал. Одиночкой она была, одиночкой и останется, только если не наткнется на душу, совпадающую с ней, как два осколка. Тогда не будет на свете двух людей счастливее, связаннее, зависимее друг от друга.

5

Никита прокрутился на одной ноге и сел за включенный ноутбук, но никак не мог сосредоточиться на прочтении мейлов от своих нерадивых подневольных. Он почистил корзину, наблюдая, как ярлыки после закрытия файлов начинают скакать по рабочему столу, фрагментировал жесткий диск, поерзал в кресле, попил чай, плюнул в форточку и кинулся вспоминать, как все начиналось. Терпкий туманный вечер и мягкие теплые капли, срывающиеся вниз с беседки под окном, обязывали. Никиту захватила какая-то необратимость одиночества, единственность момента… Стало совсем грустно и невообразимо прекрасно. Проведя столько времени с Элей, он, сам того не ведая, начал многое воспринимать так же, как она. Не только какие-то внешние события и людей, но и образ мыслей.

Первое воспоминание, связанное с Элей, относилось к дням, когда они вовсе не были знакомы. Однажды он увидел на странице своей хорошей знакомой фотографии с очаровательной девушкой, какой-то поразительно одухотворенной и неприкаянной. Она запомнилась Никите, но не до того ему было – короткие невразумительные отношения с Инной подходили к своему логическому завершению, и он, уставший и смятый, чувствовал маячащее впереди освобождение и яростно к нему тянулся.

В сентябре отдохнувший и порозовевший Никита, счастливо избежавший столкновения с казарменной жизнью посредством поступления в аспирантуру, столкнулся с Элей у ограды ВУЗа и несколько секунд сладко и мучительно вспоминал, откуда ему знакомо ее лицо. Потом они несколько раз пересекались в коридоре общего факультета, он все хотел заговорить, но как-то не выходило… Вечно отвлекали то потребность бежать к научному руководителю, то очередь в столовой, то волнение.

Затем наступило факультетское собрание, куда, не спрашивая, сгоняли всех временно обязанных от лаборантов до преподавателей ради бравых лозунгов и речей декана, больше похожих на выступления вождя. За пять лет, проведенных Никитой в клетке этого здания, достопочтенный декан не сказал ни одного не банального слова. «Не употребляйте наркотиков, не пейте, не курите. Носите шапку, учитесь хорошо – и работать будет не нужно». Обещая абитуриентам беззаботную жизнь, он не только запрещал им работать, хотя яростно агитировал за это на первых курсах, но и отчислял тех, кто смел его ослушаться. Никита понимал, что ни малейшим образом не желает продолжать карьеру в этом царстве двуличия и пресмыкательства перед власть имущими, но идти ему было некуда. Армия представлялась его внутреннему взору грязной отталкивающей тюрьмой, которая никак не подходит людям с его нелюбовью к подчинению.

Скучая и не слушая говорящего, Никита посмотрел вниз и увидел Элю, которая быстро и сбивчиво записывала в телефон: «Существует миллиард способов получить удовольствие нездоровым путем. И такой же миллиард умирать от счастья, не опасаясь, что утром будет болеть голова. Может, меня одну больше покоряет свежий воздух, чем маникюр и галлюцинации».

Ее пальцы путались, она вбивала не те буквы, отдувалась и старательно выворачивала телефон от взора соседей. Девушки рядом с ней в анабиозе смотрели в телефоны или окна.

Это было откровение, словно одержимые, о которых Никита лишь читал, восстали прямо перед ним и привели его мир в ступор. Никита не любил окружать людей расплывчатым ореолом, а с Элей это получилось само. Ему это казалось захватывающим, как психологу, который препарирует пациента во всех невидимых направлениях. Остальные были какие-то однообразные, и он даже не мог толком объяснить, чего хотел от них.

Впрочем, ему было вполне достаточно друзей и проблем, чтобы всерьез не размышлять об Эле. Она была чем-то вроде приятного разнообразия в сутолоке университетских коридоров. Может быть, когда-нибудь… Думать о том, что творится у нее в голове, было приятнее, чем объясняться, а потом мучительно гадать, что делать дальше, что говорить, когда разговор не клеится, а радужные надежды сменяются суровой необходимостью выкручиваться и сохранять от посягательств свой мир. Никите казалось, что человек должен быть свободен от отношений, от их связанности и тупика определенности. С самого детства он именно так видел любовь. Его удивляло, как охотно о своих путах говорят остальные.

Без восторга, но Никита влился в непрерывную околонаучную имитацию и беготню с бумажками и глупыми поручениями деканата. Все путалось, исчезало и требовало в волнении перемещаться, чуть не наскакивая на людей в аудиториях, к преподавателям, которые уже стояли на пороге университета и предвкушали возлежание перед плазмой. На вопли Никиты они с обреченным видом оборачивались. И сквозь эту бессмысленную катавасию он сталкивался с Элей то на улице, то в университете, то видел ее в окне автобуса.

6

На очередном никому не нужном собрании, проводимом с целью вдохнуть в студентов патриотизм и единство вместе с верой в нерушимость православия и самодержавия, Никита сел в колошу. Не успел декан с победоносным видом начать нелепую промывку мозгов, а Никита подумать, что тот отнимает хлеб у Милонова, попутно отмывая неплохой бюджет ВУЗа, как услышал звонок телефона и с ужасом понял, что музыка доносится из его кармана. Никита порывисто дернулся, но успел ударить по кнопке только тогда, когда все поняли, откуда исходит разнесшийся по аудитории гром аккордов AC/DC. Едва ли злобный металл воодушевил основной контингент учащихся. Дорожа местечком в раю, Никита чинно потупил глазки, выслушивая распекательства декана.

Зато Эля, вновь сидящая на ряд ниже, внезапно разрешила его внутреннюю дилемму.

– AC/DC? – с легким сомнением от несовершенства памяти спросила она.

– Ага, – ответил он с той особенной радостью недоумения, которая сопровождает распознавание единомышленника в толпе несуществующих людей.

Отстраненная, но странно сосредоточенная девушка озарилась неожиданной улыбкой.

– Офигеть, – сказала она с похожим оттенком обретающего одобрения.

Это стало началом пленительной охваченности другим существом, не отравленной влюбленностью. Той молниеносно вспыхивающей дружбы и сродства, которые соединяют молодых и не обремененных, которую так больно и противно обрывать, когда обстоятельства или любови разводят разнополых друзей. Влечение тогда становится единственным выходом остаться вместе, потому что иначе попросту не выходит, не выживает. Пару, цепляющуюся друг за друга, все понимают. Иначе обстоит дело с друзьями. Если они живут рядом, еще возможно поддерживать связь, но если разъезжаются, то с каждым днем взаимодействуют меньше. Из этого Гордеева узла существует два выхода – появление кого-то, кто дорог больше и с кем можно спокойно спать и откровенничать, либо спать и откровенничать друг с другом. Вот почему дружба проигрывает любви – она дает еще меньше гарантий, что друг проживет рядом всю жизнь. Здесь дело не в человеческой природе, а в обыкновенном механизме жизни. Ни Никита, ни Эля об этом не задумывались. Дни были слишком заполнены, многолики, чтобы предаваться фатализму. Тем более, Эля признавалась, что ни за что бы не согласилась узнать будущее.

– Это бред, – открывала она едва ли не в первый день знакомства, – жизнь тем и хороша, что не знаешь, умрешь ли завтра или встретишь рассвет, который станет судьбой. Какой будет кайф, если узнаешь все наперед? Это как когда тебе рассказали содержание книги, которую ты страстно хотел прочитать и о действии которой фантазировал. Разница в том, что в этой книге главный герой – ты. Так еще обиднее. Представь, какой ужас узнать, что умрешь через год…

– Может, в этом все же есть светлые стороны. Привести в порядок дела, например, – отзывался Никита, чувствуя особенное возбуждение от обретения духа, испытывая потребность открыть, вкачать в него как можно больше, пока не улетел, не разонравился, не разочаровал.

Разочаровывали всегда, это был закон. Слишком, наверное, сам он был неуживчивым за внешней покладистостью. Эля же, как отражение, выглядела недоступной, слишком в себе уверенной, поэтому к ней редко подходили на улицах – она слишком парализовывала своей отрешенностью, ее почти опасались. Боялись особой внутренней обособленности и силы быть цельной. Внешне она была непримирима и жестка в суждениях, когда ей некого было опасаться, и мягко – отстранена, но непреклонна, когда совершалось что-то, что ее не волновало. В общем и целом, волновало ее мало что из повседневности. Никита прекрасно видел ее умение прощать, сострадать, терпеливость и собранность, но переходить установленные ей грани никто не отваживался.

– Дела и так должны быть всегда в порядке, ни дня не прожито зря. Я и так пытаюсь хлебнуть как можно больше полезного. Если я завтра умру, я не пожалею, что прожгла свою короткую жизнь.

Никита с пониманием и каким-то странно взрослым снисхождением улыбался и согласно жмурился.

Стоило дать ей импульс, Эля загоралась и настраивала диалоги с людьми, воображение которых пыталась поразить. Она жаждала покорять мыслью, словом, смелостью, действием.

Никита и представить не мог масштабов ее одиночества. Одиночества, в которое она загнала себя добровольно, слишком разбиваясь о людей, об их неуютное оголтелое мнение, которое она не спрашивала. Они ее ранили, инъецировали неуютностью. Она никогда не была с ними настоящей. За пределами их тел и пониманий дышалось вольготнее.

Дружбе, основанной на сродстве, нет начала. Она водворяется с полувзгляда, полуслова, оценки. Они не хотели заниматься такой ерундой, как любовь. Она была для обоих низменнее.

7

Чего-то в друзьях мне не хватает. Интересно с ними настолько, что я забываю о времени, лишь в единичных случаях, когда моя извечная внутренняя серьезность – мерило всего, что я вижу – перекрывает задор. Порой мне стыдно оттого, что друзья так добры ко мне, а я плачу им такими рассуждениями. Оборотная сторона потребности в окружающих никогда не достигала во мне таких пожирающих масштабов.

Жаль, что мне не попался тихий мальчик с симпатичными глазками… Хотя я даже не умею флиртовать. Позор, дожив до двадцати одного года, так вести себя с парнями. Большинство вовсе не интересны, а с остальными я свой в доску чувак. Есть и третья категория – милашки, познакомится с которыми не хватает духу. Я слегка утрирую, как и любой человек, описывающий свое отношение к какому-то явлению («Мысль изреченная есть ложь»). До сего момента, когда я, наконец, начала раскрываться окружающему миру, я не была особенно заинтересована тем, что происходило вне меня. Слишком хорошо было мое детство, слишком часто я оставалась в одиночестве, потому что все домочадцы были заняты. И это стало образом жизни. Наверное, я перечитала английских романов. И горжусь этим, как большинство поступающих так же, потому что человеку свойственно благодаря чему-то считать себя лучше прочих. В этом корень хвастливости. Хвастливость – высказанное превосходство, надменность – не высказанное.

Отсиживая иногда скучные, а иногда великолепные дни в университете, я ковыляла домой, надеясь застать дома чашечку кофе со сливками, устроиться возле монитора и, испытывая непонятную усталость расслабления, продолжить свое кинематографическое образование. В обычай нашей группы вошло упрашивать преподов отпустить нас пораньше с последних пар, на что те увертливо молчали.

В лучшие дни, когда моя социопатия блокировалась притоком весны к глазам, мы с одногруппниками шли падать на коньках, чкаться по торговым центрам или кататься на лошадях.

Люблю жизнь. Люблю особую атмосферу города, занятости, молодости, кед для быстрого бега, рюкзаков и электронных книжек. Имитацию бурной деятельности, важности копаний перед чашечкой недешевого кофе, респектабельность от сознания, что ты студент, а потом будешь состоявшейся личностью. Семьи нет, и не очень тоскуешь по душе рядом в одинокие вечера. Вполне хватает случайных компаний из людей, которых порой не хочется слушать. Но уже прорывается что-то… всем в конечном счете нужно одно – чтобы их любили. Ну и деньги, естественно.

Летними сумерками воздух меняется очень быстро, не успеваешь уловить его мелодичную прелесть, он рассеивается, обостряется. В пространстве появляется жажда деятельности, она словно подталкивает выбежать на улицу, а не сидеть в плену штор и стен, мешающих обзору. Топать по высушенному песком и пылью асфальту, остывающему после плодотворного дня, когда будоражащее солнце застилает тихие улицы, и нет мочи терпеть это ощущение счастья, молодости, надежды.

С приходом тепла становится веселее, лучше, легче дышать. Беспрестанно тянет вечерами кинуться в водоворот туда, где за полями после гор обрывается в океан неба огромный сизый мир, раствориться в этом, проникнуть, слиться… Что если люди, которые в старости уходят из домов, просто идут за зов? Я тоже испытываю потребность всегда куда-то брести, толком не зная цели, зачарованная туманными перспективами. Вся жизнь – путь с завязанными глазами. Путь несовершенства, градации, преломления и фантазии памяти.

Мне, несмотря на ориентировку в прошлое, его тайны, нравится мое время. Прогнозы не сбываются, апокалипсисы отодвигаются, на Марс мы еще не полетели, так что говорить об этом? К чему эта истерия по тому, что, возможно, никогда и не произойдет? Лучше бы люди с таким же рвением чистили и штопали свое настоящее. Веру в пустой треп и неосуществимые мечты я переросла в подростковом возрасте, оставив фантасмагориям безопасное пространство лишь в своей голове.

Мое время, моя молодость. Когда человек стареет, у него больше нет времени, только горечь хлещущей по щекам юности. Первые любови и университет вдруг оказываются лучшим, что было, где-то за второй половиной жизни, когда понимаешь, что все обрывается. Я же просто наслаждаюсь каждым дождем, увлажняющим жирную почву.

8

Никита – первый и единственный из всех, с кем я часами взахлеб говорю о Цветаевой, о том, что не люблю музыку на нее. Она от нее отвлекает. Это чей-то взгляд, не мой. Марина Ивановна у каждого должна быть своя. Свою я не отдам. Не выношу так же и того, как кто-то читает мои любимые стихи. Это кощунство, чтецы все делают не так, вклиниваясь в мой стерильный мир любимых поэтов, топчась в нем. Цветаева и подобные ей певцы человеческих проявлений олицетворяют мир, к которому я едва ли прикоснусь – так он разнопланов, да и прелесть его в моем воображении. Не достичь, не окунуться туда, лишь провести пальцем, да и то будет счастьем.

Разница между Никитой и остальными моими друзьями состоит в том, что ему интересно. Он понимает. От хорошего воспитания, может, от нежности и немного жалости ко мне… От скромности его этой невыносимой… Я не знаю. Люблю выдумывать, и, кажется, вновь выдумываю сейчас.

Все я выплескиваю на него в каком-то приступе озноба, пока можно, пока не перерубило. О деревьях возле моего любимого родника, о воздухе… О Queen – этом растянутом на годы ни с чем не сравнимом наслаждении. Они как любовь всей жизни – надоесть не могут. Фредди такой родной. Он мне ближе друзей, постоянно снится в ореоле доверчивого беззащитного человека. Он дает мне радость и вдохновение каждый день и никогда не огорчает. Его божественный голос растворяет в себе, я уже не совсем я в такие мгновения. Осязаемое наслаждение, настоящий нескрываемый экстаз.

Экстаз доносить до чужого сознания то, что до безумия люблю, что застилает для меня весь остальной скучный мир повседневной суеты и каких-то остатков, выжимок из людей, которые вроде бы и чувствуют, вроде бы не злы, но тем не менее не те. Которые окружают повсюду и колют необдуманными фразами. Что они вообще думают, игнорируя то, что действительно ценно, огромная загадка, которую даже распечатывать неинтересно.

Абстрагируясь, Никита любит людей, что для меня недостижимо. Я утопаю в одиночестве, он веселится с друзьями, а результат один. Разными путями мы приходим к одному. Но порой мелькает между нами что-то… недосказанное. Как будто кровь другой группы сворачивается в чужих жилах.

9

Я пытаюсь отогнать нескончаемый страх за будущее по мере приближения выпуска… Страх, здорово портящий мне настроение по вечерам, когда я остаюсь наедине со своей жизнью и осознаю, как она хороша. И от лени особенно не заморачиваюсь над вездесущими проблемами. Выпускной в школе стал избавлением, выпускной в универе – приближающейся катастрофой. Так в кайф мне было это ощущение значительности оттого, что я выхожу из инста, у меня есть жизнь, занятия… Я стою чего-то, у меня есть будущее. Может, это просто самообман, но я так и не научилась мыслить по-взрослому, постоянно пребывая где-то рядом, но за пленкой-гранью. В период написания диплома у меня было достаточно сил и времени, чтобы утром попрыгать на кафедре, потаскать пробирки, возможно, даже отогнать спирт или замешать питательную среду, повосхищаться видом из окон, поскучать, перекусить в столовой с подругой и до наступления истинной усталости убраться восвояси, пустившись бродить по городу или пригороду.

Весной… Весной все иначе. Жизнь зависит не от объективных обстоятельств, а в большей степени от восприятия их. Порой утром мне кажется, что я жалкое ничтожество без будущего, без проблесков, обреченное на бессмысленное волочение ног на протяжении ближайших лет шестидесяти.

Дома с его до нервоза обустроенным бытом, когда я приходила в неистовство, видя водяное пятно от кружки на столе (разумеется, от обилия свободного времени), меня ждала неуловимая прелесть вещей, образа жизни. Окружения, которое я создала себе в квартире, доставшейся в наследство. Том Ахмадулиной на столе, а на диване небрежно раскинутая пестрая юбка. Это едва ли в полной мере характеризует меня, но все же привлекательно, по-девичьи прелестно, что мне особенно дорого, потому что женщиной я быть училась, как и всему, что из себя представляю. "Женщиной не рождаются – женщиной становятся", – говорила великая Симона. Мы сами делаем себя в любом случае, до самой смерти, каждый день. И деградацию производим сами. Потому что работа мозга непрерывна, часто безотчетна. Даже последний обыватель читает или смотрит что-то совершенно отупляющее и никчемное, не задумываясь, что крадет у себя последние крупицы просветления.

Ветерок в окне, забирающийся в мои шуршащие волосы. И мелодичные аккорды HIM, внушающие мне беспредельное чувство жизни и растворение пополам со светом…

То, что на поверхности – мода, бытовые разговоры, лекции, скука, машинальные дела вроде стояния в очередях и драяния полов монотонно уходит, не цепляясь за память, потому что относится к категории жизненного мусора, который никоим образом не способен приподнять, вынести на свет. Напротив, он тянет вниз и засасывает. От людей, пропагандирующих этот приземленный материализм, надо шарахаться, а не водить знакомства. Потому что они отнимают не только время, но и высасывают душу, забивают ее, паразитируют на ней.

Я рождена быть сторонним наблюдателем, который из своей тишины ревностно подмечает каждую мелочь. Мне претит быть в центре чуждого внимания потому, что это предполагает волей-неволей выслушивать мнения людей, которые звучат тише, чем трава под ногами. От травы есть польза – она перерабатывает энергию Солнца в фотосинтез, радует глаз своей заводной зеленью.

10

Никита, вновь оторвавшись от дневника, ставшего увлекательным путешествием в прошлое, раскрывающееся с иной, ирреальной стороны, невольно усмехнулся, как разителен был контраст от встреч с Элей и Инной.

Инна сразу зажгла, разгорелась сама, пробудила то, о чем принято говорить лишь намеками. Эля по сравнению с Инной казалась просто приятной девочкой, свободно одетой, с яркими кусками порезанных волос. Может, Инну бы и хватило на меньшее время, но запал был куда ярче.

– Если про девушку можно сказать только, что она симпатичная – она проиграла, – припомнились слова Эли.

Больше всего в девушках он любил пальцы. В меру длинные, припухлые, с ухоженными не длинными ногтями… Наращенные когти отвращали от их носительницы с неумолимой силой.

Бывало, девушки попадались хорошенькие, но в них не было определяющего – образа, духа, они собирались лишь чредой разрозненных деталей. Никита смеялся над теми, кто говорил, что внешность второстепенна – так судили лишь те, кто не умел читать неуловимые, но с головой выдающие детали, жесты, взгляды, поджимания рта.

Когда-то детали их встречи были очень важны, периодически всплывали в памяти, но уже без драгоценных подробностей – ощущений, воспоминаний о полуулыбках и запахе в аудитории. Пару раз он видел Инну участвующей в никчемных университетских олимпиадах и концертах, где сам не прочь был спеть, когда разрешали. За продуманностью Инны проглядывала поверхностная непринужденность. Несмотря на колотящееся сердце, продолжал строить из себя Казанову, подпитываясь взаимностью. Вспоминать все это теперь было досадно.

Когда Никита выдумал ее образ, помноженный на интенсивность новизны Инны, образ этот редко бывал так же живуч и многогранен, как человек рядом с бесчисленным множеством преломлений. На отражение цельной личности не хватало фантазии.

Тем больше обескуражило запинающиеся чириканье, произнесенное в укромном местечке городского парка:

– Ты, наверное, меня убьешь.

Ее глаза, прежде такие искрометные, почудились ему пустоватыми. Из Инны как-то разом ушла сердечность, которая парализовала его в первые их встречи. Может, он неверно все истолковал, Никита ведь знал, что люди слишком часто ошибаются, чтобы верить даже себе, так все размыто в мире интерпретаций. Здесь не требуется даже лгать, достаточно рассказать одну историю с трех разных точек зрения.

Все пошло крахом. Первый, казалось, по-настоящему многообещающий роман. Поначалу скорая свадьба Инны с состоятельным, но нелюбимым мужчиной старше нее, подобранным родителями, не показалась Никите катастрофой. В силу неопытности он не умел или не хотел заползти вглубь событий и продолжал встречаться с Инной.

– Я не могу отказаться, – страдальчески отвечала она на его закономерные вопросы, – родители уже заплатили за свадьбу.

– А как же мы?

– С нами ничего не случится.

– Ты вроде собралась жить с другим.

– Он ничего не узнает.

Никита шел домой и тихо негодовал. Его она хотела использовать как игрушку, мужа как мешок с деньгами, а сама при этом продолжала казаться самой себе воздушной. Сперва он отнесся к ее жениху как к тирану, который женится на девушке чуть ли не против ее воли. Теперь понял, как подло вел себя. Как бы он чувствовал себя на месте этого человека? Который состоялся и хотел теперь создать семью… Вполне естественное желание.

Когда Инна склонялась к нему, чтобы губами прикоснуться к шее, Никита уже не закрывал глаза в немом блаженстве. Он чувствовал что-то отравляющее в мозгу и крови.

И тут же его мысли улетали к жениху Инны. Первая боль прошла, но все же было мучительно внимать друзьям, а думать при этом о другом. Тайком слушать Земфиру и Би2, обращаясь к их ускользающей, даже порой вымученной лирике тоски.

Где начало нашего отношения к человеку – в анализе всего, что может дать внешнее впечатление, или в перенесении мнения о внутреннем устройстве объекта на его лик? Когда-то Никита мечтал стать физиономистом, но быстро понял, что человек – слишком сложный механизм, чтобы иметь какое-то систематизированное суждение о его внутреннем мире. Сам факт его отражения на лице бесспорен, но однозначно судить, что такие-то черты характера обязательно приводят к таким-то складкам, Никита считал идиотизмом.

Он говорил об этом с Элей. Он очень любил говорить с ней обо всем, что занимало его. Она была как будто его ненаписанным дневником, дневником – собеседником.

– У Франсуазы Саган умные блестящие глаза. Кажется мне так, потому что это объективно или потому, что я знаю, что она такова? Как можно однозначно ответить на этом вопрос? Однозначность все губит, вгоняет нас во тьму. Мы бесконечно предвзяты. Мудрость не бывает линейной. Мудрость – это широта. Понимание, что все кругом – бездна.

Никита не знал, кто такая Франсуаза Саган и какие у нее глаза, но слова Эли были настолько точны и полны, что он в каком-то благоговении не нашел, что ответить. Она была просто безмятежностью, облегчением.

11

Порой хочется лишь гулять до упаду по облитым солнцем полям города, где я родилась и который впитался в меня своими лучшими чертами, такого неказистого и обделенного истинной грацией архитектуры, но вскормившего меня «на своих мелких водах». Я со страхом думаю, кем бы стала, если бы выросла в крупном городе. Да, там больше возможностей, но люди запакованы, зашиты в свои квартиры, видят природу в лучшем случае по выходным. Они несчастны, должно быть, как только может быть несчастно существо, вышедшее из недр Вселенной и большую часть жизни обитающее в рукотворном. В родном городе я задыхаюсь, но и люблю его безумно, потому что без него я была бы совершенно другой, а этого мне совсем не хочется. То же самое я чувствую по отношению к моей семье.

Порой по родному городу можно погулять, не испытывая отвратительного чувства сельской загнанности. Но чаще я просто хватаю наушники и устремляюсь на дачи, в поля, в лес… Лучшие воспоминания моего подросткового возраста как раз и связаны с одинокими прогулками под стук рока – музыки настоящей свободы, смутной магии слов и мелодий. Только молчание и природа не подтачивают, а вселяют силу, успокаивают душу, открывают простор воображению и отдыху от тонн ненужного шлака, что льет на меня цивилизация и особенно люди, которые не понимают, для каких целей топчут землю. Когда деревья своим благородством и листвой перестают скрывать обшарпанные дома, раздолбанный грязный асфальт и бродячих собак, выплывающих по мере приближения к постройкам, мой маленький побег подходит к концу. И среди этих склизких запахов разложения и упадка вдруг пробивается чей-то свежий вымытый аромат. Тянущий запах теплого человеческого тела из-под слегка замазанной кожным салом куртки, неведомые фимиамы чужаков, опережающих в потоке.

Зимой – ежегодной пыткой, остается только прорваться в зазывную темень тянущего холодком и задумчивостью сада. В совершенство тьмы и ее пугающую, затягивающую глубину. В шелковую вуаль тумана, завесой гнетущую город, в мягкий ночной воздух. Распластанная по воздуху темень вливается в глаза, преломляясь и почти исчезая от истового свечения еще не полностью замеревшего заката. Деревья в порохе снега словно радуются моему присутствию и тянут ко мне свои лапы, унизанные призраком аромата остро пахнущих яблок, обрамленные вязкой плотностью листвы. А я только и могу, что бросаться в снег и, лежа на спине, вгрызаться в открывающееся небо. В полусумраке мутные русские месяцы – близнецы друг друга, замирают, а на небе едва заметно полыхают остаточные нити облаков, словно осадок в колбе.

Но вот распухает весна, и любимые свои окна я остервенело освобождаю от досаждающей паутины ненужных штор, мешающих взгляду вырываться из плена стен. Всегда мне, как безумной, хотелось уйти, раствориться в чем-то… Когда я видела заледенелую пустынную дорогу, ведущую в ночь, в мрак и неизведанность, то, как плененная, брела туда, сама не понимая, что хочу отыскать. Плетеными летними вечерами я лежала на своей крыше, наблюдая закаты, сумерки, ежась от ночи, растворяясь от блаженства… Все это было так просто и доступно и в то же время так волшебно, так прекрасно, тайно, мое и ничье больше! Никто в целом мире больше не умеет так чувствовать и видеть… До сих пор то время относится к самым лелеемым моим воспоминаниям. Пронзающие лучи эйфории хочется удержать, ухватить, спрятать от посторонних.

Я часто читаю романы – исповеди вроде творений Сильвии Плат. Не то чтобы я пленена ее стилем изложения, но любой неплохой срез жизни от первого лица становится интимным, ты словно проникаешь вглубь мозга автора, насколько это возможно. И постигаешь глубины сознания – полезное разнообразие. Для меня всегда было наркотиком копаться в чужих головах, бзиках и тайнах.

Белый свет летних вечеров моих лучших мгновений. Открытая им кожа, ласкаемая легкой одеждой, не способной защитить. Но так почему-то легче и спокойнее. Словно нападать никто и не собирается. Ветки деревьев со звуком отточенных бус бросаются в окна проезжающих маршруток, борясь со стеклом. Вперемешку, вдогонку музыке стучат ахматовские строки. Бархатный поцелуй лета едва касается кожи, но оставляет в душе неприметный восторженный трепет. Талое время освобождает воздух вечера от зноя. Слабый летний дождь иногда прыскает в глаза короткими переливами.

Непостижимая прелесть сочетаний нот Neutral Milk Hotel, ощущения, которыми они заряжают, искомое – не вычурное, задушевное, позволяет чуть глянуть в дебри души творца, изнутри прочувствовать мир человека, к которому пришла эта музыка. Так ведь должно быть – любое настоящее творение – исповедь, автопортрет. Поэтому цепляет лишь искренность и почерк, которые проступают через шелуху жирными чернилами.

Лучшее, что я слышала – это «In the Aeroplane over the Sea», хотя, может, Милки просто попали под мое летнее настроение. Мэнгам потихоньку капает своим успокаивающим вокалом, переворачивает душу. Хочу одного – чтобы всегда было солнце и вызываемый им ласкающий свет, чтобы эта песня не кончалась, стала гимном жизни, а я двигалась в ее утверждающем мотиве до конца или даже после. Слегка хиппарское мировоззрение – широко раскрытые глаза и лицо, направленное к солнцу. Без мишуры того, как надо и почему нельзя.

Милки преломляют этот несчастливый город потребителей и работников в сфере потребления (какой пугающий своей искусственностью замкнутый круг!) через призму своей особой солнечности, делают его каким-то притихшим, притушенным, неважным. Будоражат отголоски чего-то до боли родного, что словами не опишешь, чего-то неуловимого, как танец волос в летнем беге, как любящие объятия, как проза Ремарка, внешне скупая, а на деле описывающая важнейшее.

Вечно спешащие уставшие люди преображаются и тут же стираются для меня, оставаясь досаждающей помехой перед прекрасным, перед единением с гармонией. Обуревает, несется счастье молодости, простых радостей, незамутненных цикличными проблемами содержания семьи, от которой тошнит, и престижа перед людьми, которые не нравятся. Мокрый сияющий асфальт, ища красоту в таком непоэтичном и незначительном, как вздутый после дождя город, вдруг оглушает, заставляет дышать даже как-то уплощенно за этими никчемными заботами.

Музыка, давно в меня вросшая, сопровождает не только во время походов по городу. В одну из многих моих поездок не велосипеде повсюду, куда поворачиваются колеса, я заехала на территорию своего института и посмотрела на золотисто-зеленые, ослепительные листья дерева неподалеку. Подъем, точность совпадения момента с душевной направленностью спелись так причудливо, что мне показалось, будто дерево рядом – красивейшее, что мне вообще довелось видеть в жизни. Хотелось закричать: «Остановись, мгновение!» Лучше уже не будет, это пик… Так бродит и тает сердце.

12

Что-то есть в этом фундаментальное, упоительное, крепко связывающее – приезжать в обиталище предков, видеть старомодную, местами потертую мебель не самого лучшего качества, на которой лежит отпечаток их душ, дел и мечтаний. И эти люди, похоронившие сами себя, которых мне так безмерно жаль и от которых я каждый раз убегаю обратно в Питер…

Дома все так близко, знакомо и до ужаса дорого… Первая адаптация, окутывание домашними запахами геля для душа, мокрой земли у крыльца переходят в странное вспоминание всего, что было рядом на протяжении первых семнадцати лет моей жизни. Куча вещей, никому не нужных, безвкусный залежалый хлам. Разбирать это и искать сокровища минувшего… Первым делом, возвращаясь на каникулы, я бросаюсь оттирать унитаз.

Дома русских семей перекрещены, пронизаны незаживающей историей, воспоминаниями, болью. Дом навеки сросся уже со мной, столько километров часов было там прожито. Мне нравилось экзальтировать все, к чему прикасалось мое воображение. Чувствовать себя чем-то значимым, стоящим, раз есть уже угол отдельно от родителей, пусть и купленный ими; добиваться успеха в чужом, но таком родном городе. Не было больше сил выносить полнейший бесперспективняк дальнейшего прозябания в игрушечном городе, где есть только демо версия жизни.

Мама заходила ко мне, неприкаянная, не могла сказать ни одного путного слова, топчась на ерунде, которая бесила меня, отвлекала от истинного… Она тревожила меня только чтобы сказать очередную ненужность. Я ощущала себя неблагодарным Базаровым, но вполне понимала его. Мне было жаль предков, но обитать с ними я больше не могла. Моя любовь к ним перешла в хронический долг, потому что они угнетали меня своей заботой и приземленностью. Я чувствовала, что мои добрые дела по отношению к ним совершаются как-то механически. Порой я вспоминала то непреодолимое чувство тяги и восхищения, которое вызывали во мне родители еще десять лет назад. И мне становилось цепляюще-грустно.

Родители мне казались чуть ли на жалкими из-за своей чрезмерной любви ко мне. Любви, основанной на том, что как личности они, еще не пройдя пятидесятилетнего рубежа, полностью похоронили себя. Остались хорошими людьми, но без полета, к которому я рвалась. И я оказалась единственным приличным достижением на их веку… Мне хотелось оттолкнуть их подальше из-за этого. Хотелось, чтобы они поднялись и начали, наконец, летать. Мои родители идеальны по отношению ко мне. Но и это не лишено недостатков. Человек найдет их во всем, что я и делаю без зазрения совести. Слишком привыкла охранять свое внутреннее поле, чтобы меняться теперь.

Горечь одиночества и радость в глазах родителей… Жаль их безмерно, оставленных погребенных в провинции. Нет слова страшнее, ибо это олицетворение всего засасывающего, уничтожающего лучшие порывы, отрывающего крылья, впрыскивающего яд в мозг, постепенно приводя его к деградации. Сами себе мои предки выбрали эту жизнь… Они молоды, могли бы встряхнуться, уладить вопросы с недвижимостью и переехать ко мне в большой прекрасный город, где столько людей и возможностей… Но они продолжают утрачивать жизненные ценности и радости, все более сужая поле своего существования.

Детские воспоминания, несмотря на их ерундовость, пропитаны какой-то цельностью, ощущением дикого счастья, которое теперь с лета годов вызывает горький отклик и едва ли не зависть к самой себе тех лет. Порой так тянет остановить время… Я никогда не понимала Фуста. Непередаваемая атмосфера фантазий и родственных им воспоминаний, включающая запахозвуки и особое преломленное восприятие, даже свет… Я слышала теорию о том, что воспоминания со временем трансформируются и дополняются фантазиями. Видимо, со мной именно это и происходит, я всегда чуяла какой-то подвох в собственной памяти, что и толкнуло меня на заре начать систематизировать свою жизнедеятельность. Это как сон, обработанный и отполированный годами, дополненный тем, что почему-то запало в душу. Все и не так совсем было, возможно… Очень часто, пересматривая фильмы из детства, я, уверенная в правильности отпечатавшихся в голове фраз, при пересмотре слышала совсем иные.

Я мало что оставила от своего подросткового возраста. Только теперь начинаю думать о том периоде как о становлении себя и поиске свободы, но тогда я не воспринимала себя как какого-то стереотипного подростка. Может, именно пропаганда этого образа и делает подростков такими – причина заменила следствие. Я даже не хотела взрослеть, а это происходило по инерции. Должным образом я не насладилась этим периодом, хотя во многом он продолжается до сих пор.

Раньше я с потаенной горечью присматривалась к шумно щебечущим компаниям, но останавливалась и не делала последний шаг. Это спасало меня сотни раз. Спасало от белиберды подросткового сплочения и от последствий лихой жизни при отсутствии мозга. Вместо этого я бегала с гитарой в музыкалку и обратно, по пути впитывая The Rasmus и вполне радуясь этому обстоятельству. Без них я едва бы выжила. Подростку в этом осознанном кошмаре взросления и понимания ужаса окружающей его клоаки насущен тихий светлый островок, хоть со временем белиберды меньше не становится. Просто кожа задубляется. Ничего не меняется лишь для тех, кто застыл в развитии, кто развитие это и не начинал. Хотя взросление порядком отравляет жизнь – теперь мне труднее отвлекаться, я постоянно думаю о том, что заболею, умру, потеряю эмоции…

13

Порой я читаю авторов разных лет и понимаю, что, как ни изменился мир и отношение к человеку, душе, психике, основное осталось нетронутым – окутанность образом другого. Может, все это является частью какого-то благородного замысла Вселенной дать нам счастье в этих земных оболочках.

Впервые я увидела Илью сразу после того, как подружилась с Никитой. Это было ничего не значащее знакомство, они с женой гуляли в парке с ребенком, мы с Никитой делали то же самое, разражаясь диким гоготом на все пространство вокруг, даже часто насаженные деревья не приглушали этой феерии. Как отлично воспитанный человек, Никита представил всех, с одного на другого переводя свои затемнено-хрустальные глаза. Этого не делал почти никто из моих остальных друзей. И это раздражало, особенно меня, перебравшую с высококлассными английскими сериалами.

Тогда меня поразили лишь внешние качества этого состоявшегося мужчины – рост, осанка, фигура, глубокие печальные и немного посмеивающиеся глаза реалиста. Их видно сразу. Как любая молодая девушка, я время от времени предавалась тайным фантазиям о связи со взрослым мужчиной, но в их обществе робела, терялась и начинала мямлить. Чаще всего я просто уходила в тень и затем часами казнила себя. Было нестерпимо думать, что они так и не узнают, как я остроумна и мила, сколько во мне достойных качеств, как я разбираюсь в жизни. Мне хотелось юморить, быть очаровательной, но последствия сближений с людьми остужали похлеще перцового баллончика.

Я боялась людей, теперь я ясно вижу это. Но не саму идею человека, а последствия его для себя. То, что они растопчут мир, который я так долго и тщательно собирала по крошкам. Я ненавижу спорить до сих пор. Потому что для меня дико, что кто-то вторгнется в мой замкнутый подводный мир и начнет рушить его своими грязными сапогами. Я не людей боюсь, а их влияния, того, что каждое ничтожество может испортить мне настроение даже своей явной для меня необразованностью. Слишком ценю себя и свое спокойствие, чтобы допускать это. Думаю, этого боятся все люди, поэтому они бывают так агрессивны в спорах. Они боятся крушения тщательно сформированного устоя или просто пытаются доказать, как они умны и непобедимы. Я же, скорее, боюсь крушения атмосферы, гармонии. Одной оставаться легче. Порой я терзаюсь одиночеством, но чаще страшусь мысли, что меня будут разрывать обязательствами выползать из комнаты.

В день второй встречи с Ильей я дольше и глубже обычного крутила педали, заехав по колдобинам, при пересечении которых моя грудь беззастенчиво подпрыгивала, в незнакомую местность. Развлечением и избавлением для меня в то лето, как и в любое другое, был велосипед. Иногда я каталась из-под палки, потому что надо для здоровья и ощущения себя живущей, которое порой отпадало напрочь, но чаще получала такое удовольствие от езды, что теряла счет времени.

Прежде чем я опомнилась от грез, уловила, как на меня мчатся три немаленькие собачки, и явно не с добрыми побуждениями. Обычно в подобных ситуациях я молниеносно поворачивала обратно или просто стояла на месте, как вкопанная. Но тут дело было серьезнее, с собачек капала слюнка, и я, бросив велосипед, взгромоздилась на дерево. Одной, наиболее резвой, удалось несильно цапнуть меня за бедро.

Ободрав ладони и оглядев местность, я начала соображать, стоит ли орать, зовя на помощь. Чувство собственного достоинства удерживало меня от этого. Город плавно переходил в пригород, почти не утрачивая удобств центра. Жили здесь, понятно, господа не бедные. А такие столь высокого мнения о себе и так заняты, что с неохотой ринутся спасать заезжую велосипедистку. Велосипедистов мало кто любит кроме них самих.

Наконец, собаки перестали судорожно тявкать, выплескивая на меня сидящую в них злобную глупость и даже бросились наутек. К дереву подошел мужчина с плеткой и поинтересовался, все ли со мной в порядке.

– Теперь да, – с облегчением отозвалась я, начиная спускаться и заботясь о том, чтобы мои шорты не задирались слишком высоко. Собственный голос показался мне тихим и писклявым.

Спустившись, я разглядела знакомого Никиты, что гулял с женой в парке. Имени его я не помнила, зато острые карие глаза и эротичная бородка а-ля Кристиан Бейл способствовали пробуждению во мне вежливости.

– Спасибо, – с облегчением и сконфуженностью пропищала я.

– Не покусали?

– Не успели, – радостно констатировала я, думая, как бы скорее распрощаться. Весь апломб слетел с меня. Я прикрывала рукой царапину.

Человек, чьего имени я не помнила, смотрел на меня радостно и, видимо, в душе надо мной подтрунивал. Наконец, он посерьезнел и произнес, как будто что-то вспомнив:

– Ненавижу этих тварей. Их откармливают соседские любители животных, а, когда они набрасываются на детей, уверяют, что ничего страшного… Ей, у вас кровь!

– Да… – в неподдельной растерянности я опустила глаза на рану.

– Вам надо в больницу!

Какая же я заторможенная…

– Ничего, я сама доберусь, спасибо вам.

Я сделала шаг к велосипеду и была остановлена доброжелательным, но непререкаемым:

– Я вас отвезу.

Я пыталась протестовать, но он пресек это и знаком показал идти за ним. В сущности, так вышло даже лучше, потому что перспектива катить на велике в поликлинику или куда там… Ну вот, я даже не знала, куда в таких случаях обращаются. Телефон я, конечно, оставила дома, чтобы не облучаться, и в одиночестве тут же поддалась бы прогрессирующей ипохондрии. Симптомы бешенства я знала весьма приблизительно, но это не помешало бы мне воображать, что у меня отнимаются конечности.

Меня захватило величественно-отрешенное и немного посмеивающееся над собой и всем миром лицо нового знакомого, в котором, тем не менее, проглядывала некоторая ожесточенность. Я любила читать лица, и этот человек определенно нравился мне. В нем был какой-то стержень, глубина в глазах, снисходительная и лукавая ухмылка в устьях уст. Я осязаемо почувствовала, как в мои глаза заползло восхищение. Удивительно, как для того, чтобы рассмотреть человека, важно окружение, время, настроение. В тот раз я еле заметила его… И совершенно не запомнила.

Мы дошли до дома незнакомца, причем он дружески пытался поддержать беседу. Моей лептой было невразумительное мычание и односложные гласные. Наверное, он подумал, что я умалишенная. Впрочем, я не так уж редко выставляла себя идиоткой, не в силах сосредоточиться на том, о чем меня спрашивали. На меня наваливалась какая-то усталость, пригибала к земле, затуманивала сознание.

Я всегда болезненно застенчиво реагировала на близость с мужчинами, особенно если они были старше. Меня не покидало чувство, что они расценивают меня как объект, и это было унизительно и притягательно одновременно, потому что, имея мало опыта, этими мыслями я невольно открывала себе новые перспективы. Кроме того, я считала себя недостойной недоучкой, чтобы быть с ними наравне. Наверное, тяжко будет мгновение, когда я избавлюсь от этого и начну терзать всех прожитыми годами – это будет означать конец моей молодости и свежести восприятия.

Я терялась, говорила что-то очень тихо и вообще предпочитала отмалчиваться. Но в Илье несмотря на его внешнюю серьезность было что-то открытое, притягательное, и я, осмелев, начала любоваться машиной и отпускать о ней высокопарные замечания знатока. Моя дрожь унялась, с щек, наверное, уже слез болезненный румянец волнения.

– А вы меня не помните? – наконец, опомнилась я, когда села в его огромный внедорожник.

– Вы моя студентка? – он внимательно взглянул на меня, улыбаясь.

– Нет… Я подруга Никиты. Мы встречались один раз в парке. Вы были с семьей.

В его глазах мелькнуло… нет, не узнавание. То, что выражают люди, когда им на глубокий порез капают перекись водорода. Впрочем, мой спаситель быстро взял себя в руки и вежливо произнес:

– Теперь припоминаю. Как там Никита? Давно не видел его.

– Отлично, как всегда. Люди его склада даже если поддаются грусти, то светлой.

Наверное, я говорила скорее о себе, забыв упомянуть, что грусть эта иногда трансформируется в нудную и безыдейную, но заткнулась. С чего это меня понесло в рассусоливания? Наверное, какая-то связь между нами посредством Никиты, так что я автоматически посчитала этого человека своим.

Он рассмеялся, затем сосредоточился на дороге, и разговор оборвался.

14

Моя беспрестанно регенерирующаяся натура не позволяет растечься от отчаяния, и час спустя травмирующего события я уже затыкаю уши превосходным фолком. Я припеваючи жила по – прежнему, объедаясь сластями после стипендии и смотря «Гриффинов» на ночь. А на парах мне чудилось, что рисованные люди с непропорциональными лицами читают мне журналы и тычут в меня своими носами картошкой.

Прошла неделя, и мне пришлось признать, что я до ужаса хочу повторить свое недавнее приключение. Места царапин и уколов благополучно зарубцовывались, родители не кудахтали надо мной, потому что ничего не знали. Я ждала. Как будто внутри меня застрял и не мог вырваться свежий весенний воздух таяния. Ожидание с вкраплением надежды. Чувство, которое так остро и невыносимо приятно в молодости. Я ждала и с приятным чувством новизны почувствовала себя не веселой девчонкой для совместного сигания и горланий Ляписа Трубецкого, а… леди.

Наверное, другим я кажусь пробивной и задиристой девчонкой, которая до колик смеется на парах, сгорая от невыносимого желания увеличить громкость и сдерживаясь, боясь хрюкнуть. Легко налаживающей контакты с ровесниками, с теми, перед кем не склоняет голову.

Илья не ровесник, с которым можно нецензурно выражаться, а потом без стеснения разойтись без объяснения причин. Он принадлежит к особому ответвлению взрослых мужчин, определенно умных, что разом стряхивает с меня апломб всезнайки, потому что мое бахвальство легко можно поставить под сомнение. Это ново для меня – чувствовать себя слабой, молчаливой, подавляемой даже… И постоянно в моей голове носятся и бьются о стенки мысли о гендере, о том, что для него я, должно быть, молоденькая глупышка, о которой он уже забыл.

Во время знакомства видишь гладкую отливающую оболочку и понятия не имеешь, что тлеет внутри. Не влюбляться в людей не получается, хоть и отгораживаюсь тщательно. Жизнь – живой роман. Каждый день учишься, сталкиваясь с людьми.

15

И вот я сидела и в приступе аритмии ждала его лекцию. Хитростью и уловками через Никиту я выпросила разрешения прийти, но чувствовала себя не в своей тарелке не только потому что оказалась среди незнакомых студентов, но и оттого, с какой целью пришла. В отличие от моей оконченной сессии эти бедняги еще парились в тисках кирпичных стен. Лекция Ильи поразила меня. Не только своим содержанием, но и тем, как он преподносил ее. С выдержкой и достоинством, не окрашенными безразличием. Я встречалась и дружила с мальчишками. Мир взрослых состоявшихся мужчин был мне недоступен.

Я стала оставаться после лекций, пыталась выдавливать из себя речи. Я не знала, о чем говорить, что Илья хочет услышать, поминутно опасалась напороться на несоответствие, что частенько бывает, если ты без обиняков высказываешь свое мнение, а не штампованные обрывки чужих фраз и заключений. Сначала Илья неохотно отвечал, разговор обрывался, и я, сжираемая недовольством и стыдом, исчезала. Несмотря на невероятную для меня привлекательность в загадочности, состоятельности и готовности помочь всем и каждому, он был к тому же замкнут и явно тяготился моими попытками сближения. И при этом его невероятная харизма, открытая светлая улыбка сквозь небесные глаза, энергетика, которую я чувствовала просто кожей, не давали мне уйти далеко.

Я решила, что вымученной любви не бывает. Мое сердце тихо тлело и подвывало, но идти ва-банк я не решалась. Для этого я бесповоротно должна была почувствовать, насколько мне необходим этот человек.

После срывающей лекции о революции – темы для меня больной своим надрывом и страстью, я хотела высказать восхищение, прикоснуться, разжечь пламя сговоренности с мало знакомым человеком, как бывает порой в искусстве, где все легко, потому что отражает лишь верхушки… Но Илья вообще не заметил, что я пришла. Его облепили какие-то радостные молодые женщины с превосходным маникюром, которого у меня не было отродясь, и я сразу почувствовала себя какой-то маленькой, сморщенной.

– Я к вам ходить больше не буду, – только и сказала я, дождавшись удаления длинноногих нимф.

Наверное, моя мина в тот момент выглядела отталкивающе. Илья вздохнул. Мне показалось, что он плохо обуздывает раздражение, пытаясь казаться беспристрастным. Меня охватило знакомое бешенство от смеси гордости и обиды за то, что он думает обо мне совсем не то и считает неблагодарной.

Илья молча взирал на меня. Я не могла отгадать его эмоции.

– Может, – сказала я с легкой обидой, пытаясь смыть накативший на него транс. – Я слишком навязчива?

У меня похолодели пальцы, но яростно пекло глаза. Он поднял на меня ужаснувшийся взгляд.

– Навязчива? – эхом повторил он. – Что за ерунда?

Я могла бы скрыть эмоции, но не стала, потому что гордилась ими. Так диктовал кто-то внутри, требуя новых впечатлений. Должна была, и все. Отступи я, мое вероломство в отношении собственного благополучия выело бы изнутри.

Поэтому отчетливо выпалила:

– Это потому что вы мне нравитесь.

Не дожидаясь продолжения, я резко зашагала к выходу.

Шла и с знакомой тоской несостоявшегося думала, что он никогда меня не узнает.

Он мог бы стать мне учителем, кумиром, а для него на деле меня как будто и нет, а эти непонятные девушки окружают его и озвучивают какие-то глупости. Он вежливо и отстраненно улыбается, мечтая поскорее сбежать… Странно, но ревность во мне крепко молчала. Наверное, потому что я прав на него не имела. Само собой, что он уже с кем-то. А я как никто чувствовала в себе эту неугасаемую силу любви, нежности, поддержки. Я столько часов своей жизни утопала в каких-то эфемерностях, что естественно тянуло воссоздать их в жизни. Но от невозможности реализоваться привязанность скоро отпадает как засохший комар с подоконника.

Может, меня как любительницу хитросплетений привлекала и его история… Но сейчас я выжата, хоть ничего не делала целый день, и соображаю как в ознобе, так что заканчиваю.

16

Я постучала в дверь квартиры Никиты. Знакомиться с его предками у меня не было желания, но мы условились, что я зайду за ним, потому что он помогал матери по дому, а гулять хотелось отчаянно. До онемения в ступнях, до мозолей, до забившегося в балетки песка, чтобы потом, присев на какой-нибудь проходной лавочке, говорить о ерунде, расслабленно сутулиться, жевать купленную в ларьке булку и смотреть на Неву.

– Здравствуйте, я за Никитой, – приветливо улыбнулась я, когда дверь открыл какой-то пожеванный тип.

– Здрасьте, – процедил господин с презрительно-равнодушным выражением, не удостоив меня взгляда дольше секунды.

Я опешила и внутренне скукожилась, обнеся свою душу прочным давным-давно наращенным панцирем и одновременно выпрямила спину.

– Папаша нарисовался, – скривился Никита, с раздражением захлопнув за собой дверь.

– Вы общаетесь?

– Хрен знает, зачем мать его пускает. Вот тебя он чуть взглядом не испепелил, а перед другими такой приличный и правильный. Когда я от знакомых слышу, какой у меня хороший отец, мне хочется прямо им в лицо рассмеяться.

– Собрались сойтись? – выпалила я первое, что пришло в голову.

– У них там свои какие-то терки, куда уж мне, непросвещенному.

Отец ненавидел сына, когда тот родился, и Никита после долгих лет отчаяния спокойно сознавал это. Рождение Никиты ознаменовало конец его надеждам и чаяниям. На матери Никиты он бы не женился, не забеременей она и не пригрози ему родня с обеих сторон. Он мечтал о другой, лучшей жизни… А вынужден был после работы тащиться в узкую квартирку слушать плач младенца и смесь жалоб и упреков, исходящих от растрепанной жены. Что для одного счастье, спокойствие и комфорт, для другого – скука и обуза.

Родоначальник появления этого ребенка не хотел, его рождение не вызвало никакого отклика кроме навязчивого трезвона о надвигающихся проблемах и стеснениях. А жена во главе с ее мамашей еще заставляли его улыбаться и делать вид, будто это не так. Как будто они забыли, что его мнения не сей счет вовсе не спрашивали. Его жена, которую он действительно любил с той интенсивностью, с которой это делают подобные ему аморфные ничтожества, теперь была обременена орущей тушей на руках, которая не подпускала его к прежде вожделенному телу. Все домашние кричали, какой это красивый ребенок, просто солнышко, а его достопочтенный отец скукоживался при этом в кислую гримасу. Но никто не понимал его дискомфорта, потому что все внимание было отдано этому маленькому засранцу! Он знал, знал, что так будет, поэтому и высказывался против его возникновения.

После развода половину своей зарплаты он должен был отдавать непонятно на какие нужды. Может ли существо, помещающееся в ящике стола, сжирать столько денег?! А, когда он начал подрастать, то дражайшая благоверная всячески науськивала ребенка против него. И они еще спрашивают, что с ним не так, почему он такой плохой отец!

Несовершенство человеческой сущности и запросов – рецепт распада браков. Немногие имеют мудрость сглаживать углы и работать над собственным благополучием. Они катятся по накатанной и отчего-то ждут счастья, обзывая его судьбой.

Никита относился к своим детским недоразумением с иронией. Он был не из группы неврастеников, готовых из всего сделать трагедию, да и мать, ревностно пиля отца, сына в это не впутывала, никогда, как многие, не унижая авторитет папаши перед отпрыском. Когда Никита вырос, они с матерью уже на равных обсуждали недостатки родителя. Кроме того, Никита всегда каким-то образом ухитрялся понимать разбитые чаяния отца и не ненавидел его. Порой было даже неловко, что именно он послужил причиной беспутной жизни старика. Хотя в глубине души он понимал, что, обладай отец истинной силой, он выпутался бы и добился всего, в отсутствии чего обвинял домашних. Это был лишь безболезненный для собственного самолюбия способ самооправдания.

Мать Никиты была бесхребетная испаряющаяся будто при разговорах женщина, и при этом Никита боялся сделать что-то не так, как она хочет, потому что ее нельзя было расстраивать – столько намучилась с папашей. Удивительно, как с постсоветскими лозунгами: «Одна останешься с дитем» и под бдительным оком родни она все же решилась на развод.

Папаша же со временем из просто не слишком радушного господина превратился в сумасшедшего, который один день спокойно общался с родней, а другой демонстративно отворачивался, понося их и угрожая расправой. Совсем видеться с сыном он не перестал несмотря на существенный перерыв на несколько лет, когда напрочь забыл адрес и телефон бывшей семьи, сетуя только на ежемесячно посылаемые им деньги. Но потом что-то щелкнуло в непримиримом сердце родителя, и сентиментальность пересилила желание отделаться от той части своей жизни. Теперь во времена просветления родоначальник допекал потомка высокоинтеллектуальными рассуждениями о судьбах родины. Никита спокойно сносил это в виду природной незлобивости и пуленепробиваемости благодаря многолетнему сосуществованию с взрывной матерью.

17

Никита, набрав приличную компанию и выдворив мать к родственничкам, с размахом решил отметить собственное двадцати трехлетие. В предвкушении попойки всю неделю он расхаживал с улыбкой и даже однажды, засевая питательную среду, не простерилизовал помещение.

Обычные для него спокойный голос, вежливые манеры, какой-то свет в глазах, неизменная тихая улыбка сменились состоянием возбужденности. Эля наблюдала другого человека – изящного, смелого, лукавого и остроумного, в вразвалочку обходящего свои владения. Грациозный, не выглядя слабым или женственным – большой дар. Никита относится ко всему внешнему с нескрываемым налетом иронии, что всегда восхищало Элю. Ей иногда становилось страшно от их похожести самой сутью, до пугающего потаенным стремлением к внутреннему, изнаночному, пониманию, что жизнь подарена не просто так, что в ней есть и цель и глубинный смысл.

Эля поневоле засмотрелась на Никиту, надувающего шарики. Зубки белые, глазки серые. Всем хотелось пожалеть его и даже быть использованными… Мерзавцем его никто не называл. С такой внешностью и эдаким страдающе – загадочным взглядом… Улыбка придавала лицу выразительность, которую его обладатель не помышлял изображать. Застенчивый и ветреный, увлекающийся. Может, на Элю смотрели так же, но она обладала поразительной способностью не замечать очевидного, зато улавливать то, что ускользало от прочих.

Может, в этом и крылась разгадка ее настороженного отношения к Никите при всех его плюсах – Эля интуитивно понимала, чем обернется их решение быть вместе. Она будет тащить все на себе, пока он будет сидеть и отпускать критические комментарии или излучать буддийское спокойствие – смотря насколько далеко зайдут их отношения. Это пока он был умиротворенным пофигистом, а она относилась к нему доброжелательно – не нужно было каждый день мыть за ним посуду.

Все шло по накатанной – поздравления, не блещущие оригинальностью, пожелания «быть клевым парнем» от тех, кто случайно зашел ВК и увидел там напоминание. Нудные звонки от родных, с которыми нужно было разговаривать из-под палки, преодолевая зевоту и отбиваясь от досаждающих вопросов, когда он заведет себе подружку, чтобы после этого события выслушивать предостережения в стиле: «Не женись так рано и не обрюхать».

К Никите прилип какой-то странного вида благодушный паренек, любезный со всеми без встречного одобрения. Молочный румянец молодца развеселил Элю. Никита вежливо улыбался и позволял тому хлопать себя по спине.

Жизнь Никиты казалась ему далекой, пустой и ненужной, когда никто не наблюдал за ней. Он не чувствовал, что вообще существует, если никто не видел этого. Именно поэтому он пригласил к себе всех знакомых, исключая тех, кто вызывал у него крайнее отвращение.

Илья заскочил на минуту пожать имениннику руку и сунуть толстую книженцию в виде презента. Дабы развивался. Никита, облепленный конфетти и радостный до умопомрачения, прокричал ему что-то сквозь музыку, потащил в комнату, плюхнул на диван, поднес бокал и исчез. Илья выпил микстуру от тоски, окинул безразличным взглядом прямоволосых девиц в джинсах, кучкой слепившихся рядом, и парней, явно ими не интересующихся. Их куда больше волновали заводила, выделывающий какие-то кренделя на ковре и, что самое важное, бутылка коньяка, в лучах славы и сияния обосновавшаяся на столе, заваленном чипсами и пиццей. Илья припомнил скучные посиделки своих ровесников, разговоры ни о чем с главной целью набить живот в обмен на ненужный подарок, купленный в крошечном магазинчике с непомерно задранными ценами, и как-то разом оттаял.

Сквозь смрад чужого дурачества Илья заострил внимание на живой девушке с хитрым запоминающимся лицом, на ее распухшей улыбке едва ли не до ушей. Кривляка… Хорошо, наверное, быть такой беззаботной. Она перевела на него дымчатый взгляд и как-то сразу вспыхнула, померкла. Рваные темно-рыжие волосы падали ей на лицо, закрывая щеки, лезли в глаза и горели в искусственном освещении.

Она протиснулась на балкон через кухню и засекла там Никиту, мило беседующего с какой-то до неприличия тощей девицей с бумажной кожей и волосами цвета тусклого янтаря. Никита весь вечер на правах именинника собирался заливать своим бредом окружающих.

– Есть у меня одна черта – ворковал он, сам на себя не похожий, – когда взахлеб говорю про важное, считаю, что все непременно должны смотреть мне в рот и быть в восторге.

Эля оторопела. Она никак не ожидала подобного напора от своего лиричного друга. А запуганный мальчик, которому в детстве запрещали общаться с девочками, лишь бы дурного не вышло, торжествовал от приобретенной свободы.

Таранка отвечала приторным голоском, даже не пытаясь скрыть заинтересованность собеседником. От нее настойчиво пахло жвачкой.

– Прямо все?

– Во всяком случае, самые приятные.

Увидев недовольное лицо подруги, Никита выпроводил девицу легким похлопыванием по пояснице и весело повернулся к Эле.

– Цветешь и пахнешь, – выдала она, будто расценивая это как грех.

– Нельзя?

– Наоборот. Контакты налаживаешь…

– Я бы не отважился, но они сами в руки плывут.

– А я, наверное, никого никогда себе на найду, – сказал Эля, упрямо глядя в окно на буйство шуршащей зелени и оправляясь от встречи секунду назад.

Сказано это было без интонации, призывающей к состраданию, поэтому Никита ответил честно, без утешений, преувеличивающих достоинства собеседника.

– Эля, ты не понимаешь, как ты действуешь на мужчин. Ты видела себя? Как после того, как ты утром смотришь в зеркало, у тебя еще могут оставаться сомнения в том, что ты можешь нравиться?

– Так нравятся же не из-за внешности, а из-за поведения, а все прекрасно понимают, что мне на них плевать… А когда не плевать, я просто становлюсь клинической дурой, – с нотками жалобы в голове заключила Эля, а Никита, фыркнув, был утащен кем-то играть на гитаре.

Эля отстраненно улыбнулась и вернулась в зал. Она оторопела, когда к ней направился Илья. Все вроде бы было как обычно – официальный обмен любезностями, ничего не значащие обсуждения университетской жизни, но что-то коренным образом поменялось, и Эля при мысли об этом ощущала щелчок в сердце, слепленный из смеси страха и выжидания.

– Никита много рассказывал о тебе, – доброжелательно, но так неэмоционально произнес Илья, что Эля съежилась.

Мужчины так заигрываются в непобедимых супергероев, что разучиваются даже улыбаться. Когда-то она читала очередное спорное исследование, что женщины предпочитают не улыбающихся мужчин. Будто бы они кажутся надежнее весельчаков. Как ей надоели эти утки в интернете… У нее иммунитет, а есть же люди, которые всерьез ведутся на байки о телегонии и великанах в Египте.

– Этого недостаточно, – покачала она головой с легкой улыбкой превосходства обладания знанием. С улыбкой настолько непобедимой, насколько внутри нее все горело и кричало от недосказанности и желания. Необходимость сдерживать себя терзала гибельной привлекательностью. А он весь был захвачен проблемами в семье, жизнь его раскалывалась.

– Как твои прививки?

– Зажили.

– На лекциях тебя не видно.

– Нет времени.

Илья едва уловимо приподнял брови, но ничего больше не сказал.

Потом Эля сидела и смотрела на него за столом, он рассказывал что-то интересное, все смеялись. Совсем рядом. Он столько выжидания видел в ее распахнутых глазах. Выжидания и готовности слететь вниз, как только станет понятно, что надежды ложны. Наверное, ей какое-то время нравилась эта страдальческая роль. Сколько нежности, которую она не думала скрывать, а, напротив, даже выставляла.

Невозможность этой любви приводила ее в отчаяние и одновременно воодушевляла, как подростка, ночью сидящего перед раскрытым на угольные поля окном и представляющего себе картины далекого мистического средневековья.

Его волосы, кожа, губы казались ей недосягаемыми, как будто она была рядом, но ограждалась от него какой-то невидимой стеной, и уже прикоснуться к ним было настоящим благословением. Словно рядом сидело божество, и она боялась оскорбить его своей навязчивостью.

Потом Илья ушел, Эля померкла, начала слоняться по квартире и пытаться слушать чужие бредни. Но они пролетали мимо нее, даже не касаясь. Она задавала вопросы в наивной уверенности, что ей интересен ответ, но не улавливала его, кивая в такт говорящему и смотря на него, как на часть декора.

Илья подходил к машине и вспоминал, как был ошарашен, выдыхал, кашлял, хватался за затылок и виски, когда Эля так безапелляционно и нагло выдала свой секрет. За всю его карьеру такого ужаса не происходило. Слава богу, что эта девица хотя бы с другого факультета, да все студентка… Стереотипы сменялись в его голове запретами и общественным осуждением. А с другой стороны расцветало, ломая ограждение, чувство гордости и невероятной польщенности. Юная прелестная девушка, вся история какая-то поэтичная. И что-то еще. Вроде… готовности попробовать? И одновременно желание бежать как можно дальше, а лучше к Марине. Кто как не она мудро рассмеялся бы над этим и шуткой разбавил опасения?

Все это мешалось, путалось в его голове, и он не нашел ничего лучше, чем оставить все в покое. Конечно, к Эле его, чего греха таить, тянуло. Чисто физически, что ничего не значило. Как тянет по десять раз на дню к особам другого пола, случайно встреченным где ни попадя. По его разумению люди тем и отличались от животных, что не делали все по велению тела. Ему, как мужчине, это было особенно близко.

Чувство вины периодически замещало желание. Но оно было так сильно, особенно на фоне голода последних лет, что Илья сдавался и погрязал в очарованности Элей все больше, особенно сегодня. Сейчас он думал о ней уже как о спасительнице и сказочном видении. Если бы она была соблазнительницей, было бы куда легче, растерлось бы чувство вины за то, что он вытворял с ней в своем воображении.

Но против воли Илья был ей благодарен. За то, что, как весна с ее песочными ручьями, она вытянула его из ада последних месяцев.

Подойдя к внедорожнику, Илья обнаружил, что с него сняты все колеса.

18

Людям свойственно обрастать новыми чертами характера по мере общения. Кто бы подумал, что кривляка Эля начнет беседу о политике. А Илья о любимой группе со странной увлеченностью. Говорил он мягко и спокойно, но в этом чувствовалась такая сила и душа, что Эля едва не приоткрывала рот, отчего Илья хотел замолчать и провести по нему пальцем.

Сидели на кухне, пахнущей чем-то особенным, въевшимся в стены. Каждая квартира пахнет по-своему. Стоял душный летний вечер в кирпиче. Остальные кто разбежался, кто уединился в ванной. Эля сварила молотый кофе в салатнице. Никита бесследно исчез в гуще комнат, где то ли слушал чьи-то басни или песни, то ли уже храпел… Последнее, что видела Эля – как активно он улыбался какой-то некультяпистой матрешке взамен стройной шатенке с балкона.

Было в Никите что-то… Отталкивающее свои блеском? Какой-то диссонанс меланхоличности и вредности, требовательности и воспитанности настолько безупречной, что она становилась тошнотворной. Эля видела в этом двуличие, но ведь такова была сама… Себе мы прощаем то, чего не терпим в других. Даже отдавая себе отчет в лицемерии, делаем проще для повседневности, на автомате мыслим шаблонами, когда мозг не работает в полную силу. Ошибка считать, что мнения людей такие же устаканившиеся, как их внешний вид, что они не пересыпаются даже в течение дня – потому что большинство мнений вовсе не существует, воссоздается за секунду до озвучивания под тяжестью личности оппонента или настроения, а потом гордо несется в массы как точка зрения.

Илья как осьминог вползал в ее глаза и уши, теребил язык… Они молчали и улыбались друг другу, старательно жуя бисквиты. Он хвалил ее кофе, она отмахивалась, что молотый из пачки – не тру…

Эля была полностью согрета теплом, отдающимся от асфальта, от камней, от Ильи… Какой-то совершенно другой, но не менее прекрасный. Успокоившийся, размягченный. Почему мужчины так часто напускают на себя суровость и занятость мировыми проблемами? Быть мужчиной… какая загадка, непостижимость. Но как же их мало… И они тоже самое думают о женщинах. Каждому в голову затесывается некий бестелесный образ, который живые люди не оправдывают просто по причине своей развернутости.

Все это носилось в ее голове какими-то комками, которые путались друг с другом, сливались, сталкивались и бились о черепную коробку. Бледный отсвет с улицы опутывал мгновения. Илья не понимал, что он все еще делает в квартире, набитой молодежью, но уйти казалось ему чем-то вредоносным, чем-то вроде апельсина, пораженного плесенью после восхитительного десерта – все вкусное пойдет насмарку. Уйти теперь – испортить ощущение полета, возвышения, очищения.

– Мне все рисуется та золотая осень, когда мы с бабушкой гуляли в парке, а я была совсем крошечная, – тихо произнесла Эля, и Илья в знак внимания даже перестал елозить ложкой по блюдцу. – Бывают воспоминания без событий. Только как мы шли по аллее, а сверху падали листья… Помню бабушкины ботики, но только потому, что часто вижу их теперь в шкафу. Может, в тот день она была в другой обуви, а в моей голове просто произошло замещение. Или вот сейчас, описывая это, я вспомнила то, о чем не думала уже давно – как дедушка поднимал меня в детский сад. Обычно я вставала плохо, любила покапризничать и поваляться, пока меня не вытурят из кровати уже непререкаемо мама или бабушка. Но перед дедушкой надо было выставить себя в лучшем свете, и я мужественно перенесла вставание, одевание и запуливание в детский сад. Учитывая, что разбудил меня он чуть ли не на рассвете, ведь сам был жаворонком. Куда он пошел потом? Наверное, по своим вечным делам в доме – тут забить гвоздь, тут замесить раствор… Иначе он не поднял бы такой большой дом, как наш. Теперь я подумала, что никто не сможет проникнуться ощущениями, какие испытываю сейчас. В лучшем случае каким-нибудь суррогатом. Не узнает всех полутонов и нюансов… Странно, что воспоминания разбавляются теперь новыми ощущениями, пристрастиями, фактами, относящимися уже не к тому дню, а более поздним, воссоздаются по фотографиям. То есть в них всегда лето или свежая весна, потому что я люблю их и потому что истосковалась по теплу и свету.

Илья какими-то непонятно расширенными глазами смотрел на Элю. Она замолчала, чувствуя вознесение от прикосновения к потаенным, почти полностью занесенным песками времени и несовершенством памяти событиям. Событиям, почему-то похожим на старинные предания и ощущения прикосновения к загадкам древнейших цивилизаций. Наверное, потому что это было становление ее цивилизации, слепливание во что-то единое из разрозненных кусочков жизни, которая так была вновь и так поражала… И при этом на Элю давило тепло ночи и сонливость, сопутствующая счастью. Она соображала очень туго. Остались лишь ощущения.

– Я вчера посмотрела фильм… Меня вдохновила одна сцена, когда девушка рассказывала про то, как астронавт вынужден был полюбить непонятное постукивание в корабле, чтобы уберечь себя от сумасшествия – он не мог найти его причину и устранить. Меня поразило, как ее собеседник слушал, с какими глазами, едва не разрываясь от восхищения, едва не переходя в детский смех восторга. Я не понимаю, зачем это говорю. Это надо видеть. Актерскую игру… Порой меня так переполняют впечатления, что хочется их выплеснуть, – Эля опустила голову, и волосы полились ей на лицо. – Но ведь другой человек все равно не прочувствует всей палитры внутри тебя.

– Зато он может понять… Порой мне становится тесно оттого, что студенты считают меня каким-то…

– Классиком?

– Классиком, – рассмеялся Илья.

– Распространенная проблема, – повела носиком Эля, опуская подбородок на скрещенные ладони и уплывая взглядом.

«Защитная реакция» – не без симпатии подумал Илья. Ему было тепло здесь и сейчас, и не только из-за лета, отставали вечные режущие думы о том, как жить дальше и какой вообще в этом смысл…

Несколько погодя Илья со смехом рассказывал о своей коллеге, уделяющей внешнему виду больше внимания, чем детям, подсознательно ожидая полнейшего одобрения своих слов. Люди не решаются перечить друг другу в такие моменты гармонии.

– Конечно, до фанатизма доводить ничего не стоит. Но ухаживать за собой очень приятно и полезно. Ты учишься себя любить, за собой следить и дисциплинировать себя. Умный человек без ухода за собой невозможен, потому что обратное – это просто к себе неуважение. Встречают по одежке и правильно делают. Если дурман из своей головы на других обрушиваешь – какая тебе цена? Грязные волосы – спутанные мысли, тьма. Душа светлая, рвущаяся не может иметь затравленный взгляд. Конечно, не всем везет, но «грех не во тьме»…

– Пожалуй, – переваривая услышанное, отозвался Илья.

Не то чтобы Эля открыла ему Атлантиду, но атмосфера ее голоса, жестов, какой-то льющейся искренности, цельности, силы предавали каждому слову особое, едва ли не сакральное значение. Их хотелось обдумывать. Их хотелось развивать. Эля приподняла голову и как-то странно на него посмотрела. Интуицией Илья чувствовал, что сейчас настанет что-то непоправимое, но почему-то не спешил заставить себя разрушить это липкое единение, засасывающее будто. Весь вечер он был какой-то отрешенный, как, впрочем, и всегда. Поцелуем в щеку, верно поняв исходящие от Ильи сигналы и воспользовавшись его замешательством, Эля разрубила его размышления. Бойкость и сила молодости победили.

Потом она танцевала в коротком серебряном платье с остатками Никитиной компании, и утомляюще громкая музыка уже не раздражала, а мобилизовывала. Открыто смеялась, запрокинув голову, но не выглядя при этом вульгарно, плавно двигалась, излучая счастье и наполненность. Спящий вулкан страсти, жажды жизни, справедливости, красоты… В женщину сложно влюбиться, если она этого не хочет.

И на него накатило. Кому и что он должен? В голове Ильи восставал приятный туман усталости, выходных, небольшого количества алкоголя, кофе и… чувства, похожего на возрождение весны. Он пробрался к Эле, опасаясь, не передумала ли она. Его кружило ее очарование, стройные ноги, женственность, которой он раньше почему-то не замечал. Били по мозгу аккорды какой-то тяжелой команды, которую он раньше не слышал. Он смело обнял ее за талию. Эля обомлела и уставилась на него в упор своими пухлыми глазами. Он вывел ее из зала за руку и начал нежно, но настойчиво целовать, трогать за волосы и улыбаться ей горячо и искренне после каждого поцелуя.

Эля ничего не говорила, только раскрывала глаза все шире и цеплялась за его ладонь, царапая ее. Сначала она слабо реагировала на его прикосновения. Зажмуренные от благоговения и наслаждения глаза с просвечивающимися ресницами тыкались ему в щеки и отстранялись. А потом, как ребенок, которому подарили игрушку, о которой он мечтал так долго и не верит, что она его, так, что у него защемило где-то в грудной клетке, посмотрела на Илью снизу-вверх лучистыми глазами. И что есть силы обняла, немного подпрыгнув. Обняла и затихла, прижавшись губами к его рубашке.

Может, Илья каким-то уголком сознания и хотел выбраться из этой засасывающей ситуации, но ему было так хорошо, Элины губы казались слишком манящими и мягкими. За окнами с этой стороны восставал один лишь наркотический лес в вечере тумана. Может, завтра он пожалеет о своей опрометчивости. Но как же волшебно сейчас…

Его тело, вздыбленные волоски на руках парализовывали ее волю. Будь что будет… его волосы, теребящиеся ее пальцами, ее отвернутое лицо с блаженно зажмуренными глазами. И легкие, осторожные, утверждающие власть поцелуи. Знакомая дрожь приближения разливалась по телу лютыми потоками. Упоительно было после всех обид и сомнений раствориться в его близости. Как могла она поверить, что ничего не значит в его спутанной жизни? Наотмашь вклинился в ее сердце и произрос там.

19

Как схватить это ощущение узнавания человека, способного все перевернуть невзирая на мое явное нежелание этого? С мужчинами мне всегда легко было дружить, говорить все, что думаю, пошлить, грубить, язвить, критиковать политику… Но непоправимое случилось. И, клянусь, я была милее и возвышеннее, чем героини романтизма, лишенные каких-либо человеческих качеств кроме пары эпитетов. Я сахарно улыбалась и опускала глазки. Надеюсь, это было не слишком неестественно… Разум молчал, а в груди взрывалось и клокотало что-то недопонятое.

За длинным вечером, переплывшим в ночь, Илья начал казаться другом, которого я давно знала, а не далеким миражом. До этого он восставал перед моим воображением каким-то нереальным, даже чужим. Шаблоном, на который я, как в подростковом возрасте, обрушила мощь своего ни минуты не дремлющего существа.

Я соблазняла его, ненавидя себя, маясь от собственного косноязычия… и одновременно казалась сама себе очень смелой, сильной, роковой женщиной. Я была смешна, но играла так хорошо, что он поверил. Я видела, может быть, преувеличивая, его одиночество и потерянность. Странно, но к моему чувству неизменно примешивалась какая-то материнская жилка. Как маргинал он шатался где-то между, как и я.

В упоении я целовала его шею, странно нежную для мужчины кожу. Он казался закрытым, донельзя недоступным и этим еще более прекрасным. В этом была пленительная обреченность, я испытывала удовольствие от нее. И он ответил мне с нежданной увлеченностью и напором. Я испытывала к нему такую сумасшедшую страсть, которой и в помине не было с мужчинами, которые сами смотрели на меня. В мое мировоззрение никак не укладывалось, что он не может сродниться со мной из-за идиотских условностей, своего брака. Главным была душа, хотя я и не задумывалась о том, что в основном сама предпочитаю душу мужскую, их скрытую нежность и скупые жесты, их силу, не раз переворачивающую мир, их честность… предпочитаю потому ли, что встретила достойного кандидата или потому, что так было во мне заложено природой?

Я всегда так высоко ставила свободу, но инстинкт, обрамленный традицией, похоже, победил ее во мне. До встречи с Ильей мне казалось, что не имеет значения, какого пола будет человек, которого я полюблю – главное, чтобы он подходил мне. Но сейчас я поняла, что при всем моем восхищении женщинами я никогда по-настоящему не любила их. Мне нравилась их внешняя оболочка, потому что так было заведено – все искусство воспевает то же самое. Но я никогда не влюблялась ни в одну из них, все ограничивалось внешним восхищением, а этого ничтожно мало. Может, я и хотела спутать его с любовью, чтобы было интереснее. Только теперь я по-настоящему начала понимать, почему все так повернуты на любви. Раньше это было для меня чем-то вроде забавной игры. Причем я хотела не только видеть Илью как можно чаще, гулять с ним, перебирать пальцами его волосы, но и слушать, говоря в ответ.

Что если любовь – попытка слить души? Они противятся, союзы распадаются, потому что слияние сродни смерти, смерти твоего прежнего «я». Но тяга может быть так сильна, что даже после расставания люди не могут забыть. Для всех любовь разная, как и все чувства, называемые одними и теми же словами. Набухая, раздуваясь, она заполняет все, каждую щель в существе. И делает жизнь удивительно цветной, осмысленной и теплой.

Непостижимость и прелесть быть женщиной, так ярко чувствовать и преобразовывать нежность. Когда приходит настоящая любовь, принципы отгоняются прочь как шелуха, оставаясь лишь отсохшими словами. Людей, которые не верят в любовь, стоит искренне пожалеть, ведь в жизни они не испытали прекраснейшего, не оказались достойны чужой развернутой души. Это сродни инвалидности, духовной импотенции. Сублимация в виде работы или целования в задницу своих кошечек не рассматривается как достойная альтернатива.

20

Элина воздушность и сила ставили его в тупик, а потом начали восхищать. Она могла с пеной у рта обличать что-то, а на следующий день спокойно смотреть на это. И, что самое важное, что поражало и привязывало Илью еще больше – в ее душе не жило ненависти. Негодование, обида, ущемленное чувство справедливости, но не ненависть. Так во многом она находила себя, так много вбирала, становясь все полноводнее. За ней можно было наблюдать днями, как она сама не замечала своих эмоций, искренне считала себя апатичной и недосягаемой, периодически рьяно отстаивая свои идеалы.

Педантичная до нервозности, безалаберная, легкомысленная и расчетливая, непробиваемая и впечатлительная… первое верно для повседневности и того, что не нравится, отталкивает, второе – в лучшем мире чувств и метафизики. С какой ноги утром она вставала, ту сторону своей натуры и выбирала. Завтра оспаривая то, что проповедовала вчера.

И то, что он видел ее без всего, словно не налипало на нее, не принижало. Она не улыбалась и смотрела в упор, но в ее лице я не отражалось вызова. Не бесстыдство, а совершенное владение своим телом. Эля просилась на экран или холст, а, может, даже в память. Естественнее освежающего дождя. Хороша и с улыбкой, и без, и с одеждой, и без, с макияжем, и без… Словно поцелованная свыше. Когда у женщины грустные глаза, она глупой не бывает. Грусть равна задумчивости, и фальшь горит красным пламенем, выдавая притворщицу.

– У тебя много друзей? – спросила Эля, перекатываясь по комфортным креслам салона, пока они ехали домой к Марине забрать на выходные Анюту.

– Люди с удачной личной жизнью не бывают чрезмерно активными, потому что главное уже есть, они сосредотачиваются на нем и поневоле отбрасывают все, что отнимает слишком много времени. В моем возрасте начинаешь ценить время. Много друзей имеют лишь те, кто, по сути, не нужен никому. Они скачут по верхушкам, ни к кому особенно не прикипая, – спокойно сказал Илья. – У меня жизнь была на редкость удачная. До поры.

Эля знала, что он хранил их семейные фотографии и расспрашивал Анюту о делах матери.

– Вы никогда не хотели еще детей? Я всегда хотела сестру, а в итоге так и осталась единственным ребенком. Конечно, капитал семьи в моем распоряжении, но все же…

Эля невольно смолкла, заметив, как Илья сжал рот. Подумав, что он не хочет говорить о своем браке, она замолчала.

Встречный свет раскрывал размытые дождливые капли стекол, прикрываясь слитым массивом чудно-серых туч. Огромные облака, переходящие уже в тяжелые скопление пара, размытые фосфорным акрилом ярчайшего серого цвета, неоправданно чистого и прекрасного. Ни один другой серый не бывает таким. Облака пожирали запах солнца и топили его в себе. Блуждающий ветер издалека доносил дурманящий аромат разрывающихся белоснежными хлопьями полевых цветов, просачивающийся в салон.

Эля жмурилась, а свет бил ее по глазам столпом разбрызгивающихся искр. Переменчивый поток воды бросался в стекла вперемешку с преломленной радугой белесых солнечных лучей. Сброд кипящих мыслей одновременно и выводил из себя, и радовал. Видения исчезали, выветривались из головы, оставляя лишь мглу. Было страшно их терять. Адель вклинивалась в сознание, разрушая барьеры между ними мощью своего вокала. Музыка журчала какой-то фантасмагорией, отражаясь от ирреальной обволакивающей оболочки цвета индиго.

Она летела сквозь пространство, испытывая кристальное наваждение от прикосновений волос к пальцам. Почти физический отпечаток на коже от ощущения музыки, которая подпитывала и кидала в наслаждение как в пирожное со сливками после сытного обеда – завершающим штрихом.

Наконец, они подъехали к симпатичному дому. Ощущение летнего дождя и чистой просторного обиталища, наполненного запахом одежды, захватило Элю. Столько раз она видела это в кино и жаждала воссоздать в жизни.

21

Никита ждал у двери. Эле показалось, что он не в духе. Никита теперь был не важен. Он досаждал, ничего не понимал. С другом – мужчиной не поделишься интимным, как с женщиной или возлюбленным. Это гнетет.

Никита с прохладцей поприветствовал прибывших, размышляя, почему людям так необходимо влюбляться и пытаться строить отношения? Попытки избежать краха почти всегда нелепы, не говоря уже об их однообразии. Сначала он отнесся к союзу своего то ли бывшего, то ли еще действующего дядюшки и Эли терпеливо, но теперь начал понимать, что Эля заражается доводами Ильи, а он ее настроением, что они формируют какое-то отдельное тело и начинают уже потихоньку критиковать его, формируя коллективное мышление, в хороших парах неизбежное. Они друг друга выслушивают целыми днями напролет и поневоле наполняются идеями друг друга, если те не настолько противоположны, чтобы стать причиной ссор и расставания.

Особенно глубоко засела обида из-за Марины, потому что Никите казалось, что Илья слишком просто отпустил жену. И вот теперь он принялся за Элю… Отравляя ее своим мировоззрением так же, как некогда отравлял самого Никиту. Больно было терять человека, который выслушивал и тактично указывал на его огрехи, а чаще просто сочувственно подбадривал. Который не устраивал истерик из-за перенесенных встреч и невыслушанных монологов. Это казалось разумеющимся до тех пор, пока Инна не показала ему другую сторону женщин.

– А, Никита, погоди немного, – быстро проговорила Марина грудным голосом, открыв дверь и едва пробежав по Илье и Эле взглядом.

Она оставила дверь открытой и торопливо скрылась в гуще прихожей.

Илья попытался представить себе мнение знакомых о своей жене. Эксцентрична в своем свободолюбии, немного надменна, но душевна. Колка, но чуть-чуть, необходима, как щепотка перца поверх свежезаваренных макарон. Кандидатка в Фаины Раневские или Риммы Марковы – подобных стальных дам, прошедших трудный путь с заданной еще в молодости планкой, не так уж много. Установка на невзгоды, выдерживаемая не нытьем, а черным юмором, не проигрышем, а сомнительным путем борьбы. Навалилась и на нее, Илья это знал, усталость от ощущения тупика и несчастья несмотря на видимое благополучие всего.

В Марине была какая-то зрелость, мудрость и при этом сила, даже жесткость, что бывает и у молодых женщин. То ли линия рта, то ли впивающийся прищур, который говорил, скорее, о том, что ей есть что поведать, чем о ненависти к тому, на кого этот взгляд обращен. Тогда Илья все это возненавидел, обвиняя жену в жестокости и черствости.

Илья напряженно смотрел на жену, как бы опасаясь ее нападения. Он как сейчас помнил день, ставший началом конца. Когда изуродованное тело его малышки им показывали для опознания. Ту собаку отловили и хотели стерилизовать. Марина тогда четко сказала уполномоченным, что перестреляет всех собак в округе, если они не усыпят животное. Как ни странно, она победила. Но долго еще потом говорила о том, чтобы отравить всех бродяг в городе. И, похоже, начала ненавидеть Илью за то, что он не поддакивал ей.

– Я больше так не могу, – сказала вскоре Марина потухшим голосом.

Илья полагал, что в постигшей их трагедии они должны стать опорой друг другу. Но до Марины эти простые соображения достучаться не могли. В своем исступленном переживании она забыла всех прочих, считая, что все должно окунуться в смрад вместе с ней, что, раз малышка погибла, оплакивать ее необходимо до конца, повесив на алтарь всех кругом.

Марина не могла простить Илье, что он не стал, как она, мстителем. Что не ожесточился. Что пытался утешать ее, окружить добротой, а ей нужен был соратник, переполненный, как и она, яростью. Сколько писем она написала, сколько инстанций прошла… Как с таким грузом душащей несправедливости вообще можно жить дальше? Марина сама не понимала, как живет, поминутно вспоминая о своей дочери, которой теперь не суждено было вырасти.

– Тебе плевать, – говорила она в тот день, когда он ушел. – Тебе всегда на все было плевать. Я говорила с тобой, а ты только мычал что-то в ответ. Почему мужчины такие пофигисты во всем, что касается человеческих чувств?

– Неужели я был таким плохим мужем? – спрашивал Илья, пока в горле его ком нарастал и кололся.

– Нет. Но теперь это не имеет значения.

– Ты всерьез считаешь, что мне плевать на ее смерть?

Марина не ответила. Он ушел.

22

Никита рьяно взбежал вверх по лестнице. Распахнув дверь в гостевую комнату, он отпрянул. Он мало к чему относился с азартом, мало о чем всерьез волновался и размышлял с гневными или умиленными декламациями, как Эля. Жизнь для него казалась легкой и тихой.

Но сейчас точно по его телу пропустили сильный, пробивающий до сердцевины разряд. Стоило только увидеть ее бретельку, как бы случайно выбившуюся наружу.

Небрежно откинутые волосы, с которыми она упорно работала. Естественность, стоившая больших усилий, чем наращенные ресницы – скрыть ненавязчивый макияж, добиться такого тела, чтобы не нужна была одежда, скрывающая недостатки, блистать чистой кожей, лелеемой масками и увлажненными губами с дорогим на них бальзамом. Противоречиво – уклончивая и естественность – альтернатива естественности истинной.

Инна лежала на животе и что-то читала. Читающие люди пленяют чем-то подспудным, необъяснимым, но сегодня один факт ее наличия растоптал остальные детали. Агрессивная женственность с налетом мужской распущенности наконец нашла себя в сладком притворстве милой девочкой.

К Никите повернулась мягкая и одновременно замкнутая блондинка, тщательно делающая вид, что носит естественный цвет. При виде ее хмуро – зазывающего лица отворачиваться не хотелось. Словно она и не хочет, но вроде как должна и сама в это верит. Ее глаза были прозрачными и одновременно ярко-голубыми. Такими яркими, что, казалось, будут светиться в темноте.

– Какие люди, – сказала она томным голосом и перевернулась на спину, откинув книгу.

Немного оправившись от потрясения и вспоминая, по какой причине они не остались парой, Никита озвучил:

– Ничего себе! Почему ты тут?

– Марина раздает некоторые вещи. И потом, ей довольно одиноко после всего…

Она подняла сочувственный и многозначительный взгляд, одновременно поджав губу. Никита смутно припомнил, что Инна и Марина некоторым образом родственники… Такие же непонятные и переплетенные, как в средневековых династиях.

– Ну я тоже… За колонками пришел.

– А эти? Я видела машину. Илья правда притащил свою новую пассию?

Никита напрягся от ее выскальзывающе – ироничного тона, озвученного с приподнятой бровью и полным сознанием собственной непогрешимости, но в глубине души был с ним согласен. Это прокладывало между ними нить сродства, им нежеланную. Ему почему-то показалось, что он был виноват, а она осталась победителем… Инна говорила непринужденно, но с неизменной отстраненностью. О пустяках ли, о вечном.

– Выходишь в свет не накрашенной.

– И что? Ты ведь тоже, но не страдаешь от этого.

– Не ожидала встретить кого-то значимого? – с ней Никита всегда чувствовал себя более уверенным и говорил гадости без страха быть осмеянным. К мужчинам (или только к нему) Инна была поразительно терпима.

– Это тебя что ли? – утробно зафыркала она, про себя отдавая должное его бесцеремонности.

– Истина.

– Мы же с тобой договорились, что истины нет…

– С тех пор вода утекла. А люди, как известно, меняются.

– …и жить так легче. Не нужно сходить с ума, можно просто получать удовольствие… – со своей давней привлекательной убежденность отозвалась Инна.

– Похоже на убегание, – с сомнением проговорил Никита.

Инна быстро взглянула на него и отвела взгляд, не улыбнувшись.

– Ну и пусть.

– «Истины не существует. Но ее поиск – отличный шанс оправдать жизнь», – сказал кто-то не очень умный.

– Настоящие агностики должны говорить, что не знают, можно ли познать мир или нет, а не то, что он непознаваем в принципе. Это попытка уйти от ответственности.

– Я все равно буду думать, что хочу. А с твоей стороны безответственно что-то там говорить про истину, раз уж ты агностик.

– Буду думать, что хочу. Я девочка и не хочу ничего решать.

Никита неудержимо улыбнулся с приятной ноткой ностальгии, как завязавший курильщик, дорвавшийся до сигареты и убеждающий себя, что это на всего одну затяжку. Впрочем, ему впервые за столько времени стало так хорошо от этой неожиданной встречи, от взаимных беззлобных, но чуть ядовитых препирательств, что последствия перестали казаться опасными.

23

В Марине вновь возрождалось потерянное ощущение наполненности дома людьми, семьей… Милый дом, где были только ей известные закутки, коллекции фарфора и необходимые новшества, которые облегчали жизнь. Илья знал и любил эту жизнь, понимая, насколько необходима ей чистота чашек в шкафу и наличие всех сортов чая в разноцветных баночках.

Первое время после разрыва он испытывал какое-то эмоциональное отупение, почти облегчение. Ну ушла, да и пусть… Он с удивлением обнаружил, что утром встает, раздвигает шторы, пьет кофе, попутно смотря новости на кухне. А вечером возвращается в пустое жилье, где ничто не топает, не льет воду, не занимает экран, пока ему хочется посмотреть хоккей. Он мог ходить по дому голый, звать в гости кого угодно, что и сделал пару раз. И только тоска по Анюте омрачала существование, но можно было звонить, забирать к себе, ощущая непостижимость того, как оказался причастен к созданию такого чуда. Тоска по Марине не успевала укрепиться, ведь свежи были пятна на простынях. Сегодня же без кома в горле он не смог зайти в дом, где рождались его дети и умирал брак. Вечерами Илья со страхом отгонял от себя воспоминания, как только они порывались выйти из ларца, в который он их запрятал.

Эля заметила его состояние и сочувственно пожала его за плечо. Он слабо улыбнулся в ответ.

Наконец-то Эля получила возможность вблизи не только рассмотреть, но и услышать эту необычную в ее представлении пару. Они даже сейчас не производили впечатление скучной семейного комка, которому больше нечего сказать друг другу. В них было какое-то трудно описуемое стихийное очарование молчания. Дополняли друг друга как по сценарию так гармонично, что Эля поневоле прониклась сродством.

– Я – друг Никиты, – просто сказала Эля, стараясь выглядеть дружелюбно.

– А я та самая психопатка, – с пробивающейся властностью отозвалась Марина.

Эле это жутко не понравилось. Ее охватила смехотворность притирания двух чужеродных субстанций, не нужных и не близких друг другу.

– Какие установки вы себе ставите, те и сбываются.

Марина затуманено посмотрела на Илью, но ничего не сказала. Он уже носился с Анютой и щекотал ее.

– Воскресный папа… – нараспев произнесла Марина.

То ли ей правда хотелось поговорить, то ли присутствие Эли было настолько не важно, что Марина думала вслух. Эля подумала, насколько несправедливо пенять Илье на это, но промолчала. Сверху спустились величественная Инна и какой-то странно хорошенький Никита, который скакал через ступеньку и едва не пританцовывал.

Эля замкнулась. Инна не понравилась ей даже до взгляда, уже мельком, уже на слух. От Марины же исходила нескрываемая снисходительность и спокойное дружески окрашенное равнодушие. Может, Эля и была разочарована совсем немного, но обычно в таких случаях она испытывала облегчение – ее не трепали, не ставили в нелегкое положение вопросами, у нее не шел раскол между мыслями и их корявым выражением в слова.

Марина и Инна были так похожи, ухожены. От них веяло самодостаточностью, немного даже надменностью, присущей развитым людям, которым не нужно каждый день думать о пропитании и работать до изнеможения.

– Мы погуляем, – быстро бросил Никита и отворил дверь перед Инной, томно достающей телефон из кармана.

24

– Так как ты живешь? – осторожно, с большим вниманием спросил Никита, когда они пустились в длинное путешествие удовольствия по разлитой на земле смеси зеленого и золотого.

Эти взгляды, эти интонации так часты, когда невольно становишься свидетелем чьего-то откровения, того, что человек хочет выплеснуть лишь на единственную душу рядом, будь то сцена в театре или за забором.

– Я… Представь, какого в золотой клетке, в которую сама себя засунула.

Если бы Никита услышал это с экрана, то брезгливо поморщился. Но в контексте его переживаний, того, что он видел перед собой, ее откровение вовсе не звучало фальшиво.

– Почему не уйдешь?

Инна как будто оказалась в замешательстве.

– Я задавала себе этот вопрос еще тогда, когда была с тобой… Каждый раз я думаю, что скажу родителям – они так его любят… Мне порой легче просто потушить все в себе, пустить на самотек, чем представить, как они отреагируют…

– Мы не в девятнадцатом…

– Все это я знаю! – резко прервала его Инна. – Чужую беду руками разведу. Очень легко говорить со стороны.

– Тогда нечего плакаться.

Инна хотела обидеться, но вспомнила, что они не пара.

– Это жестоко. Потому что я не плакалась. Ты спросил, я ответила.

Оба замолчали.

– Зачем я тогда согласилась… – нехотя продолжала Инна. – По дурости. Потом появился ты и исчез так быстро…

– Я вошел в его положение – какого бы мне было знать, что кто-то увивается за моей невестой?

– Я тебя не виню. Но вдруг с тобой бы что-то изменилось? Если бы ты остался…

Никита вновь переживал свою маленькую трагедию. Его злило, что Инна до сих пор так задевала его. Вдобавок Эля смехом отзывалась на слова, отдаленно напоминающие шутки, исходящие от Ильи. Никита был взбешен тем больше, что ему приходилось сохранять лицо для Инны. Зачем, он пока не знал, но держаться казалось необходимым.

Вдруг отчаянно, как когда-то в детстве, когда до конца не осознаешь, что так сладко потягивает в груди, ему захотелось побежать куда-то в поле и ощущать на ходу, как теплый ветер бьется в рот, захотелось обнять ее, прижать эти мягкие пахнущие ванилью волосы к своим ладоням.

Никите так надоело все с ним происходящее, а особенно то, как он позволял себе расслабленно взирать на текучие события собственной жизни, что он кинулся к Инне так, словно она могла его вытянуть. По возвращении домой они занимались долгим безумным сексом. Одним из тех, которые полностью затмевают рассудок и превращают время в какую-то неверную текучую субстанцию, заставляя лишь в полусне – полу жизни ловить прикосновения, тяжелые вырванные ласки. Оргазмы периодически выбрасывали их из этого полуобморочного состояния, но и затягивали еще неумолимее.

25

У девушки может быть плохой характер, но в искупление она должна быть изящна, остроумна и желательно богата. Тогда этот недостаток превратится в пикантность.

Никита не был влюблен в Инну тогда. Это было одиночество, интерес, желание, даже плавание по течению. Теперь же пьянящее безумие повышало температуру вокруг. И Никите нравилось это, потому что он устал чувствовать себя холодным. Он рвался поддаться страсти, безумию, потому что был так молод, а жизнь проходила мимо. Все были слишком однообразны, а он слишком осторожничал и копался в кандидатках.

Никита уже почти не помнил, какие трещины привели к окончанию их связи. А она прекрасно знала, какое впечатление производит, и намеренно к нему стремилась. Никита ненавидел себя за то, что, вместо того чтобы думать о ее душе, как раньше, или хотя бы настраивать себя на это, он беззастенчиво раздевал ее глазами и не чувствовал себя виноватым. Теперь он видел в собственном теле не проблему, а средство для достижения удовлетворения. Эля провела неплохую разъяснительную работу.

– На проверку каким бы набором качеств не обладал человек, каким бы не виделся, окажется, что сторон у него неизмеримо больше, чем можно предположить. И первое впечатление, если даже верно, обязано по истечении времени разрастись и трансформироваться. Если, конечно, речь о существе мыслящем. Едва ли возможно составить полный портрет личности. Прожив пятьдесят лет вместе, можно что-то не понимать. Это зависит еще и от того, кто наблюдает, от настроения, обстоятельств, услышанного или прочитанного в последнее время. Наши личности, наши качества так текучи. И даже незначительное прозрение или заблуждение может перелопатить весь характер, вытянуть наружу то, что до поры мирно посапывало где-то в глубине сознания, – томно жмурясь от солнца, залезающего в глаза, говорила как-то Эля.

И теперь Никита понял, насколько правдиво было это откровение посреди золотистой дороги, обрывающейся в овраг.

Никита был слишком горд, чтобы кому-то указывать. Но его уязвляло, что других, причем самых никчемных, Инна слушает. Например, свою мать – размазню, которая не способна была даже выбраться со дна, на которое сама позволила себе пасть. Разнородность проявлений одного характера сводили его с ума.

Ее мать, держа в руках сигарету и кашляя, учила дочь жизни.

– Зачем тебе этот мальчишка? – говорила она про первого возлюбленного дочери.

– Зачем тебе этот франт? – сказала она о том, кто ухаживал за Инной на первых курсах института.

– Зачем тебе этот задохлик? – презрительно отозвалась она о Никите.

А вот тот, кто набивался в мужья настойчиво и неоригинально, подкармливая узость родителей аляповатыми букетами – тот надежен, да и семьи знакомы. И Инна слушала, потупив глазки. Она не в состоянии была огорчить мать, при допущении этого впадая в ступор и неся в себе какой-то неподъемный груз из детства. Груз бессилия и страха.

26

Парадоксальное сочетание слов, которое могло прийти только этому человеку исключительно в этот промежуток пространства, удивительно точно отражало действительность. Я закрыла томик Ахмадулиной и начала размышлять о непостижимости искусства. Я ссылаюсь на нее, она ссылалась на Пастернака, он в свою очередь на Пушкина… Фотографии Пастернака как из мазков слеплены, словно картины. Нет ничего слаще истории, корней, преемственности, ощущения, что за твоей спиной прожитые опыты. Это утешает и придает сил. Читать по-прежнему популярно, хотя бы чтобы пихать это в нос остальным.

Вдруг я подумала, как это круто и современно, что я лежу здесь с книгой прямо как фото в социальных сетях от знающих себе цену девушек, которые фотографируют собственные стройные ноги с книгой на брызжущей цветом юбке. Иногда, что только подчеркивает положение вещей, в кадр попадают предметы интерьера, коты и бойфренды. А посты с атмосферными фото природы, чашек, книг и пледов… Это немного смешно, но, пересматривая старые фото с собственными фенечками и в удачных шмотках, наполняешься каким-то непревзойденным и неописуемым ощущением не только удовлетворения собой и моментом (будет что оставить – хотя бы удачные фотографии), но и прелести аксессуаров, магазинов, ведущих в конечном итоге к шарму и ветру, колышущему волосы.

И незаметно начинаешь представлять себя чем-то значительным, героиней хорошей истории, непременно экранизации, а не просто фильма, так более весомо – у фильма еще есть продолжение вглубь, в дебри, особый статус… И внешне преуспевающие девушки будут обсуждать это в уютных кафе за чашечкой нестерпимо горячего шоколада. Ото всего этого веет какой-то потрясающей респектабельностью, нерушимостью, энергетикой, с которой не поспоришь, и хочется принадлежать к этому сладкому миру современности, причем современности интеллектуальной. Поэтому и у меня есть пестрые юбки из хлопка, расписанные цветами, склады бижутерии и целые прочитанные тома в голове. И я тоже могу обсуждать экранизацию «Великого Гэтсби» и говорить, что Дэзи в книге более глубока. Ощущения… Повторяются ли они у разных людей с точностью до сотых? И вместе с тем у меня есть еще глыбы и глыбы того, что я хочу сказать. А это лишь мишура, не более чем настроение.

Мне вспомнились синие сумерки, накрапывающие на искрящийся под слабым лунным сиянием снежок. Пористый неустойчивый лед разверзался под ногами, а мозг в дурмане глотал расщепленный на тысячи нот воздух раннего весеннего прения. И я, неприметная в черном водовороте непостижимого леса, в котором, несмотря на монолитность, чувствовалось что-то живое, движущееся. Мой тягучий цепляющий оптимизм всегда подпитывался матово-лиловым закатом, словно солнце заряжает меня, как батарея.

Однажды я уйду по той темной ночной дороге в никуда и не вернусь. Всю мою недолгую жизнь периодически я не понимаю, какая взаимосвязь между моим телом и тем, что в нем. Это даже мало связано с процессом моего мышления – мышление ведь – работа мозга. Может, душа осознается, очищается? То есть именно та часть души, которая больше знает… Вчера едва ли не в припадке когнитивного диссонанса смотрела на свои зеленые радужки и не понимала, что за ведьма уставилась на меня в тусклом свете шестидесяти ватных лампочек. Энергии жрут много, а толку никакого. У меня от них свербит в глазах.

Как много люди тратят сил, энергии на пустоту, ненужность… А что по-настоящему нужно? Только собственная душа. И все. Так просто, что не верится. Оставляем философию и искусство как ее путь, развитие и результат, помощь другим, любовь. Остальное какое-то побочное, тусклое. То, что может на какое-то время занять, но никак не стать настоящим смыслом.

27

В воображении идеал человека всегда подчиняется тому, кто его воссоздает, а, значит, не обладает ни собственным умом, ни силой духа. Это настоящее раздолье для солипсистов, но оно неизбежно ломается о живого человека, который творит что-то невообразимое.

Я не люблю думать, что кто-то похож на меня. Краткие периоды моей меланхолии и опущенных рук сменяются новым светом и песнями. Порой я наделяю людей своими мыслями, но это отторгается реальностью.

В связи с последними событиями я видела себя скучной скукоженной девчонкой, которая не нужна ни своему великовозрастному бойфренду, ни заплутавшему другу. Они рассыпались, перерождались настолько нежданно, что я не успевала поменять свое мнение о них. Я надрываюсь над этой тяжестью жизни. На всех я хотела произвести впечатление, замазать угри, сидеть прямо… Зачем?

Никита и его старая новая пассия, образ которых я тут же перелепила, так активны в социальном отношении, с легкостью заводят знакомства и балаболят о ерунде. Может, с приходом Инны какие-то стороны Никиты мутировали или выползли на свет? К таким людям я отношусь с неизменной смесью досады и даже легкой зависти. В этом отношении я отщепенец, но радость от свободы в разы пленительнее новых знакомств. Раз не меняю – мне это не нужно. Не пробуя – не узнаешь, способен ли.

Никита научил меня кататься на коньках. Когда мы состаримся, это будем одним из ярчайших воспоминаний за мою жизнь, я уверена – как мы дурачились, падали, а за окном уже тек март… Некоторые ничтожества, проходные люди у Жизни, презрительно кривясь, выдают: «Ой, да он в эту аспирантуру поступил, чтобы от армии откосить». В нем сила духовная, редкая, редчайшая установка не судить людей. В обществе, где каждый день кто-то на кого-то косится, сплетничает или посмеивается, это сродни святости, пропуску в лучший мир.

Но наши отношения разладились. Меня раздражает его невесть откуда выпятившееся ханжество, сжатые губы, стоит мне только заикнуться об Илье. Никогда бы не подумала, что он всерьез будет брюзжать по поводу того, что я встречаюсь с женатым мужчиной, который не сам ушел из семьи. Но, похоже, мы не знаем даже собственных друзей, сдерживающие обстоятельства, вдолбленные нормы. Он оказался заложником общества, как и все остальные… Я всегда считала, что стереотипы и правила – удел идиотов, но человек настолько разнообразен, что заражается вирусом религии или принципов несвободы духа в угоду чьим-то убеждениям даже при развитом интеллекте. Порой лучше не трогать, лучше обходить эту плесень в головах друзей, иначе наступившее потом разочарование будет гнобить и отравлять. То, что сам он спит с замужней женщиной, которую никто не выгонял из дома и муж которой, в отличие от Марины, ни о чем не догадывался, Никиту не занимает.

У Никиты все строится на самообмане, а я стараюсь пробиться к трезвости. Вот почему он влюблялся и дальше будет, а моя душа, вертя носом, молчит.

Когда я в лоб спросила Никиту о моем романе, пресытясь его недовольно надутыми губами, он поразил меня ответом:

– Илья мужчина. И должен отвечать за свои поступки.

Поразительный шовинизм! Феминистки так часто ругают мужчин за двойные стандарты по отношению к женщинам, что я упустила, что и мужчины, и женщины презирают не только противоположный пол, но и свой. Извечная биологическая борьба как внутри своего вида, так и с остальными животными… Удивительно, что в этом паталогическом желании найти себе врагов мы умудряемся заводить друзей.

28

У мужчин среднего возраста всегда неладно с женами, если они хотят развлечься со старлетками. Если заглянуть за завесу басен, почти наверняка откроется опрятная квартира и ухоженная жена, которую он с сознанием благополучия удавшейся жизни целует в лоб, когда заканчивает лопать сварганенный ей обед. А по субботам угощает роллами и прочими вкусняшками… Что-то я ударилась в вариации «как бы я сама хотела поживать в сорок».

Как я и предполагала, Марина оказалась шикарной женщиной в расцвете лет, выдержанной, без лишних акцентов фальшивых тонов на коже или волосах. Ее целлюлит и прочие недостатки, если и были, надежно прикрывались. Как истовый поклонник человеческой красоты, я не могла наглядеться на нее. Как-то разом сама себе я показалось маленькой и жалкой, без дивных блестящих рыжиной каштановых волос с небольшими вкраплениями какой-то яичной желтизны по поверхности, перемежающейся с благосклонным солнечным светом.

В Марине неспроста чудилось что-то более темное, сгущенное, чем виделось с первого взгляда. По молодости они занимались рок-музыкой, и дух свободы угадывался во взглядах искоса, что невероятно мне доставляло. Она постоянно бежала за чем-то новым, боясь отстать от следующего поколения, приросшего к гаджетам. Ее простота и небрежная элегантность покоряли несмотря на то, что не были продуманной линией поведения. А может, как раз поэтому – сквозившая искренность отказывалась засорять жизнь намеренным внешним видом, испачканным самодовольством.

У меня разболелась голова, потому что сиюминутно я не могла принять никакое решение – слишком от многих факторов зависело мое душевное спокойствие. Так что я просто включила безмерную эфемерность Evanescence и вспомнила, как сидела под них на ночной летней крыше, смотрела на звезды, проникалась непостижимой тайной бытия. Мне никто не был нужен кроме моей крыши и листьев, перемешанных в закате. Я не знала, что ловлю, что хочет проткнуть, прорвать мой взгляд, я просто наслаждалась. Сизые сумерки, бег нот и души куда-то в неведомое… Это было лучшей частью всего летнего дня и занимало часы. Я представляла себе средневековые замки, думала о прочитанных романах, чаще всего о «Проклятых королях» Дрюона. Я хотела снять фильм по этой книге и с воодушевлением выбирала актеров на ведущие роли. Истовое наслаждение читать особенно близкого автора, который умеет создать интригу как раз по твоему вкусу. Так хочется вернуть избранные мгновения…

Это не отнять, это было, причем было прекрасно, составляя лучшую часть отрочества. Но надо идти дальше. Я утратила старые привычки, но порой скучаю по ним. Хотя иногда мне страшно, как узколоба я была. И беспредельно грустно, что те дни не повторить.

Я мало думала о людях, теперь думаю постоянно. Они – мой воздух и хлеб. Я не понимаю, ненавижу их, восхищаюсь ими, сочувствую, хочу помочь и остаюсь равнодушной. Но без них не могу. Человек без общества, без знания – мертвый человек.

Я всегда была слишком серьезной и вдумчивой, чтобы влюбляться по каждому зову. Мне это было не нужно. Может, с тех пор ничего и не изменилось… Настоящая любовь не обрывается и не стирается. Я никогда не была сентиментальной, но в это твердо верю не потому что мне хочется, а потому что это подтверждают многие истории. Надеюсь, что это придет со временем. И всегда уважала однолюбов. В этом есть что-то воодушевляющее – всю жизнь провести с одним человеком. Значит, ты чего-то стоишь, можешь преодолевать препятствия быта и дурного настроения, а не сбежать из-за малейшего неудовольствия.

29

Мужчина, которого хотелось целовать всегда, с которым хотелось просто лежать в комнате, залитой перепудренным солнцем, и обнимать твердый торс. Я чувствовала, несмотря на расстояние и преграды, солоноватый вкус его чистой, пахнущей здоровым человеком кожи. Она всегда теплая, как только что испеченный хлеб. Немного шершавая от бритья, не так, как у женщин. У женщин кожа слишком мягкая, порой губы ищут чего-то, какой-то опоры, препятствия, и не могут найти. С мужчинами все иначе. Губы останавливаются на их щеках, подбородке, и не хотят уходить. Хотят дойти до главного, окунуться во влажность и теплоту губ, защититься.

Илья казался мне недоступным небожителем, прикоснуться к которому я никогда не отважусь. Казалось неправдоподобным, что он вообще даст мне на это право, что я попрошу. В душе я так и осталась зажатой толстой девочкой, которая мучилась от собственного несовершенства и в то же время несовершенством этим прикрывалась, огораживалась от толпы в спасительной тишине уединения. Сколько себя помню, мне казались привлекательными сумасшедшие, я едва ли не провоцировала себя на то же… Но только если рядом был кто-то, кто понимал. То есть почти никогда. Мне хотелось быть необычной, но не до такой степени, чтобы унижать себя зелеными волосами или пирсингом по всему лицу. Это крест на себе, признание, что никаким другим путем выделиться не можешь. То есть обнародование собственной несостоятельности и бессилия.

Как взрослый мужчина меня, девушку почти без опыта, Илья пугал и этим же притягивал. Все с ним казалось ярче, значительнее. Самой своей устойчивостью и спокойствием он внушал доверие и уважение. Я всегда уважала его как отца, хотя отец у меня был, причем любимый. Я всегда знала, что частицу любви к нему перенесу на избранника.

Человек не может быть одинаков не только на протяжении жизни, года, но и даже на протяжении недели. Поэтому, когда я слышу: «Ты изменилась», испытываю чувство жалости. К ним. Потому что они настолько меня не знают, что не видят моих граней. Не обладают воображением и пониманием, что человек рассыпается, разлетается ежечасно, спит и вдруг взрывается, открывает, наконец, путь для того, что тлело или вовсе, казалось, умерло… Да, я меняюсь. Каждый час своей жизни, после каждого человека, преградившего путь, после каждого просмотренного фильма. Нет материи более нестабильной, более неизмеримой, чем человеческая душа, а, вернее, характер, потому что душа, умерев, освободится от этой шелухи, оставив только четкие линии. Говорить, что кто-то изменился – признание собственного фиаско в исследовании чужой жизни. Так, рысь по верхам.

Илья обнимал мою непокрытую спину. И я думала, как это круто и современно, как свободно… На его коже оставались полукружья розовых полос от моих всегда стриженных ногтей. Любовь и долг неразделимы. Любить – значит быть обязанным заботиться. Я хотела о нем заботиться. Не типично, как это делают женщины без фантазии – подчиниться его интересам и раствориться на кухне. Я собиралась навести порядок в его голове, вытравить эти мысли, что тащили его на дно. Хорошо, что он не был слабаком и не привязался к выпивке. Он терпел как лучшие представители нашего подвида – периодически всплескиваясь и много работая.

Любовь занимает все помыслы тех, кому больше нечем заняться, но, если уметь дозировать, то она божественна своей наполненностью, глубоким смыслом, красотой и нежностью прикосновений, ласковой непокорностью, запахами. Писать о любви – неисчерпаемый запас.

30

Его эта Инна… Слишком, местами приторно красива в патриархальном понимании. Нарочито томный, пресыщенный взгляд и жеманность, запрятанная под царственность. И при этом сжатый рот и дикое высокомерие по отношению к таким недостойным, как я, как будто ее улыбка – несусветный подарок.

Мне довелось пару раз перекинуться с ней фразами. Не буду строить из себя провидца, как это делается в классических романах – на основе одного взгляда узнают всю подноготную персонажа. Но то, что сказала Инна, дает мне полное право сформировать свое, пусть предвзятое, пусть недостаточное ввиду скудности фактов мнение.

Меня поражают помешанные на своей внешности девушки, которые выходят из строя, как только у них растреплется прическа. Они так в себе не уверены, так себя не любят, что из-за одного этого могут впасть в ступор. Они считают, что проблему в личной жизни можно решить, сев на диету, и тогда они сразу станут кому-то нужны и получат своего суженого.

Обычный человек со своими странностями и слабостями… Они не могут быть такими, какими мы их видим или видеть хотим. Они не одинаковы по отношению ко всем людям… Они вьют из окружающих веревки, пока им позволяют, и чувствуют себя хозяевами положения. Но как только кто-то начнет обращаться с ними как с дерьмом, они тут же становятся шелковыми, потому что всплывает их паталогическая неуверенность в себе. Были бы уверенными – не вели бы себя так. Были бы уверенными, не страдали бы высокомерием и неистовой потребностью отозваться о ком-то уничижительно. Потому они и не уходят от мучителей – боятся остаться одни, подсознательно чувствуют, что мучитель прав, что они достойны такого обращения, потому что сами не любят себя. Я не знаю, мучитель ли ее муж, но вполне возможно, что она хочет видеть его таким.

Но всех собак спускают на феминисток. Потому что их подсознательно уважают за деятельность. С ними спорят на равных. Их унижают как сильных противников. А по поводу подобных Инне отпускают только презрительные шуточки, но по-прежнему обеспечивают в обмен на телесные блага. Но это не феминизм, который подразумевает борьбу. Это паразитизм, всосавший в себя требования освободительниц без их ведома. Это то, что по-прежнему бросает тень на всех женщин планеты и тормозит их освобождение.

Не все ли нахалы грешат боязнью, что им дадут отпор, потому и нападают первыми? А пока им отпора не дают, расцветают просто невообразимо? Если бы я знала это в школе, сколько глупых стычек я бы избежала, поставив на место шпану… Хотя я периодически дралась с ними, во мне не было и сотой доли того успокоения и уверенности в себе, что есть теперь. Я ни капли не верю в постулат, что характер формируется в раннем детстве. В таком случае мой характер так обширен, что хватит на добрый десяток разных героев.

31

– Мы с Никитой никогда не могли найти общий язык. Казалось бы, все должно было привести к тому, чтобы мы стали друзьями, представляющими одну семью, но между нами неизменно что-то стояло.

– Ой, ладно, – вздохнула Эля, тыкая палочками в огромный сочный ролл.

На языке еще не замер яркий вкус и тепло отпитого. Опадающее мороженое насквозь пронзало кофе кремовыми хлопьями. Тарелка рядом призывно пахла печеньем. Душа Эли пела, взирая на это великолепие. Из всех пороков она предпочитала обжорство. – Ты отошел от встречи с Мариной?

– Все было не так уж плохо. Похоже, я начинаю выбираться, – мягко улыбнулся он и посмотрел на Элю.

Внутри Эли что-то скукожилось. Он был так мил, ей так нравилось играть в семью, принимать его трогательно заботу, но… Все это было так неестественно, конечно. Ее Илья… Эля до сих пор не верила, что он говорит с ней не как со странной подругой Никиты. О них самих она боялась говорить до сих пор.

Илья с теплотой смотрел на Элю. Кто бы мог подумать, что еще совсем недавно он опасался какой-то досаждающей ерунды, думал, как будет лучше. От воспоминаний об этом в его душе разлилось какое-то омерзение и негодование на людей, которые не понимают, чего стоит счастье. Как и требовалось ожидать, никто не подходил и не тыкал в него пальцем. А если и тыкал, он плевал на них, потому что попросту не замечал. Теперь уже никто не имел права испортить ему жизнь из-за любовных похождений недопустимостью огласки романа, что практиковалось в столь оплакиваемом людьми с недостатком информации прошлом. Его проблемы, как и большинство человеческих трудностей, оказались проекцией трусливого сознания, которое занимается только тем, что выстраивает апокалипсические предзнаменования и ужасается перспективе.

То, что Илья не мог описать, просачивалось сквозь пальцы, исчезало в бликах солнца на стене. Ее… свет. Милое личико, что бы и как Эля ни говорила, а она любила говорить много и зачастую не выбирала выражения. Она была не человеком, а ощущением… Как наложение музыки на запахи, одурманивала. Он подумал, что это, должно быть, и есть главное в человеческих отношениях – ощущение души рядом. Бывает ли любовь, лишенная такого? Илья сомневался.

Сливающиеся осколки, отблески, обрывки мыслей, впечатлений и воспоминаний. Люди, приходящие и остающиеся. Люди дающие. Люди рассеивающиеся. Забвение. Разочарование. Тупик. А в основе всего сильнейший посыл разгадать, дорыть. И отчаяние оттого, что, несмотря на все усилия, Вселенная не поддается.

– Посмотри, – вспомнила Эля и начала рыться в рюкзачке, заказанном из Китая.

Она протянула ему несколько фотографий квартиры, которая очень понравилась ей своим оригинальным дизайнерским решением. Уставшую двушку с тяжелой мебелью, до сих пор такую характерную для постсоветского пространства, преобразили в уютный уголок индивидуальности, перепланировав помещение и рационально использовав каждый сантиметр. От чего Элин педантизм наливался удовлетворением и одобрительно улюлюкал.

– Как-то очень по-женски.

Она засмеялась.

– А я по-твоему кто? Что за мода клеймить женское как лишенное вкуса или маргинальное?

Илья рассмеялся в свою очередь.

– Ты хочешь переехать?

– Нет. Но я до одури люблю красивое жилье. И еще люблю смотреть на чужие дома и делать выводы. Или мечтать о лучшей жизни.

– Ты очень интересуешься другими.

– Только теми, кого считаю заманчивыми.

– А я заманчив?

– Ба, да ты кокетничаешь!

– Возможно. Но ты не ответила.

– Конечно. Я не провожу время с неинтересными. Слишком дорожу собой для такой экзекуции.

Движимый новой мыслью, Илья спросил с некоторой тревогой:

– Что для тебя самое важное в отношении ко мне? Физиология? Разум? Душа?

Эля подняла на него глубокие глаза, которые тут же стали задумчивыми и отвелись в тарелку.

– Я не смогу это объяснить. Просто тяга. Я пока не могу разложить по полочкам это чувство, оно слишком цельно. Но впервые я ощутила его тогда, когда ты спас меня.

– Значит, инстинкт остаться с самцом, который сможет защитить.

– Ты как будто упрекаешь меня.

– Я просто спрашиваю. Форс мажорная ситуация, адреналин…

– Я сказала, что не могу объяснить. Не могу выбрать что-то одно, потому что это целый комплекс смежных проявлений. Поначалу, конечно, твои флюиды вскружили мне голову. Теперь это, скорее, твоя душа. Твое отношение к дочери. Это так трогательно и… эротично.

Казалось, Илья остался доволен.

Ни секунды смущения, сама непосредственность. Каждого человека мы в некоторой мере пишем в своем воображении в силу своих способностей. Ее, когда она удосуживалась попасть в центр внимания, обожали. Особенно если она чувствовала свое превосходство или власть над собравшимися, сияла всеми гранями. Но Эля слишком часто уходила в тень, порой даже в ущерб собственному желанию. То, что видно – вершина. Мнения составляющиеся – ошибка.

Всегда есть безликая масса, которая достойна самых нелестных отзывов. Но на самом деле мир все равно делится на отдельных людей, и с ними уже сложнее уживаться и классифицировать – блистая банальностями, каждый из них, тем не менее, способен на проблеск. Отсутствие подлинных размышлений по теме автоматически компенсируется шаблонным высказыванием кого-то другого, которое витает в воздухе. В мире, в сущности, лишь одна проблема – ограниченность человеческого восприятия, что отравляет все сферы деятельности и самих людей. Если бы люди знали, видели больше, они были бы лучше. Виной всему глупость, потому что отсутствие эмпатии тоже является ее проявлением.

32

– Любовь – это когда с другим так же хорошо, как с собой. Или даже лучше, – задумчиво произнесла Инна, и ее большие глаза стали какими-то глубокими то ли от темно-коричневых теней, то ли от того, что душа соприкоснулась с чем-то расширяющим. Никиту почему-то всегда поражало, когда он слышал глубину в живых людях, а не со страниц книг или из интервью.

Спустя меньше минуты Инна заявила недоуменно и слегка снисходительно:

– Твоя Эля такая чудная… Напялит на себя юбку с кедами и думает, что очень стильная. Не понимаю таких девушек.

Никита словно хотел что-то ответить, но почему-то промолчал. Разная реакция друг на друга, на объединяющие события раньше казалась ему чем-то далеким и не важным. Но теперь напрягало как почти все, что делала или говорила Инна. Никита уже и забыл, что так уже было. Он почему-то поэтизировал их прошлые отношения, но ведь они закончились неспроста. И он потихоньку начал вспоминать какие-то мелкие зацепки, царапины, скрежетания.

В сущности, он привык. Разочарования сваливались ранящим грузом. Особенно после той истории.

– Если ты думаешь, что я не понимаю, в чем причина моего поведения, то ты заблуждаешься и слишком высоко ставишь собственную проницательность, – недавно сказала Инна.

– Разве не все мы грешим этим? – он чуть помолчал. – Ты понимаешь… И ничего с этим не делаешь.

Инна промолчала в свою очередь.

В этой колкой, непримиримой и уязвимой девушке он недавно рассмотрел большое гордое сердце и истовую потребность любить… Но теперь раздражение от упорного желания оскорбить всех и каждого, чтобы притушить неистовые думы, верно ли она живет, перечеркивали все это подчистую.

На следующий день Инне исполнялось двадцать два. Никита не без брезгливости и стыда переночевал в квартире ее мужа, поскольку последний отбыл на трудовую повинность во благо семьи. Утром Никита вел лекцию у первокурсников. Он быстро чмокнул Инну в нос, поздравил с датой и умчался, даже не позавтракав, потому что никогда никуда не приходил вовремя. За время его отсутсвия, пока Никита предвкушал дивный день с вкусной едой и бесцельными прогулками по Питеру, Инна успела позвонить трем подругам и обозвать его грудой имеющихся в ее лексиконе ругательств. Когда злосчастный Никита вернулся, он напоролся на истерику, равной которой по амплитуде еще не встречал несмотря даже на вечные склоки дома.

– Ты должен был сразу подарить мне подарок!

– Но я просто хотел, чтобы все было красиво и не в попыхах…

– Хватит оправдываться! Ты забыл!!

И даже после того, как Никита таки отдал ей злосчастные часы и сводил в ресторан, истратив полугодовые накопления, Инна дулась и ядовито отбрехивалась на его лайтовые шутки. В итоге Никита с силой хлопнул ладонью по столу, заорав, что он не ее муж и не даст собой помыкать и взбешенно вылетел из заведения.

В тот же вечер она начала писать ему сперва снисходительные и холодные, а затем испуганно заискивающие смс.

В тот вечер Никите казалось, что он никогда не испытывал к Инне надзвездное чувство. Раз за разом она подрывала, подтачивала его искреннюю преданность. И наступил момент, когда все переполнилось. Обиду и негодование вытеснило безразличие. Она не была родной, за нее неохота было бороться, переубеждать в неправоте. Стало плевать, что она думает, потому что думала слишком много не того.

Ее инициатива в сексе, которая так импонировала Никите и держала его рядом, объяснялась страхом быть ведомой и отчасти желанием занять мужское место. При этом от самой близости получала она так мало… Это было средство, а не цель. Никита был необходим ей как предмет склеивания, поддержания чувств, манипуляции. Она боялась, что чувства остроты и надежды, отражающие Никиту в ее понимании, остынут, если она перестанет так поступать.

Сиропом обтекая собеседников, Инна деспотично подчиняла себе, парализовывая волю. Никите начало казаться, что ему с каждым днем становится все труднее дышать рядом с ней. И при этом его особенно поражала ее инфантильность, быть может, наигранная, но неизменная. Восхищение собачками, кошечками, кроликами, но только не детишками начало раздражать Никиту, потому что он не понимал коренных причин этой избирательности – животные не несли опасность.

Аморфная, настолько воспитанная в правилах приличия и сросшаяся с этим, она не могла даже как следует разозлиться на других. Только на него и, очевидно, своего мужа. Никите всегда было жаль людей, которые не могут встать, наорать на окружающих матом и гордо уйти. Сам он пользовался этой привилегией в исключительных случаях, но она здорово облегчала жизнь.

33

– Ты жизнь глотаешь, а мне под сорок… Я восхищен твоим ощущением мира, твоими взглядами, твоей мудростью. Ты – чистый дух. Которому огранка и давление противопоказаны. И я не хочу, чтобы ты уходила.

Эля внимала, а сердце ее глухо билось. Это было то, что сама она украдкой думала о себе, а, услышанное, оказалось удушающе прекрасным.

Илья уступал ей право блистать и испытывать страсть в их союзе, в то время как сам оставался элегантным наблюдателем. Он начинался для Эли кумиром, а продолжился в какой-то мере ребенком, вымаливающим заботы и преклоняющимся перед ее жизнелюбием, отсутствием страха метко сказать крепкое словцо и поспорить о роли женщины в современном мире. Так ей казалось порой, хотя чего только не кажется в процессе познания человека, особенно когда мы сами заслоняем его своей сущностью, поскольку только с ней и имеем дело.

Вечером они мчались в его удобной машине по спускающемуся на город песку и туману, ускользающему вслед за слабеющими лучами. Она крепко держала руль и наслаждалась бьющей по ушам музыкой, будоражащей, вызывающей состояние, пограничное между видениями и экстазом, когда сознание почти отказывается верить в происходящее. Скорость, дорога, музыка действовали как дурман. Эля никогда не употребляла наркотики, но благодаря таким моментам не нуждалась в них. Она чувствовала себя живой настолько, что поражалась правдивости существования. Приподнималась завеса… О которую Эля билась всю жизнь.

Они до одури разъезжали по области, устраивая пикники под полувековыми деревьями. Приехав на озеро, они тонули в какой-то истерии сродства, которое бывает при обоюдной настройке на одну волну, когда люди смеются над недоговоренными и непонятыми непосвященным шутками. Прыгали в воду, визжали и беспрестанно целовались, щекоча и кусая друг друга. Элю поражало, с каким самозабвением Илья примеряет на себя повадки и интересы вчерашнего подростка.

Илья словно оставлял груз своего положения, работы и социальных ролей в черте города. Ему казалось естественным, что он полуголым прыгает по песку с выпускницей ВУЗа и как укуренный смеется ерунде, обоюдно слетающей с их губ. Илья кидал Элю в воду, она сама прыгала туда с вышки, гортанно крича. От ее крика волосы приподнимались на руках Ильи, а по коже шла дрожь, похожая на электрических заряд.

Такой она была – необъезженной русалкой. Загадкой. Оторвой. Можно было выуживать из нее новое и быть уверенным, что за оболочкой из удачной комбинации ДНК остались еще неизведанные океаны. Женщиной, которая примеряла на себя сотни ипостасей в своей голове, а в жизни пряталась от соседей за пышными яблонями. Тем больше он ценил то, что ему навстречу она раскрылась.

И сквозь все это неотвратимо восставала Марина. Как заноза, которая застряла в мозгу так глубоко, что ее невозможно было изъять. Как что-то, навек прилипшее, пришкваренное к подкорке мозга. О ней он думал каждый день. Как о чем-то проходном, не вдаваясь в детали, даже не испытывая никаких чувств. Спустя столько месяцев Илья перестал уже обращать на это внимание. Лишь несколько раз в день мелькало где-то во втором ряду мыслей: «Марина», и все стихало. Может, именно из-за глубины обиды он стремился к ней. Упрямство непостижимой иронией психики заглушало самолюбие. Стремился, чтобы пропасть несправедливости сгладилась, брешь залаталась. Он не мог забыть этого перекоса.

Эля была чужда любому двоедушию и не устраивала Илье истерик из-за общения с Мариной. Ей удавалось не переходить черту, за которой либерализм переходит в идиотизм.

– Я могу смеяться до изнеможения. Но все это не характеризует сердцевину меня. Понимаешь? – крикнула она, на миг перерубив, но не отсеяв окончательно его невеселые мысли.

Илье казалось, что он понимал.

Самые жизнелюбивые персонажи могут хандрить и делают это с самозабвением, потому что не знают, что значит настоящее страдание. Эля была типичным повествователем – человеком, понимающе кивающим в ответ на исповедь, пронзенную болью. Такая открытая не стесняющаяся себя улыбка от сердца, улыбка человека, который всей своей натурой умеет быть счастливым. Улыбка воздушно – мягкая, но оставляющая какую-то неудовлетворенность, как вкус глясе. Когда она смеялась, невозможно было не присоединиться. Но оставалась она чужачкой.

34

Питер… пафос и простота, сочетание неземной, почти невообразимой архитектуры и прочных тонких линий. Обшарпанность, которой сперва становилось меньше по мере выхода из девяностых, а теперь она вновь плесенью пожирает многовековые стены. Везде размах, величие и запах рек, от которого не скрыться.

Ночная светлая прохлада летом, странные группы молодежи, выпавшие из времени то ли из-за этилового спирта, то ли из-за сильных алкалоидов. И все совершенно другое ночью, отполированное приветливой голубой подсветкой. На одной улице можно найти несколько хороших капучино с разницей в сотни рублей. Отовсюду звуки простых быстро переходящих друг в друга аккордов и перепетые песни легенд. Ощущение свободы, цельности, уверенности в собственной ценности и открытости путей. Какая-то нереальность происходящего, несмотря ни на что одиночество… Ошалелость от огромных темных стен, восстающих из прозрачного полуночного заката и оказывающихся разведенными мостами.

Все не так, как в городе, в котором я родилась и из которого вырвалась – там повсюду спертый запах неискоренимого рынка, преследующий и в спальных районах несмотря на претензии на респектабельность. Люди из самых низов. И нувориши на машинах стоимостью в дом, с каменным выражением проезжающие мимо них.

В жизни есть столько неописуемых мелочей, которые делают ее неповторимой, раскрашивают мгновения, создают настроение. Надеть весной юбку и балетки – освобождение от холода и смрада зимы, путь к чему-то легкому, воздушному… Попить кофе из нарядного сервиза – намного вкуснее, чем из громоздкой грубой кружки. Послушать музыку с уже заданным настроением. Я как-то начала слушать Эми Макдональд весной, и она автоматически ассоциируется с бродящим снегом, с мартовским ветром, когда погода еще дрянь, но уже легче, потому что знаешь, что вот-вот…

Это стойкое ощущение еще не поджаренной теплоты, свежей, темно-весенней, но уже сухой. И ушедшего времени, оставленного лишь на фото и в воспоминаниях тех, кто давно испарился. Опрятные улочки, стекла, фонтаны, неспешная простота уклада устроенной жизни, убранные девушки, шепчущиеся о чем-то на краешке дивана. Их образы – одно из лучших, что у меня есть, то, что двигает вперед и заставляет мечтать. Быть может, пустые девушки и незначительные улочки, но картина пленительна, ей по силам катализировать работу моего воображения. В нем всплывают лица, вырывающие чувства, словно акварелью начертанные силуэты с причудливо разбросанным на них светом.

На исходе лета Петербург предпочел предстать перед нами со своей знаменитой туманной стороны, так вдохновляющей Пушкина. Дождь мощными неудержимыми потоками хлестал в лицо, опутывал ноги, заливаясь в балетки и делая их размякшими.

Мы молча шли по этой серой водяной пустыне, сцепившись холодеющими пальцами, запиханными в митенки. Ощущалось, как кожа по всему телу сжимается и подрагивает от внезапной свежести, принесенной устойчивым дождем.

Мозг и чувства были так же приятно незапятнанны, как и этот странно тихий, сметенный и очищенный Питер. Кристальная в растворении набережная Невы, с которой открывалась сердцевина города.

Я просто шла рядом. И была счастлива мгновением. Счастлива тем, что ничего не происходило, но при этом жизнь была заполнена до предела. Случись что-то еще в тот момент, это был бы перебор, способный привести к раздражению. Внутри меня словно все нагревалось от этого устойчивого спокойного чувства ко всему сущему и превращалось в гармоничную наполненность, похожую на сытость после обеда, дополненного десертом.

Прелесть этих мимолетный встреч на улицах, конечных и непознанных, трагичных и прекрасных невозможностью сблизиться с человеком, который каким-то непостижимым законом так затронул потаенные струны души. Само его пребывание рядом рождало быстро тающий вихрь неведомых ранее искр чувств, поднимающихся со дна сознания, как ил.

Я так и не смогла заставить себя думать, что это навсегда, несмотря на то, что проводила с Ильей львиную долю своих каникул, уклончиво бросая остальным фразы про подруг. В этом и была проблема – никто не знал о наших отношениях, причем не по его вине. Я каким-то образом с самого начала поняла или для себя решила (бесила эта неправдоподобная предопределенность в сериалах), что это конечно, как институт. Когда я только поступила туда, меня окутало чувство значительности и процветания, так любимое мной. Сколько помню себя, мне всегда хотелось сделать лучше, чем есть, починить неработающее и добраться до будущего.

Не было в моем отношении главного – ощущения, что без Ильи все оборвется в одночасье, что я задохнусь. Я прекрасно справлялась и без бойфренда, поедая мороженое, читая и встречаясь с подругами. Может, я еще не теряла, а потому и не знала, какого это… А, может, критически настроенная и верящая в реализм, я относилась к конечности отношений философски.

Обычно те, кто «насквозь видит человека» или «знают, что ничего не выйдет» создают себе легенду. А те, кто составляет мнение после первой встречи как результат поверхностного знакомства, просто блефуют, мня себя властелинами времени и судеб. Человек не является тупым сосудом. Мне даже как-то обидно такое слышать. Хотя многое слышать обидно и не хочется, столько зациклено на тупости, пустом никчемном пессимизме, цинизме… и вот я сама уже кудахтаю и уподобляюсь волне негатива ко всему на свете – расписке в собственном бессилии. Жизнь так велика и глубока, а люди живут по каким-то сценариям, называемым ими «убеждения». Мне хотелось лишь познавать суть вещей, вкушать жизнь. Осложнять себе существование постоянными думами о будущем и трагическими предсказаниями я не горела желанием. Это как непрерывные ахи и стоны от политической, финансовой или социальной обстановки в стране и мире. Катастрофы, убийства и конфликты будут всегда, мы можем лишь прихлопывать их очаг крошечными шажками, направленными на образование.

35

Мне стало приятно от этой примятой в невыразимое грусти. Как у Саган, как в подлинной жизни. Я обняла Илью за возвышающиеся надо мной плечи и ощутила в ответ непреложную и несмолкающую силу мужских объятий, направленную не только и не столько на секс. Для женщины нет чувства упоительнее не только быть нужной, но и защищенной. Когда заводишь настоящий роман, он становится как-то определяющ, исключительно важен… Стоит только разбудить это в себе, не отвертишься.

– Ты такая взрослая… – сказал он с какой-то неизбежностью правоты, нежеланной и отвергаемой.

Я улыбнулась ему в плечо, и, взяв за затылок, начала играть приятно чистыми волосами, оставляющими шелковый след на пальцах. С благодарностью за открытые миры, невероятную доброту, незащищенность поцеловала его в пухлый рот, обведенный покалывающей щетиной, создание которой я всегда поощряла.

Равно удаленный от увядания и неотесанной прыщавой юности, когда парни в большинстве выглядят толстенькими дурачками, тощими птенцами или вызывают улыбки своей неуклюжестью, неумением подать себя и жалкой порослью на лице. Почему некоторые люди приобретают шик, осанку и царственность лишь с годами? В молодости так легко заикаться, стесняться… А, когда ездишь на дорогом внедорожнике, это отступает. «Опыт говорит только в пользу мужчины», – информировал нас о гранях женской мудрости известный фильм о Джейн Остин.

Это как будто близость без необходимости раздеваться, испытывать неловкость, которую я до сих пор не вытравила. В сущности, секс и поцелуй так похожи и по технике, и по эмоциональному накалу. Я не знаю и, надеюсь, никогда не узнаю, какого делать это с тем, кто не тянет.

Я не знала в жизни ничего прекраснее любви, чувственной и физической, соединенной воедино с высшей точкой развития человеческой сущности, имеющей корни и в древности, и в недоступных материях неизведанных миров Вселенной. Спасибо, Природа, что подарила человеку эту квинтэссенцию анатомии и психологии, такой потрясающий, не забывающий и несмолкающий дар!

36

Они гуляли по заваленному одуванчиками полю. Инна оделась в легкую кружевную кофточку. Она улыбалась, Никита фотографировал… Все чин по чину. Внезапно, как очерняющая совершенство теплого дня мушка, трескающаяся о губы, на него налетела дурная мысль, что с Элей он гулял точно так же, только разговоры были глубже, содержательнее и касались более потаенного, ценного, цепкого… а с Инной… Секс, неизменно парализующая темная красота, какая-то опасность и недосказанность, но в чем кроме ее вида? А если это лишь игра, нет никакой загадки? Что-то опасное и, если разобраться, почти отталкивающее расползлось по ее изображению, проектирующемуся перед ним.

Никогда ее глаза не умели быть возносящими, как Элины, жмуриться и выдавать вбок столп особенно подкрученных золотистых ресничек. Что-то истинно присущее с детства красивым людям отличало Инну. Вызов, безразличие, мерзкая уверенность в собственном превосходстве и умении обольщать? Ускользание приятнее этого бьющего в лоб знания.

– Но почему нельзя смотреть на других, если они красивы? – с не наигранным недоумением спросил Никита, когда Инна сделала ему замечание из-за проходящей мимо милашки. – Разве это оскорбляет…

Инна одарила его ледяным взглядом. У Никиты пересохло желание продолжать.

Сейчас он уже не вспоминал о ее ранимости, детском выпрашивании ласки, о том, как Инна блаженно прикрывала глаза, когда они оказывались в одной постели. Но она была не Эля, и этого вмиг оказалось достаточно. Никита враз превратился из почитателя в вершителя.

У Инны зазвонил телефон. Не с самым радостным лицом она подняла трубку и выслушала потусторонние излияния.

– Мне что за дело? – недружелюбно спросила она и вновь замолчала.

Никита поморщился.

– Ну и что? Займись этим уже! Мы не в коммуналке тридцатых живем! – повышая голос и, по-видимому, еле сдерживаясь, но сохраняя непроницаемость, продолжала Инна.

С силой нажав на отбой, она обернулась к Никите с прежним беззаботно-сосредоточенным выражением.

– Ты таким обращением с ним себя возвышаешь? – сурово спросил Никита, глядя в упор. – Это он – твой тиран?

Инна ответила испуганным взглядом, который как будто вдавливался в нее и тащил ее голову назад. Какой-то непонятный осадок и обида, которую она не решалась показать, не давали ей говорить.

– Много ты понимаешь…

– А тут нечего понимать. Задрало меня быть твоим мальчиком на побегушках.

– Может, ты и уйти хочешь? – издевательски спросила Инна, скрестив руки.

– С превеликой радостью.

Никита в полнейшей прострации смотрел ей вслед, чувствуя, как первый шок сменяется бешенством.

37

Вчера… я не хочу переписывать здесь этот диалог. Лермонтов был прав – это непередаваемо, если говоришь с дорогим человеком о чем-то настолько личном, необъяснимом, срастаешься с ним в этой исповеди наедине. Здесь сами слова механистичны, значение играет атмосфера спущенных штор, запах кожи, тембр, скорость речи, глаза… То, что каждому, кто испытал это, так дорого.

Тихий свет опутывал комнату. Что-то уютное, терпкое, как в детстве вечером первого снега, отдавалось в мой живот. Огни ламп накаливания с их теплым сиянием свечей, стихи читаемой вслух прозы завораживали, тянули за собой. И тут Илья сказал мне:

– А ведь я дочь потерял. Поэтому мы с Мариной и расстались.

Не то, чтобы я не подозревала. Сложно было не заметить его скрытую хроническую грусть, размельченную чувством вины. Странно и страшно писать это. Я всегда ненавидела заносить в дневник то, что не способно зарядить или заставить задуматься. Но сейчас мне надо переварить это, стряхнуть с себя. Анюта… была не одна. Это смахивает на завязку дурного триллера с плохими, но популярными актерами. Как-то я все ухожу от темы, чтобы не писать это и не заставлять себя снова переживать разъедающее. Порой мне тяжело даже ответить на ироничное сообщение – сердце бьется…

Я не имею здесь права каким-то образом судить о чувствах родителей, когда они узнали, что их крошка… Люди любят говорить: «Бедняги, я им сочувствую», но на деле это оскорбление, потому что только тот, кто прошел точно через то же, имеет право так говорить.

Я боюсь детей, но отчасти понимаю безумную нежность матери к тому, кого она выносила, к кому-то беззащитному и новенькому, без болезней и шрамов, без грибка и герпеса, лысины и предрассудков, которые даже более живучи, чем неизлечимые болезни. Это сидит почти в каждой женщине, пусть и выражается порой в уродливой форме опеки над мужьями или целования собачек, кошечек и кроликов. Я принимаю этот страх привязанности, кабалы, рабства и пеленок. А еще дикое беспокойство за младенца, его здоровье до и после рождения, неуверенность в себе и прочее, чему темой отдельный толстенный роман, который до сих пор не написан – у матерей нет времени на это. А потом уходит время, воспоминания стираются. И выросшие дети игнорируют.

Люди существенно переоценивают возможность передать половину своей ДНК другому существу. Нет никакой гарантии, что его душа будет близка их душе, как бы они его ни любили. Нет, когда я вижу счастливую семью, во мне разливается спокойствие и теплота. Я говорю о тех, кто считает семью проторенным способом достичь благодати. Кто и не пытается как-то раздвинуть свои горизонты. Нам сказали, что семья – главное в жизни, вот мы и повторяем за безликой массой.

Со стороны все кажется просто – эта мысль преследует меня с детства. В газете или книге легко прочитать – окончила школу, институт, вышла замуж, родила, умерла. Ведь так выглядит жизнь большинства женщин. Но они в вечной беготне непонятно ради чего (так заведено) даже не находят времени, чтобы понять это. Они живут семьей, а, когда семья естественно распадается на новые отсеки, остаются одинокими, без хобби, без цели.

Я хочу быть большим, потому и не мечтаю о детях маниакально. Это придет, это уже во мне, но лучше позволить всему пройти естественно, без насилия, без страха. Верный способ лишить себя счастья и смысла – как раз думать о замужестве как о единственном пути их достижения, слушать не внутренние ориентиры, а советы окружающих. Как все просто, чтобы найти свое место, постичь Вселенную – принять какую-то религию или вступить в брак… слушать слова проповедников и родителей – и отпадет потребность думать, а, значит, и напрягаться. Но если бы все делали так, человечество никогда бы не сдвинулось с мертвой точки.

Зачем тогда нам дан интеллект, если главное – любовь и дети, ведь животные и любить могут тоже, и смысл их существования такой же – выжить и продолжить род. Создать семью способен любой дурак. Так что она не первостепенна, тем более если в ней нет привязанности. Отличный фундамент, не более. Духовная развитость в разы важнее. Думая все это, я все равно видела счастье в глазах Ильи при встречах с Анютой и понимала. Сердцем, не разумом.

Люди теряют так много в семье и карьере. Принято думать, что эти два явления как раз являются теми столпами, которые составляют жизнь. Правда в том, что, если убрать и то и другое, человек поймет, насколько бессмысленно его существование. А понять необходимо. Чтобы тянуться к смыслу, а не заменять его суррогатами. Чтобы видеть жизнь, а не слушать чужие о ней пересказы.

Было что-то глубоко интимное в том, как он любил дочь. Взрослый состоявшийся мужчина и маленькая принцесса, которая руководит им и делает лучше. Он даже не пытался делать вид, что она не важна для него.

Счастливейшие, свободнейшие и самые необычные дети рождаются у женщин, которые завели их не потому, что так было надо, а потому что чувствовали, что это им необходимо. Почему принято так отрицательно относиться к эгоизму? Это понятие вообще слишком размыто, чтобы кого-то шпынять им. Когда я делаю хорошо себе, я не оставляю у себя в душе агрессии, никого не виню в своих проблемах… Я открыта и дружелюбна. Разве не у таких женщин здоровые и веселые дети? А не забитые, понимающие, что они все портят, что от них устают, что они лишние. У всех своя правда из-за пройденного. Когда я говорю об узости нашего восприятия, я вовсе не исключаю себя из таких же слепых щенков. Типажей нет, это убогая попытка классифицировать не поддающееся адекватному изложению Человечество.

Но я опять отвлеклась. Как же это тяжело, я даже не хочу это перечитывать… Наверное, мне лучше прекратить терзать душу.

…я так хотела видеть в Никите лучшего, главного человека, но таким он стал лишь на время. Я поняла это, испытав безумное притяжение к Илье, а мне нужен был человек, сочетающий в себе две их ипостаси. Никита оказался прав. Настала пора двигаться и искать дальше. А по сути это лишь побочный эффект существования.

Я долго сидела в каком-то ступоре. Вставала, садилась, не могла ни на чем сфокусироваться. Неужели только оттого, что мне так хорошо, я дальше буду драть их сердца? Дам им всем погрязнуть в нелепости каких-то паршивых склок? Буду смотреть, как они топятся?

А если мы с Ильей расстанемся? Он останется никому не нужным, одиноким… Он уже не сможет легко завести новый роман, а друзья разбежались, каждый в своем вихре и бремени яви. Семья – это не только клубок противоречий и симбиоза, граничащего с отторжением. Это залог того, что ты не умрешь, обглоданный крысами, несчастный и сумасшедший.

Голая любовь ничего не значит. Телесная привязанность живет пару лет, а душевное тепло нужно и детям, и старикам, оно долговечнее и вернее. Как ни странно, разумом, что важно, я Илью не вижу рядом через годы. Кузина говорила мне, что, если с мужчиной рядом не можешь представить семьи, его надо оставить… А вот с Мариной все иначе. У меня сердце подпрыгивает от радости, когда наблюдаю за ними, перебираю меж пальцев их историю. При самомнении, умении держаться и явном интеллекте у Марины нет, а это почти недостижимо, ни капли гнили и разлагающего сознания, что она выше окружающих.

38

Илья с знакомым покалыванием в сердце описывал дни, которые предпочитал похоронить, забить, настолько они были невыносимы. Когда в больнице им сообщили, что Ирина мертва… Когда Марина в каком-то помутнении набросилась на девушку, которая призывала оставить жизнь собаке и отдать на перевоспитание, утверждая, что ребенок спровоцировал ее сам. Мать оттащили, она успела только ударить зоозащитницу по лицу. Илья знал, насколько этого Марине мало. В ее душе до сих пор тлела неутоленная потребность справедливости, иступленная надежда, что так она сможет исцелиться. Не обладая ее темпераментом, он, тем не менее, понимал.

Странно, как бок о бок с незаживающей раной потери и этого подвешенного состояния он постоянно отвлекался на приготовление кофе, стирку, работу, даже встречи с друзьями. Сознанию удавалось отвлекаться на довольно значительный срок. И Илья не ненавидел себя. Он видел в этом естественный ход вещей и благодарил природу за то, что наградила его великим даром забывать, зализывать.

Это уже не сжимало, грозя размозжить мозг и все нутро вместе с ним. Организм, порой против желания, лечил сам себя, не стремясь быть искромсанным прошлым. Илья избежал свыкания с болью и зависимости от нее. Как женщины, потерявшие мужей на фронте и прожившие без них долгую тяжелую жизнь, никогда не забывают того, что было их счастьем на самом деле, и умирают с надеждой. Впрочем, может быть, и с мужьями их жизнь была бы так же тяжела и безрадостна, а вовсе не романтична… То ли рана Ильи была не так сильна, чтобы уничтожить его, то ли он слишком ценил подарок судьбы и отпущенное ему время. Ему казалось преступлением ныть и разбазаривать капитал, пока еще есть силы и тело не предает. Для того, чтобы сложить оружие, причины всегда найдутся. В конечном итоге, мы здесь для развития собственной души и перед ней держим ответ. Разорванная любовь неспособна оказалась подкосить его настолько, чтобы уничтожить.

Эля всерьез начала думать, что тоска Ильи – это вовсе не тоска по земной тайне его прошлого, а тоска по тому, что нельзя ни вспомнить, ни объять, ни увидеть – по важнейшей тайне мироздания.

Она так часто замечала его взгляд в собственном зеркале и знала первопричину. Она могла получать истинное наслаждение от земных радостей – пушистого кота, нагло колющегося в ноги, огромного куска торта после чего-то белкового и соленого, запаха чистой одежды, но глаза ее всегда таили грусть от непознаваемости первопричины всего этого – кота, воздуха, ее тела и особенно ее души. Мыслящих выдает грусть по тому, что в рамках этой жизни они точно не познают.

Для каждого человека, будь он верующий, атеист, агностик или бог знает кто еще, в рассуждениях о природе вещей наступает тупиковая точка диспута, дальше которой никто зайти не может. Люди хитрят, увиливают, придумывают безумные бездоказательные конструкции, но все их доводы рассыпаются перед этой каменной стеной тайны, которую Вселенная с улыбкой превосходства и озабоченности чем-то большим не спешит раскрывать перед нами. Никто не может внятно объяснить, откуда взялись бог или сжатая точка, образовавшая Большой взрыв, или оба сразу, а, если все это – иллюзия или чей-то сон, откуда взялся спящий или мы? Даже если мы являемся голограммой или чужеродной имитацией, наша реальность все равно существует, поскольку мы ощущаем ее… Элю невероятно бесило, что она не могла проникнуть сквозь эту желанную завесу.

Для нее первопричина была важнее всего остального, важнее истинности теорий суперструн, голограмм, кварков, но как раз ее пока не может объяснить наука и уж тем более религия. Все, кто строит какие-то гипотезы – философы, проповедники и городские сумасшедшие, лишь ходят в темноте с завязанными глазами. Верить им на слово – безумие.

39

Эля сидела в машине и завороженно наблюдала за синхронным, едва ли не магическим взаимодействием этой семейной пары. Когда шутила Марина, усмехался Илья. Когда Илья, Марина расслабленно опускала глаза и озарялась совсем не свойственной ей смешинкой. Эля ощущала валящую от них цельную теплоту. И у нее защемило сердце. Почему они не выполняют единственный верный путь, не познают жизнь сообща, чтобы, исходя из схожести, поправлять друг друга, обсуждать увиденное…

Когда Илья побежал за Анютой, бросившейся пускать кораблик в ручей, Эля покинула свой наблюдательный пункт и двинулась к Марине.

– Насладились видом? – доброжелательно спросила та.

– Сполна. Чудные места.

– Это правда… Не понимаю, как люди живут в мегаполисах.

– Я тоже не понимаю.

– Вы же и живете в большом городе…

– Это временно, чтобы состояться. Эти холмы… Какие-то индейские, словно из скалы высеченные, как и их профили… Успокоение вселенское… Воздух… Порой мне кажется, что это все, что нужно людям. Для гармонии. Все лишнее как-то разом отметается, хочется размышлять…

– Именно потому я и живу здесь.

Обе молча окинули окружающее пространство.

– Было время, когда я действительно думала, что здесь будут жить поколения большой семьи…

– Вы со стороны не можете видеть вашу семью в сборе. Может, Илья и совершил что-то не то, но он достаточно умен и морален, чтобы услышать ваши слова, если они будут сказаны доходчиво. Но он не может услышать то, что не произнесено.

Марина, казалось, впала в анабиоз. Эля с грустью, но с чувством чистоты, настигающим после дотошной уборки, отошла от нее и села на прежнее место. Говорить об этом с Ильей она испугалась.

И одновременно Эля рвалась освободиться, потому что боялась того, что будет дальше. Она по-прежнему опасалась неестественности прозябания в насыщенных отношениях с другим человеком, так от нее отличным. Боялась брать на себя ответственность о ком-то, вступать в брак, рожать детей… Все это было так дико, о ком-то далеком и неродном, но не о ней. Психологически Эля застряла в возрасте превращения отрочества в юношество и отнюдь не тяготилась этим. Она постоянно слышала о нерешительных мужчинах, которые не хотели ничем обременять себя, и прекрасно их понимала, не представляя, почему общество так и норовит прижать их к стенке. То же самое оно хотело сделать и с ней. То, что нам пытаются навязать о человеке, почтив всегда сужает грани личности от отсутствия подлинного таланта.

Эля подергивалась от мысли, что вместо друзей и поездок за город, просмотра культовых фильмов и чтения книг у раскрытого навстречу пряному ветру окна она вынуждена будет без работы и, соответственно, без социализации, полностью на чьем-то попечении сидеть на привязи в маленькой квартирке с вечно орущим младенцем и мужем, ведущим, в отличие от нее, полную жизнь и втайне тяготящимся приобретением. В представлении Эли игра ни на йоту не стоила свеч. Крушение всего, что только было в жизни радостного и светлого, превращенного в бесцветную каторгу.

Эле легче было отдать Илью Марине и утешаться мыслью, что она совершила хороший поступок. Она не хотела быть разлучницей и причиной распрей – в собственных глазах Эля должна оставаться безупречной.

40

Она целовала его в шею, в складки, образованные опусканием головы на грудь.

– Хочу от тебя ребенка.

Никита разом выпрямился как деревяшка. Его зрачки почти достигли краев радужек.

– Ты…чт… аэ…

Ему не хватило кислорода, он начал кашлять. Инна со слегка нетерпеливым недоумением воззрилась на него.

– В чем дело?

– В чем дело?! – завопил Никита, вскакивая. – Ты опять сделала это!

– Что? – протянула Инна, плохо скрывая желание передразнить его.

– Ты… какой ребенок? Ты замужем!

– Ну, все правильно. Замужем и с ребенком. В чем дело?

– Ты издеваешься?!

– Ничуть, – ее глаза являли эталонный образец кротости и добродетели.

– Ты… – Никита повел челюстью, словно ее свело, а затем пожевал губу. – Ты…

– Ну да, это я.

– Прекрати! Ты собираешься родить ребенка от другого мужчины, будучи замужем? Я верно понял?

– Ну да.

Никита выдохнул.

– Ты совсем уже.

– Почему?

– Почему?!

– Интересно, – спокойно изрекла Инна. – Раньше моральная сторона вопроса тебя не особенно волновала. А теперь ты мне проповеди надумал читать?

– Ты вообще как себе это представляешь? Твой этот будет воспитывать моего ребенка, а я на него через забор смотреть?! Не выйдет ничего у тебя!

– Хорошо, – как-то странно улыбнулась Инна. – Тогда я от него уйду к тебе.

– Снова твои шуточки.

– Помилуй, теперь уж не до шуток. Что, не нравится перспективка?

– Ты столько раз говорила, что никогда от него не уйдешь, что я уже свыкся с мыслью.

– А теперь что же? Уже не нужно? Все ведь и так было прекрасно для тебя.

– А теперь ты будешь делать одного меня виноватым.

– Попробуй оспорить мои слова.

Никита не ответил. Недавнее чувство солидарности с ее невидимым мужем разгорелось вновь. В середине пути он считал его мерзким идиотом, который не понимает, что жена его сторонится, поэтому отчасти достойным наказания. Солидарность это была или красиво обозванная трусость, однако Никита поспешно ушел, кинув напоследок пару уничижительных замечаний по поводу морального аспекта случившегося и подумав, что ему совершенно не нужно сейчас, только начиная свой путь, взваливать себе на шею одержимую женщину и младенца в перспективе.

41

Илья что-то эмоционально выговаривал, маячил по комнате. До Эли тяжело долетали его слова, разбиваясь о навалившуюся отрешенную усталость.

– Какого черта ты с ней говорила?! Кто тебя просил?!

– Реакция твоя такова, словно я хотела не склеить ваш брак, а разрушить.

– А меня ты спросила? Чего я хочу?

– Милый, – со снисхождением, почти с добром усмехнулась Эля. – Ты не видишь себя, когда говоришь о Марине.

– Я уважаю ее.

– Это не уважение. То есть не только оно. Это потребность. Нечто заполненнее простой любви. Нечто невыносимее.

– Ты перечитала романов.

– Я так часто упрекаю себя в этом, что теперь мне даже не обидно. Илья, – подошла она к нему, севшему на тумбочку. – Попробуй. Пожалуйста. Хорошие люди должны быть счастливы. И особенно должны быть счастливы их дети.

– Как будто я не пробовал.

– Судя по всему, недостаточно. Ты дал ей уйти.

– Она очень обидела меня.

– Я знаю, милый. Но и ей было тяжело, а ты ее винил во всем. Она это чувствовала. Ей, может, нужно было, чтобы ее пожалели…

– Она нуждалась лишь в том, чтобы я полностью признал свою капитуляцию.

– Она потеряла дочь.

– Как и я.

– Это можно продолжать часами. А еще можно…

Эля склонилась над Ильей. Она еще не знала, что он решил, но вообразила, что все будет так, как она задумала. Не потому, что Илья был тряпкой. А потому, что ему самому была невыносима мысль, что Марина снова выйдет замуж и его дочь будет жить в одном доме с чужим мужчиной.

– Я ведь от нее не уходил. Будь моя воля, мы до сих пор бы жили вместе.

– Порой людям нужен лишь маленький толчок в спину. Когда то, о чем они и сами думают много раз, концентрируется и облекается в мысли, а потом и поступки.

Эля подошла к нему и, ладонями подняв обрамленную чистой линией волос голову, начала медленно и нежно целовать ее.

– Вот что тебе нужно – Анюта. К чему винить кого-то? Если только вы вдвоем сможете исцелить сами себя. Такое не забудешь никогда, но попытаться стоит.

– Как я могу поступить с тобой как ловелас? – спросил Илья с теми грустно-призывающими глазами, против которых Эля не находила аргументов, от которых не умела защищаться.

– Успокойся. Я же все понимаю, – лишь сказала она тихо вдогонку. Больше говорить не хотелось. Хотелось скрыться, сбежать. Щемящее чувство внушала ей необходимость этого поступка. Что-то благородное и ранящее, грустное, как Саймон и Гарфункель. Эля не понимала, как люди могут годами существовать в одной комнате. Она бы вышла в окно, вышибив его, лишь бы оказаться хоть на время предоставленной сама себе. Ее душили стены, дыхание и боль Ильи, который взволнованно дергал какой-то шнурок в руках, ссутулено скрючившись.

– Я ведь девушка, которая молчит. Но если уж говорит, то выплескивает все, очищаясь.

Эля почувствовала, что подает все так, словно жертвует своим счастьем ради него. Могла ли она в какой-то момент подумать, что счастье их не конечно, а может вылиться в безбрежные годы бок о бок? Могла и думала. Как человек с многослойным воображением, она просчитывала все варианты возможного за исключением самых гроульных, сюрреалистичных.

– Илья, перестань, – сказала Эля уже с жалостью и легким стыдом за его состояние, грозящим перерасти в раздражение.

Жалость – не то чувство, которое перекликается с обожанием. Оно граничит с омерзением и безразличием. Права была Скарлетт. Крепясь сама, Эля тем более требовала этого от мужчины. Ее сверхъестественное умение улавливать людей чутко, ощупывать их сердце не дало сбоя и в этот раз. Всего день назад ей только и нужно было, что соскребать футболку с его торса. Любить, никогда не забывая о себе – она умела только так – и вздыбленным сознанием смеяться в бренном стуке памяти…

– Счастье – предчувствие того, чего больше всего жаждешь. Когда достигаешь этого, становится пусто, будто тебе незачем больше жить. Но всегда можно найти новую цель, и цикл повторится. Я отправляюсь искать цель дальше. А ты должен вернуться к старой. Если женщина хорошая мать, еще не все потеряно. А Анюту Марина любит отчетливо. У вас же десятилетняя совместимость.

– Ты как моя жена, так же бесстрашна и во всем уверена..

– Ни в чем никогда не уверена.

– …только она разучилась слушать и гнуться, когда надо. А ты пока еще можешь. Кто сказал, что это слабость? Это мудрость. Тебя оскорбляет необходимость кем-то руководить. Может, люди и правду выбирают какие-то сходные типажи на протяжении жизни с чертами, которые привлекают открыто или подспудно. Не теряй этого, иначе контроль и власть станут твоими приоритетами, а это никому еще не принесло счастья. Это ведь наказание, которое паразитирует в самых глубинах разума. Ты думаешь о людях, они же бесконечно разочаровывают, порой сами того не желая. В недопонимании одна из важнейших человеческих трагедий.

Был ли Илья справедлив по отношению к Марине? Но кто вообще бывает справедлив по отношению к другому или себе? Или, выпустив пар и наговорив кучу относительно справедливых вещей, как часто мы предчувствуем многоликость обсуждаемого человека, его милосердие сквозь отторжение к окружающим.

42

Мы продолжали просто молча лежать, сцепившись. У меня не было сил встать, потому что вернуться я больше не могла. Мои волосы застилали своей массой наши лица, плечи задевали его соски. Я чувствовала ровный разлившийся пласт теплой кожи под собой. Нос упирался в его ключицу. Я не понимала, почему все оказалось так трагично и конечно, прямо как у Тургенева. Может, я сама сделала такой свою жизнь под влиянием этих мечущихся гениев, которые так глубоко сидели во мне и которых, наверное, единственных на всей земле, я любила. Илья держал мою голову осторожно, как чело младенца, и прижимался шершавым подбородком к моему лбу. Его брови были нахмурены. Как это всегда мне нравилось…

Почему так часто я способна испытывать кайф только после окончания событий? Словно все это во мне прессуется, преломляется, а потом выплевывается, чертовски похожее на трейлер… Я смотрю слишком много фильмов.

Я перевернулась и вляпалась ладонью в его торс. Мягкий, теплый, как выпечка… и подумала, сколько еще раз смогу получить кайф от того, что прижмусь своим хлопковым бельем к его бедру, растекаясь по нему. Что никогда не нравилось мне в современной литературе, так это чересчур грубое изложение секса и его терминов, разрушающее потайную интимность, прелесть как раз от этой недоговоренности даже в момент, когда два становятся одним.

Любовница – больше возвышенное, чем грязное слово. Представляется не замученная родами жена с выпадающими и не очень промытыми волосами, а лукавая хохотушка в пеньюаре возле будуара. Я, видимо, была именно такой женщиной… В отношении себя никогда ни чувствовала каких-то шаблонов.

Как и большинство интровертов, я привязывалась к людям по-настоящему, как бы ни пыталась убедить себя в собственной независимости. И только поняв, какого мне без них, я понимала, что они наполняли мою жизнь так же, как книги. Периодически я испытывала неконтролируемые позывы начать писать всем без разбору, потому что мне казалось, что они хороши и любят меня. Зимой же или в моменты раздражения мне хотелось лишь залезть под одеяло и никого не видеть… А теперь лето клонилось к завершению, и моя тоска по людям приняла всеобъемлющие масштабы.

Казалось, что вот-вот я снова окунусь в руки Ильи, снова мы поедем куда-нибудь в глушь, где так пряно и щиплюще пахнет травой и цветами… Я уже скучала, еще не уйдя оттуда. Но оказалось, что мне легче лечь и уткнуться локтями и коленями в стену, чем продолжать говорить себе, что так лучше с необратимостью, которая бесила, гнула к земле, заставляла бессильно сжимать зубы. Желание сбежать, вырвать, остановить это пресекалось простым «надо». Так говорила мне в детстве мама – многое, произнесенное родителями, избирательно отпечатывается на подкорке.

Человек – мозаика чужих мыслей, причем часто даже не обдуманных, а только приглянувшихся, напиханных в себя. Все мы – продукт окружения.

– Ты – душа, залитая в тело. Душа, в которой неведомо что бродит. Душа, лишь на миг ощутившая себя материей. Своим присутствием ты раскрашиваешь все, к чему притрагиваешься, превращаешь повседневное в золотое, – прошептал Илья.

– Спасибо… – от дрожи в сердце я не сразу нашла слова и зажмурила влажнеющие глаза. – Ты всегда понимал меня лучше остальных.

Как я ни старалась уберечься от слез, чтобы все прошло максимально цивилизованно, в моих ресницах застряла влага. Я крепилась, напоминая себе о собственной силе и самодостаточности, но как это было сладко…

– Без подспорья благоустроенности все неземное обречено, – выдавила я из себя с каким-то срывающимся придыханием.

Если бы он проник мне в голову, почувствовал бы, что я слишком горда, чтобы раскрывать свои истинные эмоции. Но он не мог, потому в душе его, когда я так тихо ускользала, остался осадок. Впрочем, он остался бы в любом случае.

– Всегда в повествующем искусстве меня раздражала эта определенность, проницательность персонажей, которые всегда знали, что остальным надо и желанно, лучше их самих. Пошлость, халтура, преступление так писать. Выдавая подобное, автор признает свою полнейшую капитуляцию перед подспудным, потаенным, перед десятиричностью наших личностей, того, что мы сами подчас не знаем, за чем тянемся, но не можем определить, когда мозг наш намеренно дурачит нас, уводит, отказывает думать в самый решающий момент. Автор тем самым заявляет, что он так же лубочен и прост, как и умозаключения его персонажей. Знаешь, это как концовка того фильма про Клаву и влюбленного в нее дурачка: «Ты всю жизнь будешь любить Клаву». – «Так не бывает». – «Бывает», – сказала она сама не зная что, основываясь только на своем видении, не имея возможности полностью проникнуть и срастись с другой личностью. Может, кто-то восхитился, как она умна и дальновидна, а я фыркнула, тем более что создатели картины явно хотели преподнести слова этой девчонки как точку в повествовании и неоспоримую истину. Люди не так просты, чтобы можно было сказать, что они будут чувствовать и как поступать не только через год, но и завтра. Мы сами часто не подозреваем в себе, что ощущаем даже сейчас. Что повернет жизнь или просто стремления в ином направлении. Мы – спящий вулкан, не понимающий и доли того, что руководит нами.

Всегда я боялась, что его хрупкое, как сердце Данко, отношение ко мне изменится, обнадеживающие посылы сотрутся во времени и соприкосновении с другими людьми. Но такое допущение развязывало руки. Вмиг Илья чужим становился словно, и уже не было на душе той легкости и вдохновения, как обычно. Когда что-то мешало, я не могла жить по-прежнему беззаботно, даже незначительная деталь могла въесться в мозг и засесть там, отравляя все ржавчиной. Бабушка говорила, что мне сложно будет в жизни с таким характером, а я не верила. Потому что только упорство и упрямство в достижении желаемого и способны составить счастье независимости. Остальное – отговорки оправдания. Мне всегда грезился человек, который вступит со мной в поединок.

43

Рвать болезненно, до жути неправдоподобно. Как будто внутри что-то разрывается, отрывается, отделяется от общего массива взаимодействия.

Оглушенный Илья в пустоте накрывшего одиночества подумал, что Эля поступает именно как те, кого она с таким упоением критиковала за вопиющий идиотизм первичности долга перед счастьем. Но его несмотря ни на какие измышления манила перспектива уступить ее выбору и попробовать еще раз, последний. Негодуя, что она так безболезненно отдала его, он, тем не менее, почувствовал какой-то привкус отстраивающейся новизны, как после получения кандидатской. Воображая свет в глазах дочери, он верил, что Эля права. Нежное крошечное существо, которое так приятно пахло и на ощупь было таким теплым. Которое с радостным визгом встречало его.

Ради Анюты… Но от Анюты он никуда и не девался. Они жили в одном городе и постоянно виделись. Ради Ирины? Ее больше не было. Ради Марины? Она сама от него оказалась и не предпринимала попыток воссоединения, уйдя от реальности и предоставив все решить кому-то стороннему.

Илья помнил свой ослепительный до той трагедии брак. Но почему-то позабыл, и только теперь начал припоминать, что все отнюдь не покатилось в тартарары в одночасье. И что Марина, уверяя, что никогда его не предаст, тем не менее сделала именно это. Вспоминая тянущее прошлое, Илья порывался вернуть его как самое драгоценное, что имел, но упустил, что былой блеск не поддается воссозданию – все имеет восход и упадок, даже если ты богат и молод. Можно начать новую книгу или повидать дивную страну, но сложно вернуть первое ослепляющее восхищение от чего-то. Илья всегда думал, что Марина относится к универсальным классическим вещам, которые всегда побуждают этот вихрь. Но недавние безумства с Элей теперь казались куда ярче, чем Марина с непонятной фантасмагорией в ее голове. Илья с горечью признал, что больше не может доверять жене.

Он прощал, но не забывал, как Эля сказала ему однажды про себя. Эля вообще заставила его задуматься своей языческой философией. Невозможно, нечестно в конце концов по-прежнему относиться к человеку, нанесшему тебе большую обиду. Его чувство гармонии и справедливости бунтовало при упоминании о кресте.

Все, что он чувствовал – это то, что ему не очень хорошо. И что он безмерно устал, что в голове несмотря на лето мерзкие тучи. Кусок сердца, оторванный с умершей дочерью, порос новыми побегами и трансформировал скорбь в ностальгию. Так заманчиво было перенять пыл Эли.

Эля была женщиной и все чувствовала учащенно, ярко, в громадном цветовом и вкусовом диапазоне. Илья порой завидовал ее живому восприятию. И охватывала тоска, почему он ко всему подходит так избирательно, обдуманно… Иногда было бы, наверное, интересно в приступе ярости расколоть тарелку об пол. Он намеренно тушил в себе эмоции, а потом расплачивался за это улетучившимся счастьем, полагая, что взял все под контроль.

А чем была его жизнь в последние годы? Одним месяцем счастья с Элей. Счастья недосказанного, а потому нереализованного. Счастья утерянного глупыми страхами и предрассудками. Счастья нераспознанного за шелухой условностей и чувства вины.

Марина всегда казалась Илье страстной за внешней сдержанностью и даже суровостью, и это он обожал в ней едва ли не больше остального. Любила и ненавидела она не наполовину, а всей своей махиной. Было восхитительно наблюдать, как ее несгибаемая натура бродит и вот-вот вырвется через край. Но по какой-то неподвластной логике причине она, эта блестящая женщина с отличительным набором интеллектуала, всерьез считала, что выкинутый Илья до сих пор ей чем-то обязан.

Мысль, что дорогому человеку больно, нестерпима. Но порой очень хочется вонзить в него когти. Марине хотелось этого еще неделю назад, еще не пройдя до конца цикла отрешенности обиды, прохлады удаления и побуждения повернуть время вспять. Но теперь она чувствовала усталость и слабые отклики совести, притушаемые самооправданием и ответными претензиями.

Любовь – слишком простое и замызганное слово, чтобы описать то, что между ними происходило. Когда двое понимают друг друга и составляют друг для друга отрадную часть мира, совершенно безразлично, что они друг другу говорят.

– Эля как-то сказала мне, что брак – прививка от счастья, – сказал Илья, едва поставив на пол спортивную сумку.

Марина обласкала воздух своим тихим смехом, таящим сдерживаемое изящество всей ее натуры.

– Да что она понимает, девчонка. Ты правда думаешь, что она когда-нибудь узнает тебя так, как я? И будет ценить тебя так же?

Илья молчал. В душе его что-то молча упиралось.

Марина почувствовала накатывающую и тихо подтачивающую изнутри неприязнь к Илье за то, что он так обошелся с Элей. Он должен был быть безукоризненным… Но она не имела права судить его, хоть и постоянно забывала об этом.

44

Я чувствовала день за днем прорастающее, прогрессирующее несмотря на собственные увещевания одиночество. Несмотря на дружбу и родство с Никитой. Он бы не тем. Не тем, кто бы все заполонил. Он был приправой, но не основным блюдом. С ним было хорошо проводить время, но не возвращаться в самостоятельно обустроенную квартиру после тяжелого дня с макияжем, ставшим липнущей к лицу маской, которую таким наслаждением было смыть сразу после прихожей.

Мне не помогали ни концерты, ни веселья. Они отгораживали это, но не убирали. Не было ничего слаще вернуться в пустую комнату и предаться полету фантазии или просто включить фильм, забыв о действительности, о плохой погоде и прогорклой серости.

Но это вовсе не делало меня несчастной. Наоборот, освобождало, лепило мысли четкими и безграничными. Несчастна я была осенью без света и улыбки солнца. Тогда меня посещали мысли о том, что я никому не нужна. Но как только наступала весна, я сбрасывала с себя кожуру зимней ирритации и бросалась жить.

«Это незнакомое чувство, преследующее меня своей вкрадчивой тоской, я не решаюсь назвать, дать ему прекрасное и торжественное имя – грусть», – то же самое я бы сказала вслед Франсуазе о своем одиночестве, которое так близко ее знаменитой французской грусти сквозь бесконечные кутежи и скорость.

Я росла, прогрессировала, но в верном ли направлении? Рост не всегда означает истину. Сколько есть взрослых и внешне умных, что страшнее – состоявшихся людей с научными степенями, которые в духовном плане не стоят ни гроша. Моей компанией были гении прошлого в разных областях, и я никогда не скучала. В дни, когда пейзаж за окном навевал мысли о бренности всего сущего и не спасала даже безбрежная красота моего великого города, я переносилась в безрадостную жизнь и быстрый конец семейства Бронте на вересковых пустошах. Сила воображения – может, величайшего блага человечества – тянула меня вон из скучных комнат, унылых пар и даже из моего собственного тела.

Я ни минуты не скучала без компаний, пиров, даже без маленьких застолий. Я скучала в них. Даже ставшие такими редкими семейные посиделки продолжали все сильнее тяготить меня. Порой мне казалось, что со мной что-то не так. Я продолжала общаться с людьми по накатанной, но все это было не то. Вспыхивали и так же быстро гасли новые лица… И лишь изредка кто-то верный из прошлой жизни писал короткие сообщения.

45

Я долго лежала на кровати не в силах даже встать и заговорить с кем-то. По опыту я знала, что мне станет веселее, меланхолия уступит место апатии, апатия сменится приятием всего, а на следующий день я проснусь как ни в чем ни бывало… Я знала, как развеять скучную грусть, но поленилась для этого даже включить компьютер.

Человек в по-настоящему плохом настроении не хочет из него выходить. Все-таки я отменная лентяйка, не будет мне в жизни счастья! Последний надрывом драла досада на все. Досада, горечь и ежеминутное желание разрыдаться. Жизнь снова начала казаться беспросветной, затасканно – запакованной, как ненавистной мне осенью, грязной, сырой и серой осенью. Маска сознания искажалась краской судеб, принимала уродливые очертания беспросветности, упадка. Обычно я выдумала себе трагедию на пустом месте, расплескивалась в воображаемых конфликтах и крушениях, мнила себя героиней множества фильмов, про себя придумывала остроумные реплики и эффектные ходы… Но вот произошла настоящая драма, первая в моей жизни. И я упивалась ей.

Моя любовь останется выдержанным, сцеженным, очищенным, лишенным мелочности проявлением, которым страдают отзывчивые люди.

Мне хотелось разорваться и выплеснуть на бумагу поток, бомбежку мыслей-красок. Подушки его запаха, слепившиеся от непостижимости и сладости происходящего чувства… Его уступающая улыбка эхом отдавалась глубоко в животе. «Человек, заточенный под красоту, везде ее увидит», – однажды сказал Илья обо мне. Он говорил много удивительных вещей, настолько точных и близких очертаниям моим еще не сформированным мыслей, что я приходила в восторг.

Он теперь был в затылке всех рослых мужчин на одной асфальтовой дорожке со мной. Даже случайности часто закономерны в видимой хаотичности. Они рождаются в голове, но придать им огранку непросто.

Сознание того, что я никчемная бездарность, ничего не добьюсь и всю жизнь буду на вторых ролях, подняло меня на ноги. Уныло оглядев себя в телефоне, я решила, что для депрессии (почему вообще этим сложным медицинским термином кличут все от плохого настроения до обыкновенного раскисания из-за неудач?) выгляжу неплохо. Никаких прыщей, челка довольно приличная, ресницы успели восстановиться благодаря бальзаму, которым я пользовалась… Хорошо, что я не такая уж страшная, можно подвести глаза и спокойно выйти на улицу, никто не шарахнется. Да и подростковую неуверенность я оставила позади. В моем стареньком поцарапанном вдоль и поперек плейере, выпрыгивающем под машины при извлечении из кармана, заурчала Эми Вайнхаус, и я преисполнилась кристального чувства наития. Она вытягивала, хватала меня своим вокалом.

Как это неизменно тяжело, дико… Сердце воет, бродит, и так хочется склеить все, вернуть назад… Эта боль в груди, необратимость, желание сбежать, вырвать, остановить происходящее. Набрать тысячи раз виденный номер и просто сказать: «Прости, вернись…» Или написать огромную пышущую обидой и молчаливым криком смс, а потом поплакать слезами очищения и перспектив, зная, что все утряслось…

Но теперь я не могла сделать это самое простое, не могла гипнотизировать телефон и поминутно вздрагивать от малейшего шороха. Я сама перечеркнула это в порыве благородства. Это было потакание моему страху вести обычную размеренную жизнь моего поколения – жизнь в интернете и бесплодном повторении судеб родителей.

На лестнице я замешкалась. Все же такая музыка требует чего-то большего, чем зауженные джинсы и рубаха, безответно влюбленная в утюг. Пришлось проскакать к антресолям, предварительно сняв один кед, и нащупать на запыленной полке (почаще, конечно, надо делать уборку, там же клещи и прочая муть) старую дедушкину шляпу. Выглядела она неплохо, и я решила попробовать. В конце концов мне было плевать. Не то, что в школе – упаси боже появиться в одежде, которая кому-то показалась не стильной… Тамошнее население, выращенное надменными, но при этом небогатыми родителями, а то и обыкновенным быдлом, активно реагировало на любые проявления индивидуальности и ясно давало понять не угодившему, какое оно ничтожество. Я с содроганием и омерзением вспоминала школу – конвейер сталкивающихся лбами неудачников.

Шляпа, кеды, Эми, вечерний Питер… У меня было достаточно причин чувствовать себя стильной и довольной. Вышагивая внутренний ритм, я крутилась в своей молодости, крутилась в не совсем еще остывшей первой любви… Сколько продумала я о ней, а вечер превратил ее в далекий вздох. Это было сродни освобождению, выздоровлению, удаляло из мозга боль и сомнения. Жизнь, моя жизнь, шла вперед. Забавно, героини драмы из меня никогда не получится. Я слишком быстро утешаюсь, даже если чувства настоящие. В конце концов люди – лишь цель, средство… Важнее я сама.

По мере того, как солнце окрашивало стебли травы в золотистую россыпь, а здания, видевшие сердцевину истории России, преображались и блестели неровными глазами окон, мое охлажденное сердце наполнялось успокоением и размягченной любовью. Что все мои волнения по сравнению со счастьем жить, созерцать этот закат?

Каким бы слогом я не обладала, у меня не получится описать всего восхищения перед этим, ликования при мысли, что жизнь моя, я могу потрогать ее, могу изменить или сделать лучше. Мне всегда казалось странным, как вообще возможно существование, что привело к тому, что я есть, я мыслю и чувствую. Почему я не улитка, не бесплотный дух… Сколько миллиардов случайностей привели к зарождению моей жизни? От подобных мыслей мне всегда становилось не по себе, словно затягивало в трясину сознания. Один мой хороший друг, пути с которым у меня давненько разошлись безболезненно, как-то сказал мне, что это оттого, что путем таких мыслей я касаюсь истины, а она отодвигает меня. Чистейший романтик, но, возможно, со всем своим антиматериализмом он был не так уж неправ…

Друзья как-то разбрелись, рассыпались во времени, отпали. Те, которые остались, с каждым годом представляли все меньший интерес. Рвать с ними было бы погано, я стремилась найти новых, интересных, но притирание с незнакомыми наваливалось невыполнимой тяжестью.

Все меняется, а моя личность быстрее и неуловимее, чем хотелось бы. Может, я и хочу оставаться собой семнадцатилетней, но это невозможно. Невозможно застрять во времени, всю жизнь провести с одними людьми. Время идет вперед, что-то отмирает, но что-то появляется. Не к чему из-за этого впадать в хандру.

Жизнь – река, песок… Не так ли рассуждали восточные философы, апатично взирая на страдания тех, кто не мог понять, что важно на самом деле? Вечная дилемма – бороться с системой, получив поругание при жизни, тайное уважение меньшинства и возможный билет в вечность, или отрешиться от мира, друзей, всего, что стало играть такую огромную роль, когда я лучше научилась понимать мир?

Я плыла по естественно прекрасному в это время года городу, мимо бегунов, колесящих по замкнутой траектории, мимо напыщенных или растрепанных мамаш с детьми, в какой-то сонной неторопливости осмысляя, где я и что со мной. Вдали торчали искусственные деревья крыш – сотворенный человеком пейзаж. Окружающее как-то чудно выливалось в фантасмагорию моего воображения, отображения моих миров. Я была точно пьяна, хоть крепче кофе ничего не пила. Когда-то я читала, что наш мозг сам в нужных ему количествах вырабатывает вещества, содержащиеся в наркотиках.

Сменивший Эми Армстронг елейной патокой заползал в уши. В этом качестве я слышала даже, как он елозит языком по микрофону. Ветер шептал что-то разметанным по плечам податливым, как я сама в тот день, прядям, клеящимся к губам, облитым блеском. Что со мной делает эта игра души? И какие непревзойденные чувства возникают благодаря обыкновенному, если разобраться, влечению к другому человеку, из-за наслаждения музыкой или едой. Гедонисты несправедливо подвергаются слишком суровой критике. Человек рожден, чтобы благодарить жизнь. Чтобы вкушать ее, смакуя.

46

Как-то незаметно, но с серьезными потрясениями, для которых места в дневнике не нашлось, потому что неохота перечитывать и расстраиваться, бешено, постепенно, внезапно, отошло мое радужно-отстраненное восприятие людей. После окончания школы по большому счету мне было на них положительно плевать, но некая дымка как сладкая вата не отступала от меня. Я не замечала многих вещей, которые должны были насторожить, и была, конечно, более милым человеком, чем теперь. Потому что чем меньше я подмечала, чем меньше отдавала дряни. Людям это, конечно, было выгодно – сеять смуту, прыскать на меня своей вредностью и иметь при этом покладистость на выходе.

Сейчас так популярно презирать людей. Это уже какой-то спорт. Человек, знакомый с культурой и наукой, восхищается человечеством, а не стенает о ничтожности всего и вся. Но чем больше людей, тем больше мишуры, обманчивость ими. Мне свидетелем мой старый дневник – я не хотела так думать, я их любила… Я сама стала той прокаженной, от которых прежде шарахалась. И теперь мне не нужен даже наблюдатель, чтобы оправдать мелочные проявления моей личности.

Постепенно моя неприязнь к одногруппницам дошла до того, что по утрам я специально красилась тщательнее, чтобы у них не было повода свысока смотреть на меня. Тем, кто старательно выпячивает собственное превосходство, зрители необходимее воздуха. Они ими питаются, а без публики лезут на стену. Только в народе они питают собственную ничтожность тщеславием.

Существовала и эта предательская масса, которая при всей ее расплывчатости продолжала побеждать и портить мое мнение о человечестве. Кроме того, когда меня откровенно провоцировали на конфликт, я не разжигала его, но и не старалась потушить, потому что это не казалось мне справедливым. Тезис, что в конфликте виноваты двое – полная чушь. Когда на одного бросаются, а он защищается, это не вина того, кто не стал молчать в защиту себя.

Я по-прежнему была далека от разоблачений в духе Оскара Уайльда, но горячего желания общаться с людьми по сравнению с счастливыми временами неведения явно поубавилось. Я начала думать, что только люди, которые настолько чисты, чтобы не замарываться и не подмечать, могут относиться к пресловутой толпе положительно. Но вот в чем парадокс – толпа составляется личностями, какими бы они ни были. По отдельности из них еще можно что-то выжать, как-то понять, но, когда они сбиваются в стаи и начинают мыслить коллективным разумом, с этим бороться куда труднее, особенно когда мозг им промывает какой-то харизматичный лидер, казнящийся от собственных демонов и перелопаченной в тиранию застенчивости.

Обычно если кто-то достиг успеха, наше воображение воспринимает его безупречным, живущим в ладу с собой. Как-то закономерно получается, что он прав и не имеет недостатков. У ненависти всегда веские причины, чаще всего кроющиеся в собственных проблемах и неудовлетворенности. Тому, кто любит себя, незачем не любить прочих.

47

Никита, отпустив своего двоюродного братца резвиться на травке и размышляющий, чем бы ему заняться, раз ему не хватило ума взять с собой электронную книгу, с недоверием заметил ее волосы, которые ни с чем спутать было нельзя. Он по-прежнему с собственноручно разжигаемой вредностью злился на нее.

Он уставился на нее, витающую где угодно, но не в реальности, дожидаясь, пока она сфокусирует свое острое зрение на нем. Он ждал удивления, неудобства, сконфуженности, и Эля и впрямь почувствовала все это. Но больше, что бывало редко при случайных встречах, когда люди вырывали ее из мира глубокой сосредоточенности в себе, она ощутила радость и облегчение. За два дня до этого она сунула в почтовый ящик Никиты свой дневник. Это был самозабвенный поступок, продиктованный надеждой, что Никита одумается. Никита мог выкинуть посылку, не раскрыв, ее могли украсть любопытные соседи, мог не прочитать дневник, а лишь пролистать и заняться своими делами. Но все произошло в лучших традициях мелодрам.

Они легко кивнули друг другу и, не сговариваясь, водрузились на скамейку, с которой открывался прелестный вид на парк и зелень, редкие для Питера. По периферии, вытянув ноги, на траве сидела молодежь, одинаковая в своей выпрямленности, джинсовости и чистости.

– Почему в твоем дневнике так мало обо мне? – немого погодя, спросил Никита тихо и хрипловато, чтобы не разрушать тающую эйфорию.

– Может быть, о самом главном мы не упоминаем всуе. Мне странно видеть написанным твое имя и обжигаться им. Моя вечная тоска по людям отпускает так редко… Но чаще они тяготят меня. Люблю я страдать, что сделаешь? Отвергала любовь, чтобы чувствовать страдание и вдохновляться…

– Ты просто мазохистка. И у тебя очень узкое понятие любви.

– Вовсе нет. Я упрощаю понятия в моей голове, как это делают все в диалоге. Наши мнения – это не что-то устаканившееся, а мимолетное, продукт настроения и среды… «Оставив незаконченный роман в парке на скамье». Наше детство, помнишь?

– Я не слушал в детстве такие песни.

– В детстве мы ничего не делаем сами по себе, все замешано на родителях. Сейчас я понимаю, какое огромное влияние они оказали на меня. Пусть теперь я отошла от них, мне не слишком с ними интересно… Но первые годы жизни они очень занимались мной, пусть я часто оставалась в одиночестве, потому что у всех хватало работы. Хлест первых и воспоминаний связаны с домом, бытом… Может, поэтому я такая домоседка? Предки толкнули меня, а теперь я плыву сама, отринув многое из того, чему они меня учили, потому что теперь знаю, что они заблуждались. Так и происходит всю историю человечества. Это и называется прогрессом. Но, как бы ты ни был прогрессивен, в чем-то останешься тупорылым консерватором, из упрямства отвергающим нововведения. Пусть даже в любви к обычной коробке передач в машине.

– У тебя что, просыпается СПГС?

– Что?

– Синдром поиска глубинного смысла.

– Ты не говоришь мне того, чего я бы же не думала, или мне казалось, что думала. Это все равно что писать диалоги в одиночестве – странное занятие, особенно когда за основу не взяты измышления кого-то другого. Вот в чем парадокс разговора с тобой – порой мне кажется, что у меня просто раздвоение личности, а порой ты доводишь меня до бешенства своими противоречиями и спором со мной, причем иногда даже наигранным.

– Ты относишься к редкому разряду людей, которые, имея мнение обо всем, редко его высказывают и остаются закрытой книгой, о которой невозможно даже посплетничать… Я не люблю патологий. Ищешь постоянно какие-то первопричины, мелочные струны, надрываешься… Этим наши классики грешили. А нет никакого смысла! Ни в жизни вообще, ни в том, что ты, как червяк, дергаешься непонятно из-за чего. Жизнь предельно проста, и только люди с их вечной склонностью к мистике обожествляют ее. Самое простое объяснение мира – бога нет. А ничего ведь объяснить нельзя, об этом еще Блок судачил.

– Я не люблю экзистенциализм. Если бы в жизни не было смысла, нас бы здесь не было.

– Ну и какой тогда в ней смысл?

– Хитрец. Знай я, я не сидела бы здесь. Смысл? – продолжила она чуть погодя, как бы спросонок вникая в трудную математическую задачу. – Смысл должен быть в познании первопричины всего.

– Признать случайность окружающих событий логичнее, чем искать пути их оправданий, придумывать «достойное» объяснения чужим поступкам и слепоте.

– Ты немного путаешь. Человеку свойственно приходить к какому-то общему знаменателю в любом вопросе. Так нам удобнее и спокойнее. Но правда в том, что знаменателей почти всегда даже не два, а несколько. Поэтому любое философское течение, учение, любая книга с несчастной женой или женой истязающей – это узость, субъективизм, одна сторона. А люди часто забывают это. И то, что во Вселенной столько случайного, верно абсолютно так же, как и то, что что-то предопределено. Например, эволюция и случайна, и предопределена. В итоге она все равно приходит к созданию того, кто самоосознается. Конечно, все вечно думают: «За что мне это», – если с ними случается что-то плохое. Но правда в том, что мы слишком ничтожны, чтобы нами всерьез занимались бог, Вселенная или какая-то математическая программа в основе всего. Если и есть какой-то разум, то он явно не так мелочен, как нам пытаются втолковать все мировые религии. Его едва ли вообще можно назвать разумом. Так, какой-то сгусток энергии. Что-то, что регулируется неосознанно, как отделение желудочного сока или выброс адреналина – мозг в этом участвует, но наша рефлексия тут ни при чем.

Так получалось само собой и совершенно естественно – едва встретившись, они начинали вгрызаться в дебри. Порой они настолько утомляли друг друга, что не встречались потом неделями.

Никита молчал. Эля решила, что он поражен ее мудростью.

– «Дружба – любовь без крыльев», – сказал Байрон. Тогда где наши крылья? И почему, не испытывая к тебе физического влечения, я не могу представить, что ты исчезнешь из моей жизни, как растворялись прошлые друзья. Это всегда тяжело, но с тобой я просто боюсь подумать об этом.

– Ты еще такой ребенок, – жалостливо и нежно ответил окончательно разморенный Никита. Ему нравилось, что говорила его собеседница, но он едва ли вникал в подслойную суть ее слов, сосредоточившись на собственном благоденствии и ощущении сытости. Они были словно окутаны каким-то вкусно пахнущим бульоном. Ему уже не хотелось тратить калории на размышления.

– Почему? Потому что не могу сказать, что любовь важнее дружбы? Я не верю в это. Ты используешь этот снисходительный тон, которым так хорошо владеют мужчины, особенно когда они беспомощны, совершенно не по делу. Мне странно, когда влюбленные забывают друзей. А если и не забывают, уделяют им гораздо меньше внимания. А тебе стоило бы поменьше думать, что ты какой-то путеводитель для меня, намного взрослее.

– Ты точно ребенок… Рассуждаешь как герой приключенческой повести, причем мальчишка. Святые идеалы… до первой любви. Стоит по-настоящему полюбить, вопросы отпадут сами собой. Пока человек еще не разбужен, он может говорить такую… наивность.

– Дружба… – запальчиво попыталась возразить Эля.

– Дружба – всего лишь любовь без физического влечения. При ней человек никогда не станет настолько близок, что захочешь ложиться с ним спать и долго говорить без умолку под пестрым распределяющимся занавесками свете фонаря. Ну, если говорить о классических отношениях, а не о тех, что заводятся от скуки или ради физиологии. Но… никто не поймет тебя лучше концентрированного возлюбленного. Я не призываю бросать друзей из-за любви, это подло, но, когда переезжаешь в другой город с семьей, не особенно о них сожалеешь. Шлешь открытки, но жить можешь. А без любви попробуй… Как тяжело большинство переживает разводы, это же человек уже кожей стал тебе за годы, а тут такое… друзья не настолько, не так они близко, не так часто раскрываешь им душу. С ними, скорее, пляшешь по верхам, – Никита говорил это на автомате, поток свободно лился из него, словно давно передуманное, но только сейчас объединенное в отдельных словах.

48

– Мне часто кажется, что кто-то великолепен, целен, ослепителен, а после выходит, что я как-то даже лучше, пусть это и не скромно. Как те девушки на первом курсе, поразившие меня сначала своей непохожестью на школьных каракатиц, а потом надменностью, замаскированной притянутым дружелюбием. С восхищением и скрытой грустью я читала или слушала чьи-то откровения, казавшиеся мне захватывающими. Но, думая так, я постепенно научилась, поняла, сумела. Знаешь, человечество позволяет столько впитать, всосать в себя… Бесценный кладезь познания, передуманного, переработанного другими тебе на радость. Раньше я думала, что есть многие, кто умнее и лучше. Другие казались развитее, меня это восхищало и тянуло. И как раз это и послужило тем, что я вытянулась сама, а эталоны поблекли на этом долгом, но необходимом пути. Сознание – единственный смысл нашего нахождения здесь. Сколько же у человечества проблем лишь от одного – невозможности постичь…

– Ты производишь впечатление на редкость счастливого самодостаточного человека, если даже этого не видишь…

– Сколько людей, столько и впечатлений. Что такое «впечатление»? Что значит «производить»? Миг – и все рассеялось, исчезло, пора начинать заново.

– … так что нечего принижать себя.

– Может, в этом есть импульс для дальнейшего развития и устранения недостатков? Нельзя же сказать: «Я такой офигенный» и успокоиться на всю оставшуюся жизнь. Вреднее этого не может быть ничего.

– Может, – вздохнул Никита. – Если бы я был офигенным, меня хоть кто-то бы любил.

– Но я тебя люблю! Прекрати уже давить на жалость и вызывать слова, которые после такого я обязана сказать.

– Как друга, – покачал головой Никита.

– Ликов любви так много, – мягко произнесла Эля, дотрагиваясь до его плеча и не ощущая той разливающейся в каждой клетке нежности, как бывало с Ильей.

Наверное, это была недоразвитость, неполное погружение в человека. Не сквозило в Никите какой-то инициативы, не то что эротичности, для Эли очень важной удали. Обычно они ржали как укуренные, распугивая окружающих и вызывая у них взгляды недоумения и превосходства, еще больше искажающие лица, свидетельствующие о зажатости.

Но даже шутки Никиты, милые и добрые шутки, как Эле поначалу казалось, разбавились непонятным ядом то ли непонимания, то ли намеренного желания уколоть ее. Странно Никита потускнел по сравнению с первым знакомством. Она была достаточно рассудительна при всей своей воздушности, чтобы понимать, какая жизнь ждет ее с этим избалованным молодым человеком, не приученным к домашней работе. На уровне редких встреч и рассусоливаний на глубокие темы Никита был незаменим, но Эля одинаково твердо стояла в мире обыденном и ирреальном и не желала портить первое последним.

На уровне оформление мнения Элю отвращала от Никиты его скрытая лень, беспочвенная хиппанутость самого последнего пошиба, которую она просканировала в нем практически сразу. До одури обманываясь, она насквозь просвечивала людей. Его прекрасный внутренний мир не получал развития без сильной воли и желания работать, отличающее истинный талант. У великих шестидесятников вроде Джоплин бунтарство было взрывное, творящее, ураганное и подчиняющее души. Лучшее бунтарство в истории. У Элиного же окружения оно выродилось во что-то пищащее и тусклое в виде бессмысленных субкультур – последнего пристанища заигравшихся инфантилов, боящихся реальности. Они говорили, что материальный мир скучен, но Эля видела в нем мириады возможностей.

Болтая о религии и смысле жизни, Эля ни на минуту не забыла, как противно ей было, когда Никита отвернулся от нее из-за Ильи. Она понимала слабость человеческой личности, она даже прощала. Но она никогда и ничего не забывала.

– Ты лицемер, – сказала бы она ему, если бы решилась.

Но он бы справедливо заметил:

– Не стоит ругать лицемерами всех, кто с тобой не согласен. Вот это как раз двулично. Ты хотела видеть во мне свое отражение, пусть преломленное, но я совершенно другой. То, что мы согласны во многих жизненных позициях, не значит, что мы одинаковы. Да и нет одинаковых.

Две заплутавшие души, которые увидели друг в друге эту детскую незащищенность, потребность уткнуться кому-то в плечо… Это нужно всем людям на планете, даже если они утверждают обратное.

– Мы здесь по большей части именно для того, чтобы нас любили, истина эта стара как мир, но интерпретировать ее, как и любые великие истины, всегда найдутся и охотники, и спрос. Души, отвлекающие своим блеском и благополучием, молодостью и веселостью, разрывающиеся порой от потребности быть нужными кому-то… Кому мы нужны кроме себя?.. Друг другу? Я уже начала сомневаться в этом. Есть ли на свете хоть один человек, который хоть раз в жизни не задумывался, нужен ли он кому-то по-настоящему и не испытывающий от этого беспредельную тоску?

49

– Партнер – не единственный способ жить в гармонии со своим телом. Я люблю свое одиночество.

– Панацея от одиночества – отсутствие времени о нем задуматься.

– Слишком узкий взгляд. У человека может быть ни одной свободной минуты, а он настолько одинок при этом, что присматривается к бритвам.

– Снова этот романтический ореол вокруг самоубийц.

– Нет никакого ореола. Ты вечно ищешь повод поупражняться в остроумии. Я их не романтизирую, а сочувствую. Если человек добровольно решил покончить со всем, то насколько же ужасна была его жизнь… Чего нам так явно не хватает – сочувствия. Что касается «не думать об одиночестве», то я постоянно думаю. Это образ жизни.

Никита хмыкнул, но решил продолжить разъяснительную беседу.

– Одиночество зависит от внешней обстановки лишь у обывателя. Есть же люди, которые, хоть и окружены друзьями и родными, остаются глубоко, истинно одинокими. Это идеальное индивидуальное состояние, это внутри, – как сладко было говорить это человеку, который не фыркал, не изумлялся и не безразлично отводил глаза при его исповеди.

– Я очень хотела встретить тебя вот так случайно. Это всегда сидело в моей подкорке. Ты не представляешь, насколько бесконтрольно мое воображение. Оно живет отдельной от меня жизнью и порой здорово досаждает.

– Вчера я сел под диван и ощутил такую невыносимость запертости в этом теле, в этой комнате, в этом промежутке пространства и времени. Я никогда больше не поступлю в университет. И уже ностальгирую по этому. Я никогда больше не закончу школу. А сколько уже стерлось. Мозг избавляет нас от фактов, как балласт. И порой это невыносимо.

– У меня никогда не было таких проблем. Я всегда любила свое тело и была благодарна за возможность жить.

Порой Эля засматривалась на Никиту и думала, что будет, если поцелует его. Она часто думала всякую дребедень про себя, иногда ей становилось стыдно этого бреда. Но она относилась к другу как к красивой статуе, чему-то столь далекому, что не вызывало никаких земных чувств.

– Единственный вечный двигатель – влечение между полами, – совершенно не в тему, которую так старательно взращивала Эля, брякнул Никита. – Думаешь, почему так поэтизируют любовь? Она полезна. Но как же больно отрывать кого-то от сердца…

– Больно лишь в начале. Сама природа лечит нас от большинства влюбленностей. Но я верю, что есть такие, от которых не вылечишься.

– Особенно если лечиться не хочешь.

Они немного пом11олчали, потом Эля решила перейти к наиболее скользкой и неприятной обоим теме. Все равно нужно было как-то ее прояснить.

– Я хотела мнить Марину и Илью людьми с кризисом, противоречиями, как у Достоевского. Так интереснее, а сама кажешься чище… Но я рассмотрела только добряков, которые любят. Рассорились они не из-за черноты в ком-то и дурацких выдуманных препятствий, а из-за элементарной глупости. Если любят, должны быть вместе, преткновения всегда будут. Это единственный шанс, помнишь, как в «Завтраке у Тиффани», не считать свою жизнь трагедией, пусть и со всеми шишками. С каких пор я стала такой романтичной?

– Часто любви лишь недостаточно. Ее почти никогда не достаточно.

Эля с непонятной скошенной грустью посмотрела на Никиту, опустила глаза и ничего больше не сказала. Он молча, держа голову прямо и смотря вдаль, сидел в припорошенном тишиной и летом Петербурге. Солнечная легкость влекла за собой свободными аккордами рока. Эля посмотрела на хрустальное небо, такое чистое, что у нее захватило дух и почему-то захотелось то ли кричать от счастья, то ли плакать. Окинула восхищенным взглядом сотни раз виденный город, каждый раз открывающий что-то новое своими стенами, бывшими свидетелями великой истории.

Впереди и в то же время в пропамяти Эле чудились темные озера дорог, отдающие синей печалью, тишина белого зимой. Мерцающие сады, трескучие каким-то своим шармом. Листва на грани сентября. Совершенство мироздания и прошлого, отшлифованного под стать Эле. Сейчас и впрямь все мнилось совершенным. Осенний август. Зимний август. Сентябрьский август. Лики памяти, растворяющейся где-то в глубине времени. Вылитые стихотворения в прозе, только не рожденные в чьей-то голове, а сотворенные природой, виденные и прочувствованные живым человеческим сердцем…

Свет и солнце. Улыбка. Впереди целая жизнь… На пороге не стояли, стучась и разливая кругом черноту, война, голод или внутренние раздирания. Так почему, пока все светло и зелено, им не просыпаться ежедневно в предвкушении чего-то грандиозного, особенного, невероятного? Интересных лиц, наслаждений, любви и солнца? Так легко верить, когда хочется этого, когда этим существуешь и дышишь! И само уже это предвкушение наполняет жизнь смыслом. Ведь они были счастливы, а что кроме счастья может быть смыслом, обязанностью, идеей и целью? Неужели матери рожают нас не за этим?

50

Мои пальцы замерли над клавиатурой. В комнате воцарилась неожиданная тишина – песни в плейлисте закончились. Я перевела дух. Я правда сделала это? Описала все, что было. С точки зрения тех, кто действительно существовал, но явно не так, как я преломила их. Так, как мне казалось, создавая свой собственный, едва похожий на реальность мир. Верно ли – кто знает? Но это и есть литература. Тут ты свободен и бьешься лишь о собственную черепную коробку, куражась от невозможности выразить, что думаешь. Я с чувством выполненного долга выдохнула, улыбнулась и подивилась себе. Зачем выдумывать что-то? Достаточно писать о себе. Остальное придет.

Это ведь и есть жизнь – сочетание мелочности, возвышения, трагедии и рутины в одном дне, человеке, ощущении.

Невыносимо прекрасная, тянущая даже своей необратимостью и грустью жизнь, слезы сквозь смех и необходимость с тоской и благодарностью смотреть, как уходят дорогие люди, потому что так было и будет всегда. И – странно – после первых позывов рыдать почему-то тянет меньше, продолжаешь пинать себя, волочить ноги и даже становишься счастливым через некоторое время. Сам факт обладания жизнью уже пресекает негодование на несправедливость… Лучше иметь жизнь и отдать ее, чем никогда не существовать… Обладание проблеском сознания – великое, непостижимое, грандиозное чудо. А главное во всем этом – невозможность заглянуть дальше, раскусить величайший смысл каждого рождения. Даже добраться до собственной души, не преломленной характером и воспоминаниями.

Мне хотелось отобразить мелодичное повествование о нашем поколении раздолбаев, людей, которые не знают, чего хотят, вернее, не хотят ничего. Но я вовремя вспомнила, что нет поколений – есть личности. Когда критики восторженно пишут, что в таком-то произведении автор затронул проблему и путь поколения, это как минимум преувеличение, необходимость критика кому-то подражать и оценивать произведение по каким-то канонам. Нет общественного, это иллюзия тех, кому это удобно. Есть отдельное. Совокупность состоит из разрозненных частей, которые более разнообразны, чем шаблонное объединение. Тем не менее, ради справедливости мне приходится признавать, что клетки образуют ткани, выполняющие одну функцию. Впрочем, это были уже не социология и психология.

Все разговоры о том, куда бредет человечество, в конечном итоге не имеют смысла. Вселенной на это плевать, мы для нее кварки или другие еще не открытые микрочастицы. Потому что что бы ни происходило, какие времена бы ни были, человек должен идти только к развитию своей личности. Остальное – фарс, отягчающее обстоятельство, отнимающее время. Как только улетает угроза войны или голода, человек начинает размениваться на ерунду, переставая даже чувствовать, что важно на самом деле – просто просыпаться здоровым. Он растет, имеет время, но и вынужден выполнять какие-то нелепые ритуалы, придуманные кем-то непонятно для чего. Это пригибает к земле, как балласт. Если бы мы освободились от всего мусора, облепляющего нашу жизнь, мы бы, наверное, стали бы по-настоящему счастливы.

Цивилизация – это палка о двух концах, она дает нам защищенность, плоды деятельности других людей, но и заставляет выполнять определенную повинность в виде традиций, браков, учебы и прочего, за несоблюдение чего мы легко можем подвергнуться общественному осуждению даже в развитых странах, не говоря уже о консервативных. Цивилизация, создавая истинные шедевры и толкая нас вперед, одновременно грозит нам тотальным уничтожением посредством бесконечных войн. И эта тема изжеванная, даже актуальная, но нисколько не занимающая меня.

Сейчас мы проводим больше времени в социальных сетях, чем за полезной работой, выглядя лентяями, но наши предки в схожих экономических и социальных условиях делали бы то же самое, будь у них возможность. Человеческая сущность меняется только видимо, с внешней стороны. Но человек классичен. То ли благодаря телу, которое влияет на душу сочетанием генов, гормонов и воспитания, то ли просто потому, что так надо, таков путь. Поэтому крики о том, что когда-то человек был более духовен посредством религиозного запугивания и тотального незнания, звучат смехотворно. И потом, как насчет жертвоприношений, геноцидов, войн, закабаления женщин, религиозной ненависти, крестовых походов, инквизиции, ханжества, рабства, расизма, нацизма? Что из этого духовнее современности?

Я писала о ни во что особенно не верящих молодых агностиках… Оглушающих, поражающих своей солнечной особостью в мире, где многие ищут подвоха в других. Умеющие жить без беззастенчивой мишуры и быть полными во всех смыслах.

Но в итоге я сосредоточилась о себе, анализируя малейшее движение своей души и упиваясь этим.

Я издала выдох облегчения и с наслаждением закрыла глаза. Пора было возвращаться во внешний мир. На экране своего старого побитого телефона я обнаружила шесть пропущенных звонков от Ильи. В смятении оставила телефон на столе и отправилась восвояси, приглаживая волосы.

Content

Нина Светлана Лики памяти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50